Баба Нюра. Либежгора. Мистический роман, основанный на реальных событиях

(составитель Рустам Разуванов)

© Рустам Разуванов, сост., 2025

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2025

* * *

В основе сюжета романа лежит настоящая история, детально воссозданная сообществом «Пиковая Дама», в задачи которого входит изучение мистического фольклора. Без серьезной аналитической работы сообщества книга, которую вы держите в руках, никогда не появилась бы на свет. Действие происходит в середине семидесятых годов двадцатого века в Ленинградской области; большинство описываемых событий – реальны. Имена героев книги и названия мест изменены, дабы не нарушать покой, поныне царящий в этих краях.

Использованные в книге фотографии предоставлены архивом сообщества «Пиковая Дама».

Отдельная благодарность Котам бабы Нюры.

Памяти Б.Д., а также всех почивших на Либежгоре посвящается.

Часть 1

Глава 1. Наваждение

Мне вновь было семь лет. Я проснулся ночью у бабушки, но рядом никого не оказалось. В полумраке едва различался ковер на стене старенькой, уже обветшавшей избы. Что-то неясное витало в воздухе, чувствовалось какое-то напряжение. Я медленно поднялся с кровати и зачем-то оделся. Нечто в подсознании словно подсказывало мне, что я должен одеться и идти. Куда идти? Что вообще происходит? Такое странное и вместе с тем очень знакомое ощущение.

Я чувствовал его и раньше, когда мне приходилось вставать рано утром, часов в пять, чтобы помочь маме собрать заранее приготовленные вещи и отправиться на вокзал. Точно так же темно, так же тихо, холодно, мы разговариваем шепотом, словно боясь спугнуть что-то в ночи, а потом в полной темноте идем полусонные к платформам, и ожидание какого-то важного события занимает наши мысли. То же самое ощущение, будто нечто очень важное происходит этой ночью, но в этот раз меня не разбудили. Никого нет рядом.

Мое внимание привлекли гладко застеленные кровати и собранный диван, словно никто и не ложился спать, или же все давно встали. Хотя я точно помнил, как мы все ложились спать вечером. Я, моя мать, бабушка и тети. Но никого не было… Они встали, заправили кровати и куда-то ушли, решив меня не будить. Это было подозрительно. Чувство тревоги нарастало: я знал, что случилось что-то серьезное. Что-то невероятно важное произошло, пока я просто спал. Но я не мог вообразить, что такого могло произойти, чтобы все мои близкие при этом решили оставить меня дома одного. Это не укладывалось в голове.

Я встал с кровати, заглянул за шторку, которая отделяла спальню от всей остальной избы, и увидел, что из избы были вынесены все напольные ковры и половики, словно кто-то затеял помыть полы. Глубокой ночью. А на старом трюмо стояла свеча. Тревога превращалась в легкую панику. Я быстро схватил куртку, натянул на ходу сапоги, и отворив тяжелую дверь в коридоре, выскочил на улицу. На улице было холодно и темно. Изо рта шел пар.

Только когда я вдохнул полной грудью холодного ночного воздуха, меня настигла странная мысль о том, что двери дома были заперты изнутри. Значит, они дома? Нет, не дома, что-то происходит здесь, на улице. Я точно это знал: какое-то безотчетное ощущение несмотря на очевидную невозможность этой ситуации. Они заперлись в доме, а потом вышли через задний двор? Ерунда! Не важно, я знаю, что все они где-то здесь. Что-то знакомое: я помню, так уже случалось раньше. Сейчас что-то начнется, я точно помню, все это уже было.

Я оглянулся. В осенней ночи едва можно было разглядеть соседние дома и огороды, в окнах было темно, но я чувствовал, что во всех этих избах с занавешенными окнами сейчас происходит то же самое. Там убрано, и там никого нет, а двери их заперты изнутри. Я не помню, сколько простоял в раздумьях, но через некоторое время на дороге показались огни, а вслед за ними стали видны очертания идущих людей. Да, так и есть, я это уже где-то видел. Спустя доли секунды, показавшиеся мне бесконечно долгими, я смог понять, что это не просто несколько человек, а толпа, огромная колонна людей, идущих по дороге в мою сторону. Их было так много, словно вся деревня собралась в этот момент здесь. Я был в этом уверен – неизвестно почему. Смутное понимание происходящего медленно вкрадывалось в мое сознание.

Они приближались ко мне, и я уже мог разглядеть, что в руках они несут иконы, кресты и свечи. Их лица были искажены страхом, они все до единого были чем-то сильно напуганы. Остекленевшие от ужаса глаза, смотрящие куда-то сквозь меня, и еле двигающиеся губы… Кажется, они молились. Когда они подошли ближе, то толпа словно нахлынула на меня. Я видел среди них знакомые лица. Соседи, дальние родственники, наконец-то и моя бабушка, моя родная тетка, моя мать. Но все они проходили мимо, задевая меня локтями и не обращая на меня никакого внимания.

Я потянулся к своей матери и успел схватить ее за рукав. Я тянул ее, тянул и кричал: «Мама, мама, что случилось?» Но она не откликнулась, чтобы успокоить меня. Она продолжала смотреть остекленевшими глазами куда-то перед собой. Она шла вперед, ее губы тряслись, и она словно не замечала меня. Я заплакал. Мне было страшно, я даже пожелал забыться и стать таким же, как они, но я не мог. Где-то в глубине души я продолжал ощущать важность и странную неотвратимость всего происходящего, но все это не мешало мне, к сожалению, сохранять рассудок. Моя мать прошла рядом, среди них, молясь дрожащими губами и устремив взгляд куда-то в пустоту, мимо меня. Они уходили. Деревня за моей спиной окончательно погрузилась в непроглядную темноту. Воцарились холод и пустота. Я зарыдал в голос.

От страха, и в надежде все же достучаться до матери, я со слезами на глазах последовал за толпой. Я вновь догнал мать, с трудом расталкивая безжизненно глядевших вперед людей, и, схватив ее за край осеннего плаща, начал еще громче, захлебываясь слезами, кричать, пытаясь хоть на миг обратить на себя ее внимание.

Мы продолжали двигаться в этой толпе, словно уносимые течением быстрой, но бесшумной реки. Через некоторое время, пройдя через всю деревню, толпа, а вслед за ней и я, свернула на кладбище. Это было неожиданно. Посреди привычных могильных крестов был вырыт небольшой котлован, в центре которого мужчины из нашей деревни, чьи лица тоже были мне знакомы, уже достраивали сруб. В нем не было ни одного окна – только узкий невысокий вход, к которому и двигалась толпа.

Я отпустил маму и остановился у края котлована возле тропинки, по которой начали спускаться люди, по-прежнему держа в руках свечи и иконы. Они все так же были напуганы, так же смотрели перед собой стеклянными глазами и продолжали шевелить губами. Их жуткий шепот гудел в моих ушах. Один за другим они входили в странный сруб. Я огляделся. Надо было идти туда, за матерью, но я боялся, а потому стоял и просто дрожал от страха и непонимания. Мужчины, строившие сруб, почему-то не выглядели такими испуганными. Казалось, они ведут себя так же, как и обычно, в повседневной жизни. Я увидел своего соседа деда Колю, он был на крыше и заколачивал оставшуюся небольшую брешь досками. Что-то подсказывало мне, что спрашивать его о происходящем бесполезно: он ничего не сможет мне объяснить. Здесь были и другие люди, которых я знал. Многие из них стояли на краю котлована, на горе из песка и черной земли с лопатами. Они закапывали сруб…

Откуда-то сверху раздался голос – это была моя мать. Пока я стоял и смотрел, как деревенские мужики закапывают невесть откуда взявшийся сруб, ее голос разлетался вокруг чужеродным звуком, словно не имеющим отношения к действу, разворачивавшемуся перед моими глазами… Словно он был наложен на пленку от другого кино.

– А что же вы сразу не позвонили? – раздавался по всей округе ее тревожный голос.

Через некоторое время я понял, что сплю. Или уже не сплю, но все еще вижу перед глазами свой сон и слышу голос матери. Ко мне постепенно возвращалось осознание реальности. Это был всего лишь сон. А моя мама здесь, она не молчит, она разговаривает, живая, такая же, как всегда. Я ощутил невероятное умиротворение, накрывшее меня с головой. Хотя голос матери, которая сейчас разговаривала по телефону в коридоре, был сильно встревоженным, мне все же было спокойно. Я не осмеливался открыть глаза, чтобы все это не исчезло, не оказалось очередной иллюзией. Эта маленькая комнатка в ленинградской коммуналке, голос матери, разговаривающей по телефону, и я, которому не семь, а пятнадцать лет. Чувствовалось тепло, покой и живой уют… Это почему-то особенно явственно ощущалось после сна. Создавалось впечатление, что я действительно бродил где-то по ледяной улице и только сейчас, продрогнув до костей, забрался в теплую кровать.

Тем временем до меня доносились взволнованные вздохи матери. Она то ахала, то тяжело ойкала, вставляя в разговор тревожные возгласы: «Как же так?» Это был недобрый знак. Так бывало только в тех случаях, когда кто-нибудь из родных умирал. Я сразу же подумал, что умерла бабушка. Это словно угадывалось в словах мамы, словно звучало между ее всхлипов. Но чуть позже я стал замечать, что она очень долго слушает и уточняет какие-то подробности. Это не было похоже на обычные извещения о смерти, с которыми мне приходилось сталкиваться раньше. Словно случилась какая-то беда, которая требовала длительного объяснения ситуации. Значит, она не умерла? Быть может, она в больнице? Мне уже не терпелось услышать объяснения, но я знал, что если начну расспрашивать, мать не станет ничего объяснять и весь наш диалог сведется лишь к вопросу, почему я не сплю.

Перед тем как она повесила трубку, я смог услышать еще пару фраз, где она обещалась приехать сегодня же. Значит, мы поедем в деревню – я сегодня не пойду в школу. Получается, случилось что-то действительно серьезное. Мама вернулась в комнату, но не ложилась, продолжая сидеть на кровати, в тусклом свете ночника. Я старательно притворялся, что сплю. Но внутри себя все еще пытался осознать, что же могло произойти. Буря эмоций не давала мне уснуть.

Я снова вспомнил о своем сне. Теперь он был похож на зловещее предзнаменование. Что мне вообще приснилось? Я остался один в деревне, а все остальные, словно сектанты под гипнозом, шли в какой-то странный дом без окон, построенный в яме на кладбище, который при этом еще и закапывали как могилу. Может, это был какой-то вещий сон? Я слышал о таких вещах от своей близкой подруги Ленки. Тогда почему я увидел его явно уже после того, как что-то произошло, а не до этого? Кстати, на следующей неделе начнутся каникулы, может, и Ленка приедет в деревню. Да, было бы здорово. А может, она уже там? А вдруг все это вообще никак не связано с бабушкой и деревней? Тогда куда мы должны были бы приехать?

Так, в догадках, я и уснул. А рано утром, кажется, буквально через пару часов мама разбудила меня и сказала, что я должен как можно быстрее собраться, потому что мы едем в деревню к бабушке. На мой вопрос, что все же случилось, она, протирая заплаканные глаза, обещала рассказать все по дороге. Значит, все-таки в деревню. Радость и тревога смешались в моей душе, но все же я был рад уехать из Ленинграда и еще раз побывать в деревне в этом году.

Глава 2. Путь в деревню

Пока я чистил зубы, мама собирала вещи. Обычно, когда мы собирались в деревню, мы брали с собой консервы, разные колбасы и другие ленинградские гостинцы, которым были очень рады в деревне. Но, видимо, не в этот раз. Сейчас было пять утра, и продуктовые магазины были закрыты, поэтому мама собрала все остатки из холодильника и часть теплых вещей. По сравнению с привычными котомками, забитыми до отказа, сумка вышла небольшая.

– А как же работа?

– Я уже позвонила бригадиру, твоему классному руководителю мы позвоним уже оттуда. С магазина.

– Хорошо.

На кухне нам попался наш старенький сосед, дядя Стас. Он поздоровался и, заметив наши торопливые сборы, спросил:

– Собираетесь куда?

– Да, мы в деревню, по срочным семейным делам.

– К-к-картошку копать?

– Картошку уже давно все выкопали, октябрь на дворе, у нас свои, личные проблемы. Если кто-то будет звонить, скажите, что мы по срочным делам уехали в деревню.

– Ладно-л-л-ладно, скажу, мне несложно.

Сосед всегда меня немного смущал. Понятное дело, он был всего лишь пожилым человеком с дефектами речи, но и другие наши соседи замечали за ним странности: кажется, у него и вправду были какие-то психические отклонения, которые он старался скрывать. Иногда он по нескольку раз спрашивал одно и то же, иногда ни с того ни с сего мог начать заикаться, а порой я видел, как он, сидя в одиночестве, внезапно начинал смеяться. Конечно, можно сказать, что у всех стариков свои причуды, да ведь ничего особенно плохого в том и нет, но я все-таки немного его сторонился: мне всегда было немного неприятно с ним разговаривать. Вот он говорит о чем-то, а глаза его выдают, что он совсем о другом думает, не о тех пустяках, о которых спрашивает, что-то другое в его голове. А что это может быть? Кто его знает, о чем он сейчас думает? Эта неизвестность и отталкивала меня, а порой даже откровенно пугала.

Мы наскоро позавтракали и отправились на вокзал. На улице было темно. Всю дорогу до метро, пока нам по пути попадались редкие прохожие, спешившие на работу, мама сдержанно рассказывала мне, что произошло. Но рассказ выходил не очень понятным. Оказалось, что вчера наша бабушка ушла под самый вечер в лес. По всей видимости, за клюквой. Потому что соседи видели, как она шла в сторону Либежгоры, на болото. Обратно она не вернулась. Уже поздним вечером соседи и родня, заподозрив неладное, с добровольцами отправились на ее поиски. Следы действительно были обнаружены возле болот на Либежгоре, но больше ничего найти не смогли. Ни вещей, ни следов возле болотных топей – никаких зацепок. Ничего. Многие начинали подозревать, что с ней все-таки что-то случилось и в живых ее уже нет; но если это не так, то сегодня вечером будут ровно сутки, как она ничего не ела и не пила. На дворе октябрь. Ночи невероятно холодные. Кругом хищные звери. Без воды и еды, если она все еще жива, должна быть обессилена. Ей семьдесят восемь лет. Скорее всего, она уже не может идти и сидит где-нибудь под елочкой, дожидаясь, пока ее найдут. Нельзя терять ни минуты, мы обязаны присоединиться к ее поискам и сделать все возможное, для того чтобы ее найти. На этих словах ее голос дрогнул.

Я вглядывался в лица людей, пока мы ехали в метро и пережевывал услышанное. Вот такого я не ожидал. Похороны, положили в больницу, тяжело заболела, поранилась топором – да что угодно. Но она заблудилась в лесу. Уже скоро будут сутки. Звучит действительно страшновато. Я смотрел на людей и думал о том, что они сейчас все едут на работу, продолжают жить обычной жизнью, а мы – искать бабушку на болоте. Это как-то странно. От этой мысли мне даже перехотелось спать, хотя еще пятнадцать минут назад мои глаза постоянно закрывались. Это невероятное ощущение, я даже не мог признаться себе в том, что не до конца осознал, нравится оно мне или нет. Но, стыдясь своих собственных мыслей, все же смирился с тем, что это ощущение не может мне нравиться. Как оно вообще может понравиться, когда твоя родная бабушка, у которой ты гостишь каждое лето и все остальные каникулы, может сейчас умирать от жажды, или пытаться отбиться от волков, или тонуть в болотной жиже? Эти мысли еще больше взбудоражили меня. Это действительно ужасало… Но и восхищало одновременно – непримиримостью, невозможностью хорошего исхода. Это было намного более впечатляюще, чем читать о подобных вещах в рассказах о путешественниках и военных героях. Они были где-то там, в другой реальности, они даже не особо боялись того, что с ними происходило. А здесь все было иначе. Каждый раз, когда моя фантазия рисовала то, что сейчас могло с ней происходить, когда я пытался представить себя на ее месте, мои глаза широко раскрывались, к горлу подкатывал ком, а сердцу хотелось биться все быстрее. И вновь я ловил себя на мысли, что мне это нравится, что мне хочется еще и еще рисовать в своей голове ужасные картины и пытаться их прожить.

Я очнулся уже в поезде, когда за окном стал мелькать остающийся позади Ленинград. Мы ехали в Тихвин с Московского вокзала. А дальше нам еще предстоял неблизкий путь до деревни. Напротив нас сидела пожилая женщина, которая бездумно смотрела в окно. Она была одета во все черное, но от нее почему-то веяло умиротворением. Это меня успокаивало. Моя мать задремала, а я посчитал, что бездумно смотреть в окно – это и вправду отличный способ убить время в дороге, и последовал примеру сидящей напротив меня женщины. Я помню, что это доставляло мне удовольствие. Сначала я не хотел засыпать, а потом постоянно просыпался из-за того, что в такт постукивающим колесам поезда бился головой об оконное стекло, пытаясь расслабленно прислониться к нему хоть на мгновение. Помню, думал о том, как мы будем искать бабушку. Как это вообще происходит? Карты? Компас? Охотники, которые разбираются в следах? Наверное, там будет дядя Толя Дым, уж он-то точно в этом понимает. А еще думал о том, как увижусь с Ленкой, а возможно, и с остальными друзьями. Машка, Даня – они приедут? Должны. Выходные, а за ними и каникулы. Если бы они знали, что я уже сегодня буду там, если бы у меня была возможность их предупредить. Но звонить ночью… Потом их за это отругают родители. А письмо дойдет только через неделю. Как бы мне хотелось с ними увидеться. Не знаю почему, но я совсем не любил Ленинград и своих школьных друзей. Меня здесь вообще никогда ничего не держало. А вот в деревню я всегда ехал с радостью: там леса и речка, там все всегда по-другому. Там в воздухе чувствуется какая-то безмятежность. Что-то такое родное, совсем другое, не такое как здесь. И друзья – с Ленкой, Машкой и Даней мне всегда было особенно приятно проводить время. У нас были общие интересы, нам нравилось почти одно и то же, нравилось общаться, мы болтали обо всем на свете. С Машкой я каждый год переписывался, с Даней несколько реже, но это лишь оттого что он не любил писать письма и никогда не знал, что в них сказать. Но оба они хотя бы жили в Тихвине. А Ленка? Ведь она, как и я, жила в Ленинграде. Ведь нас особенно много связывало, в детстве нас дразнили, считая влюбленной парочкой, и я всегда старался пресекать подобные разговоры в нашей компании и за ее пределами, потому что боялся, что это окажется правдой. А если это правда, то… То, что вообще тогда нужно делать? Я стал размышлять, представлять, фантазировать. В этот раз мне было легко и приятно, в этот раз я знал, что нужно делать, если это окажется правдой, хоть и по-прежнему ощущал некоторое беспокойство.

Через некоторое время мама меня разбудила – мы уже подъезжали к Тихвину. За окном давно было светло. Когда я успел уснуть? Я с большим трудом пришел в себя; от бодрости, которая мучила меня всю ночь и утро, не осталось и следа.

Когда мы сошли с поезда, то сразу же отправились на автовокзал. Я чувствовал приближение деревни. Об этом словно говорили деревянные полуразвалившиеся домики Тихвина. Тихие улочки, зеленые дворы и одинаковые пятиэтажные дома из белого кирпича. Уже рядом. Это уже не мрачные набережные и дворы Ленинграда. Уже близко. На автовокзале мама спросила билет до нужной нам станции. Оказалось, что автобус уже должен был подойти. Мы выбежали на площадку, где толпилась куча народу, и постарались протиснуться поближе к краю платформы, куда должен был подъехать автобус. Пока мы толкались в толпе под общий шум и неприличные возгласы в адрес «заснувшего водилы», прошло не менее пятнадцати минут. Когда на автовокзал стал заворачивать автобус с нужным номером, толпа загалдела. Старушки стали поднимать свои котомки, топтаться на месте, люди зачем-то махали водителю руками, словно показывая ему, к какой платформе нужно подъезжать – в общем, начался обычный хаос, который всегда был мне непонятен. Сколько я ни силился, я никогда не мог представить, как люди определяют, куда им нужно, на какую платформу, когда их здесь было около десяти и внешне они ничем не отличались, даже никаких опознавательных знаков не было. О громкой связи на автовокзале и речи быть не могло. В старом сарае, который служил залом ожидания, из средств связи был разве что телефон. Да и тот всегда был занят. Никто никогда не мог по нему дозвониться. Да и звонить, в общем-то, смысла не было. Автобусы здесь ходили по какому-то своему собственному расписанию, о котором нигде не говорилось, но все всегда почему-то его знали. Все эти странности я никогда не мог осмыслить. А после того как однажды я слишком громко спросил у тети в толпе, как все это вообще работает, многие покосились на меня, а один дедок с ухмылкой, ущипнув меня за щеку, подметил: «О-о-о… А ты, видать, ленинградской? К бабушке приехал небось? Правильно… Бабушек и дедушек нужно навещать!» – С тех самых пор я всегда старался слиться с толпой и не задавать глупых вопросов, во всяком случае, при посторонних людях.

Между тем толпа людей сразу же, как взвизгнули тормоза и открылись двери, занесла нас с матерью в салон автобуса. Я лишь успел почувствовать, что несколько секунд не касался ногами земли как раз в том месте, где следовало переступать через ступени. Мне казалось, что я вот-вот должен споткнуться и упасть. Но падать было некуда. А до того, обо что можно было споткнуться, в этой давке мне было даже не дотянуться. Когда все прижались друг к другу так, что было даже тяжело вдохнуть, сзади раздался крик: «Погоди ты, твою мать, куда двери закрываешь? Не видишь, шо ли, что еще не все люди зашли? Хлопает он тут дверьми. В охороде будешь у себя калиткой хлопать!» Через несколько секунд опять послышались удары дверей о чьи-то плечи, вслед за которыми прозвучали забористые ругательства. Я даже не смог понять до конца их смысл, если таковой вообще был в наборе слов о корове-жене с вепсских болот и баранке в причинном месте. Наконец двери захлопнулись, и автобус тронулся. Не утруждаясь такой ерундой, как сброс скорости на поворотах, объезд ям и кочек, водитель гнал свой аппарат под общий гам, в котором слышались разговоры о том, какой собрали в этом году урожай, или о том, как Васька-дурак пьяный на тракторе сломал забор у Михайловны. Весь этот нестройный фон разбавляла милая песенка Анны Герман «Умчи меня, лесной олень», звучавшая из водительского приемника. Понимая, что так мне придется провести ближайший час, я решил попробовать заснуть стоя. Но шумные разговоры, резкие повороты и кочки, на которых хорошенько трясло, не позволяли этого сделать. Минут через сорок, когда людей в автобусе стало значительно меньше, я передвинулся к окошку и продолжил свои безуспешные попытки вздремнуть. Один раз у меня это даже почти получилось, мне представились очертания какого-то леса, какие-то танцующие люди, что-то размытое и неясное – но меня тут же разбудило мычание коров, внезапно раздавшееся у самого окошка нашего автобуса, меньше чем в метре от моего лица, вместе с оглушительным гулом трактора, перевозившего их в телеге. Через пару секунд трактор с коровами в телеге остался позади, а вместе с ним и мой сон.

Читая непонятные названия деревень на табличках и силясь догадаться, от каких слов они могли произойти, я коротал оставшееся время. Уже скоро. Совсем скоро. Мать дернула меня за плечо: мы приближались к нашей остановке. Еле удерживаясь на ногах в раскачивающемся автобусе, я хватался за поручни, предвкушая свободу от этой тряски и ужасного запаха, от которого меня всегда укачивало. Скрипнули тормоза, хлопнули открывшиеся двери, и мы вышли на свежий воздух. Автобус тотчас же умчался дальше.

Уже было далеко за полдень, и я только теперь понял, что все вокруг – даже воздух – заметно отличалось от того, что я чувствовал и наблюдал еще сегодня утром. Вслед за охватившей меня радостью внезапно навалилась усталость. Мы провели в дороге больше шести часов. Теперь мы стояли на трассе в глухой деревеньке, в единственном месте в округе, где ходит транспорт. А нам еще предстоял путь длиной в несколько километров до родной деревни, которая была спрятана глубоко в лесах. Я всегда хвастливо рассказывал своим одноклассникам, что и в наши просвещенные советские времена существуют глухие уголки прямо тут, в Ленинградской области, до которых просто так не добраться. Места, в которых нет ни автобусных остановок, ни проезжающих мимо машин, ни даже дорог. Места, в которых, собственно, почти ничего нет, кроме лесов, болот и одного-единственного телефона на всю деревню. Но сейчас я лишь в очередной раз пожалел, что к этим местам нет более простого пути.

Мы долго шли вдоль полей, по лесным тропинкам, обходя водоемы, чтобы вновь вернуться на поля. Нам встречались деревья, чья листва была окрашена в самые разные цвета, и мне это нравилось, хотя все эти яркие осенние оттенки были для меня несколько непривычны – я редко бывал в деревне глубокой осенью. Все словно напоминало о том, что лето ушло, а с ним и мои друзья. Этого больше не будет. Вот бы они были в деревне, ну или хотя бы приехали на выходные. Все вокруг напоминало о них. Каждая лесная тропинка, каждый ручеек и мостик. Со всяким местом была связана своя история. Вот здесь кто-то падал с велика, вон в тех полях мы играли в казаки-разбойники, а на этом мостике запускали самодельные лодочки и кораблики.

Вскоре мы подошли к старому висячему мосту через реку. Он висел на стальных тросах, подвязанных к бетонным конструкциям на крутых берегах, чтобы по весне до него не доставали прибывающая вода и льдины. Его высота летом, когда уровень воды в реке заметно падал, была более десяти метров. Приличная высота для моста, раскачивающегося на ветру, в котором еще и не хватало досок. Этот мост почему-то называли лавой. Многие, кто приезжал в нашу деревню в гости, испытывали при виде лавы неподдельный ужас и едва не поворачивали назад. Хотя мы в детстве катались там на велосипедах, что, разумеется, делалось не от большого ума, но все же никто ни разу не пострадал. Помнится, главным правилом было проехать как можно быстрее и не останавливаться, пока ветер не начнет кренить лаву в сторону. На моей памяти все успевали это сделать, не попав ни в одну из дыр и удачно рассчитав паузы между порывами ветра.

Перейдя через лаву, мы оказались на берегу, с которого уже виднелась наша деревня. Я понемногу стал отходить от воспоминаний о друзьях и наших приключениях и задумываться о том, что сейчас будет. Раньше, когда мы приходили домой, нас всегда выбегала встречать бабушка, она целовала и обнимала нас со слезами радости на глазах. Я помню, обычно она сначала смотрела в окошко, прищуривалась, приглядывалась, и только потом, когда понимала, что это мы, выскакивала нам навстречу, стуча дверьми в коридоре, и на крыльце было уже слышно ее «золотиночки мои приехали». Теперь она нас не встретит. Она жива? Мы прямо сейчас пойдем ее искать? Интересно, а в каком состоянии сейчас мои тети – Таня и Вера? Они плачут от бессилия или полны решимости вести поиски до конца? По пути нам встречались дальние родственники и знакомые. Все они здоровались и смотрели нам вслед с любопытством, видимо, разрываясь от желания обсудить последние новости о пропаже нашей бабушки.

Вскоре за поворотом показалась и наша изба. Я ненароком вспомнил свой сон, в котором вся деревня шла колонной как раз по этой дороге с лужами, по которой сейчас шел я. Как они проходили мимо меня, как моя собственная мать меня не замечала. Казалось, это было очень давно. Словно этот сон мне снился пару дней назад, или даже больше, но никак не сегодня ночью. Мы подошли к дому, я отворил калитку и увидел в окне свою тетю, которая улыбалась мне самой теплой улыбкой, – так умела делать только она.

Знакомый радостный топот в коридоре: нас выбежали встречать. Сначала появилась моя родная тетя Таня и начала крепко меня обнимать, совсем как бабушка, после чего она кинулась к матери, и обе они залились слезами в объятиях друг друга. Следом выскочила и тетя Вера, которая обняла меня и сразу же начала расспрашивать, как мы доехали. Тут на крыльцо вышел близкий друг нашей семьи дядя Сережа. Из глубины двора я услышал лай нашего пса Тимы. Дядя Сережа был другом детства моей матери, его дом был недалеко от нашего, а наши семьи были в тесной дружбе с незапамятных времен. Он сразу же протянул мне руку и крепко пожал мою. На его лице почти всегда сияла улыбка, и он не мог удержаться от какой-нибудь шуточки или веселого словца даже в такие моменты. За это его, собственно, и любили и всегда ожидали услышать от него что-то хорошее и ободряющее. И пока он подшучивал над моим первым пушком под носом, который обещал когда-то превратиться в настоящие усы, Таня позвала нас всех в дом. Привычно скрипнула дверь на крыльце, а за ней заскрипели и ступени. Этот звук был для меня приятнее всего на свете. Он словно говорил, что теперь я могу расслабиться и не вспоминать Ленинград. Все позади, теперь нужно, обязательно нужно расслабиться. Глубоко вдыхать свежий воздух, смотреть на солнце, наблюдать за птичками в огороде. Слушать скрип ступеней крыльца, где я часто вечерами сидел с друзьями. Эта осенняя сырость древесины, этот знакомый запах, все эти сапоги и веники здесь, на крыльце – неужели я все-таки дома? Все это невероятно грело мне душу, но мне все еще не удавалось до конца осознать, что бабушки нет рядом с нами. В темном коридоре мы добрались до тяжелой и массивной двери в избу. Когда я ступил через порог, то обнаружил, что у нас в доме есть еще гости. За накрытым обеденным столом сидела баба Зоя, пожилая мать дяди Сережи, и старушка баба Нина, тоже приходившаяся нам соседкой. Все они пили чай, и для нас уже накрыли на стол, чтобы накормить обедом с дороги. Пока мы раздевались и распаковывали продукты, привезенные с собой, разговоры велись на самые важные в тот момент темы: о том, как же так случилось, об утренних поисках, что не дали никакого результата, о дальнейших планах. Оказывается, за поиски принялась почти вся деревня. Мы узнали, что председатель Николай Васильевич теперь сам руководит поисками. По ночам поисками занимаются отряды из опытных охотников и лесников, а днем участвуют все желающие.

– Хорошо, что люди добрые есть, товарищи верные, вот ведь какой люд наш в деревне, все откликнулись, каждый чем может помогает.

– А ведь нам с Таней еще дров на зиму нужно, дочке сено хорошо хоть скидали, если бы не помогали – все пропало бы.

– Да, тут и не знаешь, чем заняться. Пока маму в лесу ищешь, и скотина подохнет вся, а потом и самим в лес можно зимой, волкам на съеденье!

– Да ну, брось ты, теть Таня, чего такое говоришь? Всегда все помогут, чужие люди, что ли, в деревне живут?

– А вот Юрке, гаду, звонили в Бор – и фиг! Уже из Ленинграда приехали, а он в Бору сидит, мама в беде такой, а он…

– Работает?

– Ага, работает. Стаканом он там с водкой работает!

Мама словно пропустила это мимо ушей и задала следующий вопрос:

– А Витенька? А он-то как?

– Хорошо, служит, летом-то уже домой.

– А сейчас не отпустили домой, раз дело такое?

– Да нет, куда там, отпустят разве, там у них часть строгая. Сказали, только на похороны если.

– Тьфу, не дай бог!

– Вот так и сказали.

– Скоты какие!

Услышанному я нисколько не удивился, что-то подобное я и представлял. Юра, мой дядя, веселый и общительный, уже отбывший несколько тюремных сроков за воровство, как всегда где-то пропадал. А Витьке, моему старшему двоюродному брату, не дали увольнительной. Ничего удивительного.

Самое интересное в разговоре началось потом, когда мы уже сидели за столом, отобедав, и не спеша пили чай. Меня снова стало клонить ко сну, под столом ко мне на колени забрался наш кот Василий и замурлыкал убаюкивающую песенку. Но услышанное так ошарашило меня, что навалившийся было сон испарился без следа.

Глава 3. Байки стариков

– Говорю же, к Воробьихе идти надобно, – сказала баба Нина, отхлебнув из блюдечка.

– Зачем это? – спросила Таня.

– Да низачем… Я вам уже который раз говорю: оно можно верить, а можно и нет. А хуже, коли ты даже не веришь… Хуже не будет. Что так по лесам ходить, что так по лесам ходить – да у Воробьихи помощи попросить.

– Да ну, теть Нин, – вставил дядя Сережа, – это вы перебарщиваете, в наш век в такие суеверия верить.

– А чего бы не верить?

– Мой дед всю молодость свою провел в войне с попами церковными, а потом и с фашистами – неужто ради того, чтобы его внук к гадалкам ходил?

– Ага, однако, когда Нюшеньку-то хоронили, твой дед первый предложил ее обратно выкопать да какого-нибудь попа сектантского найти, чтобы упокоил ее.

Это было как гром среди ясного неба. Все тут же замолчали. Даже дядя Сережа слегка оторопел, словно вспомнив что-то такое, о чем и думать не хотелось. Я старательно прикидывался незаинтересованным слушателем. Сидел затаившись, словно охотник в кустах, поджидающий добычу. Лишь бы не спугнуть. Лишь бы не спугнуть! Что это за история такая? Пусть расскажет, пусть! Баба Нина тем временем продолжала:

– Я постарше, я больше знаю и тебя, и твоего деда. А когда мы еще малехоньки были, помнишь, Зоя?

– А?

– Как дочка у Тирановых все пропадала в болотах? Когда они перебрались уж сюда.

– Ой, господи, помилуй!

– А вот они ж, когда у них доченька-то пропала, тоже ведь к ихним ходили, просили.

– К кому – ихним? – все же не смог удержаться я.

– Дак известно к кому… К осиновским же. Они ж там все колдовали да молились каким-то своим нечистым силам болотным, не помню, как их Колинько-то называл. Не то найды, не то нойды… По-нашему, колдуны злые, одним словом. Они ж только и знают, как попавших в руки к нечистым с болот вызволять обратно, на свет людской.

– Какие еще найды? – спросила тетя Вера, удивленно раскрыв глаза.

– Дак они ж нерусских будут, осиновские-то, не знаю, кто они – чухари, али кто – их Коленька так называл, они тут их… Когда с учеными тута… Могилы все какие-то древние копали.

– Какие еще могилы-то? Кто копал-то? – Таня отложила в сторону блюдце и с приоткрытым ртом начала ловить каждое слово бабы Нины.

– Да ученые ж какие-то там, с Ленинграду, не помнишь, шоли?

– Где? – спросила явно потерянная баба Зоя, которая обо всем этом если и помнила, то лишь смутно.

– Дак в Осиново же да по краям, в лесах, и на Либежгору же хотели тоже.

– Либежгору?

– Так ведь там уж никто не живет давно, в Осиново-то?

– Так не живет, а Воробьиха-то от ихних будет.

– Да неправда! Она же здеся родилася, она же Ванечке со старого бараку-то родней будет!

– Ага, а замуж-то она там выходила, в Осиново ведь. И жила там немало лет, а потом ужо сюда воротилася, одинехонька. Она единственная, кто ведь их ремесло еще знает хоть малеха. Больше ихних не осталось.

– Так, все! Хватит! – громогласно, но все так же с улыбкой произнес дядя Сережа. – А то так дело действительно до того дойдет, что вместо того чтобы бабу Шуру искать, мы начнем в церкви ходить и богов молить о помощи, хех, этого вот нам еще не хватало, колдунов да русалок.

Баба Зоя что-то пробубнила про себя и незаметно перекрестилась. Тетя Вера была сильно напугана, как и Таня, собственно. А я был в шоке и пытался все это осмыслить. Я помню, что в детстве нам всегда запрещали ходить в сторону заброшенной деревни, которую называли Осиново. Но это всегда связывали с тем, что она находится очень глубоко в болотах, там легко утонуть даже по пути, легко заблудиться и еще проще очутиться в лапах хищных зверей. Ходили туда только опытные охотники, да и то изредка.

Говаривали, что там жили одни колдуны и ведьмы, но кто же в такие сказки поверит? Разве что непросвещенный сельский житель из глухих мест – вроде нашего. Но и таких оставалось все меньше. Мне доводилось также слышать от своих деревенских друзей много страшных историй, в том числе и про Воробьиху, которую все боялись и сторонились. Одни считали ее очень страшной и сильной ведьмой, другие – психически нездоровой бабушкой, которую лучше не тревожить и вообще избегать. Хотя иногда мне казалось, что те, кто придерживался такого мнения, выдумали это лишь для того, чтобы не признаваться в вере во всякую чертовщину. Потому как психически больному человеку нужно было бы помочь, ведь это человек страдающий и нуждающийся в медицинской помощи. А Воробьихе помогать никто не спешил. С ней вообще никто не общался. Ходили к ней только некоторые бабушки – видимо, за помощью. Все эти байки сотни раз пересказывались темными вечерами у костра, чтобы нагнать страха. Но вот про ученых, которые здесь изучали какие-то могилы, про каких-то нерусских, которые жили в Осиново, я слышал впервые. Да и вообще, слышать все это не от своих ровесников, а от взрослых людей, хоть и склонных к мистификациям, было как-то непривычно. И видимо, не одному мне от разговоров этих стало не по себе.

– В общем так, товарищи, – встав из-за стола, сказал дядя Сережа, – мы до дому, спасибо вам за чай. Предлагаю всем передохнуть часик, а потом собираемся у вас на скамеечке, ждем возвращения дяди Толи и продолжим поиски до наступления темноты. – С этими словами он помог своей пожилой матери встать, и они стали собираться. Тетя Таня уговаривала его остаться сегодня дома, отдохнуть. Но, разумеется, это предложение он отмел. Он обещал, что будет через час вместе с другими участниками поисков. Вслед за ними засобиралась и баба Нина, успев на прощание все же бросить еще пару фраз:

– Ты, Танюша, все же подумай. Оно же хуже не будет.

– Хорошо, тетя Нина, я уж и правда не знаю, что делать.

– Ага, ты подумай, только до трех дней надо, так говорят, а то потом не получится.

Но это наши так говорят. Осиновских-то раньше все просили, они все могли – и с того света вернут, если надобно. Но дак они померли все, Воробьиха-то, не знаю, смогет ли так-то.

Они ушли. Осталась только наша семья. Вера помогала нам с мамой искать одежду для прогулки по лесу и тихо приговаривала:

– Ну, куда это годится? Все свои городские одежи испортите. Штаны лучше, Риточка, штаны, как же иначе по лесу. Все себе испортите, все испортите.

– Ой, господи, лишь бы жива была.

– И самое-то дурное, что и думать-то ведь – не знаешь! Я вчера и вовсе вся извелась, мы с Верой полночи не спали. Это хорошо, уж под утро нас Сереженька с Наташей успокоили и помощь организовали, да мы как котята сразу и уснули.

– Вы еще и не спали толком, значит?

– А как спать? Как тут спать будешь? Ведь ничего не известно, скорее надо, пока не поздно…

Таня ушла за сапогами, которые были бы мне впору, а я тем временем уже переодевался. Все время, пока мы тщательно собирались, у меня в голове звучала фраза: «И с того света вернут, если надобно».

Когда мы все были готовы, решено было выйти на улицу, к скамейке, дожидаться остальных. Тетя Вера осталась дома на хозяйстве, чтобы успеть приготовить ужин и накормить скотину. Я, мама и Таня вышли во двор. Пес Тима завизжал и стал радостно поскуливать.

– А лохматого-то друга будем брать с собой? – спросила мама, на что Таня махнула рукой.

– Да ну его, осточертел, скотина, уже сегодня всех достал в лесу.

– Уже ходил сегодня с вами?

– Ну, а как же, с утра самого, и вчера ночью, я ведь одна в лес не попрусь, хорошо, что еще Дым присоединился да дядя Коля, а нам совсем страшно было бы вдвоем.

– Кому вам? – удивленно спросил я, на что Таня ответила:

– Дак известно кому! Ты думаешь, балбес этот лохматый – храбрец большой? Пуще нашего с тобой боится, коснись что! Не знаю, что и за собака бестолковая!

– А что, остальных ночью не было?

– Только утром забил тревогу-то товарищ наш председатель, на ночь не хотел никого сам поднимать: утром, видите ли, работы много, хорошо хоть, мир не без добрых людей.

– Что ж, совсем больной, что ли?

– Не хочу и говорить, не буду судить, хорошо, теперь поутру все организовал. На ночь уже по группам всех разделил и сейчас тоже.

Через несколько минут появился дядя Сережа с нашим соседом дедом Колей. Веселый старикашка невысокого роста, который тоже любил пошутить, выпить и помочь советом, а еще лучше, если все вместе. Еще некоторое время спустя подошел дядя Ваня, который очень странно разговаривал; объясняли это тем, что в глотке у него была вставлена какая-то трубка, отчего он издавал странные звуки, которые напоминали больше кряканье утки, чем человеческую речь, но все жители деревни за много лет уже научились его понимать. Вместе с дядей Ваней пришли еще несколько молодых мужчин, некоторые из них несли с собой ружья. Я всех их знал в лицо и даже постоянно здоровался с ними, но фамилии и имена их запомнить так и не мог. Да и зачем мне было их запоминать? Мы, конечно, обитали в одной деревне, но я здесь все же скорее гостил, чем проживал, и о людях этих слышал лишь раз в месяц, а то и реже. Когда кто-то из них спросил, кого еще мы ждем, послышался ответ:

– Дыма.

В воздухе витало молчаливое уважение. Дым. Дядя Толя Дым. Он уже был в преклонном возрасте, но несмотря на это всегда ходил прямо, без палки и не сутулясь. Был он очень высокого роста и крепкого телосложения, притом что сами по себе деревенские мужики маленькими не были. Дым всегда был мрачен и неразговорчив. В лицо его по прозвищу никогда не называли. К нему всегда обращались по имени. Через несколько минут появился он. Высокий, статный, с хмурым взглядом, устремленным куда-то поверх всех голов, в лес, и с папироской во рту. За спиной у него тоже висело ружье. Он всегда издавал какое-то странное низкое мычание в те моменты, когда курил. Иногда мы с друзьями даже угадывали его приближение в очереди у магазина по этому его мычанию. Все пожали ему руку, и дядя Сережа, как всегда с улыбкой на лице, спросил:

– Ну что, дядя Толя, тебя только ждали, теперь идем?

– Хм-м-м… Хм-м-м… Идем.

Мы все длинной вереницей вышли через огород в поле, за которым начинался лес. Дядя Сережа что-то громко рассказывал, а мужчины смеялись. Дядя Толя Дым шел впереди всех. Вскоре, перейдя поле, мы приблизились к лесу. Возле одного из поворотов дядя Толя свернул на узкую дорогу, скрывающуюся под густыми лаптями ельника, все остальные последовали за ним. Тем временем я начал вслушиваться в разговор своей родни, шедшей позади колонны добровольцев.

– Тань, а с какой стороны ее искать, куда она хотя бы ушла?

– Дак вон, дяди Толи Зоя-то, говорит, что видела, как она на Либежгору пошла.

– С огорода, что ли?

– Да, говорит, кричала ей, а та даже не ответила, и непонятно, не услышала, или что…

– Может, у нее что с головой случилось, раз под вечер пошла в лес, ну? Чего ей там нужно-то было?

– Вот и непонятно, тетя Зоя к ней до этого днем заходила, а та говорит, в лес надо сходить, ключики отдать.

– Какие ключи еще? Кому отдать?

– Да черт его знает. Она и сама переспросила, но не поняла толком, а потом они о другом уже заболтались.

– Слушай, похоже, правда у нее что с головой стало, как же ее потом найти-то будет? Если она не в себе была, она и вовсе могла убрести куда глаза глядят.

– Вот, Рит, то-то и оно, на Либежгоре прямо следы ее видны, вот прям видно, что тут возле пенька вертелась, а потом следы у болота и пропали. И ничего: ни палочки сломанной, ни котомки оставленной, ни тряпки – ничегошеньки. Как сквозь землю провалилась.

– А следы-то куда уводят, на какое болото?

– Да в том и дело, вот Зориных Лешка ходил с собакой, тогда еще, и ничего не нашел. Следы есть, а потом в куче у луж теряются, и непонятно, куда она повернуть-то могла: то ли на болото поперлась, то ли рядышком на саму Либежгору пошла – ничего не ясно…

– И где ж ее искать? В какой стороне хоть?

– Ну, будем, как и раньше: мы-то с тобой да с Колей пойдем, а остальные все разделятся на группы, по болотам смотреть следы будут да кричать, если вдруг что.

– И что за ерунда… Ну, вот коли поблизости была бы, разве не ответила она бы, ну?

По всему лесу второй день ее ходят орут.

– А может, она правда не в своем уме если, то ведь ничего и не поймет, кричат ее или нет, может, сидит где под кустом и ничего не понимает, кто теперь знает-то? Ведь это где-то видано было раньше, чтобы по лесам осенью под вечер бродить? Ну, нормально это разве?

– Ой, что-то явно она не в себе была, значит.

– Ну, а на кой черт еще в лес нужно было с какими-то ключами идти?

– Лишь бы живая была, лишь бы живая.

Лесная дорога вышла на небольшую делянку. Дорога уходила дальше, по краям леса виднелся подступавший болотный мох. Дым остановился возле большого пня на краю дороги, все встали рядом. Один из мужиков заговорил:

– Ну что, дядя Толь, как и раньше? Мы на болото, а несколько человек пускай еще раз Либежгору осмотрят.

– Хм-м-м… Хм-м-м… Пускай так и будет. Помните, идти нужно недалеко друг от друга, чтоб можно было перекрикиваться, да и из виду особо не уходите друг у друга. Поделимся на троих, кто по болоту пойдет.

– Ну, а мы тогда, дядя Толь, на Либежгору с Ритой пойдем да с дядей Колей? Пусть он с нами.

– Пускай еще кто пойдет, место там такое, что черт водит, бродить будете, еще сами заплутаете, а скоро темнеть начнет.

– Да что мы, будто заблудимся, мы к потемкам-то воротимся, как и вчера.

– Хм-м-м… Хм-м-м… Да, встречаемся все здесь в четыре часа, а там подумаем, но вы одни не ходите. Там все равно нехорошо. Все блуждают. Пусть еще кто будет… Сережа, ступай с ними ты.

– Давай, дядя Толь.

– Хм-м-м… Хм-м-м… Идите, как я сказал, через каждые пять минут кричите ее со всей силы и замрите – слушайте… хм-м-м… хм-м-м… вдруг где отзовется. Считайте до десяти, если не отзовется – еще пару раз кричите, а потом дальше идите. За болото не ходите, за первое. А мы на этих топях посмотрим, может что отыщется, след какой… Хм-м-м… Хм-м-м… Да тоже кричать будем.

– Да, если кто увидит ее, то всех собирайте сразу же. Не спешите помогать в одиночку, если кто не знает, коли у нее какие травмы есть, то только хуже сделаете. Дайте водички попить в первую очередь, а потом уже, если ноги-руки в порядке, помогайте, – сказал один из мужчин, который, видимо, знал толк в оказании первой помощи.

– Ну, мы пойдем тогда, – уверенно сказал дядя Сережа.

– Ступайте… хм-м-м… хм-м-м… А мы еще покурим, поделимся да тоже пойдем. В четыре часа здесь встречаемся. Не провороньте, а то стемнеет. Потом еще и вас искать придется.

– Не, дядь Толь, мы вовремя. Ну, все. Мы пошли.

– Давай, Серега, сам там не блудани! – крикнул кто-то из мужиков под общий смех.

И мы свернули с дороги в лес через делянку. Кругом был густой ельняк, плохо пропускавший свет. И я вновь почувствовал что-то неприятное, как в том сне. Что-то странное, словно здесь есть кто-то еще. И этот кто-то смотрит за нами из-за деревьев. Но я отогнал эти мысли прочь: в конце концов, я любил гулять по лесам – хоть и не на Либежгоре, конечно, но любил. И все же здесь атмосфера была уж слишком мрачная и гнетущая. Часто попадался бурелом, сухая земля, опадающая листва и густые ели. Мама и Таня шли понурые. Только сейчас их волнение явственно проступило на лицах. Если раньше их что-то отвлекало и заставляло хоть как-то держаться на людях, то теперь они были один на один с бедой, свидетельства которой, казалось, были повсюду: в этих опадающих листьях, стене деревьев и высокой траве, которая все ближе и ближе пригибалась к земле. Только подумать… Может, она тут проходила? Или вон там, за теми мрачными елями? Где она теперь? Куда можно было уйти? Ведь здесь не тайга, крики должны быть слышны, дальше река, рядом болота – некуда деться. Может, если она была не в себе, то ушла еще дальше? Могла ведь и через реку перейти… И тогда все. Там уже десятки километров. Можно и до Волхова дойти. А если не переходила? Значит, умерла. Или в тяжелом состоянии и не может подать знак. Больше вариантов нет, ее бы уже нашли. Только если она сама не прячется, если она жива и, если она вообще здесь. Лес скрывал от нас небо. Редкие солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь хвою, говорили о том, что день постепенно идет на убыль. Слабый ветерок и холод помогали бороться с дремотой. Уже меньше чем через час я начал осознавать, что никогда раньше так далеко не заходил на Либежгору, даже когда ходил с родней за грибами. Слишком далеко. Все вокруг казалось чужим, каким-то лохматым и древним. Словно ты зашел в заброшенный дом и его стены впервые за много лет услышали человеческую речь. Все деревья вокруг наблюдали за нами. И ощущалось еще что-то тягучее, объемное и окружающее нас со всех сторон, как невидимый туман. Оно чувствовалось даже в воздухе.

Глава 4. Поиски в лесу

– Ма-а-ама-а!..

– Ба-а-абушка-а-а-а!..

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Эти десять секунд оказались не такими уж и короткими. Когда говоришь о десяти секундах, они кажутся мимолетными. Но когда начинаешь их отсчитывать, сразу же понимаешь, что десять секунд – это довольно долго.

В очередную паузу мы расслышали лишь лесные звуки. Мама с Таней шли чуть поодаль от нас, я едва видел их силуэты. За ними, где-то среди елок и поваленных берез бродил дядя Сережа. Его не было видно. Ну, а мы с дядей Колей пошли вместе. Он сам настоял на этом. Вообще он очень приятный и общительный дедок. В нем есть что-то очень уютное, какое-то умение расположить к себе молодежь. Он умеет смотреть на всех без осуждения и знает, как необидно посмеяться над любой глупостью. Я был рад, что он предложил пойти с ним вместе, к тому же, откровенно говоря, деда Коля был болтун, каких поискать, и я не терял надежды узнать поподробнее о том, что услышал за столом. Поэтому я попробовал начать разговор издалека:

– Деда Коль!

– Оу?

– А почему нужно так долго ждать? Целых десять секунд, здесь что – звук медленнее распространяется?

– Это положено так. Чтоб услышать бабушку твою, вдруг она обессиленная рядом лежит, да сил нет у нее ответить. Вот десять секунд и ждем, чтоб она успела с силами собраться.

– Ясно.

– А то и вовсе у нее, может, голос пропал, дак чтоб хоть палкой там пошуршала по траве или по кустам.

– Понятно.

– А так она, может, в двадцати шагах от тебя лежать будет, ты крикнешь, не дождешься ответа – да дальше пойдешь.

– А-а-а.

– А она и не сможет до тебя докричаться, потому как идешь ты – трава шуршит, да звуки всякие… И не услышишь.

– Вон оно что.

– Да, всегда так делается, когда человека ищут.

– Ясно теперь. А что это, ваша баба Зоя ее с ключами какими-то видела?

– Да нее, моя-то видела, что она на Либежгору пошла. Ну, на дорогу-то, в лесу, по которой мы шли.

– А-а-а.

– Она ей кричала-кричала, мол, «Шурушка, ты куда на ночь глядя?». А та, как и не слышала.

– А ключи тогда кто…

– Ма-а-ама-а!

– Ба-а-аба Шуро-оу!

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Тишина.

– А ключи тогда кто видел?

– Да никто не видел, это Зоя, Сереги мама, она к бабушке твоей ходила, в аккурат перед тем, как та в лес и нарядилась.

– А-а-а.

– Та ей и сказала, что ключики ей какие-то отнести надобно.

– Вот оно как.

– Та ее поспрашивала-поспрашивала, да ничего не поняла, подумала, мол, напутала что, али что там.

– Ясно.

– Так-то, коли знала бы, дак придержала бы ее… Если б поняла, что в лес она собралась ключи-то относить.

– Да уж.

– А кто знал?

– Действительно.

– Кто ж мог подумать, что она там на старости лет попутала, куда ее потянуло.

– Странная, конечно, история. А что там такое баба Нина рассказывала, за столом еще? У нас на обеде.

– А что?

– А… Вас же не было.

– Не… А что это карга старая наплела опять?

– Да что к Воробьихе идти надо, что только она может с лесу людей возвращать, мол, осиновские всякие такие дела знают и мертвых поднять смогут, если захотят.

– А она-то не осиновских будет. Она наша.

– М-м-м, а осиновские что?

– Да нет осиновских давно, померли все уже, когда их деревню-то в колхоз согнали, давно еще. При коллективизации.

– Да нет, я не о том… А что, раньше, когда они были, они правда такое могли делать? Это ж невозможно?

– Да черт их разберет вообще. Нечистые они, это точно. Всякого за ними полно было.

– А что именно?

– Ой, я ведь не помню уже, я маленький был.

– Ну, хоть приблизительно, что значит – нечистые?

– Да нечистые. Они все там… То на дыры молились, то людей в болотах хоронили.

– Что?..

– Да ну их, все какими-то колдовствами промышляли. У нас все в старину к ним ездили, у них там эти… как их… заговорщики! Во! Говорят, сильные очень были, но все худые дела только делали, хороших никогда вот не бывало.

– Подождите-подождите, что значит – на дыры молились? Каких еще людей хоронили в болотах?

– Ну, в каких болотах, болота у нас одни, там-то у них дальше еще свои есть, за реками-то. Туда и хоронили, говорят, у них там кто-то в старину и сам в отдушинах топился. Ученые потом там из болот каких-то мертвецов вылавливали ведь. Этих, мумий, во!

– Кто-то сам топился? Зачем?

– А черт его знает, что они там выдумляли. Говорю же, они все ведьмы всякие да колдуны. Вот некоторые, рассказывают, в болота ходили да топились там в этих… отдушинах. Потому их так и прозвали – отдушинами. Хотя кладбище свое вроде как было. Там они все по-староверчески как-то выдумляли.

– А что такое отдушина? Как она выглядит?

– Ну, вот идешь ты по болотам, там, за ржавым ручьем. Где топи уже начинаются.

– Ну…

– А там длинные болота… По многу километров, ни конца, ни края не видно, и лес не растет. Все топи до горизонта.

– И что?

– Ба-а-аба Шуро-оу!

– Шурушка-а-а!

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. И снова ни звука, кроме ветра и шороха опадающих листьев.

– Тихо, что-то там есть. Погоди, внучек, давай-ка посмотрим.

И только после этих слов я обратил внимание на то, что за огромной поваленной березой что-то шелестело. У меня внутри все замерло. Мне почему-то стало немного страшно. Мы стали пробираться к березе. Судя по тому, как осторожно шел деда Коля, он тоже не был уверен в том, что это могла быть бабушка, а не кто-то другой. Кто-то другой. Ну, вот только после рассказов о том, как ведьмы топились в местных болотах, кого-то другого и не хватало.

Глава 5. О молящихся в дыры

Деда Коля подходил к поваленной березе, а я старался держаться позади. Он подобрал сухую палку, валявшуюся рядом, и заглянул за ствол березы, раздвигая палкой заросли папоротника. В тот же момент опять что-то зашуршало. Через несколько секунд наш пожилой сосед заулыбался.

– Ежик, смотри-ка…

– Ежик?

– А ну, посмотри-ка сам, вон он, маленькой какой.

Я подошел поближе. Снова раздвинув заросли папоротника, он указал пальцем на маленький темный комочек. Пока я смотрел на него, ежик решил поглубже забраться в заросли, старательно прячась от нашего внимания. Он двигался как-то отчаянно быстро и, казалось, даже неловко. Но я знал, что это только кажется. Я был наслышан, насколько ловко ежи охотятся на мелких грызунов, в особенности на кротов. Но как бы то ни было, он все равно производил впечатление милого и неуклюжего зверька, и наблюдение за ним отвлекло меня от грустных мыслей. Заросли папоротника, высокие ели, которые загораживали дневной свет, звенящая тишина, в которой изредка шелестели листья на ветру – все какое-то чужое. А тут ежик. Я еще раз огляделся и сразу же вспомнил, где мы находимся. Либежгора. Глухой участок леса, окруженный болотами и маленькой заболоченной рекой. Вот даже ежика нашли, а человека и следа не видно. А может, она тоже лежит где-нибудь вот так в папоротнике и рукой едва пошевелить может? Пальцы рук начинало сводить от холода. Я начал дышать на них, чтобы согреть и заметил, что со рта идет густой пар. Ноги тоже уже начинали мерзнуть. Отголоски рассудка заговорили мне о том, что пожилая женщина не способна выжить в лесу при такой температуре. Ночью, наверное, был приличный мороз. Мы еще немного понаблюдали за ежиком, а потом решили пойти дальше, оставив напуганного зверька в покое.

– Деда Коля!

– Оу?

– Дак что там… Вы рассказывали про дыры в болотах. Где люди топились.

– Про дыры в болотах, значит.

– Ага, отдушины. Как они выглядят?

– Ну, вот идешь ты, значит, там, в топях, а под тобой почва качается. Качается, но не рвется.

– Так…

– А в глубине, где темно и туман, там еще из топей газ столбом вверх бьет, страшно так… Пыыщщщ! Как зашипит неожиданно.

– Как будто на болоте в тумане и без того не страшно.

– Дак вот слушай.

– Ага.

– Идешь ты там, и потом тебе начинают, у центра-то, в самом злачном месте, дырки попадаться такие…

– Какие еще дырки?

– Ну, прямо в почве. Мы с дедом моим, я помню, ходили туда… Там палку суешь – и ни конца, ни краю. Вода. Стало быть, там топь водяная не затянулась почвой – так по многу веков и есть.

– Вода?

– Ну как же! Каждое болото – то вода, которая затянулась просто. Растениями всякими да перегноем от них. А внутри там все вода, потому где плохо затянулась, там люди и тонут, али зверь какой.

– Вот это да…

– Да, а в таких вот местах гиблых не затягивается никак. Издревле есть. Дед-то мне рассказывал, что место то нечистое, там духи злые с болот водятся. Потому осиновские-то колдуны там и топились в старину. А ну, кричи-ка.

– Ба-а-а-буш-ка-а!

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Кажется, начинает темнеть. Нет, еще слишком рано, наверное, просто лес начал плотнее сгущаться.

– А зачем они там топились? Они что же, места эти нечистыми не считают?

– Дак, говорят, они с тамошними чертями водятся. А самые-то сильные туда сами уходили и прыгали в эти дыры, как в бездну.

– Мда…

– Там тогда из одного такого места и мумию выловили, говорят, древняя-предревняя была.

– Мумия?

– А то, там же все это… как его… всякие такие штуки, что человек там сохраняться может до конца веков и не портиться, как положено покойнику-то.

– Не гниет.

– Да, оттого-то и считается, что места те дурные, они там все неупокоенные, да и без того всякого хватает.

– Неупокоенные?

– Ну, так в старину принято верить было, когда люди богу еще молились да попам деньги носили.

– Во что верить-то принято было?

– Ну, что человек обязательно упокоен в земле должен быть, чтобы на небо попасть, а не то он на небо не попадет и в мире живых скитаться будет.

– Шурушко-оу!

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. И правда ведь темнеет. Что-то рановато для осени. Наверное, просто солнце спряталось, да еще этот лес густой.

– Как в это вообще верить можно?

– Хех, дак ведь не было раньше образования-то, вот и верили во что говорили.

– Хорошо, а что же эти осиновские – они, значит, в бога не верили?

– Они все как старообрядцы.

– Это кто такие?

– Да черт его знает, но у них все, видимо, по-старинному было, не как у всех. Церковь им даже состроили, а они ее сожгли потом, икон не признавали, на могилы кресты не ставили и на груди крестиков тоже не носили, они все от каких-то злыдней брали, все на дыры молились да вот с нечистой силой с болот водились.

– Как это?

– Да черт его знает, говорили так. Может, у них какая своя религия старая была, али еще что. Но злая религия-то, нечистая, это однозначно.

– А в дыры молились – это как?

– Да кто его знает, так и молились. Говорили, когда их в колхоз-то к нам пригнали, у них кто бабки старые были – те все в дыры шептали что-то да, как сумасшедшие, сами с собой разговаривали.

– В дыры на болотах?

– Да нет же, в любые, у них для того даже в избе в полу специальные дыры были и на потолке тоже. Они туда все молились да делали всякое.

– С ума сойти, никогда о таком не слышал.

– Ну, вот все их колдунами и называли, потому что они все нечистых духов призывать могли да всякое зло делать. А ну, кричи.

– Ба-буш-ка!

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Тишина. Что-то шелестит поодаль. Там, где дядя Сережа. Наверное, это он кустарники осматривает. Мох, один мох кругом да опадающие листья, так бы и прилег полежать, и свет такой тусклый, хоть и дневной. Красиво и уютно. Только холодно. Может, и бабушка так посчитала – да и уснула где-нибудь. И до сих пор спит. Как-то раз мне довелось слышать, что легче всего умереть на холоде. Сначала тебя начинает ознобить, организм сопротивляется, тебе холодно, ты чувствуешь себя мерзко и только и думаешь о том, чтобы согреться, но если организм пробудет на холоде слишком долго и не сможет ему сопротивляться, то начнет остывать. Ты неожиданно почувствуешь тепло и тебя начнет клонить в сон. Это значит, что ресурсы организма уже истощены. В этот самый момент ни в коем случае нельзя засыпать, иначе ты не проснешься. Не спать любыми усилиями, но говорят, что, если ты уснешь, ты увидишь самый красивый сон на свете, потому что что-то там выделяется в мозг, какие-то особые вещества, отвечающие за счастье. Ты испытаешь самую чистую радость во сне и больше никогда не проснешься. Звучит не так уж и плохо, если бы пришлось выбирать… Я еще раз подышал на пальцы рук. Теперь и пальцы на ногах в простых резиновых сапогах сводило от холода. Надо было надеть толстые носки, но тогда, скорее всего, сапоги бы не налезли.

– А почему же тогда говорили, что к ихним обращаться надо? За помощью, чтобы из леса вывести?

– А черт его знает. Так вот говорили. Потому что только они этих духов злых не боялись да водились с ними, а потому и договориться могли.

– Значит, и добрые дела могли делать?

– Ну, наверное, но больше все злые, конечно. Кого подпортить надо, али что еще такое, то это все к ним. Доброе редко они брались делать. Да и вообще ни с кем не разговаривали да не знались.

– Как же это не знались?

– Да вот так. Не водились они ни с кем.

– Совсем не говорили?

– Ну, какие-то говорили, времена-то разные ведь, когда ж в колхоз-то согнали, те из них, кто помоложе, дак разговаривали, чего ж нет, и не верили ни во что уже.

– Вот как.

– Да, а когда ведь деды наши жили, к ним в деревню никто просто так без нужды не ходил. Нельзя было. А кто ходил, те говорили, что старики у них и языка русского не знают.

– Языка русского не знают? Как так, они же русские?

– Да почем их знает, это ведь сейчас здесь русские, а в старину здесь, говаривают, народец жил такой, чудью белоглазой их называли.

– Чудью белоглазой? Да что это такое, у меня уже голова закипела… Да ведь нет нации такой! Есть немцы, есть англичане, есть русские, а чудь белоглазая – это что? Даже название-то какое-то странное.

– Ну дак я не знаю, кто ж теперь знает, так в старину говорили, мол, давно еще, до начала царей, здесь чудь вот такая жила. А потом ушли они.

– До начала царей?

– Ну, так поговаривали, да, что когда еще царей не было, в древние-то времена, они здесь жили, да.

– Ничего не понимаю.

– Да что тут понимать-то, россказни это ж все. Просто люди верили так. Может, и не было ведь никого.

– Баба Шуро-оу!

– Бабушка-а-а-а! – решил добавить я.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Дятел стучит где-то. Ветерок подул. Больше ничего.

– Значит, выдумки, говорите?

– Может, и выдумки, а может, и нет, кто ж его знает. Но вон ученые-то что-то искали все тут. Мумий, видишь, в болоте да жальники все какие-то рыли.

– Жальники? Что это?

– Ну, это как кладбище, в старину такое было.

– Никогда не слышал.

– Хех, да неудивительно, оно ж, когда было-то?

– До царей?

– Хех, ну, положим, не до царей, но народ еще некрещеный все был.

– Мда, удивительные истории вы рассказываете, деда Коля, мне нравится очень такое.

– Ну, заходил бы как-нить в гости-то на чай, я бы тебе рассказал еще много чего.

– Правда?

– Конечно, мы рады будем, пока каникулы-то – заходи.

– Да я не на каникулах, деда Коль.

– Нет? А чего же?

– Да потом каникулы-то будут. Мы вот так уехали. Потому что дело-то срочное. Сами понимаете.

– Да ерунда, найдем мы твою бабушку, а потом вместе к нам и заходите на чай, чего уж, первая она, что ли, потерялась, никуда не денется. Не тайга же.

Я заулыбался. Я всегда любил таких стариков, которые и войну прошли, и многие тяготы жизни, а все равно не стали хмурыми и унылыми. И всегда были готовы пообщаться с молодежью, рассказать что-то или же, наоборот, узнать что-то новое. Такая способность не останавливаться в познании мира даже в том возрасте, когда чаще задумываешься о смерти, чем о чем-то еще, это, наверное, подвиг.

Мы продолжали не спеша пробираться через лес, периодически останавливаясь покричать бабушку и послушать, не откликнется ли. Я потерял счет времени. Два часа? А может уже прошло часа четыре? Мне еще сильнее хотелось спать. Даже холод, от которого меня уже потряхивало, не спасал. Это и понятно: сегодня мне выспаться так и не удалось. Но мне почему-то хотелось думать, что спать мне хотелось именно из-за этого леса. Такая апатия. Мне кажется, если бы я здесь заблудился, я бы даже не пытался выбраться. Просто сел бы где-нибудь рядышком, обессиленный. И стал бы ждать самого красивого сна. У меня немного болела голова. Неужели тоже из-за леса? Глупости, от такого количества информации и резкой смены ленинградского воздуха на местный могла и не только голова разболеться. Но дело не только в физических ощущениях, там было что-то еще… В конце концов, я решил не думать об этом. Я и без того слишком сильно устал, чтобы поддаваться каким-либо эмоциям, тем более после таких рассказов. К тому же, в дальнейшем я мог надеяться на то, что скрашу какой-нибудь из вечеров в гостях у своих соседей в компании дедушки Коли. И он обязательно порадовал бы меня какими-нибудь удивительными рассказами и байками, даже если все это и неправда.

А сейчас стоило все же сосредоточиться на бабушке… Но я ведь вроде и так участвую в ее поисках; разве помогло бы ей, если бы еще и все мои мысли были заняты только ею? Разумеется, нет, но мне становилось как-то неловко от осознания того, что я не всецело поглощен ее поисками и в фантазиях витаю где-то далеко, заслушавшись удивительными рассказами и небылицами, вместо того чтобы переживать и беспокоиться. Мои размышления прервал крик, донесшийся издалека – я едва смог его разобрать. Это дядя Сережа звал мою маму и тетю Таню к себе. Еще минут через десять прокричала и моя мать:

– Рома-а, иди скорей сюда, посмотри! Дядя Коля-у!

Деда Коля крикнул в ответ, и мы направились в их сторону. Судя по голосу, они явно нашли не бабушку, а скорее что-то забавное. Быть может, еще одного ежика? Хотя нет, ведь дядя Сережа кричал первым, уж он-то вряд ли стал бы звать всех для того, чтобы посмотреть на ежика. В ожидании чего-то интересного я начал обгонять деда Колю, забегая немного вперед. И вскоре взору моему открылась действительно необычная картина.

Глава 6. Эхо священной рощи

Это было дерево. Огромное дерево. Оно было почти незаметно уже метрах в пятидесяти в этом старом лесу, едва проходимом из-за бурелома, заросшем папоротником, ивняком и кустами, укрывшем всех своих обитателей хвойными ветвями вековых деревьев. Но стоило перейти невидимую черту, и оно сразу же бросалось в глаза. Оно было неправдоподобно большим. Гигант невероятных размеров. Во всяком случае, для нашего леса. Оно все ветвилось, и непостижимая древность чувствовалось в каждом его изгибе, особенно в его склоненных к земле ветвях, многие из которых по толщине превосходили соседние хрупкие ели, березы и сосны. Мы стояли впятером, молча уставившись на это дерево. Все вокруг него было пустым. В его корнях даже трава почти не росла. У корней был неприкрытый чернозем. Словно черная выжженная земля у истоков древнего зла. Хотя не могу сказать, что от всей этой картины веяло злом. Ничего подобного. Она просто удивляла и захватывала. Первым заговорил деда Коля:

– Мда, кхм, вот так дерево.

– Дуб, – констатировал дядя Сережа. – Интересно, сколько ему уже веков?

– Да бог его знает. Он от рощи, видать, остался, а тем по многу сотен лет было.

– От рощи?

– Дак была здесь раньше роща древняя, святая, тут все тоже старообрядцы ходили в нее молиться, а потом спилили все.

– Не, дядь Коль, не путаешь ли? Это в Темной гриве роща-то была, там, говорят, стоял древний старый лес, его еще отец мой пилил.

– Да то другое, Темная-то грива – да… Я сам там пилил с твоим отцом.

– А что, еще была какая-то роща?

– Ну, Темную-то гриву еще и после войны пилили. А тут-то еще деды наших дедов выпилили.

– Никогда не слышал.

– Да, было такое, вон хоть у Дыма спроси, его бабушка многое знала да нам маленьким рассказывала. Целая дубовая роща тут была, потому и название деревни нашей такое.

– Мда уж!

– Так-то!

Дядя Сережа посмотрел на часы. 14 часов 23 минуты. Судя по его лицу у него тоже возникли сомнения касательного нашего своевременного возвращения. Поднялся сильный ветер. Откуда-то издалека с болот долетел отголосок выстрела. Видимо, охотники перейдя за болота подавали друг другу какие-то знаки выстрелами. Или дикие звери? Чувство апатии нарастало. Мы переглянулись, казалось, осенний ветер всех клонил ко сну.

– Ну что, сворачиваем в сторону болота да так же обратно прочесываем, – сказала Таня, махнув рукой в сторону.

– Дак болото-то не в той стороне, Танюша, – ответил ей дедушка Коля.

– Как же это не в той?

Следующие минут пятнадцать все спорили, в какой стороне находится деревня, в какой дорога, а в какой болото. На секунду в голове возникла мысль: а что, если мы тоже заблудимся? Но нас было пятеро – это все же не так уж и страшно. Даже совсем не страшно. А вот окажись я один, я бы точно не знал, в какую сторону пойти, мда. А если бы еще и такая роща встретилась из таких вот деревьев, то, пожалуй, и штаны промочить не грех было бы. Особенно ночью. Каково же бабушке было ночевать в лесу… Если она вообще еще жива. Интересно, она проходила мимо этого огромного дерева? Может, она видела его ночью и тоже была удивлена? Хотя чего ей удивляться, она и без того немало знала – и про рощу, наверное, ей тоже было известно. Я походил вокруг дерева в надежде найти следы. Жаль, я не разбирался в следах по-настоящему, как пограничники или охотники. Пусто. Странно, как это дерево выжило. Все выпилили, а это оставили. Почему? Зачем?

– Ты чего ищешь, Ромка? Желуди? – с улыбкой спросил дядя Сережа.

– Да нет, следы, вдруг бабушка здесь тоже проходила.

– Это мысль, здесь как раз земля одна, у корней видно должно быть и неопытным глазом.

– Опа…

– Так, тихо…

– Что это?

– Кабаны нарыли.

– Сворачивать нужно.

– Ну, вот только кабанов еще не хватало по нашу душу, милые мои!

– Спокойно, ничего страшного… – Деда Коля поворошил землю в небольших разрытых ямках у корней дуба. – Свежие, черт!

– Говорю же вам, сворачивать надо, не то это место, где гулять без опаски можно.

– Давайте еще пройдем подальше.

– Ох, сколько раз здесь плутали, место дурное, всегда дорогу теряешь.

– Ну, мы-то с вами точно знаем дорогу.

– А вот была бы ты сейчас одна, не туда бы и пошла, так люди и теряются.

– Да ты-то, Сереж, тоже не спеши, глядишь, и ты ошибаешься.

– Не, дядь Коль, я точно помню, я в лесах хорошо ориентируюсь.

– Ну, хорошо ли, плохо ли, а Либежгора – она такая, здесь особенно внимательным нужно быть. Черт водит.

– Опять вы эту антисоветщину разводите, дядь Коль, ну вам-то оно на что?

– Я, Сереж, ничего не развожу, а положим, люди так говорят, не потому что какой черт и в самом деле есть, а потому что присказка такая. Черт водит. Значит, место гиблое, и все там блуждают.

– Ну, вот не знаю я, что тут блудить, по мне все очевидно.

– Ну, хорошо, в какую сторону-то, говоришь, болото будет?

– Вон туда.

– Ага, а не второе ли там болото, которое до Кривого идет?

– Не, точно нет!

– Ну, хорошо, пойдем, коли так.

Я сразу почувствовал, что дядя Сережа оказался неправ. Я не знал и сам, в какую сторону идти, но я чувствовал это по старику-соседу, который явно хотел проучить самоуверенного дядю Сережу без долгих разговоров. Через некоторое время мое ощущение передалось и остальным. Все поняли, что мы идем не в ту сторону. Здесь начинался старый лес, который не казался знакомым никому из нас. Какие-то огромные деревья, просеки и маленькие полянки. Даже деда Коля не смог узнать место, в которое мы в итоге попали. Между тем он начал вспоминать множество странных и страшных историй о людях, которые блуждали в этих лесах в старину. О том, как они встречали лешего или каких-то незнакомцев, которые подглядывали за ними из-за деревьев. О высоких холмах, которые представали перед заблудившимися, но никто после не мог их найти. Еще он рассказывал, как на холмах, особенно в ночи, летали какие-то странные огоньки, словно от свечи, да только сами по себе. В воздухе. Все это лишь усиливало и без того нараставшее напряжение. Дядя Сережа продолжал шутить, но уже никто кроме него не смеялся. Да и сам он улыбался уже как-то неуверенно. Потом речь почему-то зашла про Темную гриву, еще одно далекое отсюда место, где, по преданию, глубоко в лесах сохранились огромные древние сопки с закопанными заживо людьми. Говорят, там раньше вблизи них жили люди, которые чтили это место и хранили его тайны. Странно, что все это находилось в той же стороне, где и пользовавшаяся дурной славой деревня Осиново. Прямо какое-то скопление древних небылиц и страшных историй. Судя по всему, об этой Темной гриве легенд было сложено не меньше, чем о самих осиновских колдунах и ведьмах. Тем временем мы все реже и реже останавливались, чтобы попробовать позвать бабушку. Когда наконец дядя Сережа остановился и признал свою ошибку перед стариком, то мы все встали, перевели дыхание и без лишних рассуждений решили вернуться обратно к дереву. Решили найти хотя бы его, чтобы там уже вновь попытаться найти нужное направление. На часах было начало четвертого. Без дерева идти не решался даже деда Коля.

– Так если напрямик пойти, можно и совсем кругаля дать.

– Дак ты ж сам показывал в ту сторону, дядь Коль.

– Это у дерева в ту сторону, а сейчас мы от него, думаешь, прямо шли? Мы влево дали, я чувствую.

– Ну, веди-веди, я спорить не буду, а то и правда еще заплутаем.

– Дерево нужно, сейчас дойдем, а от него я и сориентируюсь.

Кажется, в лесу начинало потихонечку темнеть. Близились сумерки. Каждый из нас прекрасно понимал, что если мы не выберемся дотемна, то придется ночевать в лесу. Руки и ноги окаменели от холода. Между тем я успел изрядно запыхаться от такой длительной прогулки по осенним буреломам. Хорошо, что хоть комаров нет. Хотя лучше бы уж комары, чем такой холод. Нервное напряжение росло. Дядя Коля и Таня тяжело дышали, и из их ртов валил пар. Меня все больше и больше одолевали какая-то слабость и безразличие. Дерево мы так и не отыскали. Оно будто исчезло, а упоминания о том, что люди здесь частенько кого-то встречают или начинают блуждать сразу же, как только обнаруживают незамеченные деревья или еще что, делали свое дело. Нервы понемногу начинали сдавать. Моя мама и Таня начали волноваться. Злость разбирала меня, оттого что диван и кружка горячего чая в ближайший час мне не светят. А может, даже и сегодня. Я чувствовал себя капризным ребенком, который не хочет смиряться с действительностью. Который вообще ничего не хочет. Все идет совсем не так как задумывалось. Мы никого не спасаем. Нет никакой цели, на самом деле мы просто очередная жертва леса. Еще через некоторое время мы все же вышли на тропинку, которая показалась знакомой и дяде Сереже, и деду Коле. Оба они удивлялись, как мы могли к ней прийти, если уходили мы совсем в другую сторону. Пятый час. Со стороны раздался выстрел. Все тут же навострились.

– Васятка стреляет, далеконько мы уперлись.

– Пойдемте уже, всю округу облазали, и ни одной веточки сломанной. Но по-настоящему радовало, что теперь мы хотя бы не заблудились. И вечер проведем дома за теплым ужином. Дальше мы шли друг за другом исключительно по тропинке, боясь отойти от нее даже на несколько шагов. В начале шестого мы услышали еще один выстрел. Громыхнуло достаточно близко. Дядя Сережа тут же закричал, чтобы стреляющие нас услышали. Минут через пятнадцать мы вышли на лесную дорогу, по которой шли в лес из деревни. Но она была неузнаваема. Узкая, вся в ямах и лужах, со следами диких животных, встречи с которыми хотелось меньше всего. Солнце уже было за деревьями. Вокруг начинало темнеть. Хорошо что мы уже вышли на дорогу, а то пришлось бы нам еще несколько часов тыкаться по кустам в темноте, прежде чем все смирились бы, что мы заблудились. Еще минут через пятнадцать мы добрались до той самой делянки, с которой начинали свои поиски. На пеньке сидели деда Толя Дым и еще несколько мужчин, которые, обернувшись, всерьез удивились тому, с какой стороны мы возвращались.

Глава 7. Люди в лесу

Мы всей нашей странной компанией стояли возле пенька и разговаривали, Дым и другие докуривали папиросы. Изрядно отругав нас за то, что мы так сильно отошли от указанных мест поиска, вся компания все же обрадовалась тому, что им не пришлось идти на наши поиски. Кто-то из мужчин уже успел подшутить над дядей Сережей и над тем, что он все-таки заблудился. Тот, в свою очередь, отшутился под общий смех, упомянув лешего, чертей и идолопоклонников со старыми корягами. Вкратце рассказав присутствующим, как нам пришлось заблудиться в трех соснах, мы не забыли упомянуть и о странном огромном дубе в малознакомой части леса. Дым, немного помычав, ответил:

– Кхм, там дальше, за делянкой, лес начинается.

– Ну дак да, Толя, я-то хорошо знаю…

– А вот еще, кхм, дальше-то уже гора сама и стоит.

– Как же, дак и тут тоже ведь Либежгора.

– Нет, гора у нас в той стороне одна.

– Гора? Какая еще гора? – спросил один из мужиков, и все присутствующие вопросительно уставились на Дыма.

– Кхм-м-мм… Есть там гора одна неприметная, если не знать о ней заранее, то и не увидишь. Так вот ее Либежгорой и зовут, а все остальное лишь оттого, что рядом тем же именем называют, но гора-то там одна.

– Да никогда там горы не видел, Либежгора-то маленькая, там ведь особо и не походишь, за сутки все исходить можно.

– Оно кажется… Кхмм.

– Как же кажется, если ее насквозь пройти можно, до болота до самого и так до озера черного, прямо и до речки ведь недалеко.

– Там есть такие укромные уголки, в них все блудят.

– Ну, это-то всем известно, что место такое, черт водит, как говорится.

– Вот оно это и есть. Там, бывало, и целый день плутать можно.

– Это ты преувеличиваешь, дядь Толь. Пару часов еще поверю, да и то вряд ли.

Дым взглянул на собеседника сосредоточенным взглядом, полным не то гнева, не то просто любопытства. Из-под лохматых седых бровей никогда не было видно, злится он или просто внимательно приглядывается. Хотя, быть может, в его случае это одно и то же.

– Хм-м-м… Хм-м-м… А ты уверен, что знаешь, о чем говоришь-то?

– Как же не знаю, я через него ходил на болота за брусникой не один раз.

– Ну, вот проходить-то все проходят, а коли там повертеться, то и поймешь сразу же, о чем речь. Не так просто место, как кажется.

– Да где ж там блуждать, дядь Толь?

– Ты вот скажи, валуны там не видал ведь?

– Нет.

– И горы не видел ни разу?

– Да нет там горы!

– Я вру, по-твоему?

– Да я не то сказать хотел.

– Она в аккурат там за деревом тем и начинается, хм-м-м, которое они увидели. Огромный дуб. Хм-м-м… Старый.

– Дак я им говорю, Толь, это ж от рощи еще остался ведь, помнишь? Нам еще бабушка твоя рассказывала, когда мы еще вот такехонькими были.

– Это правда, от рощи. Там еще много странного попадается.

– Какого такого?

– Да я уж говорить не буду, потому как сам-то не видел, но люди говаривали.

– И что они там говаривали?

– Да небось заблудились да потом со страху тоже каких небылиц навыдумывали, – вступил в разговор еще один мужик.

– Ты послушай, вот случай расскажу, да до дому пойдем, надо еще решить, будет кто искать в ночь или нет.

– Да, решить надо, дядь Толь, рассказывай что хотел.

– Дак вот мальцом я еще был… Кхмм… – И он начал рассказывать один случай, от которого у меня волосы дыбом встали, а особенно оттого что рассказывал его дядя Толя Дым, который выглядел очень суровым человеком, каковым вправду и был. И уж его-то точно мало что могло напугать.

– Мы с отцом тогда еще на охоту ходили, места здесь были более дикие, и зверь совсем рядом ходил. Я был совсем еще молодым, лет семнадцать, может, но время суровое было, тогда в эти года и работали вовсю, а иной раз и семьи заводили. И вот шли мы с отцом как раз через Либежгору. И так вышло, что я с другой стороны пошел, чтобы если что зверя погнать на него. И вот раз через дерево полез, тут свернул да там. Смотрю, никак выйти не могу на знакомые-то тропы, а ведь все в лесу исхожено было, время-то голодное было, все детство только в лесах ягодами да грибами и питались. А тогда как раз всех сгонять в колхоз наш стали. С Гривен, с хуторов навезли, и с Сарожки, и с Осинова. И была там у них такая бабушка, значит, Буторага. Она жила вон… В доме, что Смирновым-то теперь принадлежит. Бабку ту в страшном колдовстве подозревали. Это ж тогда еще председатель сгорел, который к ней ходил все: прекрати, говорит, суеверия распространять. Вот… А потом и сгорел. Поджог был, это кто-то его специально в доме своем запер и снаружи поджег, не знаю, как он не почуял, может, пьяный уже был, али от дыма там и умер во сне. Но когда все спохватились соседи-то, уже поздно было, еле потушили, огонь уж и на дома другие едва не перекинулся. Так потом и сказали, что поджег его кто-то да запер снаружи. Так нам сказали. Дак вот, бабка та страшная была. Все, кто с ней ссорился, гибли потом. Не через год али месяц, как то обычно рассказывают про бабок, а сразу же. День-другой – и нет человека. И вот что про нее рассказывали еще-то. Сам помню. К дому ее никто не ходил, потому как с Осинова она одна приехала, уж не знаю, кто ее родня и куда делись. Много кто с Осинова-то не переехал, дома пустые оказались, куда люди девались – непонятно, а они о своих ведь ничего не говорят. Нету, мол, и не было, давно дом пустует. А видно, что брешут. Дак вот, Буторага-то одна жила. И старая была уже, едва ходила. Но огород, что странно, всегда выполот был. И вещи все то в беспорядке лежали, то прибраны, то опять по огороду раскиданы. Про нее-то вот что интересно было. Каждый раз, когда кто проходил мимо дома-то ее, то слышал, как там кто-то по дому бегает – сильно так топает да дверьми стучит. А к бабке зайдешь – мол, у тебя кто тут? Сколько раз председатель заходил. Никого, говорит. И бывало, дом осмотрят, а ведь и правда нет никого. А стол на толпу накрыт. Председатель спрашивает ее:

– Ты стол-то кому накрыла, коли нет никого?

А та ему: мол, усопших почитаю, положено им стакан воды да корочку хлеба. И вот так каждый раз. Странности у той бабки всякие в доме. В дом вломятся, мол, кого ты от советской власти укрываешь? А ведь и нет никого. И всяко следили, и зимой смотрели – ни следа. А кто-то в доме же шумит, да громко так, по дому бегает, посудой громыхает, и все какие-то голоса, грубые такие, слов не разобрать, а слышно, что мужские голоса-то. Не боятся – шумят. Сколько раз в засаде мужики сидели – ни разу никого не застали. Вот так раз-другой ей кто помешал – дак все потом и погибли: кто утоп, кто пропал, кто сам повесился.

– Дядь Толь, это ты для чего тут страху-то наводишь? И так человека найти не можем, а ты…

– Погоди… Кхм… Хм-м-м… Не перебивай, я разве не по делу говорил?

– По делу, спору нет.

– Ну, вот и не перебивай, сопляк еще, чтоб слово мне поперек вставлять, не дослушав, сначала выслушай, что сказать хочу, а потом уже лезь.

Мужики стали напряженно и немного с опаской смотреть на рассказчика. Дым был с седой мохнатой бородой и такими же седыми короткими волосами на голове. И войну прошел, и в тюрьме побывал, да и с охотой знаком был. Говорят, дед его, еще до революции, последний был, кто умел в деревне на медведя с рогатиной ходить. Видимо, в роду у них все были немаленьких размеров. И завалить медведя «палкой» такому мужику было не шибко сложно. Дым на медведя с рогатиной, конечно, не ходил, но и будучи уже в почтенном возрасте, после стопочки-другой не раз доказывал всей молодежи на деревне, что силой с ним и по сей день мало кто мог потягаться. А потому все мужики, старательно изображая равнодушие, замолчали и отвели глаза в сторону. И хоть они старательно скрывали свой испуг, явное нежелание разозлить Дыма прослеживалось во всех их жестах и выражении лиц. Дедушка Толя же, приняв их отведенные в сторону взгляды за знак почтения, продолжил рассказ дальше:

– Кхм-м-м… М-м-мм… Дак вот, была эта Буторага. Я не говорю, что в чертей верю, али в ведьм каких. Но непросто там дело было. Очень непросто. И все ее боялись. Это вы сейчас такие храбрые, потому что вас в школах научили. А тогда были бы – дак я бы посмотрел… В общем, все от нее гибли, кто мешал ей. Но дело не в том. Дело в тех странных штуках, что она говорила и делала. Много там было всего. Ох, много. Теперь и не упомнить. Но вот что, помимо того, как в доме у нее странное было что-то, она всегда в лес ходила. Всегда, по грибы ли, по ягоды – непонятно. И зимой ведь ходила, за хворостом или еще за чем. Да хоть волков кормить, неясно теперь это. И вот, когда я молодцом на охоте-то блуданул, малька – несильно, просто тропинку знакомую потерял, раз повертелся, два – все никак не выйти, на одном месте верчусь – и непонятно. Смотрю, в стороне как дым идет от костра. Я на дым пошел и Буторагу там увидел да еще каких-то бабок. Вот что странно-то было. Они аккурат возле той горы стояли, она осыпавшись вся, но видно же было, что гора, круглая, как сопочка такая. И вот, значит, стоит Буторага у горы той и руками машет. Странно так: в одну сторону наклонится, бубнит что-то и опять руками машет. Как взмахнет – бубнит что-то себе под нос. И дым шел откуда-то. А откуда – непонятно, видно, костер они где-то жгли рядышком-то. Да травы какой накидали, потому дым все какой-то шел с душком. Я, когда ближе подошел, все заволокло. И других я там видел, их много было. Они все в дыму, силуэты плохо видны были. Никак не разглядеть, видел только, что бабки какие-то еще ползают рядышком на коленях и все деревья целуют, и в дырки под корнями тех деревьев молятся… Что-то… Как плачут, просят и бубнят все непонятно… Не на русском. А потом смотрю: и в дыму все люди какие-то ходят, даже прыгают… А может, мне и казалось уже со страху… Хотя… Не скажу, конечно, что я не испугался, молодой же еще был. Но и от страха-то голову не терял, все помню, не могло мне показаться. Были там всюду люди в дыму. И, что еще помню, огоньки там были. Маленькие такие – как от свечей.

Я поймал себя на том, что слушал все это с открытым ртом. Поспешив придать лицу хоть сколько-нибудь разумное выражение, я тем временем исподтишка начал поглядывать на остальных. Те, кто еще совсем недавно скрывал презрение, теперь стояли изумленные, с приоткрытыми ртами и удивленно вытаращенными глазами. Явно довольный произведенным впечатлением, Дым продолжил:

– И все как раз у горы той было, и дерево там неподалеку стоит. И булыжники там тоже есть, которые иногда заплутавшие встречают. Я вот это все к чему: пусть оно все выдумки про ведьм там всяких, но место там сокрытое, оно видимо издавна так задумывалось. И туда лучше не соваться без дела. Тем более одному. Туда аккуратно нужно, и в оба глаза глядеть. Шаг в сторону, один, другой куст обойдешь – все. Не найдешь куда и шел. И ведь хорошо, если ты лес знаешь да ориентироваться можешь. А если где слабину дашь, так ведь и в болота упереться можешь. Так, я думаю, с Шурушкой-то вашей и было. Я сразу подумал, что с той стороны она блуданула. Крутанулась за место это, а потом так в болота и ушла. Вечером ведь в таком месте уже и не особо разглядишь, куда идти надо. Так что завтра с болота за Либежгорой начнем искать. А не с этих. Тут все чисто. Даже не видно, чтоб проходил кто кроме нас.

К концу его речи все уже успели взять себя в руки и выглядели более уверенно. Один из мужиков еще раз подпалил спичкой затухшую за время рассказа папиросину. Все они крутили головами и бубнили что-то вроде «ну и дела». Теперь мы наконец-то окончательно собрались с мыслями и двинулись в сторону деревни по лесной дороге, на которой буквально за последние пятнадцать минут неожиданно стало по-настоящему темно. И всю дорогу я слышал разговоры о тяжелых временах, когда нечего было есть, когда кругом ходил зверь и за ним не нужно было уходить далеко в лес, когда всем приходилось работать с утра до вечера и отдавать все советской власти, и о временах, когда были живы страшные суеверия, которые теперь уже, к всеобщему спасению, ушли в небытие.

Глава 8. Встреча в потемках

Мы сидели дома и пили чай. Я разминал под столом ноги после сапог, которые теперь еле двигались от усталости и холода, все еще не желавшего покидать мое тело. Рядом со мной на свободном стуле, как и всегда, сидел кот Василий, поглядывая хитрющими глазами то на меня, то на стол. Таня сидела у окна с поникшим от усталости лицом. Пальцы ее рук судорожно сжимались и разжимались, словно пытаясь что-то схватить.

– Ну вот и что делать? Опять идти?

– Куда ты пойдешь-то? Уж семь часов, вечером все равно другая команда на ночь пойдет их искать.

– И что же? Дома сидеть? Дожидаться, эвона как, нашу матушку ищут, а мы спать будем: спасибо, люди добрые, что за нас ищете! Так, что ли?

– А так не спавши и сама заблудишься, не вздумай ходить одна. Ждем остальных, до ночи еще дорогу нужно проверить, туда, за болотами.

– А я бы одна и не пошла. Мало ли народу еще? Мы бы вот с Ромкой сходили, правда?

– Я только за, – поддержал я Таню.

– Ну вот, и Тимку бы с собой взяли за компанию, только поужинали бы и вышли.

– И что это? Надолго ли?

– Да хоть бы на пару часиков, тут по дороге хоть самой пройдем до реки да покричим. Мы в лес и не пойдем сами, что ж я – глупая, что ли.

Тетя Вера посмотрела на нас уставшими глазами и, отхлебнув чая, со вздохом сказала:

– Ладно, теперь пускай Рита дома остается хозяйством заниматься, а пойду тоже с вами, поищу.

– Оставайся сама, я…

– Нет, нет, я уже дома насиделась сегодня, все. А ты передохнешь, вместо того чтобы по лесам шарахаться под вечер. Только вот поужинаем.

После ужина мы начали собираться. Я надел куртку, шапку и вышел в коридор. Обратив внимание на дверь, ведущую в клить[1], я решил зайти туда и поискать что-нибудь полезное. Поднявшись по трем покосившимся от старости ступеням, я вошел внутрь. Клить была заставлена старой поломанной мебелью и грудой ящиков и коробок с таким же поломанным и ненужным барахлом, а также вещами, которые убирались туда на сезон. Сломанные топорища, ящики с ржавыми и погнутыми гвоздями, проржавевшие полотна пил, старые навесные замки, ненужные газеты и береста для розжига печи, прохудившиеся корзины, старые тряпки, пальто, ушанки и прочая одежда, которая уже потеряла вид, но все еще годилась для носки. Я подошел к одному из ящиков с мелкими железками и начал в нем ковыряться. Мне попался на глаза мой старый карманный нож. Уже притупился. Даже небольшой налет ржавчины теперь виднелся на лезвии. Непорядок. Решив, что на досуге я его очищу, я положил его в карман. В лес без ножа все же не ходят, мало ли что. Болты, гайки, скобы, дверные петли, катафот от велика, шланг от велосипедного насоса, грузило, коробок с рыболовными крючками. Вроде больше ничего особенно интересного и полезного. Я вышел из клити с ножом в кармане и обратился к Тане:

– А свет?

– Да керосинку возьмем. Щас я только подолью в нее. Вера?

– Что?

– А где керосинка-то?

– Да на веранде. И керосин там же.

Таня ушла на веранду, хлопнув дверью. Через пару секунд стало слышно, как она спускается во двор. Залаял обрадованный нашим приближением Тима.

– Сейчас, сейчас, погоди ты, окаянный.

Послышался топот бегущего со двора Тимы. Я любил эту дворнягу, но в такие моменты ему навстречу лучше было не попадаться. В порывах радости он обычно бросался на всех облизываться и мог не на шутку поранить или даже сбить человека с ног. Стук, гремящее ведро, скрежет когтей. Входная дверь на улице застучала и послышалось тяжелые дыхание радостного пса. Вскоре мы уже стояли на улице, я гладил не желавшего угомониться Тиму, а Таня завязывала платок, подбивая под него ворот от фуфайки. На улице стало еще холоднее. Болотная сырость превращала даже нулевую температуру в небольшой морозец. Взяв с собой заполненную керосиновую лампу, мы двинулись в сторону большого огорода. Открыли калитку, и перед нами открылись широкие, уже перепаханные поля, за которыми виднелись очертания все того же леса. Солнце начинало постепенно садиться. Тима убежал далеко вперед, а мы молча шагали в сторону леса. Странно. Так тихо и холодно. Ни единого звука. А вот под вечер ходить в лес действительно страшновато. Кругом все такое угрюмое. Стена леса стала сплошной. Когда мы к ней приблизились, я словно засомневался в собственных силах. Остановился и начал растерянно таращиться на опушку леса. Таня тоже остановилась, и немного подождав, спросила меня:

– Ну что? Идем?

– Да, конечно. Просто как-то непривычно, уже отвык от леса, ведь еще утром был в Ленинграде.

– Вот видишь. Кто мог подумать, что такое случится. А так бы сидел себе в городе.

– Нет уж, я рад, что оказался здесь, как бы то ни было. Не люблю я в Ленинграде жить.

– В деревне больше нравится?

– Да, тут как-то уютнее. А там эта коммуналка, вечная суета, все какое-то чужое. Нет своего.

– Ну, хоть какая-то радость.

Таня дружелюбно засмеялась, и я заулыбался ей в ответ. Мы ступили на лесную дорогу и решили пока не зажигать лампу. Мы шли по дороге, и Таня изредка кричала по сторонам.

– Ау-у-у! Хм, как в могиле. Куда же ее занесло-то?

– Может, она все-таки ушла дальше? За речку?

– Не дай бог. Вот дядя Толя Дым сегодня зайдет, скажет, они вроде с кем-то решили туда за болота пойти. Перейдут реку и посмотрят, видно ли где, чтоб ее пересекали, уж на жиже-то всяко следы должны были остаться.

– Точно, у реки следы должны быть видны, как же мы раньше не догадались сами? Уж не разведчик же она, чтоб ходить, не оставляя следов.

– Да уж, конечно.

Тетя Таня опять засмеялась. В свете керосиновой лампы все казалось каким-то особенно мрачным. Тени, которые мы бросали на деревья были словно из старых киносказок. Из головы не вылезали все эти мумии на болотах, бабки, которые молились в дыры и прочая ерунда. Как это только могло получится? Мы живем здесь веками и сами не знаем себя. Какие-то деревни, о которых никто ничего толком не может рассказать, культы поклонения суевериями, нерусские диалекты, что это вообще такое? Иной раз даже до боли знакомые вещи, оказываются совсем не такими, какими ты их видел всю жизнь. Это все равно что прожить всю жизнь в доме, а потом узнать, что у тебя в подвале есть еще потайные комнаты, о которых ты никогда не знал и даже не слышал. Елки, березы, осины, овраги, тропинка, опять овраг, какой-то булыжник на бугорке у дороги. Опять елки, сушняк, бурелом. Как же темно! Когда, когда успело стемнеть? Сколько уже прошло времени? Пока я, как завороженный, рассматривал все, что смог различить в лесу, я совсем не уследил за временем и не заметил момента, когда все вокруг почернело и слилось. А ведь прошло так мало времени! Пламя в керосиновой лампе неожиданно погасло. Вокруг стало по-настоящему темно. Глаза привыкшие к тусклому свету лампы не могли различить даже силуэты деревьев вокруг.

– Еще не легче… сейчас, спички достану.

– Давай.

– Сейчас… Сейчас… Ну… Да ну к чертям!

– Что случилось, Таня?

– Да ну меня, растеряху, спички, вот, погляди!

Таня вывернула наизнанку карман фуфайки, в котором виднелась огромная дыра размером с кулак. Она не переставала причитать, а я про себя радовался тому, что мы не в глубине леса и что нам придется возвращаться назад по дороге. Уж не знаю, что именно, но что-то меня настораживало. Было какое-то ощущение постороннего присутствия. Чего-то такого необъяснимого. Как если бы ты знал, что здесь кто-то еще есть. Но ведь никого же не было! Может, это какой-то дикий зверь наблюдает за нами со стороны? Мне все время казалось, что что-то вот-вот должно произойти. Но, к счастью, ничего такого не было. Мы продолжали стоять в нерешительности. Что делать? Идти домой? Или продолжить идти по дороге? Если пойдем назад, то это будет слабостью – слабостью перед таким важным делом. Бабушка заблудилась. Она сейчас где-то в лесу и проведет в нем уже вторую ночь. Если она вообще жива. С другой стороны, мы ведь сейчас и не особо-то ищем ее. Просто прогуливаемся по дороге на всякий случай. Уж на дороге-то мы ее вряд ли найдем. Видимо, Таня думала точно так же, потому что, постояв еще немного в раздумьях, она тяжело и устало сказала нам:

– Ладно, пойдем уже. Чего тут в потемках шарахаться.

Я начал звать Тиму. Через пару секунд откуда-то со стороны послышался треск и шум. На секунду меня одолела мысль: а что, если это сейчас к нам бежит не Тима? Но лишь на секунду. Еще через мгновение из зарослей выбежал довольный пес, который явно не считал вечерний лес пугающим. Я подозвал его к себе, и мы направились в обратную сторону, к дому, радуясь тому, что все-таки не удумали сходить с дороги в гущу леса.

Уже подходя через поля к дому, мы заметили, что пес убежал вперед и, встав на задние лапы у нашей калитки, начал на кого-то лаять. Мы с Таней поспешили к нему. Подойдя к калитке, ведущей на задний двор, возле которой остановился пес, Таня взяла Тиму крепкой хваткой за шкирку и хорошенько треснула ему по морде, на что пес тут же стал скулить и ластиться.

– Кто там, посмотри, Ромка, скажи, чтоб вышли за забор, пока я собаку загоню домой.

– Хорошо.

Когда я подошел к калитке, то никого за ней не увидел. Ни у крыльца, ни у забора, ни на скамейке никого не было. Я повернул завертку, открыл калитку и зашел, кожей ощущая чье-то недавнее появление. За забором на дороге виднелись чьи-то силуэты, и тогда я услышал до боли знакомые голоса.

– Данька, Машка, не может быть!

– Привет, а мы тебя уже полчаса ждем.

– Твоя мама сказала, что вы ненадолго ушли в лес опять.

– Я сейчас, погодите, собаку загнать нужно, сейчас, стойте там.

Уже через пять минут мы сидели у меня на скамейке и обсуждали последние известия. Как же рад я был их видеть. Теперь ничего не страшно. Хоть прямо сейчас в лес, да хоть ночью. Как же хорошо, что они здесь. Их компания всегда была особенно теплой, из-за чего я так любил возвращаться в деревню. Все мои светлые воспоминания из детства были связаны именно с этими людьми.

– А мы сразу приехали, мне сегодня днем дедушка позвонил, сказал, что ты утром приехал и что у вас бабушка в лесу пропала.

– Да, мы сразу же отпрашиваться начали, я просила-просила своих, а они еще и спорили, мол, а тебе зачем, ты там мешаться будешь, да…

– А меня сразу отпустили, сказали, хоть чем-нибудь полезным займешься.

– А ты когда приехал?

– Да в шесть часов утра на поезд сели. К обеду уже почти здесь были.

– А как так быстро узнали?

– Да Таня ночью маме позвонила.

– Откуда?

– С Тихвина, там на площади новый таксофон поставили, у твоего дома как раз, – ответил Данька.

Маша округлила красивые голубые глаза и удивленно начала смотреть то на меня, то на него. Я не выдержал и засмеялся.

– Да не слушай его, он издевается, с магазина звонила. Откуда же еще. Видимо, тетю Марину ночью поднимали и пошли открывать магазин, чтобы позвонить.

– Данька, блин, я уж поверила, при чем тут Тихвин вообще?

– А что за вопросы-то глупые, откуда еще можно позвонить?

– Ну, мало ли.

– Что мало ли? С галоши на ветке дерева, что ли?

Маша замахнулась ладошкой над головой своего дальнего родственника, но тот ловко увернулся, встряхнув нестрижеными русыми волосами. Я снова заулыбался и ощутил прилив радости от их появления. Мы решили прогуляться по дороге за деревню. Мы всегда так делали, с раннего детства, играли там в полях, катались на велосипедах, строили свой штаб в лесу возле дорог. Чем старше мы становились, тем меньше играли, но прогулки за деревней так и остались нашей привычкой. Там мы всегда были одни. Пели песни, громко шутили, кидались друг в друга колючками и общались. Нам всегда было о чем поговорить: от личных переживаний до важных событий в мире. Вот и сейчас мы просто шли и болтали, как в старые добрые времена. Из-за леса на Либежгоре виднелось лишь красное зарево, становилось все темнее и темнее. Пока мы шли, я начал пересказывать услышанные сегодня истории:

– А вы помните про Осиново?

– Про Осиново я помню только то, как все мальчишки проверяли друг друга на смелость и пытались дойти туда пешком, но все чего-нибудь пугались и всегда возвращались назад.

– Маленькие все были.

– Да, я сам помню, как три раза пытался дойти до Осиново, но я не об этом.

– А о чем? – удивленно спросила Маша.

– Про колдунов там всякое слышали ведь? Что там одни колдуны жили?

– Ну да, это и была главная страшилка.

– А вот про то, что там археологи какие-то древние могилы раскапывали, точно ведь не слышали?

– Археологи?

– Какие еще могилы? Мне бабушка рассказывала, что у них не было кладбищ, там запрещено было хоронить раньше. Откуда там могилы?

– Ну да, нестыковочка получается, дружище, могилы древние копали, а кладбищ там, оказывается, никогда и не было.

Даня саркастично зачесал волосы и улыбнулся, но я знал, что ему интересно будет то, о чем я хочу ему рассказать. Он словно ждал, чтобы я расставил все по своим полочкам, но в этот раз я и сам толком ничего не понимал.

– Ну, может, они древние и никак не связаны были с кладбищем.

– Не, похоже на ерунду какую-то, археологи, может, чего и копали, тут спору нет, мало ли что где найти можно, на каждом клочке земли кто-нибудь да жил раньше.

– Да, – подтвердила Маша, – а вот про могилы, скорее всего, болтовня. Сам знаешь, как это бывает, один сказал – копали, второй сказал – кость нашли, а третий придумал, что там могилы древние.

И я впервые подумал, что мог ошибиться. Действительно, мало ли бывало такого, когда старики что-то выдумывали, даже про нас самих, а мы потом смеялись или даже краснели. Почему в этот раз я поверил? Из непроглядной темноты завыл ветер. Маша первая обратила внимание на то, что в такой темноте даже по дороге гулять жутковато, и предложила повернуть назад.

– Когда теперь? Мы с Даней, если что, и ночью готовы пойти.

– Вас пустят?

– А еще как? Мы же сюда не на картошку выпросились.

– Да уж, – заметил я, – а хорошо здесь в это время, да? Урожай у всех уже собран, сено заготовлено, работы совсем немного, целыми днями гулять можно.

– Да! – обрадовалась Маша, но тут же осеклась: видимо, ей стало неловко за излишнюю радость в этой не самой радостной ситуации. Я сразу же попытался перевести тему.

– Ночью, наверное, пойдет группа охотников и других опытных мужиков, кто эти места возле Либежгоры хорошо знает.

– Уже решено, значит?

– Ну точно не знаю, вроде к нам должен Дым после ужина зайти.

– Хм-м-м… Хм-м-м… – язвительно изобразил его мычание Данька, и Маша тут же прыснула от смеха. Я посмотрел на них. В темноте их лица казались каким-то странными, словно светящимися. Белые, блестящие глаза. Белесая кожа и с трудом сдерживаемый смех. На секунду я даже испугался этого их странного вида, но потом тоже не выдержал и рассмеялся в голос. Мы стали смеяться хором, как дураки. Мне кажется, на секунду мы даже забыли, над чем смеемся. Мы смеялись друг над другом, над тем, как это бывает, когда видишь практически родное лицо друга, смеющегося над чем угодно. Это само по себе забавляет и радует. На душе стало очень легко. А ведь где-то там, в лесу сейчас бродила моя бабушка.

Через несколько минут мы были уже у моего дома. Ребятам предстояло идти дальше. А я спешил домой, чтобы успеть немного вздремнуть, перед тем как отправиться в лес.

– Ну что?

– Если идем в ночь, то, значит, увидимся.

– Вы уверены?

– Ты что, конечно, я только за.

– А я давно мечтал с тобой всю ночь по осеннему лесу пошляться. Таких приключений у нас еще не бывало, да и так далеко мы еще никогда не заходили.

– Это точно! Ладно, ребят, спасибо вам, увидимся!

– Давай и спокойной ночи тебе, если все-таки ночью искать не пойдем.

– И тебе, Маш!

И действительно, ведь мы с Даней часто уходили в лес – просто посидеть у костра, попробовать построить новый штаб или выковать на костре нож из ржавого куска железа. Когда мы были всей компанией, то и Машка с Ленкой всегда были с нами. У нас никогда не было этих странных предрассудков, что относится к женским делам или вкусам, а что к мужским. У нас всегда все было вместе, строили ли мы плот, хижину или обустраивали хозяйство в очередной землянке. Жаль, что Ленка, скорее всего, не приедет. Я был бы рад ее увидеть, с ней мы как-то были особенно дружны, хотя в городе почти не общались.

Мы сидели всей семьей за столом и в очередной раз пили чай. Обсуждая услышанное и высказывая различные гипотезы о произошедшем, мы коротали время до появления Дыма, который должен был сказать, что решили насчет ночных поисков. Если готовых людей нашлось бы достаточно, то в эту ночь обе мои тети, Таня и Вера, должны были отдохнуть. Потому как в прошлую ночь они почти до самого утра вместе с остальными бродили в поисках бабушки по болоту. И толком не выспавшись, вынуждены были приступить к поиску уже утром. Между тем кто-то еще и должен был заниматься хозяйством. Да и мы с мамой тоже ослабли. Было нелегко, все были измучены и хотели спать, а врожденный крестьянский образ мыслей не позволял пустить дело на самотек или даже просто передать его в чужие надежные руки.

Итак, ожидая дядю Толю, мы пили чай и отдыхали. По радио с треском звучал романс «Соловьи». Таня очень любила эту песню, поэтому все мы ненадолго прекратили разговоры, чтобы не мешать ей слушать. Песня вызывала у нее ностальгию, как, впрочем, и у всех, чье детство пришлось на тяжелые военные годы. Таня, словно не заметив, что мы перестали разговаривать, сказала, чтобы мы пили чай, пообещав сейчас вернуться. Я знал, что она сейчас наверняка сидит у радио и плачет. Мало того что беда с бабушкой, а тут еще и это. Никогда не мог переносить такие моменты. С одной стороны, все мы всегда сопереживали жертвам войны, всем тем, кто потерял близких, кто потерял самого себя. Но если говорить искренне, мы могли лишь лицемерно сотрясать воздух, разглагольствуя о чувствах, которых сами мы не знали и никогда не смогли бы узнать. Поэтому я всегда избегал таких моментов и предпочитал не вмешиваться в чьи-то тяжелые думы со своим фальшивым сочувствием. Ведь я-то знаю, что никакого сопереживания нет. Это невозможно понять или прочувствовать до конца никому из тех, кто родился «под солнцем». Мне даже на 9 мая было стыдно произносить все эти глупые заученные фразы. Достойнее было просто промолчать. Во всяком случае, так мне всегда казалось. А тут еще и бабушка. И ведь это мне она бабушка, а ей мать родная, которая ее через войну протащила и уберегла. Ну вот хоть под землю провались.

Через некоторое время Таня вернулась, вытирая остатки слез под глазами. Тетя Вера продолжила разговор:

– Слушай, Таня, я вот что подумала. Оно, может, и сходить? Хуже ведь от этого точно никому не будет.

– Куда сходить?

– К Воробьихе.

Ненадолго повисла пауза.

– Я знаю, что все это сектантские мракобесия, но… А вдруг нет? И к тому же, я сегодня вот знаешь что узнала?

– Что?

– Воробьиха-то зачем-то к нам ходила, на избу смотрела.

– Вчера?

– Да, а вдруг это она ее надоумила зачем-то.

– Мда… Что тут, не того все… Это…

– Ведь Воробьиха ни к кому просто так не ходит.

– А что, она прямо в дом заходила?

– Да не знаю, а может, и заходила, да просто не видел никто. Может, дойти до нее, поболтать?

– Да о чем хоть болтать?

– Да кто ее знает.

– Ну, а потом и сама еще в лес попрешься и потеряешься так же.

– Нет, мне сказали, как ее попросить надо. По-свойски. Она, скорее всего, тогда поможет.

– Да, а что потом на деревне люди говорить будут?

– Да знаешь, что люди? Я им все сама скажу, пусть хоть в тюрьму сажают за суеверия. Мне не стыдно.

– Да брось ты… В тюрьму, скажешь тоже.

– Мне не стыдно! Стыдно будет, если правда все, а мы так и не обратимся, потому что стеснялись суеверий да того, что люди скажут.

– Да так-то и правда, уж не знаешь тут, кому молиться да кого просить…

– Вот-вот, а хуже-то не станет, ну суеверия – и ладно, хуже же ведь не будет.

– Посмеются все, скажут, вот тебе советский человек – к бабкам гадать ходит.

– Да и ладно, а вообще не гадать: она, говорят, помочь может.

– Ой, Верочка, не знаю, что и делать теперь. – Таня опять пустила слезу. Моя мама подсела к ней и стала успокаивать, хотя на глазах у нее тоже блестели слезы. «Ну, замечательно», – подумал я. На подобные сантименты мне никогда не хватало храбрости. Тетя Вера подсела к ним и начала тихонечко приговаривать:

– Я схожу… Хуже не будет ведь… А люди… Что люди? Мне не стыдно. У нас горе в семье… Она небось умирает уже. Пускай говорят что хотят, если им это надо.

– Ой, не говори, не говори ничего, дай бы бог, чтобы жива была.

– Я схожу.

– Сходи-сходи.

– Вдруг правда поможет.

– И правда.

В этот момент на крыльце послышались тяжелые шаги. Наша собака на заднем дворе начала бешено лаять. Скрипнула тяжелая дверь, вслед за ней заскрипели половицы и послышалось:

– Кхм-м-м… М-м-м… Кхм-м-м…

– Дядь Толь, – открыла дверь в избу Вера.

– Вечер добрый дому вашему.

– И тебе, дядь Толь.

– Ну, вот что… Хм-м-м…

– Что решили там, дядь Толь?

– На ночь сейчас Кургановы пойдут, сами сказали, коли днем не были, то пускай.

– Весь день работали ведь и вечером прошлым помогали, бедные.

– Знаю я, как они там работали, штанами сено протирали – и вся работа.

– Ну, что же ты так про них…

– Ладно, еще Валерка с Колей пойдут, Манины.

– Ну, впятером аж.

– Вася еще Разумов, с ищейкой своей. Уж артелью такой в ночи не заблудятся. Уж знают лес хорошо.

– Ну, хорошо, хорошо, раз так порешили, а мы тогда так же, с утра? Во сколько они воротятся?

– И не думай. Нечего утра ждать, вам поспать нужно.

– Да как же?

– Татьяна! – сердито пригрозил Дым. – Для матушки своей поспи, иначе пользы от тебя никакой. Хм-м-м… Кхм-м-м… Поспите, раньше девяти и не думайте вставать, поешьте как следует, а потом к вам сам зайду.

– Спасибо тебе, дядь Толь!

– Да что тут… Кхм-м-м…

– Садись с нами чай пить али, может, поужинаешь?

– Нет, спасибо, ужинал.

– А чай давай с нами?

– С радостью бы, да старый я стал. Устаю теперь шибко, надо пораньше лечь поспать, чтобы завтра себя чувствовать ладно.

– Ну, отдыхай тогда, спасибо тебе еще раз за все!

– Рано еще спасибо говорить.

– Все равно спасибо, столько сил своих потратил!

– Я пошел, затворяй избу за мной, Вера, а то время позднее уже.

– Сейчас закрою, отдыхай, дядь Толь, спокойной ночи!

– И вашему дому ночи спокойной!

С этими словами Дым шагнул обратно за порог, а тетя Вера пошла за ним запирать двери на засов. Собака опять залаяла, на крыльце хлопнула дверь, а в коридоре послышался лязг засова. Мы убрали посуду и занялись приготовлениями ко сну. Ну наконец-то, только теперь я полностью осознал, как же я хочу спать. Сидя на стуле в ожидании, когда будут застелены постели, я начал клевать носом.

Глава 9. Кто-то за дверью в земле

Таня занавешивала окна. Она, как и все деревенские, почему-то считала, что с наступлением темноты окна обязательно должны быть закрыты, а дом заперт изнутри. Как если бы по ночам обязательно кто-то должен был бродить и смотреть в окна или даже ломиться в дом. Сначала я думал, что это нормально. В детстве я видел жизнь лишь моей деревни, поэтому мне казалось, что это вполне естественная привычка всех на свете жителей деревень – запирать все ставни на засовы, а если ставен нет, то обязательно занавешивать всю раму, чтобы ничего не было видно. Но потом, когда я стал часто встречать в школьной литературе и в других источниках упоминания о совсем других обычаях, связанных у сельчан с подготовкой ко сну, среди которых не было того, что делали мы, я стал задаваться вопросом, откуда это пошло. С чем это могло быть связано? Быть может, так стали делать во время войны? Но ведь немцев никогда не было в нашей деревне. Или тогда их просто приучили к таким мерам предосторожности – на всякий случай, если придут? Тоже несколько странно, ведь карательные подразделения всегда могли бы зайти в избу, засов в дверях не стал бы им помехой. Может, эта традиция пришла из древности? Когда по лесам еще бродили разбойники и нападали на отдельные удаленные поселения? Может быть, а может, и нет, кто его теперь знает. Вероятно, в этом скрыт какой-то религиозный подтекст, или какая-то местная глубокая традиция защиты от посторонних. Или же и вовсе от диких зверей. Едва ли теперь можно доподлинно это узнать. В этих размышлениях я дождался, когда все будет готово: кровати заправлены, лежанка на печи застелена, а кресло разобрано. Забравшись на печь и коснувшись головой подушки, я моментально погрузился в сон.

Я снова был маленьким и беспомощным. Меня оставили одного дома. За окном было светло и тепло, и судя по всему, все были где-то рядом, возможно, на огороде или во дворе. А я расселся на половиках и во что-то играл. Сначала мне просто послышалось, что-то кто-то идет по коридору. Возможно, мама или бабушка. Но этот кто-то подозрительно замер возле массивной двери в избу. Словно подкрадывался. Быть может, меня хотят просто напугать? Странная и подозрительная тишина. Опять шорох, скрип половиц. Там явно кто-то притаился. Мой страх стал нарастать. Я во все глаза смотрел на входную дверь. Она не двигалась, но за ней, в коридоре, явно кто-то находился. Дверь была очень тяжелая, вся в мехах, обитая кусками плотной ткани, чтобы не выпускать зимой теплый воздух и обеспечить герметичность. Чтобы открыть ее, требовалось немало усилий. Обычно это приходилось делать сильным рывком, таким же рывком она и закрывалась. Я нередко шутил над своей бабушкой, стараясь бесшумно открыть дверь и пробраться в избу. Это нужно было делать очень аккуратно, маленькими толчками, потягивая дверь на себя, чтобы каждый едва слышный звук успевал слиться с бытовым шумом и остаться незамеченным для находящихся внутри людей. Самое ужасное заключалось в том, что теперь это начало происходить у меня на глазах.

Кто-то там, по ту сторону стоял и тихонечко подергивал дверь на себя. Выжидая паузы, чтобы никто не услышал. Но я был в доме один, и разве мог я этого не заметить? Вдобавок ко всему, я сразу услышал скрип половиц, хоть дверь на крыльце и не громыхала. Испугавшись, я встал как можно тише, не издавая ни малейшего звука, и тихонечко направился в спальню. Там я решил спрятаться за печкой, накинув на себя огромные старые мешки и гору тряпок. Так, притворившись мешком под тряпками, я и сидел, продолжая вслушиваться в звуки, которые доносились от двери. И вот скрип петли… Значит, этот кто-то все же открыл ее нараспашку. Стало по-настоящему страшно. До последнего момента мне казалось, что этого нет. Игра воображения, естественные природные звуки – да мало ли что еще. Но нет. Все слишком очевидно. Быть может, меня кто-то пугает? Пусть это будет так, вот было бы хорошо, я бы даже не стал обижаться, только бы это было так! Буду сидеть здесь и ничего не делать до самого последнего момента, даже если этот кто-то заглянет сюда, меня невозможно будет увидеть среди горы тряпок и мешков с мукой. Дверь ударилась о стену. Ее открыли. Я услышал, как скрипнула половица на пороге. Но тайный гость продолжал вести себя тихо и старался остаться незамеченным, несмотря на то что мы оба знали о присутствии друг друга в доме. Еще через некоторое время я услышал какое-то странное подобие дыхания или же голоса – едва заметное, почти шипение. Словно кто-то просто тихо и протяжно выдохнул. За одним странным звуком последовали и другие. Какое-то еле различимое тихое покашливание. Сиплые вздохи. И скрип. Снова скрип. Теперь я четко ощущал, что этот кто-то стоит в трех метрах от меня, осматривая спальню. Он стоит и разглядывает. Быть может, даже смотрит на мешки и гору тряпок… На всякий случай я перестал дышать. Через пару секунд раздался стук посуды на кухне и очень тихие обрывистые переговоры. Только сейчас я понял, что этот кто-то не один. Их как минимум трое. Двое на кухне, а один здесь, но что если их еще больше? Что если их пять или шесть, или еще больше, и все они бродят сейчас по избе, в коридоре, на задворке, на чердаке, в келье, на веранде и здесь, внутри дома?

На этом месте я и проснулся. Мне все еще было страшно, я тяжело дышал и вглядывался в окружающую темноту. Мама и Вера тихо посапывали на кровати, а Таня так же крепко спала на разобранном кресле. Кругом тишина и покой. Никто не ушел, я не один, все здесь, и все спят. Мое дыхание постепенно стало восстанавливаться. Я решил поменять подушку с одеялом местами, развернуться, чтобы не спать ногами к проходу. На всякий случай, чтобы сразу увидеть, если что-то произойдет у входной двери. Просто так. Я еще раз оглядел мирно спящую родню и только тогда заметил, что занавески одного из окон оказались распахнуты, как если бы их кто-то специально небрежно откинул в стороны.

Той ночью я просыпался еще несколько раз. Казалось бы, после такого тяжелого дня я должен был спать как убитый, но нет. Мне снилась какая-то муть, которую потом, сколько бы я ни силился, вспомнить целиком все равно не мог. Мне снились какие-то танцующие девушки в старинных деревенских нарядах, незнакомые леса, еще какие-то люди, но все было так сильно размыто, что у меня не получалось вспомнить ничего конкретного. Лишь отдельные образы и обрывки, а зачастую и их не было, только осадок от неясных переживаний. А один раз, то ли во сне, то ли в реальности, когда я шел полусонный по темному мрачному коридору избы до туалета, мне послышалось, что на деревне кто-то сильно кричал – или даже не кричал, а пел песни – и что другие голоса, менее слышные, безуспешно пытались этого певца угомонить. Не знаю почему, но что-то было в этом тревожное. Даже что-то страшное, как будто что-то случилось. Потом меня опять мучили какие-то странные, будто отрезанные от сюжета образы. Какие-то люди опять танцевали на кладбище, девушки в старых таких белых платьях, какие раньше, при царском режиме носили. Не могу вспомнить их возраста, были ли они совсем юными или же взрослыми – все было как-то размыто.

Помню, что было лето, на кладбище было как-то не так, как обычно. Оно было намного шире, чем сейчас, даже похоже на красивое окошенное поле. Трава едва доставала до щиколоток. Кругом пели птички, кузнечики, солнечный свет красиво заливал всю поляну. Я шел по нему и, кажется, собирал нескошенные полевые цветы. Тогда откуда-то и появились танцующие девушки. Может быть, они даже водили хороводы; их было не так уж и много, но они то кружились, то что-то напевали, то смеялись, то опять что-то напевали… А еще они словно не видели меня. Я попал в центр их круга случайно, но они продолжали кружиться и не замечать меня. Ростом они были значительно выше, видимо, я опять был во сне ребенком. Они так и кружились то вокруг меня, то снова в стороне, шурша платьями, потом болтали сидя на траве, потом снова кружились, как если бы их танец был для них не весельем, а важным и серьезным делом, требовавшим передышки. Не помню, что еще они делали, все было как в тумане – так бывает, когда смотришь на солнце и все сливается в его ослепляющем свете. Потом на кладбище появилось много людей. Я всех их знал, это были жители нашей деревни. Там были даже мои друзья, с которыми я о чем-то болтал, но прямо посреди разговора они куда-то пропали. Тут же появились могилы, которые и должны были быть посреди этого поля, а среди могил шел высокий мужчина и звонко пел – я слышал этот голос раньше. Это дядя Гена Курганов, точно, только он умел так громко и звонко петь, его окружали другие люди, все они были чем-то обеспокоены, а он пел. Громко и красиво – песенку про Красную армию: «…ведь от тайги до британских морей Красная армия всех сильней!» И как-то важно, хоть и с видимой опаской пробирался сквозь толпу людей, которая пыталась его удержать. Кажется, он был не в своем уме. В руках у него была лопата, и он рвался сквозь толпу, словно на фронт. Все пытались его успокоить, удержать, но дядя Гена был из вымирающего рода «сельских великанов», и даже несколько человек не могли с ним справиться. Отчаянно прорываясь сквозь толпу, он продолжал петь песню и держать лопату над собой. Когда он подошел к каким-то могилам, то начал копать прямо посреди них. Почти вся толпа встала вокруг и грозно пыталась его осудить, уговорить, запугать, вразумить – сделать хоть что-нибудь. Но он продолжал копать для себя могилу. Да, именно могилу для себя. Не помню, кажется, он сам это сказал, или я просто каким-то образом это знал. Часть людей стояла в стороне, смеясь над ним. А еще в стороне стояли какие-то люди, вроде похожие на тех, что кружились в танце по всему полю, которое теперь вновь обрело привычный для меня вид кладбища. Это были люди разного возраста, но лиц их я не видел, рядом с ними стояли и какие-то наши деревенские. Я точно знал, что они наши, но лица их мне были незнакомы. Еще там была какая-то девочка, она бегала кругом и играла с кем-то. Некоторые из стариков смеялись над происходящим. Остальные же склонились над ямой, в которой стоял дядя Гена, и отговаривали его от этой глупой затеи, из-за которой он, с их слов, позорился на всю деревню. Какая-то женщина – кажется, это была его жена, в чем я, правда не уверен – начала бить его котомкой по спине, но он отмахнулся и продолжил рыть могилу для себя самого. Затем я увидел, как он строит и устанавливает крест в изголовье и прибивает к нему гвоздями венок. Могила уже была глубокой, почти по самую грудь, и теперь, закончив с крестом, он начал сколачивать из неведомо откуда взявшихся досок гроб.

– Отойдите, не мешайте!

– Да что ж ты делаешь, сумасшедший!

– Мне в могилу нужно.

– Да ты что, с ума сошел?

– Нужно, говорят, ничего вы не понимаете, вот мне крест, пускай он тут для меня будет!

– Убери, домой пошли, алкоголик!

– Нет, вы все не понимаете, мне туда пора. Меня там ждут!

Примерно так выглядел их разговор. Рядом со всеми этими странными людьми я увидел бабушку. Она сидела и улыбалась. Я подбежал и радостно поздоровался с ней, она привстала и обняла меня.

– Ба, а мы тебя ищем тут.

– Да тут я, чего меня искать? – ответила она с улыбкой.

– Не знаю, глупостью какой-то занимаемся, – я тоже заулыбался.

Она рассмеялась, я рассмеялся ей в ответ. Несмотря на происходящее большинству людей почему-то было весело. Все кругом просто светилось радостью. Даже кладбище не было таким странным и мрачным, каким оно было обычно. Хотя, быть может, все оттого что оно все еще наполовину было не кладбищем, а свежим выкошенным полем, на котором кружились в танце какие-то странные девушки. Потом все происходящее стало стремительно заканчиваться. Все засобирались и стали спешно расходиться. Дядю Гену нигде не было видно. Толпа шумела и разбредалась. Странные люди, которые стояли в стороне, уже были вдалеке, они шли вдоль полей куда-то в сторону леса у реки. Я поспешил вместе с толпой деревенских в сторону своего дома. Навстречу мне попалась тетя Вера, она тревожно спросила:

– Ты не видел бабушку? А то она опять уйдет куда-нибудь и потом не найти ее будет.

– Да, она где-то там была.

– Хорошо, ты иди домой, а я ее поищу пока что.

– Ладно.

Я в приподнятом настроении побежал домой. Все спешили так, словно все это должно было закончиться с минуты на минуту. Словно вот-вот прольется дождь, или тронется автобус, на который все спешат. Все куда-то спешили. Наверное, по своим домам. Быстро шагая по дороге, старики подбадривали друг друга, молодежь шутила и весело смеялась. И я вновь проснулся. С тяжелой головой, так, как если бы спал лишь половину ночи. Еле-еле выбравшись из-под одеяла, я медленно побрел к умывальнику. И кажется, заснул бы на ходу, если бы не шипение и аппетитные запахи, доносившиеся со стороны печи.

Глава 10. Ожившая легенда

Умывшись и поприветствовав домашних, я направился к столу. На соседнем стуле разместился кот Вася, которого я за вчерашний суетный день даже не успел толком потискать. Я искренне ему обрадовался – он мне вроде не очень. Но перебраться ко мне на колени ради угощений со стола не побрезговал, вполне понимая, что его сейчас будут тискать как мягкую игрушку. Мама уже сидела за столом, тетя Вера что-то делала на кухне, а тети Тани явно не было в доме. «Наверное, занимается хозяйством», – подумал я. На столе стояли свежие пироги и блины. Я с радостью принялся за блинчики со сметаной.

– Ешь, сегодня, может быть, и вовсе никуда не пойдем.

– Как?

– Да дяде Гене плохо ночью стало, пока, говорят, не стоит ходить.

– А что случилось?

– Не знаю, Таня вот там пошла разговаривать, дядя Толя Дым утром пришел, пока ты спал, и сказал, что с Генкой что-то неладное: не то рассудком повредился, не то напился и где-то в лесу поранился – пока неясно.

– И что же? Неужели из-за этого теперь и поиски прекращать?

– Ну, вот пока там они и пошли решать, на собрании.

– А что случилось-то? Я что-то ничего не понял.

– Да кто его знает, теперь ведь ничего не понятно, пока Таня не вернется.

– А когда вернется?

– Ну, уж больше часа как нету, не знаю, до чего и договорятся.

– А дядя Толя-то что сказал?

– Да ничего толком не сказал. Генке плохо стало: то ли умом, говорит, тронулся, то ли перепили они там, вместо того чтобы поисками заниматься – неясно. Говорит, пока не стоит никуда ходить.

– Что и за дела…

– Они так вместе на собрание и ушли.

– Ясно.

– И еще…

– Что?

– Сказали, следы нашли бабушки нашей.

– Следы? Ведь это хорошо?

– Не знаю, в конце поля, у самой Либежгоры.

– Значит, она там?

– Да следы-то позавчерашние. Ночью еще дождь был. Это дядя Вася следы нашел. Уже толком ничего не осталось.

– Значит, она точно там!

– Ну, теперь точно ясно, что там. У пенька следы, говорит, она там вертелась что-то, устала, видимо, и на пенек присаживалась отдохнуть.

– И что? Он же с собакой был? Дальше не выследить?

– Дым говорит, неясно ничего, следы эти только еще больше путают.

– Почему?

– А черт их знает, подождем, что Таня скажет.

– А где она?

– Пошла в магазин Юрке в Бор звонить, да там и с Николай Васильевичем да с остальными, не знаю, где они, в клубе, наверное, собираются.

Я не стал вдаваться в подробности и продолжил уминать блины, намазывая их и вареньем, и сметаной, и сгущенкой. Вскоре я понял, что если я сейчас не остановлюсь, то сегодня явно не смогу даже просто встать из-за стола. Запив все это чаем и закусив пирогами, я решил выйти во двор, подышать свежим осенним воздухом. Жизнь в деревне била ключом. Всюду раздавались звуки инструментов: кто-то что-то колотил, пилил и строил. На огородах работы теперь не было – жители готовились к зимовке: починяли свои дома, амбары и хлева. Весь этот утренний концерт разбавляло приятное пение птиц, а вместе с ним и мычание коров, лай собак, кудахтанье кур и множество других звуков, сливающихся в общий шум.

В самый раз зайти за Машкой с Даней, они уже должны быть на ногах. Я увидел, как по дороге мимо нашего забора не спеша шагала баба Нина, наша соседка напротив. Я поспешил к забору, чтобы поздороваться с ней и попробовать узнать что-нибудь новое о ночных событиях.

– Здравствуйте, баб Нин!

– Ой, здравствуй, желанный.

– Здрасте, а что там… А что там с дядей Геной случилось, вы не знаете?

– Погоди, я подойду поближе, а то старая стала, ничего ведь не слышу.

– Я говорю, что с дядей Геной стряслось – вы не знаете?

– С каким дядей Геной?

– Ну как… с Генкой Кургановым! Что он ночью там бродил и плохо ему стало?

– А, с Генкой-то…

– Да, с ним самым!

– Дак, а чего, говорили им, пить не надобно ночью в лесу, а они…

– Пили?

– Ну, дак известное дело, было у них с собой взято, вот и тяпнули, видать.

– Ясно, напились, значит, а я уж подумал, что-то…

– Ну да, напились, видимо, да никак выйти не могли, говорят, кричал кто-то в лесу, их не пускал обратно.

Я в который раз поймал себя на том, что у меня от удивления открыт рот. Да что, черт возьми, творится этой осенью? Что за ожившие байки из детства? Никогда ничего не происходило, а тут на тебе, все местные сказки ожили в головах у людей. Со скуки, что ли?

– Это нечистая сила, видать, наказала их, чтоб не пили больше, когда таким делом серьезным занимаются. Говорят же, недаром нельзя пьяным в лес ходить, а не то Леший уведет.

– А кто им там выйти-то не давал? Леший?

– Говорят, видели, как тройка лошадей по болоту прокатывалась рядышком.

– Чего-чего?! Какая еще тройка лошадей?

– Ну, видел-то Генка, а Лешка с ребятами слышал, говорят, все бубенчик звенел…

– Бубенчик?

– Да-да… Звенел, говорит, все кругом, а перед этим кричал кто-то голосом таким страшным, как убивают если…

– Кричал, значит?

– Да-да, на весь лес, вот Ленка-то, с бараков, тоже ночью слышала, они с мужем выходили посмотреть, подумали, может, медведь напал на кого-то.

– Увидели кого-то?

– Нет, Валера-то, мол, выпь это. А ничего это не выпь, выпи у нас отродясь в краях наших не было.

– Выпь?

– Ну да, мол, не человек-то кричал, они ведь ходили и искали сначала.

– Кого? Бабушку?

– Да не бабушку, но ее-то само собой, еще до того, как накатили.

– Ну…

– А потом-то уже услышали, как кричал кто, испугались сильно, но подумали, что кто-то в беду попал. А иначе надо же так на весь лес орать?

– Так…

– Вот и ходили, туда пойдут, а крик уже с другой стороны. Обратно, а он опять с другой, как кто за нос их специально водил.

– Ничего себе…

– Вот они и испугались сильно, да и крик ведь такой, что в жилах кровь стынет, много ведь кто на деревне слышал, неподалеку же тут, на Либежгоре кричало-то.

– А кто это?

– А бог его знает! Но вот они так и ходили-то, а потом, говорят, слышат, что колокольчик звенит, ну, они сразу же деру-то и дали, на болота, а потом Генка-то на кочке упал, глядь – а сзади тройка промчалась, прямо по болоту…

– А как она там проехала?

– Да кто его знает, это ведь нечистое все, оно где угодно проедет, прям в аккурат посреди елок да по болоту.

– А остальные, стало быть, не видели?

– Нет, милок, не успели, говорят, только слышали, как бубенчики звенят, но сразу сообразили, в чем дело.

– Не понял…

– Да ведь не впервой… Не раз уже люди видели тройку-то, говорят, от нечистых это все.

– Не первый раз?!

– Ну конечно, и Любушка видела, и Валя, когда еще совсем малехонькой была и они в школу ходили. Это ведь напасть известная. Не новая.

– Быть не может…

– Ну, коли не веришь, так сам сходи, да спроси, они тебе тоже самое расскажут.

– К кому?

– Да к Валюшке, Куракиных-то, она тот случай до сих пор помнит.

– Ясно. Все равно никак не пойму: сначала крики, потом бубенчики, потом колесница…

– Да тройка, ага, Генка щас говорил вон только что, говорит, только упал, глядь – и мельком между елок промчалась… Он как закричит…

– Это вы сейчас его видели?

– Дак да, еле подняли его на собрание-то. Всю ночь ведь пил. Лег, когда другие люди вставать начали.

– А как же они вернулись?

– Дак блуждали все, блуждали, вон у самого Кривого вышли.

– Вот это да!

– А то, с испугу решили вокруг обойти, а Генка – так и все, думали, умом тронулся, всю дорогу песни пел. Они правда, как добрались, там их с Кривого еще мужики увидели, они там еще выпили, чтоб в себя прийти, и так все по дороге до деревни и шел. До самого дому своего песни орал.

– Песни орал?

– Да чтоб не страшно было, а может, и упился уже к тому моменту, кто его теперь поймет, что там и было – все нечистое.

– Хм, я, кажется, даже слышал его ночью.

– Много кто слышал, жаловались, что пьянехоньки ходят по деревне и людям спать не дают.

– И как он? Правда, плохо ему?

– Да уж явно нехорошо, после ночи-то такой. Верно, в запой уйдет. Уж не знаю, что они там… Али привиделось, но это все дело известное, старики наши, когда мы сами молодые были, нам и не о таком рассказывали.

– А Таня наша там еще? На собрании?

– В клубе они были, да щас уж все разошлись, щас и Танюшка ваша придет.

– Ясно, спасибо.

– Нечего бы и так туда ходить, к Воробьихе бы сходили, верно вам говорю… Она-то знает…

Я стоял, смотрел на свою пожилую собеседницу и думал, что другого такого случая расспросить обо всем у меня, может, больше и не будет. Ее лицо было изъедено морщинами, а глаза словно сами просили, чтобы ее уговорили рассказать: «Спроси, милок, спроси… Я тебе и не такого расскажу».

Глава 11. Дедушка в лесу

Недолго думая, я решил задать все вопросы, которые так меня интересовали. Пока нам никто не мешал. Пока я мог без стыда спрашивать о самых запретных глупостях, а взамен получать самые невероятные ответы.

– А почему же вы считаете, что она поможет?

– Как почему, это все знают, она ведь из этих.

– Из кого?

– Из осиновских.

– А в Осиново, что, все колдуны и ведьмы, что ли, были?

– Ну, все, да не все. А многие там были. Не такие как наши бабки.

– Бабки?

– Ну, кто заговаривать умел там, али еще что.

– Вот как.

– Ну, раньше ведь лекарей-то не было, внучок, ничего не было, вот к бабушкам и ходили, к повитухе или знахарке какой, беду отладить или болезнь отговорить, роды принять.

– А осиновские лучше всех лечили, что ли?

– Да они больше не лечили, а вредили.

– Вредили? Как?

– Ну, оно известно как, они всяких там своих наговоров знают, или какого-нибудь старика-шептуна позовут.

– Шептуна?

– Да, у них так было, у них раньше все старики такое могли, и старухи тоже, но старики больше.

– А потом?

– А потом все помирать стали.

– От чего?

– Да ни от чего. От старости, их роды вымирали – вот в наши дни никого и не осталось. Разве что ребенком был кто да в их родстве состоял.

– Баб Нин, а расскажите, как они могли людям плохо делать – шептуны-то.

– Да кто ж его знает? Этого ведь никто не знает!

– Но ведь видели же люди, знали, что это они делали злое?

– Ну, дак а как же, кто им дорогу перейдет, того обязательно кара какая-нить постигнет. Или беда или смерть, или нечистая заберет.

– А как нечистая заберет?

– Да как, а вот как бабушка твоя – куда пропала?

– Куда?

– А никто не знает куда, так и говорят – «нечистые забрали». Вот и говорю вам, пускай кто к Воробьихе сходит. Попросить.

– А как она поможет?

– А она знает, как их нечистые все эти шептуны да нойды всякие что-то там свое поколдуют, в лесах поворочаются, в дыры свои пошепчут что-то – и отпустят нечистые человека.

– Даже если его много дней не было?

– Ну а как же!

– А такое случалось раньше?

– Ну а как же! А я почем зря, что ли, говорю? Было и не раз такое, вот хотя бы, когда бабушка еще моя молода была, не отселева, а с Ладушек, девочка заплутала…

– И что же?

– А вот послушай, я тебе расскажу. Пошла она, значит, через лес в сельскую школу. Раньше мало где школы были, чаще при церквях, и идти ей надо было через болота по дороге пять километров.

– Много как.

– Да, вот она и сошла с дороги, ягод-то порвать, а потом и все.

– Что все?

– Нету. В школу не пришла, а к вечеру и домой не явилась.

– Это ее только к вечеру спохватились, что ли?

– Ну, а раньше как, свободно бегали, или помогали родителям в поле, или шлялись весь день где попало. Ну, так вот и получилось, а к вечеру уже поняли, что случилось что-то, и там нету, и здесь. Когда уже выяснили, что не приходила и не уходила, так и подумали, что в лесу пропала. Думали, что зверь какой утащил или еще что.

– Ну и времена были.

– А что времена, зверь и сейчас утащить тебя может, схватит за кокоськи – и все. – На этих словах баба Нина засмеялась, обнажив пару обломанных зубов. Впервые я осознал, что эта милая старушка не очень-то мне и нравится.

– За что?

– За кокоськи твои схватит да утащит! – Она снова оскалилась.

– А девочку-то нашли?

– Искали, всю ночь искали, да так и не нашли. А потом в Осиново тоже поехали, к старухе одной. Их уже там маловато было, раньше-то весь народ у них чудной был.

– И что же?

– Ну, там и сказала, мол, не ищите ее, она сама придет.

– Как так? И ее послушали?

– Ну а как же, сказали же, где место, в котором ее забрать и в каком времени, а до того в лес и не ходить.

– Вот это да, это ж надо было еще послушать.

– Послушали, а куда деваться?! Три дня прошло, пошли они на указанное место, а там и девочка их.

– Да ладно?

– Ну, как есть ведь рассказываю.

– И что она сказала? Где была? Заблудилась?

– Сказала, вышла к болоту ягод порвать, а там дедушка взял ее и отвел в поле на стог сена.

– Какой еще дедушка?

– А никто не знает. Сказала, отвел и на стог сена поставил и наказал: «Не сходи».

– На стог сена?

– На стог! И говорит, не могла никак сойти, все хотела, а никак!

– Как так?

– А вот так, а потом люди, говорит, какие-то танцевали кругом и через костер прыгали.

– Какие еще люди?

– Ну, а кто его теперь знает?

– И они ей не помогли?

– Она говорила, что звала их, а они танцевали да хороводы водили. А ей ничего, не подходили к ней.

– А что за дедушка-то?

– Не знаю, никто не знает, а потом, говорит, пришел и сказал, что за ней пришли, и отвел ее на нужное место, а там ее потом и забрали.

– Ну и чертовщина.

– Вот, а потом еще долго там ходили, искали, что за поле да стог сена. И что там за дедушка такой.

– И ничего не нашли?

– Ничего, болота одни, дак из какой жопы там стог сена-то слеплен будет? Ни полей, ни дедушек – ничегошеньки!

– Хм, а что еще девочка рассказывала?

– Не знаю, вот сказала, что дедушка ее поставил на стог сена и сказал: «Не сходи!» А как отколдовали ее – все пропало!

– Погодите, три дня? А как же она… А чем питалась? А ночью?

– Не знаю, милок, ничего не знаю. Вот что было, да что знала, то сказала тебе, а так… Кто теперь знает, что там было. Не знаю!

– Странно.

– Вот так-то! А ходили тогда в Осиново за бабкой, потому как они всегда могли людей пропавших, которых сила нечистая забрала, выводить!

– Только они?

– Только они, милок! Все другие бабки как про это дело знали, так сразу же отказывались, потому как все их боялись!

– А за что боялись?

– Да говорю же тебе, дурное они делали, да так, что никто и спастись не мог!

– Болезни какие-то наводили?

– Да редко что болезни было, чаще вот бывало так: кто дорогу перейдет, тот и сгинет, в болоте утонет, в реке, или с горы, вон как Митенька упал и шею себе сломал, это надо же так!

– Какой?

– Да Васенькин, это их с бабой Маней, дак ты молодой, не слышал даже о таких!

– А что с ним было?

– Дак они все ватагой своей, с председателем-то вместе, с Буторагой воевали. Ой, злая бабка была, все ее боялись! Ой, все боялись!

– И что случилось?

– Да вот раз-другой в дом они к ней вломились, они все думали, что она прячет кого у себя, укрывает, времена-то голодные были, всех обыскивали да все отнимали!

– И что же?

– Ну, и Митенька сначала с горы пошел к реке, когда мешки таскали, и упал, под гору покатился и шею свернул!

– А какая хоть гора-то? У нас ведь и гор тут нет!

– Да под речку под нашу!

– Это здесь-то? На берегу? Да как же здесь шею свернуть можно?

– Вот, все удивлялися, а свернул.

– А потом Степушка напился и в лесу повесился, в аккурат на Либежгоре.

– А почему так далеко?

– Не знаю, все ревел, говорит, не отпускает его кто-то, с ума сошел он, видать, говорил, что Буторага к нему подослала кого-то.

– А кого – не сказал?

– Нет, коли с ума сошел, дак что скажет разве внятное? Все, говорил, мучил его кто-то, а потом ночью, через день-то и ушел да повесился.

– Подождите-подождите, Буторага, стало быть, с Осиново была?

– А как же, их все согнали к нам, а она уже старая была, года свои доживала!

– А баба Дуня Воробьева?

– Та-то что, она позже уже, как раз они тогда-то с мужем и вернулись, али позже, не помню уже.

– Она не с Осиново, как я понял?

– Нет, она с наших, но там вот замуж-то вышла! И от ихних-то прихватила, уже зрелая когда была. Сразу изменилась, мы все ходили и говорили, может, больна или что.

– И что же?

– А она все говорила, что вот не одна, что покоя ей тоже не дают, смотрят на нее отовсюду. С дыр!

– С дыр?

– Я ведь не знаю, это не я говорила, вроде как-то так сказали, ну, потом-то и ясно стало, что это она ихних стала. И стали сторониться ее, да и она уже людей сама сторонилась. Оно и понятно. С кем они там в своих дырах шепчутся? Это ведь явно все не от Бога.

– А как вы сказали, с дыр ей кто-то мерещился?

– Ну, вроде как так-то люди говорили, а кто его знает, что с дыр. Да все что-то голоса какие-то слышала, и что-то все смотрит на нее, а она, значит, теперь с ними должна быть.

– Вот это да. И что потом?

– Ну, и потом так же, ей кто плохо делал, тоже изводила сразу. И вешаться так же уходили мужики, кто ей слово сказал или руку поднял, а Людочка утонула, в речке прямо, при нас это было, я-то не видела, а вот Шурушка-то, твоя бабушка, видела, на глазах у нее, мы-то потом подбежали.

– Людочка? Это внучка тети Тони?

– Дочка будет, давно это было! Мы как услышали… Белье же полоскали, поднимались, не помню… Вроде белье меняли, вешать носили, а Людочка-то сказала, что останется скупаться. Ну, мы, когда под гору-то опять там, под кладбищем, спускались, с бельем нестираным, слышим, кричит, на помощь зовет. Шурушка-то сразу бросила и побежала, а нам-то с Зоей никак, я смотрю – боязно, спуск-то крутой, так ведь и улететь туда вниз недолго.

– И?

– Ну, я-то, когда прибегаю уже с Зоей, Шура мне кричит: «Беги за помощью, мужиков зови!» А я ведь не сразу и поняла, что случилось!

– А что именно случилось?

– А под воду ее засосало как-то, Шурушка-то когда прибежала, говорит, видела, как она еще в воде была, там, у камней, кричала и руки тянула, а потом, когда я-то прибежала, вот пару секунд разве что, дак не было уже, ушла она, как утащил кто-то ее на дно.

– Не понял, это у нас здесь? Под кладбищем, на реке?

– Говорит, тянул ее словно кто, а я-то уже ничего не видела, когда уже с мужиками прибежали, дак начали там нырять да ловить, а нету ее нигде…

– У нас тут?

– У нас, у нас, потом через несколько дней всплыла, уже вся рыбами поеденная и раздутая, дак тут же, прямо у камней, а ведь никак не найти было – думали, течением унесло ее.

– Да как тут утонуть можно? Тут же летом по грудь глубина, да где яма встретится, там, может, метра два и не больше.

– Да вот все и мужики говорили, дурная там яма: нет-нет – а иной раз и засосать может. Чертово там место. Сколько искали, буграми цепляли да палкой дно щупали, и так ныряли-то первое время – ничегошеньки! Пусто!

– Да как так-то?

– Вот так, а ведь тоже с Дуней-то Воробьихой поссорившись была. Из-за сына ее, молодой тогда был. А Воробьиха против была ее, не хотела, чтобы с сыном водилась, вот и спровадила невестку свою.

– У нее дети есть, оказывается?

– Дак было, трое. Все померли. Недаром говорят, когда они с этими нечистыми водиться начинают – все мрут, все. Потому и сторонятся их. Им на тот свет кого сплавить – легкое дело.

Я не заметил, как уже у соседнего дома шла тетя Таня, не спеша прислушиваясь к нашему разговору. Заметив ее приближение, баба Нина переключилась с меня на нее. Я даже не слышал, о чем они начали говорить, какие новости принесла Таня с собрания – ничего не слышал. Все что я мог – это стоять и пялиться на них, изображая внимание. А перед глазами у меня в этот момент плыли картины… Тонущая девушка, которую кто-то тащит под воду, шагающий вешаться молодой мужчина, другой, падающий с крутого пригорка на берегу реки, и девочка, которая сидит на стоге сена и не может сойти, потому что какой-то дедушка ей сказал: «Не сходи!»

Глава 12. Тройка с Либежгоры

Мы с тетей Таней поднимались по ступеням крыльца. Я решил не расспрашивать ее сразу же. Думаю, она немного устала от всего этого, да и встала она сегодня, несмотря на тяжелые прошедшие дни, довольно рано. Все равно она сейчас всем все расскажет, ни к чему ее заваливать вопросами почем зря. «Не беги впереди телеги», – так всегда говорила бабушка. Когда мы вошли в дом, мама и Вера, уже стоявшие у стола, вопросительно взглянули на Таню.

– Ну что?

– Щас, Верочка, не спеши, дай я разденусь, чаю налью и все скажу.

– Чайник еще не остыл, на плите бери.

– Щас… щас… Подожди, сапоги окаянные… Не снимаются!

Тетя Таня, с трудом стянув сапоги, сразу подошла к умывальнику, взяла кусок мыла и начала рассказ:

– Ну, в общем, не знаю я, что тут за чудеса происходят, но уже всех на уши успели поднять.

– А что случилось-то?

– Дак вон, мужики с ночных-то поисков под утро вернулись, глаза напуганные, Генка никакохонький.

– Пили, что ли?

– Ну конечно!

– Ой, как хоть не боятся ночью пить в лесу.

– А вот! Теперь будут бояться!

– Что случилось?

– Ну, дак началось все с того, что пока бродили, слышали, как кто-то орал в лесу.

– Еще не легче!

– Говорят, женский голос, четкий женский голос, да так верещал, словно убивали. Говорит, стояли… Как услышит – и аж волосы дыбом стоят!

– Батюшки…

– Вот! И сколько ни ходили, все никак никого найти не могли. Говорит, раз первый-то услышали, так сразу побежали, мало ли кто, думали, а бегут – и ничего, а потом дальше, а потом в другой стороне. И как издевается!

– Да что ж это такое-то? Кто кричал-то?

– А кто его знает… Главное, что как будто кто-то водит их, знаешь, специально! То подальше в болото, то слева, то справа – как запутать хочет.

– Ну и ужасы!

– Потом Генка достал, с собой у него заначка была, да чувствую, до этого они еще хорошенькими были, а потом и продолжили еще по сто.

– А кто ж это кричал-то?

– Ты слушай, они пока сидели и выпивали, а были уже забредши на второе болото!

– Батюшки, в такую-то далищу, да в потемках, как еще не сгинули там!

– Дак, видимо, пока на крики-то бежали, искали – так и забрели. И слушай, выпили они там, уж не знаю много или мало – теперь ведь не скажут. И услышали, как со стороны Либежгоры бубенчики звенят.

– Да что ж это такое-то?

– Они сначала не поняли, думали, что еще такое, может, корова чья заплутала? А потом как вспомнили всякую жуть, да как побежали еще дальше, вглубь.

– Ничего себе!

– Вот весь колхоз, считай, на собрании был, все сидят и ушами хлопают. А Генка-то и рассказал, что как упал, на кочке, видать, споткнулся болотной, так глянул назад и увидел, что между деревьев, там, в темноте, прямо по болоту тройка мелькнула.

Я стоял у окна и слушал разговоры за спиной. Вся эта история, несмотря на то что была мне уже знакома, воспринималась так же ярко, как и пятнадцать минут назад. Представляю, что в этот момент творилось в голове у моей мамы и тети Веры. Часть их сознания не хотела верить во всякие сомнительные истории, приключившиеся с любителями выпить, другая часть рисовала в испуганном воображении ужасные картины.

– Он как вскочил, как заорал, и всю дорогу, они пока через болото бежали, он уже не в себе был, песни орал, крестился. Не знаю, говорят, к пяти утра только до Кривого вышли, да и то хорошо, Колька, брат его, все уворачивал их на дорогу в обход, а так бы ушли еще глубже, да и не вернулись бы.

– Может, перепил до беленькой?

– Да вот о том и спор был, а ведь они там втроем сначала… А Манины-то Валера с Колей и дядь Васей позже же подошли. А ведь у Васеньки собака была ж взята, до того, говорит, извелась, что пришлось ее обратно возвращать. Они выпили, да вот он и ушел с Буграками, а эти опять втроем остались. Дак пока глушили там водку, черт его знает, не перепили ли.

– Да вот и я о том же.

– Ну, дак что б там ни было, а с полутора литров такого не мерещится, да и говорит, как стеклышко были, пока не отпустило их со страху, в Кривом, говорят, к кому-то там постучались, им по стопке еще налили, да и ушли пешком до деревни. Говорят, больше не пили.

– А врут, может.

– Вот не знаю, что врут, а что нет, а Орловы-то слышали, как Генку ночью тащили пьянехонького до дому к себе. Два-то брата акробата еще на ногах стояли, а Генка во всю глотку орал песни про красную армию.

– Ну, точно, значит, хорошо они там уделались.

– Ну, а то ж, дак ведь все равно ты б видела его. Сам не свой. Еле разбудили сначала, а как проснулся, дак опять лицо побелело, слова сказать не мог, пока не налили.

– Вот так и дошел до белой горячки.

– Может, и так. Но ты б видела, чего все и собрались, уши развесив, он все убеждал что там-то ни в одном глазу, как крики-то появились, они только для храбрости, а потом уж и вовсе чуть умом не тронулся, песни пел, говорит, чтоб совсем ума не лишиться да хоть как-то держаться.

– А что он один-то, а остальные?

– Да тоже видно, что пили. Молчат, говорят, тройки видеть не видели, но как звенело кругом – все слышали лучше некуда. Сначала-то еще и не испугались – не поняли, хотели пойти проверить, а потом как все страх подкатывал, чувствовали, что что-то нехорошее, как в глотке застряло.

– Они-то тоже ведь пили. Может, все там и перепили до чертей. Как еще из леса вышли…

– Вот это не говори, действительно повезло, а то бы в болотах там сгинули.

– Зато и тройки там у них в болотах да крики всякие.

– А вот крики-то нет. Это многие слышали. Люсенька даже выходила поглядеть да Таня бригадирша тоже, думали еще, мол, беда какая случилась, кто там так орет-то?

– И кто ж так кричал, может, они сами и кричали?

– Да ну тебя! Там же еще заспорили, в лесу, когда ходили, Валерка им все говорил: «Выпь это, выпь!» А другие говорят: «У нас выпей отродясь не было ни здесь, ни даже рядом».

– Мда, ну и чудеса, что и за чертовщина?!

– А теперь другая новость.

– Что еще?

– Нашел на делянке у Либежгоры Васенька следы.

– Ой, может, нашей?

– Говорит, что точно нашей.

– Ну, значит, там она?

– Неясно, говорит, следы возле пенька прямо. Сидела на нем и вертелась чего-то.

– И?

– И теряются тут же. Как сквозь землю провалилась.

– Да как такое возможно?

– Значит, плохо смотрел?

– Вот уж не знаю, теперь туда еще пойдут, да думаю, и мы тоже сходим.

– Да, конечно, вторые сутки ведь пошли, а следы свежие?

– Нет, говорит, что как раз вечера-позавчера, дождем ночным уже намыло, но все равно видно, что тут вертелась, а потом все! Куда девалась – неясно!

Я все еще стоял у окна и слушал. Домашние, немного успокоившись, повели разговор о том, что решили на совете. Сегодня перерыв, а в дальнейшем никому кроме опытных групп охотников глубоко в лес не ходить. До следующего лета. После обеда, со слов тети Тани, они договорились еще раз собраться, чтобы более подробно обсудить возможность продолжения поисков. Но я чувствовал, что в их настрое были отчаяние и сомнения. Похоже, люди уже не особенно верили в то, что наша бабушка может быть жива. Я и сам не знал, разумно ли верить в такое. Третьи сутки в осеннем лесу, на болотах для пожилой женщины, без воды и еды. Быть может, она действительно уже умерла, и все тут? А все наши поиски, быть может, это всего лишь нежелание смириться с действительностью, неспособность принять горе? Мне кажется, мы все об этом задумывались хотя бы раз. Разговор за моей спиной вяло перешел на проблемы хозяйства. Еще обсуждали, что было бы нужно все же сходить еще до обеда к Либежгоре, пока есть такая возможность. Посмотреть следы и еще покричать бабушку на всякий случай.

Глава 13. Страшная зима

Чтобы не чувствовать угнетенную атмосферу дома, я решил воспользоваться случаем и пойти в гости к соседу деду Коле, а после еще и за ребятами зайти. В конце концов, деда Коля сам приглашал меня в гости на чай, а для меня это была еще одна возможность послушать удивительные истории о древних временах, которые из-за последних событий казались ожившими и совершенно реальными. Пока я собирался, мама попросила меня выпустить с внутреннего двора избы Тиму. Обычно он гулял каждый день, но в последнее время эта традиция немного нарушалась, вчера его замучили поисками, а сегодня еще не выпускали. Выполняя мамину просьбу, я краем уха услышал разговор о том, что же теперь делать, а если точнее – идти к Воробьихе или нет. Еще до меня долетела брань в адрес моего дяди Юрки, которого начинали ненавидеть за то, что он даже в такой тяжелый момент находится неизвестно где и до него никак не дозвониться.

Не сумев расслышать толком суть диалога, я вышел в коридор. Там, пройдя в привычной темноте до двери во внутренний двор, я скрипнул дверными петлями, подпер дверь осиновым поленом, лежавшим рядом, и начал спускаться вниз по лестнице. Спустившись и продолжая двигаться в почти такой же кромешной темноте, я по памяти добрался до нужной двери, за которой уже рвался наш старый пес, и приготовился, отвернув заложку, моментально спрятаться. Я делал так с детства: рывком дергал отпертую дверь, прижимался к стене и как можно быстрее прикрывался все той же дверью. Мне пришлось придумать это, чтобы Тима, некрупный и игривый, не сбивал меня с ног, выскакивая через открытую дверь. Иначе я оказывался на прогнивших досках пола, при этом еще мог удариться о расставленный рядом инвентарь, а заодно опрокинуть аккуратно сложенную поленницу. Такие встречи всегда заканчивались разбитыми в кровь коленками и отметинами на руках и теле, которые потом долго заживали. Относительной удачей считалось, если на меня хотя бы не падали вилы или лопаты, больно задевая по голове и оставляя синяки. Сейчас я уже не был маленьким мальчишкой, и мне еще меньше хотелось лицом к лицу встречаться с едва ли не обезумевшим от радости псом, как бы я ни любил его. Поэтому, открыв дверь отточенным движением, я тут же скрылся за нею и ждал, пока пес пролетит мимо меня по лестнице в коридор и на улицу. Тима попытался сначала все же добраться до меня, радостно повизгивая, на что я ему ответил скудное: «Привет-привет». Через пару секунд он бросил это занятие и помчался вверх по лестнице в коридор. И тут меня осенило, что я не закрыл дверь в избу.

– Черт… – произнес я вслух и, оттолкнув дверь, побежал к лестнице. На пути мне попались грабли, о которые я споткнулся, зацепив еще и поленницу. Уже поднимаясь по лестнице, я услышал звон посуды, ругань тети Тани и глухие удары полотенцем – понятно, по чьему горбу. Выбравшись в коридор, я увидел, как из двери вылетает кот Василий, а вслед за ним, сметя все половики, и Тима. Через секунду послышалась громкое хлопанье входной двери на крыльце. «Опять его по всему огороду ловить», – подумал я и направился в дом, чтобы оценить принесенный ущерб.

– Ты чего дверь-то не закрыл?

– Да что-то вылетело из головы…

– Как сумасшедший, не знаю, что и за пес такой придурочный.

– Ну да, это… Тань, он там еще и поленницу зацепил опять.

– Опять?!

– Ну да, – соврал я.

– Ну, погоди… Щас я ему этой же кастрюлиной и наколдычу! Ну это что за скотина такая, а? У всех животины как надо, а этот! Бестолочь!

– Да он за Васькой убежал уже. Не надо. Я сам его на цепь посажу.

– Посадишь?

– Конечно.

– Иди скорей, пока он не начудил опять там что-нибудь.

– А ты куда, Вера? – спросил я.

– Я? Да сейчас приду, пойду с людьми поговорю-пообщаюсь.

– А можно я с тобой? Вот только Тимку поймаю, пока он не убежал куда-нибудь на деревню.

– Не, не нужно. Я сама. Лучше потом пойдем вместе, на собрание, хочешь?

– Точно! Давай!

С этой мыслью я вышел с крыльца, аккуратно прикрыв дверь и так же тихонечко направился в сад, чтобы отловить нашего неугомонного четвероногого друга. В поисках Тимы я обошел баню и застрял у кустов черной рябины, которую я обожал и которой я так редко мог насладиться. Ведь обычно, когда она цвела, я уже, к сожалению, сидел за партой. Все, что я успел заметить, это как мимо меня пробежал Васька. В ту же секунду я был сбит с ног, и пес полез облизывать меня, пребольно царапая при этом когтями. Мне пришлось приложить немало сил, чтобы суметь подняться. Одной рукой я придерживал пса за шею на расстоянии от себя, а другой вытер лицо.

Через некоторое время, когда старый пес уже успокоился, я добродушно трепал его за шерсть и прогуливался с ним по саду, не спеша сажать его на цепь. В конце концов, он уже был стар и очень быстро выдыхался. Еще чуть-чуть – и он должен был покорно прилечь где-нибудь в уголке, чтобы провести остаток дня, наблюдая за окружающей обстановкой.

– Что? Скучно тебе небось в этом свинарнике жить?

Мы держали его в старом загоне внутреннего двора, раньше там жили свиньи. Он был встроен в часть сруба избы, а поэтому был не так уж плох для Тимы. Хотя у некоторых моих одноклассников, которые держали собак в Ленинграде, были, конечно, совсем другие условия. Иногда мне хотелось, чтобы и Тима так жил. Но я понимал, что это не нужно ни ему, ни уж тем более окружающим. Ведь он был чисто деревенским псом, и появляясь в доме, начинал есть все что попадалось на глаза. Начиная с помоев в ведре, заканчивая дорогой колбасой со стола, обувью и котом Васькой. Хотя я, конечно, преувеличиваю. Кота он никогда не кусал. Как показал многолетний опыт моих наблюдений, за Василием он гонялся лишь для того, чтобы зажать его где-нибудь в углу и начать облизывать. Васька уворачивался как мог и решительно избегал встреч с одуревшим от пребывания в свинарнике псом. Хотя я не раз видел, как Васька валялся неподалеку от Тимы, когда тот, уже утомившись, спокойно сидел на цепи, обращая внимание лишь на прохожих. Еще минут через десять я позвал старого пса, и тот послушно пошел за мной из сада к крыльцу, где я посадил его на цепь.

Я вошел в дом за пирожком и от скуки спросил у мамы:

– Слушай, мам, а здорово было бы, если бы Тима жил с нами в Ленинграде, а?

– Нет уж, вот только этого не хватало.

– Ну-ну, – протянула тетя Таня с кухни. – В коммуналке ленинградской только этого припадочного и не хватает! В аккурат все верх дном перевернуть.

– Ну, может, он от такого у нас и такой припадочный, что в свинарнике живет.

– А где ему – в хоромах, что ли, царских жить?

– Ну нет, я имел ввиду, что вот есть же городские собаки, у многих они в квартирах живут и совсем себя так не ведут.

– Ну, дак то городские… А этот деревенский. У него ж как полено в жопу запихнуто. Он же ничего в своей жизни, кроме как котов гонять да шаланду свою по ночам открывать, не умеет.

– Ну, если его с детства воспитывать, то может, все и по-другому было бы. Есть же всякие эти… Собаководы, там, или дрессировщики…

– Ну, это же совсем другое, – вставила мама.

– Может, ему просто будку надо сделать, чтобы он все время на улице был, может, так он попривыкнет и спокойнее себя вести будет.

– Ага, чтоб его волки сперли? Ты забыл? Хотя ты-то еще маленький был, не помнишь…

– Что не помню?

– Когда волки зимой-то по деревне ночью бродили и с голодухи всю скотину крали… С крыш на людей бросались.

– Как?..

– Как-как! Молча! Хлева проламывали, медведя тогда еще с берлоги-то выкопали. И вон Нинку Болотовых в ту же зиму-то перед Новым годом в аккурат и загрызли.

– Человека съели? Я слышал, что это бывает очень редко.

– Ну, вот тебе и редко!

– А как это произошло?

– Ну как, они с Колькой ведь, Рита, не помнишь?

– А?

– С Колькой ведь, говорю, гуляли-то? Нинка-то?

– А… Да, до Горки они шли, кажется.

– Ну да, зимой той лютой.

– Лютой? Холодно было, что ли?

– Да что холодно, брось ты. Понятно, что оно холодно. Лютая, потому что волки с голодухи поперли.

– В деревню?

– Ну а какжно! Собак у всех вытаскали! Вот тебе и будка. У всех, кто в деревне, кто за Горкой был, у всех повытаскивали.

– Прямо из будки, что ли?

– Да! А у тети Люси – помнишь, Таня? Тоже ведь утром вышла и кровавый след от будки до самого леса.

– Да-да! Было, с будок у всех, у кого на цепь посажены были, с цепей собак и посрывали да в лес утащили.

– Мда уж, а что с этой Ниной?

– Гуляли они! С Колькой!

– Да, с клуба как раз шли вроде. Шли и видели как огоньки-то красные рядом бегали.

– Огоньки красные?

– Ну! Глаза у них всегда светятся! А ты не помнишь, как вы с мамой один раз под новый год с автобуса поздно возвращались? Какой год – позатот вроде?

– Ну да, позапрошлый.

– Ну вот.

Я действительно вспомнил, как мы шли в темноте поздним вечером через все те же леса, от автобусной остановки в соседней деревне. И всю дорогу, пока мы шли, по бокам мелькали красные огоньки, словно угольки от горящей папиросы. Только эти огоньки перемещались с очень большой скоростью. Кругом, то с одного боку, то с другого, а иногда появлялись и сзади. Я не знал, что это, а мама не оборачивалась, лишь смотрела вперед и просила меня идти как можно скорее. Наверное, она была сильно напугана, а я не обратил на это внимания, потому как и сам испытывал страх, смешанный с любопытством, при виде этих огоньков. Лишь когда мы уже пришли в деревню и рассказали об этом людям, деревенские мужики с видом бывалых знатоков рассказали нам, что это волчья стая преследовала нас. После этого мне стало действительно не по себе. Но нас уверили, что волки почти никогда не нападают на людей, только в голод. И что нынче их можно не бояться, хотя то, что они преследовали нас стаей, – нехороший знак.

– Вот так же, шли, да огоньки то тут, то там.

– И?

– Шли, она-то сразу испугалась, говорит, давай скорее.

– Да оба они испугавшись были, – добавила мама.

– Ну, не сильно, видать. Так-то хотя бы на дерево, может, залезли бы.

– Да, может, и не тронули бы их.

– А так скорее шли… И все.

– И?

– Ну и все… Колька рассказывал, что только вот говорили о чем-то, он отвернулся, потом голову поворачивает – и только серое вместо Нинки. Что-то промелькнуло, скрежет, рык, ой, слов нет!

– Ужас, как вспомню его!

– Он в сторону-то отпрыгнул и только и видел, как ее уже драли, она и вякнуть не успела – ни крикнуть, ни звука подать.

– Еще ведь сказал, что один волк прям встал перед ним и рычать начал.

– Вот он и побежал. И всей истории конец.

– Как же так? А почему он не попытался ее отбить?

– Окстись, кого отбивать-то! Это вот парни тогда молодехоньки тоже его корили, что струсил, сбежал!

– Он потом сам этого не вынес и уехал отсюда навсегда.

– Ага, этот тут на печи лежать да советы давать каждый горазд. А посмотрели бы, как такие там оказались, сами бы быстрее всех убежали.

– Да и как отбить, ты что? Не собаки же, драться с ними, что ли, станешь?

– Тут с псиной-то не справиться! Полхаты разнесет, пока ты ее лупить будешь. А там волков стая.

– Да так же как ее, пикнуть не успел бы, сразу бы за глотку, и там же в снегу и остался бы вместе с ней. Хорошо еще, за ним не погнались.

– Во-во, а тогда молодежь тоже его все – «Прощенья тебе нет!» да «Трус!». Все на его совесть смерть ее вешали, оно хорошо-то, ширинкой да языком трясти – не хозяйство вести!

– Страшная зима была тогда.

– Вот и Тиму твоего, сколько раз возле избы ходили, все вытащить пытались. Он даже не лаял, все скулил только.

– Да, помню, мы с тобой еще на улицу с огнем выходили.

– Вот, а ты его в будку. Вот и не было бы твоего Тимы.

– Да, страшно было, еще майор ведь говорил тогда всем, чтоб за скотиной даже не смели выходить! «Если услышите, как рядом бродит кто или скотину дерет, двери и окна все на засовы и сидите до утра!» Несколько человек ведь задрали тогда в окрестностях.

– Дак они на крышу забирались: сумасшедшие, видно, с голоду.

– Волки? На крышу? Как?

– А кто его знает, на крышу забирались и в хлеву проваливали ее, а потом еще и обратно со скотиной выбирались.

– Да как такое может быть?

– Вот так, не раз видели: в хлеву крыша проломлена, по стенам кровища, на крыше следы, а там и по снегу в лес.

– Вот это зверье.

– Ну, а я тебе о чем, они так же и в Кривом бабку какую-то загрызли, та вышла ночью скот проверить, и с крыши видать на нее и… За шею, тоже и пикнуть не успела.

– Да, еще соседи весь вечер в окна таращились и ничего так и не увидели, только наутро и узнали.

– Ой, как вспомню… Выходили мы, царица небесная! Тряпки на палки намотали, да подожгли. Помню, вышли и махали все с криками: «Эй, пшли вон отсюдова! Нечего у нас шастать, не дадим мы вам Тимку!»

– И следы, Таня, помнишь?

– Ну! И следы одни, в аккурат возле окошка его, хорошо еще окно под свиней маленькое сделано было, под кормежку, чтоб не высовывались.

– И Тима твой там скулил. Обоссавшись небось.

– А то бы и к нему залезли!

– Дак… – Тут Таня тихо засмеялась. – Еще Витька, прибежал с ружьем помнишь?

– Да-да, перепуганный, орать у избы начал.

– «Вы живые там, бабоньки?» – говорит. Хоть не испугался пойти проверить-то.

– Да, видимо, услышал, что мы орали, да увидел в окошко, как огнем махали. Страшная зима была.

– Ну, а то ж, как взбесились, ведь медведя выкопали с берлоги!

– Медведя – волки? И смогли управиться с ним?

– А какжно? Что целой стае с одним медведем-то не справиться! Просто это же надо до того осатанеть, чтоб аж с берлоги медведя достать.

– Никогда бы такого не смог подумать. Волки медведя задрали…

– Вот! А ты говоришь – в будку! Оттого и избы у всех высокие да крепкие, со ставнями, да на засов всегда ночью запирают.

– Помнишь, все время спрашивал у меня, почему ночью всегда дома двери на засов запирают? Вот тебе и ответ.

– Это с тех пор, что ли?

– Да ну, брось ты! Оно уж со времен царя гороха! Всегда так было, чтоб никто и не залез, да никакого зла не случилось. Тут ведь не Ленинград! Всякое бывает! И волки тебе, и медведи, да мало ли что еще!

– Мало ли что еще…

Глава 14. Ведьмина бумажка

Я хотел отправиться к деду Коле, воспользоваться его предложением прийти в гости на чай и послушать истории о былых временах, а еще зайти за друзьями, но Таня с мамой попросили меня убраться во внутреннем дворе, собрать поленницу. И я послушно отправился выполнять просьбу: в конце концов, все это время я толком не успевал помочь им по дому, в то время как им приходилось тратить силы и на переживания о бабушке, и на ведение хозяйства, которое не могло ждать. Ведь домашним птицам не принесешь записку с объяснением, почему ты их не накормил, а отсыревшими дровами потом холодной зимой печь не растопится, ей все равно, по каким причинам ты не успел переложить их в место посуше. Собирая поленницу, я снова задумался, жива ли еще бабушка. Все факты говорили об обратном. Возможно, она будет одной из тех, кто навсегда пропал в этих болотах при полной неизвестности. И мы так никогда и не узнаем, что с ней случилось. Слабый свет из распахнутых дверей со двора позволял кое-как увидеть, куда складывать дрова. Если бы не он, наверное, я бы еще пару раз на что-нибудь наткнулся, развалив поленницу еще больше.

Минут через пятнадцать я услышал знакомые голоса у забора. Даня с Машей открыли калитку и подошли к крыльцу, споря о том, кто из них должен зайти за мной в дом. Тима на них не реагировал, хотя я слышал, как зазвенела его цепь, на которой он сидел.

– Я здесь, эй.

– Где?

– Во внутреннем дворе, пройди за крыльцо.

– А… Ого, как у вас темно тут.

– А у вас что?

– А у нас дед переносную лампочку на патроне с проводом протянул во двор.

– Здорово, нам тоже так надо.

– Поленницу собираешь?

– Да, Таня попросила.

– Нас дед тоже с утра уже успел запрячь, только освободились.

– Слушайте, мне сегодня такой странный сон приснился. И вы про Генку слышали?

– Да, все уже слышали.

– Как думаете, правда?

– Что именно?

– Ну, то, что они там видели.

– Мой дед говорит, что это выпь кричала, птица такая, ее очень легко перепутать с человеческим криком, а кричит она душераздирающе.

– А я слышал, что нет в наших краях никаких выпей.

– А кто же кричал тогда?

– А разве это не странно? А колокольчики? А то, что Гена их тройку видел?

– Да он же пьяный был, он один ее только и видел.

– Я думаю, все здесь не так просто, разве все это вместе похоже на совпадение?

Маша широко раскрыла свои большие голубые глаза и, захлопав ресницами, перенеслась куда-то в глубины своего воображения. А я продолжал нагнетать атмосферу, уж не знаю почему, но мне это ощущение понравилось. Мы стояли в глухом дворе, свет в который проникал лишь из приоткрытой двери, и все располагало к тому, чтобы начать верить в удивительные вещи, в которые я сам почему-то хотел верить.

– Только представь себе: древние могилы, в которых люди сами себя заживо похоронили, прямо здесь, у нас в лесу, много тысяч лет назад, а потом эти ведьмы, они здесь из древности, в своих собственных деревнях жили и жили до сих пор, пока социализм не пришел. Они с этими всякими силами издревле дружат.

– Какие силы-то?

– А кто его знает? Кладбищ все всегда сторонились, а представь себе, что может быть в местах, где люди себя заживо хоронили. Или в болотах топились.

– В болотах?

– Да, мне деда Коля Орлов рассказал, что здесь в болотах историки какую-то мумию подняли древнюю…

– Мумию?

– Да, именно, прямо как в Египте, ты представляешь! Как бы он мог такое выдумать? Он и слов-то таких никогда не знал, у них в детстве школа другая была, писать-считать научились – и ладно! Про мумию он сам выдумать не мог.

– Ну и жуть. Ты считаешь, что это оно забрало твою бабушку?

– Может быть. И вообще, почему забрало? Может, она просто заблудилась, да еще и в таких местах.

– Ну, может, тебе это будет неприятно слышать, но почти все считают… Ну, это…

– Что? Что она умерла?

– Ну, не прямо так, но, в общем, что если бы с ней все хорошо было, то ее бы уже или нашли, или бы она сама где-нибудь вышла. Ее следы нашли.

– Я знаю.

– Это значит, она точно у Либежгоры здесь где-то заблудилась, там болота ведь.

– Я знаю. Просто, может, оно и так, а если нет? А если она жива и потом вернется, что я ей скажу? Что мы ей все скажем – что перестали пытаться помочь, потому что подумали, что она в болоте утонула?

Я снова принялся за поленницу. Тема была неприятная, но я старался быть объективным, ведь все именно так и могло быть. Понятно было, что сегодня шансов на счастливый исход намного меньше, чем вчера. А завтра и вовсе их почти не будет. Это Либежгора, не тайга. Нельзя здесь так просто взять и потеряться, все охотники об этом говорят. Но если нет, то что? Уж лучше искать, пока есть какая-то надежда. Так будет спокойнее.

– Слушайте, ребята, я вот что думаю, а Ленка приедет, интересно, или нет?

– Не знаю, мне кажется, если бы они с родителями собирались осенью, то уже была бы здесь.

– Вы же оба в Ленинграде живете, почему вы в Ленинграде не общаетесь?

– Я не знаю, я бы хотел, но просто…

– Что?

– Да не знаю я.

Так за работой и болтовней прошла пара часов. Когда я уже заканчивал, ко мне спустилась тетя Таня и спросила, не хочу ли я пойти вместе со всеми в клуб на общий совет. Разумеется, я согласился. Во-первых, мне было интересно, какое решение в итоге примут: неужели они действительно приостановят поиски из-за того, что нескольким алкоголикам что-то там померещилось? В глубине душе я, конечно, тоже начинал верить во всякую чертовщину, но даже для моего юного сознания эта причина не была уважительной для прекращения попыток спасти потерявшегося человека. Это уж слишком шло вразрез со взглядами просвещенного времени, в котором жил советский человек. Быть может, они обратятся за помощью в город? Даже в сам Ленинград? И тогда к нам пришлют опытных лесников и милиционеров, и в газетах или даже по телевизору расскажут о суеверных жителях глубинки Ленинградской области, которые отказались спасать своего односельчанина из-за суеверного страха перед лесом. Какой ужас, нет, не может этого быть, не могу поверить, что они до этого дойдут, наверняка они что-нибудь придумают. Не хотелось бы пропустить это обсуждение, да и к тому же там наверняка опять будут обсуждать все эти старые поверья и былые времена. И не раз еще старики приведут в пример какой-нибудь невероятный случай, который рассказали им их деды. Нет, не должен я этого пропустить.

– А мы тоже пойдем в клуб.

– Да, скажи, Маша, а дедушка-то у вас там? – спросила Таня.

– Да, он все еще там, скорее всего, даже не уходил.

– Ну, хорошо, пойдемте с нами тогда.

– Да, хорошо.

– Сейчас, мы только соберемся, да я переоденусь.

Пока я стоял с ребятами и в очередной раз пытался пересказать свой сон, Тима на цепи задергался. Я обернулся в сторону дороги, за забором стояла тетя Вера. Она поздоровалась с ребятами и зашла в дом. Я, не желая пропустить все самое интересное, попросил ребят подождать и пошел за ней. Когда я поднялся в коридор, то услышал из-за двери слова тети Веры, которая, судя по всему, уже успела начать:

– Ну, мы с ней вместе и пошли.

– Правильно.

– Ну да, а то мне одной-то страшно. А раз она сама вызвалась, мол, попросить ее может и сказать знает как, с какой стороны подойти.

– Да-да, они с Любушкой общаются, это правда.

– Ой, и неприятно у нее дома, конечно.

– Запущено все?

– Да, странный такой вид, все как-то серо, всюду веники висят, на кухне запах у нее такой нехороший стоит. И свет еле видный.

– Ну, недаром к ней никто не ходит, одна она.

– Да уж, неприятно, и как она только там живет?

– Не просто ж так ее все сторонятся.

– Да ведь всякие люди бывают.

– Люди попросту болтать не станут.

– И что она сказала-то?

– Ну, сказала, чтобы мы с Любой еще раз зашли к ней после четырех часов, даст нам бумажку какую-то с наговором, скажет, куда идти и что делать.

– Ой, все какие-то бесовские штуки у нее.

– Пускай-пускай, хуже уж не будет точно.

– Ладно, коли уж взялись к ней идти, то значит, нужно делать что говорит.

– А что за бумажка-то?

– Дак я-то ведь не знаю, а Люба сказала, там написано будет что сказать.

– Та-то, тоже, прихвостень чертовской!

– Ну, одной мне вообще страшно было бы.

– Хорошо, пускай и правда, вдвоем хоть пойдете, глядишь, Любе-то она зла не сделает.

– А Люба тоже сказала, что она зла не сделает.

– Ну, уж не знаю…

– Она всем в отместку только делала. Сама зла никому никогда не желала, кто обидит – тот и расплатится.

– Да уж велика у нее плата – ни за что людей на тот свет спроваживать.

– Ну, кто ее знает, может, по-другому ей не суждено, главное – чтоб помогло, а друг ведь поможет, сказала ведь…

– Что?

– Ох, не знаю, как и сказать.

– Что она сказала-то?

– Ну, сказала, в общем, что жива наша матушка, жива и невредима, просто забрали ее.

– Кто забрал?

– Да я уж не стала спрашивать, кто. И без того жутко было.

– Ой, нечисть окаянная. Наговорит всякого, что и спать потом перестанешь. И без того кругом неладное творится.

– Пускай-пускай говорит, что знает, главное, чтобы не ошиблась.

– Ох, не знаю я, не к добру с ней связываться.

– Ничего, хуже не будет, раз сказала, что сможет вернуть, значит, сможет.

– И веришь ты ей?

– Верю, больше ничего не остается.

– Ой, приблуда! Не знаю, Верка, что-то неладное чует сердце мое.

– Ну, а что еще делать? Ты видишь, никак не сыскать? Так, может, и никогда бы не нашли ее, и знать бы не знали, где она и что с ней.

– Ну, вот что это такое значит, а?

– Ты о чем, Ритушка?

– Что это значит такое – ее забрали?

– Ах… Видать, правда, черти увели.

– Ну, еще не легче, да как же такое возможно?

– А я уже теперь сама не знаю, что возможно, а что нет.

– Кровь стынет, ее забрали… Кто? Куда?

– Она сама рассказывала, когда маленькими они были, что люди, бывало, пропадали.

– Дак ведь находились потом некоторые… Кто и находился, а кто и навсегда пропадал.

– Некоторых же, кто находился, про них так и рассказывали, что их черти забирали.

– Черти?

– Ну, потом так бабки говорить стали, они их все другими называли. Какие другие? Тут уж и нет никого.

– Ох, я помню, она в детстве такое рассказывала, дак потом заснуть не могли, все боялись, что кто-то придет за нами.

– Вот и дорассказывалась, видать, и ее на старости лет увели.

– Ой, ну что и за поверья дурные.

– Не знаю уж теперь, что поверья, что не поверья…

Я услышал скрип половицы на которой стоял. Отскочив назад, я сделал пару шагов почти на месте, изображая, что я шел от самого двора. Но получилось все равно как-то неубедительно: скрип вблизи, пару шагов – и я у двери, хотя до нее было добрых метров пять. Но ничего не оставалось, и я решил с наигранным интересом зайти в избу и спросить о чем-нибудь отвлеченном.

– Ну что?

– Что?

– Я все!

– Все убрал уже?

– Да!

– Ну вот, видишь, как быстро!

– Чего теперь? Пойдем?

– Куда?

– Дак ведь собрание же.

– Ой!

– Ах, матушки, и правда же!

– Все, давайте собираться, а то там уже кто пришел небось, скажут, из-за нашей бабушки собираемся, а мы позже всех приходим, как будто нам и не надо.

Мы начали собираться. Пока все одевались и обувались, никто и словом не обмолвился при мне о разговоре, который только что был. А мне было стыдно и неудобно расспрашивать. Но внутри зудела какая-то неприятная обида. Почему они так старательно избегают разговоров на эту тему при мне? Неужели я все еще слишком мал для них? Большинство моих ровесников уже работало на заводах, закончив положенные семь-восемь классов, а я решил остаться до десятого класса, чтобы пойти учиться в институт. Видимо, тот факт, что я все еще школьник, делал в их глазах меня несколько моложе всех моих сверстников. Забавно, что даже некоторые мои ленинградские друзья придерживались таких же взглядов.

Глава 15. Совещание в клубе

Мы оделись и вышли на крыльцо, тетя Таня закрывала дверь в избу на замок, и мы все вчетвером вышли на улицу. Закрыв входную дверь на завертку и пожурив рвущегося с цепи за нами Тиму, мы вышли за калитку и пошли по дороге в сторону сельского клуба. Вместе с нами пошли и Даня с Машей. Я шел и чувствовал, что впереди нас ждет что-то важное, вот-вот должен настать какой-то важный момент во всем этом происшествии. Но это было лишь в моей голове. Миру вокруг было все равно. Кот, сидящий на дороге, лениво посматривал в сторону кудахтающих кур. В некоторых домах топили печь. Тихо звенела река, а где-то рядом с нами раздалось мычание коровы. Весь мир жил в своем обычном темпе, как и много веков до этого. А я шел и думал, как это возможно. Как можно просто взять и встать с утра, чтобы просто заниматься хозяйством, как вообще можно просто жить, когда на твоих глазах происходит такое. Там, в лесах, что-то есть, даже если это все игры воображения и массовая истерия, оно существует в качестве психоза, у которого есть своя форма и очертания. Даже если все это надуманное, люди же в это верят… Как они могут просто так дальше жить, словно ничего и не было? Как можно просто закрывать вечером двери на засов и занавешивать занавески, словно отмахиваясь: «Пускай оно существует, главное – не видеть». Здесь могут просто так пропасть люди: в никуда, или же вернуться и рассказать о том, что их кто-то сажал на стог сена и каким-то странным образом не давал им сойти. Как? Как после этого можно вообще спокойно жить дальше? Раздираемый вопросами, я плелся со своей родней и здоровался со случайными прохожими, а они поглядывали нам вслед. У некоторых из них тетя Таня спрашивала, не собираются ли они в клуб, на что те отвечали, что вот-вот доделают дела по хозяйству и тоже присоединятся ко всем. Но стоит признать, деревня была словно опустевшей. Это означало, что почти все они собрались в клубе. Я всем нутром чувствовал, что мне предстоит стать свидетелем, пожалуй, одного из самых важных разговоров, происходивших когда-либо в стенах этого клуба.

Когда мы подошли ближе к зданию клуба, мы увидели, что у входа стоят несколько курящих мужиков. Один из них горячо убеждал других в небывалом размере улова, который у него все же сорвался с крючка в самый последний момент. Такие разговоры словно отвлекали, давали всем почувствовать себя спокойно. Мы подошли ближе, и они поздоровались с нами, а один из них – я его узнал, это был дядя Витя – протянул мне руку и пожал ее, после чего все остальные мужики последовали его примеру. Мне даже стало как-то приятно, что со мной наконец-то обращаются как со взрослым мужчиной, а не с каким-то мальчишкой. Зайдя в клуб, мы увидели приличную толпу деревенских. Только теперь я до конца почувствовал важность всего происходящего. Кругом царил шум: люди толкались возле старенького радиоприемника у сцены, кто-то стоял в своей отдельной компании и о чем-то спорил, знакомые мне пацаны помладше бегали вокруг, а кто-то просто сидел на лавочках в ожидании начала совещания. Когда мы зашли, раздались возгласы:

– Опа, пришли!

– Здравствуй, Танюша.

– Здравствуйте, дядя Коля.

Тут же начались какие-то разговоры о не убранных на зиму теплицах, о том, кто сколько собрал клюквы на прошлой неделе, и о том, что с клюквой-то в этом году стоит завязать, пока все не наладится. Через некоторое время в клуб забежал дедушка Вася, а вслед за ним вошли и курящие мужики с улицы, побросавшие свои бычки. Дядя Витя, который со мной поздоровался, дергал дедушку Васю за рукав и спрашивал:

– Дядь Вась, да ты скажи толком-то, что случилось?

– Люди добрые, Генка Курганов чуть ли не повесился…

Кругом раздались напуганные возгласы, старушки причитали, толпа вздыхала на разные лады. Деда Васю засыпали вопросами, и он, с трудно сдерживаемым волнением пытался ответить всем и каждому, хотя, по нему было видно, что он думает о чем-то своем:

– Еле из петли вытащили…

– Да ты скажи, дядь Вась, живой?

– Живой.

– Уф… черти.

– Что делается-то… Ой, что делается-то…

– Еще бы чуть-чуть – и кранты.

– Как-так?

– Перепил небось?

– Стопку с утра для опохмела выпить даже не успел.

– А чего с ним?

– Всю дорогу, говорит, следит за ним кто-то… Мерещится теперь ему, покоя не дает.

– Точно! Перепил!

– Нет, говорю же, трезвехонек!

– Ну, а до этого сколько?

– До этого да! Еще ночью пил этой, чтобы заснуть.

– Ну, дак и вот, заснуть не может без водки.

– Да как заснешь, он теперь все… Говорил, глаз сомкнуть не может, слышит, как к дому тройка подъезжает.

– Ну, все, до беленькой дошел.

– «А сегодня, – говорит, – встал и чувствую, что из дыры в подполе кто-то смотрит, сил нет, сидит в подполе и шепчет что-то».

– Ну, чего это такое, что это делается, а?

– Бедный Генка, вот и спился.

– А какой парень-то был в молодости.

– Говорит, сил нет, как следят все и из подпола шепчут, как сами в петлю толкают, покоя не дают.

– А я помню, когда Людка-то умом тронулась, дак она от Нюшеньки воротилась, тоже говорила, что на нее все смотрят и спать ей не дают.

– Ой, ну, страсти опять какие пошли, вас хлебом не корми – дай повод в церкви сходить.

– Вот ты, доченька, зря так. Оно ведь и взаправду многим помогает, не всем, конечно, но то от искренности человека зависит.

– Перестаньте, я вас умоляю, а то дойдет куда нужно, и будет здесь потом неизвестно что.

– Ну, еще не легче, что тут, стукачи, что ли, в деревне есть?

– А может, и есть, откели знать верно?

– Ишь чего удумал!

– Да что с того, на моем веку было такое. Вон Буторагу… Сообщили куда надо, что? Все как один. Недаром говорят – не буди лихо, пока оно тихо…

– Ну, вот не надо здесь всех этих чертовщин разводить, темные века уже давно прошли.

– Да вы что же такое говорите, люди? Человек ведь повеситься хотел!

– А вот оттого и лезут в петлю люди, что им наговорят всякого, а они потом спать не могут, а страх водкой глушат!

– Правильно говорит, нечего тут страху нагонять.

Через секунду стукнула входная дверь, и в клуб вошла баба Дуня Воробьева. Воробьиха. Все сразу же замолчали, в неловкой тишине никто не произносил ни слова. Она прошла мимо дедушки Васи и обронила, не глядя на него:

– М… Что, уж закопали твоего Генку-то, али не еще?

Глава 16. Товарищ председатель

В толпе людей повисла гробовая тишина. Пока все молча смотрели на происходящее, двери клуба вновь отворились, и в помещение вошел председатель в компании нескольких мужчин. Председателем местного сельсовета был дядя Коля, Машин с Даней дедушка, уже преклонных лет мужчина, почти облысевший. Он подошел к сцене и сел за один из столов, остальные расселись рядом на стульях и лавочках. Усевшись, он сразу же заговорил о том, что из-за поисков в деревне начали возрождаться почти забытые суеверия. Все это не соответствует политической и идейной ориентации их колхоза. По мнению председателя, в нашей деревне всегда были передовые работники сельского труда, лучшие агрономы, самые опытные трактористы и безжалостные по отношению к себе работники фермы и совхозных угодий. Общество, состоящее из таких образцовых граждан, детей героев войны, самих героев войны и ударников труда, должно быть показательно здоровым. Распространение суеверий непростительно: люди начинают бояться ходить в лес, который кормил их и их предков веками. Само по себе смешно, что охотник начинает бояться леса из-за каких-то выдуманных лесных духов, а рыбак боится сунуться в воду, не то потому что его русалки утащат, не то потому что его водяной заберет к себе. Эти страхи, говорил председатель, ведут к понижению показателей продуктивности труда нашего колхоза. И не быть нам более примером для других, если мы так и будем лелеять страхи, от которых одни люди боятся зайти в лес, а другие и вовсе лезут пьяные в петлю. Дядя Коля, утерев пот со лба, произнес спокойным, уже менее официальным голосом:

– Если, не дай бог, что-то этакое произойдет еще раз, я буду вынужден обратиться в соответствующее, так сказать, руководство, чтобы там приняли меры, ибо сам я, так сказать, буду вынужден признать себя неспособным справиться с навалившейся волной постыдного мракобесия.

В клубе по-прежнему царила тишина, и только шепотом люди что-то говорили друг другу на ухо. Председатель, между тем, продолжил:

– Ну, а теперь давайте перейдем к решению проблемы с потерявшейся Александрой Степановной.

– Да, давайте.

– Считаю должным заметить, что сейчас время не самое летное, так сказать, поэтому настрого запрещаю всем без крайней на то нужды в лес соваться.

Дедушка Толя Дым поднялся и заговорил:

– Хм, нужно собрать артель, которая будет продолжать заниматься поисками. Хм… Не из робких… А остальным в лес под запрет!

– Правильно говорит!

– Вот это дело!

– Войну прошли, а теперь что? В лес испугаться ходить из-за звуков каких-то?

– Правильно!

Кто-то из пожилых женщин с задних краев начал возражать:

– Это они сейчас такие храбрятся, а что потом делать? Старики недаром правила завели, и не просто так занавесы закрывать надо на окнах по ночам!

– Точно, и мне как отец всегда говорил никого не пускать с наступлением ночи, даже если сосед, я так и поступаю, потому, Людка, что он, может, и вовсе не сосед!

– А кто же? Черт, поди?

– А хоть бы и черт!

– Это вы чертей своих детям оставьте.

– А ты думаешь, сказки это все?

Тут, рядом со мной, заговорила тетя Люба, которая, как я понял из разговора домашних, и помогла моей тете Вере сходить до Воробьихи. Я автоматически бросил взгляд и на саму Воробьиху, которая сидела неподалеку от тети Любы. Рядом с ними больше никто не сидел.

– Не спорьте, люди добрые, пусть все так и будет, нечего в лес ходить, раз уж такое случилось, а те, кто ищут, те пускай и дальше ищут, раз уж им суждено… А остальным ни к чему, как Николай Васильевич сказал, так пускай и будет.

– Оно ты от суеверий говоришь.

– А не важно! Важно, чтоб мы все в нашем колхозе к одному пришли и все меж собой договорились!

– А вот это верно, Любушка! Поддерживаю!

– Точно, давайте тогда определим, кто не боится участвовать дальше в поисках.

– Давайте.

– Пускай Николай Васильевич назначит!

– Нет, чего хорошего в таком, пускай добровольцы сначала! Есть?

Дым вышел вперед, все уважительно расступились перед ним. Вслед за ним вышел и дядя Сережа, как всегда улыбаясь, похлопывая Дыма по плечу и шутя о стариках, которые посмелее молодежи будут. Вслед за ними вышли еще пару охотников, которых я знал только в лицо, но не знал, как их зовут. После чего председатель завершил:

– Да, пожалуй, и хватит! Анатолий Степанович, как считаешь?

– Хм, хватит. Не на войну идем. Хм, хватит.

– Вот и славно, с сегодняшнего вечера начинаем, делитесь на группы, кто днем, а кто ночью. Сам я по возможности с вами, когда смогу, а коли меня нет, то по возвращению обязательно отчет о прочесанной территории.

– Пойдет.

– Я у себя на карте отмечать буду.

– На том и порешили.

Все сразу же зашумели, перебивая друг друга, полились какие-то шутки, смешки, зазвучали громкие голоса, вновь заговорившие о чем-то обыденном. Николай Васильевич с шумом поднялся и в сопровождении своей свиты удалился, перед этим постаравшись перекричать толпу:

– Все, товарищи, совет считаю оконченным, все могут разойтись по своим делам! Нина Алексеевна, долго клуб открытым не держите, поболтают – и все, так сказать, пускай идут. А то до вечера тут толкаться будут!

– Хорошо, Коленька, через полчасика-то и закрою.

Я снова глянул в сторону, где сидела Воробьева. Ее там больше не было. Не было и тети Любы. Своих родных я увидел в другом краю клуба, где они болтали с нашей дальней родней. Пока раздумывал, подходить к ним или не стоит, меня одернул кто-то из-за спины.

– Здорово ленинградским!

Глава 17. Гроб на столбах

За мной стоял Степка. Приятель, с которым мы часто играли в детстве, но, когда стали постарше, наши компании разошлись. Он был на год меня помладше. Но, так же как и многие, считал себя старше меня, потому что ушел после седьмого класса работать на местной лесопилке. Сейчас я уже стоял к нему лицом и заметил, что он все так же невысок ростом, но уже с папиросой в зубах. Не знаю почему, но это выглядело как-то нелепо. Все же он был слишком юн лицом, и папироса в его зубах смотрелась до глупого неуместно.

– Ну что? Ходил на поиски бабушки?

– Да, вчера ходил. Сегодня уже не ходил.

– Боишься?

– С чего ты взял?

– Да ладно, я смеяться не буду, понимаю ведь, я маленьким был – тоже боялся.

– Ну вот что ты несешь, а?

– Да не дуйся, не дуйся. Бояться этого не надо.

– Да тебе ведь человеческим языком говорят, что не боюсь.

– А чего тогда не пошел на поиски?

– Ты на собрании был или ворон считал?

– Ну, положим, что они говорят – это одно, а вот я бы…

– Что бы ты?

– Я бы уже давно сам бы в лес ушел и с бабушкой вернулся бы.

– Ну да. Взрослые охотники найти не могут, а он бы нашел.

– Да, нашел бы, спорим?

– А что спорить-то? Можно подумать, что спор как-то проверить можно.

– Боишься спора, это правильно, нечего спорить, когда знаешь, что неправ.

– Слушай, утомляешь сильно.

– Ой, вы посмотрите, какие важные, сами из Ленинграда, а в лес ходить боимся.

– Зато языком не чешем почем зря.

– Это кто это языком-то чешет?

– Да есть один тут, о храбрости своей сидя на печи рассказывает.

– Это я на печи сижу? Да я, между прочим, со Смирновым в лес ходил, в саму Темную гриву, на могилу небесную смотреть.

– На что?

– А-а-а… Не знаешь? Ну еще бы, я-то маленький был, дак тоже не знал.

– Ну, давай уже, не тяни.

– Не знаю уж, о таком рано тебе еще рассказывать. Мал еще.

– Знаешь, что, Степ, ты либо рассказывай, либо вали отсюда к едреной матери и на глаза мне не попадайся.

– Чего хамишь?

– Вали, сказал, и летом ко мне не заходи, раз сильно взрослый стал, шатайся с теми, кто тебя терпит.

– Да ладно, Ромка, расскажу я тебе, вижу, достаточно ты взрослый.

Я остановился, всем видом показывая, что не очень-то ему верю и, вообще, мне уже давно пора, так что у него есть всего пара секунд, чтобы меня заинтересовать. Хотя внутри у меня все буквально замерло в ожидании его истории о каких-то там небесных могилах в Темной гриве. Место было известным, про него говорили, что там давно никто не живет, а может, никогда и не жил. Всякие колдуны и ведьмы, по рассказам, которые я слышал в детстве, туда ходили исключительно по своим темным делам, во всех остальных случаях стараясь держаться от этих мест подальше. Много я разных баек слышал об этих местах, одна страшнее другой, и о том, что там сгинуть проще, чем на Либежгоре, но вот про могилы какие-то – никогда. Тем временем Степка медленно подносил горящую спичку к папироске. Прикурив и деловито прищурив правый глаз, он продолжил:

– Мне еще месяц назад Серега сказал, что они туда случайно ушли, за лисичками. А там, в самой глуши за болотами, где эти два здоровенных бугра страшных поднимаются…

– Да, слышал про них!

– Вот за ними-то все там такое холмистое… И камни большие всякие… Там-то они и увидели…

– Что увидели?

– Гроб на палках.

– Что?

– Гроб на палках, высоко-высоко так стоит.

– Да городишь, страшилка какая-то.

– Мал еще, чтоб понимать такое.

– Мал… Давай дальше выкладывай.

– Они сначала сами-то не поняли, что гроб, подумали – что такое меж елей, хотели забраться посмотреть…

– Ну и что? Забрались?

– Да нет…

– Испугались?

– Да сам ты… Там действительно так… Не очень-то приятно… Но никто не испугался, просто все старое… Непонятно, как эти палки вообще стоят, прогнившие.

– Старое?

– Ну да, трухлявые палки-то все.

– Что за палки-то?

– Да на которых гроб стоит, черенки осиновые вроде, высокие очень.

– А зачем он там стоит, гроб-то? Бред какой-то!

– Да не бред, это колдовская могила!

– Чего?

– Дядя Коля так сказал, он говорил, у тех, кто с осиновских и всяких вот хуторов болотных, кто одни сами по себе жили, они потом умирали, и осиновские их так хоронили. На черенках осиновых и в небо, чтобы земли не касались.

– Зачем?

– А кто его знает, Серега сам тогда опешил. Это, говорит, неизвестные науке еще старообрядческие захоронения.

– Старообрядческие?

– Ну да, доцерковные, наверное, ведь при церквях так нельзя было, всех в землю, по-людски.

– Вот это да!

– Да, а дядя Коля ему и сказал, это колдовские, они так особо опасных и злых колдунов хоронили, и могилы такие трогать нельзя.

– Почему это?

– Потому что, говорит, сила там плохая очень, такой гроб сам исчезнет потом.

– Куда исчезнет?

– А кто его знает?

– А что значит – трогать нельзя? Какая там еще сила?

– Ну, плохая, говорят, что ее все сторонятся, и чтобы силу ту не взять, так колдуна злого и хоронили.

– Да бред какой-то, не верю я.

– Да вот я тоже не верил, но сам потом ходил, там и вправду страшно, и могила та стоит.

– И как?

– Ну, взаправду испытание для смелых. Я вот прошел, но тебе не советовал бы.

– Давай по существу, что там – правда, гроб стоит?

– Ну да, по очертаниям немного необычный, но гроб, это точно.

– А чем именно необычный?

– Ну, форма немного не такая.

– Какая не такая?

– Ну, такая, кривая какая-то.

– И тоже прямо так, на столбах?

– Ну, на черенках, говорю ж. Дядя Коля говорит, это небесная могила, так чухарь ему один рассказывал.

– Кто?

– Чухарь.

– А кто это?

– Ну что, не знаешь, что ли?

– Нет, а кто это?

– Да я сам не знаю, не важно. Они когда-то вместе с дядей Колей работали и на целое кладбище таких нарвались.

– Кладбище?

– Ну да, там некоторые разваленные, некоторые на земле, а некоторые так прямо в воздухе и висят.

– И что же?

– Ну, он ему и сказал, что лес пилить в таких местах нельзя, это кладбище, где колдунов хоронят с их силой.

– Колдунов, говоришь?

– Да, их оттого в землю не роют, чтоб закрыть в месте одном, пока сила не уйдет.

– Это все дядя Коля сказал?

– Да, а ему это чухарь сказал, у них, говорит, в деревне много такого раньше было.

– Что-то брехней попахивает.

– Да тебе говорят, сам видел, на столпах там, прямо в небо уходит.

– Да не может такого быть.

– А вот сам сходи, если храбрости есть, да посмотри.

– Хм.

– То-то же, там, в Темной гриве, много всяких чудес есть.

– Надуманных да выдуманных.

– А ты не дорос еще, не понимаешь.

– С Серегой Смирновым, говоришь, был?

– С ним! Хочешь, подтвердит?

– Я сам у него спрошу потом, посмотрим, что скажет.

– Вот и спроси, сам все узнаешь. Я сам туда храбрость проверить ходил.

– Ну и как? Проверил?

– Проверил, даже потрогал, за черенок.

– И что?

– Да ничего, что смелому человеку станется?

– Да и вправду.

– А знаешь, что удивительно особенно?

– Что?

– Говорят, что так уж много лет никто не хоронит, потому что колдуны такие все поотмирали давно.

– И чего же странного? Могилы-то и старые могут быть.

– Да нет, в том-то и оно, дядя Коля сказал так: подозрительно, что могила у нас такая стоит. Потому как они со временем валятся да исчезают.

– Куда исчезают?

– Да, может, звери поедают, может, трухлявые остатки на ветру разносит, кто его знает.

– А эта, стало быть, не такая уж и старая, значит?

– Ну, положим, не новая, да только вот совсем она не древняя.

– Ой, смотри, не дай бог соврал, я всем тогда расскажу, какие ты басни сочиняешь.

– Проверь, да только потом меня нечего спрашивать будет. Я вижу, маловат ты еще, чтобы понимать такое. Школу окончишь – потом и говорить с тобой по-взрослому можно будет.

– Он ее хотя бы окончит, в отличие от некоторых. – Данька с Машей подошли ко мне со спины и встали рядом.

– А что? Я не окончил, что ли? Семь классов.

– Ну да, на большее-то ума не хватает.

– Думай, что говоришь, работать надо.

– Работник-то, поглядите на него.

– Да, работник, а что, нет?

– А то мы тебя первый день знаем.

– Знаешь что, умом еще не доросли, детишки, и в клуб даже на танцы не ходите, не доросли еще.

– На танцы? Ой, не смеши меня! А что там делать-то?

– Танцевать.

– Ага, видела я, сидят по углам с важным видом да семечки и папиросы у старших стреляют, танцоры-то.

– Да знаешь что?..

Мы все втроем рассмеялись, и, не желая продолжать, повернулись к выходу. Степка обиженно надулся и обогнал нас.

– Смотрите, молокососы, в другой раз встретимся, и другой разговор может быть.

– Да отвали уже.

Осмотрев клуб, я не нашел своих и решил отправиться с друзьями на деревню прогуляться, а потом по домам на обед. Наверняка они там уже понемногу начинали накрывать на стол. По дороге я тщательно обдумывал рассказ Степки. С одной стороны, врать такое – это уже перебор, с другой – ну никак я не мог поверить в то, что у нас помимо всех этих баек про чертовщину в лесах еще и реально какие-то гробы на палках в лесах стоят.

– Вы слышали?

– Да брось ты. Ересь.

– А вот если это все правда?

– А вот если правда, Машка ходить за грибами следующим летом точно больше не будет.

– Ой, а сам-то?

Мы шли и обсуждали Степку, как старые бабки, цепляясь за все его недостатки и проколы, которые только смогли вспомнить. А ведь в детстве мы все вместе дружили и играли, но даже тогда у нас был какой-то раскол. Часть ребят была с другого края деревни, и все они своими интересами, манерами и разговорами отличались от нас. Раньше всех они начали курить, пить и всячески рваться во взрослую жизнь. Нас они считали слишком правильными. Мы их – слишком глупыми. Не то чтобы и то и другое было до конца правдой, просто мы действительно были разными. В нашей компании всегда была творческая, открытая и дружественная атмосфера; у них же, словно в стае, всегда шла борьба за право быть вожаком, быть сильным и за право не быть козлом отпущения, которого периодически они выбирали из своих, наиболее слабых, если не было посторонних, для самых омерзительных и порой даже жестоких шуток. Все это могло закончится драками, вредительством, хулиганством, а на следующий день все забывалось, словно это было не с ними, и снова шли поиски жертвы для новых утех. Я помню, как однажды, когда под осень на деревне не было никого из старших, к которым так тянулась та компания, им было до того скучно, что они начали пакостить и вредить нам. Сжигать и рушить наши землянки, вмешиваться в наши развлечения, когда мы их не принимали к себе, и всячески пакостить. Все это закончилось тем, что мы окончательно в то лето поссорились со Степой, который раньше дружил с нами, и стали собираться у Ленки возле летнего домика. Мы играли на гитаре возле костра, пекли картошку, смеялись и веселились, а Степка и еще несколько человек из них, оставшихся в деревне, ходили рядом возле забора и просились к нам в гости. Но мы их, разумеется, не пустили. Мне даже было их немного жалко, они действительно умирали от скуки несколько дней подряд, просили прощения и верили, что их примут. В детстве мы всегда ссорились из-за их проделок, а потом мирились из-за того, что им все равно было без нас скучно. Но не в то лето. То лето было каким-то особенным, переломным. Мы все на тот момент становились взрослее, а значит, злопамятнее. На многие вещи уже смотрели иначе. Их никто не пожелал видеть, и с тех пор мы как-то окончательно раскололись на две разные компании, которые старались между собой не пересекаться.

– Слушайте, я вот что подумал.

– Что?

– А может, отправимся тайком на Либежгору? Скажем, что на костер в лесу неподалеку, а сами пойдем подальше и поищем бабушку, возьмем с собой картошки, огурцов, помидоров и соли, посидим у костра на худой конец.

– А что, я с радостью, скоро зима, костров больше не будет, а ночью сейчас такое небо красивое, я бы посидела у костра.

– Значит, после обеда?

– Хорошо, мы зайдем.

Глава 18. Обед

Я шел по деревне домой уже один и думал о том, что мне рассказал Степка. Интересно, правда это или нет. Я решил, что лучше всего это было бы узнать у моего соседа деда Коли, чем у того охотника, о котором говорил Степка. Не то чтобы тот дядя Коля был неразговорчивым, но я лично с ним ни разу не разговаривал, а потому не представлял, с какой стороны можно было начать разговор. Да и нужно ли было? Гораздо логичнее было бы разговорить моего старого доброго соседа, к которому я все никак не мог попасть на чай. Я подходил к дому. В окне было видно, как мама с тетей Таней суетятся на кухне. На дороге все так же сидел задумавшийся о чем-то кот. Тима на цепи засуетился. Я открыл калитку, поприветствовал навострившего уши Тиму и поспешил домой на обед.

– Мой руки и садись за стол.

– Ладно, а где Вера?

– Пошла она, к этой, не пообедала даже.

– К Воробьихе?

– Ты только при старших не вздумай ее так назвать.

– Нет, что ты.

– Кому Воробьиха, а кому баба Дуня.

– Да, я знаю.

– Мда уж, и обедать не стала, говорит, нельзя, так велено.

– А когда вернется – неизвестно?

– Дак уж не знаю, вместе ведь с Любушкой пошли. Та ведь сразу надоумила.

– А что на обед?

– Садись за стол с мамой, сейчас подам.

– На первое суп крапивный, а на второе картошка в мундире.

– Хорошо.

– Ну еще бы. Чего уж плохого-то? Глядишь, с голоду-то не помрем.

Все засмеялись. Суп был разлит по тарелкам, и тетя Таня убрала кастрюлю с остатками в духовку печи. Мы все сели за стол и принялись за обед. Мама с тетей Таней обсуждали хозяйство и старых знакомых, с которыми они болтали на совете в клубе, а я позволил коту Ваське забраться к себе на колени. Он тихо мурлыкал и провожал каждую ложку супа взглядом, иногда останавливая своей лапой мою руку с ложкой, словно проверяя, не ем ли я тайком вместо супа что-то поинтереснее. Но убедившись, что там только крапивный суп, он отпускал мою руку и продолжал тщательно наблюдать за тем, как я жую и как каждая следующая ложка отправляется ко мне в рот.

Когда мы доели суп, тетя Таня подала на стол кастрюлю с картошкой и горшочек со сметаной. Василий сразу же оживился. Я взял себе немного сметаны на блюдце и, макнув в нее пальцы, дал их облизать коту. Ему это явно понравилось. Насыпав немного соли на сметану, я начал очищать картошку и макать ее в блюдце со сметаной. Васька, встав лапами мне на грудь, провожал каждый кусок до самого рта, пытаясь слизать сметану с картошки. Заметив это, тетя Таня обозвала его наглой мордой и легонько треснула ему ложкой по лбу. Кот тотчас же спрыгнул с моих коленей.

– А я сегодня Степку видел, он мне про какую-то могилу рассказывал в Темной гриве.

– Не могилу, а Могилы, наверное? Так место называется.

– Там, где гроб на палках стоит?

– Какой еще гроб?

– Ну он сказал, что там гроб какой-то на холмах стоит на высоченных палках.

– Еще не чище.

– Да врет твой Степка, – тихо заметила мама. – Не знаю никаких гробов там.

– А что за Могилы, там кладбище?

– Да место так называется, потому что там не пройти.

– Почему не пройти?

– Да бурелом потому что страшный, ни на коне не пройти, ни пешком, заросшее там все. Потому Могилы и называется.

– И все?

– А ты чего хотел? Чтоб там гробницы царские были?

– Да нет, просто странно как-то.

– А что странного?

– Чтобы место Могилами звали только оттого, что там не пройти.

– Да потому что намертво там, Темная грива – она ведь такая, там все намертво, шагу не сделать.

– И там никто не жил никогда?

– Ну, вроде, когда давно еще, при царях, там хутор стоял.

– Правда?

– Да, Разумовых вроде дедушка, не знаю, как его звали-то, Степан Елисеевич вроде, родом оттуда. Дак давно это было, теперь-то там уж сто лет, наверное, как и человек не ходил.

– Уж он-то, наверное, точно знал, что там, как и почему называется.

– Это точно.

– А мне Степка сказал, что они там, за холмами, гроб видели. Мол, старый, разваленный и на подпорках каких-то стоит.

– На каких еще подпорках?

– На столпах, мол, на черенках, тоже все старые и шатаются.

– Да трепач твой Степка.

– Вот и я ему так сказал.

– Мелет почем зря.

Когда мы вдоволь наелись картошки в мундире, Таня хотела подняться, чтобы налить всем чаю, но мама остановила ее, сказав, что сделает все сама. Она сняла горячий чайник с печной плиты, налила всем чаю и поставила на стол вазу с пряниками и конфетами «Коровка». Я почувствовал на ногах когти Василия, который старательно тянул меня, желая обратить на себя мое внимание. Я аккуратно отставил ноги, но он тут же опять забрался ко мне на колени и высунул мордочку на стол, с любопытством разглядывая и обнюхивая все, что стояло перед ним. Я дал ему понюхать по очереди пряник и кружку с чаем. Убедившись, что там нет для него ничего вкусного, он немного успокоился, но продолжал с любопытством заглядывать мне в рот.

После обеда на нас всех неожиданно напала апатия. Мы допивали чай, уныло посматривая то в окошко, то на дно чашки. Мне было знакомо это чувство, такое часто бывает в деревне, кто-то мне рассказывал, что это из-за избытка кислорода. Но я-то хорошо понимал, что дело не в этом, особенно теперь, когда это желание просто существовать или даже погрузиться в сон одолевало даже моих домашних, которым к местному воздуху уж точно не привыкать.

– Ну, и что теперь делать?

– Не знаю, Ром, не знаю. Видишь, они все клонят к тому, что нет больше бабушки у нас. Я даже не знаю…

– А если есть? А что, если есть, а мы просто перестанем ее искать?

– Вот и я о том. Я, конечно, понимаю, что сегодня будет третий вечер, как ее дома нету… Да ведь и не так люди-то блуждали, а в войну, а как в рассказе том, что мы в детстве читали – помнишь, Риточка?

– То война да рассказы, а здесь не тайга, да и немцы не стреляют. Негде ей блуждать-то… Не знаю, что и за место такое дурное, как и вправду черт водит, вот чтобы в первый раз было – то ладно, а тут опять на Либежгоре блуждают, да уже не на один день.

– Ну, а как в худшее поверить можно?

– Да и я не верю, все сижу да думаю, а может, где под кустом сейчас сидит и помощи просит, и воды некому принести.

– Ох, тяжко, сил больше нет.

– А с другой стороны, вот где? Под каким кустом? И то, ладно ведь дальше было, или в Темной гриве, или же к Осинову где в болотах заблудиться. Там хоть еще понятно было бы, а здесь-то где? За полдня до реки все пройти можно, там по леву сторону Кривой, а здесь к нам – ну вот куда? Куда она делась, скажи мне?

– И ведь расстояние действительно за день дак обойти можно, и в любом случае куда-нибудь прийти.

– Да если бы даже не прийти… Такой толпой искали, вся деревня ходит, и ведь кричат же, ну ладно, худо стало ей, ходить не может, да ведь слышит же!

– Все равно в дурное не верится.

Уныние охватило меня еще сильнее. Какое-то противное ощущение, когда ты вроде бы и осознаешь, что все это важно, что еще час назад у тебя была куча планов, что ты готов сейчас сделать что угодно, а заглядываешь внутрь себя – и оказывается, что тебе все равно. Даже наоборот, не заглядываешь, а усердно пытаешься это приглушить, а оно лезет, словно каша из горшка на печи. Лезет и связывает по рукам. И от этого так противно: такое ведь и раньше бывало, но не сейчас же, сейчас это вовсе не к месту… Но я ничего не мог с этим поделать. Таня грузно встала из-за стола и стала собирать посуду. Мама устало ей помогала.

Я ничего не смогу сделать. Ничего. Все это ребячество. Никто не может ничего сделать. А с чего бы мне мочь? Я бы и сам там заблудился, все что я могу – это ходить с остальными и кричать бабушку, а потом считать до десяти. Не более. Куда я еще собрался идти? В Темную гриву? На Либежгору? Смешно, они могут, а ты нет. Ни один, ни со своими друзьями. Ни черта вы не можете. Она умерла. Она уже умерла, и скорее всего, не пережила даже первой ночи. А может, даже вечера. Что-то там случилось, иначе бы она еще в тот вечер вернулась. Да. Скорее всего, так и есть. Она мертва. Нужно дойти до Маши с Даней.

– Тань, я схожу до деда Коли, он меня на чай звал еще вчера.

– Да сходи, только дров еще наруби немного, хорошо?

– Конечно.

– Там, на задворке.

– Хорошо, а потом к нему схожу.

– Дак сходи, им хоть счастье с тетей Зоей будет, а то к ним внуки редко ездят, взрослые уже.

– Ну да.

– Может, полежим полчасика после обеда, Тань?

– Да ты уж лежи, Рит, а мне еще свиньям отнести надо.

– Да ты приляг, я сама быстренько отнесу, и все.

– Ну и хорошо тогда. Где ж у нас Вера-то?

– Ой не знаю, запропастилась куда-то.

– Ходит голодная.

– Ушла вот…

– Дак не знаю, на умах ведь, с Любушкой пошли, может, что и вправду получится.

– И как пошла?.. Я бы дак к ней никогда не пошла, с детства ее побаиваюсь.

– Да, а помнишь, еще тетя Дуня Митусовых была?

– Конечно, ну ту-то я плохо знала, мы молодыми еще были.

– Про нее все соседи рассказывали, говорят, выйдет в огород…

– И чего?

– А сзади палочка привязана, с веревками все какими-то.

– Зачем хоть?

– Да говорили, все чертей каких-то водит на привязи.

– Ну вот что мелют, а?

– Ну да, а мы боялись.

– Еще б, наговорят всякого.

– А она, говорят, выйдет в огород, пройдет по грядкам да по двору, а потом и весь огород прополот, ни травинки, и дрова нарублены, и забор подперт.

– Ну и чертовщина, не знаю, как раньше жили люди, когда верили в такое.

– Да уж, страшно было.

– А помнишь, когда мы все маленькими были, когда гроза случалась?

– Помню, все окна позакрываем, свет отключим и уйдем в коридор со свечой.

– А зачем вы в коридор выходили?

– Страшно было… Поверье такое, если возле окон стоять, может молния в дом шарахнуть.

– Да уж, вот и выходили, возьмем теплые одеяла да подушки и уйдем со свечой в коридор.

– Ага, а матушка как начнет всякие истории страшные рассказывать.

– Жуть… И страшно, и интересно было.

– А что хоть за истории?

– Да всякие были, и про то, как русалок видели, и про то, как с лешим встречались.

– А про шар светящийся помнишь?

– Да, и про тройку лошадей, и про всякое было.

– А расскажите мне?

– Да чего там, я ведь уже плохо помню… Это матушка… Бабушка у нас знала…

Глава 19. «Ты одна пришла?»

Я постарался немного помочь матери с посудой, после этого она вышла из избы, а я вошел в комнату. Тетя Таня лежала на своей кровати, а мне предложила лечь на печь, погреться. Я не замерз, но все же полез на лежанку. Уж очень сладкое это место было, оно всегда навевало приятную дрему. Сейчас вот полежу немного и дойду до Дани с Машей. Мы договаривались. Я забрался на лежанку, и меня сразу же потянуло в сон. Радио тихонько напевало «Город детства» Эдиты Пьехи, убаюкивая меня. Звуки за окном становились приглушенными, и казалось, я уже даже спал, когда Таня вдруг заговорила:

– Вот, бывало, сидим так и слушаем ее.

– Угу.

– А радио ведь тогда не было.

– М-м-м…

– А она как начнет рассказывать, окна все закрыты, все везде погашено, сидим в коридоре, темень страшная, громыхает на улице, что эхо по всему чердаку…

– М-м-м…

– И вспышки молнии с чердака аж видно.

– Страшно.

– Страшно…

И все же я уснул. Видимо, невозможно просто лежать на печи и не заснуть. Мне снилось, что я, бабушка, тетя Таня, тетя Вера и мама – все мы шли по лесу и собирали грибы. Грибов было невероятно много. У нас были полные корзины, рюкзаки с корзинами, и мы даже тащили небольшую детскую ванночку, полную грибов. Во сне мы не чувствовали тяжести, зато не переставали удивляться тому, сколько грибов мы нашли. Мы шли по лесному полю, все вокруг было залито солнечным светом, было тепло, и мы продолжали болтать о сколько же больших и красивых грибов нам удалось набрать. Тут откуда-то с края леса на поле вышла бабушка. Она, видимо, отходила набрать еще грибов. Вышла она, таща с собой один большущий гриб, достававший ей до самого пояса. Огромный белый гриб. Мы еще больше заохали и закричали, и оставив ванночку и наши корзины, поспешили бабушке на помощь. Затем я точно помню, как тетя Вера, чем-то напуганная, встала напротив бабушки и спросила:

– Ты одна пришла?

– Я не знаю… – ответила бабушка, и в ее словах тоже слышался испуг.

В тот же момент на краю поля что-то жутко закричало. Кажется, это был какой-то огромный зверь, но раньше я никогда не слышал его крика. Мы все вздрогнули. Через доли секунды в той же стороне леса показалось огромное лохматое существо с рогами. Оно напоминало человекоподобного лося и размеров было таких же, как если бы сам лось встал на задние лапы. Мы побежали. С криками, спотыкаясь на ходу, роняя корзины, которые мы почему-то хотели утащить с собой. А оно гналось за нами и рычало… Или кричало… Это был странный гудящий звук, в котором словно смешались медвежий рык и лосиный крик. Оно гналось за нами, но почему-то не могло догнать. Я помню, как оглядывался, как видел эти огромные красные глаза, которые светились словно фонари среди белого дня, помню, какими огромными шагами это существо бежало за нами, вот-вот, уже почти, но все равно не могло догнать. Мы все бежали по лесу, и где-то там залаял Тима. Значит, дом уже рядом. Хотя как мы его могли слышать прямо из леса? Не важно. Дом уже рядом. Лай не прекращался…

– Ну чего ты, миленькой, не трону я тебя, зла не несу с собой, пусти меня, я к хозяйке твоей.

Тима продолжал лаять, а тетя Таня вскочила с кровати, проклиная никак не умолкавшего пса. Она с руганью вышла из избы, чтобы проводить старушку в дом, убрав собаку от крыльца. Я тоже проснулся. Сонливость немного развеялась, и я вспомнил, что собирался к своим друзьям, а для этого мне нужно было побыстрее наколоть дрова. Но с другой стороны, баба Нина опять могла рассказать что-нибудь интересное. Уж кто-кто, а она была явно не из тех, кто старался скрыть правду, даже когда это и впрямь не помешало бы. За это ее многие не любили. Ну, а для меня это был хороший шанс услышать что-нибудь важное.

– Здрасте, баб Нин.

– Ох, здравствуй, милок, еще разок. С утра-то виделись, а вот на сельсовете-то не видала тебя.

– Ну да, я там с краю за печкой стоял.

– А-а-а… Ой, Танюшка, слышала, что же делается-то? Генка-то едва не повесился ведь!

– Да слышали, теть Нин. Тебе, может, чаю?

– А давай, я от чайку-то никогда не откажусь, чай я люблю пить.

– Садись, теть Нин.

– Давай-давай, ага.

– Я как еще в клубе услыхала, дак мне ажно дурно сделалось.

– Ой-ой, что делается.

– Это ж надо так! И что его водка до края того довела – это верно.

– Не водка, не водка, Танюш, я тебе говорю, не водка это.

– А что же?

– Это нечистое ему кто-то привязал, а может, и сам там и взял, когда по лесу бродили.

– Теть Нин, ну что вы такое говорите?

– А что, миленькая?

– Ну, вы слышали, что Николай Васильевич сказал?

– Слышала, слышала! И полностью его поддерживаю!

– Ну, а что же вы сами тогда подобные вещи и распространяете?

– А я вот что скажу: пока в лес никому ходить не надо, это он дело говорит, что при чужих, может, молчать стоит, но не при своих же, свои-то все знают, что к чему.

– А если кто услышит?

– А свои же и услышат!

– Что ты, голубушка, сейчас не тот ведь год, не расстреляют поди.

– Ну, что вы такое говорите, я совсем не о том.

– Да знаю я, о чем, вслух-то, может, говорить и не стоит при всех, а при мне-то не стесняйся, уж я-то знаю, что к чему. Коли б не так было, не отправила бы ты Веру с этими в лес.

– В лес? Да вы что? Они в лес пошли?

– Ну а какжно, прямиком от Воробьихи, с Любушкой они в лес отправились.

– Батюшки, да ведь велено не ходить! А вдруг чего сейчас стрясется?

– Да ты не переживай, Воробьиха так сказала. Она из ума не выжила, если сказала, как сделать надо, значит, слушаться придется.

– Да зачем же в лес-то?

– Ну, она им, видимо, сказала, как где чего сделать да чего шепнуть нужно, вот и пошли они.

– Ой, батюшки, что же будет-то?

– Да не переживай, на худое бы Люба с ней не пошла, а так, видишь, вдвоем пошли. Видимо, поддержать ее…

– Мда, теть Нин, принесла ты мне новость. И что теперь – сидеть? Что думать?

– Сиди и жди. Придет. На такое недолго ходят, поверь мне. Скоро вернется.

Я продолжал стоять и слушать, что рассказывает баба Нина, хотя, кажется, уже давно должен был заняться дровами. Таня про меня забыла, а баба Нина иногда поглядывала, лукаво улыбаясь. Хотя, быть может, это была искренняя улыбка. Просто казалось, что в каждом слове этой старушки сквозит хитреца, словно она задумала что-то такое, известное лишь ей самой. Но конечно же, если рассуждать здраво, она ни в чем таком не могла быть замешана и была лишь сторонним наблюдателем. Просто словоохотливая старушка, которая будто бы все знает, но не все говорит.

– Все хорошо будет! Видишь, они вдвоем пошли. Наверное, Верочке страшно стало, и Люба с ней пошла. Все хорошо будет, Люба с единственная с Воробьихой общается. Плохого не будет, не пошла бы иначе.

– Вот теперь все равно буду сидеть и волноваться.

– Да не волнуйся, хорошо все будет.

– Баба Нина, а правда, что в Темной гриве есть такое место – Могилы называется?

– Да, миленький, есть. Там темно, страшно в лес туда ходить…

– А вот мне сегодня рассказали, что там будто есть гроб, который на палках стоит.

– Вот что в старину про такое рассказывали, как это называется…

– Небесная могила?

– Да не, как это… Домики мертвых, вот! Это мне так старики рассказывали, когда я как ты была, а может, и того меньше.

– Домики мертвых?

– Да, в них, говорят, специально так хоронили.

– Зачем?

– А бог его знает, все по-разному говорят ведь.

– Значит, такое правда бывает? Гроб на палках?

– Да не гроб на палках, а домик над могилкой. Так, говорят, у осиновских встречалось на кладбищах раньше: идешь – а там могилка иной раз, а над ней, на кресте порой, а иной раз и вместо него, домик маленький, как скворечник с дырочкой.

– Птичек кормить?

– Да кто их знает, они иной раз так в дырочку хлебушка положат и разговаривают, шепчут там что-то. Сказывали, что они так со своими умершими общаются, а может, молятся им, кто их знает.

– А гроб на палках – такое бывало?

– Не знаю, про такое не слышала никогда.

– Ой, ну что и за тему подняли, и так не по себе, а вы тут еще про гробы на палках!

– Да все хорошо будет, все хорошо.

– Я тогда дрова пойду рубить?

– Хорошо, иди. Хоть свежих дров в печь сунуть.

– А топор где?

– У бани там стоит. Ступай.

– Молодец какой, и тетям своим помогает, и бабушке всегда помогает небось.

Я прошел по коридору, спустился по ступеням крыльца, и меня тут же встретил Тима, бросившись ко мне настолько, насколько ему позволяла цепь, на которой он сидел. Я погладил пса и пошел к бане. Там меня и правда ожидал топор. Я взял его, и обойдя весь дом, баню, сад и сарай, вышел на задворок. Передо мной открылось широкое большое поле, на котором многие растили картошку или овес, сейчас оно все уже было убрано и окошено, и его можно было хорошенько рассмотреть. Оно тянулось вдоль всей деревни. А за ним сразу же начинался лес. Я подошел к куче нерасколотых чурбанов и еще раз взглянул в сторону леса через все поле. Где-то там, в лесной дали слабо виднелась дорога на Либежгору, по которой мы вчера ходили искать бабушку. В памяти невольно всплыл сюжет недавнего сна. Вглядевшись еще раз в умиротворяющую ширину раскинувшегося поля, я взял чурку и решил приняться за дело.

Глава 20. Бабушка из леса

Я колол дрова и постоянно поглядывал в сторону лесной дороги, уходящей на Либежгору. Что-то не давало мне покоя. Я старался сосредоточиться на полене, которое ну никак не хотело поддаваться. Но сколько ни колотил его – хоть обухом, хоть прямо – ничего не выходило. Меня все равно отвлекало то, что было за моей спиной. Широкое поле, за которым начинался лес. И где-то там неширокая дорога. Неясное ощущение, словно там что-то было. Или кто-то, кто сейчас смотрел бы на меня оттуда. Почему-то я не мог встать спокойно к лесу спиной – от этого делалось неприятно. Точнее, именно к месту, где проходила та самая дорога. Раньше я такого не замечал, а теперь… Возможно, обо всем этом стоило думать поменьше, иначе и вовсе свихнуться можно. На нас будто бы надвигалась массовая истерия, все ближе и ближе. Все кругом стали вспоминать какие-то небывалые истории, видеть какой-то таинственный подтекст даже в обычных ситуациях.

Еще через несколько секунд до меня дошло, что я пытаюсь рубить по суку. Упершись ногой, я попытался вытащить застрявший топор. Через мгновение я бросил его, резко обернувшись к лесу лицом. Мне показалось, что где-то вдалеке раздался странный гул или рев, похожий на тот, что я еще недавно слышал в своем кошмарном сне. Что за бред? Я постарался себя успокоить, но ничего не получилось. Меня охватило дурное предчувствие. Не хватало еще, чтобы мне действительно стало страшно в лес ходить. «Как городская девчонка! Что это еще такое?» – Я пытался себя пристыдить, но панический страх не проходил.

Позади раздался лай собаки. Это был Тима. Вслед за ним послышался ласковый голос Маши:

– Ну, тише, тише, свои. Тимка, не тявкай.

– Привет.

Я приструнил Тиму, и ребята зашли за калитку.

– Ты же обещался зайти.

– Да, извини. Тут всякое…

– Что?

– Вот, дрова колю.

Мы прошли все вместе на задний двор, и я вновь принялся вытаскивать застрявший топор.

– А мы тоже только что поленницу складывали, пока дядя Вася дрова рубил.

– Ну что? Доколешь – и пойдем?

– Нет, – устало ответил я.

– Почему нет?

– Слушайте, я не знаю. Мне все это трудно объяснить. Но вы сами слышали, что они сказали.

– Но ты же сам сказал, что нам нужно посмотреть. На худой конец, хотя бы у костра посидим.

– Да, но я не знаю, мне все это кажется бесполезным, понимаешь?

– Быстро ты переобулся, дружище.

– Да не переобулся я! Просто…

– Струсил, да?

– Мне все равно, понимаешь? Я знаю, что ты сейчас просто хочешь меня задеть, спровоцировать, но это бесполезно, потому что мне все равно, понимаешь? Мне нет дела, считает ли меня кто-то трусом или слабаком. Мне нет дела до тех, кто ходит в лес искать мою бабушку…

– Почему это? Они столько сил тратят, чтобы вам помочь.

– Нет, это все вранье, все неискренне, они это делают, потому что так надо, понимаешь? А другие им это запрещают, потому что лично им это невыгодно.

– Да с чего ты взял все это?

– Я просто понимаю это. Я не знаю, как объяснить. Просто чувствую, и все.

– Ты просто неблагодарный – вот и все.

– Отстань.

– А если она жива сейчас, и ей нужна помощь? Что тогда?

– Я не знаю. Я ничего не знаю, но мы все равно не можем ничего сделать. Ничего. А для вас всех это просто развлечение.

– Серьезное заявление, между прочим. Обвинение даже, я бы сказал.

– Слушай, Даня, ну вот что ты за человек? Разве ты сам не веришь и не чувствуешь, что тебе нет до этого дела? Тебе просто хочется помочь другу, ну и поступить так, как положено поступить пионеру, и все.

– Пф, а что в этом плохого-то?

– В первый вечер, когда она была еще совсем рядом, целая артель, кричавшая в лесу, ее не нашла! – Я начал повышать голос. – Искали ночью и охотники, и опытные следопыты, и лесники – не нашли! Половина деревни искала ее и во второй день – не нашли! Прочесали почти все болота и леса в округе, куда она и дороги не знала, и что? Теперь ты хочешь сказать, что мы такие сейчас по дорожке прогуляемся на пару часов, в лес сходим – и найдем? Так, что ли? Ты серьезно?

– Может, и так, – сказала Машка, глядя на меня обиженными глазами. – Только все же это была твоя идея. А мы просто хотели тебя поддержать.

Я громко выругался, пытаясь выколотить застрявший топор из сучка. Со стороны послышался знакомый добрый и вкрадчивый голос:

– Что? Топор застрял? – спросил деда Коля, опираясь на забор своего сада. Мне стало интересно, давно ли он за мной наблюдает и слышал ли он весь разговор. Оставалось надеяться лишь на то, что он ничего не слышал из того, что я тут нагородил.

– Здравствуйте, деда Коля.

– Здоровенько, ребята.

– Да, в сучок вогнал, не заметил…

– А ты его наискось ударь, прижми топорище-то… Чтоб лезвие вышло.

– Да, я знаю, спасибо.

– Вот, сильнее жми!

– Деда Коля, а помните, вы меня на чай звали?

– Да помню, конечно.

– Не передумали еще?

– Отчего же, заходи, конечно, когда захочешь. Вон хоть с ребятами заходите вместе.

– Я вот дров наколю, да сегодня зайдем, можно?

– Да, заходи, мы как раз со старухой самовар греем.

– А то уж очень мне интересно было про всяких молящихся на дыры в болотах слушать. И ребята вот не верят.

– Мда, ну ты это, не болтай сильно-то, да и вы лишнего не подумайте.

– Нет-нет, я знаю, о чем вы…

– И не скажи никому, а то видишь, как председатель дело повернул.

– Ну да, наш дедушка – он всегда такой.

– Он четко обозначил позицию.

– Вот и я о том, я уж по-соседски тебе, ты парень взрослый теперь, сам понимаешь.

– Конечно, я понимаю, о чем вы.

– Вот-вот. А то худо будет и мне за такое, и тебе уже.

– Да вы не беспокойтесь, мы же ничего не скажем ему… – забубнила тут же Маша.

– Ну, мы же с вами, так сказать, с чисто научной точки зрения интересуемся.

– Хех, ну да. С научной, это ты верно подметил, Данька.

– Ведь все это может иметь историческую ценность, вот вы рассказывали, тут историки какие-то уже были.

– Да, они, помнится, все жальники в основном смотрели да копали.

– Это которые как кладбища?

– Ну, с виду-то нет. Сопочка, бывает, с камнями какими-нибудь, или и вовсе глухо, просто место лесное. А как они определяли, что это жальник, никто не знает.

– Ну, на то они и ученые.

– Тоже верно.

– Если бы так каждый мог сразу все сказать, то в ученых и смысла бы не было.

– Да.

– И что с теми жальниками?

– Что?

– Ну, изучали их, говорите, копали…

– Ну да, копали.

– И что же?

– Ничего.

– Как ничего? Выкопали ведь что-нибудь?

– Да кто ж его знает, мы ведь у них за плечом не стояли.

– И ничего не слышали?

– Нет. Кто говорит, что народ какой-то нашли там, который совсем-совсем в древности жил здесь…

– А что за народ?

– Ой, я ведь и не вспомню теперь уже, что ты.

– Ясно.

Разговор явно не клеился. Либо дедушка Коля был совсем не настроен на беседу и просто не знал, как от меня избавиться, либо на него произвел такое впечатление разговор на сельсовете, после которого я еще и при внуках нашего председателя выдал наш с ним разговор в лесу. Ну вот, с друзьями что-то ссорюсь, теперь и соседа выставил не в лучшем свете. Да и настроение ни к черту. Хандра какая-то. Так или иначе, одно оставалось явным: деда Коля не хотел разговаривать на эту тему. И раскручивать его мне было попросту неловко. Теперь я сам стоял и не знал, как закончить этот диалог, от которого всем было неуютно. Но пожилой сосед не спешил уходить. Последние пару минут он как-то задумчиво поглядывал в лес. Может, он просто думал о чем-то своем сейчас, и поэтому наш диалог был таким вялым?

– Вот, взгляни-ка, ребята, у вас-то зрение получше моего будет.

– Куда?

– Вот за полем, у леса, это кто такая будет?

– В белом?

– Да, она.

– Не знаю, вроде бабушка какая-то.

– Вот и мне так кажется, а что за бабушка – не видишь?

– Нет, вижу, что в белом и с палкой.

– Люся вроде дома сидит.

– Смотрите: стоит и делает что-то.

– А что делает?

– Не знаю, деда Коль… Может, комаров отгоняет?

– Дак ведь нет уже никаких комаров давно.

– Тоже верно.

– Смотри, дальше пошла, а ну, к какой избе-то пойдет?

– Кажется, дальше идет, за клуб даже.

– Нет, смотри-ка, разворачивается.

– Что-то она странно себя ведет.

– Кто ж такая-то, никак понять не могу.

– Смотрите, опять что-то машет и вертится.

– Хм…

– Может, ей плохо стало, сбегать до нее, спросить?

– А ну стой! Нет.

– А что?

– Плохо было бы – людей бы позвала.

– А вдруг не может она?

– Э нет, не надо никуда ходить.

– О, смотрите, кажется, она все-таки домой пошла.

– Куда пошла? Гляди!

– К Кургановым, кажется.

– Кажется, или к Кургановым?

– Не уверен, но… Да нет, к ним же.

– И что же это за бабушка у них там?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю.

– Может, тетя Неля через них проходит к себе?

– Нет, они внизу забор ставили, да и не ходит она с палочкой, не такая уж старая еще.

– Ну, может, кто-то другой через их огород пошел просто?

– Может быть, только кто?

– Я не знаю…

Глава 21. Вера

Пока я носил наколотые дрова во двор, дядя Коля исчез. Это лишь укрепило мои сомнения в том, что он не очень-то сильно ждет меня в гости. Ну и ладно, тогда не буду заходить, больно нужно было. Или зайти все-таки? Просто поболтать о чем-то и понаблюдать, насколько он разговорчив. Если так же неохотно будет разговаривать, то сослаться на какие-нибудь важные хозяйственные дела и уйти, допив чай. И больше никогда к нему не приставать с такими расспросами.

– Ну что?

– Не знаю, извини, может я и неправ, но я пока что ничего не хочу. Все это кажется мне каким-то бессмысленным и даже немного лицемерным.

– Как скажешь.

– Извини, правда, Маш, я не хотел, просто сам ничего не понимаю, бешусь от собственного бессилия. Я зайду за вами, если что.

– Давай.

Затаскивая дрова на двор через улицу, я вспомнил, что дома у меня сидит баба Нина, которая куда более разговорчива, чем дядя Коля и многие другие. Я поскорее затаскал остатки дров во двор, уложив их в поленнице, закрыл за собой дверь с улицы, ведущую во двор, и взяв приличную охапку дровишек, поднялся по лестнице в дом. Когда я зашел в избу, наша гостья сразу же взялась нахваливать меня, а тетя Таня помогла мне уложить все дрова возле печи.

– А ты, Танюш, не знаешь случаем, кто теперь в лес-то ходить станет?

– Куда?

– Дак на поиски?

– А, ну мне-то откуда знать.

– Ведь кто-то там назначался же на это дело.

– Ой, я ни о чем думать не могу кроме того, куда Вера запропастилась.

– Да не переживай!

– Легко говорить, а если и она пропадет, не дай бог?

– Да никуда не денется твоя Вера, они ж вместе с Любой пошли.

– Не знаю, нехорошее у меня на душе.

– Да и бог с ним, а сходят они – глядишь, и матушку свою найдете.

Тема их беседы так и не изменилась. Какое-то невезение прямо. Может, попробовать опять расспросить бабу Нину прямо? Хотя вряд ли тете Тане это понравится, она, скорее всего, переведет разговор в другое русло. Я чувствовал себя разочарованным. Все равно ничего никто не скажет, потому что они сами ничего не знают. И бабушку мы не найдем. Это же ведь очевидно уже. Так и закончится эта история – лишь пополнением собрания страшилок, в которых каждый может поведать что сам захочет. Кто про нечистую силу, кто про гробы на палках, а кто еще про что. И никто никогда толком не разберется во всем этом, потому что передаются истории едва слышно, где-нибудь в укромных уголках, между делом, а вскоре становятся мифами. Какой тогда вообще во всем этом смысл?

Так я и сидел возле печи, пропуская мимо ушей успокаивающие слова бабы Нины в адрес тети Тани. А если бы приехала Ленка, она бы меня поняла. Мы с ней всегда были особенно близки. Почему-то вспомнилось, как она в детстве всегда принимала мою сторону, даже если сама была с этим не согласна. Кто-нибудь зовет играть в казаков, а она не хочет, потом узнает, что буду играть я, и сразу же соглашается. Я, конечно, понимал, что это все только из-за того, что я был близок ей, а вовсе не из-за того, что она всегда думала как и я или считала мое мнение каким-то особенным, просто сейчас мне было бы неплохо почувствовать такую поддержку. Или встретить человека, который смог бы мне все толком объяснить.

Почему даже в двадцатом веке человек может так легко потеряться в лесу? Не где-нибудь в горах или в тайге, а здесь, прямо в Ленобласти. Почему нет каких-нибудь специальных служб или учреждений, которые занимались бы пропавшими людьми в лесах? Почему никто ничего не может найти и толком сказать? Следы у пенька на поле есть, а дальше нет. Ни у болот, ни в дебрях. Что случилось? Если бы кто-то сказал мне, что она умерла, предоставив убедительные доказательства, мне кажется, я бы вздохнул с облегчением. И не только я. Это гораздо проще, чем маяться в ожидании. А может, это чистой воды эгоизм? Одни говорят о тех ужасах, которые таит в себе наш лес, другие о том, что за такие суеверия могут последовать серьезные разбирательства. А что делать, если ни то, ни другое не кажется достаточно убедительным? Как есть на самом деле? Теперь, видимо, уже никто не узнает.

Тихонечко скрипнула дверь на крыльце. Тима не залаял. В коридоре стали едва слышны аккуратные шаги. Тетя Таня прислушалась. Дверь в дом отворилась, и на пороге показалась тетя Вера, бледная, перепуганная, в слезах. Она тяжело дышала, нижняя губа ее неприятно оттопырилась и дрожала, одна рука ее так и повисла на ручке двери, другой она держала возле лица платок. Руки ее тряслись, а сама она так и не смогла сделать шаг, замерев на пороге. Тетя Таня тут же подбежала, подхватив ее с криками и вздохами. Кое-как усадив ее за стол, и баба Нина, и тетя Таня начали расспрашивать ее, что случилось. Но тетя Вера ничего не говорила. Она продолжала тяжело дышать и плакать. На мгновение она глубоко вздохнула, кажется, собираясь что-то сказать, уставилась куда-то в пространство перед собой, замерла… Но так и не сумев выдавить из себя ни слова, вновь заплакала. Баба Нина успокаивающе гладила ее по голове, приговаривая, что все страшное позади, какая бы напасть там ни приключилась. Но тетя Вера так и сидела, сжимая возле рта платочек. По просьбе бабы Нины тетя Таня принесла жбан. Откупорив его и налив полный стакан, они принялись уговаривать тетю Веру выпить его полностью. Та с трудом отняла от лица трясущуюся руку с платочком, разжав ее над столом. Платочек выпал на клетчатую скатерть, а вместе с ним и какой-то клочок измятой бумажки. Все присутствующие в гробовой тишине посмотрели на клочок бумажки, лежащий поверх платка на столе. Тетя Таня потянулась было к нему:

– А это что за бумажка?

– Не трогай!

Баба Нина ловко, в одно движение опередила тетю Таню, накинула на бумажку край платка, на котором она лежала, схватила его за кончики и резко потянула в сторону. Платочек с завернутой в него бумажкой оказался на противоположном краю стола. Баба Нина спокойным голосом продолжила:

– Не надо. Потом все… Посмотрим. Не надо пока… Мало ли что.

Мы все, включая тетю Веру, уставились на бабу Нину в каком-то оцепенении. Воспользовавшись моментом, баба Нина поднесла уставившейся на нее в молчании тете Вере стакан и помогла ей выпить до дна. На середине пути тетя Вера поперхнулась, водка чуть ли не пошла носом, но баба Нина уверенной рукой наклонила его еще больше, с силой вливая остатки стакана прямо в горло, приговаривая:

– До конца, доченька, до конца… Нельзя останавливаться.

Влив все содержимое стакана в тетю Веру, баба Нина уже держала перед ней ломоть свежего хлеба, взятого из хлебницы на столе. Тетя Вера, откашливаясь, принялась жевать хлеб. Мы все выжидательно смотрели на нее, но никто не обронил ни слова, стараясь не подгонять ее. Когда она дожевала, водка уже успела на нее подействовать. Тетя Вера еще раз глубоко вздохнула и глубоко выдохнула. Все так же немного вздрагивая, не в силах начать разговор, она все же уже не тряслась без остановки, как до этого. Да и слезы уже перестали литься по ее щекам. Она несколько раз всхлипнула и дрожащим голосом произнесла:

– Ну вот и все… Вот и все… Теперь точно…

– Что точно?

– Не вернут…

Глава 22. Нечисть в лесу

– Все, струсила, не вернула матушку, душка не хватило.

– Не говори так!

– Да что ж случилось-то?

– Да что тут… Душка не хватило – и рассказывать нечего.

– Расскажи, доченька, расскажи нам.

Тетя Вера опять тяжело вздохнула и начала заикаться, а на ее глазах появились слезы. Баба Нина смахнула их с лица тети Веры своим стареньким платочком, после чего поднялась и сказала:

– Сейчас я, подожди, внучок, сходи со мной, попридержи собачку, мне до дома нужно. Я ей чайку заварю, полегче Верочке сделается.

– Да закрой его вообще, Рома, темнеет.

– Хорошо, Тань, сейчас.

Мы спустились с бабой Ниной с крыльца. Я вышел первым, чтобы утянуть Тиму. Он немного порычал на нашу гостью, но все же с цепи не рвался. После того как баба Нина ушла, закрыв калитку, я снял цепь с ошейника пса и повел его обратно во двор по крыльцу, через коридор и вниз. Он не сильно сопротивлялся. Раньше затащить его обратно было большой проблемой. Но чем старше он становился, тем покорнее каждый раз возвращался к себе в конуру. Я поднялся со двора и вошел в дом. Тетя Вера опять вытирала слезы. Я начал чувствовать себя неловко, впрочем, как и всегда в таких ситуациях. Я не знал, куда себя деть, и решил пока что согреть чайник, быть может, это помогло бы немного успокоиться нам всем, а особенно тете Вере. Я поставил чайник греться и услышал, как кто-то уже хлопнул дверью на крыльце. Входная дверь отворилась, и в дом вошла баба Нина. В руках у нее уже была дымящаяся кружка.

– Пей, доченька, пей.

– Что это?

– Да не бойся, Танюш, это на пользу.

– А что хоть там?

– Да тут ромашки с Иван-чаем. Хорошо будет, поспокойнее станет.

Тетя Вера аккуратно отпила из кружки. Видимо, отвар был горячим – она немного поперхнулась и утерла губы ладонью. Баба Нина посоветовала ей пить не спеша, как обычный чай. И тихонечко рассказывать о том, что случилось, так беда уйдет из сердца.

– Не спасла я нашу матушку, Таня, прощенья мне нет.

– Да что ты вбила себе в голову-то?

– Струсила я, убежала, не выдержала я испытания.

– Какого испытания-то, доченька?

– Ой, страшного, теть Нин. Ой, страшного!

– Расскажи не спеша.

– А ведь сказала она: «Не испугайтесь, а то и сами сгинете».

– Ну, хорошо ведь, не сгинули?

– Не ровен час, теть Нин, может, и за мной придут.

– Побойся Боженьки.

– Да кто придет-то?

– Ой, не знаю, кто это, сказала она так…

– Как, доченька, как сказала?

– «Когда они придут, – говорит, – тогда скажите им, что от меня. В глаза не смотрите, – говорит, – ничего не бойтесь и не ступайте никуда более».

– Это о ком? Кто – они? Расскажи толком.

– Ну, пришли мы к ней, с клуба-то.

– А почему вообще ушли?

– Люба так сказала.

– Так…

– «Время пришло», – говорит.

– Хорошо, а дальше?

– Пришли мы к ней, а она посмотрела на нас, пошептала что-то про себя, неприятно так.

– А что шептала, доченька?

– Да откуда я знаю, себе что-то там под нос, а сама на нас смотрела.

– Хорошо.

– И еще с кем-то в стороне разговаривала, словно еще кто в избе был. Потом дала бумажечку в руки и говорит…

– Это вот эту бумажечку-то, доченька?

– Эту, теть Нин.

– Так, и что же?

– «Идите, – говорит, – на перекресток дорог, Люба дорогу покажет».

– И куда пошли?

– На Либежгору ушли, туда дальше.

– А куда там?

– За Забун пошли, через топи, в глубину самую.

– Вот как, значит.

– «Да как придете, – говорит, – вот эту бумажечку ты возьмешь да прочитаешь вслух на перекрестке дорог».

– А где там перекресток дорог-то? Там же и дорог нет?

– А вот есть какие-то, непонятно и откуда.

– Хорошо, и что же?

– «Ну, – говорит, – как придете, так прочитай, и ничего не бойся. А когда они явятся…»

– Кто они-то?

– Не знаю, Танечка, ничего не знаю, нечистые какие-то.

– А она-то что сказала?

– Ничего не сказала, просто – они.

– Ладно, а дальше?

– «Как явятся, – говорит, – ничего не бойтесь, скажите им, что от меня пришли, и записку покажите, которую там прочтете, а когда они спросят, что нужно, скажи, что деточка за матушкой своей пришла».

– Так, и что? Пошли вы туда, доченька?

– Ой, страшно, теть Нин, всю дорогу я боялась, всю дорогу, но дошла.

– И как же?

– Встала я, а Любушка рядом. И прочитала.

– И что?

Тут тетя Вера словно замерла, ее пустые, почти стеклянные глаза вдруг заблестели, и затаив дыхание, она начала сбивчиво рассказывать. От ее голоса по моей коже пробежал холодок, а от того, что она рассказала, голова пошла кругом, я стоял и не мог поверить в услышанное.

– И тут раздался гул, такой длинный, как трубит кто-то. И страшно так, очень страшно, у меня от гула того ноги подкосились. Мы стояли, и Любушка все твердила мне: «Главное – не бояться, главное – не бояться». А как не бояться? Я чувствую, что от страха даже руки онемели, а потом подул ветерок такой тихонький, прямо в лицо. И в ту же секунду раздался дикий рев, и ветер поднялся, да так сильно, что деревья зашатались… И все, понимаешь? Все, страшно стало, понимаю, что бояться не нужно, а никак… Никак! Страшно – и все, до кончиков пят страшно. И Любка кричит сквозь ветер, а ураган такой засвистел, и деревья кругом затрещали, мы подумали, все, завалит нас сейчас. И вроде трещит, и вроде все двигается, и не поймешь, с какой стороны дерево валится… И Любка кричит: «Верочка, пропадем мы, страх одолел нас, пропадем теперь… Пропадем… Пропадем… Бежим, пока можем спастись еще!» И побежали. Страшно так бежать было, не оглядывались, а страх сильнее, и ветер нам в спину, и всю дорогу… Всю… Всю… Пока не вышли… Всю дорогу, пока бежали, все нам вслед кто-то топал, ой, как страшно было! И в глазах темнело от топота этого, знаешь, как лошади бежали сзади или лоси. Да только зверь-то догнал бы, а мы все бежали, а они сзади, словно мчались, да дотянуться не могли. Так мы и бежали, в глазах темнеет, ноги заплетаются, сзади ветер свистит, Любка кричит что-то, а я ведь не слышу… Свист в ушах и топот, и деревья так скрипели да шумели, словно все разом вот-вот повалятся… Так и бежали, бежали, бежали все… А потом… А потом все тише, а мы бежали… И вот до дома так ее бежали. Любка сразу к Воробьихе потащила. Мы пришли, а я не зашла в дом, стояла и плакала… Все тряслось, понимаешь? И слова не сказать даже. А потом вижу: Воробьиха вышла, на меня взглянула своим взглядом и ничего не сказала, мимо пошла. Ушла на задворок к себе. И Люба там села. «Не переживай, – говорит, – она сама сделает». А я и поскребла к нам, до дому, через поле… А в ушах все гул этот, все топот сзади, и боязно повернуться в сторону леса, словно тянет туда, засасывает, как в болото наступила, а ведь нет ничего, вслушиваешься – не слышно, а в голове все равно гул, знаешь, гул – и все. И топот, словно бегут сзади, а достать никак не могут.

Когда тетя Вера закончила, мы все переглянулись. Теперь наши лица были испуганными не меньше, но никто все же ничего не сказал. Тетя Вера молча отпила из кружки, кажется, ей действительно стало легче. Баба Нина продолжала сверлить ее взглядом, в котором плескались и шок, и недоверие, и трепет перед каким-то священным ужасом одновременно, еще через секунду она взяла кружку из рук тети Веры, отпила из нее, и вернула на место. Тетя Вера уставилась на нее, еще несколько секунд никто не нарушал тишины, а потом тетя Вера абсолютно спокойно и холодно произнесла:

– Она сказала ведь, что нельзя пугаться, нельзя уходить, иначе пропадете. А теперь они, значит, и за мной придут.

Глава 23. Сила слова

Баба Нина продолжала отпаивать Веру. Застав эту картину, вернувшаяся со двора мама сразу же поняла, что с ее сестрой что-то приключилось. Ей вкратце пересказали услышанное.

– А может, вам послышалось, Вера?

– Как, как? Ты что?..

– Да нет, Рита, такое разве послышится?

– Нечего и думать, дочки. И так все ясно.

– А что же ясно-то теперь, теть Нин? Я вот ничего не понимаю.

– Придут за мной… Придут… Струсила!

– Все, доченька, это ты кончай молотить почем зря. Беду накликаешь еще в дом ненароком.

– А разве она теперь не придет и без того?

– Я вот думаю, не придет.

– Но она же сама сказала…

– Ну, сказала – и сказала, значит, правда могло быть такое, но не пропали же вы.

– А может, еще не вечер…

– Нет, все! Забудь как страшный сон. Не будет ничего.

– Чувствует мое сердце…

– Страх оно чувствует. Потому вон как дрожала! Пропасть могли, да не пропали. Повезло!

Моя мама сидела рядом и все еще не могла поверить в услышанное. Ей было очень жалко сестру, и она искренне ей сопереживала, хотя то, что та рассказывала, никак не укладывалось в ее голове.

– Быть может, это все же были звери?

– Да звери и вправду бы догнали их уже давно да на рога бы подняли али затоптали бы.

– А на бумажке-то что написано?

– Да слова все какие-то, видимо. Там заговор, что ли, какой.

– Не трогайте, дочки, не трогайте.

– А что такое, теть Нин?

– Не трогайте, ни к чему это. Раз бумажка такая, на ней нехорошее, от Воробьихи, почем знать, вышла оттуда сила или нет.

– А что может случиться?

– Не знаю. Но лучше не трогай!

– Да бумажка ведь?!

– Бумажка бумажкой, а видишь, что натворить может. Такое бывало и раньше.

– Что бывало?

– Ну известное дело, вот сильные, кто особенно осиновские, силу подкладывали свою в вещи какие, а некоторые, кто грамоте обучен был, и записывали ее.

– Как подкладывали?

– Ну, когда не умереть было, скидывали на предмет какой, который передать можно было. Но знаю, что не у всех такое, некоторым никак не передать было, только вживую.

– А записывали как?

– Ну, вот напишет что-то там, бог знает что, и все! Потом в записи той сила особая, кто прочитает такое, тот и высвободит ее.

– Батюшки, что за страсти опять!

– Вот, а бывало, что целые книжечки так писали, и там много всякого было, книжки те потом долго передавали, или ходили выпрашивали их у старых ведьм перед смертью, потому что многое там написано было.

– А что хоть там написано?

– А кто его знает! Кто ведь читал, тот молчит, а кто разглагольствует, как мы с вами, тот и в глаза их не видел.

– И что за книжечки такие?!

– Вот такие, но так не у всех было. Это уж когда грамотные пошли, а старые-то, кто совсем из тех, они и записать не могли, и передать через предмет не могли, там особая сила, другая… Страшная очень!

– Какая другая?

– Ну, не такая как у этих, это Буторага последняя у них была. К нам потом завезли, ой, как умирала она, страшно было.

– Да уж, рассказывали нам в детстве, все такое помнят.

– Вот, а была еще Нюша из осиновских, Смирнова-то, тоже страсть еще та, у нее такая же сила была, передать никак нельзя, когда помирала она, бурей весь дом накрыло. В деревне тихо, а их дом завален.

– Ужас какой!

– Да, а была еще и Дуня, это вот здесь. Воробьиха-то ее знала, старенькая, которая в двухэтажном доме жила. Она, говорят, все чертей тоже на веревочке водила за собой.

– Как чертей? Что, так все и видели?

– Вот шла она, а сзади веревочка с петельками, говорят, чертей привязывала.

– Да мало ли что люд говорит!

– Ага, зато потом ей так и забор чинили, и дрова кололи, и огород пололи. Одна она была, еле ходила, а выйдет с петелькою, и все сразу готово.

– Теперь уж во что хочешь поверишь. Но чтоб уж до такого… Да мало ли что она там привязывала!

– Нет, не скажи, это неспроста. А вот у Бутораги, она самая старшая из них была, уж в революцию старушкой ходила, у ней ключики были.

– Какие такие ключики?

– Да вот связка ключей на поясе висела – так и все. Но вот ее больше всех боялись, она из всех самая страшная была, сколько с ней ни воевали тогда, все побоку. Все сгинули. У ней самая жуть была. Говорят, так вот в старину в Осиново самые ходили, ключами этими силу какую-то замыкали там, в болотах.

– Какую силу-то? Ну вот никак не пойму!

– Ну вот какую сегодня видели. Вишь, в записочку записала, и нечисть какая поперла. Но это Воробьиха, потому ее боятся все, она старые тайны еще знает, как эту силу отмыкать да замыкать.

– Нечистую, что ли? Или что это вообще?

– А пожалуй, что и нечистую, кто ж знает, что там такое!

Пока шел этот разговор, я жадно впитывал каждое слово, но между тем, все же решился на отчаянный шаг. Я подошел с другого края стола, где был платочек, с той самой запиской и тихонечко стащил его под стол, чтобы про него всего забыли. Ведь если вспомнят, то найдут под столом. В руках с ним будет не уйти. А если забудут, то когда все уйдут, я залезу под стол, аккуратно вытащу записку, а платок кину на старый самовар, на котором лежат все шапки и платки. Так про него и не вспомнят, пока на самоваре не увидят, и про бумажку не узнают. Зачем мне это было нужно, я не знаю. Наверное, добрый герой из сказки утянул бы эту записку, чтобы сходить на Либежгору и уже самому еще раз попробовать спасти бабушку. Но я не был таким сказочным героем и четко осознавал, что на такой поступок, особенно после всего услышанного, у меня никогда не хватило бы храбрости. Но все же что-то манило меня завладеть этим клочком бумаги. Быть может, просто любопытство? Или живой ум, требующий более внятного объяснения происходящего? Желание поэкспериментировать в безопасных условиях? Не знаю. Но платочек я все же смахнул под стол, а затем благополучно пересел на прежнее место, чтоб никто и не вспомнил, что я был у той стороны стола.

– А книжечки вот они, кто помоложе-то был, уже грамоте обученный, потом передавали, вместе с силой своей. Говорят, там страшная сила заключена была. Сейчас такого ни у кого нету.

– Ну, а книжечки ведь где-то есть?

– Есть, кто ж знает, кому они их передали.

– Значит, и сила эта есть, раз книжечки есть.

– Наверное. Вот Воробьиха-то сама, говорят, книжечку такую записывает, да, наверное, Любке и передаст. Недаром та все у ней ошивается.

– Нет, мы с Любушкой были, она не согласилась бумажку ту взять! Хотя баба Дуня сначала ей говорила это, а потом уже меня научала, что сказать надо. Она честная, говорит, людям помогать надо, потому и с бабой Дуней общается, у ней ведь никого нету, но с силой злой дела иметь не хочет. Не по ней это, говорит.

Баба Нина явно немного огорчилась. Чувствовалось, что ей очень хотелось обвинить эту тетю Любу в чем-то плохом или корыстном, хоть открыто она этого и не делала. Пока все продолжали спор о том, кто с кем по доброте душевной дружит, а кто на самом деле «змеюка подколодная», я еще раз глянул тайком под стол. Платочек был там. Он упал неаккуратно, и клочок бумажки, спрятанный в нем, вылез наружу. Мысленно я начал строить планы, как же мне его осторожно достать, когда все уйдут, и куда его спрятать. Хотя я и был уверен, что он сродни отстрелянной гильзе без пули, безопаснее все же было его не трогать. На всякий случай…

Глава 24. Дурные вести

Мама попыталась накормить тетю Веру обедом, ведь та до сих пор ничего не ела, но тетя Вера сослалась на отсутствие аппетита. Кое-как успокоившись, она перестала наконец-то плакать. Лишь нечастые вздрагивания напоминали о ее недавнем состоянии, близком к истерике. Мы все решили выпить еще по кружечке чая. Баба Нина уже собиралась уходить домой, как вдруг на крыльце раздался стук двери. Тима в ту же секунду залаял со двора. Мы все уставились на входную дверь в тревожном ожидании. На пороге возник председатель.

– Мир дому вашему, хозяева, я по делу.

– Проходи, Николай Васильевич, чаем угостим.

– Нет, спасибо, я уже дома пообедал.

– Дак давай полкружечки-то.

– Нет-нет, я быстро, сказать надо.

– Дак говори, коли так.

– Я вот что, дошли до меня слухи, Вера, что вы там с Любовь Степановной нечистую силу якобы повстречали в лесу.

– А отчего же это?

– А ты, Нина Ивановна, не мешай, обожди.

– А чего обождать? Может, кто неправду говорит?

– А ты знаешь, как это называется?

– Как?

– Антисоветщина с этой, с каким-то… Религиозным душком аж.

– Дак, скажешь, врут?

– А ты не выворачивай, не выворачивай, Нина Ивановна. Я предупреждал, что если так дело пойдет, я с таким настроением не справлюсь, то позвоню куда надо?

– Ну позвонить-то всегда можно. Звони, коли так, ты у нас председатель же.

– Это ты на что намекаешь сейчас?

– А на то, что грешно настрадавшихся людей во лжи обвинять!

– А я во лжи и не обвиняю! Я говорить пришел, если бы обвинял, давно бы уже сообщил куда надо, ясно?

– Ну, тише, будет вам, теть Нин, не ругайтесь, а ты, Николай Васильевич, говори, раз уж за тем пришел.

– Вот что, вы это бросьте! Нечего слухов распускать, Танюш!

– Да помилуй, мы и слова-то никому не сказали, сами только услышали, а уже и до тебя дошло!

– А до меня слух уже дошел, я и Любу предупредил, и тебя предупреждаю! Ни слова о всякой чертовщине, вы еще непонятно чего испугались!

– Да будет! Не скажем!

– Еще неизвестно, что видели, а по сути, как я понял, ничего и не видели. Там, может, лосей стадо гнало вас сзади, а вы со страху чуть не обмерли.

– А как же лоси так гнали, что догнать не могли?

– Да мало ли как бывает! У вас у всех уже, того, с этой темой. Какие-то черти в лесах, бродит там кто-то чужой… Нет там никого! Лес – он наш всегда такой был, с детства… Все что-нибудь бродит, шуршит, или померещится что. Лес – он на то и лес, он же живой, мать вашу! А вы!..

– Полно, мы молчим и говорить о таком никому не собирались, мы вот Верочку в себя приводили только, так она напугана была!

– А в лес зачем? Я же строго-настрого запретил! Никому, у кого нервы сдают, тому ни шагу, иначе тут поголовно такая эпидемия будет! Эта зараза быстрее вас сгложет, чем чума какая скот!

– Николай Васильич, а ты бы за своей матушкой не пошел бы? Я же как лучше хотела, как можно сиднем сидеть, когда человек родной пропадает! Ты бы как сделал?

– Ну, полно, Вера, полно! Я не осуждаю, но теперь знай, больше ни шагу туда!

– Да ноги моей там и по доброй воле больше не будет… Находилась, на всю жизнь хватит теперь!

– Вот и хорошо, а люди пошли, не переживай! Сейчас вот Дым пошел, и еще с ним. Говорят, никаких деревьев поваленных или еще чего. Чисто, никакого урагана не было, это вам от страха там привиделось.

– Вот дак да…

– Ничего нету! Так что молчи, а кто расспрашивать будет – скажи, померещилось страшное, и все, нечего подогревать их интерес. А то сегодня одно скажут, а завтра еще пуще навыдумывают! И такого, чего вы и сами не видели!

– Да ты присядь, чего столбом-то стоишь?

– Да, Танюш, спасибо, присяду, еще что сказать хотел, забыл уже, старый.

– Может, чаю все-таки?

– Нет, спасибо. А!.. Вспомнил! Генка повесился.

– Ах!

– Батюшки…

– Еще не чище!

– Перепил, со Степкой пили, тот его успокаивал, говорит, истерика была, потом отошел в уборную, возвращается… А тот уже висит. Прям на перекладине, в избе.

– Страх-то какой!

– Вот часа пол назад с петли вынимали, там пока убираются. Милицию вызвали.

Завтра, наверное, хоронить будут.

– Ужас!

– Это что же делается-то?

– Ну вот так вот, я сразу к вам. Там чертей видят, тут повесился, уже не знаю, как и бороться с этим. Скоро сам свихнусь, может.

– Да ты что?! Брось такое говорить!

– Все, не знаю, бегом к вам, ладно, я обратно, а вы обещайте – молчком! Лишнего не говорите!

– Да все уж, договорились. Ой, Генку-то как жалко!

– Вот до чего алкоголь доводит. Недаром говорят, нельзя пить, и хуже бывает, не слушаются ведь, а потом вот что! Ладно, только не пускай слухов, Вера, обещай мне, обещай! Ты видишь, что делается?

– Да что ты, дядь Коль, я сказала уже. Ни слова не скажу, и нечего им. Меньше знают – спать крепче будут.

– Вот это верно, все, я пойду!

– Ой, какие вести принес, ой, дурнота какая! Может, чаю все же?

– Нет, что ты, и так дел… Всего полно… И главное, помни, никто в панике этой о матушке вашей не забыл, там уже ищут, мне вечером скажут, поздно уже, к ночи ближе, а я вам с утра сам все доложу. Только лишнего не болтайте! Всем святым вас прошу!

Все присутствующие еще раз пообещали не распускать никаких слухов и даже не давать для них почвы. Николай Васильевич попрощался и вышел, хлопнув дверью. Баба Нина, допив чай, тоже засобиралась, сказала, что пойдет до Кургановых посмотреть своими глазами, как да что. Может, помочь им даже нужно. В голове у меня сразу же мелькнула мысль о сороке, которая летает по деревне и собирает все новости. Недаром все же бабу Нину многие недолюбливают. Вот уже представляю, как она будет там сидеть с родней, успокаивать их, а между делом рассказывать весь тот ужас, который должен был остаться в стенах нашего дома. Стало противно. Когда все разошлись, домашние начали понемногу заниматься хозяйством. Мама с тетей Верой решили покормить скотину, а заодно и пса, а тетя Таня занялась ужином.

Я же, будто ни в чем не бывало поддерживая с тетей Таней разговор о наступающей темноте и холодной ночи, нарочно уронил какой-то железный болтик с холодильника, чтобы наклониться за ним под стол. При виде лежащего на полу платочка мне сразу же пришла в голову мысль, которую я с легкостью осуществил. Я взял платочек, захватив через него и клочок бумажки, засунул записку под холодильник, а платочек поднял на стол так, как он и лежал до этого. Затем со стуком опустил болт на холодильник, продолжая обсуждать с тетей Таней погоду. Она тем временем шумела на кухне и вряд ли могла что-то заподозрить. Я подумал, что, когда платочек увидят на том же месте, наверное, обязательно вспомнят про записку. Поэтому я решил вернуться к старому плану и закинул платочек на самовар, стоящий на холодильнике. Теперь все будет как надо. А позже я обязательно достану записку и постараюсь тщательно ее изучить. Безумно интересно, что за слова могут быть там написаны!

Глава 25. У костра на берегу

Я сидел дома возле радиоприемника и думал о том, как поудобнее достать записку, чтобы не трогать ее руками и не вызвать при этом подозрений у домашних. Стоило бы, конечно, сделать это, когда дома никого не было. Но я никак не мог успокоиться – мне хотелось прямо сейчас. Таня между тем попросила меня принести воды из коридора, натаскать дров, чтобы протопить печь еще раз к ужину, и помочь маме с тетей Верой. Пришлось отложить попытку достать клочок бумаги до следующего раза. Быть может, это даже и к лучшему. Я занес пару ведер с водой в дом, а затем спустился во двор за дровами. Тима тревожно заскребся в своей конуре. Я ласково поприветствовал его и попытался успокоить. Пока я бродил там в темноте, меня все еще не оставляла мысль о бумажке и обо всем, что я услышал еще пару часов назад.

«Лес зашумел… Словно ураган поднялся… Бежали, а сзади топот был, словно догонял кто-то, но догнать так и не мог… Лес шумел, и гул вначале странный…» Каждый раз картина, всплывавшая в моей голове, становилась все страшнее и страшнее. Воображение, еще сильнее разыгравшееся в темноте внутреннего двора, дорисовывало новые детали. Я даже поймал себя на том, что уже не набираю дров, а просто стою и рассматриваю картинки, всплывающие в моей голове. Я разозлился. Что за вздор? Не хватало еще, чтобы я из-за этого темноты бояться начал. Чепуха какая! Я взял охапку дров и поднялся в дом по лестнице почти бегом, потому что мне показалось, что что-то в темноте пошло за мной следом. Оставив охапку дров возле печи, я еще пару раз спустился во двор, но страх, кажется, уже отступил. После этого я вышел на улицу, чтобы поискать маму и тетю Веру в саду, спросить, что им нужно помочь сделать. Уже стемнело. Я зашел в сад, и взгляд снова невольно устремился в сторону леса за полями. Лес стоял плотной стеной, словно черный забор, впивающийся зубьями в небо. Что-то заставляло меня вновь и вновь смотреть на него. Он не пугал, нет, скорее просто отталкивал. Такое же чувство мы испытываем, впервые увидев покалеченных или изуродованных людей. Казалось бы, мы должны им посочувствовать, понять их боль и неудобства и не разглядывать их как музейные экспонаты на витрине – но все это приходит потом; первым же неконтролируемым желанием в таких ситуациях является желание рассмотреть… Рассмотреть все в мельчайших подробностях, каждую деталь проявления этого странного и многогранного мира. То же самое я испытывал и сейчас. С одной стороны, я понимал, что выгляжу крайне глупо – просто стою и пялюсь на лес, словно на что-то необычное, но с другой стороны, я никак не мог побороть это навязчивое ощущение.

Мимо по дороге проехал знакомый красный «Москвич». Ленка! Неужели, вот это новость! Все-таки приехала. Пойти к ней сразу и рассказать все? Нет, лучше подождать, пускай другие расскажут, а то я даже не знаю, с чего начать. Бабушка заблудилась, древний народ, могилы в лесах и захоронения, следы бабушки нашли, а куда она делась – неясно, мне сны странные снятся, Вера ходила в лес с какой-то запиской… Все же хорошо, что Ленка приехала. Приятное чувство разливалось у меня внутри. Как же хорошо!

Через некоторое время я увидел маму и тетю Веру, которые стояли возле бани и что-то делали. Я подошел к ним. Тревога почти оставила меня, но теперь я словно спиной ощущал на себе взгляд из леса. Я постарался не придавать этому особого значения: в конце концов, нужно было признаться себе в том, что из-за всех этих слухов мне теперь и просто в темноте собственного дома было не очень спокойно. Ведь все это отчасти было надуманным, а потому нельзя было давать волю страху ни при каких обстоятельствах. Да и, честно признаться, весь этот страх сразу же пропадал, как только я переключался на какое-нибудь дело или вспоминал о том, что приехала Ленка, что лишь еще раз доказывало его беспочвенную природу.

– Вы чего тут делаете-то?

– Да мы остатки ботвы неубранной в кучу стаскивали, сжечь бы потом.

– А, я просто там воду в дом носил да дрова.

– Да мы уже все. Грабли поставь только, пожалуйста, мы домой пошли, скоро ужинать.

– Да, я знаю.

– Поставь их там как следует и баню закрой потом, хорошо?

– Да, мам, закрою.

Они ушли, а я составил грабли в угол, вышел из предбанника, запер дверь на замок, и болтая ключ на пальце, медленно двинулся к дому. Ленка приехала. На улице уже давно стемнело. Начинает холодать.

Уже через час я шел по дороге в сторону Ленкиного дома. Такое странное воздушное чувство. Какая-то легкость. Я сам ей все расскажу. В конце концов, она всегда меня понимала. Мне именно это сейчас и было нужно. Возможно, это эгоистично, но мне хотелось бы просто хоть немного почувствовать ее понимание и заботу, и все. Хандра бы моя вся ушла. Я больше не стал бы пререкаться со своими друзьями, злиться на них, пытаться изображать из себя непонятно что. Мы бы обязательно сходили в лес. Все вчетвером, хотя бы просто на костер, а может быть, и бабушку бы поискали. Интересно, уже целый час прошел, почему она за мной не зашла? Наверное, все еще заняты уборкой, все-таки у них дома бабушки нет, они здесь просто ленинградские дачники. Впрочем, и у меня теперь нет бабушки. Интересно, что скажет Ленка, услышав все эти новости. Я не мог нарадоваться, что она здесь. Вспомнилось, как нас в детстве всегда дразнили «тили – тили тесто, жених и невеста». А может, так оно и есть? Может, все к этому и придет рано или поздно? И пускай, почему бы и нет, теперь я вовсе даже не буду этого сторониться. Никогда не буду.

Я подошел к ее окошку и несколько раз позвал ее. Она так и не подошла к окну. Хотя я четко слышал чьи-то голоса и звон посуды с кухни. Я решил зайти на участок. Скрипнув калиткой, я подошел к кухонному окну и постучал в него, ожидая увидеть лицо Ленки. Но к окошку подошла ее мама.

– Здравствуйте.

– Привет.

– А Лена дома?

– А она с ребятами в креж[2] спустилась, они у костра там сидят.

– А, ясно, спасибо.

– Проходи туда через наш огород, не стесняйся.

– Спасибо.

Я пошел через участок к дальнему забору, за которым начинался крутой спуск к реке. Пока я спускался, я услышал веселые крики вдали. Ленкин голос, Данька… Значит, и Машка там. Степа? И его голос там, вот черт, а он какого приперся? Петляя от одного крутого поворота тропинки к другому, я все ближе и ближе подходил к берегу. Наша деревня стояла на очень высоком берегу, поэтому тропинки сверху к реке очень часто изгибались по диагонали, чтобы спуск получился не слишком крутым. Помню, как помогал Ленке таскать здесь воду: это просто ад – подниматься с ведрами в эту горку по тропинкам, которые идут наискось. Я наконец-то спустился. Выйдя из-за густых деревьев на берег, покрытый уже опадающей травой, я увидел, как в темноте неподалеку от меня мелькает огонек костра. Вот они, все тут. И Ленка тут.

– Привет!

– О, привет! Ты слышал, что случилось?

– Ты о чем именно?

– У нас сосед сегодня вечером повесился.

– А, да, я знаю, мне уже сказали.

– Какой ужас, разве нет? – вопросительно посмотрела на меня подруга детства.

– Да, конечно, ужас…

– А для него это все не ужасы, – вклинился в разговор Степка, – у него теперь только одна забота – бабка его и как ее найти. Я бы на твоем месте в лесу был бы с остальными, чем по деревне бродить.

– А он со мной поздороваться может зашел, не болтай, Степка. А потом в лес с остальными, наверное? Хочешь, мы тебе поможем?

– Да не хочет он в лес, – сказал как-то угрюмо и обиженно Даня.

– Почему это? – удивленно покосилась на него Лена. – С чего ты взял?

– Он сам так сегодня заявил, сказал, что это дело бесполезное, никто ничего сделать не сможет. Не веришь – у него спроси сама.

Степка показательно завыл, изображая чрезмерно наигранный шок от услышанного. Лена удивленно уставилась на меня.

– Да не так я сказал.

– А как?

– Ну, то есть так, но я не совсем это имел в виду, я просто устал и…

– Устал он, там полдеревни всю ночь бродит твою бабку ищет, а ты по ночам спишь сладко в кроватке и устать успел? Да я бы на твоем месте давно бы сам отправился в лес и нашел ее!

– Слушай, кончай уже балаболить, трепло.

– Я трепло? Я по существу говорю, а ты свою бабушку просто не любишь и не уважаешь, избалован там в своем Ленинграде.

Я не выдержал и громко выругался, послав Степку куда подальше. Все ребята обиженно смотрели на меня, словно я обращался к ним всем, а не к нему, которого мы все недолюбливали. А теперь? Я еще немного постоял, и не сумев выдержать гнетущего молчания всей компании, развернулся и ушел. Вот же! Я поднимался обратно и пинал на ходу сухие ветки поваленных деревьев. Нет, ну надо же, а! Ну как это так? В один вечер столько всего сразу. Был бы я таким же глупым, как Степа, я бы обвинил их в предательстве, но разумеется, я такого говорить не стану, что за глупость. Так они обидятся на меня еще больше.

Пока я шел по дороге домой, я усиленно размышлял над тем, почему я так сильно злюсь на них всех и почему мне так больно, хотя вроде ничего такого особенного не было. Сам ли я виноват в произошедшем, или же все-таки есть причина немного подуться. Проходя к крыльцу мимо забора и огорода, я увидел, как со стороны начала деревни, с самого ее лесного края, шел мужчина, взвалив на плечо что-то громоздкое; судя по всему, это были доски. Я зачем-то остановился, рассматривая его. Когда он стал подходить ближе к соседскому дому, я смог разглядеть, что это был дядя Гена Курганов, а на плече он нес гроб. Значит, он не умер? А если не умер, то зачем несет гроб? Кому? А если умер, то кому гроб понятно, но… Что же это получается, что он сам несет для себя гроб? Что за бред? Неужели это правда он?! Крупный силуэт, его походка – и на плече явно гроб. Я встал как вкопанный. Нет, не может быть! Наверное, мне кажется? Я же вроде успел забыть обо всех этих дуростях и собирался больше не поддаваться страхам…

Силуэт становился все более и более отчетливым. Широкие плечи, высокий рост, средний возраст, уверенная походка. А на плече у него гроб. Вне всяких сомнений. Я стоял как завороженный и не мог сделать ни шагу. Мысли пролетали в моей голове со страшной скоростью, становясь все более спутанными, а страх нарастал все больше. Нет, не может этого быть. Как так? Ноги онемели и подкашивались. Человек с гробом на плече все приближался.

Глава 26. Покойник с гробом на плече

Гроб был свежим, он белел в темноте… Вот дрянь, это же дядя Степа Курганов, брат Гены! Черт! Еще бы чуть-чуть – и я либо в штаны наложил бы, либо от разрыва сердца умер. Я с огромным облегчением вздохнул. На смену панике пришло привычное спокойствие. Дядя Степа поравнялся со мной.

– Добрый вечер!

Он ничего не ответил и прошел мимо. Понятное дело, скорее всего, ему было совсем не до этого. Вот ведь… А вот если бы я убежал и потом рассказал бы это остальным, так и не дождавшись прояснения ситуации, то родился бы еще один миф. Мертвецы, бродящие по деревне с собственным гробом на плече. Жутковатый образ, только подумаешь – и уже кровь стынет в жилах. Быть может, и с моей тетей Верой такой же случай приключился, кто ж теперь знает. Убежали, не дождались… А может, и вправду это были всего лишь животные, а все остальное – плод воображения, воспаленного из-за всего происходящего? Я еще раз вздохнул и двинулся в сторону крыльца. Взглянув мельком на лес, стоящий за домом, я ничего не почувствовал и очень этому обрадовался. «Как много все-таки зависит от настроя», – подумал я про себя. Вот если бы всего этого и не случилось, я бы даже и мысли бы странной не допустил при виде мужика с гробом. Ну гроб кто-то несет, ну и что? А тут… Мда, действительно нужно быть аккуратнее со своими мыслями. Тем более со страхами. Лена, как же так получилось?

Я зашел в дом. Тетя Таня и мама суетились у печи, а Вера нарезала картошку за столом. Радио было включено погромче. Я сел за стол рядом с тетей Верой и взял яблоко, лежавшее рядом. Она зачем-то отошла на кухню к остальным, оставив на столе полотенце, об которое только что вытерла руки. Воспользовавшись общей суетой, я мгновенно нырнул под стол и выудил из-под холодильника записку. Даже не знаю, откуда взялась эта решимость. Сначала ты боишься это сделать при одном человеке, потом откладываешь до момента, когда в доме никого не будет, а в итоге делаешь это при всей семье, находящейся в четырех метрах от тебя. Наверное, ссора с друзьями придала мне сил. Я не спеша поднялся, откусил яблоко и абсолютно спокойно дошел до печной лежанки, где и оставил записку. Никто ничего не заметил. Взяв пару гвоздей с холодильника, я вернулся назад и забрался на лежанку. За печкой шумели домашние, а я принялся разворачивать бумажку гвоздями, чтобы наконец-то заглянуть в нее. Бумажка была, судя по всему, куском какого-то бланка, на обратной стороне которого и было что-то написано. Я, полный любопытства, старался осторожно раскрыть бумажку, при этом не коснувшись ее. Когда мне все-таки удалось ее развернуть, я стал разбирать неаккуратный почерк с такими огромными неровными буквами, словно их выводила первоклашка. Разобрав бо́льшую часть слов, я еще раз внимательно перечитал записку. Ну и чушь. Словно ведром холодной воды, меня окатило очередной волной разочарования. Я ожидал чего-то большего. Никаких тайных слов, никаких заговоров или рецептов, что и как сделать, что сказать. Просто банальная околесица. Я и сам при желании мог бы написать что-то подобное. Быть может, содержание записки изменилось? Бред, нет, конечно. Может?.. Да нет этому оправдания. На бумажке записана бессмысленная ересь. И все. Это не заговор, не стишок, не заклинание, просто набор слов, рожденных воспаленной старушечьей фантазией. Неудивительно, что ее считают сумасшедшей, если у нее такое в голове.

Быть может, в этом и есть вся суть? Ведь ее считают осиновской, или, во всяком случае, той, кто знает их ремесло и их тайны. Неужели их тайны были бессмыслицей? Значит, с этой запиской и стояла там тетя Вера и читала ее. Мне хотелось расспросить ее поподробнее, но я знал, что она и на сей раз лишь расплачется, не в силах справиться со страхом, и я окажусь виноватым в ее плохом самочувствии, но так ничего и не узнаю. Окончательно разочарованный и преисполненный скепсиса, я взял бумажку в руки. Всячески повертев ее в руках, я решил ее все же отложить – на всякий случай. И спрятал клочок в стопке книг на полке серванта.

Вскоре мы сели за стол ужинать: жареная картошка с грибами, набранными этой осенью, салат из огурцов и помидоров, пирог, который мама решила испечь для поднятия настроения, и консервы с мясными изделиями, которые мы захватили с собой из Ленинграда. Ужин выдался шумный и веселый, но какая-то уже привычная холодная нотка все же витала в воздухе. А потом тетя Вера, подкармливая Ваську кусочком колбасы, сказала, что сегодня ночью они придут за ней.

– Ты опять это начала? Брось, тебе говорят!

– Правда, Танечка, или я с ума схожу, или что-то будет. Чувствую, ночью этой вот… Уже скоро.

– И как спать теперь?

– А никак! Ляжем все втроем, на полу постелено будет, и всего делов!

– Да уж точно, так хоть не страшно будет.

– Да не в страхе дело, просто чувствую я что-то…

Мне стало интересно, и я постарался расспросить, о чем конкретно идет речь, но сделать это нужно было мягко, чтобы было страх не выплыл опять наружу.

– Что именно ты чувствуешь, Вер?

– Да не слушай меня, Рома, с ума схожу уже, может и вправду.

– И все же? Что ты ощущаешь?

– Ну… Как чужой кто-то. Вот как бывает, когда в гости кого-то ждешь, готовишься там, на стол накрываешь. Вот-вот придет. И тут так же, только разве что в гости никого не звали, да и не ждем, а словно кто-то собирается.

Глава 27. Ночные гости

Мы ложились спать. Мама и тети не отказались от идеи настелить на полу, как это бывало, когда в доме собиралась вся родня и всех нужно было разместить на ночь. Помнится, мне тогда очень нравилось спать именно на полу, на матрасах и шкурах, а не на кровати, как все. Такая лежанка казалась мне особенной, необычной. Сейчас я решил все же остаться на печи, кровати пустовали, а мое кресло было невозможно выдвинуть из-за постелей, сооруженных на полу. Я умиротворенно лег на печную лежанку, окунувшись в ночную темноту. Моя родня никак не засыпала и продолжала о чем-то разговаривать. Но я не вникал в их разговор, постепенно погружаясь в пучину сна, который обволакивал меня, словно болотная трясина. Сквозь сон мне слышалось, как тетя Таня разговаривала с мамой о том, где могла быть бабушка. И я видел картинку. Мы все вчетвером вновь стояли на знакомой мне по снам опушке леса и рассуждали, в какую сторону пошла бабушка.

– Да через Забун она пошла, там и утонула, может быть, как теперь найдешь?

– Да нет же, еще Дым говорил, что следы у самой Либежгоры видны были, а потом как сквозь землю провалилась, помнишь?

– Дак утащили ведь ее.

Мимо нас прошли какие-то охотники, во сне я не мог разглядеть и понять, кто это, хоть они и были с нашей деревни.

– А вы чего тут стоите, бабоньки?

– Дак вот, матушку ищем.

– А что? Еще не вернулась, что ли?

– Нет, разумеется, когда ж она могла вернуться-то?

– А нам сказали, вернулась уже.

– Кто сказал?

– Да Воробьиха сказала, мы ее у холма встретили.

– Да не вернулась она! А у какого хоть холма-то?

– Да на Либежгоре.

– Откуда на Либежгоре холм? Там же одни болота!

– Да есть там один, нам его Дым показал, мы и сами думали, что нету, говорит, там, за рощей старой к реке.

– Это к какой же реке-то? Туда, что ли?

– А что, у нас в болотах здесь сильно много рек течет?

– Ну, это уж совсем далеко, я думала, тут у Либежгоры-то вблизи!

– Дак а это тоже Либежгора, Дым сказал, что это все то место, до самого холма так и тянется.

– Ну, я такого не знаю, он уж постарше нас будет, раз сказал, дак значит, так и есть.

– Вот там мы Воробьиху и встретили.

– И что она в такую далищу упершись?

– Сами удивились, старая еле ходит, а в такую даль за болота ушла, она нам там и сказала, что отговорила матушку вашу.

– Как отговорила?

– Ну, а кто ее знает, что у нее там за колдовские отговоры.

– Ничего не понимаю.

– Ну, так сказала: вот, мол, отговорила, домой ушла ваша матушка.

– Да чего она городит! Мы уж думаем, помёрши она, столько дней-то в лесу.

– И чего вы тут стоите тогда? Шли бы домой.

Потом была тишина. Мне снилось, что мы ночью все сидим за столом и что-то празднуем, на столе горят свечи, потому что электричества нет, а за окном ночь. Я не знаю, что мы праздновали, но на душе было как-то и приятно, и волнительно от предстоящего наступления какого-то события, которое должно было принести уют и радость. Я выглянул за окно, там ходили люди с огнями и громко веселились. Все это походило на какое-то массовое колядование. Кричащие люди, веселье, огни в их руках – и так по всей деревне, докуда было видно из окна. А потом к нам в дом кто-то зашел. Дверь распахнулась, и мы увидели дядю Гену с чуркой в руках и улыбкой до ушей. Моя родня пригласила его присесть, и он согласился.

– Ты же умер?

– Дак и что? Не пить теперь, что ли? И до гроба пил, и после стану! Ну, как там у вас – все хорошо?

– Дак хорошо, чего же нет, ты смотри, какое гулянье-то. Не хочешь пойти?

– Да нет, нам-то нельзя.

– А, понимаю, а я вот от души веселюсь, позволено же теперь.

– Забор-то хоть отремонтировали?

– А как же! Мы еще со Степкой позавчерась поставили, из досочек новехоньких, что с фермы привезли.

– А то Степка все ругался матом дурным, что столбы не вкопали.

– Да вкопали уже, забор до самого конца поставили.

– Ну, молодцы какие, вишь.

– Слушай, сказать забыл, передай ему, что транзистор его на окне в баньке лежит, а то ругаться будет ходить, подумает, что пропил.

– Дак а чего ж сам не зайдешь, не скажешь?

– Да пора мне, а может, и пойду до дома дойду, раз уж так.

– Пойди зайди, чего уж не зайти, а то опять напьешься и по деревне слоняться будешь.

– Ну, бывайте, хозяева!

– Давай, и тебе здоровья!

Он громко хлопнул дверью и вышел из дома. И вообще он как-то сильно шумел, громко говорил, громко дышал, громко топал. Все в нем было чересчур четкое и явное, словно он боялся, что в его реальности кто-то усомнится. Еще через некоторое время я выглянул в окно, а люди там все еще гуляли – и все у нашего дома. А потом мы услышали, как по дороге начали стучать копыта. Очень громко и четко, так, что даже стекла в избе подрагивали, словно это не лошади, а трамвай проезжал по деревне. Тетя Таня, лишь немного удивленная, подошла к окну и вполне обыденным тоном спросила:

– Ну! Неужто к нам?

– Кто там?

– Да на лошадях, Рита, у нас под окнами остановились!

– Да ты что? А кто там?

– Не знаю, щас узнаем, людей-то сколько много.

– Много?

– Вер, отворяй двери, принимай гостей, все к нам идут.

– Ну, пришли наконец-то, а то сколько же еще ждать?

– Пришли-пришли, отворяй двери-то, встречай, ну.

Тетя Вера открыла дверь, и в дом вбежали танцующие люди. На многих девушках висели звенящие металлические украшения, они в своих нарядах кружились в танце. Еще были несколько мальчишек, почти босые, в одних белых рубахах, был и еще кто-то, но все образы были расплывчаты. Они заполнили дом, словно речка хлынула за порог, плавно растекаясь в танце, кружась вокруг мебели, бегая, звеня и игриво вскрикивая. Помню, что кто-то из мальчишек, лет семи или восьми, стал со звонким смехом бегать от взрослой девушки вокруг стола, а она, позвякивая своими украшениями, пыталась догнать его. Цыгане, что ли? Откуда они здесь? Но эти вопросы не волновали никого кроме меня, родня была занята тем, что стояла у порога и с кем-то там разговаривала. А потом за порог зашла бабушка, и все ее тотчас же обняли с криками, всхлипами и причитаниями.

– Ну, наконец-то! Вернулась, родимая!

– Привезли, доченьки желанные, привезли, куда ж я без вас!

– Мы уж тебя чуть ли не похоронили! Не знали, что и думать!

– Ну здесь я, теперь здесь, будет вам, живая я!

– Ну, наконец-то! Накормить тебя?

– Нет, сытая я, вот! Накорми их лучше! У них ходила и пировала, теперь угостить надобно, а то нехорошо!

– У нас и суп, и картошка есть в духовке! Еще не остыли небось!

– Неси, неси, все неси, хлеба особенно просят, хлеба, хлеба людского им надо, уж очень вкусный.

– Хлеба? Да чего ж как в голодные годы-то? Как в войну одним хлебом? Кто ж так кормит гостей-то?!

– Да нет же! Хлеба им, говорю же, хлеба им человечьего, они его любят сильно! И пирогов моих из теста тоже неси!

Дальнейшие их слова заглушил неведомый шум. Что-то очень сильно трещало, с каждой секундой все громче и громче. Через пару секунд я уже не мог расслышать голоса, все кругом тарахтело, словно в метро. Они что-то говорили, что-то делали, но я ничего не слышал. Этот шум… Даже все эти цыгане остановились: кто-то из них продолжал танцевать в уголках избы, но они словно начали испаряться, также плавно, как вошли в дом. Словно кто-то влил через порог бочку воды, которая сначала всех намочила, а потом начала уходить по щелям между досок в полу. Несколько человек все еще оставались в доме. Это были девушки, которые только что плясали со своими платочками, держась за руки. Теперь они все сидели на полу спиной ко мне и смотрели на происходящее у порога. Моя родня стояла у двери с какими-то мешками, что-то кому-то раздавала, но все это было размыто, словно в тумане. Ясным был лишь нестерпимый шум, раздававшийся повсюду, и девушки, которые сидели на полу прямо передо мной. А затем они все как-то игриво повернулись и стали смотреть на меня. Я ощущал их взгляд физически, словно кто-то трогал меня руками… А они продолжали смотреть.

Я проснулся. Таня поднималась с лежанок, остальные уже не спали и стояли возле окон, внимательно всматриваясь в темноту; один я, видимо, все пропустил в своем сне. Жуткий тарахтящий звук не пропал, он все так же трещал повсюду, хоть и несколько тише, чем во сне. Теперь я понял, что это. Под окнами, там, в ночи, стоял и гудел трактор, который всех и разбудил. Я, все еще не понимая, что происходит, постарался вникнуть в разговор:

– А чего он посреди ночи-то приехал? Может, случилось что-то?

– Да не знаю, не один там.

– Колька-то?

– А может, и не Колька, откуда знать?

– Да кто еще на трелевочнике ездит?

– Колька вроде, и все.

– Ну дак а я о чем!

– С кем он там?

– Не знаю, накиньте хоть что-нибудь, идут уже.

– Вера, включи свет на пороге.

– Сейчас, ой, уже дверьми на крыльце хлопнули.

– Что хоть случилось-то?

– Может, пьяный?

Дверь широко распахнулась, и в дом, громко поприветствовав всех, зашел дядя Коля, местный тракторист. Он толкнул дверь, чтобы та распахнулась еще шире и радостно произнес: «Ну, встречайте!» После его слов через порог шагнула… Наша бабушка.

Часть 2

Глава 1. На свадьбе гуляла

Мы все сначала несколько секунд стояли как вкопанные. И только потом, когда все поняли, что произошло, дружно бросились обнимать бабушку, наперебой задавая ей кучу вопросов. Через несколько минут слезных объятий, немного успокоившись, тетя Таня с мамой попытались уговорить бабушку сесть за стол, чтобы накормить и напоить ее, но та отказывалась, утверждая, что есть и пить не хочет, потому что сыта. Дядя Коля в этот момент подал знак моей матери, чтобы не слушали ее, аккуратно шепнув, что она не в себе и несет без конца какую-то околесицу, а потому напоить и накормить ее все же необходимо. Тетя Вера принесла из духовки еще не остывший ужин, накрыв и дяде Коле.

– Погоди, Верочка, я сбегаю заглушу, а то всех соседей ваших подниму.

– Давай.

Мы усадили бабушку за стол, продолжая обнимать ее и уговаривать поесть, но она все так же отказывалась, говоря, что она сыта. Да и выглядела она при этом совсем не истощенной, словно действительно ела и пила последние дни исправно. Между тем тракторист дядя Коля за ужином рассказывал свою историю:

– А я ночью просыпаюсь, во сне что-то дурное снилось, помню, и точное в голове убеждение, что сидит она на Либежгоре и ждет, пока ее заберут.

– Где именно?

– Да вот прямо на пеньке, у которого собирались каждый раз, когда искали ее! Где следы ее видны были.

– Как так?

– Ну вот и я о том! Как так, думаю, что за бред? Ведь всю Либежгору обошли – ни следа, не может она там сидеть!

– И что же?

– А мысль эта не идет из головы – и все тут.

– Ничего себе!

– Я и встал, завел трактор да поехал, меня уже жена и полотенцем налупила, и всяко, говорит: «Совсем крышей поехал, или приснилось что?» А что я скажу?! И правда ведь как наваждение какое-то!

– И поехал?

– И поехал, в ночи, завел свой агрегат, сразу через поле и туда!

– Вот те на!

– Еду в потемках, ни дороги – ничего не видно, а к развилке подъехал, туда к повороту, глядь…

– Что?

– Действительно, в свете фар и увидел, на пеньке сидит.

Я внимательно слушал дядю Колю, а сам украдкой поглядывал на бабушку. С ней было что-то неладное. Тетя Вера, обнимавшая ее сзади за шею, и мама тоже это заметили. Бабушка как-то странно поглядывала по сторонам, было видно, что она совершенно не слушает нашего разговора и без конца поглядывает то на стены, то на потолок, еле слышно что-то бормоча себе под нос. Она словно не понимала до конца, где она находится, хоть и узнала нас. Мы все разом помрачнели. Дядя Коля кивнул в сторону бабушки, отпивая чай из кружки, и сказал:

– Никак в себя прийти не может, бедняжка. Я пока ехал с ней, сразу понял, что она того, двинулась.

– Час от часу не легче…

– Да, бред всякий рассказывать как начала, говорит, на тройке ее возили.

– На какой тройке?

– Вот и я говорю, какая на хрен тройка?! Ты чего, мать, попутала? Здесь если бы и водилась у кого тройка… Еле трактор проходит! Да и откуда тройка, у кого?

– Мам, ты чего не ешь, ты же не ела… Ты ж сколько дней голодом маялась?! Ни воды, ни еды!

– А?

– Ты, говорю, когда ела-то последний раз хоть?

– Так только что, вечером покушала, и там всю дорогу за столом угощали.

– Каким вечером? Ты уже который день-то дома не была!

– Да почему же? Под вечер же вчера ушла, к ним, ключ относить, а там кормили да поили.

– Кто?

– Дак они.

– Кто они-то?

– Они, там, которые, в лесу.

– Кто в лесу, мама?

– Ну они, у них там все как у людей. На свадьбе гуляла.

– На чьей свадьбе-то хоть, ты чего же мелешь-то?

– У них свадьба была там.

– Где там-то? Кто они?

– Там… Там… Там они все.

При этом бабушка постоянно махала рукой в сторону двери, которая находилась на стороне леса. Она словно хотела показать точное направление: не на борах, не за рекой, не в сторону Гривы, а на Либежгору.

– Вот так и мелет всю дорогу.

– Батюшки!

– А я ведь не понял сначала, думал, ее кто до меня нашел и отвез сюда. А потом думаю: «Какая тройка? Откуда, что за ерунда?»

– Да уж… Вот это напасть.

– Ну, главное, что хоть нашлась, и ведь цела, здоровехонька, а умом любой мог бы от такого тронуться. Столько дней в лесу-то.

– Странно все это.

– Оно, конечно, странно, ведь готовились ее найти еле живой, а то и мертвой, а тут…

– Совсем цела.

– Ну, и хорошо же!

Бабушка тем временем вновь начала растерянно озираться по сторонам, словно потерявшись во времени и пространстве. Мы сидели рядом, обсуждали ее, но она нас не слышала. Иногда мы задавали ей вопросы, но она не слышала и их. И лишь когда мы к ней прикасались или же громко переспрашивали, она словно приходила в себя, принимала свой обычный вид и вроде совершенно четко и вразумительно говорила… О немыслимых вещах.

– Бабушка… Ты меня узнаешь?

– Конечно, золотиночка моя, – расплылась в улыбке бабушка и потянулась погладить меня по голове.

– Мы ведь тебя приехали искать, пока ты в лесу блуждала.

– Ой, вы сладкие мои, хорошие…

У меня складывалось впечатление, что она совсем не понимает, что происходит. Узнает нас, но не понимает. Ведь если бы в здравом уме воротившись назад, она застала нас всех в гостях, она бы подняла такую суматоху: начала бы причитать, всех обнимать по сто раз, накрывать на стол и расспрашивать про всякие мелочи. А она вела себя так, будто мы и не уезжали, будто мы и так здесь каждый день, а она виделась с нами еще вчера вечером.

Глава 2. Пир в тереме на Либежгоре

Дядя Коля уже уехал, а мы все еще тихо наблюдали за бабушкой. Она сидела за столом, то и дело поглядывая по сторонам, поджимала руки, гримасничала и не обращала на нас внимания. Когда мы ее о чем-нибудь спрашивали, она опять словно включалась, и было видно, что это стоило ей усилий. Сосредоточившись на нас, она будто ненадолго приходила в себя, становилась такой, как прежде, и вроде даже внятно разговаривала и все понимала.

– Мама, ты чего не кушаешь-то?

– Да говорю же, на пиру меня угощали.

– На каком пиру?

– Ну, свадьбу там справляли, гуляли.

– Где?

– Там…

– Да где там-то?

– Да там… У них!

– У кого у них-то? Ты чего такое мелешь-то?

– Ну, они там… Ходят…

– Кто они такие-то? Деревня там, что ли?

– Да какая деревня, ходят они там… И праздник был, они как люди тоже.

– Как люди?

– Ну! Как люди! Все как у людей у них!

– Что как у людей?

– Терем там, столы стоят, все едой разной заставлено!

– В лесу?

– Да в тереме!

– А как ты в терем-то попала?

– Да я к ним пошла, ключик отдавать.

– Какой ключик?

– Ну попросили меня, а там тройка ко мне приехала, вышел он такой, баский весь, услужливый! «Ждут, – говорит, – поедемте!»

– Кто вышел?

– Ну, он, из ихних, видать!

– Из ихних?

– Ну да! «Поедемте, – говорит, – ждут тебя!» А там в терем приехали – и праздник, и свадьба, и детишки всякие бегают, танцуют, а я их угощала тоже.

– Ты в деревню, что ли, какую попала?

– Да какую деревню, это у них там, оно другое, не как у нас, но все то же!

Мама с тетей Верой переглядывались и пытались понять, что из сказанного бабушкой может быть правдой, а что плод ее воображения:

– Там за Забуном, что ли, есть что-то?

– Нет, только если кругом до Кривого дошла, а там ничего вроде нет.

– Может, там правда какие-нибудь староверы живут?

– Может быть, я теперь не знаю, что и думать.

– Заблудилась небось, да они ее и подобрали, а потом уже все в голове перемешалось.

– Может, и так.

– Ты скажи, ты сколько дней-то у них пробыла?

– Да нисколько, как вечером ушла, так к ним и попала, а потом он опять подошел и говорит: «За тобой пришли, поехали», – да и отвез меня тут же на пенек, а минут через пятнадцать и Коленька подъехал.

– Да тебя же несколько дней уже не было дома, уж вся деревня которую ночь ищет!

– Да нет же, с ума, что ли, посходили? Вон под вечер у них засиделась да чуть до утра не осталась, там-то у них непонятно, вечер али ночь – все одно!

– Ничего не понимаю. А где, ты говоришь, пировали-то? Далеко ехали?

– Да нет, вот как на Либежгору идешь, там все холмы такие, там и есть.

– Какие еще холмы?

– Ну, есть там такие и роща у них, красивая такая, все деревья как до неба, дубы всякие красивые.

– Какая ж роща? Там уж сто лет как все повыпиливали, один бурелом проросший стоит!

– Ну, вот не все! А там у них дальше есть! Туда никто не ходит!

– Дак далеко, значит?

– Да нет же, тут сразу и есть!

– Ничего не понимаю, да ведь здесь же ничего нет, мама?

– Да есть там, я тоже думала, что нет, а есть, оказывается!

– А как вы на тройке-то ехали, вон, Коля-то говорит, на тракторе разве что проехать можно.

– А они прямо так, по болоту ездят!

– По болоту? На тройке лошадей?!

– Ну да, ездит у них, умеют как-то, прямо через болота и мчались!

– Мчались?

– Нет, ну что-то совсем неладное, может, там и правда кто есть, а может, и привиделось.

– Да околесица какая-то!

– Мда, что и делать теперь?

– Да спать укладываться нужно.

– Да как уж тут уснуть, может, ей помощь какая нужна, может, совсем ей дурно.

– Да хороша вроде, ты смотри, хоть бы похудела или осунулась.

– И впрямь, даже ведь воды не попросила напиться, словно и вправду только что вот ела да пила!

– Ты спать-то будешь?

– Ой, прилегла бы… Совсем плохо мне, мутит.

– Да тебе, может, совсем дурно? Может, фельдшера позвать?

– Да нет, хорошо все, просто притомилась, голова кругом, сама не понимаю, что происходит.

– Точно врача-то не надо, голова не болит?

– Нет, не понимаю ничего просто.

– Надо бы за фельдшером сходить, ну не может быть такого, может, ей совсем дурно и в скорую нужно.

– И то правда, давай сходим на всякий случай.

Мама с тетей Верой решили вместе сходить до фельдшера и позвать ее к нам на всякий случай, чтобы та осмотрела нашу бабушку и точно сказала, не нуждается ли она в срочной медицинской помощи, потому что сама она, судя по всему, ничего толком сказать не могла. А я с Таней остался дома, приглядеть за бабушкой, которая уснула сразу же, как только прилегла на кровать.

Глава 3. «Спите спокойно, все хорошо»

Пока бабушка спала, Таня ходила вокруг нее и постоянно потирала руки от волнения. Видно было, что она с удовольствием занялась бы сейчас каким-нибудь делом, но ей ничего не оставалось как просто ждать, пока наши вернутся с фельдшером. Я тем временем сидел у окошка на диване и силился осознать услышанное и увиденное. Ко мне закралась мерзкая, подтачивающая меня изнутри, словно червь, мысль: «Жива. А ты говорил, что нет смысла». Ошибся. Очень сильно ошибся. Похоронил свою собственную бабушку, когда та была в лесу где-то рядом и явно нуждалась в помощи. Не пошел в лес, потому что напала хандра, потому что все казалось бессмысленным и бесполезным. Ведь все вокруг считали дело гиблым и продолжали поиски на всякий случай, просто потому что так надо. Так казалось. А если бы пошли вчера вечером и дошли до того пенька, следы посмотреть, то сами бы ее там обнаружили. Сами. Степка был прав. Не думал, что такое вообще возможно, но это так. Теперь он будет ходить и тыкать мне этим, и это будет тот самый случай, когда он ни капельки не преувеличит. А ведь самое обидное, что не мог он этого знать. Никак не мог! Наугад ляпнул, чтобы похвалиться, просто угадал. А я струсил, получается. Нет, уж Ленка точно поймет, что к чему, да и остальные друзья поймут. Но одно остается верным: если бы пошли вчера, сами бы нашли, еще раньше. А может, нет? Ведь Вера вчера там была, и они там рядом же читали… Точно! Нет, не может этого быть!

Через некоторое время мама и тетя Вера вернулись с тетей Лидой, местным сельским врачом. Судя по всему, ей уже все рассказали, и она в общих чертах уже все поняла. Она разулась и встала возле кровати, где лежала бабушка, которую к тому моменту с трудом разбудили.

– Баб Шур, вы узнаете меня?

– А?

– Узнаете меня?

– А, конечно, Лидочка, ты чего? Что случилось?

– Да вот, вас проверить пришла. Как себя чувствуете?

– Да хорошо.

– Голова не болит?

– Нет, что ты, спать хочется сильно.

– Ну, сейчас ляжете и спать будете сколько хотите, только проверю вас быстренько, хорошо?

– Давай-давай, миленькая.

Фельдшер достала какой-то прибор – видимо, для измерения давления – и обычный стетоскоп. Она осматривала бабушку, продолжая расспрашивать ее:

– А с кем вы на тройке катались, баб Шур?

– Да подвезли меня, гуляли там на пиру.

– А кто это был-то?

– Дак они, там.

– Где именно?

– Там, на Либежгоре.

– Там деревня какая-то?

– Да нет там деревни, откуда же?

– А откуда там тогда они?

– Да откуда мне знать, откуда они там, видать, всегда там были.

– А как выглядели? С рогами и хвостами?

– Да чур тебя, помилуй! Как люди обычные!

– Как люди обычные?

– Ну, другие!

– Другие?

– Ну, кто такие, я не знаю, как сказать, ну, вот есть они там, и все. А кто и откуда – откуда мне знать?

– И что, угощали вас там?

– Ой, угощали, так гуляли на свадьбе там, девушка у них за парня выходила! И все танцуют, и все еда кругом разная.

– А что за еда?

– Всего-всего у них было, всяко-разно.

– Понятно, и есть не хотите?

– Нет уж, куда, накушалась, теперь спать только охотно.

– Ну ладно.

– Да все вроде хорошо: и сердце, и давление – все отлично. И на истощение не похоже, может, правда ее там кто прикармливал?

– Кто?

– А может, она через болота ушла туда дальше? За Забун?

– Ну, даже не знаю… А что за тройка? А почему говорит, что ее не было всего один вечер?

– Ну, мало ли, что ей показаться могло, помешательство…

– Помешательство?

– Посмотрим, может, отойдет, все-таки сложный случай. Вот у нее в голове, может, и перемешалось все – и правда, и вымысел. Пускай поспит, не будите ее, пока сама не проснется.

– Да уж, пускай спит, понятное дело.

– А так и реакция хорошая, и слышит, и понимает все.

– Ну, слава богу, лишь бы умом не тронулась.

– Пускай поспит.

– Ну ладно, ты уж извини, что так поздно подняли, но ведь страшно, а вдруг помирает, а мы и не знаем ничего.

– Да нет, конечно, раз такое дело, хорошо, хоть нашлась – и то ладно.

– Да уж, не знаем и благодарить кого.

– А что? Правда, что к Воробьихе-то ходили, теть Тань?

– Да уж я-то не ходила.

– Вера ж ходила?

– Ну, она ходила, не спрашивай ее, она там в комнате с бабушкой, дак пускай. Саму ее едва в чувство привели.

– И что – правда, что там ураган был?

– Да говорит, что был, кто-то все бежал за ними.

– Ох…

– Да лес ходуном шатался. Говорят, что лоси, но ведь все равно страшно!

– Да конечно, конечно! А что, если лоси – и не страшно, что ли? Затопчут насмерть, у них же как раз сейчас гон!

– Вот-вот. Может, от лосей и бежали, да испугались до смерти!

– Ой, ужас какой, хорошо, хоть убежали, и ведь хватило еще храбрости, я б ни за что не пошла.

– Вот так-то.

– Ну ладно, я пойду, вы зовите, если что.

– Хорошо, спасибо тебе большое. Ага.

– До свиданья, спите спокойно.

– Спокойной ночи, спасибо тебе.

После того как фельдшер ушла, мы все, молча посидев пару минут возле печи, решили укладываться спать. Ночь вышла и без того слишком уж тяжелая, столько событий сразу, в висках гудело, и спать почти не хотелось. Когда все погасили свет и легли спать, я забрался на лежанку, но не мог спать лицом к печи. Мне было жутковато. Словно за моей спиной, где лежала лишь бабушка на своей кровати, что-то могло произойти. Я на всякий случай перевернулся на другой бок, прижался спиной к теплой печке и зачем-то начал всматриваться в пустоту. Бабушка лежала где-то рядом. Я слышал ее размеренное похрапывание. Вскоре засопели и мои тетки вместе с мамой. А еще через некоторое время и меня начал одолевать сон.

Когда я уже почти погрузился в дрему, послышались непонятные звуки. Они долетали до меня сквозь сон, так что я даже не мог понять, откуда они исходят. Проснувшись окончательно, когда в прихожей что-то упало, я приподнял голову. Мне стало по-настоящему страшно, я съежился и решил притвориться спящим, хотя глаза мои были широко открыты в непроглядной темноте, а слух улавливал чье-то явное присутствие. Шорох, стук. Будто кто-то намеренно хотел притаиться. Даже на кота было не списать, словно… Словно кто-то что-то искал на кухне и в прихожей, роняя вещи и при этом бесшумно передвигаясь. Я почти перестал дышать. Бабушка медленно встала с кровати. Я не знаю почему, но от этого мне стало еще страшнее. Я начал бояться собственной бабушки. Она тихо встала и пошла на кухню. Пошумев мешками у буфета, она вышла в коридор, не включив свет. Я услышал ее голос. Она что-то бубнила, словно с кем-то разговаривала. Потом она вернулась, громко захлопнув дверь. Моя мама и тети проснулись.

– Ты чего там?

– Да спите, доченьки, хорошо все.

– А кто там? Заходил кто-то, что ли?

– Да, зашли тут.

– Кто хоть там бродит-то по ночам, чего случилось-то?

– Да ничего, просто хлеба просили.

– Хлеба? Ночью?

– Да утро уже ведь, спите, и я спать буду.

– Ну и ночь, что хоть все происходит?!

– Спите-спите, я покормила уже. Дала… хлеба им. Спите, детки, и вы.

Глава 4. Ведьма на Либежгоре

Я спал дольше всех. Помню, что остальные проснулись, когда пришел Николай Васильевич и грозно ругался, а потом о чем-то слезно умолял. Отдельные обрывки фраз долетали до меня сквозь дрему: чтобы не смели о чем-то говорить, чтобы никто не распространял ереси этой, ведь скорее всего в лесах остались еще старообрядческие деревеньки, которые необходимо найти, потому что это очень важно для науки. И опять про то, как всех закроют или высмеют за всякие суеверия. Дальше я опять крепко спал. Проснулся я поздно, и бабушка, как и обычно, начала меня нахваливать и радушно угощать свежеиспеченными пирожками, приглашая сесть за стол. Все как обычно, словно и не было той страшной истории, или же она приключилась не с ней. Я спросил бабушку, как она себя чувствует, на что та радостно заулыбалась и сказала, что чувствует себя так замечательно, как никогда раньше. Я завтракал пирогами с чаем, мама сидела рядом за столом. Она старалась говорить чуть тише, чтобы бабушка не услышала:

– Ты не спрашивай ее лучше ни о чем, хорошо?

– Почему?

– Ей лучше не вспоминать, говорят, так можно забыть о своих помешательствах.

– Помешательства… А кто ночью-то приходил?

– Да никто, оказывается, не приходил.

– Как?

– Это она сама ночью, почудилось, видать.

– Но я же слышал, там шумел кто-то.

– Да мы тоже слышали, это сама она и шумела.

– Да ведь еще до того, как она встала с кровати.

– Нет, не может быть такого.

– Как так? Я четко слышал.

– Да брось, самому уже привиделось небось.

– Нет, точно, там кто-то шелестел.

– Да может, кот.

– Точно не кот, что ж я, Ваську не узнаю, что ли?

– А как ты его по звуку-то узнаешь?

– Да просто, он, когда шелестит на столах чем-то, то по-другому это делает, словно дотянуться до чего-то пытается, а потом спрыгивает со стола.

– Ну что за глупости, а если не спрыгнет, или ты не услышал, то значит, не кот?

– Да мало ли…

– Ну, а как? Вор забрался, что ли?

– Нет, просто…

– А что еще?

– И хлеба свежего напекла еще, будете?

– Нет, мам, спасибо, ты поставь на стол, к обеду будет.

– Вот, горяченький, хочешь корочку-то?

Я отломил горбушку свежего хлеба, и намазав ее маслом, принялся уминать ее вместе с черничными пирогами. Мама, подождав, пока бабушка вернется к шумящей печи на кухне, продолжила:

– Ты просто не спрашивай лишнего у нее. Ни про лес, ни про то, где она была. Чем быстрее забудет, тем быстрее выздоровеет.

– Ладно.

– А пока что она пускай почудит лишний раз.

– Почудит?

– Да. И про ночь с хлебом не спрашивай. У нее теперь какая-то странная привычка появилась, все ей кажется, что она кормит кого-то. Не спрашивай, зачем она это делает, пускай! Она с этим ни к кому не пристает и никому не мешает.

– Хорошо.

– И еще, сегодня похороны будут, к обеду, наверное, сходить надо, проводить в последний путь.

– Да, хорошо, я тоже пойду.

С внутреннего двора донесся лай Тимы, и в дом вошла баба Нина.

– Ну вот, наконец-то, ты где, пропащая?

– Здравствуйте, теть Нин.

– Здравствуй, Рита, где матушка-то?

– Здесь я, чего декуясничаешь?

– Ой, появилась, дай обниму, золотинка ты моя!

Старушки обнялись, и баба Нина принялась пускать слезы. Мама стояла рядом и как-то искоса смотрела на происходящее, явно мечтая спровадить назойливую соседку. А та между делом, как ни в чем не бывало, начала настойчиво расспрашивать:

– Ну что ты? Где ты была? Тебя дочка ведь, Вера, с Любой ходила выручать!

– Куда выручать?

– В лес ходили, Воробьиха их направила.

– Зачем?

– Дак за тобой!

– Да я же здесь!

– Ну это же сейчас здесь, а была-то неведомо где. Где тебя леший держал?

– Никакой не леший, на свадьбе я была.

– А я слыхала, а ну скажи, а какие глаза у них были?

– Чего?

– Ну глаза – глаза какие были? А?

– Перестаньте, теть Нин, не надо ее спрашивать, вы видите, ей плохо!

– Где ей плохо? Получше меня будет!

– Не надо ей, видите, она не то говорит!

– Что не то?

– Ну, плохо понимает теперь.

Бабушка вновь ушла к печи, что-то бубня про себя и то ли игнорируя остальных, то ли специально делая вид, что она не расслышала. А баба Нина аккуратно присела у стола и вкрадчиво начала говорить:

– А ты думаешь, матушка твоя умом тронулась? Это ты зря.

– Не тронулась, а просто не оправилась еще. Плохо ей.

– Э нет, вот у вас как Вера-то пришла домой, ты знаешь, потом уже, к вечеру совсем, еще артель пошла в лес, с Дымом.

– Нам Николай Васильевич рассказывал.

– Вот, и знаешь, что говорят? Дым в тот вечер на Либежгоре, за болотом, видел, как Воробьиха возле какого-то холма там ходила все и руками махала.

– Руками махала?

– Ну, как будто бы паутину плела. Все водит руками вокруг. И все приговаривала что-то и на месте вертелась.

– Это кто же говорит такое?

– А вот говорят. А Колька-тракторист, думаешь, в эту ночь просто так вот проснулся да на Либежгору поехал, а?

– Я не знаю…

– А вот я знаю. Неспроста это все. Не бывает таких. Это все надоумлено, у Воробьихи.

Глава 5. «Возьмите покушать»

Мы сидели с Ленкой и Даней у меня на крыльце. Они зашли за мной, пока я пытался осмыслить околесицу, которую несла наша соседка баба Нина. Мы вышли поболтать на крыльцо, но разговор так и не клеился. На улице было холодно. Дул холодный северный ветер с Осиново. На душе было паршиво, я словно бы чувствовал себя виноватым перед своими друзьями, и в то же время был сильно возмущен чем-то в их поведении. С одной стороны, я действительно проявил непростительную слабость и эгоизм, перестал верить в то, во что еще верили даже мои друзья. Но с другой стороны, мне все это казалось лицемерным. Я впервые задумался о том, что некоторые положительные поступки мои друзья совершали только потому, что так проще. Им ничего не стоило верить в хороший исход, и ничего не стоило признать смерть моей бабушки. А если нет никакой разницы, то почему бы не выбрать то, что выглядит лучше? За это я на них обижался. Они не переживали, они не ждали и не верили. Им было все равно. И при всем при этом они еще и меня обвиняли в том, что я мысленно похоронил свою бабушку. Но с другой стороны, какова бы ни была причина их рассуждений, они оказались правы. А я нет. А я действительно похоронил свою бабушку. Я действительно сдался. От этого меня и разрывало. Что мне делать? На кого я злюсь и обижаюсь? На них или на себя?

– И как она? Говорят, что она плохо себя чувствует.

– Нет, что самое странное. Здорова, как если бы и не она блуждала несколько дней в лесах.

– Ну, может, она там ела что-нибудь?

– Например?

– Морошку.

– Нет уже морошки, и клюква почти вся обобрана.

– Да и как можно прожить на одних только ягодах? – удивленно спросил Даня.

– Но ведь как-то она прожила? А вообще, я не об этом спросить хотела.

– А о чем?

– Ну, говорят, она… Мерещилось ей что-то.

– Ну да… Странные вещи рассказывает.

– Например?

– Говорит, что на пиру была, на свадьбе какой-то гуляла, тройка ее возила в какой-то терем.

Ребята слушали меня с открытыми ртами и переглядывались. Только сейчас я понял: а ведь они уже откуда-то знают. Кто взболтнул? Когда успели разнести? Хотя, должно быть, сам Николай Васильевич и взболтнул дома, а Данька услышал, а потом Ленке рассказал. Теперь начнется, а потом все на нас повалят, скажут, что это мы слухи распускаем. Все выходит боком. Абсолютно все, вот что за напасть?

– Ну и ерунда… – тихо проговорила Ленка.

– Еще бы, у тебя бы бабушка в лесу блуждала без воды и еды, думаешь, лучше бы истории рассказывала?

– А при чем здесь моя бабушка, Даня?

– Ну все, хватит об этом.

– Пойдем на речку вместе с нами?

– Холодно же. Разве выловишь кого?

– На карася самое время, Степка уже сидит под горой.

– Ох, не хочу я.

– Чего ты капризничаешь? Все еще дуешься?

После долгих препирательств и споров о том, кто дуется, а кто нет, я все же уступил и согласился пойти вместе с ребятами на реку. Удочку я решил не брать, сославшись на то, что просто постою за компанию рядом. В конце концов, Ленка и сама вряд ли стала бы рыбачить. Хотя, иногда она ходила на рыбалку со своим старшим братом. Она была из тех девчонок, которые совсем не сторонились ни мальчишечьих игр, ни увлечений. Могла сама поменять камеру на велосипеде, неплохо играла в футбол, бегала побыстрее некоторых мальчишек и лучше всех умела пускать каменные плиточки по речной глади. Но чем старше мы становились, тем меньше она старалась быть замеченной за «неженским поведением», а потому я надеялся, что не один буду стоять, как истукан, пока Степка с Даней будут рыбачить. Пока я собирался и искал недырявые сапоги, мы начали болтать, как в старые времена. Обо всем подряд, о рыбалке, о том, что Степка как всегда ничего не поймает, о том, что если Машка придет к нам, то обязательно навернется у самой воды и упадет в ржавчину. О том, что скоро в клубе будут танцы, с других деревень опять понаедет хулиганов и все это обязательно закончится какой-нибудь пьяной потасовкой среди молодежи, и много еще о чем. Ленка рассказывала о своих планах после школы поступить в институт, о своих новых друзьях, с которыми она познакомилась в этом году, когда их параллельные классы объединили. А потом она как-то невзначай опять спросила, собираемся ли мы отправлять нашу бабушку в психиатрическую лечебницу.

– Это еще зачем?

– Но ведь она же не в себе, ей нужно лечение!

– А с чего ты вообще взяла, что она не в себе? Может, все, что она рассказывает, правда?

– Ой, да брось, что за чушь?!

– Да сама ты чушь!

– Не обижайся, но ведь это нелепо, или ты вдруг к сектантам заделался и в церковь теперь ходить начнешь?

– А что, если в этом может быть не религиозный смысл? Без всякой мифологии? А?

– Какой еще смысл в бреднях поехавшей старушки?

Это меня задело. Я не стал показывать виду и нарочито спокойно постарался объяснить то, что слышал от Николая Васильевича сегодня утром сквозь сон.

– А что, если у нас в лесах остались какие-нибудь закрытые деревеньки старообрядцев, о которых никто не знает?

– Бред.

– Это Данькин дедушка сегодня сказал, докажи, Даня?

– Я такого не слышал, а когда он это сказал?

И тут я впервые понял, что услышанное сквозь сон может и вправду оказаться моим видением. Почему я ни разу об этом не спросил у родни? Ведь это все и вправду могло мне присниться. Но сдаваться мне не хотелось, а доказывать что-то казалось и того противнее. Неужели даже с Ленкой я поссорюсь из-за этой чертовой ситуации? Ну, хотя бы бабушка нашлась. Вот о чем я должен думать. Она нашлась, а все остальное мелочи. Пускай это будет плата за мою слабость и готовность принимать худшее, вместо того чтобы действовать. Ленка с Даней продолжали рассуждать о возможности существования деревень в наших лесах, о которых до сих пор никто ничего не знает. А я всматривался в опавшую листву под ногами. Все кругом по-настоящему умирало. Все, от деревьев до нашей детской дружбы. Даже остатки понимания происходящего кругом издавали последние предсмертные всхлипы. Может, я просто взрослею? Может, это и есть осознание, которое приходит к тебе, когда ты перестаешь быть ребенком? Я испытывал неприязнь по отношению к своим друзьям, мне не хотелось с ними больше находиться. В глубине души я понимал, что они, в общем-то, правы, все это какая-то околесица, но… Каждое их слово резало меня, и мне поскорее хотелось от них избавиться. Когда мы дошли до спуска к реке у небольшого поля в деревне, я остановился и сказал, что у меня есть еще дела.

– Опять надулся, как девчонка.

– Пошли с нами, Рома?

Я ничего не ответил, а просто развернулся и ушел. Дома еще было чем заняться. Дрова на зиму привезли, а мы до сих пор не все раскололи и убрали. Да и к тому же, я обещался на похороны сходить. Шел по пустой деревне, испытывая странное эстетическое наслаждение, до этого незнакомое мне, от пустеющей осенней деревни. Сейчас в ней не было слышно ни звука. Все словно затихло. Ни одного человека. И все такое мрачное, что-то в этом есть. Что-то по-настоящему прекрасное. Почему я раньше не замечал этого? Только сейчас я осознал, что никогда не был в деревне осенью. Глубокой, настоящей осенью, когда кругом уже холодно и все вокруг опустело. Проходя мимо серых изб, я услышал знакомое пыхтение и мычание, которое мог издавать только один человек. Возле своего дома на лавочке сидел дядя Толя Дым, снимая высокие рыбацкие сапоги и ставя их один к другому возле удочек.

– Здравствуйте, дядя Толя.

– Здравствуй… Хм-м-м… Хм-м-м…

Он закурил сигаретку и пристально посмотрел на меня. Затянулся, еще раз посмотрел своими темными пронизывающими глазами и спросил:

– Как бабушка?

– Хорошо, спасибо, совсем здорова, на удивление…

Странно, до этого я никогда с ним не разговаривал. Тем более один на один. А тут разговор как-то сам потек, и я решил почему-то его продолжить, несмотря на то что чувствовал себя немного не в своей тарелке.

– А вы с рыбалки?

– Хмм… С рыбалки.

– Много поймали?

– Да уж мне хватит.

– Послушайте, дядя Толя, не подумайте, что я несу какую-то глупость, но мне нужно вас спросить как опытного и бывалого человека. Просто необходимо.

Дядя Толя прищурился и замолчал, давая понять, что вполне серьезно настроен услышать мой вопрос. С конца деревни, с дороги, ведущей в Осиново, опять подул пронизывающий ветер.

– А может ли быть так, чтобы у нас в лесу находились деревни старообрядцев, о которых до сих пор никто не знает?

– В лесу, значит?

– Ну да, например, на Либежгоре или подальше где.

Дым выдержал паузу. Поправил носок на ноге, отвел взгляд, и снова повернувшись ко мне, как-то тепло и глубоко произнес:

– Не может, Ромка, не может такого быть в наших лесах. Не в тайге живем.

Через пару часов должны были выносить гроб с покойником. В последний путь. От самого дома, через всю деревню, на кладбище. Продолжая колоть дрова и относить их во внутренний двор, я почему-то никак не мог выкинуть из головы картинки предстоящих похорон. Мне мерещились всякие мерзости: лицо дяди Гены казалось раздутым, сам он представлялся наполовину прогнившим – все это представало перед глазами в каких-то нереальных ярких красках. Зато, надо признаться, какой-то нездоровый страх, который мне приходилось испытывать на этом же месте еще вчера, словно испарился. Я несколько раз специально посмотрел в сторону леса. Все прошлые истории казались мне чем-то далеким и ненастоящим, словно наваждение. Мне даже казалось, что при необходимости я смог бы пойти сейчас в этот самый лес один, не испытывая при этом никаких эмоций.

Занося дрова во двор в очередной раз, я услышал, как бабушка в коридоре зачем-то поднималась на чердак. На чердаке у нас, как и у всех, хранилась куча ненужных вещей: тряпки, старый патефон, проеденные молью шубы, дырявые сапоги и прочие бесполезности, которые обязательно должны были «сгодиться в хозяйстве». Туда что-то относили, но забирали оттуда крайне редко. И то, что бабушка зачем-то полезла на чердак, не предвещало ничего хорошего. Кажется, она опять начала делать «что-то не то». Я решил проследить за ней и аккуратно поднялся в коридор. Возле самого потолка, на лестнице, мелькнули ее сапоги. Я потихонечку стал продвигаться поближе к лестнице, чтобы залезть на чердак следом. Когда я тихонечко поднялся до середины лестницы, так, чтобы можно было заглянуть на чердак без риска быть замеченным, я увидел, что бабушка, проскрипев половицами и что-то приговаривая себе под нос, ушла в дальнюю часть чердака. Поднявшись и аккуратно подойдя к стене у прохода в дальнюю часть, я спрятался за стеной и начал вслушиваться. Мне отчетливо показалось, что по чердаку кто-то пробежал. Это был не топот людей, а скорее, небольших животных, которые при этом еще цеплялись когтями за доски на полу. Как если бы по чердаку носилось несколько маленьких собак или лис. Процарапав когтями по половым доскам, они притаились, а слова бабушки стали более отчетливыми:

– Возьмите, возьмите. Возьмите! Возьми-возьми. Возьмите. На-на… На… Возьми… Возьмите.

По спине пробежал холодок, я изо всех сил вжался в стенку, стараясь не издавать при этом ни звука, и вслушивался в малейший шорох. Больше ни одного подозрительного звука не было. Бабушка была одна, и у нее явно опять началось помешательство. Я слегка выглянул из-за стены и не увидел никого кроме бабушки, которая стояла перед печной трубой и крошила хлебушек в вытяжное отверстие. Крошила и приговаривала:

– Ну что вы, что вы, что же вы? Ну? Что вы? Чего ты? Куда это? Ну?

Она крошила хлеб какими-то резкими движениями руки, словно раскидывала семена над полем, только вместо почвы была черная дыра в печной кладке. Она как-то неестественно изгибалась при этом, вся ее пластика была какой-то неуместной и пугающей. Я решил не дожидаться и стремительно, немного нашумев по пути, спустился по лестнице и выбежал на улицу через крыльцо. Добежав до бани, возле которой тетя Вера замачивала в тазике белье, я спешно и заикаясь рассказал все что увидел. Тетя Вера тут же побледнела. Хотя я рассказал это все максимально сдержанно, я все же только под конец понял, что уж ей бы этого и вовсе не стоило говорить. И теперь мы вдвоем стояли друг напротив друга и боялись. Каждый из нас понимал, о чем думал другой. И оттого что наши страхи совпадали, нам становилось еще страшнее. Тетя Вера, медленно встав и зайдя в предбанник, позвала мою маму.

– Чего там?

– Рома говорит, бабушка опять не то что-то делает.

– Что?

– Стоит на чердаке и хлебушек в заглушку крошит, разговаривает еще с кем-то.

– Еще не легче, где она?

– На чердаке, в дальней стороне.

– Пойдемте скорее, а вдруг еще чего натворит!

Мы все втроем торопливо направились к дому. По пути у крыльца нам попалась тетя Таня. Наскоро объяснив ей, что бабушке опять плохо, мы вбежали на крыльцо. Бабушка стояла в коридоре.

– Вы чего хоть сумасшечничаете?

– Ты где была?

– Да на чердак ходила.

– Зачем?

– Да нужно было.

– Зачем, мама?

– Да покормить этих…

– Кого?

– Ну, этих.

– Кого – этих?

– Ихних!

– Мама, с кем ты там была? Ты нас хоть узнаешь?

– Да чего не узнать-то?

– Ты понимаешь, что ты делала сейчас?

– Кто?

– Да ты!

– В уборной была.

– В уборной?

– Ну да, а чего случилось-то?

– Ты же на чердак ходила?

– Почему? Чего выдумаешь тоже!

– Ты помнишь?

– Помню, да в уборную захотелось мне, ну!

– Ну хорошо… Иди. Приляг, мама, отдохни пока.

Тетя Вера повела ее в дом, старательно уговаривая прилечь в кровать, но та не соглашалась. Мы смотрели друг на друга. Теперь нам больше было страшно за бабушку. Казалось, она моментами совсем отключается, но все же полностью отдает себе отчет, с кем она разговаривает, где находится и что сейчас делает. Это окончательно заводило в тупик.

Глава 6. Выпь

Когда я закончил колоть дрова и зашел в дом, то застал у нас в гостях бабу Зою, которая была еще в первый день нашего приезда, и дядю Васю, пожилого охотника, помогавшего искать нашу бабушку. Именно он был в тот день, когда на болоте раздавались крики, после которых Гена Курганов увидел тройку лошадей прямо среди деревьев. Дядя Вася приходился нашей бабушке каким-то дальним родственником, потому они достаточно близко общались, хоть и не так часто, как это обычно бывает у родни.

– А я им и говорю, выпь это, а они не верят.

– Какая еще выпь?

– Да птица такая, у нас-то, говорят, не водится, ну да мало ли? Я сам не слышал, но, когда служил с одним парнишкой, он нам случай рассказывал про то, как выпь кричала и всех напугала.

– Птица?

– Ну! Она так орет неприятно, как будто режут бабу какую-то в кустах.

– Свят-свят! Еще не чище!

– Да ну! Суеверия одни! А они перепугались, не поверили, да еще водку пили, ну что это такое?

– Да, водку нельзя, это уж сколько он, все никак завязать не мог, ну чтоб на болоте в ночи водку пить.

– Ну, а я о чем! Это ж точно умом тронуться можно, вот он и того, двинул.

– Батюшки, жалко-то как!

– Ну, а кому не жалко, время военное прошло, а все по глупости гибнут люди, не от пуль, дак от водки.

– Еще не стар ведь был.

– Не стар, не стар. А вот до беленькой и дошел.

– Ну вот, а не напрасно говорят: «Не пейте, не пейте вина!»

– Да ну, уж что теперь. Хватит уже о том, вон, хоть Шурушка нашлась – и то хорошо!

– Да уж, как переживали, как переживали.

– А я и вправду думал уж – все. Похоронил тебя в сердцах, уж не серчай.

– Да ну, что тут.

– А оно вон как, оказывается.

– А говорят, Воробьиха все сделала, помогла.

– Ну, кто говорит, у того язык, видать, длинный.

– А Дым тоже так говорит.

– А Дым не то говорит, ты меня, Зоя, не путай! Он о другом, я сам с ним разговаривал.

– И что? Правда, что он Воробьиху видел вчера там?

– Видел, но она себе на уме, я не про нее хочу сказать, про нее что там и говорить, про чертей этих.

– А про что?

– А то, что Дым лишь сказал, что странно это все и всякое бывает, но сам он особо во всякую ерунду не верит и в колдунов, и ведьм, и чертей ваших.

– Ну, он не боится, пока с ним не случилось.

– А вот и случилось, он вот Воробьиху видел, а если бы это, скажем, Генка, был, царство ему небесное, или кто другой, то дело запоем бы кончилось да воспоминаниями жуткими на всю жизнь.

– Это да.

– Еще и приукрасили бы чего. А тот развернулся да пошел до дому. Он сам сказал: «Я в бога и черта не верю, но чего лишний раз зло тормошить?»

– Это да, кто в миру живет, тот в миру и пребудет.

– Эх, твои бы слова – да другим бы в уши, сколько всяких тварей по земле бродит да целые войны разворачивает. Слушали радио?

Посидев немного с гостями, бабушка, постепенно отстраняясь от разговора, в очередной раз начала смотреть себе под ноги и словно приговаривать что-то шепотом. Ничего не было слышно, но губы ее явно шевелились и произносили какие-то неразличимые слова. Ее собеседники не замечали этого. А потом она встала и вышла на улицу, в носках, не надевая ничего на ноги, как сидела за столом – так и вышла. Дядя Вася сразу же навострился, приложил палец к губам, показывая, чтоб мы молчали, и тихонечко пошел за ней, надев сапоги. Мы с бабой Зоей тоже наспех оделись и вышли следом. Бабушка стояла возле калитки и говорила достаточно громко, казалось даже нам, но смотреть при этом она все еще продолжала куда-то себе под ноги.

– Дверь откройте. Дверь, еще больше. Нараспашку просят.

– Шурушка, какую дверь?

– Дверь открыть надо. Очень надо, не войдет к ним. Они хотят, чтобы дверь открыли. В дверь его.

– Калитку открыть?

– Идет… Идет уже. Дверь больше надо. Иначе не войдет. Большой очень.

– Кто?

– Да Генка!

– Куда не войдет?

– Да в дверь не войдет, говорю же.

– А зачем ты его к себе хочешь? Ему на кладбище место, он ведь умер, Шура.

– Да не ко мне, к ним он не войдет, не войдет же, ну. Они сами просят дверь больше открыть. Ну, больше дверь нужно, а он идет уже. Идет. Идет. Идет.

– Кто идет?

– Генка идет, тут все ходит, домой просится, а нельзя ему. Его в гости заберут теперь. Только дверь бы ширше сделать. Не войдет он в дверь такую.

Дядя Вася встал перед бабушкой, демонстративно открыл калитку, так, чтобы бабушка это видела, и с немым вопросом посмотрел на нее. Баба Зоя тоже вплотную придвинулась к бабушке, пытаясь понять, зачем она просит открыть калитку, но та больше ничего не говорила и ни на кого не смотрела. Она даже на калитку так и не взглянула. Теперь бабушка стояла перед нами, уставившись себе под ноги и продолжая что-то бубнить, слегка покачивая головой. А через секунду дядя Вася, отведя взгляд в сторону, взмахнул руками и торопливо заговорил:

– Несут, несут уже! Ромка, зови скорее мамку и теток своих, несут уже, несут!

Я, заглянув за калитку, увидел целую процессию: огромная толпа людей шла колонной по дороге. У многих в руках были венки, какие-то простыни, полотенца, а впереди шел рослый мужчина, держа крышку от гроба над головой.

Глава 7. Курганов транзистор

Я вбежал в дом, но вспомнив, что дома никого кроме бабушки с гостями не было, кинулся на маленький огород через внутренний двор. Там возле бани я увидел всех своих родных. Я торопливо оповестил их, что дядю Гену уже понесли, ход уже на повороте. Они тут же вскочили, спешно закрыли баню и побежали к дому. Я бежал за ними, когда мы все пробегали мимо крыльца, я задержался… Бабушка стояла у дома с потерянным видом. По дороге шла колонна людей, они были уже возле соседнего дома. Впереди теперь шла пожилая родственница Кургановых с портретом покойного. За ней несли крышку от гроба, дальше шли несколько человек с венками, погребальными лентами и полотенцами. А за ними длинная колонна людей, смотрящих куда-то вперед. На секунду в голове всплыл какой-то кошмарный сон. Весь вид этой процессии показался мне знакомым. А через секунду бабушка закричала таким жутким голосом, что у меня перехватило дыхание:

– Таня, Таня, быстро! Зеркала! Зеркала, ну! Быстрее!

– Сейчас!

Сначала я подумал, что это бабушка в очередной раз говорит что-то «не то», но после того как тетя Таня и впрямь кинулась к зеркалам, я вспомнил. Мне об этом давно еще сама бабушка рассказывала. Когда покойников проносят, во всех избах закрывают двери и накрывают зеркала, чтобы душа покойного не затерялась в них. Странное поверье. Именно в зеркалах должна была затеряться душа, так бабушка говорила. Они затягивают всех покойников в себя, и потом худо будет тому, кто зеркало такое в доме хранит, с мертвяком. В окнах я увидел, как мои тетки спешно накидывают простыни на трюмо. Дядя Вася, стоявший рядом со мной, ухмыльнулся и произнес:

– А мы сидели и сказать забыли, скоро ж ведь, отвлекли и сами не сказали.

– Плохая примета, да?

– Да ну, суеверия, традиция просто. Нельзя, чтоб зеркала открыты были.

– А почему именно?

– Да ну его, просто суеверие.

– А сами вы дома занавесили зеркала?

– Занавесил, так что теперь, традиция такая. И в самом доме если покойник, тоже все зеркала должны быть убраны и закрыты. Так мои родители делали, и их родители тоже.

– Древний обычай, стало быть.

– Да, просто обычай… И все. Обычай.

Вернувшись в избу, мы взяли свои вещи и оделись как следует. Бабушка оделась сама, вполне осознанно, словно и не она только что выбегала в беспамятстве на улицу. С собой она захватила узелок с хлебушком, чтобы покрошить на могилке. Еще один старый обычай, который соблюдался даже на городских кладбищах. Мы вышли, заперли дом и догнали колонну, примкнув к самому ее концу. Бабушку сразу же окружили другие старушки, ее подруги и дальние родственницы, которые принялись спрашивать ее, хорошо ли она чувствует себя и что с ней приключилось. Что она им отвечала, было не слышно, но и так каждому понятно. Вскоре они отстали позади, хотя процессия шла очень медленно.

Через некоторое время мы оказались на кладбище, гроб подносили к выкопанной могиле на белых полотенцах по еловым веточкам, уложенным на тропинке. Все присутствующие встали вокруг, а гроб поставили на заранее подготовленные деревянные козлы, стоявшие возле могилы. К тому моменту мужики, копавшие могилу, выбрались из нее, а стоявшая неподалеку Воробьиха произнесла:

– Узко будет, узко. Не войдет.

Чей-то мужской голос из толпы ответил ей достаточно спокойно и уверенно:

– Узко не широко, нельзя покойнику широкую могилу рыть, а то возьмет с собой кого-нибудь.

Стоявшие рядом старушки начали кивать и поддакивать, мол, так и есть, нельзя широкую могилу, никак нельзя, а то ворочаться будет, покоя не найдет и с собой возьмет кого-нибудь. Многие из присутствующих уже были пьяны. Дядя Степа рассказывал кому-то из стоявших рядом:

– А я-то, грешный ум, винил его в том, что продал он его.

– Да?

– А то ж, думал, что пропил, ругал его.

– Вот так.

– Да, а транзистор в предбаннике нашел сегодня, когда мыть стали его, а транзистор на полочке и стоит.

– Ну вот, главное, нашелся.

– Да, я с ним на рыбалку хожу, в город ездил его покупать.

– Хороший, значит.

– А я все на Генку… думал, пропил, гад, а оно вон как.

– Ну и ладно. Главное, что все нашлось.

Что-то знакомое ворочалось в памяти. Что-то знакомое. Транзистор. Предбанник. Кургановы. Что это? Когда я вспомнил свой сон, в котором дядя Гена просил передать, что радиоприемник в предбаннике, мне стало не по себе. Это что же, вот он сейчас там в гробу лежит мертвый, и это он мертвый ко мне во сне, что ли, приходил? По-настоящему? Такое бывает? Я должен рассказать ребятам. Я обязан. Немного смутившись, я про себя попросил у дяди Гены прощения за то, что забыл передать его брату послание. Я не особо в это верил, да и просил он все же не меня, хоть и в моем сне, просто пусть так будет, на всякий случай, хуже не станет.

Глава 8. Гроб и хлеб

Когда уже была произнесена поминальная речь и все присутствующие по очереди подходили к гробу, чтобы попрощаться с усопшим, моя бабушка осторожно подошла к выкопанной могиле, достала из узелка хлебушек и стала его крошить. Тетя Таня тут же подошла к ней, взяла за руку и тихо спросила:

– Мама, ты чего?

– Погоди-погоди, видишь, кушать просят, задобрить их нужно.

– Кого? Ты что, кого-то в могиле видишь?

– Да вон же они, Генку ждут. А в дверь-то не пройдет. Дверь ширше нужно было сделать.

Тетя Таня на всякий случай осторожно заглянула за край могилы, но убедившись, что там никого нет, вновь постаралась вернуть бабушку в реальность.

– Нет же там никого, посмотри.

– Ну как же, все хлеба им подавай, иначе не могут.

– Кого хоть все видишь, мама, я никак понять не могу.

– Да вот же они, ну.

– Кто? Кого ты в лесу видела, что ли? Те же?

– Ну, они же, они!

– И чего они хотят!

– Генку ждут, он к ним пойти должен.

– Мама, ты чего?

– Ну, ждут они его, ждут, он умер, но тут же, вот. И у них тут дом свой, прямо тут, под землей.

Между тем, когда уже все попрощались с усопшим, пришло время заколачивать крышку гроба. Покойнику положили в гроб его личные вещи, еще раз посмотрели на него и заколотили крышку. Воробьиха в этот момент стояла рядом. Меня это удивило, ведь она не была его близкой родственницей, да и если бы была, ее даже родня сторонится, и близких отношений у нее ни с кем не велось. Почему она стояла среди близких у самого гроба? Но кажется, этого даже никто не заметил.

Когда гроб взяли на полотенца и попытались опустить в могилу, оказалось, что гроб, сделанный под крупную фигуру покойного, слишком велик для выкопанной ямы.

– Ширше надо было, говорила же. Ширше… – прошептала Воробьиха, как в тот же момент, земля с краев обвалилась, и гроб с треском ушел вниз. Никто даже не успел схватить полотенца. Когда кто-то из мужиков хотел полезть в могилу, чтобы поправить их, старики тут же встрепенулись:

– Не надо!

– Не лезь туда, Витька! Негоже к покойнику ломиться, сон тревожить.

– Не лезь, не лезь, пускай так.

– Нехорошо вышло.

– Ну что теперь, не обратно же его доставать.

– Ну конечно, что ты!

– Как доставать? Зачем? Вы чего еще удумали?

– Да я и не говорю, что доставать! А ж о том и говорю, что доставать нельзя!

– Кто там доставать вздумал? Вы чего такое говорите? Пусть лежит как есть, и полотенца, их все равно там оставить надобно!

– Да-да, так и нужно.

Пока старики спорили и пытались вполуха услышать друг друга, бабушка опять подошла к могиле и начала крошить хлеб прямо на гроб. Все замолчали и уставились на нее. Николай Васильевич, председатель, немного подумав, подошел к ней, и аккуратно взяв за руку, сказал:

– Баб Шур, вы не туда крошите, пойдемте к столику, туда нужно, что б птички поели, память почтили. Там и стопочку Генке поставим с хлебушком.

– Да просят же, покоя нет, просят.

– Пойдемте-пойдемте, там нужно, в могилу-то не надобно.

– Просят, ненасытные… Ненасытные…

Толпа завороженно смотрела на них, но уже больше с сожалением, чем со страхом. Кажется, у всех была одна-единственная мысль о моей бабушке: «Умом тронулась». Зато теперь уже можно было не опасаться лишних расспросов. Теперь им будет стыдно спрашивать. И все же, чувство стыда даже теперь не покидало и меня самого. Но вскоре я об этом забыл, потому что похороны постепенно переходили в другую стадию. Возле поминального столика разливали беленькую, раздавали закуску и угощения. Все подходили по очереди, чтобы помянуть односельчанина. Тут же послышались первые шуточки и разговоры на отвлеченные темы. Впервые за все время начали резвиться и весело смеяться дети, присутствовавшие на похоронах. Они начали бегать кругом, играя в догонялки. Старики не журили их, а даже подыгрывали им. Старушки раздавали им конфеты, а те, угостившись, продолжали кружиться рядом ухватившись за подолы. Моя бабушка была среди них, она, заигравшись с одной маленькой девчушкой, прислонилась к молодой ели, а девчонка лет четырех бегала кругами, а когда устала, присела на землю за елкой. Бабушка, тяжело вздыхая и добродушно посмеиваясь, начала подкрадываться к ней. На секунду я отвлекся от наблюдения за ними и увидел, как все собираются. Люди уже уходили с кладбища. Родня, как это обычно бывает, зазывала всех к себе на поминки. Стоявшие рядом мужики, уже сильно нетрезвые, заметив, что все постепенно покидают кладбище, забрав закуску и початый бутыль, тоже двинулись в сторону деревни. Моя родня стояла неподалеку и разговаривала с тетей Любой.

– Рома, зови бабушку, пойдемте в избу, помянем да домой пойдем. Долго уж там сидеть не станем.

Я посмотрел в сторону бабушки, которая стояла рядом с елью, согнувшись пополам, и опиралась на ствол дерева. Она что-то говорила и тихо смеялась, девочка вторила ей звонким, радостным голоском. Ребенка почти не было видно за густыми хвойными ветками. Я решил подойти к бабушке поближе. Видимо, они с девочкой не замечали ничего происходящего вокруг. «Как забавно, – думал я про себя, – именно старики легче всего находят общий язык с детьми, несмотря на то что между ними самая большая пропасть длиною в целую жизнь. Бывает, и старший брат не может понять младшего. Бывает еще чаще, что отец не понимает сына, но дед всегда поймет внука. Удивительно…» Пока я шел в сторону бабушки, играющей с девочкой на краю кладбища, у самого леса, до меня стали долетать странные обрывки слов:

– Возьми, возьми… Хлебушка поешь. Возьми.

Больше ей никто не отвечал, и у меня стали появляться подозрения… Но я же только что видел, еще минуту назад, я только что слышал, вот только что, даже взгляда не отводил. Нет, не может быть. Неужели она и вправду пытается накормить ребенка хлебом? Или же у нее опять… Когда я подошел ближе, за елкой никого не было.

– Бабушка, а где девочка? С которой ты только что играла.

– Да убежала уже… Убежала.

– Куда?

– Да домой к себе. Ненасытные… Ненасытные…

Глава 9. Поминки

После того как гроб закопали, установив на свежую могилу обычный памятник с металлическим корпусом, после всех поминаний, сборов и прощаний все ушли с кладбища в дом покойного, где его родня готовила по старой традиции богатый стол с угощениями для застольных поминок. В дом уже съехалось немало родственников, дальних знакомых, товарищей и разных других людей, хоть как-то пересекавшихся с ушедшим. Застолье из хмурого, как это и всегда бывает, быстро перерастало в попойку с шуточками, байками и прочей «нетраурной» болтовней. Бабушка вместе с тетей Таней ушли пораньше, объяснив, что им нужно было сделать немало по хозяйству, да и бабушка, мол, плохо себя еще чувствовала. Не оправилась. За столом никто не пытался ее расспрашивать. Один раз, правда, пьяный мужик спросил было при всех с издевкой, где она бывала да что видала, но все присутствовавшие за столом тут же осудили его за черствость и отсутствие сострадания к человеку, которого он сам же помогал искать. Более никто с расспросами ни к нам, ни к бабушке не приставал. Когда бабушка с Таней ушли, поминки были еще в самом разгаре и, откровенно говоря, все больше и больше начинали походить на шумное веселое застолье. Было ясно, что дело постепенно подходит к концу. Большинство мужиков уже были «хорошенькими». Остальные же последовали примеру дяди Толи Дыма, и отпив свое «за упокой», отправились до дома. Вскоре и мы втроем – я, мама и тетя Вера – отправились домой. Настроение у нас было немного приподнятое, и вечер мы собирались провести все вместе за столом, возле радио, за шумными разговорами и поеданием остатков пирогов.

Мы привычно зашли за свою калитку, поднялись по ступеням крыльца под приветственный лай Тимы и зашли в избу. У меня в голове почему-то мелькнула мысль, что это могли бы быть похороны нашей бабушки, если бы все сложилось иначе.

Весь обеденный стол был заставлен посудой: графины, какие-то незнакомые горшки, тарелки… Море тарелок, одна на другой – все в куче. Они были расставлены так, словно ребенок играл в пирушку, неловко, вплотную друг к дружке, а некоторые и вовсе одна на краю у другой. Ложки, вилки, какие-то большие посудины, чашки – какой-то невероятный бардак. Вдоль стола были расставлены портреты и фотокарточки разных давно уже умерших родственников. Сама бабушка сидела, уткнувшись носом чуть ли не в самый стол, и опять что-то бубнила, слегка раскачиваясь. Она произносила что-то невнятное, но ритмичное, казалось, что она произносит какие-то слова нараспев или даже читает стишок. Увидев все это, мы замерли. Трудно даже было осознать, что больше всего захлестывало нас в этот момент: шок, непонимание, страх за бабушку или страх за самих себя непонятно перед чем.

– Мама?!

– Мама, ты чего?

– Садитесь, садитесь, а вот и дочки мои пришли. Все кушайте, и дочкам место будет!

– Ты зачем посуды столько?..

– А я у Нинки попросила, на поминки.

– На поминки?

– На поминки, а то столько гостей, а посуды на всех и не хватает.

– Мама, ты чего, да поминки же у Кургановых в доме, ты же с нами там была!

– А? Да, поминки… Поминки. Гости-то ко мне пошли, там-то что им делать.

– Какие гости, мама? Ты же одна сидишь!

– Нет, чего же?! Вон они все, и посуда им накрыта, кушают да веселятся.

– Кто кушает?

– Да вон гостей сколько, и папка твой тут!

– Кто?

– Да отец твой, родня!

– Ты чего, мама, он же умер двадцать лет назад!

– Дак умер, а сегодня вот сидит тут, рядышком.

– Мама, ты чего?

– Ну поминки же, все и собрались тут.

– Мама, папа умер, не говори такого, ты что же – не помнишь этого?

– Ну как не помнить.

– Тогда зачем ты говоришь, что он здесь?

– Да вон он, рядом со мной сидит.

– Так… Понятно.

– А Таня где?

– А она спать пошла, устала очень.

– Куда спать?

– Да на кровати же за печкой спит, отдыхает.

Мама заглянула за печь. Только что проснувшаяся тетя Таня совсем ничего не слышала и не понимала. Встав с кровати и оглядевшись, она удивилась не меньше нашего.

– Что? Опять, что ли? Мама, ты чего? А я сплю, лежу и знать не знаю.

– Да чего же, спи, никто ж тебя не потревожит, мы еще посидим с гостями, да потом они тоже спать пойдут.

– Опять что-то не то ведь говорит.

– Ну вы посмотрите, сколько посуды-то взяла.

– Где хоть? Посуда-то не наша ведь.

– У тети Нины, говорит, взяла.

– А та зачем ей дала?

– Дак она говорит – на поминки, та небось подумала, что у Кургановых посуды не хватает, да дала.

– Ну и дела, батюшки, свят-свят!

– Ну чего сидишь, мама, ты слышишь меня?

– А чего не слышать-то? Слышу, конечно.

– Ты зачем столько посуды-то приволокла?

– Дак на поминки же!

– У нас дома поминки?

– Ну а как же!

– Еще не чище, матерь божья! Ты чего говоришь такое? Сплюнь!

– Да гости же, всех накормить надо, а потом и они спать пойдут.

– А я сплю, как пьяная, вроде стопки две и выпила, а свалилась… И голова болит, что не встать.

– Что ж делается-то? До каких пор продолжаться-то так будет?

– Мама, а ты зачем фотокарточки-то достала? Папин-то портрет зачем?

– Дак и он пускай тоже посидит, тут все собрались вон… И дядька твой вон, и дедушка с бабушкой, и мои…

– Ну все… Окончательно потерялась. Мама, иди приляг, мы хоть со стола уберем.

Глава 10. Они хлеб просят

Когда посуда была окончательно разобрана, тетя Таня с мамой принялись готовить ужин, а я решил отнести посуду обратно бабе Нине. Когда я вышел на улицу, было уже темно. Перейдя через дорогу, я открыл соседскую калитку, подошел к дому и негромко постучал в окошко. Мне никто не ответил. Постучав еще раз и опять не дождавшись ответа, я решил зайти в дом. Я поднялся по ступеням и оказался в темном коридоре, не имея даже представления, в какую сторону мне идти. Продвигаясь на ощупь с горой посуды, я все же умудрился наткнуться на дверь, ведущую в саму избу. Вновь не дождавшись ответа на стук, я отворил дверь и шагнул через порог.

– Баб Нин, вы дома?

– Чего? Кто там?

– Баб Нин, это я, Рома, сосед ваш.

– Ой, желанный, посуду принес, хорошо-то как.

– Ну да, принес, не пригодилась нам.

– Не пригодилось?

– Да это бабушка, она опять что-то не то говорит и делает.

– Бабушка? А чего же?

– Она посуду к нам в дом притащила, расставила на столе вместе с фотокарточками и говорила, что поминки справляет с кем-то, как будто к ней все покойники пришли.

– Покойники пришли?..

– Ну да.

– Вон оно что, нехорошо, да.

– Конечно, нехорошо, неприятно, когда такое мерещится.

– А как она сейчас?

– Да вроде получше уже, прилегла поспать.

– Это хорошо, всегда, когда такое, пускай поспать приляжет, оно все в сон уйдет и забудется.

– Ну да, наверное.

– А ты вон какой баский, совсем большущий стал, скоро невесту тебе искать.

– Да не, что вы.

– Хе-хе, а скажи, тебя-то сны дурные не донимают?

– Да нет, все хорошо вроде бы… Разве что изредка.

– А-а-а… Ты вон что, ежели сон какой дурной докучать станет, я тебе вот что скажу, ты встань, не поленись, сразу как проснешься, да пойди водой чистой омойся и приговаривай: «Куда вода, туда и сон, куда вода, туда и сон». Сразу все пройдет, и остаток ночи спокойный будет.

– М, спасибо. А вы такое откуда знаете?

– А это меня еще бабушка моя научила, когда сон дурной донимать станет, так делать нужно, и все пройдет.

– Ясно.

– А скажи, бабушка твоя ничего про ключики не говорила?

– Какие ключики?

– Ну обычные, мало ли, ключик у ней был, да потерялся уж, наверное.

– Не, не знаю, ничего не говорила, она все твердит, что они к ней пришли и кушать просят.

– Кушать?

– Да, я видел, как она все хлеб крошит, но ведь это все тоже оттого, что с головой что-то не то у нее теперь, вы же понимаете?

– С головой и правда что-то не то, ну да мы ж старые уже, такое сплошь да рядом. Ты на бабушку не серчай.

– Что вы, разумеется, нет.

– Вот хорошо, ты у ней внучек хороший. А Витенька скоро ли?

– Ну, он теперь только весной, ближе к лету придет.

– А, ну я помню, что ему как-то к лету, к лету его забирали, ну да хорошо. Отслужит – и домой вернется, тоже бабушке помогать будет. А Юрушка где?

– Он в бору где-то, не знаю, Таня дозвониться все никак не могла до него, а как бабушку нашли, она больше ему и не звонила.

– Ясно, ясно.

– Ну ладно, я пойду, спасибо вам.

– Да что ты, тебе спасибо, внучек. Заходи если что на чай.

– На чай обязательно, баб Нин, до свидания.

– До свидания, миленький.

Я вышел из избы и направился к дому через дорогу. Быть может, если не деда Коля, то баба Нина? Уж у нее-то точно язык без костей, все расскажет, что знает. Правда, половина из этого явно будет слухами, которым и верить-то не особо можно, но все же. А вдруг? Вернулся я как раз к ужину. Сев за стол со всеми, я как-то уже и позабыл о недавней выходке бабушки. Остальные тоже шутили и о чем-то смеялись. Да и бабушка сама была веселой, как раньше. Ничто в ней не выдавало человека, у которого «что-то не так с головой». Она разговаривала, рассказывала какие-то смешные истории из молодости про односельчан, все прекрасно понимала и видела, словно это не она час назад расставила пустую посуду по всему столу вместе с фотографиями покойников и пыталась их накормить. Быть может, это все же не навсегда? Быть может, это действительно просто шок, который пройдет, и бабушка будет такой же, как и прежде? Кот Васька сидел у меня на коленях и следил за тем, как я ем, принюхиваясь. А потом тетя Вера убрала со стола посуду и подала всем чай. Бабушка взяла печенье, положила его на блюдечко, и взяв корку хлеба, отломила от нее приличный кусок и кинула его под стол со словами:

– Кушай, кушай… кушай.

– Опять!..

Мы все молчали и старались не смотреть на нее, чтобы не накалять атмосферу вопросами, ответы на которые нам и без того были известны. Всегда одно и то же. «Они. Кушать просят. Кормить надо. Ненасытные». Я успокоил родню, сказав, что ничего страшного в этом нет и я сейчас же сползаю под стол, подберу. Когда я, согнав кота с колен, забрался под стол, я ничего не обнаружил. Я искал возле ног бабушки, под ее стулом, под соседними стульями, у стены, даже под половики на всякий случай заглянул – чисто. Ничего не было. Корка хлеба размером с картофелину пропала без следа. Я поднялся из-под стола, решив ничего не говорить остальным, но тетя Таня уже протянула руку:

– Давай я в тазик кину, скотине потом со всеми остальными объедками скормлю.

– Нету.

– Как нету?

– Не найти, укатилось куда-то…

Глава 11. Банный день

Я сидел на скамейке с Даней и Машей. Они зашли за мной, чтобы позвать погулять, но гулять мне не хотелось. Да и вообще, разговаривать было как-то тяжело. Диалог не клеился, и когда я рассказывал о случившемся недавно, то слушая себя со стороны, понимал, что они чувствуют. Какая-то нелепая история. Череда не связанных между собой случаев, отдающая верой не то в леших, не то в оживших покойников.

– Хорошо, давай рассуждать логически, я просто хочу понять, – сказал Даня, – что именно тебя в этом всем больше всего пугает?

– Понимаешь, например, то, что она пропадала неизвестно где и рассказывает какие-то странные небылицы, которые могут оказаться правдой.

– Хорошо, но ведь это все вполне объяснимо, так?

– Так.

– Дальше, что еще?

– Например, то, что она сегодня кричала, что он не войдет.

– Кто?

– Мы тоже сначала не поняли, кто, а потом гроб с Кургановым не вошел в могилу, обвалилась земля.

– Вот это да…

– И Воробьиха, она то же самое сказала.

– Воробьиха была на похоронах? – испуганно спросила Маша.

– Да.

– Ой, хорошо, что мы не пошли, я ее боюсь, и вообще, лично я тебе верю, у меня от всего этого волосы дыбом.

– А еще сны, дело в том, что мне в ночь, перед тем как бабушку привезли, снился сон, что она пришла, а вместе с ней – много людей.

– Каких людей?

– Не знаю, на цыган похожих.

– На цыган?

– Ну, не совсем, они в светлое всякое одеты были, и у них тоже всякие побрякушки на одеждах звякали. Они танцевали по всему дому, разбегались по углам, с ними были дети и молоденькие девушки.

– Хорошо, но ведь это сон?

– Да, но она всегда кого-то видит, понимаешь? Говорит, что они кушать просят.

– Кто – они?

– Да черт ее знает, похоже, те, с леса.

– Жуть какая.

– В том же сне к нам в гости Гена Курганов заходил, мертвый, сказал, что и черт с ним, что он умер, пить все равно не бросит, просил передать, что он транзистор Степкин в бане оставил, а Степа сегодня как раз рассказывал, что в бане свой транзистор нашел – ну разве это все совпадения?

– Я не знаю, звучит действительно жутковато.

– А сегодня она за ужином опять бросила корку хлеба под стол.

– Хлеба?

– Да, это она их так кормит, а я потом под стол залез, понимаешь, и не было там никакой корки, мне сначала страшно стало, я думал, может, закатилось куда, но нету, уже все пересмотрел потом.

– Ох, хорошо, что мне не одной до дома идти.

– Но ведь это все, понимаешь, Ромка, звучит жутковато, я верю, мне и сейчас-то это слышать как-то не по себе, но ведь ты ни разу никого не видел сам?

– Нет.

– Ну вот, понимаешь, а сны, кто знает… мне рассказывала бабушка, что она в войну тоже вещие сны видела. Может, оно такое и бывает, просто мы еще не знаем об этом.

– А остальное?

– А остальное, ну сам посуди, нелепые стечения обстоятельств. Если бы ты мне сказал, что видел что-то такое наяву, я бы и не вздумал сомневаться, а так… Похоже на то, что ты просто сам себе все это накручиваешь, каждая случайность теперь страшной становится, во всем эти самые, которые с леса, виднеются. Давай так. Ты пока что ни о чем таком думать не будешь, а если что случится, сразу нам расскажешь, я пока что Ленке постараюсь объяснить…

– Не надо, не говорите ей ничего.

– Почему?

– Не хочу, просто не хочу, чтобы она это все знала.

– Вы раньше с ней были очень дружны. Она явно влюблена в тебя была в детстве.

– Это все не важно, что там было раньше.

– А раньше ты всегда открещивался, – с улыбкой произнес Даня.

– Я теперь ничего не знаю, да и все это не имеет смысла. Абсолютно.

– Что ж, как хочешь.

– Ромка, а пойдем за деревню погуляем? Посмотри, как звезды хорошо видно.

– Не хочу, Маш, совсем не хочу. Меня что-то в сон клонит.

– Зайдешь завтра? Или за тобой зайти?

– Сам зайду, не нужно.

– Ну, как хочешь.

Я собирался в баню. Мама сказала, что сегодня суббота – банный день. А я и забыл об этом. Все было словно в тумане, ничего толком не помню. Еще мама сказала, что Витя вернулся из армии. Сейчас. И тоже пойдет в баню со мной. Здорово. Мы не виделись уже два года. Давненько мы не были с ним в бане, я уже и отвык от того, как крепко он умеет сдавать. Значит, сегодня попаримся. Потом, помню, мы уже сидели в бане. Он очень крепко поддал, так что пар из бани почему-то даже не уходил. Мы сидели в клубах пара и о чем-то разговаривали. За окном было темно. Ночь, или еще вечер? Не помню, ничего не помню. Мы с Витьком сидели на пологе. Вскоре мне стало очень тяжело, и я слез на скамью. Облокотившись о полог и тяжело вздыхая, я продолжал с ним говорить. Странно, я не помнил и не осознавал, что именно он меня спрашивал, но я поймал себя на мысли, что он вел какие-то необычные для себя разговоры. Он больше расспрашивал меня о чем-то, хотя обычно ему это было несвойственно. И смеялся, как-то непривычно смеялся:

– Ну что? Пойдем в лес-то?

– Ты чего, зачем?

– А что?

– Ты разве не знаешь? У нас бабушка заблудилась, еле нашли.

– Ну и чего? Теперь в лес боишься ходить, что ли?

– Я? Не боюсь, а многие старики боятся, между прочим.

– Ха, а ты не боишься?

– Я нет.

– Тогда пойдем сейчас прямо? Побежали?

– Ты чего? Темно же.

– И что? Темноты боишься теперь?

– Не хочу я, тем более после бани, простудимся же.

– Чего ты боишься-то, не простудишься, пойдем! Сейчас все в лес побегут, там весело будет.

– Кто?

– Да все, я тебе говорю, побежали, трусишка.

Странно, обычно он меня редко поддевал и дразнил, разве что в самом глубоком детстве. Что-то он… Он был маленький! Какое-то осознание пробивалось сквозь туман в голове. Он маленький. Он же выше меня ростом намного, как он так сидит за мной, что ни ног, ни рук его с полки не видно? Я обернулся. Передо мной сидел лохматый маленький человекоподобный зверек, или… Я не успел его разглядеть. Лохматый и маленький, как человек. Он в ту же секунду начал сильно бить меня мочалкой прямо по лицу. Пот и мыло попали мне в глаза. Я в панике вскочил на ноги и ударился головой о перекладину под потолком. Тот, что сидел на месте Витька, на полке, тоже ловко спрыгнул прямо с полки на пол. Я его не видел, глаза щипало. Но я слышал его злой смех и маленькие шажки, похожие больше на топот, словно он был в сапогах. Смех был на уровне моего пояса, то за спиной, то спереди, то сбоку. Я хотел закричать, но крик застрял у меня в горле, так и не вырвавшись наружу. Это подобие черта или лешего – или банного – прыгнуло куда-то в сторону раскаленного бака с водой у печи. Опять, теперь уже откуда-то сверху, послышался неприятный злобный смех, после которого мне об голову с размаху ударился ковш. Упав на колени, все еще с зажмуренными глазами, я пополз в сторону двери на ощупь. Через пару мгновений я с шумом открыл дверь и буквально вывалился в предбанник. Глаза уже понемногу начали открываться, хотя толком я почти ничего не мог разглядеть. Все же сумев различить уличную дверь, я побежал к ней. Она была заперта. Я дергал ручку изо всех сил, но дверь не поддавалась. За моей спиной раздавалась какая-то возня, начали падать инструменты, лопаты, грабли, еще что-то, и с каждым разом шум слышался все ближе и ближе ко мне. Я снова пытался кричать, продолжая рваться и стучать в дверь. Но крик по-прежнему не шел, словно кто-то лишил меня голоса.

Я проснулся. Жадно глотая воздух, я испустил едва слышный стон и обрадовался своему собственному голосу. Еще несколько раз тяжело и глубоко вздохнув, я успокоился и встал с кровати, чтобы попить воды. Свет на кухне был включен. Мама и обе мои тетки стояли на кухне и внимательно прислушивались. Я не сразу понял, в чем дело. Но когда они увидели меня и жестом приказали мне молчать, я замер на месте и услышал, как с веранды, которая была соединена с кухней окном, доносился чей-то голос. Видимо, это была бабушка. Голос был тихий, но в ночной тишине вполне себе отчетливый. Она четко и ясно произносила какие-то непонятные слова, словно говорила на другом языке… Все это сопровождалось шуршанием, шарканьем по полу и стуком каких-то предметов.

Глава 12. Страх на веранде

– Ты чего проснулся?

– Сон приснился… Страшный…

– Тише вам, тише, ну.

– А что случилось-то?

– На веранду она ушла.

– Да нет же, говорю, она в коридоре, на веранду пока еще даже не заходила, дверь бы хлопнула, я бы услышала.

– А кто там тогда, батюшки?

– Может, забрался кто-то?

– Ну, сплюнь, еще не чище, воров-то на деревне нет.

– Может, чужие?

– Тише…

Мы все прислушались. На веранде явно кто-то находился. Отчетливый шелест тряпок и стук переставляемых предметов говорил о том, что это не животное, а человек. Но при этом он не смущался того, что через окошко на веранду падал включенный свет. Он словно знал, что нам известно о его присутствии, но при этом все равно осторожничал. От этой мысли становилось не по себе. Кто мог забраться в дом? Все двери были заперты, как и всегда, на засов. Может, на веранду он проник другим путем? Отковырнул где-нибудь доску – вот и проход. Веранда ведь была не в самой избе, а, как и положено, пристроена сбоку. Опять стук, он словно что-то брал со стола, разглядывал и ставил на место, зная, что мы тут, слушаем его. На глаза он нам попадаться не собирался, но и уходить или хотя бы притаиться на время был тоже не намерен. Это не вор, это что-то другое.

– Кто здесь? Мама, это ты?

– Тише… Тише…

Через секунду на веранде хлопнула дверь. Кто-то медленно зашагал, шаркая тапками по половикам. По тихому, едва слышному голосу, который бубнил что-то нечленораздельное, стало понятно, что это наша бабушка. Она осторожно прошла мимо окна, у которого мы стояли, и не обратив на нас внимания, двинулась дальше. В руке у нее была буханка хлеба, которую она крошила прямо на ходу. Крошила и тут же выпускала из рук, как если бы вокруг нее бегали бы куры или гуси. Затем ее мычание превратилось во вполне осознанную речь:

– Что опять, ну что вы, спать надо, спать не даете, жить не даете… В могилу меня свести хотите – зачем? Что тут опять, что вам? Кушать – дак кушайте, мало ли еды… Что тут опять устраивать? Зачем это все? Хлеба? На хлеба, на, держи. Кушайте, покоя нет никакого, ненасытные, что и делать – не знаю теперь.

– Мама, ты чего?

– Ты чего, мама? Сон дурной приснился?

– Да что тут опять, кушать просят, покоя нет.

Между тем мы все услышали, как кто-то начал забираться под кровать. Бабушка тоже посмотрела в сторону кровати, из-под которой в темноте раздавались звуки.

– Мама, кто там, там кто-то есть! Я видела!

– Батюшки, что это еще за чертовщина?!

– Да не бойтесь, деточки, не бойтесь, ушли они уже, ушли.

– Куда ушли? Там, под кроватью, кто-то спрятался, я же видела!

– Домой ушли, через дырку, они через дырку домой ходят, нет здесь больше никого.

Тетя Веря испуганно взвизгнула, голоса у всех стали напряженные. Тщательно скрываемые нотки страха вылезали наружу, заставляя голос подниматься на тон выше. Я недолго думая схватил старый кухонный нож. Не уверен, что он мог чем-либо помочь мне, но с ним я чувствовал себя спокойнее. Мама попросила сходить меня с ней на веранду, чтобы забрать бабушку. Я сразу же согласился. Несмотря на то что звуков больше никаких не было, страх и ощущение чьего-то присутствия от этого лишь только усилились. Мы аккуратно вышли в коридор, в темноте, почти на ощупь, побыстрее добрались, скрипя половицами, до двери на веранду и открыли ее. Мама, еще не успев войти, сразу же протянула руку к стене и щелкнула выключателем. Я обратил внимание на то, что свет загорелся не сразу, а с небольшой задержкой. Щелчок выключателя, потом секунда, и потом свет. Странно. Мама сразу же подошла к бабушке и постаралась отвести ее от той самой кровати. Я посмотрел на пол: так и знал! Не единой крошки! Не единой! Как и тогда, под столом. Что за чертовщина? В голове не укладывается. Я начал подходить к кровати, мама постаралась отговорить меня, но страх вместе с каким-то нестерпимым любопытством или даже обидой от непонимания происходящего заставил меня быстро метнуться к кровати с ножом наготове. Я опрокинул тяжелую стальную кровать на пол. Но под ней лишь оказались передвинутые старые чемоданы и какие-то коробки с развороченным тряпьем. И ничего более. Уже успокоившись, мы еще раз уже втроем осмотрели все поблизости – ничего особенного. Все, как и всегда. Бабушка вновь заговорила:

– Хорошо все, хорошо… Не бойтесь, ушли, ушли. Не будут сегодня ночью больше спать мешать.

– Пойдемте в дом. Осень ведь, на веранде зябко.

– Пойдем.

Я еще раз окинул взглядом веранду и вышел в коридор, погасив за собой свет. В коридоре, уже возле распахнутой двери в дом, нас ждала тетя Таня. Теплый свет, падавший в коридор, действовал умиротворяюще. Не знаю, наверное, больше всего все успокоились, когда услышали слова бабушки о том, что сегодня больше нас никто не потревожит.

Глава 13. Старообрядцы

Бабушку уложили спать, а тетя Вера сделала нам всем чай, и мы почему-то впервые, посреди ночи, решили посидеть все дружно за кружечкой чая. Это привнесло атмосферу невероятного уюта в наш дом. Полумрак, холодная ночь за окном со свистящим ветром, а мы все в тишине и тепле пьем чай с сушками и пирогами. Завораживающая мистическая таинственность. И все в сборе. Все это чувствуют. Казалось, чем сильнее ночная непогода за окном, тем уютнее будет наше ночное чаепитие. И я втайне прислушивался к ночному ветру, мне хотелось, чтобы он выл еще сильнее, еще, так, чтобы деревья начали пригибаться к земле, чтобы пронизывающий холод стучался в окно… А мы здесь. С горячим чаем, в домашнем тепле.

Перед сном я подошел к рукомойнику ополоснуть лицо, едва слышно приговаривая: «Куда вода, туда и сон. Куда вода, туда и сон». После этого почувствовал себя свежее, и меня еще сильнее потянуло в сон. Я двинулся к своей лежанке, погасив за собой свет – все остальные уже спали. Я помню, что мне опять что-то снилось. Что-то яркое и запоминающееся. Было много переживаний, но все было как-то со стороны. Словно я смотрел кино. И все чувства, которые я испытывал, проходили через призму «телереальности». Меня ничто не беспокоило.

Уже под утро, сквозь сон, который не желал меня отпускать, я слышал, как с бабушкой разговаривала тетя Таня:

– Зачем ты? Зачем хлеба-то столько?

– Пускай, все съедят, все съедят!

– Напечет, а потом крошить будет, ну что за дела-то такие?

– Пускай, все съедят зато.

– Кого ты там все кормишь? Привидится кто-нибудь – и хлебом кормит, сама же на Дороге жизни работала, хлебу цену знаешь – и крошишь!

– Ничего не крошу, все съедят, все подчистую, ничего не останется.

Я снова безмятежно провалился в сон. Я даже не уверен, вправду ли я это слышал или это было просто сонное видение, какие, бывает, приходят к людям, когда они находятся в полудреме. Так или иначе, еще позже меня уже окончательно разбудил голос дяди Толи Дыма, который я сразу же узнал по неподражаемому гудению и мычанию в паузах между словами:

– И зачем же ты пошла туда?

– Да ключик, ключик Дуня… Эта, Воробьева… Попросила снести. Надо было воротить.

– Хмм… Хмм… И что же за ключ такой?

– Да обычный, ключик как ключик.

– Прямо в лес?

– Ну, на Либежгору.

– Мда… Хм-м-м… Хм-м-м… И значит, говоришь, только вечер ты была у них?

– Да, только вот до ночи засиделась.

– А может, больше, да не заметила?

– Ну что же я – совсем ничего не понимаю? Даже спать не ложилась, только пила да танцевала. Вечер, не больше!

– Ну, ясно. Хмм…

Через мгновение дверь на крыльце хлопнула, и в дом зашли тетя Вера с мамой. Они поздоровались с дядей Толей, и пока мама уговаривала его отпить чаю, тетя Вера уже поднесла ему готовую кружку чая со свежими утренними пирогами.

– Вон погода-то какая, ты посмотри.

– Да уж, дядь Толь, так и задувает весь день, того и смотри унесет.

– Теплицы небось ходили закрывать?

– Да у нас-то теплицы уже все собраны, все убрано.

– А у Коли-то стоит, я смотрю, хм-м-м… Думаю, и мне бы подпереть рябину надо, а то сломает к чертям.

– Подопри, подопри, конечно.

– А ты, дядь Толь, на охоту-то не ходил пока что?

– Да был разок, в лес заглядывал, присмотреться.

– Не подстрелил никого?

– Нет, присматривал пока, гон у лосей, дак они видимо ниже, в Кривом к реке подходят, на водопой-то.

– Ясно.

– Да вот шел тут, в тот же раз-то, хм-м-м… И видел ребят, ушастого этого, Смирновых да Буграков обоих, возле Либежгоры теперь все ходят.

– Зачем хоть они туда ходят? Как им не страшно?

– Они теперь все думают, что там лесной народец какой живет. Старообрядцы или еще кто.

– Ну, еще не легче.

– Да, я вот и Юрке Туманову говорю, чтоб выбросил эту ерунду из головы, а он все мне: «Тять Толь, тять Толь, а вдруг и вправду живет кто, а баба Шура их и видела, и в гостях у них была. Это ж целое открытие новое, люди же без социализма живут, и все на старый лад. Их и приобщить надо же, и изучить их культуру, это ж история целая».

– Старообрядцы?

– Хмм… Да брешет все. Нет там никого. Кто из охотников постарше да повнимательней – знает, что и человека в лесу выследить можно: где ходит, на кого охотится, чем живет. А тут старообрядцы – да не замечены. Не в тайге ведь живем-то, за несколько дней ведь и весь лес пройти насквозь можно.

– И за болотами так же? А я думала, у нас большие леса!

– Ну, хм-м-м… Положим, где-то и побольше леса, да идти подольше, но ведь все равно не тайга. Тут и человек едва спрячется, все равно рано или поздно попадется, а уж деревня и подавно, особенно если кругом болота одни. Им же тоже что-то есть да пить надо.

– А вот как мама блуждала, сколько дней – и никак сыскать не могли.

– Да, с матушкой твоей необычный случай. Всякое бывает. Но то редко, я тебе скажу. Редко… Хм-м-м. Всякое бывало. И в меньшем расстоянии люди неделями блуждали, кругом ходят, а выйти не могут, про такое и говорят, черт водит. Или же леший не отпускает.

– Все нечисть какая.

– Ну, говорят так, хм-м-м… А Либежгора, тем более, место тоже непростое. Любой заплутать может.

– И все еще ходят туда, ищут что-то, как им не страшно?!

– Да, не от великого ума это все. Хмм…

Глава 14. Дрянь в коридоре

Спустя пару часов я пил чай на кухне один, когда в дом зашла мама. Она зашла за ведром с помоями и попросила меня помочь им с тетей Таней подпереть забор.

– А бабушка с Верой где?

– Вера в бане белье замачивает, а бабушка с нами, в саду.

– Ясно, ну сейчас чай допью и приду.

– Давай, мы тебя ждем.

– Слушай, а когда мы поедем теперь обратно?

– В Ленинград? Не знаю, а ты хочешь обратно?

– Да не особо, просто спрашиваю, в школе мне точно сделают выговор.

– Ничего, все равно уже каникулы, к концу недели, наверное, и поедем обратно. Видишь, бабушка теперь что-то не то говорит постоянно.

– Ну да, может быть, пройдет?

– Может быть, не знаю. Надо пока посмотреть, что будет, а то мало ли.

– Ну да, надо, наверное.

– Ладно, ты пей чай, а я пойду. Мы тебя ждем там.

Я пил чай и думал о том, что скоро придется возвращаться. Не знаю даже почему, но я тайком, про себя, считал произошедшее небольшим приключением. Было в этом что-то такое манящее. Но произнести это вслух я бы не решился. Еще бы, если подумать с другой стороны, человек в лесу заблудился, твоя родня, между прочим, чуть ли не погиб, с катушек слетел, а ты это за приключение воспринимаешь. Да и друзья правы были – сдался раньше времени. И все же, как бы безнравственно это ни было, мне хотелось продолжения. Но не такого, как… Как с бабушкой. Быть может, мы отправились бы в лес и действительно нашли бы там старообрядцев. Как какие-нибудь первооткрыватели. Здорово! И жутко, и опасно, и здорово. Это совсем не то, что сейчас происходит. Никаких приключений, все вроде бы в порядке, обыденно и повседневно, только бабушка все время кого-то видит и с кем-то разговаривает. Как-то не по себе. И вроде стыдно такого пугаться, мало ли что человеку привидится, а все равно душа куда-то вниз проваливается, когда смотришь на то, как она с кем-то там общается или хлеб кому-то крошит, а потом еще и крошек нет. И все это, словно нарастающая истерия, захватывает все больше и больше участников. Быть может, если бы нас ради эксперимента заперли в одном доме безвылазно на несколько месяцев, под конец мы бы тоже свихнулись и начали бы кого-то видеть.

Я постарался прогнать от себя дурные мысли. За окном стоял светлый день, но из-за этих мыслей, кажется, страх разрастался до того, что мне и днем иногда становилось неуютно. Вот, казалось бы, всегда в старых домах что-нибудь могло скрипеть или шуршать: старые половицы, крыша, опоры, косяки, мелкие животные, чужие коты – да сколько всего! У кого-то даже, помнится, птицы на чердаке гнездо свили. И никого это никогда не пугало. А тут… Вот даже сейчас: сидишь и слышишь, как половицы скрипят. Ну и что тут такого? А почему-то неприятно. Ощущения, как будто в коридоре кто-то притаился.

Неожиданно дверь на моих глазах несильно дернулась. Я вздрогнул. Дверь дернулась? Ну да мало ли, говорят, такое бывает, когда сквозняки шалят. Хотя сквозняка ведь нет – возможно, просто дверь скрипнула и начала открываться… Сама? Я, вытаращив глаза, повернулся к ней всем корпусом и продолжал смотреть. Чего страшного? Вроде ничего, но беспричинный на первый взгляд страх с бешеной силой разрастался в глубине моего сознания. Сердце колотилось все сильнее и сильнее. Я набрал в легкие воздуха и перестал дышать, словно нырнул под воду. Дверь остановилась. Немного скрипнув, она опять начала двигаться, открываясь все шире и шире. А за ней была лишь темнота коридора. Ничего. Абсолютно ничего. Я всматривался в темноту, которая продолжала медленно открываться моему взгляду. Я встал и начал пятиться назад. Кажется, я уже даже не в силах был думать об уместности своего страха, я чувствовал, как он начинал одурманивать мой рассудок. Мгновение казалось мне вечностью, но… Кажется, я увидел чей-то силуэт в темноте, собаки, или чего-то такого, сгорбленного, вполовину человеческого роста, и, кажется, оно было на четвереньках. «Вот ведь глупость, – думал я про себя. – Надумал сам себе черт знает что и теперь вот сквозняков боюсь. Да, точно, кажется, там, под лестницей, ведущей на чердак, стоял мешок с мукой. Это он. Точно!»

«Вот ведь дрянь», – подумал я и облегченно вздохнул. Так скоро и своей тени бояться начнешь. Казалось, я все себе объяснил и даже успокоился, но обратив внимание на свои руки, я увидел, как они трясутся. Да что за черт? Страх, порожденный моим же собственным воображением, не только не отступил, но даже усилился. «Успокойся! Успокойся сейчас же!» – наказал я себе вслух и понял, что мой голос дрожит. А потом… Потом я услышал, как кто-то что-то сказал в коридоре. Обрывок какой-то фразы, всего пару непонятных слов, звуки которых я четко разобрал. Пара слов, сказанные тихим, но отчетливым низким голосом. Словно кто-то сказал их на неизвестном мне языке. Из темноты в коридоре. Уронив табурет, на котором я сидел, я побежал от двери в спальню. Задержавшись всего на долю секунды, я начал открывать окно, ручка которого была привязана кушаком к гвоздю на стене, чтобы окно не открывало порывами ветра. Пока я второпях распутывал узел, кажется, позади меня, в коридоре, или даже уже на пороге что-то громко затопало и зашумело. Нервы сдали, и я изо всех сил дернул кушак на себя. Он затрещал, оставив часть ниток на гвозде в стене, и я тут же распахнул окно и выпрыгнул через него на улицу. Высота оказалась несколько больше, чем я представлял, и я неудачно приземлился, слегка подвернув ногу. Но разумеется, это меня не остановило, и я что было сил побежал в сторону сада. Обежав вдоль дома до садовой калитки, я остановился, осознав, что больше не испытываю страха. Его просто больше нет, и все. Мне тут же стало стыдно перед самим собой. Я ничего ведь так и не видел. Я испугался открывающейся двери и чьего-то голоса, которого, скорее всего, просто не было. Да и этот шум позади, пока я открывал окно… Я не то чтобы пытался внушить себе, что все это ерунда – все это действительно казалось мне надуманным. Ведь никто бы не мог зайти. Собака бы залаяла, дверь на крыльце заскрипела бы, и половицы тоже. Ничего этого не было. Вот только что я трясся от страха, а вот прямо сейчас абсолютно спокоен, только дыхание сбилось немного. Я решил немного посидеть у калитки, прямо на земле, и окончательно прийти в себя, чтобы потом двинуться в сад помочь маме и остальным подпереть забор. О произошедшем я решил им не говорить.

Глава 15. Кто на чердаке?

Пока я сидел у калитки, я услышал позади себя на дороге скрип велосипеда. Ленка проехала мимо меня, и украдкой бросив взгляд в мою сторону, произнесла: «Привет». Я ничего не ответил, лишь только продолжая удивленно таращиться в ее сторону. Обычно, когда мы выходили гулять, она всегда в первую очередь заходила за мной, а я всегда за ней. Между нами жило еще пару друзей, которые теперь редко приезжали в деревню, но раньше, когда мы все дружили, они часто обижались на нас, что мы в первую очередь заходим друг за другом, а потом уже за остальными. А теперь она просто проехала мимо. Интересно, а куда она поехала? Просто прокатиться за деревню на велосипеде? Без меня? Раньше мы всегда катались вместе. Мой велосипед ломался чаще, чем я на нем ездил, и каждый раз, когда я ходил пешком или бегал за остальными ребятами, она предлагала оставить велики дома: ей всегда было важно, чтобы я чувствовал себя комфортно. А я всегда краснел, когда это замечал, и старался отвести разговор в сторону. Мне очень захотелось чем-то занять себя, чтобы отвлечься и попросту не думать обо всем этом.

Уже через четверть часа я корил сосновые черенки, для того чтобы подпереть ими забор. Ставить новый забор глубокой осенью не было смысла, поэтому мы решили просто подпереть его столбы, чтобы он отстоял хотя бы зиму и весну. А там и новый забор поставим. Пока я корил бревна, тетя Таня спросила меня:

– А ты дом-то запер?

– Не совсем…

– Чего не совсем?

– Ну, в общем, нет.

– А чего же, закрыть же надо.

– Да я забыл, выбежал к вам сразу же.

Тетя Вера, выйдя из бани и услышав наш разговор, добавила:

– Дак там же мама, я видела, она в сторону дома шла.

– В сторону дома?

– Ну да.

– Когда хоть она успела?

– Да уже полчаса назад, наверное, мимо проходила.

– А чего же она домой пошла-то?

– Может, в уборную?

И тут меня осенило, что мои выдумки могли оказаться вовсе даже не плодом моего воображения, а очередным чудачеством нашей бабушки. Тогда все вставало на свои места. Она зашла в дом и чудила в коридоре, разговаривая опять с одной ей известными персонажами ее рассказов. А я испугался, словно маленький ребенок, и выскочил в окно.

– А ты не слышал, как она зашла?

– Точно, мне кажется, я ее в коридоре видел.

– Как?

– Она там копошилась чего-то, мне что-то не по себе от этого стало, я и дом запереть забыл.

– А чего ж ты раньше-то не сказал?

– Да я и сам не понял, что это она.

– Знаешь же, что за ней следить надо, раз у нее опять… Приступ.

– Пойдемте скорее.

Мы все пошли в сторону дома, тетя Вера на ходу побросала выстиранное белье возле бани, а я почему-то побежал прямо с топором. Мама, заметив это, сказала мне оставить его на крыльце. Так я и сделал. Мы все вместе поднялись по ступеням и зашли в коридор.

В коридоре было темно, а дверь в избу была открыта. Я, ожидая своей очереди войти в дом, вдруг услышал на чердаке шорох и замер. Доски над моей головой скрипнули и просели. Ну, уж теперь-то я точно не испугаюсь. Нет, это будет полной капитуляцией. Ни за что в жизни! Я аккуратно начал подниматься по лестнице, ведущей на чердак, несмотря на то что меня опять атаковал приступ необъяснимого страха. Старые вещи и тряпки, хранившиеся там, были едва видны в полумраке. Единственный источник света, падающий из маленького окошка на одной из стен чердака, терялся где-то там, в глубине неосвещенной дальней части. Я, стараясь не издавать лишних звуков, начал продвигаться к дальней темной стороне, вспоминая, как в прошлый раз бабушка стояла там прямо перед печкой и крошила хлеб, отодвинув одну из заслонок. Передо мной висела гора тряпья. Под ногами лежали какие-то старые чемоданы и ящики с инструментами. Мое внимание упало на какую-то кучу тряпья, которой раньше вроде как не было. Что-то невысокое, словно табуретка, было закидано тряпьем. Эта куча возвышалась прямо передо мной, метрах в трех, загораживая проход. Я потянулся к ней, чтобы раздвинуть тряпки и свободно пройти дальше. Но когда до нее оставалось едва ли больше метра, куча белья зашевелилась и направилась в ту же сторону, куда хотел пробраться я.

Я упал назад себя, но буквально в ту же секунду вскочил на ноги и громким, но дрожащим голосом произнес:

– Бабушка, это ты?

Мне никто не ответил. Только тишина, нарушаемая шорохом в дальней стороне чердака. Прямо возле печной трубы. Вот черт, это что же? Если она и дальше так будет в тряпки наряжаться да по чердакам бегать, я, пожалуй, и от разрыва сердца умереть могу. Я чувствовал, что это она, но все равно не мог сдвинуться с места. Что-то внутри словно кричало мне: «Это она, помоги ей, видимо, она совсем ничего не понимает, раз ползает на четвереньках по чердаку, замотанная в какие-то старые тряпки». Но я просто онемел и так и сидел почти на корточках, пока внизу не хлопнула дверь и кто-то не вышел в коридор.

– Рома, это ты там?

Это была Таня. Ее голос подействовал немного успокаивающе. И немедленно ответил, стараясь скрыть дрожь в голосе:

– Да.

– Ты чего на чердак-то забрался?

– Да бабушка… Тут…

– А, бабушка… Да нашли ее, дома она, на печь прилегла.

Глава 16. Страх перед ничем

Как бы я ни пытался скрыть свое смятение, родня тут же все заметила. А если уж говорить откровенно, то у меня все на лице было написано. Неуклюже попытавшись отделаться от разговора, я все же решился поделиться увиденным с близкими.

– Может, показалось все же?

– Я не знаю…

– Да какой тут показалось? Мне все же кажется…

– Что?

– Что с собой она что-то притащила из леса.

– Ну, что за ерунда еще?

– Да какая ерунда, Таня, ты не видишь разве? А ночью сегодня? Постоянно что-нибудь, а я до сих пор помню, как на перекресток ходила… Никогда этого не забуду.

– Неправильно все это просто!

– Неправильно? Это те говорят, у кого дома по ночам можно спать спокойно.

– Вера правильно говорит, тут явно какая-то чертовщина, можно сколько угодно называть это антисоветщиной и ни во что не верить, но оно никуда не денется…

– И что же делать теперь?

– Не знаю… Не знаю…

– А что делают обычно в таких случаях?

– Обычно? Обычно такого не бывает!

– Ну, а когда бывает, делают же что-то в таких случаях.

– Раньше рассказывали, что к попам ходили.

– Теперь попов не бывает.

– Это еще отчего же? Вот в Бору есть и поп, и церковь.

– Ну да, это ж где? Такое теперь редко где бывает, на дворе ведь двадцатый век уже.

– Да и не думаю я, что от этого толк есть.

– Ну, раньше рассказывали, что к ним ходили, если в доме что чудиться начинает или какая-нибудь чертовщина жить мешает.

– А может, Воробьиха знает?

– Нет, к ней ни шагу больше! Хватит!

– А может, она поможет?

– Один раз помогла уже, не надо больше такой помощи, у нее свое что-то на уме. Кто ж знает, что ей надо вообще?

– Надо с кем-нибудь поговорить, а вдруг еще кто-то есть? Не одна же она на белом свете? Может, посоветуют, где живет человек знающий или священника какого где найти можно?

– А с кем ты поговоришь? К людям теперь открыто не обратишься, вон какую тут войну Николай Васильевич затеял – и слова лишнего не скажешь!

– Может, тайком как, вон хоть к Нинке сходить?

– Да эта-то только трепаться и может.

– А может, и знает что, она ведь все сплетни собирает по деревне.

– И что же это за напасть такая?..

– Да кто его знает, что там в лесах. Если там раньше, все говорят, какие-то колдуны жили и нечистая обитала, кто знает? Там всякой нечисти полно может быть.

– Мда, и не в тайге ведь живем, не в глухой Сибири, а все какая-то чертовщина.

В конечном итоге мы пришли к мнению, что прежде чем обращаться к священникам или искать бабку, нужно издалека поговорить с тетей Ниной, нашей соседкой. Спросить ее совета и послушать, что она скажет. Идти разговаривать с ней вызвалась моя мама, ну и я, естественно, напросился с ней. В гости к соседке мы решили зайти после обеда, а пока продолжили заниматься забором. Я корил сосновые черенки, подкапывал для них ямы возле забора, ну а позже мы все вместе пытались их правильно вставить, чтобы покосившийся забор всем весом уперся в новую, еще не прогнившую древесину. Когда мы с мамой сумели как следует подпереть забор, а тетя Вера достирала в бане белье, мы зашли домой проведать бабушку с Таней. Бабушка мирно спала на печи, а тетя Таня стояла над ней с задумчивым видом. Когда мы спросили ее, не случилось ли чего-нибудь еще, она ответила отстраненно, медленно, словно возвращаясь в реальность из сна:

– Да весь последний час вот бубнит что-то.

– Бубнит?

– Ну. Сначала спала, похрапывала себе, а я кроссворды разгадывала, а тут слышу – заговорила что-то. И главное, так резко, что-то как рычит, бубнит что-то, я говорю: «Мам, ты чего?» Тишина.

– А что бубнила-то?

– Не знаю, ни одного слова не разобрала, что-то все звуки какие-то, но вроде на слова похожие, ничего не понятно.

– Неужели она теперь и во сне разговаривать стала?

– А бог ее знает, теперь уж и неудивительно, в придачу ко всему.

– И долго она говорила так?

– Да весь час последний. Я уж ее и звала, и разбудить пыталась – все без толку. Сначала даже внимания не обращала, все гудит, рычит что-то там себе под нос, как на чужом языке разговаривает. А теперь вот успокоилась вроде, спит.

Мы в молчании сели попить чаю, после чего тетя Вера должна была отправиться на речку полоскать простиранное белье, а мы с мамой – к соседке в гости. Бабушка продолжала тяжело посапывать на печи под шум закипающего чайника.

За окном моросил мелкий дождь. Все кругом действовало усыпляюще: серые голые деревья, блеклые дома с выцветшей краской или потемневшей древесиной, покосившиеся заборы и мелкие капельки дождя на окошках. Холодно, сыро и неуютно. Хотелось вновь спрятаться под одеяло, голова немного побаливала, и все тело ломило, словно на смену страхам пришла хандра. Я вспоминал то нечто в тряпках, которое увидел на чердаке. Неужели это и правда какая-то нечистая сила? Ну и бред, все как-то не так. Даже в сказках она другая, она является людям, она что-то делает, что-то требует – а тут… Серость, холод и страх перед ничем, которое дает о себе знать, но ничем при этом не является. Мы все просто сходим с ума.

Глава 17. Огни на Либежгоре

За окошком раздался шум проезжающей мимо автолавки. Ну, вот и настал хлебный день. Сегодня все соберутся возле магазина за свежим покупным хлебом, за крупами и другими припасами, которых не было в деревне. Дождь уже прекратился. На улице было свежо и холодно. Я в очередной раз обратил внимание на цвета, в которые облачилась родная деревня. Я привык видеть ее исключительно летом в зеленых благоухающих одеяниях. Холодная и пустая осень в этих местах не была мне знакома. Это было похоже на встречу со старым знакомым, которого ты знал лишь с одной стороны, а теперь он предстал перед тобой в другом свете, словно темная сторона луны.

– Белье дополощу, и нужно будет в магазин сходить.

– Да не рвись, мы с Ромой сначала к тете Нине зайдем, а потом и в магазин сами сходим, – ответила тете Вере моя мама.

Через некоторое время, допив чай и помыв за собой кружки, мы начали собираться. Тетя Вера пошла в баню за постиранным бельем, чтобы спуститься к реке и прополоскать его, благо, погода еще пока позволяла это сделать, а мы с мамой решили не тянуть и сразу же заглянуть к соседке. Мы вышли из дома и сразу же направились через дорогу к дому бабы Нины. Зайдя через калитку, мы подошли к крыльцу, и мама постучала в окошко возле него. Через несколько секунд в окошке появилось лицо, баба Нина пригласила нас зайти в дом.

– Заходи, заходи скорее, избу остудишь. Ну, ты чего, Риточка, в магазин идешь? Подождите меня, я-то, старуха, еще и не собралась даже.

– Да нет, теть Нин, мы в магазин потом пойдем. Позже, когда толпа разойдется.

– А чего же? Так и весь хлеб с пряниками ведь разберут, пока очередь пройдет.

– Да ничего, и нам останется тоже, я дак, когда в магазин хожу, никогда в очереди не стою, лучше потом, после всех.

– Ну!.. А что так?..

– Мы к вам по делу, спросить кое-что хотели, посоветоваться, вы много всякого знаете.

Баба Нина тут же засверкала глазами, пытаясь оправдываться, что она ничего не знает и вообще очень старая стала, но все же с важным видом, усадив нас за стол, пошла за кружками, явно радуясь, что ее мнение хоть для кого-то важно.

– У нас тут такое дело, в общем, странные вещи всякие происходят в доме.

Баба Нина застыла с кружками посреди комнаты и стала пристально смотреть на нас.

– Какие штуки-то?

– Ну, все время кто-то бродит, шуршит, а иногда и чудится что-то.

– О… Вон оно как…

– Да, в общем, думаем мы, что у нас какая-то нечистая сила поселилась в доме, что мама что-то за собой с Либежгоры приволокла.

– Либежгора, да, место непростое. Непростое.

Я решил воспользоваться моментом и узнать все, что хотел. Если не у одних соседей, то у других, тем более что другого случая больше могло не представиться. Баба Нина поставила перед нами кружки и уселась за стол.

– А чем именно оно непростое? Я слышал, что там какая-то роща была, что в болотах там какие-то колдуны себя топили древние, в дырах. Но никто ничего толком сказать не может.

– Никто не знает, да… Никто толком не знает.

– Но роща была?

– Да, миленький, была… Была, дубы там огромные стояли, туда молиться ходили в старину, в моем детстве их уже мало было, но еще кое-где стояли, а потом и остатки спилили.

– Это все на Либежгоре было?

– Ну да, ну не совсем на ней-то.

– Как это?

– Ну, там, все говорят, на Либежгору идти – вот как на нее идти, так и дубы раньше попадались, но сама-то Либежгора дальше была.

– Дальше?

– Дальше-дальше… Еще дальше, к реке.

– К реке? Там река какая-то протекает?

– Ну а как же! Это… За болотами там, дальше, речка течет.

– Что за река?

– Там речка, за нее переходить нельзя. Она мертвая, за ней все плохие места.

– Плохие? Что значит – плохие?

– А кто его знает, но туда никто не ходит. А вот перед речкой-то, прямо на границе-то, Либежгора и есть.

– А как можно узнать, что это она?

– Ну как? Там сразу видно будет, там раньше сено косили, и гора там высокая.

– Гора?

– Ну да, сопка такая, теперь-то уже осыпалась совсем, а раньше высоконькая была. Вот это-то Либежгора и есть.

– Дак вот почему Либежгора так и называется? «Либеж Гора»?

– Ну, кто его знает? Может, потому так и называется.

– Постойте-постойте, там, говорите, сено косили? Там хутора, может, раньше были?

– Может, в старину-то и были, кто его знает, да только там потом никто бы жить не согласился, вот что я скажу.

– Почему?

– Там тоже все чудилось, говорят, все огоньки какие-то по ночам летают да бродит кто-то.

– Огоньки? Что за огоньки? Может, там действительно кто живет?

– Ну, может, кто и живет, да если и живет, то не люди, это уж точно.

– А кто?

– Сила там нечистая живет, разве что только ей посреди болот у реки мертвой хорошо будет.

– Ну, а если там люди?

– Что ты, какие люди, раньше ведь там все исхожено было, и охотники ходили, а на сенокос с деревни ходили, люди же живут – они же питаются чем-то, следы оставляют, зверей бьют или ро́стят что-то. А там ничего нету. Ничего, там все пусто, болота одни.

– Хорошо, дак значит, может быть такое, что там что-то дурное и к бабушке нашей увязалось?

– Может, а почему нет, туда раньше все колдовки ходили, все шептали там, колдуньи все да дедушки какие-то.

– Дедушки? Какие еще дедушки?

– А кто его знает, откуда они, в деревнях ведь таких не было, а там дальше все болота одни.

– У меня уже голова кругом, теть Нин… А что делать-то?

– Стойте-стойте, дедушки там были? А кто такие, никто не знал?

– Нет, кто их знает, может, нечистые все, там людям всегда что-то чудилось, место там такое, хороший человек там делать ничего не будет, это все плохое, плохое. Не от чистого это идет.

– Ну и чертовщина… Значит, точно все это оттуда, мама!

– А что же нам теперь делать-то? Может, можно к попу сходить какому? Или бабушка какая-нибудь вещая есть?

– К батюшке-то хорошо бы, но перевелись такие, таких теперь нет, которые могли, и раньше-то не каждый мог, вот в Осиново был один, дак там и часовня у него сгорела, и все… Пропало…

– Часовня сгорела?

– Ну, да я ж говорю, сгорела, а в соседней деревне, за Кривым, я знаю, бабушка жива была, она их могла отвести, плохих этих, одна она могла, дак и та сгинула потом, а теперь не знаю, есть ли.

– А кто знает?

Разговор наш прервал гул толпы на улице. Я мельком глянул в окошко: возле нашего дома стояло несколько человек. Они о чем-то встревоженно разговаривали, слов было не разобрать, но судя по всему, что-то стряслось. Мама и тетя Нина прильнули к окошку, пытаясь понять, что происходит. Через несколько секунд мама вскрикнула:

– Вера! – и выбежала из избы, не закрыв дверь. Я вскочил из-за стола и помчался за ней, а следом за нами, причитая себе что-то под нос, поползла и баба Нина.

Глава 18. Встреча на берегу реки

Возле дома у забора сидела тетя Вера. Прямо на земле. Глаза у нее были покрасневшие, а над ней столпились несколько человек. Рядом стоял дядя Толя Дым с какой-то котомкой. Вид у него был немного нелепый. Я привык видеть его с ружьем или же просто с сигаретой, гордо возвышающегося над всеми стариками, которые в его возрасте уже давно ходили с палочкой. Но с котомкой… У меня складывалось впечатление, что я застал его в какой-то интимный момент, словно в уборной. Тут же стоял и наш сосед деда Коля, а вместе с ним и Косарев дядя Витя, с нашего края, с какой-то бабушкой, которую я узнал в лицо, но не знал, как ее зовут. Все они встревоженно смотрели на мою тетю, которую в этот момент уже обнимала мама, выясняя, что же произошло. Еще через пару секунд со двора вышла Таня и подбежала к нам с тем же вопросом. Дым, как и всегда немного помычав, попытался объяснить:

– Хм-м… Хм-м-м… Мы у магазина стояли. А тут крик такой. С реки. Я подумал, тонет кто-то.

– Дак и мы, и мы, а сами-то старые, никого из молодежи рядом не было, пока добрались – уж и Верочка выбежала к дому.

– Хм-м… Я к реке побежал сразу, думал, может, кто тонет… А никого на виду нет. Веру кричу: «Где, кто?» – а она, как от черта, от меня пуще прежнего побежала…

– Что случилось-то, внученька?.. Чего ты?

– Чего случилось, желанная, обидел кто? Может, зверь какой на реку вышел да напугал?

– Нет… Там… Там… Я полоскала…

– Ну?

– А там… Я на одном камне тазик с постиранным бельем поставила.

– Так.

– А на другом еще не стираное.

– Ну, и чего же?

– Я… Прополощу и положу… Прополощу и положу…

– Так.

– Ну, а потом раз! К белью повернулась, а там у камней девушка сидит, сама наполовину в воде. Я думала, купается кто-то, а лицо-то нездешнее, чужая… Я… Я смотрю на нее, и она на меня… И улыбается так…

– Чьих это?

– Не знаю. Может, Веркина внучка там?

– Нет-нет, что же я, своих не знаю, что ли… Чужая она… Чужая… И смотрит так… Мне страшно стало, я не знаю почему. Сейчас уже думаю, не умом ли я тронулась, понимаю, что бояться нечего… А там страшно было, я бежала, по берегу поднималась, оборачиваюсь, а она все там, сидит в воде и смотрит на меня.

– А кто хоть это был-то?

– Да не знаю я, говорю же… Чужая какая-то.

– Чужая, стало быть… Хмм… Хмм… Ну, вот что, ты с земли-то поднимайся, может, страшно оно и было, главное, теперь не страшно ведь?

– Уже не страшно… Что же это мне все… С ума схожу… Но откуда она там взялась, кто это?

Все стояли и переглядывались. С одной стороны, ничего такого ведь и не произошло. Чего тут бояться? А с другой стороны, откуда здесь в реке чужие? С какой деревни приплыла? Да и сколько же это километров плыть нужно? На чем? Зачем? Чтобы потом молча на местных пялиться? Но признаться в том, что здесь что-то подозрительное, тоже стыдно. Потом еще перед всем сельсоветом оправдываться за суеверный страх. Девчонку молоденькую в речке испугались? Молчание нарушила баба Нина, взяв тетю Веру под руку и потащив всю нашу семью к себе в дом, приговаривая, что ничего дурного здесь не произошло:

– Мало ли что бывает…

Все стояли и смотрели нам вслед. Первым привычно замычал Дым, задумчиво двинувший обратно в сторону магазина. А следом за ним двинулись и остальные, покивав головами. Я решил не отставать и побежал за своими обратно в избу к бабе Нине. Дверь на крыльце для меня придержала тетя Таня, ласково и устало поглядев на меня со словами:

– Пойдем… Пойдем… Пойдем, что тут… Все что-то неладно.

Когда мы зашли в дом, тетя Вера уже почти успокоилась, но баба Нина продолжала поглаживать ее по голове и успокаивать. Она подставила под носик самовара по очереди все кружки, и комната наполнилась ароматным травяным запахом.

– А ты чего, теть Нин, Иван-чай, завариваешь все?

– А чего мне? Я по-старому, я все по-старому, чего его в банке покупать, если он и так в поле растет. Бесплатно.

– С самовара-то хорошо, у нас-то самовар дырявый уже давно, дак на чердаке где-то валяется.

– А у меня нет… У меня хороший, и чай вкусный, на, пей вот. Только вот что за пряниками не ходила в магазин еще, дак возьмите вон пирогов хоть, что ли. Ну, чего ты, чего ты, Верочка, причудилось?

– Не знаю, все как настоящее было, я сначала даже подумала, что и правда кто-то есть, а потом страшно от взгляда ее, как и наяву.

– А я и не говорю, что не было. Причудилось… Причудилось, так бывает, это не значит, что не было, это значит, чудь всякая является. Это ничего. Чудится иногда, кому человек, кому огоньки всякие или голоса. Не тронула она тебя?

– Нет, а что, могла?

– Да нет, когда чудится… Всякое бывает, не бойся, все прошло теперь. Нету там никого теперь.

– И что же это, теть Нин, вот видите, и дома такое вот бывает, все что-то мерещится.

– Это да, это есть такое. К бабушке, к тете Шуре, та древняя старуха… На Старой мельнице она живет, в Старой мельнице, может, она чем и помочь сможет. Или скажет что.

– А как к ней? Где она там живет-то?

– А я сейчас все скажу, вы по реке нашей до Кривого идите, а там нужно Витю-тракториста спросить.

– Знаю дядю Витю-тракториста, знаю.

– Он вас на ту сторону перевезет, у него лодка там есть. А там по берегу до самого лесу идите, вот самый последний дом ее будет, если жива еще, то она, может, и скажет все. Может, поможет, сходите-сходите.

Глава 19. «С леса они ходют»

Когда мы все вдоволь наговорились и успокоились, то решили все же не задерживать бабу Нину, которая еще до нас собиралась в магазин, и заняться своими делами. В конце концов, нам самим нужно было отправиться за продуктами. Я спустился вместе с тетей Таней на речку, чтобы забрать оставленное тетей Верой белье в тазах. Все было тихо и спокойно. Вода сильно прибыла, летом обычно было видно все прибрежные камни. Теперь лишь некоторые валуны торчали из-под темной непрозрачной воды. Спокойное, но сильное течение, изредка всплескивающая рыбешка и красивая, даже томная тишина. Неподалеку от берега, на камнях, действительно лежали тазы с бельем. Забрав их, мы поднялись обратно на крутой берег и двинулись в сторону дома. У магазина виднелась толпа. Люди, как и в каждый хлебный день, собирались у магазина по большей части для того, чтобы обсудить последние новости и услышать новые сплетни. А уже только потом – чтобы сделать необходимые покупки.

Когда мы вышли на дорогу, нам навстречу попался Степка, проезжавший на велосипеде.

– Здрасте, теть Тань.

– Здравствуй-здравствуй.

– Привет, Ромка.

– Здравствуй.

– А сегодня, между прочим, в клуб гармонист приедет, с Бору.

– С Бору-то хороший дядька, хорошо играет.

– Да, в семь, как и обычно, начало. Ты-то придешь, Ромка?

– Нет.

– В Ленинград-то пока еще не поедешь? В школу учиться?

– Пока нет.

– Ха, ну давай, вечером увидимся, если тебя гулять выпустят!

Выпустят. Нет, ну вот что за мерзкий человек, вот все делает, чтобы подцепить как-то, а потом будет с невинным видом изображать дружелюбие. И почему они с ним сейчас дружат? Невыносимо. Да и пошли к черту, сегодня совершенно не до этого. Я спиной чувствовал совсем другое странное ощущение, которое не давало мне всерьез задуматься о Степке, Ленке и остальных. Весь день что-то неладно. Будто что-то должно произойти вот-вот, прямо сейчас, словно кругом какие-то знаки. Словно кто-то большой и длинный лезет к нам в дом, сначала рука, потом нога, потом другая нога, а ты стоишь, смотришь на эту жуть и ждешь, когда он весь целиком зайдет к тебе и что-то скажет.

Придя домой, мы застали всех в избе. Смеющаяся бабушка бродила по кухне вместе с мамой. Видимо, дневной сон пошел ей на пользу. А тетя Вера возилась с тряпками, наводя порядок в спальне. Меня попросили выпустить Тиму из каморки и посадить на привязь. Выйдя в коридор, я постарался на этот раз посильней захлопнуть дверь и только потом поплелся в сторону лестницы, ведущей во двор. Спустившись вниз в полной темноте, я, как обычно натыкаясь на кучу инвентаря, пробирался на ощупь к конуре пса. Я уже слышал, как он визжит и радостно скребет в дверь когтями. Привычным движением я встал позади двери, отвернул завертки и рывком дернул дверь на себя, укрываясь за ней. Пес выскочил из конуры, с шумом задевая все на своем пути, и взбежал по лестнице в коридор. Только когда он скрылся со двора, я отпустил дверь, предпочитая выждать еще минутку, чтобы его первый порыв прошел. Я слышал, как он притормозил возле двери в избу, немного понюхав, убедившись, что дверь плотно заперта, он выскочил на улицу, как всегда открыв дверь на крыльце нараспашку. Я поднялся за ним, на лестнице я почему-то встал и оглянулся назад, в темноту. Странно, все как обычно, но темнота теперь начинала меня пугать, совсем как в детстве. За конурой виднелся маленький проход под стойками для сена, сейчас этот проход выглядел совсем как дыра. «Молились в дыры…» В голову стали лезть навязчивые мысли, что там действительно может кто-то быть. Прямо сейчас сидеть и смотреть, как кот. Наслаждаться моментом, понимая, что ты его не видишь, а он тебя может разглядывать сколько угодно и, быть может, даже подойти к тебе вплотную. Дыра манила меня. Я отвернулся, медленно продолжил подниматься по лестнице, затем заглянул в дом, на всякий случай, и уже только потом вышел на улицу, где Тима сразу же попытался вскочить на меня, радостно приветствуя и грозя либо свалить меня с ног, либо оцарапать лицо когтями.

Усадив пса на цепь, сам не знаю зачем, я решил выйти и заглянуть за дом на уже убранные поля, за которыми начинался лес. Вот он – туда мы и ходили искать бабушку. Я встал на том самом месте, где в прошлый раз рубил дрова. А ведь я уже искренне не верил в то, что она найдется. А она явилась. Неизвестно где пропадала. Сошла с ума. Говорит, что у кого-то была в гостях, и теперь она притащила что-то с собой. Как так? Почему? Почему в одних местах что-то есть, а в других нет? Ведь если бы это было повсюду, все эти лесные духи из сказок, то это уже давно было бы замечено человеком, наукой. Но оно не повсюду, да и вообще почти никому не является. Лишь изредка что-то происходит. Почему? Почему именно здесь? Почему все так неясно, чего оно хочет? Да что это вообще такое? Пока я стоял и размышлял об этих явлениях, краем глаза я заметил силуэт. Я его видел. Уже видел, в тот день, когда еще собирался в гости к деду Коле, он еще стоял здесь, у забора, рядом. Кто это?

По полю шла какая-то сгорбившаяся старушка с палочкой. Она останавливалась, качалась на месте, несколько раз поворачивалась в разные стороны, топталась, словно умалишенная, а потом вновь продолжала путь. Через пару метров опять останавливалась, раскачивалась на месте, поворачивалась, вновь топталась, словно пыталась кого-то затопать, и опять шла дальше. Это повторялось почти через каждые два или три метра. Затем она остановилась и стала смотреть в мою сторону. Я не знаю, кто это, не знаю, как я мог понять, что она смотрит на меня, но я это понял. Я ощутил ее взгляд всем телом, и мне почему-то стало страшно. Через секунду я начал осознавать, что вижу что-то не то, что-то, чего не должно быть. Это… Они? Это к бабушке? Старушка продолжала стоять и смотреть на меня без движения. Так прошло минут пять, которые казались мне непереносимыми. Мне хотелось отвернуться, уйти, но любопытство взяло верх. Кто это? Может, все-таки это кто-то из деревенских? Как тогда, когда я стоял поздно вечером и увидел дядю Степу Курганова с гробом на плече. Но тогда кто это? И почему эта старушка так странно себя ведет? Я продолжал стоять и смотреть. Неприятное ощущение становилось все сильнее. Я прямо чувствовал, как она сверлит меня глазами. А потом она двинулась в мою сторону. Вот тут я перепугался не на шутку. Недолго думая, я просто побежал в дом мимо спокойно сидящего на цепи пса.

– Мама, Тань, там на огороде бабка какая-то незнакомая, странная очень, пойдемте, посмотрите.

– Какая еще бабка? Дак может, с леса кто-то идет домой?

– Не знаю, странная она, не узнать ее, стоит на месте, чего-то качается, ворочается и на меня смотрит, а теперь в сторону нашего дома идет.

– Батюшки, да кто хоть там такой-то?

– Не знаю, не удивлюсь, если сейчас придем, а там вообще никого нет! Опять какая-то ерунда чудится. Пойдемте, ну, посмотрите хоть вы, я хоть буду знать, что не одному мне мерещится.

– Да с чего ты взял-то? Там, наверное, кто-то по огороду ходит, может, остатки ботвы кто убирает.

Между тем вся родня, встревоженная моим рассказом, вышла вслед за мной на большой огород. Старушка никуда не пропала. Она так и стояла, поглядывая в нашу сторону. Бабушка тоже пыталась разглядеть незнакомку, хоть и совсем не испугалась, в отличие от нас.

– Эй, теть Зин, это ты?

В ответ не раздалось ни звука. Старушка так и стояла лицом к нам, словно выжидая. Словно она все слышала и понимала, каждую мысль, каждое действие, но стояла, смотрела и ждала, когда произойдет то, что ей нужно.

– Может, не слышит?

– А кто хоть это такой-то?

– Да старушка какая-то.

– Да я вижу, что старушка, да еще и с палкой.

– А кто в нашем краю ходит с палочкой-то?

– Баба Зина.

– Ну дак она и в лес уже не ходит, да и не похоже это на нее.

– Чужие это, чужие пришли, ходют тут все еще.

– Какие чужие, мама? Не с нашей деревни, что ли?

– Не с нашей, не с нашей, чужие это.

– А с какой хоть еще? Кто туда заперся-то? Там же дальше никаких деревень-то и нет!

– С леса они ходют. С леса.

– С леса?! Еще не чище, мама, ты чего?! Не пугай нас!

– Пойдемте, пойдемте в избу. Нечего тут на них смотреть, зачем и явились – непонятно.

Глава 20. Хлеб пропал

Мы сидели за столом и обедали. Тетя Таня и мама пытались выяснить, когда и кто пойдет до Старой мельницы, можно ли кого-то попросить подвезти и как нам доставить туда бабушку, которая, словно маленький ребенок, даже не пыталась вникнуть, куда и зачем ее собирались отвезти.

– Я вот что думаю, сначала я поеду сама – узнать, там ли она. Может, ее и вовсе нет уже!

– Да, а то зря только потащимся в такую даль.

– И что же, уж не думаешь ли ты одна пойти?

– А что? Вы со скотиной как раз разберетесь, а я схожу, вечером уже и дома буду.

– Брось, одной нечего там делать, мало ли что случится?

– Вон, Ромку с собой возьми! Пойдешь?

– Я да, я только рад буду, я там никогда не был.

– Ну, вот и хорошо, значит, завтра вдвоем и пойдем до Кривого, хорошо бы, еще кто-то довез бы.

– Завтра?

– А чего кота за хвост тянуть? Завтра и пойдем!

– Ну, хорошо, к вечеру же все равно вернетесь?

– Ну, конечно, а что с нами случится? Не жить же там останемся!

– А послезавтра тогда, если все хорошо, жива она и нас принять захочет, то все вместе к ней и пойдем. Мам, хорошо?

– А чего худого?

– Пускай посмотрит, вдруг правда поможет, а то чудится бог знает что.

– Ну чудится – дак пускай посмотрит. Только чтобы зла не делала.

– Да нет же, там добрая бабушка, она людям помогает, может, и тебя оставит в покое…

– Кто?

– А кто тебе все чудится, тот и оставит в покое!

Бабушка молчала. По ней было трудно теперь понять, скрывает она что-то или просто не понимает, о чем идет речь. Интересно, а что скажет эта бабушка? Что она сделает? Неужели действительно можно каким-то колдовством взять и вылечить вот так вот человека? Или может, это даже не лечение? Ведь мы теперь тоже видим и слышим, как что-то странное происходит вокруг нас. Кто же была эта старушка на поле? Может, все же своя? Спустя пару часов этот случай не казался больше таким уж странным и пугающим. Мало ли кто там мог быть. Похоже, в том-то и дело, что мало. И каждого бы узнали. Чужие. Кто чужие? Что значит – чужие?

– Васька! Вот морда опасливая! Совсем страх потерял? Ух, я тебе щас… А ну, убери лапы со стола! – Таня аккуратно постучала указательным пальцем по морде кота, который тут же зажмурился и спрыгнул под стол.

– И кто хоть там на поле-то бродил? Я все никак успокоиться не могу. Мам, а ты говорила, знаешь эту, которая там была?

– А?

– На поле, на поле бабка была, ты знаешь ее?

– Да черт их всех знает.

– А говоришь, чужая, с другой деревни пришла.

– Да не с деревни, она сказала, с лесу!

– С лесу?

– Ну. Я еще думаю, с какого лесу? Заблудился, что ли, кто?

– Кто это был-то, мама?

– Да они это все… Они кушать просят, покою не дают…

За столом все сразу же замолчали. Тетя Таня так и застыла от удивления с ложкой супа во рту. Мы все смотрели на бабушку, которая продолжала спокойно чистить себе картошку в мундире и макать ее в сметану с солью.

– Кушать просят… Все хотят, специально, как изводят, чтобы покоя не было. Все из дыр смотрят и ночью, и днем.

– Из дыр?

– Ну, из дыр.

– Из каких дыр, мама?

– Да отовсюду, с печки смотрят, бывает, на карнизе сидят и наблюдают.

– На карнизе?

– В коридоре все по норам в полу прыгают и обратно вылезают.

– Ты так не пугай нас.

– А чего? Чего пугать-то? Не страху больше, а покоя нет. Как нарочно изводят.

– Зачем? Кто они такие, мама? Вот ты все говоришь, что они, а кто они?

– Ну, они, оттуда, с Либежгоры.

– С Либежгоры?

– Кто там, мама? Там же нет никого, там болота одни ведь.

– Болота, да.

– Там же не живет никто?

– Нет, не живет там никто.

– Дак они тогда откуда?

– Эти-то? Оттуда они все, у них все как у людей, все как у людей.

– Как у людей?

– Да, как люди они, и ходят… И руки да ноги есть, глазами смотрют своими, как люди!

– А чего они хотят?

– Кушать все просят, кушать. Пиры все играют да веселья. Надо им, чтобы пирушка была все, еда чтобы все, питье, все хлеба больше просят.

– А почему они к тебе-то привязались? Зачем в дом к нам пришли?

Бабушка замолчала, как-то странно смотря сквозь нас в никуда. Словно не она только что с нами разговаривала. Глаза ее стали стеклянными, она сгорбилась, опустила лицо и стала что-то шептать себе под нос. Мы все с тревогой глядели на нее, отвлекшись от обеда. Она продолжала что-то шептать себе под нос и смотреть куда-то под стол. Потом резким движением схватила ломоть хлеба со стола, так, что тетя Вера даже вскрикнула, и кинула его под стол. После секунды молчания, не сговариваясь, мы все резко выскочили из-за стола и отбежали в сторону. Только бабушка продолжала сидеть за столом, уставившись куда-то в пространство. Теперь она молчала. Ни жеста, ни слова. Ничего. В полной тишине мы смотрели на бабушку и на стол, за которым она сидела. Где-то глубоко все не давала покоя навязчивая мысль, что под столом кто-то есть. Тетя Таня осторожно подошла к столу и приподняла скатерть на вытянутой руке так, чтобы быть подальше от стола. Но там никого не было. Не было видно и хлеба, который бабушка кинула под стол.

– Хлеб, хлеб пропал, не видно нигде! – не удержался я.

Тетя Таня еще раз заглянула под стол, тщательно осматривая каждый сантиметр, но ломтя хлеба и вправду нигде не было.

– Да что хоть за чертовщина-то происходит?

– Ничего себе, нет, вы видели, видели, да?

– Да подожди ты!

– Ой, мамоньки, страшно, неужели это никогда не закончится?

В коридоре скрипнули половицы. Скрипнули и тут же стихли. Мы все вздрогнули от этого звука. Нас одолевала мысль, что здесь с нами есть кто-то еще, но ведь никого же не было! Я рывком открыл дверь в коридор и отошел. В привычной темноте, разрезаемой лучом света из избы, угадывались очертания стен, бочек с мукой, ведер с водой, засова, стоящего в углу, еще каких-то слабо различимых ящиков и развешенного белья. Никого не было, но сознание рисовало страшные картины, все теперь казалось каким-то чужим. А вдруг там, среди тряпок и ящиков, кто-то спрятался?..

– Все, завтра же едем, сегодня бы дошла, да поздно уже будет. К ночи вернемся только!

– Не вздумай, не вздумай! Решили завтра, значит, завтра и пойдете.

– Надо узнать, может, подбросит кто до Кривого-то.

– Надо до клуба дойти, там сегодня дяденька же с Бору играть будет!

– Правда и есть!

– Только ни слова! Скажи, что… что… А что сказать-то?

– Ничего, что-нибудь придумаю. С утра и поедем, а если не будет никого, то и пешком дойдем.

Глава 21. Играй, гармонь!

К шести часам вечера я собрался с тетей Верой и мамой сходить в клуб. Тетя Таня решила остаться дома с бабушкой, на всякий случай. Чуть позже к ним все равно собиралась заглянуть на чашечку чая баба Нина, поболтать о предстоящем пути в деревню Старая мельница. Мама же обещалась поспрашивать, сможет ли кто-нибудь подбросить нас до Кривого, чтобы нам не пришлось идти пешком. Мы шли по деревне втроем, и я вспоминал каково это – бывать в клубе. Перед этим всегда немного трепетало сердце, будто что-то особенно важное должно было случиться. Еще бы, единственное по-настоящему шумное и торжественное место в каждой деревне – это клуб. Помню, как когда-то я маленький гулял уже поздно вечером и увидел мальчишку из семьи Кургановых, Серегу, с которым я дружил в детстве. Он сидел возле своей избы на скамейке, в брюках и белой выглаженной рубашке. Руки его лежали на коленях, спина была как никогда прямая, голова опущена, а на лице застывшее чувство испуга и тревожности. Я встал у забора и начал спрашивать, что с ним случилось и почему он так выглядит, на что получил ответ от теперь уже покойного дяди Гены Курганова, что Серега сегодня впервые пойдет в клуб на танцы и очень этого стесняется. Дядя Гена смеялся над ним, а Серега все время оправдывался: «Ничего я не стесняюсь… Ох… Страшно… А вдруг засмеют?» Так было с каждым. Мы все боялись ходить в клуб и ждали наступления возраста, когда нам разрешат. Потом мы ждали, когда станем еще постарше, чтобы оставаться в клубе допоздна, потому как юнцов поздним вечером выгоняли из клуба, там оставались одни лишь взрослые. Это всегда заставляло нас думать, что там происходит что-то особенное и волшебное, что-то запретное, о чем никто не должен знать. И несмотря на то что теперь я вырос, ну, или почти вырос, некое чувство тревожности, быть может, даже торжественности и благоговения перед клубом, все же осталось.

У клуба уже столпились люди. Мужики курили в стороне, а женщины громко над чем-то смеялись. Нас окликнули по фамилии, и мы остановились возле небольшой компании, в которой стояла тетя Тома, мамина подруга детства.

– Ну, неужто пришли, две красавицы.

– Женихов небось себе искать! – сказала другая их подруга детства, и все женщины дружно засмеялись.

– Как матушка-то? Уже отошла?

– Лучше не спрашивай… Такое творится…

– А что там? Что?

– Рассказывай давай!

– Да нечего рассказывать, над таким не смеются.

– Да кто ж смеяться-то будет? Мы бабу Шуру все знаем.

– Да-да, она меня в детстве конфеткой всегда угощала!

– Никто смеяться не будет, рассказывайте давайте!

– Чудится ей всякое.

– А что, например?

– Что кто-то ходит у нас дома и кушать у нее просит.

– Вот это да!

– Ну еще бы, ведь это же столько времени без еды в лесу провести, тут потом и не такое казаться начнет.

– Да уж…

– Говорит, что кто-то смотрит из дыр за ней и кушать просит, а она ходит и хлебушек им крошит.

– Вот это да…

– Бедная старушка.

– Жуть какая, у меня от таких вещей мурашки по коже.

– Да, у нас самих мурашки, там иногда такое…

Разговор заглушил звук ревущих мотоциклов. Молодые ребята лет двадцати подъехали к клубу на мотоциклах с девушками. Один из них был на новенькой «Яве» сразу с двумя пассажирками, одна из которых уместилась прямо спереди на баке. Они с шумом остановились, девушки слезли с мотоциклов, кто-то подошел к ним поздороваться. Но ребята, поздоровавшись, не спешили слезать с мотоциклов, они с ухмылкой оценивающе оглядывали присутствующих. Некоторые из стоящих неподалеку молодых парней тоже разглядывали их, не скрывая злобы и неприязни, но все же исподтишка, так, чтобы на них не обратили внимания. Все их хорошо знали. Шайка не повзрослевших хулиганов, которые вечно искали приключений. Это те самые ребята, что не упускают случая подшутить над кем-нибудь, иногда жестоко и беспощадно, а иногда их шутки превращаются уже во что-то посерьезнее, но они уже не могут остановиться, потому что им все это кажется азартной игрой. Те самые, кто никого не уважает и никогда не соблюдает правил, завоевывая тем самым сердца всех деревенских красавиц.

Вскоре из клуба донеслись звуки баяна, и мы всей компанией поспешили внутрь. На сцене сидел пожилой мужчина маленького роста лет пятидесяти, с щетиной и папироской в зубах. По всему залу раздавались голоса, смех и разговоры. Кто-то танцевал, кто-то стоял в стороне, оглядывая окружающих и о чем-то болтая со своей компанией. Баянист играл хорошо знакомое всем «Утомленное солнце», неожиданно для всех он запел хриплым, низким, но все же мелодичным голосом. Это действительно было красиво, как-то натурально, не как по радио или на пластинках. Совсем не так, как когда кто-нибудь из наших односельчан, изрядно выпив, брался за баян или аккордеон, напевая невпопад, часто сбиваясь или вовсе прерываясь на перекур и неуместные реплики.

В шуме смеющихся голосов из толпы послышался изрядно нетрезвый голос:

– А давай «Красную армию», дядь Вить, в честь Генки, нас ее батька петь научил… Ты помнишь, как мы маленькие… Мы ж к тебе… Дядь Вить, уважь память Генки, а? Сыграй! Душа рвется, сегодня ведь три дня, поминаем его с утра самого.

– Оно и видно, сам допился и Буграков спаиваешь!

– Да ведь три дня, Люда!

– Да у тебя с первого дня три дня!

– А он считать разучился, а может, и не умел! – Толпа кругом засмеялась.

– Пусть-пусть, Люда, не ругайся, дело такое, грех тут не выпить да не вспомнить.

Дядя Витя, затянувшись папироской, заиграл «Красную армию», а несколько человек, стоящих рядом, начали подпевать ему хором. Часть людей вышла из клуба покурить или подышать свежим воздухом в ожидании медленных танцев. Как раз в этот момент двери клуба распахнулись, и в зал зашли молодые ребята, приехавшие на мотоциклах. Они встали неподалеку от сцены и над чем-то шумно смеялись, глядя на подпевающих и показывая на них пальцем. Подпевающие у сцены мужики были уже навеселе и не замечали стоящих напротив них ребят, а может быть, специально игнорировали их, не желая ссориться с целой толпой из соседней деревни. Но тут песня кончилась, повисла внезапная тишина, в которой один из молодых парней, смешивший остальных, неожиданно выдал, даже не заметив, что теперь его все хорошо слышат:

– Это алкоголик-то который был? Еще на болоте заблудился спьяну? Еще что-то балаболил про…

Тут он осекся и понял, что его слова слышны всему клубу. Его друзья неодобрительно глянули на него, показывая, что он сболтнул лишнего и потом ему за это хорошенько влетит, но не сейчас. Не сейчас. Ребята огляделись по сторонам, словно говоря: «Что поделать, наш друг, конечно, дурачок, но извиняться перед вами не в наших правилах». Дядя Степа Курганов, который был выше и шире каждого из них, медленно повернулся к ним, еле держась на ногах, достал из-за пазухи бутылку водки, и прикончив ее в несколько глотков, двинулся в их сторону, глядя затуманенными глазами куда-то за них, в пустоту. Все кругом расступились, а стоявшие впереди рослые парни из шумевшей компании, один из которых приехал на «Яве», еще раз с осуждением глянули на худого и маленького приятеля, который не сумел вовремя замолчать, словно намекая еще раз, что теперь ему точно за это воздастся. Парни гордо вышли вперед, один из них, тот, что был на «Яве», закинул кепку на затылок и смачно сплюнул под ноги дяде Степе. Разминая плечи и вызывающе подергиваясь, он нагло спросил:

– Тебе чего?

Дядя Степа взглянул на невысокого паренька, спрятавшегося за спины своих товарищей, и едва ворочая языком, заговорил:

– Да я корову… Вот такую вот… Могу на плечо закинуть… Понимаешь? Я за Генку тебя пополам сложу и в карман запихну.

Второй парень подошел еще ближе и произнес:

– Эй, дядя, ты устал, кажется, шел бы отсюда дальше свои песни петь.

Дядя Степа не глядя попытался отстранить его рукой, но парень оказался ловчее и крепко пихнул его. Дядя Степа отшатнулся на несколько шагов назад и еле удержался на ногах. С разных сторон послышались голоса:

– Да вы что себе позволяете, молокососы?

– А нечего, он сам виноват, чего он на них лезет?

– А ну, пустите меня, щас им тут покажут!

– Степка, не вздумай, успокойся сейчас же!

Дядя Степа уважительно склонил голову, кивая в сторону каждого из присутствующих, и приложив руку к своей груди, словно извиняясь, пошатываясь подошел к ребятам и процедил:

– Тихо, тихо, все хорошо, все хорошо, ребята, я пьян, я это знаю.

Самый высокий, приехавший на «Яве», снисходительно плюнул на пол рядом с ногами дяди Степы еще раз и заулыбался. Поняв, что им ничего не угрожает, он с ухмылкой начал таращиться на пьяного здоровяка. И тут дядя Степа начал падать, но в тоже мгновение высокий с «Явы» оказался в воздухе: дядя Степа держал его за талию, словно девчушку, высоко над головой. Еще через мгновение парень полетел в сторону сцены. Больно ударившись о ступени, встряхивая головой, он начал подниматься на ноги. В этот момент другой рослый парень, стоявший сбоку, ударил дядю Степу в лицо, но тот, едва пошатнувшись, ответил ему ударом рукой сверху по макушке, как обычно в гневе стучат по столу. У паренька тут же неестественно подкосились ноги, и он упал без движения на пол. Первый, самый высокий, с «Явы», к этому моменту уже очухавшись, с разбегу ударил дядю Степу ногой в спину. Пьяный богатырь, естественно, тут же кувыркнулся на пол. Кто-то разбил бутылку. У выхода началась толкотня и возня, видимо, там тоже кто-то решил с кем-то поквитаться. Высокий, стоя перед поднимающимся дядей Степой, достал из сапога нож.

– Ну что, урод, потроха тебе выпустить?

– Ой, что делается!

– Остановите их!

– Ах, ты за перо, фраер! – послышался хриплый голос со стороны. – Я тебе, сука, щас дам!

– Игорь, поставь скамейку на место!

Рослый с «Явы» выставил нож вперед, ожидая, когда его пьяный противник, преодолев земное притяжение, сможет подняться с земли. Но неожиданно для всех за спиной у рослого появилась тень не ниже его самого. Дым резким и ловким движением схватил парня за руку. Парень посмотрел на старика, который не уступал ему ростом, и от которого, несмотря на длинную седую бороду и сухость, веяло угрозой. Дым продолжал смотреть из-под лохматых седых бровей прямо ему в глаза. И парень, из которого вроде бы только что била ключом сила и отвага, почему-то струхнул.

– Хмм… Хм-м-м… Ты чьих будешь-то?

– Сашки… Хромого… Сын я… Васька…

– Васька… Хм-м-м… Хм-м-м… Вот что, Васька, возьми-ка ты своих друзей да езжай-ка к бате своему. Хм-м-м… Хм-м-м… И передай ему так: «Дедушка Толя… Хм-м-м… Хм-м-м… Дым… Шлет тебе привет».

– Х-хорошо…

– Ну, вот и езжай, счастливой дороги.

Глава 22. Ночной пир

Поздно вечером мы возвращались из клуба домой. Клуб уже собирались закрывать, и большинство трезвого и приличного народа разбрелось по домам. Тетя Вера попыталась договориться с одной из своих подруг насчет завтрашней поездки до Огурцово. И та направила ее к дяде Толе Дыму, мол, он все равно ездит в ту сторону рыбачить, может, подкинет. Как ни боялась тетя Вера к нему обращаться, ей все же пришлось украдкой спросить, не может ли он завтра довезти нас на мотоцикле до Кривого. Дядя Толя, немного помычав, ответил согласием, но попросил об этом больше никому не распространяться. Теперь мы брели в осенней темноте до дома, мечтая поскорее улечься под одеяло.

– Как думаешь, во сколько мы завтра с Таней приедем обратно?

– Ну, уж не знаю, сколько там в гостях просидите.

– До темноты-то успеем?

– Конечно, уж, какой там, к обеду, наверное, или в аккурат после него.

– Мда, завтра рано вставать.

– Дак все встанем, спровадить вас в дорогу же нужно да собрать помочь.

– А чего собирать? Не в поход ведь идем.

– Смотри, свет в доме горит, на кухне!

– Да, действительно…

– Да не свет, похоже, как от свечи или от керосинки.

– Точно!

– Опять, что ли, бабушка чудит?

– Пойдемте скорее, посмотрим, как бы чего она не натворила.

Мы поскорее подошли к дому, открыли тихонечко калитку и подошли к крыльцу. В окошке дома мелькнула чья-то тень. С улицы, в полной темноте, хорошо было видно происходящее в доме. Стены, шкаф, слабый источник света и чей-то силуэт, проходивший в спальню.

– Эй, есть кто? – притворившись, чужим голосом сказала мама.

В ответ ей никто не ответил. Но к другому окошку, которое было ближе к уличной стороне, кто-то подошел. В той части дома не было освещения, и разглядеть человека было почти невозможно. Но судя по странным повадкам, это была не тетя Таня. Поднявшись по ступеням крыльца и войдя в коридор, мы увидели, что дверь в избу была открыта. Из избы падал слабый луч света. Когда же мы прошли внутрь, то сразу же обнаружили загадочный источник света. Им, действительно оказались свечи, которые стояли на обеденном столе. Весь стол был вновь заставлен посудой и фотокарточками умерших родственников: дедов, бабушек, прадедов, братьев и сестер, не вернувшихся с войны. Всюду были их портреты, прислоненные к стаканам, кружкам и тарелкам. В кромешной темноте при свете свечей это выглядело по-настоящему жутко. Я почувствовал, что от этой загробной картины у меня поползли мурашки по коже.

– Таня, мама, есть кто?

– Ты чего кричишь, разбудишь всех.

– Мама, ты чего? Зачем ты опять посуду всю повытаскивала?

– Я?

– Ну, а кто же?!

– Ничего я не вытаскивала, это вы тут не пойми что устроили.

– Да мы только вернулись. А Таня где?

За спиной у бабушки появилась тетя Таня. Только сейчас я обратил внимание, что обе они были в ночных сорочках. Тетя Таня удивленно посмотрела сначала на нас, а потом на обеденный стол.

– Что случилось-то?

– Ты погляди сама.

– Это что?

– Дак матушка у нас опять, видать, чудит.

– Да ничего я не чудю, и не говори так громко, разбудишь всех.

– А кого будить-то? Все и так уже на ногах.

– Слушай, да не могла это она сделать, мы с ней вместе, вдвоем, на кровати спали, она у стенки, я на краю.

– Да как же вместе, когда мы еще по дороге шли и уже увидели свет от свечек и как мама за окошком бродит!

– Да быть не может. Она как стала с кровати слезать, так я и проснулась, следом за ней встала, а тут вы. А до этого спали мы и не просыпались.

– Да тебе говорят, мы видели, стояла тут, у кухни, бродила, потом в спальню поползла и у окошка стояла.

– Да ну, не может быть, спали мы!

– А кто ж тогда, по-твоему, весь стол посудой заставил?..

– Вон, погляди… И хлеб на блюдечках да на тарелочках покрошенный, да надкусанный лежит.

– Мама, когда хоть ты успела-то? Мы же спали, ты вставала, что ли?

– Да ничего я не вставала!

– А кто же? Не я же это, по-твоему, тут стол накрыла да хлеб разложила, как ты любишь.

– А не ты, да не я…

– А кто?

Бабушка устало посмотрела на нас, словно не решаясь что-то сказать, и села за стол на один из стульев. Она уставилась в окошко, затем на фотокарточки и стала потирать и накручивать на пальцы лямки от ночнушки, словно от нервного напряжения. Хотя лицо ее при этом было абсолютно спокойным и ничего не выражающим.

– Разбудили всех. Тише. Всех теперь подняли на ноги. Что и делать теперь?

– Что делать, убирать, понятное дело.

– Что и делается, напугала до смерти.

– Так ночью встанешь и от разрыва сердца умрешь, как ты что-нибудь начудишь.

Тетя Таня подошла к столу и чуть было не упала, с грохотом опрокинув соседний стул и уцепившись за стол. Тетя Вера вскрикнула, мы ошеломленно уставились на нее, не понимая, в чем дело. А вот тетя Таня, видимо, сразу же смекнула, что произошло. Громко выругавшись, она отодвинула стол, и мы все увидели открытый погреб, который был наполовину закрыт неубранным ковром.

– Ну, еще не легче! А если бы я ногу сломала? Или провалилась бы и шею обломила себе?

– Мама, ты зачем хоть подпол-то открыла?

– Ничего… Низачем… Не делала я… Не открывала…

Бабушка все больше погружалась в себя, губы ее зашевелились, а взгляд стал пустым, непонимающим. Мы так и продолжали стоять и смотреть то на играющие тени от свечей, то на расставленную на столе посуду с фотографиями покойников, то на открытый подпол, чернеющий в этой темноте, словно проход в другой мир.

Пока остальные разбирали завалы посуды и наводили порядок, я сел рядом с бабушкой и тихонечко дотронулся до ее плеча.

– Баба, я знаю, что это не ты, знаю. Скажи, а почему они так делают?

– Покоя не дают. Не дают совсем!

– А что они хотят?

– Не знаю, не знаю, все пляшут, все свои хороводы, пир им надо, все плясать и пировать.

– Пировать хотят?

– Глазки беленькие и одежки, и все побрякушки висят, – бабушка показала в область груди и лба.

– Побрякушки?

– Ну, все что-то висит, звякает, золотое али нет, не знаю, но баское все такое, звякает.

– А зачем?

– А кто его знает, может, хотят так, чтобы красиво было, как у людей, все как у людей.

– Бабушка, а почему они как люди?

– А у них все как у людей, и ручки, и ножки, и лицо, и семьи есть, и терем там…

– А что у них не как у людей, что их отличает?

– А они не такие, не такие, внучек!

– А какие?

– Они ж из этих, которые там, мне про них еще бабка рассказывала, когда я еще меньше тебя была.

– Что?.. А… А что именно тебе бабка рассказывала?

– Да что рассказывала, что живут они там, испокон веков живут, еще нас тут не было, а их уже не стало. Но к ним не ходить лучше, лучше не ходи никогда!

– Почему же?

– Они в дыру тебя затащить могут.

– Что? В дыру?

– Вот так она мне говорила, да. И ведь могут же! Они все по дырам прячутся.

Глава 23. Гости из подвала

Тетя Таня укладывала бабушку спать. Той снова было не по себе. Она как-то странно двигала пальцами, словно пытаясь что-то схватить в воздухе, и бубнила. На вопросы она не отвечала, но просьбы лечь, сесть или постоять на месте выполняла безукоризненно. Когда тетя Таня ее все-таки уложила, а мама и тетя Вера убрали посуду со стола и расставили фотокарточки по местам в портретные рамки, я пошел выключать свет на кухне. В двух шагах от проема на кухню я остановился, потому что снова услышал какое-то шуршание. Страха я уже почему-то не испытывал, но мне стало неприятно. Я подкрался поближе и замер, прислушиваясь. Через пару секунд вновь раздалось шуршание, словно кто-то ковырялся в мешке с мукой под стулом. Я заглянул на кухню. На полу, прямо в центре, сидел Васька и таращился в окно, ведущее в веранду. Я сразу же успокоился, поняв, что именно было источником шума. Зайдя на кухню, я погладил кота, нажал на выключатель и пошел в темноте в сторону лежанки. Через несколько секунд на кухне опять раздалось шуршание и шорох. Достаточно громкий, такой, что все услышали.

– Что там такое-то опять?

– Да Васька там.

– Васька?

– Да, я только что свет выключал – он там по мешку с мукой ползал.

– Прохиндей.

Я уже начал было проваливаться в сон. Завтра нужно было рано вставать, день обещал быть насыщенным. Постепенно мои полусонные размышления начали окончательно превращаться в сонные видения. Мне снилось, что мы пришли в ту деревню, а там плясали какие-то люди… Девушки… Они водили хороводы, это я помню точно. Они танцевали то по часовой стрелке, то против, что-то приговаривая и заливисто смеясь.

Через мгновение резкий шум опять вернул меня в реальность. С кухни вновь раздавался шум. Мама и тетя Таня тоже проснулись и зашевелились, хотя были значительно дальше от кухни. Мама с Верой лежали у окна в большой комнате, а бабушка с Таней на старой кровати в маленькой комнатушке. Бабушка и Вера мирно посапывали.

– Да что там такое-то?

– Опять, что ли, Васька?

– Я щас метлу возьму, и кому-то по горбу попадет! А ну брысь оттудова! Еще мешок развороти мне, окаянный! – сказала Таня достаточно громко, уже не боясь разбудить спящую рядом с ней бабушку.

Но никто так и не встал, буквально через несколько секунд я уже вновь видел, как на каком-то поле возле старых деревенских домов танцевали девушки. Они кружились, и даже воздух вокруг них словно превращался в вихрь. Потом мне снились озера – огромные. И острова посреди них. А потом я видел, как возле дома прямо по кругу зачем-то рыли окоп. Дом был без окон, с одним-единственным входом. В него вносили покойника на носилках, укрытых еловым лаптем.

Вновь шум. Такой громкий и отчетливый, как если бы мешок пытались утащить. Упавшая на пол железная миска окончательно всех разбудила.

– Да что ты будешь делать!

– Да что он, совсем, что ли, ошалел?

– Щас вот дождется, что я с кровати-то встану…

В тот же миг из комнаты, где был обеденный стол, раздался сильный грохот. Только по содрогающимся половицам все наконец догадались, что звук исходит от дверцы в подпол. Кто-то ее словно приподнял и уронил.

Кровь застыла у меня в жилах, а сердце чуть ли не остановилось. Сон исчез, как если бы его и не было. Во всем доме воцарился страх. Не слышно было даже дыхания. Я слышал, как сопит бабушка, но знал, что кроме нее никто больше не спит: ни тетя Таня, ни тетя Вера, ни мама.

Раздался громкий крик. Кричала тетя Вера. Я в тот же миг зачем-то вскочил с лежанки, и стоя в одних трусах, вглядывался в темноту. Мама и тетя Вера уже сидели, а не лежали на постелях. Тетя Вера жалобно заскулила, а мама начала ее успокаивать:

– Тише-тише, все хорошо, ты видишь, это Васька. Таня?

– Что хоть у вас там происходит?

– Да кот прямо на Веру прыгнул, напугал нас до чертей.

– А кто хоть там в прихожей-то?

– Рома, ты спишь?

– Нет… Я тут стою, рядом.

– Там кто-то есть… Кто-то есть, я чувствую…

Тетя Вера взяла на руки кота и изо всех сил прижала его к себе, словно мягкую игрушку. Кто-то есть. Да что опять творится? Судя по звуку, это явно был люк в подпол.

Голос Тани казался наименее испуганным:

– Там что, крышка от подполья, что ли, съехала?

– Да как она сама-то съехать может?

– Не знаю…

Из прихожей вновь раздался громкий звук, на этот раз похожий на то, что люк от подпола кто-то тащил или сдвигал в сторону. Вслед за этим послышалось чье-то томное дыхание, такое тяжелое, словно… Словно какого-то старика заставили пробежаться, и теперь он с трудом восстанавливал дыхание. Я не выдержал и закричал дрожащим голосом что было мочи:

– А ну, выходи! Кто там?! Сейчас палкой огрею!

Но прозвучало это неубедительно. Тем более что сам я в этот момент сидел на корточках на полу и выглядывал из-за лежанки, пытаясь хоть что-то разглядеть в прихожей. Тетя Таня встала с кровати и включила тусклый свет в спальной комнатке. А вот остальные выключатели находились у двери в прихожей, куда можно было пройти, лишь минуя стол и вход в подвал под ним. Тетя Таня двинулась в сторону прихожей, я вытащил из-за лежанки старую и неудобную, но тяжелую кованую кочергу и пошел вместе с ней. Перед нами скученно валялись половики и ковры. Крышка от подпала была действительно снята и отодвинута в сторону.

– Батюшки, еще не чище! Да что же это такое.

– А ну, выходи! Кто там есть, а?!

Тетя Таня немного постояла возле подвала, а потом спокойно подошла к двери и нажала на все выключатели. Свет в доме зажегся. Тетя Вера и мама тоже вышли в прихожую, испуганно глядя на дыру в полу.

– Да что же это происходит-то?

– Надо проверить, там, кажется, кто-то есть!

– Даже не вздумай туда и смотреть, не вздумай!

– А что? Прикажешь лечь спать с мыслью, что мы в доме не одни?

– Я вот что думаю, надо кого-нибудь позвать, чтоб мы не одни были.

– Точно, позвать! Пускай посмотрят, кто там.

Глава 24. Ночной переполох

Мы по-прежнему стояли возле обеденного стола, смотрели на открытый подпол и молчали. Кого-то позвать… Засмеют! Но с другой стороны, уж лучше пускай завтра при свете дня засмеют, чем сейчас в темноте ночи что-нибудь еще произойдет. Значит, кому-то нужно будет пойти за помощью. Я спросил у тети Тани:

– А к кому идти-то?

– Даже не знаю, посреди ночи будить…

– Ну, а что делать? Не сидеть же тут вместе неизвестно с кем?!

– Может, до Коли дойти, до соседа?

– До Орлова, что ли?

– Ну, а до кого еще?

– Не знаю, наверное, можно и до него.

– Это ведь через коридор идти, а там бог его знает, темень еще страшнее.

Мы посмотрели на дверь, ведущую в коридор. В воздухе все так же витал страх. Немного подумав, я предложил:

– Окно! Давайте окно откроем – я мигом выскочу и добегу.

– Не вздумай, там же высоко, напорешься еще в темноте на изгородь.

– Да я уже сто раз так делал! Ничего не напорюсь!

– Когда это?

– Долго рассказывать. Ну что? Давайте?

В это же мгновение раздался грохот железного ведра в коридоре. Мы все вздрогнули и притихли. Таня на всякий случай быстренько закрыла дверь в избу на маленький стальной крючок. Во мне откуда-то вдруг появилась храбрость. Не дожидаясь разрешения родни, которую я привык слушаться, я пополз к окошку. Мама и тетки пошли за мной, стараясь шагать бесшумно. Я отвязал кушак, которым ручка окна была привязана к гвоздю в раме, и распахнул окошко.

– Осторожнее, осторожнее, давай хоть пособим тебе чем-нибудь!

– Да вот еще, что за глупости, что мне – с окна не слезть, что ли?

– Ой, высоко как прыгнул, не ушибся?!

– Да все в порядке, ждите, я мигом!

Я перемахнул через забор и побежал по дороге в сторону соседей, все еще сжимая в руке кочергу. Вскоре я уже был у окна соседнего дома и начал в него стучать, пытаясь разбудить соседа.

– Деда Коль, Деда Коль! Слышите? Баба Зоя! Баба Зоя! Кто-нибудь!

– А?.. Кто там?

– Это я! Рома, сосед ваш, помогите!

– Что? Что случилось-то?

Испуганное лицо соседки показалось в окошке. И тут я понял, что сказать мне нечего:

– Там… Это…

– Что?

– Ну, там у нас бродит кто-то, в общем! Пробрался в коридор и в подпол залез!

– Воры, что ли? Батюшки, с войны воров в деревне не было, что делается-то!

– Не знаю, может, и воры, пойдемте быстрее, всей гурьбой, а то я своих там в одиночестве оставил!

– Коля, слышь, вставай, тебе говорят, воры залезли!

– Где воры?

– Да не у нас, к соседям, у Шурушки, в подполе у них сидят.

– Ой, ружья-то нету, ой, беда! Встаю-встаю, надо Васятку позвать и Дыма разбудить! У них-то по ружью есть!

– Это, баба Зоя, я побегу, а? Вы придете с подмогой? А то мне боязно за своих!

– Сейчас-сейчас!

Я убежал обратно к дому, возле изгороди я остановился и постарался пройти незамеченным в темноте прямо к крыльцу. Не знаю, зачем я это сделал, кажется, я и сам начал верить в то, что к нам в дом залезли воры, а значит, оставлять своих там в одиночестве без единого мужчины было небезопасно. Не то чтобы я рассчитывал справиться с ворами, но все же мне хотелось посмотреть, что там с ними… Я подкрался к крыльцу, но дверь оказалась закрытой изнутри. Так, как их обычно и закрывают на ночь. Воры закрыли за собой дверь? Или же просто они забрались с другой стороны? Со стороны двора? Я решил попробовать доползти и до двора. Невероятная темень. Вдали под черным небом виднелись зубцы леса, который в этот момент казался особенно пугающим, как и все вокруг. По пути я подобрал в качестве оружия старую и ржавую кованую дверную петлю, а кочергу оставил. Такая штука была потяжелее кочерги и имела форму, отдаленно напоминающую меч. С ней я почувствовал себя увереннее. Пока я подкрадывался ко входу во двор, прошло немало времени. В итоге я обнаружил, что и дверь во двор была закрыта изнутри. Ничего не понимая, я бегом вернулся к окошку. В нем было видно тетю Веру, и я окликнул ее.

– Ой, господи, напугал до смерти!

– Это я, у вас все хорошо?

– Тут бродит кто-то, Таня пошла посмотреть…

– Возьмите лом, а то потом искать будете.

– Давай, а это у тебя что еще?

– Да петля дверная старая.

– Ромка, кто это? Кто это сзади?..

Я обернулся в ужасе, но тут же с облегчением признал в трех приближающихся в силуэтах обещанную подмогу.

– Где они, Ромка? Только тс-с-с, не спугни их.

– Один в подполе точно! И еще кто-то в коридоре, говорят, шастает!

– А ну!

Когда подмога зашла в калитку, залаял пес. Странно, почему он не лаял до этого? Постарел и не услышал? Дым подбежал к двери на крыльце, вскинул какую-то палку из-за спины и выставил ее вперед. Через секунду я понял, что это ружье. Позади него стояли наспех одетые деда Коля с бабой Зоей. Дым аккуратно потянул на себя дверь, та, скрипнув, уперлась в закрытый изнутри шпингалет. Дым продолжал с силой тянуть на себя дверь. В то же мгновение, я даже не понял, как это произошло, дверь с треском открылась нараспашку. И все трое скользнули на крыльцо. В свете, падавшем из окна, я успел разглядеть топор, блеснувший в руке деда Коли. Тут же раздался громкий стук в тяжелую бревенчатую дверь, преграждавшую проход с крыльца в коридор дома и всегда запертую на засов. Я услышал испуганный голос Тани, которая, видимо, была в коридоре:

– Кто там? А ну, кто там, я говорю!

– Танюша, открывай скорей, это соседи твои с подмогой пришли.

– Открывай, Таня, скорее, пока ничего не случилось, скорее!

Я побежал за соседями через крыльцо. В коридоре, в свете зажженных свечей в руках тети Тани, соседи осматривали дом. Дядя Толя Дым, возвращаясь с дальнего края коридора с ружьем в руке, зашел в избу с остальными. Пес все еще неустанно лаял.

– Хм-м-м… Ну, что тут у вас? Где они?

– Да, дядя Толя, мы же даже не видели никого, проснулись среди ночи от грохота сильного, прямо тут у нас!

– И грохот, главное, такой, как крышку кто с подпола ворочает!

– И дышит, дышит так тяжело!

– Да, мы уж испугались до смерти и свет включили, глядим, а в полу и вправду крышку свернули, да так, что все половики скрутили второпях!

– Да, мы-то стоим, страшно, а кто-то еще в коридоре ведро обронил да шастать продолжал. Ну, Ромка пока за помощью побежал, я, недолго думая, крышку-то и закрыла, а то тут еще мама переживать стала да страху нагонять.

– Мы все спрашиваем, кто да, кто, а никто не отвечает, тишина.

– Хм-м-м… Сейчас узнаем. А ну, Коля, подсоби, открой крышку с той стороны-то.

Дым встал перед крышкой со вскинутым ружьем, готовый выстрелить в любую секунду, а деда Коля, отложив в сторону топор, рывком поднял на себя крышку.

– Хм-м-м, свет есть?

– Вон, свечи разве что…

– Хм-м-м, нет, стой, не подходи, ты вот что, в кружку свечку поставь и привяжи бечевкой, а я спущу.

Тетя Таня подала Дыму кружку, в которой была зажженная свеча, и тот, удерживая ружье одной рукой и глядя через мушку в подвал, начал спускать кружку со свечой. Деда Коля взял у него из рук кончик веревки и стал спускать ее до самого дна, пока кружка твердо не встала на последнюю ступеньку лестницы, ведущей в подвал. Сдвинув в сторону обеденный стол, который частично закрывал спуск в подвал, Дым внимательно, не отрываясь от мушки, осмотрел спуск со всех сторон и только потом начал потихонечку спускаться со стороны стены, у которой стоял стол. Через некоторое время он спокойно поднялся оттуда.

– Хм-м-м… Никого нет.

– Может, кто еще на чердаке спрятался?

– Или на дворе?

– Хм-м-м, я вот что думаю, Татьяна, как они к вам в избу попали, если у вас дверь-то заперта была?

– Я ведь не знаю, дядь Толь, и дверь ведь не хлопала, а крышка от подпола поднята.

– Хм-м-м, ну, положим, через двор… Давай осмотрим… Хм-м-м… Давай.

Еще около часа наши спасители осматривали весь дом под лай Тимы, которого Таня безуспешно пыталась заставить замолчать. Вера и мама в подробностях рассказывали бабе Зое о произошедшем. Под конец в окошко постучались и дядя Вася с дядей Лешей, которым кто-то сказал, что у нас что-то случилось, и они тоже решили заглянуть с ружьем. Вскоре все закончилось, и оставалось лишь ломать голову над тем, что же это все-таки было.

– А может, приснилось – да и напугались?

– Да ты что, мы всей толпой стояли напуганные!

– А подпол кто открыл тогда? А ведро кто обронил в коридоре?

– Совпадение, может? Кот, там, или какой зверь прокрался в коридор – да и задел ведро, он же и скрипел там половицами.

– А дверь в подпол тоже зверь открыл?

– Ну вообще, да, странновато все это.

– У них… Хмм… Двери изнутри закрыты были, понимаешь?

– Да-да, Толь, понимаю.

– Да и пес лаять начал, когда мы прибежали, а до этого молчал.

– Не чуял.

– Странно с люком, конечно, но похоже сам знаешь на что.

– Да-да.

Еще битый час мы толковали о случившемся, а затем решили, что все же стоит ложиться спать. К тому же, и сам дядя Толя Дым обещался завтра с раннего утра отвезти нас с тетей Таней до Кривого. Договорившись с ним на более позднее время, чтобы отоспаться, мы все разошлись по домам. Бабушка заметно нервничала, но все же отвечала на все вопросы и в целом вела себя обычно, хоть никак и не желала ложиться в кровать и засыпать.

Глава 25. В путь

Когда я проснулся, все уже было готово. Стол был накрыт, все кругом бегали, чем-то были заняты и суетились. Я встал с трудом, несмотря на то что спал дольше всех и очень даже крепко. Мне все равно хотелось еще спать, но тетя Таня сразу же начала меня подгонять, потому что вот-вот должен был подъехать на мотоцикле дядя Толя Дым и довезти нас до Кривого. Я кое-как умылся, сел завтракать, и когда я допивал чай, за окном уже послышался звук приближающегося мотоцикла. Мама выглянула в окошко и заметила, что он подъехал. Тетя Таня схватила узелок и стала одеваться, я, залпом допивая чай, последовал ее примеру.

Мы поздоровались с дядей Толей и начали думать, кому как удобнее сесть, чтобы втроем доехать на его «Восходе». Решили, что тетя Таня сядет сразу же за дядей Толей, а я почти на самый краешек за ней. Было очень неудобно, и мне сразу же показалось, что я слечу где-нибудь по дороге, но другого выбора не было. «Восход» уверенно тронулся с места. Дядя Толя ехал достаточно быстро, но плавно вписывался в повороты и мягко объезжал почти все ямы, поэтому я со временем перестал бояться сползти на заднее крыло мотоцикла, хотя удобнее сидеть не стало.

Уже через пару минут пейзаж сельских полей и домов нашей деревни сменился густым ельняком и высокими соснами. Ветки нависали прямо над дорогой, и иногда мне казалось, что они вот-вот ударят по лицу. Мы проехали несколько поворотов и маленьких развилок, за которыми виднелись небольшие поляны и луга. Минут через двадцать дядя Толя стал сбрасывать скорость, и из-за деревьев показалось широкое поле, за которым виднелись дома. Повернув за полем перед самыми домами налево, мы направились куда-то в глубь деревни. Остановившись возле одного из домов, Дым заглушил двигатель. Дом был стареньким и покосившимся, без забора или хоть какой-то маленькой изгороди. За ним виднелись теплицы, яблони и небольшой огород. Дверь дома распахнулась, и навстречу нам вышел какой-то невысокий старичок.

– О-хо-хо, я смотрю в окошко, думаю, ты али нет!

– Хм-м-м… Здравствуй, Витюш.

– Здравствуйте, дядя Витя!

– Ой, а кто хоть… Не серчай, совсем старенький стал, не вижу ни черта!

– Да это я, Таня, дочка Шурушкина.

– Ой, Танечка, совсем не признал!

Старичок подбежал, крепко пожал руку Дыма и начал обнимать тетю Таню. Вдоволь наобнимавшись и расцеловав во все щеки дочку своей старой знакомой, он обратил взгляд на меня и с улыбкой спросил:

– А это что же, Витенька у тебя?

– Да что ты, Витенька у меня уже в армии служит, летом этим придет.

– Ой-ой, какой уже… Совсем взрослый, значит!

– А это младшей нашей, Риты, сын. Рома.

– Ну вот, совсем старый, никого не узнать!

– Здравствуйте.

– Здравствуй-здравствуй! Ах, тоже большой какой… Баской племянничек-то у тебя. А что же это я… Проходите в дом, хоть чаем угощу, как раз самовар-то нагрет!

– Нет-нет, дядь Вась, нам некогда, спешим мы очень, за помощью к тебе пришли.

– Хм-м-м… Перекинь их, им на Старую мельницу нужно бы. Хм-м-мм…

– В Мельницу? Вон оно как… Дак это я мигом! Мигом, у меня лодка-то еще не убрана. На рыбалочку-то…

– Спасибо тебе, дядь Вась, мама вам приветов слала да гостинцев.

– Ну что ты! Еще не хватало!

Тетя Таня достала банки с консервами, и начался долгий обыденный для этих мест спор, кто кого должен угощать. Тетя Таня пыталась с уговорами вручить старику консервы, тот долго отмахивался, вытащил с крыльца целое ведро яблок и стал просить принять их взамен. В итоге, когда все мои карманы были набиты яблоками, он все же согласился принять консервы и украдкой спросил:

– Ну, а как она? Хорошо ли чувствует себя?

– Да не очень, дядя Вить.

– Не очень?

– Нет, худо ей, все что-то ей чудится теперь, кажется, что кто-то ходит… И нам тоже, неприятно так от этого…

– Чудится, вон оно как.

– Да, все говорит, что кто-то там кушать просит, ходит и хлеб крошит, а иной раз, вот вчера, например, вернулись мы домой, а у нее фотокарточки достаны, на стол поставлены и посуда перед ними разложена.

– Эвона как.

– Да уж, не знаем теперь, что и делать.

– А на Мельнице вам куда? Подскажу, может, чего?

– Да мы вот к бабушке одной собрались… Поговорить…

– К какой бабушке-то?

– Я ведь не знаю, сказали, бабушка Шура тоже ее звать, со Старой мельницы, мол, она по таким делам, знает, чем помочь.

Старик словно приуныл, и задумавшись о чем-то своем, проговорил куда-то в сторону:

– Да, была у них такая, тетка Шура… Она, может, и знает.

– Дак ты нас перевези, дядь Вить, а мы там ее найдем уж.

– Да не вопрос, конечно! Найдем мы ее, там она, куда денется.

– Хм-м-м, только ты, Витя, лишнего не говори. Хм-м-м… Сам знаешь, если в сельсовете о таком узнают!..

– Да что ты, что ты! Я могила!

– Ну что ж… Хм-м-м… Тогда я поеду. Вы точно сами обратно? Или, может, прислать кого за вами?

– Да нет, дядя Толь, спасибо тебе огромное, мы уж сами, прогуляемся.

– Хорошо, тогда я поехал.

– Спасибо тебе, дядь Толь!

Дым пошел обратно к мотоциклу и завел его. Кикстартер бесполезно брыкался, отскакивая назад, и раза с шестого все-таки откликнулся гулким ревом заведенного двигателя. Дядя Толя сел на мотоцикл как-то лениво, словно на табурет, и медленно двинулся в обратную сторону. А мы, в который раз отказываясь от приглашения зайти в гости на чай, все вместе двинулись в сторону реки, еще глубже в лес от деревни. Проходя мимо одного из сараев, дядя Витя заглянул в него, взял весла, и мы двинулись дальше.

Вскоре перед нами открылся спуск к реке. Всю дорогу, пока мы шли, тетя Таня болтала со стариком о хозяйстве, погоде, убранном урожае и других сельских делах. Когда мы спустились, нам пришлось идти по доскам, уложенным через ржавчину, грязь и воду, балансируя на шатком настиле. Дядя Витя перевернул лодку, стоявшую вверх дном на бревенчатых подпорках и принялся стаскивать ее в речку. Мы помогали ему чем могли. Спустив лодку на мель возле берега, он, удерживая борта, жестом пригласил нас забраться в нее. Лодка, хоть и стояла на мели, немного качалась. Пока мы усаживались, старичок подбадривал нас, а после и сам ловко запрыгнул в нее, и оттолкнувшись ногой, принялся выруливать одним веслом. Берега реки были окошены, но местами все еще стояла высокая, непроходимая трава. Течение реки было очень едва слышным, но очень сильным. Вода в ней была непрозрачная, дна не было видно совсем, хотя глубина едва ли превышала двух метров. То ли сила такого течения, то ли еще что-то внушало необъяснимое желание быть поосторожнее и не засматриваться на воду. Вырулив на середину реки, дядя Витя просунул оба весла в крепления, и развернувшись к нам лицом, уселся на носу лодки и принялся грести, продолжая при этом непринужденный разговор о насущных проблемах. В его голосе совсем не чувствовалось напряжение, словно он не греб, а просто махал веслами по течению. Вопреки моему ожиданию скорость лодки усилиями нашего пожилого проводника оказалась достаточно высокой. Мне почему-то стало еще неприятнее смотреть в воду. Я представил, что если сейчас вывалюсь за борт, то очень быстро окажусь позади лодки, и понадобится очень много времени, прежде чем удастся ее остановить и вернуть против течения к тому месту, где я буду… Тонуть. Тонуть, именно тонуть. А ведь летом, когда вода уходит, мы купаемся у нас в деревне в этой же речке, и она кажется нам всем родной, знакомой и неопасной, хотя и там есть места, в которых купаться не стоит. Здесь же она вся казалась какой-то незнакомой, чужой и пугающей.

У противоположного берега появился просвет. Дядя Витя стал принимать ближе к нему.

– Уже приплыли?

– Ну дак, а как же. Они тут почти напротив нас, немного ниже по излому живут.

– Хорошо бы и вам мост тут построить, да?

– Да, конечно, хорошо было бы. Мост бы не помешал.

– Ну, может, и вам, когда построят.

– Да ну их, языком чесать только могут. О… Смотри-ка, Федька сидит, щас к нему и причалим да у него и спросим про тетку Шуру-то.

– А кто это?

– Да рыбак, вечно с ним места рядом, я тута ставлю сети, а он ниже, что ко мне не попадет, то к нему приплывет.

– Ясно.

– Все говорит: «Дай мне, Витька, рыбы, всю рыбу забрал…» Эй, на берегу!

– Эй!

– Здоровенько! Хорош ли день?

– Хорош, хорош.

– Ну, а мы к тебе, принимай.

– А чего ж не принять.

– Ты чего тут, сетку расплетаешь?

– Да чиню, совсем негожа стала, да сейчас обратно и поставлю.

Мы причалили к берегу у больших камней. Берег здесь на удивление был чистым, песчаным и живописным, но вот только домов за елями все еще не было видно, лишь только лес чуть дальше отступал от берега, оголяя дорогу, по которой нам, судя по всему, и предстояло идти.

Глава 26. Ведьма со Старой мельницы

Мы вышли из лодки, дядя Витя затащил ее кормой на берег и тут же присел на нее. Он продолжал болтать со своим знакомым рыбаком, пока тетя Таня не напомнила ему о нашем присутствии.

– Ох, и правда ведь, Федь!

– А?

– Вон, тута, помоги, хотят люди к бабушке вашей, к бабе Шуре.

– К бабе Шуре, значит?

Старый рыбак прищурился на солнце и посмотрел в нашу сторону. Ненадолго задержав на нас изучающий взгляд, он хмыкнул и вновь отвернулся.

– Ну, коли к бабе Шуре, дак дорогу скажу, тут не заблудишься.

– Давай, скажи им.

– Вот, по дороге прямо в деревню идите, а там, через деревню, вдоль берега до самой крайней избы, там и живет баба Шура-то.

– Во, сходите, Танюша? А я вас пока тут подожду, побалакаю.

– Сходим, конечно, спасибо большое!

Мы ступили на дорогу, по правую сторону которой текла река. Дорога дальше и дальше уходила в лес, но река все еще была видна сквозь густые деревья; блики на темной воде, редкое журчание ручейков. Вскоре вдали показался просвет, за которым торчали крыши домов. Подойдя еще ближе, мы увидели перед самой деревней странную картину. Между деревьев, на небольшом участке, который был весь в высокой траве и бурьяне, стояла бабушка, и сложив руки на груди, словно молилась. Я никогда не был в церквях, знал о них лишь понаслышке, а от стариков слышал про времена, когда церквей и вовсе еще не существовало, и поэтому никогда не видел людей, которые молятся. Но по моим представлениям, это должно было выглядеть именно так. Тетя Таня тоже немного удивилась и даже чуть-чуть замедлила ход. Старушка немного покачивалась, при этом что-то бубня себе под нос. Только потом я сумел заметить, что рядом с тем местом, где она стояла, были покосившиеся кресты и какие-то камни. Видимо, это было когда-то кладбищем, а старушка действительно молилась здесь по старой памяти. Пройдя дальше, мимо старого кладбища со старушкой, мы вошли в деревню. Деревня была небольшой, домов в десять, и по правую руку от нас все так же виднелись солнечные блики на реке. Мы пошли вдоль берега. Навстречу нам попалась какая-то женщина.

– Здравствуйте!

– Здравствуйте, люди добрые, а вы в гости к нам, да?

– А мы до бабы Шуры.

– Вон оно что… Ну, дак вам прямо, туда, крайняя изба, та, вон!

– Спасибо!

– А вы с Кривого?

Тетя Таня ответила, что мы из другой деревни, и женщина, услышав, откуда мы, удивилась, видимо, отметив про себя, что раз мы пришли не из самого ближнего края, то значит, на то есть особая причина. Мы последовали дальше. Люди выглядывали в окна, детишки, сидевшие на лавочке у своих домов, разглядывали нас издалека. Когда мы прошли еще несколько домов вдоль берега, то увидели старую покосившуюся избушку на самом краю. Дом бабы Шуры. Мы подошли к крыльцу, настолько съехавшему в сторону, что казалось, по его ступеням нельзя было взобраться, не держась за стенку. Рядом с крыльцом виднелось маленькое замусоленное окошко, которое едва ли пропускало дневной свет. Тетя Таня постучала в него.

– Баба Шура! Есть кто дома? Баба Шура!

Громко скрипнув, отворилась входная дверь. И к нам, словно плывя, вышла древняя старушка, опираясь на клюку. Она смотрела на нас, но глаза ее были мутными, то ли от старости, то ли от какой-то болезни. На какой-то момент мне вообще показалось, что она незрячая. Но старушка вперилась в нас взглядом, переводя глаза с тети Тани на меня и обратно.

– Чего же вы, внучки, что случилось-то? – едва слышно, но твердо спросила она. Ее голос был таким слабым, тихим, но каким-то очень волевым.

– Здравствуйте, баба Шура.

– И тебе не хворать, доченька.

– Мы вот к вам в гости пришли, говорят, вы помочь можете.

– Вижу, случилось что, а что – не пойму, ты расскажи сначала, доченька.

Мы так и стояли возле покосившегося крыльца. Мне показалось странным, что нас не пригласили в дом, это было непривычно. Но тетя Таня, видимо, не обратила на это внимания, или просто не придала этому значения. Она вежливо и с опаской излагала суть нашей проблемы:

– У нас бабушка, матушка моя, плоха совсем, на старости ей всякое дурное чудиться стало.

– Чудиться, говоришь?

– Ну, все что-то ходит, с кем-то говорит, все хлебушек кому-то крошит.

– А ей дурного пожелал кто, может?

– Не знаю, но она у нас очень тихая, ни с кем ведь не ссорилась.

– А кого она кормит-то?

– Да не знаю, ничего толком не говорит, все ей мерещится кто-то, вот недавно взяла карточки все, где наши бабушки да дедушки покойные были, расставила их за столом и посуду перед ними накрыла, под самую ночь почти что…

– Эвона как.

– Да… А потом кто-то ночью шумел все… И подвал открыл.

Баба Шура явно удивилась услышанному, она еще сильнее впилась в нас взглядом, тело ее едва заметно вздрагивало. Впечатление, что она чем-то тяжело больна, лишь усилилось. И все же, голос ее оставался таким же волевым. А теперь к нему, помимо всего прочего, добавились и нотки едва заметного волнения.

– А ты скажи вот мне, не умирал ли кто у вас поблизости-то или с родни?

– Да ну, не дай бог, все живы-здоровы, разве что в деревне умер один.

– А деревня-то ваша ведь за Машково стоит, так?

– Да…

– Ясно, а тот, кто умер-то, не с заболотских ли… Не с Осиново будет?

– Нет, это все наш, да он молодой был, напился в лесу, да ведь это же было уже после того, как мама вернулась.

– Откудова?

– Ой, да я же не с того начала, не так! Она ж у нас в лесу заблудилась, по самую неделю рабочую искали ее, не могли найти.

– В лесу заблудилась?

– Да, искали-искали – никак, а потом, когда нашлась, тут все и началось, не то что-то говорить стала.

– Что же это – не то?

– Да все говорит, у каких-то там была, все у них, говорит, а у кого – у них, сказать не может, все говорит, у них, там и поили ее, и кормили, и на тройке довезли.

Веки старушки начали подергиваться, пальцы, которыми она сжимала клюку, задрожали, но она при этом ни разу даже не моргнула. Если поначалу я еще удивился ее вопросу про осиновских и даже хотел ее аккуратно о чем-нибудь расспросить, то теперь это желание окончательно пропало. От ее взгляда становилось дурно, но я все же успел разглядеть, что один ее глаз был словно стеклянным и совсем не шевелился в отличие от второго, похожего на лампочку под высоким напряжением, что вот-вот взорвется. Старушка перевела взгляд обратно на тетю Таню, и ее рот широко открылся, словно она хотела зевнуть, но тут из ее пустого беззубого рта полились какие-то странные звуки.

– А… А… Ох… А-а-а… А-а-а… А… А-а… Вот как, значит. А как же она вернулась-то… от них… А?

– Дак как… А мы к одной бабушке тоже ходили, она нам записку дала… Сестричка моя пошла в лес, прочитала, и там так дурно потом было, плохо, мы к этой бабушке больше не ходим… Страшно очень.

– Это кто ж ее смог обратно-то? Кто… Какая бабушка-то?

– Да Воробьихой ее зовут, баба Дуня.

– А она с осиновских?

– Нет, но она замуж вышла по молодости, а потом, говорят, там жила, я-то не знаю, я ее уже только старой помню, когда она у нас в деревне жила.

– Во… О… Вот как… Ясно… А я думала… Все уже… А они тут еще… Черти…

– Что нам делать-то, баба Шура? Вы скажите, мы в долгу ведь не останемся.

– Нет! Нет! Ничего не надо! Нет! Я вам не помощница тут!

– Как?

– Нет, не смей, не помогу я тебе.

– А что же делать-то?

– И матушку твою заберут, хоть и вернули. Заберут, иначе не бывает.

– Да что же вы такое говорите, страшно, как нам быть-то?

– Вот что, я так скажу, матушку твою заберут, и не ходи, и не спрашивай – никто не поможет, а вам еще помогу.

– Да что ж делать-то теперь?

– Вот что, я тебе связочку дам, веничек, ты в баню когда матушку водить будешь, перед этим травку пожги ту, а еще дома…

– Дома?

– Слушай внимательно… Дома жги, когда страшное будет делаться… И еще… А… Ты… В дом их… Не пускай. Двери никому ночью не отворяйте, слышишь? Никому: ни соседям, никому, кто бы ни пришел… А… А свои все дома пускай будут, целее станет. И… Двери не отворяйте, и окна, и печку, и везде, где лазейка или дыра какая есть. Там травку пожги… Поводи, помолись, но не впускай. Ни по что не впускай! А матушку твою заберут, вот когда заберут ее и омывать ее станете, у нее на ноге левой пальчики буду связаны, не вздумай трогать, так пусть и будет. Главное, как уйдет она, вы все закройте, все закройте, все окна, печки, зеркала все, ничего не открывайте, только одну дверь входную, пока в последний путь не понесете. А как понесете, так и дверь захлопните и не отворяйте, пока одни домой не воротитесь, так…

– Да ты что же такое говоришь, баба Шура?!

– Стой… А… Я сейчас, пучочек тебе принесу.

С этими словами она оставила нас одних у крыльца и удалилась к себе. Мы стояли и слушали, как поскрипывают ступени ее крыльца. Я старался не думать о том, что услышал. Впервые я не пытался с жадностью впитать все новое и невероятное, а наоборот, отдал бы многое, чтобы забыть слова бабы Шуры и не услышать такого больше никогда.

Глава 27. Семик и мешок рыбы

Мы плыли по реке назад, против течения. Дядя Витя теперь заметно уставал. Его дыхание сбивалось, и он периодически подгребал поближе к берегу, где течение было не таким сильным. Все молчали. Мы с тетей Таней были под грузом услышанного, а наш проводник, поняв, что нам сказали что-то нехорошее, тактично молчал и не лез с расспросами. Из моей головы не шли мысли: «Что значит – заберут? Кто-то придет в действительности к нам домой и утащит ее? Или она умрет?» Ведь про смерть людей тоже нередко говорили – «забрали». Может, все-таки глупости? Колдуньи, знахарки… Да и вообще, если даже глупости, что за напасть такая – «они» да «они». Кто – они? Привидения из леса? Тогда что-то не сходится: почему эти привидения в одних местах есть, а в других нет? Почему иной раз там ходят и грибы собирают, а тут происходит что-то неладное? В этом не было никакой закономерности.

Между тем неприятное ощущение нарастало, всюду мерещилось неладное. Даже теперь, когда мы просто плыли по той же самой реке, возле тех же самых лесов, мне все казалось, что кто-то наблюдает за нами. Какие-то тени мелькают или, может, животные. Даже дуновение ветра теперь казалось подозрительным. Я заметил, что тетя Таня тоже была в напряжении. Да и дядя Витя как-то странно поглядывал по сторонам, но скорее всего, он это делал из каких-то своих соображений. Вряд ли он был из тех, кто побаивался или просто даже верил во всякого рода нечистую силу.

Когда мы приплыли к деревне и помогли нашему провожатому управиться с лодкой, затащить ее на берег и перевернуть обратно на помостки, Таня решила отдать остатки продуктов из кулька дяде Вите. Тот, не став в этот раз отнекиваться, попросил нас подождать у дома. Через минуту он вышел с увесистым мешком. Оказалось, что мешок набит соленой рыбой. Я искренне обрадовался, хотя тетя Таня и пыталась возражать.

– Да куда столько, дядь Вить?

– Бери. И не грусти, все у вас хорошо будет!

– Спасибо тебе, дядь Вить!

– И нечего! Вечером сядете, рыбку погрызете и меня хоть добрым словом вспомните.

– Ой, спасибо, да уж тут до следующего лета, всю зиму грызть.

– Вот и хорошо, а до дому-то как? Может, докинуть вас попросить кого?

– Да нет, сами дойдем, не сильно и далеко.

– Дак ведь пять километров, не сильно и близко.

– Ничего-ничего, в трактор все равно все не влезем.

– Да чего ж сразу в трактор, будто на деревне больше ездить не на чем.

– Не надо, не надо, и так уже задобрил! Спасибо, мы пойдем уж.

– Ну, давайте, приветов матушке передавайте, пусть не хворает у вас там.

– Хорошо, обязательно.

Я взял у тети мешок с рыбой, и мы потихонечку двинулись в сторону родной деревни.

– Как думаешь, Тань, это все правда?

– Не знаю… Не знаю, что и думать.

– И откуда это все пошло только?

– Что?

– Ну, вот я что думаю: если что-то такое там есть в лесу, нечистое, то почему оно сейчас появилось, а раньше ничего такого не было?

– Да нет, всегда боялись люди, я еще маленькая была, нам бабушка так говорила, что в Осиново колдуны живут и к ним в старину всегда на праздники ходили.

– Какие праздники?

– Ну, раньше все ведь праздники справляли, к друг другу в деревни ездили, вот как сейчас уже поля собраны, и все. По вечерам гуляли, костры жгли, а на праздники в другие деревни собирались.

– Забавно, сейчас такого уже нет.

– Ну, дак теперь и живут люди по-другому, захотел в город – сел на автобус, да через час уже там. А раньше и до соседней деревни добраться тоже надо, вот как мы сейчас, шли так же, песни пели.

– А что за праздник в Осиново был?

– Ну, к ним на Покров день ходили, а к нам на Спас. А был еще этот, Семик.

– Семик?

– Ну, русалкин день, в такой праздник все гадали тоже, венки на воду пускали.

– Почему русалкин день?

– А не знаю, говорили так, а почему – кто его знает, может, в старину верили, что русалки в этот день являются, или что там.

– Ясно, а что думаешь, будем эту траву жечь пробовать?

– Не знаю… Не знаю, я даже теперь не знаю, что и сказать. Вот что я нашим скажу?

Глава 28. Они зайдут вечером в гости

Мы шли по дороге и обсуждали, как поступить после услышанного. В итоге мы пришли к выводу, что слова старушки со Старой мельницы остальным лучше не передавать. Мало ли кто что мог сказать. Об этом лучше всего забыть, тем более что до конца никому ничего не ясно. Конечно, что-то происходит, но что именно – никому не известно. «Они». У этого «что-то» даже названия своего нет.

Пока мы шли, я часто оборачивался назад. Мне казалось, что кто-то наблюдает за нами. Оглядываясь назад, я делал вид, что поправляю мешок, который сползал с моего плеча. Но сколько я ни вглядывался в лес позади нас, я ничего так и не увидел. Однако, ощущение чьего-то присутствия не покидало меня. Это самое паршивое, когда чего-то боишься и каждый шорох начинает привлекать твое внимание. Вот хрустнула ветка… Мало ли, но вдруг там кто-то сейчас идет за нами. Вот скрип… Что это? Ветра нет, но деревья скрипят… Интересно, как выглядел тот ураган, который видела тетя Вера? Хотя нет, я не хочу этого знать, не сейчас. Мне почему-то казалось, что если я буду даже просто думать об этом, то оно обязательно произойдет. Поэтому я старался думать о чем-то постороннем. Скоро в Ленинград. Должно быть, скоро, ведь мы уехали, так никого и не предупредив. Наверное, в школе меня за такое ждет выговор. Простой запиской от мамы тут не отделаешься.

Солнце иногда выглядывало из-за верхушек деревьев, и от этого становилось спокойнее и даже теплее, несмотря на то что оно уже давно не грело как следует. Умирающие деревья, опавшие листья, шорох в лесу… Никому ничего не расскажу. Даже ребятам. Очень хотелось бы поделиться, но нет. Я знал, что разговора бы не вышло. Если раньше мы рассказывали друг другу все о наших родителях, о стыдных вещах, о чем-то таком сокровенном, чем хотелось поделиться, то теперь все было как-то иначе. Я даже мог представить, как сложился бы наш разговор. Я бы только начал рассказывать о том, в чем еще и сам не разобрался, как они тут же полезли бы с советами: «Почему ты то не сделал? Почему этого не спросил? Ведь от этого судьба твоей бабушки зависит! Почему ты в это веришь, опять бабушку хоронить, вместо того чтобы спасать, вздумал?» Нет. Не хочу. Я и сам ничего не понимаю. А выслушивать догадки тех, кто понимает еще меньше, кто не видел и не слышал всего этого – нет, я этого не выдержу.

Погруженные в себя, мы так и дошли до деревни, не обмолвившись и словом. Мы подошли к дому. В окне я увидел выглядывающую бабушку, она улыбалась и явно была рада нам. Когда мы зашли в избу, тетя Вера с мамой уже накрывали на стол.

– Ну, слава богу! Пришли, а мы сидели да гадали: успеют до обеда или нет.

– Пришли, пришли.

– Ну как, что сказала? Завтра поедем?

– Ничего, сказала, что ездить не надо, вон, травку дала, ее, говорит, пожечь нужно.

– Травку?

– Ну, у меня там сверточек.

– Ой, а мешок-то целый рыбы откуда? Соленая!

– А это вон, дядя Витя, тракторист с Кривого, задарил нас!

– Ой, как я рыбки соленой давно не ела!

– Ну, уж теперь всю зиму грызть можно, воды опиться не напасешься.

– Мам, тебе привет передавали да здоровья тебе пожелали.

– Кто?

– Да дядя Витя-тракторист, помнишь?

– Какой это?

– Да с Кривого ведь, вы же вместе работали раньше, помнишь?

– А-а-а… Ну, вот как, хорошо как.

– Про тебя спрашивал, как ты там.

– Да хорошо, я-то что, хорошо.

– Вон рыбы сколько дал, мешок целый.

– Ну вот… Хорошо как… Чистить же надо…

– Да соленая, уже засушенная.

– А-а-а… Вон как… Ну, хорошо теперь.

– Ты-то как себя чувствуешь? Ничего?

– А?

– Ты-то как, говорю, все хорошо?

– Да чего же… Хорошо все…

– Целый день сидит у окошка, выглядывает, бубнит что-то. Вас ждала, наверное.

– А сейчас чего сидит?

– А черт ее знает, что-то все потерянная какая-то, хуже слышать начинает.

– Ну, а какие уже годы-то…

– Да нет, не то, всегда хорошо слышала, а тут, знаешь, порой слышит, переспрашивает, слова слышит, а понимать не понимает.

– Да-да, я тоже такое заметила, говоришь ей: «Пойдем чай пить», – а она переспрашивает, слова повторяет, словно незнакомые, раздумывает, как задачку у нее спросили какую-то.

– Мам, ты чего там? Хватит у окна сидеть, давай за стол, уже накрыто.

Бабушка медленно пошла к столу, словно ее отвлекли от какого-то очень интересного занятия. Сев за стол, она окинула стол пустым, стеклянным взглядом.

– Ты чего там все сидишь-то?

– А?

– Ты чего все в окошко-то разглядываешь?

– Да жду…

– Кого?

– Да мало ли кто в гости зайдет.

– А что, кто-то в гости обещался зайти?

– Ну дак… Должны же гости-то зайти…

– Опять что-то не то говорит.

– Кто зайти-то должен, мама?

– Дак они обещались вечером зайти.

У меня по спине опять пробежал холодок, кажется, я первый догадался, о ком идет речь, остальные пока не встревожились. Тетя Таня продолжала расспрашивать бабушку:

– Кто?

– Дак они, которые там-то… Рядом тут все ходят… А вечером в гости хотят зайти…

Обе мои тетки вместе с мамой застыли с ложками в руках и уставились на бабушку. Лица их осунулись. Словно их ждало очередное потрясение, которое удивить уже не сможет, но доставить неприятностей – вполне.

– Ты, мама, знаешь, что? Мы к бабушке тут ходили, в Старой мельнице живет, помнишь?

– Кого?

– Да не важно… Она нам так наказала, что двери никому открывать вечером нельзя, даже соседям и родственникам. И чтобы сами все дома были в поздний час. Двери открывать нельзя, говорит, слышишь?

– Двери? Ну дак зайдут ведь, может, в окошко влезут или через трубу…

– Мам, ты сейчас про кого говоришь? Кто через окно-то зайдет? Воры?

– Какие воры?

– В окно, ты говоришь, или через трубу – кто зайдет-то?

– Дак они ведь, они… Зайдут.

– А откуда ты знаешь?

– А они мне сами сказали.

– Когда?

– Да я с кухни слышала, когда утром печь топила, с печки все сама слышала.

– И как же они сказали?

– Сказали, что придут скоро, вечерком заглянут и весь день тут бродят.

– Где?

– Да под окнами бродят, рядышком все.

– Вот как хорошо. Под окнами, значит, бродят. Замечательно просто.

Мама, сидевшая у окошка, на всякий случай заглянула в него… И тут же, громко вскрикнув, отскочила. Все поднялись из-за стола. Тетя Вера вжалась в стенку, подальше от окошка. Тима начал громко лаять. Я побежал в большую комнату. Через дальнее окно я увидел, как под окном, от которого отскочила мама, проходила какая-то старушка.

– Кто там?.. Теть Нин, ты, что ль?

– Я-я, впустите в гости, девоньки, на чаек к матушке вашей пришла.

– Открыто, теть Нин, заходи.

– Вот ведь, с ума сведет.

– Ой, это тетя Нина, господи, как же напугала-то.

– Да уж, она в этой фуфайке старой, как леший прямо.

Мы все дружно рассмеялись, а тетя Таня начала изображать быструю, но какую-то угловатую походку нашей соседки – мы начали смеяться пуще прежнего. Дверь на крыльце скрипнула. Пес продолжал лаять, а из-за двери уже доносился скрип половиц в коридоре.

Глава 29. В баню

– Ну, что там? Съездили, я видела…

– Да, съездили, теть Нин.

– Ну что, что? Что она сказала?

– Ну, сказала, что травкой вот, сегодня как раз стопим, травкой пожечь, окурить травкой ее надо. А потом и дома, в местах во всяких.

– А что за травка-то?

– А кто его знает, непонятно, и запаха особого нет, травка как травка, в кульке у меня положена.

– Хорошо… Хорошо, не доставай травку ту и окури, только под вечер не ходи, нельзя вечером в баню ходить.

– Да ну, теть Нин, это, я помню, бабушка нас все пугала, когда мы маленькие были, что нельзя вечером в баню ходить, потому что банник там с нечистой силой моется и задрать может.

– А мне она всегда говорила, что в подпол утащить может.

– Ну, или в подпол, это уж совсем сказки детские.

– А вот зря… Сейчас-то меньше верят в такое, а зря… Раз на раз не приходится!

Мама с тетей Верой решили приняться за дело и начать топить баню, чтобы успеть истопить ее, иначе мыться всем бы пришлось под самую ночь. А идти в баню так поздно никто не собирался, и больше не из-за суеверий, а из-за неудобств. В это время нужно было заниматься ужином. Идти после ужина с полным желудком тяжело, а совсем поздно если – значит, можно в бане и задремать. Такое может очень плохо закончиться, хорошо, если хотя бы откачают. Да и без этого, возвращаться в самую ночь из бани, а потом еще и домашними делами заниматься, вместо того чтобы отдыхать с легким паром, тоже не самое приятное занятие. Вот и старались истопить ее до ужина, чтоб потом, распарившись, как следует наесться. Я пообещался в скором времени прийти, чтобы наносить воды в баню, а пока я не спеша допивал чай после сытного борща и жареной картошки с грибами. Бабушка сидела за столом и пила чай вместе с нами, но участия в разговоре не принимала, словно она была маленьким ребенком, которому совсем не было дела до разговоров взрослых.

– Вот я помню, раньше все бани боялись, там нечистая сила жила, так говорили.

– Да ну, брось ты, теть Нин.

– Да, так все раньше говорили, и раньше, чтобы в баню в неположенное время зайти, разрешения спрашивали, стоя на пороге.

– У кого? У банника, что ли?

– А какжно? Ведь баня была единственным местом, где и крестики нательные снимали, и икон не держали, и даже освящать баню нельзя было, такие правила были.

– Ну, дак раньше всяких поверий было, по ним ни шагу не ступить, ни слова не сказать.

– Ну, кто соблюдал правила, тому и хорошо было, а мы вот маленькие были, дак баню очень боялись, только мыться с мамой ходили, а так ни ногой!

– Я вот помню, как с сестрой старшей пошли сена вечером коням дать, а что-то нас черт дернул баню обойти, подходим – и слышим: шумит что-то… Вода плещется, ковшами стучат, как толпа мужиков моется, мы спугались да к батюшке прибежали, а он как услышал – посерьезнел сразу и наказал так: «В баню никогда с темнотой не ходите и рядом не стойте, там по ночам банник нечистую силу принимает и моется с ними, а кто зайдет, того черти к себе заберут или банник задерет до смерти».

Бабушка тут же оживилась и вступила в разговор. Я даже сначала не обратил на это внимания, а потом обрадовался, что она снова с нами и снова разговаривает, говорит что-то, понимает и слышит нас, а не отделывается парой слов, витая где-то в облаках.

– Да-да, помню, нам и мама, и бабушка тоже так наставляли: «В баню ночью не ходите, а если пошли, то у банника спросить разрешения надобно».

– Да, вот тебе и матушка подтверждает, а ведь и колдовки все разные раньше ходили по баням, ведь как пойдет в баню, значит, что-то задумала, что-то нехорошее делает.

– И гадали, гадали на праздники на все только в бане.

– И то верно…

Вскоре разговор о том, как было раньше, мне наскучил, и я решил пойти за водой в баню. Взяв ведра из коридора, я отправился на колодец. Таскать тяжелые ведра с водой по кривой тропинке от колодца до бани было намного тяжелее, чем до дома. Да и ходить за водой нужно было гораздо больше, пока не наполнится полный бак над топкой и несколько бочек. В общей сложности я уложился в семнадцать заходов. Баня уже топилась. Пока я занимался изнурительным трудом, заполняя пустые бочки, мама сказала, что через пару часов я могу пойти мыться первым, после чего они хотят сходить все вместе с бабушкой, вчетвером, чтобы дать ей подышать травами, как и было задумано, и помочь ей как следует помыться и попариться. В окошко кто-то постучал. Я выглянул и увидел там Даньку с Машей. Несмотря на недавнее нежелание что-то им рассказывать, я побежал на улицу, чтобы выдать им все как есть.

Мы сидели за деревней на опушке леса у костра. Мы часто жгли костры летом, и я вновь отметил про себя, что осенью все совсем иначе. Кругом стоял холод, дул ветер. Нам всем хотелось поближе прижаться к огню. Его тепло теперь особенно чувствовалось. Раньше мы жгли костер просто для красоты и атмосферы, чтобы, когда стемнеет, нам было светло, чтобы потом закопать в угли печеную картошку, поджарить на огне хлебушек, а потом попрыгать через костер. Теперь же костер был необходим, и его пламя даже казалось нам чем-то священным. Огонь, возле которого можно отогреть замерзшие руки и в который можно смотреть бесконечно. Вокруг начинало темнеть. Солнце вновь склонялось к Либежгоре.

– Слушай, а правда, что страшная эта их колдунья?

– Да, есть что-то в ней такое. Что-то неприятное.

– А что именно? – спросила Маша. – Она уродливая?

– Нет, видок у нее, конечно, еще тот, но… Больше всего меня напугали ее глаза. Один словно стеклянный, а второй такой живой, бегающий, словно не ее вообще.

– Жуть какая.

– И смотрит так, знаешь, словно видит все в твоей голове, словно вовнутрь тебя смотрит. А где Ленка?

– Они со Степой на великах катаются, у лавы.

– Вот друга-то нашла.

– А ты ревнуешь, что ли?

– Еще чего!

– Ревнует, еще как ревнует, смотри, в лице изменился! – сказал Даня, и они с Машей рассмеялись.

– Я домой пошел.

– Ну что ты как девчонка?

– Ты думаешь, – спросил я холодно, – что я на кого-то из вас всех обижаюсь? Мне все равно, честно. Абсолютно все равно. Мне просто в баню пора. Потом как-нибудь еще посидим, если будет время.

Я медленно встал и ушел, даже не оборачиваясь на них, хотя знал, что они долго смотрели мне вслед и обсуждали меня. Ну вот, и правда как девчонка. От того, каким голосом я с ними попрощался, мне аж самому холодно и обидно стало. Ну вот они-то здесь при чем? Ведь правду говорят – ревную. Что-то кольнуло внутри. Как ни обманывай все же правду говорят. Чего мне себя перед собой-то выгораживать? Мерзко. Лучше бы мы не виделись этой осенью. Этой осенью все пошло не так.

Я начал представлять, как Ленка катается со Степкой. Как они обсуждают меня, как он говорит ей всякую чепуху, врет и выдумывает небылицы, чтобы похвастаться, а она подыгрывает ему. Так уж она была воспитана. Всегда поддерживала тех, с кем была в тесной дружбе, даже если этот человек был неправ. Я всегда старался пренебрегать этим, не принимать, признавать свои слабости, если это необходимо, смотреть правде в лицо. Помню, как однажды мы играли в казаки-разбойники, нарезали жгутов из старых велосипедных камер и сделали всем рогатки. Разделились по командам и воевали по всей деревне, стрелялись мелкими камешками из рогаток, прятались по оврагам, кустам, зарослям у реки. Степка несколько раз попал Даньке камешком по макушке, хотя мы договаривались ни в коем случае не стрелять по голове. Я тогда зарядил в рогатку камешек побольше и выстрелил Степке прямо в лицо. Он заплакал, я попал ему прямо в веко, у него теперь назревал под глазом фингал. Ребята из Степкиной команды обвиняли во всем меня, а Ленка пыталась защитить, соврать, что меня вообще там не было, что я был рядом с ней. А я остановил ее и во всем сознался, сказал, что специально ему выстрелил в лицо, за то, что он два раза уже попал Даньке по голове, и что желания у меня с ним играть никакого и нет, если сам он как подлый трус будет вредничать, а от справедливой расплаты будет в слезах убегать жаловаться матушке. Степка оправдывался, что он вообще ни в кого не попадал, а если и попадал, то случайно. Большинство ребят меня поддержало тогда, и все замялось, так и не дойдя до взрослых. Уже не помню даже, чем Степка тогда оправдал свой синяк под глазом. Но мне всегда было приятно, когда Ленка пыталась за меня заступиться или прикрыть, хоть и немного стыдно. В тот раз нас тоже дразнили: «Первым делом за своего любимчика заступаешься, не так ли?» Интересно, теперь она стала бы заступаться за него, даже если бы он был неправ, только потому что они дружат?

Когда я вернулся домой, бабушка все сидела одна на диване у окошка. Я подошел к ней и опустился на пол возле нее. Она обернулась и посмотрела на меня добрыми, но уставшими глазами.

– Бабушка?

– Чего, внучек?

– А расскажи про тех, которые из леса в гости к нам ходят и покушать просят?

– А чего про них рассказать?

– А как они в гости заходят?

– А через дыры они ходят, через дыры заглядывают.

– А через дверь не могут?

– Могут и через дверь, если их впустить.

– А они в дырах живут?

– Да кто их знает, они через дыры шепчут, даже руку вытащить, а если кто маленький, то и забежит ненадолго.

– А если его поймать?

– А как поймаешь? Он юркий, раз в дыру обратно, и все.

– Они злые?

– Ну коли разозлить, дак и злыми могут ведь быть.

– А если не злить?

– Ну а ежели не злить, то и не станут, это ж все наши, тутошние.

– Как понять?

– Ну, они тут все, а есть те, которые за ними, они-то все другие.

– Какие они, бабушка?

– Они всякими могут быть, от них страшно, иной раз и по стене проползти может, под столом спрятаться, захочет – кошкой обернется, а захочет – и человеком.

Я смотрел на бабушку, и мне казалось, что она просто рассказывает какую-то старую сказку перед сном, как в старые добрые времена. За окном красным заревом отсвечивали последние лучи солнца. Я прислонился головой к бабушкиным коленями, и она начала гладить меня морщинистыми руками, как котенка. Через пару минут мне нестерпимо захотелось спать.

– Ба, я пока что прилягу на печку?

– Ложись-ложись, скоро в баньку.

Мне снился очень странный сон. Я стоял у двери возле обеденного стола, кажется, кто-то даже сидел за ним и пил чай. Я слышал голоса бабы Нины, Тани и своей бабушки. Вдруг входная дверь открылась, и через порог ступила Воробьиха. Она подошла прямо ко мне и передала какую-то записку. Я взял ее и в ту же секунду увидел, как в коридоре бегают какие-то люди в белых простынях. Они пробегали возле двери то в одну сторону, то в другую. Они смеялись, танцевали и, кажется, играли… А потом Воробьиха сказала, что мне нужно куда-то пойти. И я пошел. Пошел сквозь стены, прямо на улицу. Вокруг было темно, а за моей спиной какие-то огромные чудовища трясли дом. Я их не разглядывал, мне почему-то было не до этого, мне нужно было срочно дойти куда-то… Я слышал, как внутри бьется посуда и как мои родные кричат от страха, ударяясь о стены трясущегося дома, но мне нужно было срочно идти дальше. Я ясно помню, как шел по дороге и свернул в сторону кладбища. Там стоял тот самый дом. Без окон, с одним-единственным входом. Какие-то мужики его закапывали. А внутри были люди, они все жались возле одной свечки и что-то говорили… Или, быть может, делали… Но они все были сосредоточены, это было важно, я чувствовал это. Когда я подошел к двери, кто-то из них вышел и попросил меня отдать им записку. Я сунул руку в карман, но записки там не оказалось. Ее больше не было. Может, я где-то ее потерял? Они все начали выходить по очереди, и тут я почему-то впервые осознал, что эти люди не были мне знакомы. Какие-то чужие. В них чувствовалось что-то отталкивающее. Они продолжали выходить и смотреть на меня с разочарованием и даже грустью. Они начали называть меня по имени. Они звали меня, кто-то тихо, кто-то чуть громче. А потом один из них подошел ко мне, схватил за плечо и начал трясти:

– Да вставай же уже, Рома, так всю баню проспишь.

– Ты посмотри, как уснул крепко, аж не добудишься!

– Что?.. Кто?.. – подскочил я.

– В баню иди, вещи я тебе уже собрала.

Я забрал белье, полотенце и полусонный, сунув ноги в галоши, побрел из дома до бани. Все было как в тумане. На улице было еще светло, но уже чувствовалось, как вечер переходит в ночь. Наша баня стояла не у реки, как у большинства, кто жил на стороне берега, а возле большого огорода, где начинались поля, за которыми острым забором стоял лес. И пока я шел в баню, я мог наблюдать за ним отблески вечернего зарева. Глаза с трудом открывались, а сам я мысленно все еще лежал головой на подушке. Я зашел в предбанник, разложил чистое белье с полотенцем и начал раздеваться. Окончательно освободившись от одежды, я открыл маленькую дверцу в баню, шагнул за порог, нагнув голову, чтобы не удариться, и с шумом рывком захлопнул за собой дверь, не давая пару вырваться наружу. В бане было душно, но еще не жарко. Я приоткрыл дверь, вспомнив, как учил меня Витя, зачерпнул из котла полный ковш кипятка и выплеснул на камни. Столб пара, скрывший все перед моими глазами, резко начал обжигать мне уши, нос и лицо. Вдыхая горячий воздух, я еще шире открыл дверь, чтобы выпустить из парилки первый пар. Пар рассеялся, сквозь кривое маленькое окошко стали вновь пробиваться лучи вечернего света. Я вновь резко захлопнул дверь. Стало значительно жарче, но воздух уже не так обжигал. Я подумал, что скоро из армии вернется Витек и было бы неплохо научиться к его возвращению сдавать по три раза и не прятаться потом на нижних полках. Я набрал почти полный ковш и еще раз плеснул его на камни. Вновь раздалось шипение, от жара в теле появилась приятная ломота. Немного выждав, я повторил процедуру. Теперь, как и в первый раз, мне начало обжигать сначала уши, потом и все лицо, но совсем скоро дышать стало легче. «Ну, еще последний разок – и победил», – пронеслось у меня в голове. Я поддал еще раз. Уши жгло так, словно к ним приложили горячий кусок металла. Я не выдержал и присел. Но пар кругом был настолько горяч, что даже так дышать было тяжеловато. Немного отдышавшись и оставив ковш на полу, я собрался с силами и полез на верхний поло́к. С меня ручьями стекал пот. Когда воздух перестал обжигать легкие, я расслабился и предался приятной дремоте. И произошло то, чего я никогда бы по доброй воле не допустил. Я уснул прямо на полке, увлеченный в неизведанные миры.

Глава 30. Угар

Мне снова снились какие-то незнакомые люди. Мы были в лесу, кругом были какие-то девушки и мужчины, старики и дети. Они куда-то смотрели, но я не мог разобрать, куда именно. Дети резвились вокруг меня резвились, они кружились, взявшись за руки, убегали друг от друга и смеялись. Некоторые люди были одеты странно. В белые одежды, какие-то старомодные, увешанные металлическими побрякушками. Другие были одеты обычно, в простые фуфайки и платья. Когда я подошел ближе, то увидел, вокруг чего они все столпились. В центре была необычная конструкция из каменных стен и деревянных лежанок, на которых были какие-то горшки, металлические ухваты и что-то подобное. Настилы были сооружены у каменных стен, кажется, их было четыре, на некоторых из них размещалось некое подобие стола и стульев, кроватей, снова множество горшков, посуды, еще каких-то предметов, а в самом центре, где стены соединялись, образуя некое подобие креста, была свалена куча трав, сена и веток. Все это было окопано по кругу огромным рвом, образуя приличный высокий вал с проходом, по которому к центру конструкции продвигались какие-то люди в белых платьях до самых пят. Все они были одинаково босы, в одних лишь белых накидках. Ров по окружности был тоже завален какими-то ветками, палками и скошенной травой. Люди, проходящие колонной по проходу через ров, подошли к центру, и разложив посуду в самом центре, прямо на траву, сено и ветки, начали что-то разливать из горшков в посудины. Кажется, они устроили обед. Остальные смотрели на них. Через некоторое время к ним двинулась еще одна группа людей. Я не успел разобрать, как они выглядели; единственное, что попалось в глаза, это то, что они не были в белом и несли на деревянных носилках людей, завернутых в простыни и кору деревьев и усыпанных какими-то цветами и травами. Это были покойники. Это были похороны, черт возьми, я только теперь понял… Это были похороны. Тела оставили на настилах, возложили в центр, где обедали остальные, и вышли обратно. Потом они же убрали проход через ров и со всех сторон его подпалили. Огонь в первую же минуту охватил весь ров, образуя непроходимое кольцо пламени, поднимаясь все выше и выше. Стена пламени поднялась выше насыпного вала, и вся конструкция оказалась в огне вместе с оставленными там телами и пировавшими внутри людьми, которые, словно не чувствуя боли, продолжали смеяться, бегать по настилам, танцевать возле стен и угощаться из горшков. Большинство людей взялись за руки и завели вокруг этого огромного кострища стремительный хоровод. Некоторые же продолжали стоять в стороне и смотреть на происходящее. Потом все перемешалось. Я помню, как шел с кем-то по узкому земляному проходу в холме. Внутри на кроватях лежали покойники, завернутые в белые простыни. Перед ними в центре стоял стол, на котором была еда, а вокруг танцевали девушки. Они кружились с невероятной скоростью, и в самом центре, под столом с едой, открывалась, расширяясь, какая-то воронка… Она становилась все больше и больше, плавно вертясь в ту же сторону, что и танцующие девушки. Потом, я помню, какие-то другие молодые девушки, уже в других нарядах, больше похожих на старинные национальные одежды, кружили хоровод. Но все было иначе, они были очень напуганы. Они боялись, страх и напряжение отчетливо читались в их глазах. И они с еще большей силой старались вертеться, взявшись зачем-то за платки. Вокруг, на окошенном поле в лучах солнца, там и тут начали появляться какие-то люди… Они медленно выходили из-за деревьев и словно плыли в разные стороны, поглядывая в центр поля, на котором кружились девушки. Потом я видел все тот же странный дом у нас на кладбище, без окон, с единственным входом, а внутри виднелись люди со свечой… Их закапывали сверху. Закапывали… И когда их всех закопали, мужчины, сошедшие с образовавшегося холма, с трепетом прислонились к холму так, как обычно прислоняются к больному, чтобы послушать, как бьется его сердце… А затем воодушевленно переглянулись:

– Слышишь?

– Открыли дверь.

– Открыли, открыли…

– Ну, вот как хорошо, хорошо-то как…

– Открой дверь.

– Теперь к ним пойдут, все хорошо будет.

– Открой дверь.

– Открой нам дверь!

– Рома, ты слышишь? Открой дверь сейчас же!

Я очнулся… В глазах было темно, а голова жутко болела. Ничего не видно, может, я ослеп? Кто-то колотился в дверь снаружи.

– Ты слышишь?

– Да-да, мам, слышу… Иду.

– Ты чего там?

– Задремал…

– Ты с ума сошел, что ли?!

В глазах прокатились кровяные волны, голова стала чуть легче, хоть боль и не прекратилась, зрение частично вернулось ко мне. Я попытался спрыгнуть, но чуть не упал с ног, все кружилось и плыло. Кое-как, испугавшись больше за то, что мама испугалась за меня, я собрался и изо всех сил постарался показать, что вполне хорошо себя чувствую. Я подошел к двери и открыл.

– Ничего себе! Ты посмотри на глаза свои, все сосуды полопались!

– Что?

– Ты хоть слышишь меня?

– Да.

– Голова кружится?

– Немного, сейчас уже прошло.

– Ну точно, угорел, да ты с ума сошел! Так ведь и умереть можно!

– Да ну, брось ты.

– Ничего себе, как насдавал. Пар столбом с тебя валит. А внутри-то какой туман, ты что?

– Да все хорошо, я случайно задремал, сейчас за минутку помоюсь и выскочу.

– Не вздумай даже спать.

– Нет-нет, теперь уже точно нет.

– Надо выпустить пар. – С этими словами мама открыла дверь еще шире и подождала, пока густой туман не выйдет из бани. Она долго обмахивала меня полотенцем, пока я окончательно не смог ее убедить в том, что со мной все в порядке.

– Я все же помоюсь, я могу. Все хорошо, я больше не усну уже точно.

– Смотри мне, я тут буду, на огороде, возле окошка как раз, через каждые пять минут буду подходить и тебя спрашивать, и не вздумай мне не ответить.

– Хорошо.

Мы еще немного посидели в предбаннике, пока я окончательно не пришел в себя, хотя поначалу на прохладном воздухе мне оказалось даже хуже, чем внутри. Но вскоре давление упало до нормального, и я окончательно очнулся. Пока я остывал, мама еще раз чуть-чуть приоткрыла дверь, выпустив остатки пара, а потом захлопнула парилку и вышла из бани в огород.

Глава 31. С гробом в гости

– Ты как хоть там угорел?

– Да уснул, говорю же.

– Ничего себе. Так ведь и не проснуться можно, нельзя так, не выспался, что ли?

– Да вроде выспался.

– Устал, устал он после Старой мельницы, наверное, с утра ведь самого подняли, да до этого еще ночь плохо спали.

– Ладно, чаю вот допивай, да полежи, отдохни, но не засыпай, а то к вечеру голова совсем тяжелой будет. И спать не захочется.

– Ну, тогда уж мне лучше вообще не ложиться, а то точно усну.

– Ну, не ложись, я вот Тимку выпустила, хочешь, с ним поиграй.

– Хорошо, там видно будет.

– Ну ладно, Рома, мы собрались, пойдем попаримся да маму помоем.

– Вы с травкой той пойдете?

– Да, а потом вернемся, и дома еще окурить надо, теть Нина сказала, что придет, поможет.

– А она зачем?

– Да пускай, я все рано не знаю, как там да что. Маму уж в бане попарю и травку пожгу, а дырки тут какие-то пускай она, я откуда знаю, какие дырки нужно.

– Хорошо.

– Она если раньше-то придет, пока мы в бане будем, ты ей дверь-то открой, чаю налей. Ну, чтоб все как полагается.

– Конечно, идите.

Когда они все отправились в баню, я остался в доме один и начал планировать, чем бы заняться и как убить время до вечера. Работы почти никакой уже не осталось. С друзьями видеться особо не хотелось. Да и к тому же, нужно было обсохнуть после бани. Оставалось лишь выйти прогуляться по огороду или по деревне, пока окончательно не стемнело. Пока я придумывал, как же поступить, на крыльце раздался скрип двери. Кто-то поднялся по ступеням и вошел в коридор. Хлопнула входная дверь.

– Кто?

– Да это я.

– А, это ты, мам.

– Полотенце себе забыла. Всем взяла, а себе нет.

– Ясно.

Повозившись немного в шкафу, она взяла то, за чем возвращалась, и снова ушла. Издалека послышался скрип ступеней на крыльце, хлопок двери и легкий лязг цепи Тимы, по всей видимости, потянувшегося к маме. Я поймал себя на мысли, что кругом опять раздавались какие-то звуки. Скрипы, шорохи. Не внутри избы, а где-то в глубине дома. То ли из клити, то ли со двора. Но мне почему-то не было страшно. Меня совсем не тревожила мысль, а вдруг это что-то опять не то происходит. Все было спокойно. Я надел сапоги, накинул фуфайку и вышел из избы в коридор. Там было темно, но я спокойно дошел до крыльца, повесил замок, а ключ, как и положено, спрятал за доской. Выйдя с крыльца, я повернул завертку и принялся трепать пса. Вдоволь наласкавшись, Тима упал прямо мне под ноги, умиротворенно рыча.

– Скоро домой, да? Утомился, бандит? Или не хочешь в свою конуру?

Когда мне наскучило мое занятие, я решил отправиться в сад. Ягоды уже все были собраны, поэтому пришлось довольствоваться кислыми яблоками. Съев парочку, я перешел к красной рябине, а потом и к черноплодке. Осознав, что если я не остановлюсь, то скоро у меня язык перестанет двигаться от вязкости во рту, я направился в сторону бани. Подойдя к покосившемуся забору, я остановился и поглядел в сторону леса. Вечерние сумерки плавно превращались в темноту. Тишина.

У бани было слышно, как переговаривалась моя родня. Я не слышал, о чем они говорили, но по интонациям было понятно, что все в порядке. Раздался лай. Баба Нина. Я побежал скорее к крыльцу, чтобы старушке не пришлось ждать под окнами или чтобы она и вовсе не ушла, заметив закрытую заложку на двери. Но когда я подбежал к крыльцу, никого не было. Тима, облизнувшись, посмотрел на меня. Дверь на крыльце была не заперта. Мне стало не по себе. Я припомнил слова бабушки о том, что вечером к нам придут. Я аккуратно приоткрыл дверь, даже и не думая заходить внутрь, и увидел, что замок снят. Через мгновение кто-то громко затопал в коридоре. Я даже не успел толком испугаться, как на пороге появилась тетя Таня.

– Ух… А я думаю, кто тут… Опять что-то забыли?

– Да не говори, что и за дело, всей толпой собирались, и туда-обратно теперь бегать!

– Как там? Все хорошо?

– Ну, а чего же нет, баня не остыла, дак хорошо!

Тетя Таня вышла, а я решил зачем-то зайти в дом. Я попросту слонялся, скучая от безделья. Тима снова залаял. Я выглянул в окошко. Баба Нина шла мимо крыльца в сторону бани. Видимо, увидела тетю Таню и решила сразу пойти к ним. Ну, вот и ладно. Не собираясь их дожидаться, я просто прилег на кровать. И разумеется, сразу же уснул.

Мне снилась какая-то несуразица. Сначала мы всей семьей сидели за столом и ужинали. Потом пришли какие-то гости, мы были им рады, а они, встав на пороге и открыв дверь, стали звать еще кого-то. Через минуту эти кто-то хотели зайти к нам в избу с гробом. Они зачем-то тащили с собой пустой гроб. Тетя Таня стала на них ругаться и просила оставить гроб в коридоре, но незнакомые люди, особенно какая-то пожилая старушка в рваной фуфайке, очень возмущались этому. Старушка уговаривала нас принять всех гостей с гробом, потому что без гроба никак нельзя, «не по-людски». Затем мы опять были на каком-то кладбище, но гробы там были не в земле, а снаружи, а кругом ходили какие-то люди, тоже незнакомые. Потом, помню, мы копали в огороде какую-то яму и откопали там странный небольшой домик, в котором не было ни окон, ни трубы – ничего, кроме одного маленького узкого прохода. Прибежали какие-то цыгане с детьми и начали уговаривать нашу бабушку пойти жить в этот дом вместе с ними. Она не хотела и сопротивлялась, но они как-то ловко подтаскивали ее все ближе и ближе к этой яме с домиком. Мы пытались прогнать их, но начался очень сильный ураган. Мы все спрятались за нашим домом. Ветер, дувший со стороны леса, срывал у дома крышу. Ее куски полетели куда-то за соседние дома, прямо в речку, потом туда же полетел забор. Оторвались оконные дверцы. Мы сидели на земле, прижавшись друг к другу. Нам было очень страшно.

Я проснулся, когда на меня прыгнул кот. Он иногда, конечно, забирался на меня или еще на кого-нибудь, чтобы улечься поспать в тепле, но делал это переминаясь и приглядываясь, не прогонят ли его. А тут он просто запрыгнул и сел, словно на стул. Я смотрел в его глаза и чувствовал, что что-то не так. Я приподнялся, глядя в его светящиеся зеленые глаза, а он надавил мне на грудь передними лапами так, что я плюхнулся обратно в кровать. Он оказался таким тяжелым… Словно… Это невозможно с чем-то сравнить, он был просто невероятно тяжелым, я даже не мог оторваться от кровати, меня придавило так, что даже сама кровать заскрипела, прогнувшись к полу. Я ничего не понимал. Было тяжело дышать. Мне показалось, что кот начал меня душить лапами, причем я четко ощущал его пальцы, ладони и грубый хват, как если бы вместо лап у него были огромные мужские руки.

Я опять проснулся. Дышать было тяжело. Грудная клетка болела, как если бы все только что было по-настоящему. Я не мог привести мысли в порядок и уже через пару секунду начал забывать все, что мне снилось, кроме одного. Меня кто-то душил. Душил так, что я проснулся от этого с болью в груди. Вот ведь черт, весь день какая-то чушь снится из-за того, что с утра не выспался… А тут еще эта бабка со Старой мельницы… Чтоб им всем такое же снилось!

Глава 32. В зеркале

На крыльце хлопнула дверь. Через несколько секунд на пороге появились мама с Верой, а за ними и Таня с бабушкой.

– С легким паром!

– Спасибо…

– Да, спасибо, спал, что ли? Глаза заспанные.

– Ну да.

– Ну, теперь, значит, точно к вечеру не уснешь.

– Голова-то не болит?

– Нет-нет. Все хорошо. Только тут…

– Что?

– Да сны какие-то дурные мучают. Мне приснилось, что меня кто-то душит, пока я сплю. Натурально так!

– Ну, еще не легче!

– Так, мы как раз собирались. Нужно остатки травы сжечь.

– А тетя Нина еще не приходила?

– Как? Я думал, она к вам пошла…

– Куда к нам?

– В баню.

– В какую баню?

– Ну, в какую баню?! Много у нас бань, что ли?

– Ничего не поняла.

– Ну, я видел в окошко, когда Таня вон вышла, ты возвращалась еще…

– Ну!

– Ну вот, видел в окошко, как она за тобой в огород поперлась, в баню, видимо, не по саду же ей у нас гулять самой по себе.

– Не было никого.

– Да вон она, из дома вышла, видать, в окошко увидала, что мы с бани шли и выползла, – уверенно сказала Таня.

– Да была она там, точно говорю.

– Может, это она там и бродила? Шуршала под дверьми?

– А что, у вас кто-то шуршал под дверью в бане?

– Да черт его знает, а ты точно не ошибся? Может, кто другой был?

– Да нет, точно! Что я, походки ее не знаю, что ли?

– Ну, сейчас у нее самой и спросим.

Тетя Вера, вспомнив про надрывающегося пса, побежала его успокаивать, чтобы пропустить бабу Нину в дом. Послышались тихие причитания старушки, вздохи, аханья и успокаивающие слова, адресованные Тиме. Когда они вместе зашли в избу, тетя Таня сходу попыталась начать разговор с вопроса, но старушка ее опередила:

– С легким паром, доченьки!

– Спасибо, и тебя, теть Нин.

– Теть Нин, а ты к нам заглядывала в баню, пока мы мылись?

– Я? Да зачем же?

– Да вот Ромка говорит, что ты проходила на огород, думал, в баню к нам идешь. Обознался, что ли?

– Я уж не знаю, мне что до вашей бани? У меня и своя есть!

– А кто хоть бродил-то тогда?

Я почувствовал себя неловко, как если бы меня поймали на вранье. Но ведь я не врал! Да и… Если что-то там обычно является, как раньше, то оно непонятное… Да и не будет белым днем, хотя уже вечер, но все равно! Как-то это странно, у меня начало складываться впечатление, что все же баба Нина нас обманывает, а сама зачем-то ошивалась на огороде возле бани. Но с другой стороны, что за глупость?! Не яблоки же она воровала!

– А ну, а ну, где там травка у вас?

– Да вот, еще как раз осталось, да побольше, чтобы тут еще подымить.

– Так, давай блюдечко сначала и зеркальце.

– Зеркальце-то зачем?

– Сейчас, сейчас! Пущай посмотрит.

Тетя Вера принесла настольное зеркало. Баба Нина попросила принести зажженную свечу, затем она от свечи подпалила пучок трав, потушила его и положила рядышком, на блюдце тлеть. Бабушку она усадила за стол прямо перед зеркалом и попросила смотреть.

– Ну?

– Что ну?

– Видишь что?

– Себя вижу.

– Нет, а еще-то видишь что?

– Верку вижу.

– Ну, а еще?

– Риту вижу, Таню вижу, маму вижу, Ромку вижу…

– Кого? Какую маму?

– Дак свою же, вон она, с тятенькой стоит.

Все сразу же отпрянули от зеркала, возле которого сидела бабушка. Баба Нина украдкой заглянула туда, но было понятно, что она там ничего не увидела. Вера перекрестилась. Раньше я никогда не видел, чтобы кто-то из моей родни крестился. Только изредка у стареньких бабушек замечал такое. Баба Нина встала со стула, взяла блюдечко с пучком трав и сначала подошла к порогу. Она махала пучком тлеющих трав и что-то бубнила про себя. Затем она подошла поочередно к каждому из окошек, все так же размахивая пучком трав в руке, словно отгоняя комаров. Когда она закончила, она вновь подошла к бабушке, поводила пучком трав у нее над затылком и спросила:

– Откуда они, откуда лезут?

– А-а-а?..

– Откуда они говорят-то? Говорят ведь тебе?

– Кто?

– Ну, другие-то?

– А, дак вон, с печи.

Баба Нина подошла к печи и начала все ту же процедуру. Когда она, обойдя почти всю печь, подошла к топке, то неожиданно вскрикнула и отскочила назад, ударившись о рукомойник. Тетки подбежали к ней и помогли встать на ноги.

– Ты чего, теть Нин?

– Да ты чего же, убиться так недолго!

– Ничего, ничего… Запугали, черти…

– Кто запугал?

– Никто, никто, все хорошо.

Баба Нина продолжила что-то бубнить возле печи, водя перед ней тлеющим пучком. За окном уже было темно. Вскоре мы все сядем за стол и узнаем, произойдет ли что-то или все же нет. А может, нам опять придется не спать ночью? Так или иначе, думать об этом не хотелось. В голове словно была вата, даже то, что меня недавно кто-то душил во сне, почти забылось. Безразличие. Пусть бы и так, лишь бы не бояться в темноте идти до туалета.

Глава 33. И ходят, и ходят…

Вскоре баба Нина ушла домой, а мы сели за стол ужинать. Тетя Вера накрывала на стол, мама с бабушкой и тетей Таней вспоминали истории из детства и громко смеялись. Казалось, все опять как встарь, но… Я уже видел это раньше… Это переменчивое бабушкино настроение, когда она вроде бы тут, со всеми, смеется и болтает, а потом неожиданно уходит в себя, словно погружается в забытье. Ничего толком не понимает и отвечать может только односложными предложениями.

Бабушка рассказывала, как она оставила тетю Таню приглядывать за мамой, а сама уехала с маленькой еще тетей Верой в город к врачу, а вернувшись, обнаружила дочек, измазанных в грязи и прыгающих на уже почти проломленной кровати на веранде. Мама утверждала, что не помнит этого, а тетя Таня со смехом вспоминала, как она пыталась сначала угомонить младшую сестру, а затем, смирившись, решила присоединиться к ней. Бабушка пыталась их наказать, но ничего так и не смогла придумать, кроме лозины как для маленькой, так и для уже почти взрослой дочки. За окном уже было темно. На дворе залаял Тима, и в окно постучали.

– Теть Нин, заходи, открыто же.

– Я к вам в гости, впусти домой.

– Заходи-заходи, мы как раз ужинаем, с нами садись!

– Не войти, темно-то как, дверь аж не открыть.

– Сейчас, подожди, я схожу открою.

Тетя Таня вышла в коридор, спустилась по крыльцу, рявкнула на пса и вернулась уже с бабой Ниной. Тетя пригласила ее сесть рядом с собой, но та почему-то села по другую сторону стола, напротив всех нас. Мы не придали этому значения, и ужин продолжился с еще большим весельем. Через некоторое время снова раздался стук в окошко.

– Ну, и тетя Зоя что-то поздно так решила к нам зайти.

– Впусти, Танюша, я к вам.

– Заходи, конечно.

– Ой, старая стала совсем, старая, никак мне, совсем уже…

– Да погоди, там темень такая – глаз выколи, я сейчас выйду да помогу.

Когда тетя Таня вернулась с бабой Зоей, нашей соседкой, та тоже присела напротив нас, рядышком с бабой Ниной. В глазах мелькало, мне казалось, что меня тянет в сон. Еще через несколько минут бабушка пожаловалась на дурное самочувствие и решила открыть окна.

– Ты чего, мама?

– Душно, душно мне. Покоя не дают.

– Ты чего, тебе опять плохо, что ли?

– Дурнота какая, дурно, пусть окна откроем. Так и полегчает. Пусть.

– Да ты чего, холодно же на улице.

– Легче, легче так будет. Сил нет терпеть.

Обе старушки, баба Нина и баба Зоя, ее поддержали и поспешили открыть окна. Тут одна из них заметила, что под окнами стоят еще какие-то гости.

– Ты посмотри, ой, как гостей много-то, целый пир будет теперь у вас.

– Кто там еще?

– Да гости, вот, Витька, да и Генка тут.

Я посмотрел на стоящую у окошка бабу Нину и заметил, что у нее какой-то странный, поблекший, почти белый правый глаз. При упоминании Генки я сразу же встал из-за стола, подозревая что-то неладное, и уставился на нашу соседку.

– Какой еще Генка?

– А-а-а… Догадался!

Никто не успел ничего толком понять, как вдруг дверь в избу открылась нараспашку. Из коридора доносился истошный лай. Через порог шагнула старушка. Тетя Вера взвизгнула, мама и тетя Таня вскочили из-за стола и вжались в стенку. Я, будто окаменев под тяжестью собственного тела, продолжал стоять напротив гостей, от которых меня отделял только стол. Старушка подошла к столу и села напротив меня. Все с той же стороны, с которой садились и остальные гости.

– Бабушка, ты чего?

– Что?

– Да как же так, мы же тебя много лет назад похоронили!

– Ну, что еще за глупости, тут я, в гости вот зашла.

– Да как так-то?

Дальше все было как в тумане, я не мог ни на чем сконцентрироваться, помню только какие-то отдельные отрывки. Следом за моей прабабушкой зашло еще немало людей. Я не мог узнать почти ничьих лиц, но мне откуда-то было известно, что все они – усопшие. Что-то подсказывало мне, что они не такие, у всех была какая-то особая черта, словно незримая граница отделяла их от живых. Все гости вновь уселись по одну сторону стола. Стол теперь почему-то стал длиннее обычного, за ним по одну только сторону могли уместиться человек восемь. Они сидели за столом и ужинали. Стол оказался полон посуды и ломился от разных блюд. Бабушка подошла к ним и захотела присесть рядом, на их сторону. Тетя Таня и мама начали ее оттаскивать за рукав, но та сопротивлялась:

– Да ты чего, мама, зачем ты к ним?

– Пусти, мне к ним надо, сколько еще тут терпеть.

– Да ты чего, они же мертвые!

– Пусти, мне туда, к ним надо, они хотят.

– Пустите ее, доченьки, нечего ей с вами.

– Да-да, пущай к нам садится, чего ей тут.

Голова закружилась, ноги из каменных превратились в ватные. Не отводя от происходящего взгляд, я попятился от стола спиной к родным. Из окон глядела темнота, словно врезаясь в электрический свет внутри избы. Я подковылял ближе к одному из окон и увидел, как кто-то в белом пробежал совсем рядом, посмеиваясь, будто бы играя в прятки. Изба вся затряслась, оконные дверцы захлопали сами по себе. Дверь снова открылась, грохнув со страшной силой, и внутрь из коридора подул ветер. Он был такой силы, что все скатерти и занавески в доме затрепыхались с громкими хлопками. Стол вдруг опустел, свет стал тускнеть. В открытое окно кто-то стучался, во все окна сразу. Я видел, как они дергаются, закрываются и открываются сами по себе, но при отчетливо слышал, что кто-то в них стучится.

Я проснулся. Прошло какое-то время, прежде чем я понял, что все увиденное было всего лишь страшным сном. Мне потребовалось немало усилий, чтобы вспомнить, что я лежу в постели, сейчас ночь, а ужин давно закончился. И что ничего из увиденного мною на самом деле не происходило. Между тем в окно кто-то стучал. По-настоящему, здесь и сейчас, причем очень сильно. Этот звук, по всей видимости, и разбудил меня. Оглядевшись вокруг, я понял, что мама стоит у одного из окон, а остальные, включая бабушку, вопрошающе застыли у печи.

– Ну?

– Да нет никого, темно, хоть глаз выколи.

– А кто хоть долбится в окно-то?

– Может, кто шутит или пугает?

– Ну, ничего себе шуточки.

Пес молчал. Все вздрогнули, когда со стороны кухни опять раздался настойчивый стук в окошко. Тетя Таня прокрадывалась к окошку на кухне, тетя Вера, вжавшись спиной в печку, выкрикнула дрожащим голосом:

– Кто там?

Мама прошептала так, чтобы никто кроме нас ее не услышал:

– Тань, может, свет включить?

– Не вздумай! Так мы вообще ничего не увидим, а нас с улицы как на ладони видно будет.

– Да кто же это там такой-то?

– А кто его знает, кого еще черти ночью принесли…

Глава 34. Стук в окно

Мы стояли в темноте. Я и тетя Вера с бабушкой возле печи, мама возле окошка у спальни, а тетя Таня возле окна у обеденного стола.

– Рита, ты видишь кого?

– Да нет, темно…

– Вот и мне никак не разглядеть, такое ощущение, что возле двора кто-то бродит.

– Возле двора?

– Ну.

В полной тишине они продолжали смотреть в окна, а мы просто стояли у печи. Тетя Вера была сильно напугана. Бабушка рядом лишь тяжело дышала, не показывая при этом никаких эмоций. Вскоре Таня подошла к нам. Мама была в двух метрах от нас, все еще поглядывая в окошко.

– Да кто ж там бро… – не успела она договорить, как в окошко постучали еще несколько раз.

Мы вздрогнули, и в этот раз никто из нас уже не осмелился подойти и заглянуть в окно. Глухой удар раздался и за другим окном. Такой сильный, словно в стекло врезалась птица, едва не разбив его. Потом – в другое окошко, уже на кухне. Тетя Вера начала тихонечко плакать. Ужас от понимания, что их много и они почти окружили дом, расплывался по всему телу. Тут поднялся дикий шум. Кажется, стучали во все окна нашего дома разом; возле одного из них, в большой комнате, я даже сумел разглядеть чью-то ладонь. Тетя Вера закричала:

– Господи, да за что же это? За что? Кто здесь? Кто?

Я схватил кочергу, стоявшую у лежанки, и постарался восстановить дыхание. Вмиг стало так тихо, что я мог слышать собственное дыхание. Оно казалось таким шумным, что я почти перестал дышать, лишь изредка делая глубокие вдохи. Мне казалось, что они тоже слышат, как я дышу. Они, там, на улице, под окнами нашего дома. Еще через мгновение где-то на чердаке раздался скрип половиц. Тяжелый скрипучий звук, как будто там ходил кто-то очень тяжелый. Мы все спрятались в углу за печкой. Я не выпускал кочергу из рук. Бабушка что-то бубнила, но кажется, на этот раз это были молитвы.

Что-то тяжело переставляло копыта по полу на чердаке – именно копыта, с такой силой, что я видел даже в темноте, как с потолка сыплются мелкими кусками старые белила. Хрясь… Секунда, две… Хрясь! Три, четыре… Хрясь! Пять, шесть… Хрясь! Бум! Тишина… Словно оно дошло до края и уронило или поставило что-то тяжелое. Мое воображение уже рисовало картину огромного двуногого лося с рогами, который ритмично перебирал ногами с копытами по чердаку, держа в руках сундук, и вот, добравшись до края, поставил его на пол. Что же он будет делать теперь? Почему опять все стихло? В такие моменты непонятно, чего именно ты боишься больше: ожидания неизвестно чего в тишине или страшных звуков, которые могут подобраться еще ближе, оказавшись совсем рядом, за печкой, например. Я старался прогнать эти мысли.

Пес в кои-то веки начал лаять. Про себя я подумал, что это не к добру. Если в предыдущие разы он их не слышал, а теперь лает, значит, теперь все намного хуже. Кто-то пробежал по коридору. Моя мать вздрогнула. Я еще крепче сжал кочергу. Пробежал, я четко это слышал… Этот звук уже никак нельзя было объяснить. В коридоре нашего дома, там, за дверью кто-то бегал. Черт бы побрал, ну кто там может быть? Ну, пусть бы это были воры или даже убийцы, но нет… Из коридора раздался лязг упавшего ведра. Тима залаял с новой силой. Мне казалось, что кто-то стоит в коридоре прямо за нашей дверью. Я ничего не слышал, а может, и слышал… Тишина давила, и эти мельчайшие шорохи… Я не мог понять, действительно ли я их слышу или же их придумывает мое воспаленное воображение, оглушенное напряженной тишиной. И все же у двери кто-то стоял. Стоял, я чувствовал это. Дверь дернулась и раздался скрип. Мы все прижались друг к другу еще сильнее. Бабушка перестала молиться и замолчала. Ничего не происходило. Оно просто открыло дверь? Или приоткрыло чуть-чуть? А если оно уже пробралось в дом и спряталось где-то внутри? А если оно ждет нас прямо за углом у печки? Поджидает, пока мы расслабимся? Я продолжал с ужасом вслушиваться в тишину. И кажется, такие мысли одолевали не одного меня. Но ничего не происходило, и это было хуже всего – сидеть и ждать, пока еще что-то скрипнет или стукнет, с каждым разом все ближе и ближе. Мне казалось, что у меня от напряжения потяжелела голова. Сколько мы уже сидим? Час? Нет, вряд ли… В такие моменты время предательски тянется. Хочется верить, что уже прошел час, но на самом деле – едва ли половина. От усталости паника отступила. Нам было страшно, но мы могли уже дышать и даже аккуратно переминаться на затекших ногах. Пес давно не лаял. Может, все закончилось?

Тетя Таня стянула одеяло с печи, и все им накрылись. Я был ближе всех к проходу и не пожелал полностью спрятаться под ним, хотя позволил укрыть и себя. Главное, не закрывать лицо. Кому-то бывает легче спрятаться, но для меня это было еще более ужасной пыткой. А что, если оно рядом, стоит тут, ты его не видишь, а оно стоит и смотрит на тебя? Ну уж нет. Какой бы ужас ни предстал передо мной, лучше, если я буду видеть его, чем оно меня.

Звуки так больше и не появлялись. Я даже не заметил, когда мы успели расслабиться так, что уснули. А ведь так и произошло. Мы уснули, спрятавшись впятером за печкой, между лежанкой и кроватью, накрывшись сверху одеялом. Последнее что я помнил – это когда я попытался разжать пальцы, которые впились в кочергу, и мне стало вдруг больно. Пальцы не разжимались. С большим трудом преодолевая боль, я смог разжать их. Я впился ногтями себе в ладошку, оставив на ней кровавые следы. Пот попадал в эти маленькие ранки, и их неприятно щипало. Кажется, я успокоился уже до такой степени, что чувствовал боль и ломоту в ногах. Больше я ничего не помню. Проснулся я оттого, что тетя Таня стояла надо мной, а мама заправляла одеяло на лежанке. Мы решили выглянуть из-за печи. В окна пробивался первый свет. Еще не было светло, но ночная темнота уступила место светлеющему небу, а в избе явственно проглядывали очертания предметов. Приближался рассвет. Дверь из коридора в избу была лишь чуть-чуть приоткрыта. А вот люк под столом, ведущий в подпол, снова оказался отброшен в сторону. Интересно, почему мы этого не услышали? Его сдвинули настолько тихо, что мы… Или это было сделано, пока мы спали? Мы почти не разговаривали. Все и так было понятно. Мы решили собрать необходимые вещи и как следует отоспаться у соседки. Возможно, даже до самого обеда.

Глава 35. Соседка

Баба Нина, несмотря на ранний час, согласилась нас принять у себя и устроила нам лежанки в большой комнате. Пока мы обустраивались, тетя Вера с мамой в красках рассказывала соседке о произошедшем. Та лишь поддакивала, качала головой и все время восклицала: «Во как!» Вообще, я чувствовал себя неуютно. Не знаю, почему именно, но мне не хотелось спать в чужом доме. Но все же я понимал, что лучше заснуть на чужом месте, чем всю ночь не спать из-за неизвестно кого, разгуливающего по коридору, на чердаке и в подвале. С этими мыслями я устроился на лежанке вместе со всеми, и мы уснули. Я ни разу не проснулся и не видел никаких снов. Когда же меня разбудили, был почти полдень. Оказалось, что пока я спал, тетя Таня уже ходила в дом на разведку и даже успела навести порядок. В коридоре оказались сбиты в кучу все половики и разбросаны какие-то тряпки с чердака. В доме все было в порядке, не считая открытого подпола. На чердак она забираться не стала, а свалила груду тряпок в клити.

Когда я встал, все уже сидели за столом и пили чай. Бабушка с тетей Таней решили отблагодарить бабу Нину тем, что помогли ей напечь гору пирогов из нашей свежей муки. Разговор вновь зашел о вчерашнем:

– Так и не знаю, что вам теперь делать. А делать что-то нужно.

– А что тут сделаешь? Я ведь и не знаю тоже.

– А может, само пройдет? Как болезнь какая-нибудь?

– Вот еще, я на своем веку про такое слышала, не кончается оно…

– Как так, теть Нин? А что же?

– Ну, плохо… Да ты не думай. Тут что-то узнать надо, у этих… Заболотных колдунов, чудских.

– А как? Если их и не осталось совсем?

– Надо вот что, все же к Воробьевой-то сходить.

– Нет уж, я не пойду, – сказала Вера.

– А я пойду, я из сестер старшая, войну в детстве видела, я к ней схожу, я скажу ей… – В голосе тети Тани впервые слышалась неуверенность.

– Да ты, Танюшка, не бойся, я с тобой схожу, вместе с ней и поговорим.

– А я и не боюсь, теть Нин, сходим, значит!

– И я пойду, я тоже не боюсь, – вставил зачем-то я.

– Вон какой храбрый внук у бабушки-то, ничего не боится, золотиночка.

Хоть мама и тетя Вера и пытались меня отговорить, но видимо, им и самим стыдно было перед соседкой излишне меня опекать. А я… Что я? Не сказать, чтобы я не боялся. Боялся, еще как. Что эта Воробьиха там скажет? Куда пошлет? Опять в лес с записочкой? Но мне, как и всегда, было любопытно. Иной раз мне даже становилось стыдно за свое любопытство. Люди в таких ситуациях переживают, боятся за своих, а меня сильнее всего одолевает желание все разузнать, хотя и не только оно. Я потому и начал проситься, что чувствовал себя каким-то беспомощным и слабым, словно маленьким ребенком. Единственный мужчина в семье пока что – да и тот вместе с тетками за печкой с кочергой прячется. Хотя, с другой стороны, кто бы поступил иначе? Дым. Точно… Он бы точно повел себя по-другому, хотя даже он таких вещей побаивается и старается держаться поодаль. Но уж с кочергой он бы за печкой прятаться точно не стал. Дядя Вася, охотник, тот тоже вон был в лесу, когда дядя Гена и Степа Кургановы тройку слышали. Хотя нет, он, кажется, ушел раньше. Да и Кургановы испугавшись были очень сильно. Дядя Гена пил… И другие боятся. Значит, все же все боятся. Просто каждый по-своему реагирует. В меру своей сдержанности. Ну значит, и мне бояться не стыдно. Но все же сходить надо, обязательно надо. Хоть чем-нибудь помогу. Хотя бы рядом постою, вместе ведь не так уж и страшно. И любопытно. Жутко любопытно. Как она живет? Так же, как и все, или как-то по-особенному? Как обычно вообще живут ведьмы? Такого ведь ни в сказках, ни тем более в книжках нет. Да и в школе не расскажут. Кто его знает, как они живут на самом деле… Надо непременно посмотреть.

– Да не поможет она. Не поможет!

– А кто ее знает, все-таки выручить из леса-то согласилась же?

– Как так? В лес Верочка ходила… Там такие страсти творились!

– Да я помню же!

– Ну? Ничего же у них не получилось! Вот они и вернулись.

– Зато сама-то она потом в лес пошла, и в ту же ночь Шурушка-то и вернулась! Правильно ведь я говорю, а? В ту же ночь ты вернулась?

– Кто?

– Ты.

– Да плохо она теперь понимает, не всегда…

– Чего же?.. Понимаю я.

– Помнишь, ты в гостях у них была? Там, в лесу которые?

– Да чего же не помнить, в лесу у них терем стоит. Помню.

– Ты в какой день вернулась от них?

– В тот же.

– Как в тот же-то, мама?

– Дак как заблудилась, он и подъехал да говорит: «Пойдем с нами, ждут там!» Я и поехала, а потом вернулася… Когда я на пиру-то была, и сказал, что меня обратно ждут. В тот день и домой пришла.

– Ага.

– Опять двадцать пять!

– Ну, что у нее спрашивать, что ее мучить?

– К Воробьихе идти надо, точно говорю. Вот мы с Танюшей и пойдем, верно?

– Верно, да только вот сегодня надо, после обеда, может?

– А почему и нет, а ночевать – у меня переночуете, если что.

– Да я даже не знаю, теть Нин.

– А чего не знать?

– Ну, плохо это, а вдруг оно, это все… И к вам сюда… В избу придет?

– Другой бы испугался и отказался, а я не спугаюсь. Так что ночуйте у меня. Другим, может, и худо будет. А мне не будет.

– Да как же так, теть Нин?

– Не спорь, больше тебя никто не примет, да и плохо, правда, может, а я сама… Добровольно… Согласная я… Так что у меня ночевать будете.

– Спасибо вам, теть Нин, не бросила в беде, соседушка!

– Ничего-ничего, мне хоть вся компания, веселей жить, чем одной.

– Значит, после обеда?

– После обеда!

Мы все пошли домой через дорогу. Стоял солнечный день, хоть и прохладный. Теперь с каждым днем становилось все холоднее и холоднее. Баба Нина стояла у калитки и смотрела нам вслед, словно провожала в дальнюю дорогу, хотя жили мы напротив. Стояла и смотрела. И что-то мне в этом не нравилось… Она хоть и помогала нам, но мне всегда казалось, что у нее какой-то свой личный интерес. Другой.

Глава 36. Мужики в фуфайках

Дома было тихо, спокойно и привычно. Все как обычно, словно ничего и не происходило. Из окошка падал дневной свет, с кухни доносился треск растапливаемой печи, а по дому все так же важно расхаживал Васька. «Интересно, – подумал я, – а как это видят животные? И видят ли они что-то вообще?» В этот раз Тима лаял, а в предыдущие нет. Коту вообще, судя по всему, по барабану. Хотя может, и он был напуган, просто куда-нибудь спрятался – и всего делов. А может, и вовсе для него это не является ничем страшным? Скрипы – и скрипы, разве он понимает? Он боится лишь других крупных животных да бабушкиного веника.

Бабушка. А вот ей, кажется, с каждым разом становилось все хуже и хуже. Она все реже приходила в себя и все больше несла какую-то околесицу. Сначала она пыталась разговаривать с какими-то людьми, которых никто не знал, с каким-то Васей. Просила, чтобы ему передали, что баня натоплена, а то остывает уже. Потом и вовсе что-то бубнила себе под нос и никак не желала отзываться нам. Я даже попробовал с ней поговорить, пока никто не обратил на это внимание. Обычно мне не разрешали заводить с ней «такие» темы, потому что все думали, что если она об этом не будет говорить, то побыстрее все забудет и вернется к нормальной жизни. Но все были заняты на кухне и во дворе, а я остался с бабушкой в спальне.

– Чего они там, чего они?

– Кто?

– Да они… Там… Чего делают-то?

– Обед готовят, а Вера скотине пошла дать.

– А-а-а… А эти чего сидят?

– Кто?

– Да вон, в фуфайках.

– Кто в фуфайках?

– Да вон, они, чего сидят-то? Чего им надо?

– Бабушка, ты про кого? Нет же здесь никого!

– Да вот же сидят!

Если бы такое произошло ночью, да еще и слышался бы хруст или шорох, у меня бы сердце в пятки ушло. Но это было днем. За окном светило яркое солнце. Было, конечно, немного не по себе, но страха не было. Я даже встал и подошел к креслу, на которое указывала бабушка. Поводил по нему руками, присел на него: а вдруг там правда сидел бы кто-то невидимый? Но ничего не произошло, да и сам я ничего не чувствовал. Чудится. Может, и в остальные разы так же было? Кто-то шуршал там… Может, лисица пробралась, а тут и бабушкины видения под руку? Хотя кто тогда был на веранде? Кто открыл крышку подпола два раза? Кого я видел на чердаке? Нет, нет… Все же что-то не так. Но и бабушка, видимо, не просто что-то видела, а действительно потихонечку сходила с ума.

Вскоре мы сели обедать. Бабушка опять странно себя вела, она присела за стол, огляделась по сторонам, затем вышла и вернулась обратно со стопкой тарелок.

– Ты чего опять, мам?

– А чего они? Пусть тоже с нами кушают.

– Да кто хоть у тебя опять-то, ну?

– А чего? Чего они сидят-то? Пусть тоже!

– Да нет же никого!

– Да как нет-то? Вон же сидит один, а вон второй.

– Где, где? Покажи!

Бабушка указала пальцем в сторону стула у порога. Тетя Таня встала, подошла к стулу, осмотрела его со всех сторон, а затем села.

– Ну? А теперь где?

– Да вот же, рядом стоит.

– Тьфу ты! Едрена вошь!

– Нечего, нечего с ней о том разговаривать. Без толку!

– Ну, как же так-то? Как же это в голове так? Вот мне бы если сказали, что никого нет, а я бы что-то видела, я бы уж, наверное, прислушалась бы к остальным.

– Ну, никак, видишь, это в голове уже, она половину не понимает, никак.

– Нет, дак вот я просто же говорю, размышляю.

– Ну да…

– Если бы я видела кого-то, а мне все твердили бы, что нет такого, я бы, там, подошла бы, руками бы поводила, поняла бы, что кажется что-то… Али еще что… А она как баран упрется: нет, есть – и все! Ну что такое!

– Ну все, видно уже, что она половину слов даже не понимает, сидит да бубнит, за ней теперь глаз нужен, она так и чего лишнего сделать может.

– Ой, что и за напасть, к какому хоть доктору да к какой хоть бабке идти…

На слове «бабка» все немного поутихли, потому что вспомнили, что после обеда идти к Воробьихе. Мама с тетей Верой останутся дома, а мы с тетей Таней зайдем за бабой Ниной и пойдем до Воробьевой избы. Отобедав, мы так и сделали. Баба Нина, увидав нас из окошка, сразу же зашумела в коридоре и защелкала замками, затворяя избу.

– Сейчас, милки, сейчас, золотиночки, только закрою!

– Да не спеши, теть Нин! Не на поезд!

Когда она вышла за калитку, мы хотели уже двинуться в путь на деревню, в сторону нужного нам дома, как соседка нас остановила.

– Нет, нет! Не здесь, в обход пойдем, по полю!

– Не поняла…

– По полю, за деревней!

– А зачем хоть?

– Надо так, так лучше будет.

– В обход идти?

– Да, с огорода к ней зайдем, с огорода, через двор!

– Зачем же это, теть Нин?

– Надо так! Надо, чтобы дурного не сделала, не успела!

– Ну, я не знаю, кто ж в чужую избу со двора… Как воры…

– Не воры, не воры… Мы же не воровать идем, зайдем – и сразу к ней!

И мы потащились в самое начало деревни. До полей. Пока мы шли, тетя Таня смеялась с нашей соседкой, вспоминая молодость и старый сельский клуб, как все собирались посмотреть фильм, когда раз в неделю приезжало кино, и прочие вещи, которых я уже не застал. Завернув на поля, мы пошли по грунтовой пыльной дороге, которая тянулась вдоль всей деревни по задворку. Я рассматривал наш дом с большого расстояния и с непривычной стороны. Отсюда было хорошо видно, что наш сарай заметно покосился. Уже виднелся и дом Воробьихи. Мы повернули к нему по уже раскопанному и убранному полю. Через него мы добрались до маленького огорода, не огороженного забором. В нем все было запущено, все поросло травой и какими-то цветущими травами, только у избы стояла яблоня, возле которой была уже проржавевшая бочка с водой. Весь дом обветшал, окна ушли глубоко к земле, их даже до середины закрывала высокая трава. Он был угнетающе мрачным. Когда мы подошли ближе, то увидели, что дверь во двор была открыта.

– Ну? А че хоть у тети Дуни двор-то открыт?

– Пойдем-пойдем, он у ней всегда открыт.

– Всегда? Зачем хоть? Как не боится, что к ней заберутся!

– А кто к ней заберется?

– Да мало ли.

– Пойдем, пойдем.

– Куда? Что, прям через двор, что ли?

– Да, надо так!

– Может, хоть позвать ее для приличия или в окно постучать?

– Нет, не надо, не бойся.

Мы поднялись по рассыпавшимся ступеням и вошли в темный, едва освещенный двор. Потом, пройдя по коридору, без стука вошли в избу. За пустым столом сидела сгорбившаяся старуха, деловито уставившись на стенку. Мне показалось, она даже не заметила нашего появления. И тут Баба Нина начала почти надрываясь причитать что было сил:

– Дунечка, миленькая, о помощи тебя просили, выручить – выручила, но не до конца… Как же так, Дунечка, пропадет же человек без тебя! Обязалась ведь, а до конца не сделала! Люди страдают, а ты обещалась, не прогонишь же нас с избы, миленькая, некуда нам пойти больше, на тебя вся надежда, уж коли сама-то сказала, дак и до конца дело бы не худо сделать! А то не иначе как обманула людей, получится.

Старуха медленно встала из-за стола, словно только сейчас возвращаясь в реальность и вообще понимая, что происходит, и лицо ее на глазах изменилось. Она помахала правой рукой сбоку, словно отгоняя кого-то навязчивого.

– Ах ты, елдыга[3] ты подковыристая!

– Ругаться ругайся, а мы ведь тебя молить пришли, ругайся, но помочь помоги, сама ведь сказала, а вон как вышло, вернула, да не до конца, люди страдают, от твоего ведь слова!

– Я плохого не делала, бессоромна[4] ты баба!

– А я все по уму говорю, а с избы прогонишь – дело твое, ярло на тебе висеть будет! Так что давай решать дело это по уму…

Воробьиха резко обернулась в сторону и замахала рукой, закричав на всю избу:

– А ну тише, тише я сказала!

Мы опешили, понимая, что это было адресовано не нам, тогда как в избе помимо нас больше никого не было.

Глава 37. В гостях у ведьмы

Во всем доме чувствовалось напряжение. Хотя возможно, я надумывал себе больше, чем было на самом деле. Но все же мне казалось, что у нее в доме как-то особенно темно, и свет через окна попадал каким-то уже потускневшим, неживым. Потемневшая и покосившаяся мебель. Почерневшая от гари печка, которую уже, видимо, очень давно не белили. Всюду у нее висели на веревочках сухие веники и какие-то тряпочки, платочки, кулечки. Все как-то невзрачно и неопрятно. Сама баба Дуня Воробьева тоже выглядела отталкивающе. У нее на носу были огромные поломанные очки, сквозь линзы которых глаза казались в несколько раз больше обычного. Они очевидно были больными и тускло поблескивали, как помутневшее стекло. Теперь нетрудно было понять, почему люди боялись смотреть ей в глаза. Да и в самом взгляде ее чувствовалась какая-то забитость и угроза. Как у змеи, которую зажали в угол. Лицо ее подрагивало, она кривила губы, что-то шептала, словно оправдываясь перед собой. В моей душе боролись страх и жалость. Мне и вправду почему-то стало ее жалко. Что-то было в ней от человека, который сам недоволен своим положением, потерянного, но вместе с тем, готового пойти на крайность.

– Нету, ничего нету вам тут!

– Чего нету-то? Что же ты, с избы нас прогонишь?

– Не прогоню.

– Спасибо тебе, ты пойми, мы же с просьбой пришли, не к кому нам больше, никто не поможет. Хочешь, на колени встану просить?

– Не надо мне, нечего тут.

– Так помоги чем сможешь-то? А потом и тебе за это воздастся.

– Что ты тут?

– И тебе будет, говорю, все помирать будем, и всем нам помощь нужна будет.

Старуха, которую боялась почти вся деревня, рассмеялась, обнажив остатки чернеющих зубов, как-то резко и даже с каким-то варварским самодовольством.

– Вот оно что, Нинка. Вон чего захотела.

– Я-то ничего, я за Шуру пришла просить.

– Ну-ну… Нету. Ничего не могу сделать.

– Как же так?

– А вот так.

– Ты же взялась ее с лесу вывести?

– С лесу вывести взялась и вывела, даже когда Верка ваша струсила, и сама чуть не сгинула! Пошла и вывела! Вывела, слышишь, ты!

– Ну, коли так, то обман получается, вывела так, что и лучше не стало, а только хуже!

– А я за то не говорила!

– Значит, обманула людей добрых?

– Ничего я не обманывала…

– Теть Дунь, ну бог с этим, я-то не считаю, что вы нас обманывали, вы только скажите, что же теперь нам делать? Спасенья ведь нет! Мама все ходит и видит кого-то, а по ночам все шуршит, шумит, к нам в подпол кто-то забрался, в коридоре и на чердаке кто-то шастает. А один раз и на веранде кто-то бродил… Это как же? Спать невозможно!

– Татьяна!

– Что такое?

– Не могу, слышишь? Не могу! Не могу! И ты, Нинка…

– Что?

– Нет спасенья… Нету, не могу я. Все в дыру попадет, все затянет!

– В дыру? В какую хоть дыру-то?

– Все… Все туда, все пойдем в дыру к ним. Нет сил. А ты прочь, говорю, и без тебя дело улажу!

Старуха замахала рукой перед лицом. Сначала я не очень понял, что она делает, но потом вдруг понял, что ведьма кого-то отгоняет. Кого-то невидимого, прямо перед ней.

– Прочь, и вы тоже, прочь, Татьяна!

Баба Дуня резко вскочила и с неестественной для старухи скоростью вцепилась клешней прямо в руку тете Тане, вереща противным полузвериным голосом:

– Прочь, Танька, прочь, всех утащат, оставьте мамку, тебе же сказали уже, я знаю! Не могу больше ничего сделать! Нельзя!

– Да ты чего, тетя Дуня? Пусти!

– Прочь, беги куда глаза глядят, за вами не помчатся! Беги и не оборачивайся!

– Ты чего? Куда бежать?

– Прочь! Они за вами не помчатся, а коли привяжетесь, то и сами пойдете! Все сляжете, для всех нас в земле рано или поздно дырку выкопают! А ты, Нинка! Стара прохвостка! Держись подальше, держись от меня подальше, слышишь? Не дам я тебе, слышишь? Не дам ничего, как бы плохо при смерти ни было! Не зли меня лучше, лучше не зли.

– Да кто ж тебя злить-то вздумал, Дунечка, что ты, мы ж к тебе с поклоном пришли!

– Ух, вертихвостка!

– Ты что? Прости, если чем обидела, хочешь, на колени встану просить прощения? Хочешь?

– Ох, егоза, ох…

– Что ты, что ты… – Баба Нина тут же упала на коленки перед Воробьихой и схватила ее за руки, ползая перед ней и без конца причитая о прощении, о помощи, о том, что к ней пришли с поклоном и негоже без помощи отказывать людям.

Воробьиха села обратно за стол, посмотрела в мутное окошко, сквозь которое едва пробивался солнечный свет, и уже спокойно, не оборачиваясь на нас, продолжила:

– Не могу. Не могу. Нет меня на всех. Нет на то ничего… Я что смогла, то выпросила, остальное не могу. Я не могу. Больше никто не может. Они своего хотят, не нужно было вообще ее в дом вести.

– А как же, как же мать родную в лесу оставить?

– У нее теперь другой дом. Нет ее здесь, силой воротили, а теперь лучше не будет.

– Дак подскажите хоть, баба Дуня, как поступить-то? Не в лес же ее обратно отдавать?

Старуха вновь посмотрела на нас полным злости и отчаяния взглядом. Лицо ее вновь скривилось, губы что-то зашептали, а глаза… Глаза даже не шевелились. Словно стеклянные камни.

– Нечего тут! Ничего не сделаешь… Подальше держитесь, подальше… Ей все равно срок отведен. Держитесь подальше, чтобы никого с собой в дыру не утащила. Уже скоро ей пальцы свяжут. А теперь все… Теперь уходите! Я все сделала… Что могла… Не могу больше… Не могу помочь. Нет теперь таких, кто бы смог. Умерли все. И остатки ключей передали, чтобы не мучиться никому больше.

Глава 38. Срам

Когда мы вернулись домой, то застали маму, тетю Веру и бабушку в большой комнате. Они тихо сидели друг напротив друга и о чем-то общались.

– Ну что? Как сходили?

– Да никак. «Ничего не могу, – говорит, – поделать». Мама, ну а ты что?

– Да с ней что-то все… То вроде понимает все, а потом опять за свое.

– А что она?

– Да все каких-то мужиков в фуфайках видит.

– Мужики в фуфайках?

– Ну.

– Какие хоть мужики-то?

– Да кто ее знает. Все какие-то мужики, а потом, говорит, не может спать спокойно, все какие-то голоса ее зовут.

– Опять!..

– А что тут поделаешь? Аж до слез сама себя довела.

– Мама, ты чего?

– Чего?

– Какие хоть мужики-то в фуфайках? Али что?

– Не знаю.

– Тебе кажется что-то?

– Да чего же, ничего не кажется мне.

– Вот, сейчас ей ничего не кажется, а до этого сидела да плакала, говорила, что покоя нет.

– Дак да, и все еще руками отбивалась, как будто кто перед глазами у нее стоит.

– Мда уж, я даже не знаю, что тут теперь. Легче и не становится.

– Может, все-таки врачам показать? Само не проходит, а только хуже с каждым днем.

– А что врачам? Врачи, понятное дело, положат в дурку, и всего делов.

– Дак может, там вылечат? Я слышала, там лекарства какие прописывают, да может, и лучше сделается.

– Не знаю…

Я сидел у окошка и представлял, что будет, если бабушку отправят на лечение к врачам. Странно, но иногда в голове всплывала мысль, что тогда все и встанет на свои места. Умные врачи скажут, что это с ней такое, объяснят все, чего мы так боялись, и тогда все закончится. Какое-то сопротивление изнутри одолевало меня. Словно что-то давало мне понять, что не хочет, чтобы все это заканчивалось. Но и продолжение было страшным. Настолько страшным, что в такие моменты я был готов смириться с чем угодно, лишь бы ничего этого не видеть и не слышать. Вот была бы возможность наблюдать за всем этим со стороны… Мне тут же самому сделалось противно от этих мыслей: я хотел не помочь близким, а оставить их в тяжелой ситуации, но самому во все этом не участвовать, а только наблюдать. С другой стороны, наверное, очень многое можно было бы познать. А может, и нет. А может, и нечего познавать? Шорохи в коридорах, тени на чердаке, на веранде – может, ничего этого и не было?

Через некоторое время меня послали на ферму за молоком. Я взял бидон и потихонечку поплелся по деревне в сторону фермы. По дороге мне попался Дым, чье пыхтение как всегда было слышно издалека.

– Здравствуйте, дядя Толя.

– Хм-м-м… Хм-м-м… Здравствуй. Ну, как бабушка? Все так же?

– Да, что-то пока не очень.

– Хм-м-м… Хм-м-м… Мда. Мда…

Он немного еще постоял напротив меня, качая головой и думая о чем-то своем, а потом пошел дальше. Я тоже не стал задерживаться. Дойдя да фермы, я сразу же обратился к местной работнице, тете Зине. Она, попросив передать привет «Танюшке и девчонкам», налила полный бидон молока, и я поплелся обратно в сторону дома. Солнце потихонечку клонилось к лесу. Скоро начнет темнеть. По пути я думал о том, можно ли будет хоть когда-нибудь с кем-нибудь поделиться пережитым. Полбеды, если просто не поверят. А если заранее поверят, желая услышать что-то удивительное, то не найдут ничего такого. Ну, что-то шумело. Ну, что-то где-то мелькало. Если бы я или кто-то из нас при этом еще хоть раз смог явственно увидеть что-то этакое, то это другое дело… А так… Что я видел? Ровным счетом ничего. А что же тогда меня так напугало?

На этой мысли я остановился. Я увидел свой дом. Возле него стояли ребята и пялились на крышу. Степка больше всех верещал и тыкал пальцем, остальные ребята тоже указывали на нашу крышу и смеялись. На ней кто-то стоял. По моей коже пробежал мороз. Да ну, не может быть, что за ерунда еще? Человек на крыше? Кто? Зачем? Или опять какая-то дрянь происходит? Я подошел ближе. На крыше, прямо у самого конька, стоял голый человек без одежды. Я побежал без остановки. Чем ближе я подбегал к дому, тем яснее становилось: на крыше была бабушка. Голая. Она стояла и смотрела куда-то вдаль.

Когда я оказался у самого дома, у меня уже не было ни тени сомнений в том, что это она. Старческая обвисшая фигура, гордая осанка, отрешенный взгляд вдаль. Да как она вообще туда попала? Зачем она голая забралась на крышу? Я забежал за калитку, и она пропала у меня из виду. На крыльце я встретил тетю Веру.

– Вера, бабушка на крышу забралась, голая!

– Что-о?!

Она тут же развернулась и побежала в дом, я за ней. На кухне суетились у печи тетя Таня и мама. По нашему не на шутку взволнованному виду они сразу догадались, что что-то произошло. Тетя Вера, ничего не объясняя, пролетела мимо них в спальню и выдала оттуда удивленным голосом:

– Да, когда же она успела?

– Что? Нету?

– Нет!

– А куда же она делась?

– На крышу!

– Куда?!

– Я ее на крыше видел, я с фермы шел, вон, с бидоном и увидел, что-то кто-то на крыше нашего дома стоит. Я сначала не понял, думал, что показалось, а потом, когда уже ближе подбежал, понял – бабушка. Она зачем-то голая забралась на крышу, стоит там как вкопанная и смотрит куда-то.

– Матерь божья!

Тетя Таня чуть не завалилась назад, но мама ее вовремя подхватила. Мы вместе выбежали на улицу и отбежали подальше, чтобы можно было лучше осмотреть крышу. У самого конька действительно все так же стояла бабушка. Меня тут же послали за лестницей, стоявшей у бани. Я схватил тяжелую, сколоченную из брусков, длинную лестницу и потащил ее ко двору. Прислонив ее к крыше, мы стали придумывать, как поудобнее добраться до верха. За бабушкой решила полезть мама. Я полез за ней на всякий случай. Через несколько метров мы достигли крыши двора, дальше было идти опасно. Мама стала почти ползком продвигаться по трещавшему шиферу к крыше избы, которая была немного выше. Я и дальше лез за ней.

– Не вздумайте вдвоем лезть, провалитесь! Гнилое все, сто лет не чиненное, не вздумайте!

– Ничего, я кругом, я немного поодаль полезу.

Успокоив остальных, я пополз немного в сторону. Снизу раздавалась брань тети Тани. Мама тоже пыталась меня отговорить и заставить слезть с крыши. Но я опередил ее и первым оказался у конька крыши избы. Ухватившись за него и подтянувшись на руках, я начал влезать на него. Шифер съехал, а старые доски затрещали, но я все же успел забраться наверх. Черт, не так уж это и просто, как бабушка умудрилась сама сюда забраться? Бабушка уже была почти в метре от меня. Теперь она сидела, уткнувшись в колени, и что-то бубнила себе под нос.

– Бабушка, бабушка! Ты слышишь меня?

– Чего они тут… Чего им надо?

– Бабушка! Это я, ты узнаешь меня?

Она молчала, но по ее глазам я понял, что она меня узнала, хоть и была чем-то сильно расстроена. Взгляд ее был очень грустным…

– Да что вообще происходит? Ты как сюда забралась-то хоть?

Ко мне подобралась мама, но на конек она не забиралась. Мы решили, что я смогу как-нибудь подтянуть бабушку к себе, а потом помочь ей спуститься к маме, а там уж как-нибудь попроще. Я немного прополз по трескающемуся шиферу к бабушке и взял ее за руку. На удивление, она не сопротивлялась и даже спокойно следовала за мной. Силы вдруг ее оставили, и она едва могла сделать шаг по наклонной плоскости. С трудом поддерживая ее, пытаясь не сорваться при этом сам, я все-таки смог передать ее маме. Та помогла ей спуститься на крышу двора, и вместе они почти ползком, на четвереньках, уже подползали к лестнице. Я оставался на месте. Вот ведь!.. Никогда такого не видел…

Я продолжал лежать на крыше, наблюдая за тем, как бабушке помогали спускаться по лестнице, попутно устроив ей настоящий допрос. Она была не похожа на саму себя. Слабая, беззащитная, с трудом передвигающаяся. Голая. На крыше дома. Кажется, я никогда этого не забуду. Это было самое странное и пугающее из всего, что мне пришлось наблюдать. Я посмотрел в сторону и увидел, как за нами наблюдали соседи. Да уж. Просто прекрасное завершение дня.

Когда бабушку уже укутали и отвели в дом подальше от чужих глаз, я слез с крыши и пошел в сторону крыльца. У забора стоял явно довольный Степка. Его глаза были выпучены, он громко о чем-то разговаривал с остальными, из его рта даже брызгали слюни. Мне захотелось изо всех сил ударить его по лицу. Когда я подошел к забору, то увидел, что в толпе стояли и Ленка с Машей, и Даня. Со мной заговорил парень с другого края деревни, Антон. Он был старше нас всех на год и слыл, в общем-то, более или менее приличным. Я совсем плохо знал его, мы почти никогда не общались, разве что встречались в общей толпе деревенских, когда купались на речке или играли в футбол. Но я никогда не видел, чтобы он над кем-нибудь издевался или обидно подшучивал. Он с улыбкой посмотрел на меня и спросил:

– Слушай, а правда, что вы на Старую мельницу ходили к какой-то ведьме местной?

– Мы по делам ездили, – решил ответить я, не говоря при этом лишнего.

Степка противно засмеялся, опершись об Антона, и выдавил:

– Ага, по делам, ха-ха! К бабке ездили лечиться.

Рядом стоял Данька и перешептывался с Машей. Они старались не смеяться, но на их лицах были видны с трудом сдерживаемые улыбки. Через секунду Машка не выдержала и прыснула от смеха, спрятавшись за спинами остальных. Антон улыбнулся, легонько оттолкнул Степку и продолжил:

– Да не обращай внимания на этого придурка. Слушай, а расскажи, какая она из себя? Правда, такая страшная?

Я молчал. Гнев и ненависть сменились растерянностью. Мне хотелось ответить как-нибудь сухо, чтобы не выдать ни одной эмоции, сказать, что ничего, в общем-то, и не было. Ничегошеньки. Что я вообще не знаю, о чем они тут все говорят. Но я не мог ничего такого придумать, а просто стоял и смотрел на них. Ленка тоже стояла в толпе, она единственная не улыбалась. Ее лице вообще ничего не выражало. «И на том спасибо», – подумал я про себя и ушел в дом.

Глава 39. Буторага

Ближе к ужину, когда на улице уже стало темнее, со двора донесся лай Тимы. Уже буквально через минуту в нашем доме стояли баба Нина и председатель Николай Васильевич.

– Доброго вечера вам в доме.

– И тебе доброго вечера.

– Проходи, дядь Коль, садись, чай пить будем.

– Спасибо, не откажусь.

– И ты тоже, теть Нин, садись.

– Спасибо… Спасибо.

– Ну, рассказывай, Николай Васильевич, что стряслось опять?

– Да я все про вашу матушку беспокоюсь. Это что же у вас такое случилось? Люди-то говорят, на крышу она забралась, голышом. Я и не поверить не могу, да и верить в такое тяжело. Неужто правда?

– Да, было такое, скрывать не стану. А что поделать? Мы сами перепугались!

– Хорошо, а как же она сама залезла-то?

– Да бог его знает, ее Ромка увидел, когда с фермы домой возвращался.

– Вот те на.

– Прибежал в дом, кричит, говорит, бабушка на крыше голая, а я сразу проверять ее в спальню, глядь, а ее и правда нет ведь.

– И как же?

– Ну, и выбежали на улицу, а там к задворку-то отошли – и правда! Сидит!

– Сняли?

– Да нет, до сих пор сидит, ночевать оставили.

Председатель округлил глаза и открыл рот, но тут же рассмеялся вместе с остальными. Тетя Вера поставила на стол чай и блюдо с пирогами.

– Спасибо, Верочка, спасибо. Да уж. Ну и дела. А что же она сказала? Зачем полезла? Опять показалось что?

– Да ничего толком не сказала. Бубнит все околесицу, и все.

– Я вот что, барышни, сказать хочу. Этак делов натвориться может. Я тут не столько еще и за себя переживаю да за то, чтоб сверху никто не сказал чего, сколько за бабушку. А если она где-нибудь так и навернется? Все ж за ней, как за ребенком, присмотр нужен.

– Ну и что ж, значит, и будем приглядывать, раз не доглядели, дак теперь глаз не спустим.

– Подумай, Танюша, подумай хорошенько! За ней врачам нужно приглядывать. Да грамотным врачам, а не абы как! И не надо тут!

– Не-не… И думать не станем.

– И не вздумайте, не вздумайте, этого он вам щас наговорит, нельзя эту нечисть отрывать, совсем покоя не будет!

– Ну, теть Нин, опять ты за свое! Это все твои присказки чертовские, а человека болезнь одолела! Его лечить надобно!

– А все века такая болезнь была! Да все века никто лечить не мог, разве что колдун какой сильный, из этих!

– Ну, что ты все, тебе про Фому, а ты про Ерему! Стыдно должно быть в наше-то время такие сказки сказывать!

– А мне стыдно за правду не бывает! Это у вас тут нынче мода: что раньше люди знали, то все теперь сказками называют. А оно от этого никуда не денется!

– Ну, что не денется? Что?

– Ах, что? Я вижу, память-то коротка у тебя, Коленька! Уж не хотела, да может, напомнить тебе, как тетку Нюшу-то хоронили, а? А может, тебе и про Буторагу вспомнить? Сам ведь у гроба стоял, али привиделось всем? Да и тебе?

Николай Васильевич побледнел прямо на глазах, уставившись в кружку с чаем. Было видно, что он вспомнил не просто что-то неприятное, а то, что много раз пытался забыть. И нахлынувшие воспоминания сразили его, заставив оцепененеть.

– Ну? Ну? Вспомнилось?

– Кхм… Я маленький был.

– Зато я взрослая. И вся деревня помнит хорошо. Хочешь, вон, у Васеньки спроси, али у Толи Дыма, они тебе подтвердят, что тебе не привиделось.

Я понял, что если буду все время отсиживаться, то со мной так и не начнут считаться. Я внутренне приготовился с руганью доказывать, что мне необходимо узнать, что же такое случилось на похоронах той самой Бутораги. Но спорить не пришлось.

– А что… Что там все же произошло? Я, уж простите, часто слышу об этом, но никто так и не говорит ничего ведь.

– А я тебе расскажу, внучек, чтоб, когда меня не станет, они не врали да не скрывали, а ты своим детям и внукам расскажешь потом про то, как Буторагу-то хоронили, я тебе все расскажу.

– Теть Нин…

– Нет уж! Сиди теперь да не смей сказать, что я лгу где!

– Ну что, в самом деле, я никогда не врал!

– Ну, вот и подтвердишь, а то и поправишь меня!.. Была, значит, такая колдунья, с осиновских вроде как тоже. Звали ей Буторага! А почему – никто не помнит. Древняя старуха была. С ней в войну еще, когда белых прогнали, сколько людей с комитета боролось – все погибли! Ни один не дожил. Все говорили, что она укрывает кого-то… А она с нечистой силой повязана была, ой, как повязана, да не просто с каким чертом, а с этими. Их недаром все сторонятся – и колдуны, и простые, и даже безбожники. Потому что всем спасенья от них нет. Вот, я как сейчас помню, был у них этот, молодой, все следил ночью, говорил, орут у нее в доме, бегают, дверьми хлопают, ругаются, все на каком-то языке, как на чухарском. А бабка-то одна живет! Одна в доме, и никого нет! А они все думали, что она укрывает кого. Иной раз спрячутся ночью и слышат, как кто-то шумит, все голоса орут какие-то, опять двери хлопают, по избе бегает толпа. Забегут к ней в избу тут же из засады, а нет никого! Пусто! Они и подвалы смотрели, и всяко – а нет. Никого нет. И дом-то ветхий, кто бродил? Кто кричал в избе? Какая толпа? Вот ее потом сторониться и начали! Все боялись, а особо все, кто с комитета ее дожимал. Все и погибли! Каждый помер! Каждый! Ее потом все боялись… А как помирала она потом! Ой, как помирала! К ней же родня с другой деревни приехала, выискалась, а не хотели ведь ехать, но пришлось. Кто-то ведь должен был следить за ней. А к таким, по поверьям, это еще сами чухари завещали, подходить нельзя… Нельзя к ним, иначе все это перейдет. Очень страшная сила в них, очень страшная, для многих это проклятье! Вот и не ходили к Бутораге. А она уже неделю с кровати не вставала. И в туалет под себя, и ни воды ни попить, ни поесть! А человек-то живой все же, нельзя так. Но кто пойдет к ней в дом? Кто рискнет сам? Вот люди и боялись, вот и пришлось родне ехать. Спровадить в путь, так сказать, да помочь. Вот страшно им было в доме том с ней жить. Ой, страшно, уж всего-то они не рассказывали, но белые у них лица были, ой, белые, да и бабка так орала… Так орала у них из комнаты… Никак уйти не могла… Они в комнату ту старались и не заходить… Иной раз помогут чем, и все, лишь бы не видеть. А ведь из комнаты такие крики доносились, что и на улице слышно было. Они ей и летало потом сделали… А она все равно никак… Лишь в последнюю ночь отошла… Так отошла, что в спокойную зимнюю ночь откуда ни возьмись метель… По всей деревне свист стоял! И дом их весь засыпало. Другие дома не тронуты, а их дом засыпало. Родня-то ее, мужичок тот, как сейчас помню, выбрался и к соседям пошел. Бледный, как никогда. Он же к Сеньке завалился, тот еще тогда с бабкой своей был. Только и смог сказать: «Умерла». А больше и слова не мог молвить. Водку ему налили, а у него руки трясутся, плачет. А когда дом откопали, остальную-то родню того мужичка, дак они все побелевшие под столом спрятавшись были и выходить боялись. Боялись, что бабка их с собой заберет. Так им страшно ночью было… Такое творилось, с их слов, что вся изба трещала, все двери посрывало с петель. И все в стены кто-то ломился да стучал. А кто? Что это было? К ней в комнату-то зашли, а она на полу лежит, ты представляешь? Вторую ведь неделю уже с кровати встать не могла! А тут лежит прямо посередине на спине, и глаза широко открыты да рот, и руки вдоль тела положены, смирехонько так. Как если бы сама сошла да прилегла на пол поспать. Ну ее сразу же и хоронить стали, а зимой-то могилу тяжело копать, земля мерзлая, да еще и снегу сугробы по шею. Только к полудню уже со всем управились. И покойницу подготовили, и могилу под гроб, наспех сколоченный. А бабки-то, что летало подсказали сделать, так наказали: «Покойницу лицом вниз в гробу положите, с глазами закрытыми, полотенца от нее с собой не берите, еще денежку ей в дорогу». Еще про ключи какие-то говорили, да еще чего-то мудреного там было, я уж теперь не упомню всего. Так и сделали, а как начали на полотенцах-то опускать – оборвалось… И гроб в могилу наискось упал, а крышка треснула, и кусок-то в сторону отошел, а там – глядь – и перед всей толпой видно, покойница в гробу не лицом вниз, как ее положили, а вверх да с открытыми глазами лежит. Лежит и как будто улыбается. Всем тогда до того дурно стало, да и мне, признаться, поплохело, вот бабку ту и решили сразу закопать. Даже к ней могилу никто не стал спускаться, чтобы наладить как надо. Так закопали, и не вспомнить бы ее. Мужик тот, что родней ей был, все так и пил, ему совсем дурно стало. А когда в себя приходил, кричал, что ее откопать нужно и как следует положить, а не то плохо будет. Родня ее тогда в доме не осталась. Они все у Семена ночевать напросились. Страшно им было сильно. Семен потом всю ночь того мужика успокаивал и лопату у него с рук выхватывал. Все успокаивал его, а тот кричал все… Мучила она его, покоя не давала. А поутру мужичка того нашли на дереве повешенным, прямо возле могилки Бутораги. Тогда-то Семен и проговорился, что пока они пили, он и взболтнул, то ли пьяную бредню, то ли правду, что не выдержал он да придушил старуху подушкой. А потом всю ночь от нечистой спасался, их всех забрать за то хотели. Им бабки, видимо, сказали, как спастись, вот они ночь и продержались. А на следующую… Она все равно мужичка забрала…

Когда рассказ кончился, пожилой председатель сделался еще бледнее и мрачнее прежнего. Тетя Таня принесла бутылку и хотела подлить ему в чай, но он отказался и попросил чистый стакан без закуски. Когда стакан был полон, он отвел глаза куда-то в сторону и произнес:

– Как сейчас помню… – после чего залпом выпил стакан водки и зажмурился, с шумом всасывая в себя воздух. Все остальные молчали и испуганно переглядывались, под впечатлением от услышанного. Остатками бутылки было единогласно решено разбавить чай, «чтобы спалось покрепче, без снов».

Глава 40. Ужас в коридоре

Ночью я проснулся, оттого что захотелось в туалет. Я еще толком ничего не осознавал, сон тянул меня обратно к лежанке, все было словно размазанным, но чем больше я приходил в себя, тем ярче в моей голове всплывали самые обычные страхи. Я все же направился до уборной. Когда я вывернул из-за угла печи, то вдруг понял, что боюсь идти по темному коридору ночью. Я решил шагнуть за порог, в темноту коридора, побыстрее добежать до уборной и поскорее вернуться назад – так я не успел бы толком напугаться. Но так уж получилось, что именно в этой темноте, когда подо мной со скрипом играли половицы, сон развеялся окончательно. И именно теперь мной по-настоящему овладел страх.

Первым, что меня сильно смутило, была дверь: когда я вышел из избы в коридор, она уже была открыта! Полусонный, я не сразу обратил на это внимание. А может, она была закрыта, а я сам уже придумываю в темноте от страха то, чего быть не могло? Нет, я точно не касался ручки и не прикладывал усилий, чтобы оттолкнуть дверь. Она и вправду была открыта. Кто? Опять что-то началось? Опять пришли бабушкины гости, а я в разгар действия теперь не внутри дома, а снаружи?.. В полной темноте, где может бродить неизвестно кто? Я быстро добежал до уборной, справил нужду и стоял теперь, боясь открыть дверь и выйти обратно.

В коридоре была давящая тишина, ни единого звука. Мне казалось, что там, в темноте, кто-то есть, там, за этой покосившейся дверью туалета. Стоит мне ее открыть, как я обязательно что-нибудь увижу. От этих мыслей, а еще и от холода вся кожа покрылась мурашками. Я затрясся. Но минута проходила за минутой, а в коридоре так ничего и не происходило. Лишь один раз скрипнула половица, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Но ведь это только один раз. Старый дом и без посторонней помощи может издавать столько скрипов и других жутких звуков! А тут… К тому же, было дико холодно. В какой-то момент желание оказаться под теплым одеялом стало намного сильнее страха, и тогда я понял, что нужно как-то пробираться до дома… Да и вообще, какова же ситуация! Глупость. Застрял в туалете и не выходил, потому что было страшно, хотя ничего даже и не происходило! Ну, что за ересь! Я рывком открыл дверь, внимательно всматриваясь в темноту перед собой.

Там что-то белело. Что-то белое виднелось, словно… Словно тряпка, которую повесили на стенку или веревку для белья. Но в этом месте, здесь, напротив уборной, не было никаких тряпок. Я так и застыл в туалете с распахнутой дверью, пристально и долго рассматривая это белеющее пятно. Кажется, это подействовало гипнотически. Я больше не чувствовал ни страха, ни холода, до того мне было интересно, что же это за тряпка белеет в коридоре. Но в следующее мгновение тряпка начала с шумом двигаться на меня, торопливой походкой, покачиваясь, скрипя половицами и топая. Все это произошло в считаные секунды, и на эти самые чертовы секунды я потерял над собой контроль, просто оцепенев, не в силах сойти с места. Уродливая фигура приближалась ко мне, и я, резко потянувшись к двери, захлопнул ее, потянув на себя и не выпуская ручку из рук. Топот за дверью не прекращался, вот еще несколько торопливых шагов – и оно остановилось. Дверь резко рванулась, но я все же смог удержать ее, упершись в угол сруба ногой. Я хотел закричать, но у меня ничего не вышло. На какой-то момент у меня даже возникла мысль, что я сплю, но все это было слишком реально. Я с шумом выдохнул и попробовал закричать еще раз. На этот раз у меня получилось. Закричав что-то нечленораздельное изо всех сил, я кажется, должен был разбудить всех. Но ничего так и не происходило. Я закричал еще раз, и после следующего крика что-то за дверью с шумом и возней опять захромало по коридору, но уже в сторону двора. Звук перешел с пола на стену, и мое воображение уже начало рисовать, как нечто ужасное и уродливое в белой тряпке ползает по стене в коридоре. Я услышал взволнованные голоса своей родни в избе и вновь закричал:

– Помогите!

– Рома, это ты?

– Да, я!

– Где ты?

– Стойте, не выходите! Со мной все в порядке! Я заперся в туалете, но тут, в коридоре, кто-то есть!

– Кто?

– Я не знаю, какая-то дрянь по коридору бегает… Ломилась ко мне в туалет!

– Батюшки, свят-свят!

Сквозь щель я увидел, как кто-то выставил из избы вперед руку со свечой, разгоняя кромешную тьму. Следом я вновь услышал голос тети Тани:

– Кто здесь?

Я снова услышал ужасный топот и скрип половиц, что-то белое промелькнуло мимо нас по коридору. Я наконец сумел разглядеть маленький и немного сгорбленный силуэт, который с шумом бежал, как-то неловко переставляя ноги. Ужасное зрелище, от которого голова шла кругом, а в ушах звенело.

– Мама, мама, это ты? Ты чего?

– Чего это с ней?

– Ты посмотри на нее только, ты чего встала-то? Чего тут бегаешь?

– Да ты только посмотри, она совсем плоха!

– Мама, мама, ты нас слышишь хотя бы?

– Ты посмотри, вся трясется…

– Да что же это такое-то?

– Чертовщина какая?

– Что, она теперь и лунатить у нас будет?

– Что же делать-то?

– Мама, ты слышишь?

– Тише, я слышала, что лунатиков нельзя будить во сне.

– Да, говорят, они умереть могут!

– Ну, еще не чище!

– Вот ведь, а… Напасть за напастью!

Я едва слышно выругался и открыл дверь из уборной. Пальцы сильно болели, я с трудом разогнул их, отпустив дверную ручку. Я вышел в коридор, освещенный пламенем от свечки, и увидел неприятную картину. Силуэтом в белом и в самом деле была бабушка. Она стояла, покачиваясь на полусогнутых ногах. Голова ее была запрокинута, а руки болтались, словно она плыла по воде на спине. С боков ее поддерживали родные, но бабушка так и не приходила в себя, она продолжала вздрагивать в конвульсиях. А потом она протяжно замычала каким-то не своим, утробным голосом. В темноте при свете свечи все это выглядело очень жутко. И все же я был сильно зол на себя за то, что сразу не сумел разобраться, что к чему…

Глава 41. «В дыру тащат они»

Мы долго пытались успокоить бабушку, но она никак не давалась. Когда ее внесли в избу и уложили на кровать, она продолжала что-то бубнить про себя, невпопад размахивая руками. Она то просила, чтобы ее отпустили, потому что она не хочет назад, то размахивала руками, словно отбиваясь от кого-то, то успокаивалась и начинала говорить невероятные вещи, от которых кровь стыла в жилах.

– Мама, ты слышишь?

– Ой… Ой, как плохо-то.

– Что плохо? У тебя болит что-то?

– Тянет… Тянет!

– Сердце тянет?

– Все нутро тянет, в дыру тащат они, в дыру.

– Опять, дак у тебя сердце болит-то или что?

– Не сердце, не сердце, нутро все болит, все как вытаскивают из меня.

– Дак может, врача?

– Да черт поймет, а врачиха придет опять – и опять все в порядке, чего тормошить, тут другое, даже не знаю, что и делать.

– Может, тебе воды дать, хочешь воды?

– Принеси, принеси… Да…

Я сходил на кухню и набрал полный ковш воды, а затем принес его обратно в спальню к бабушке. Мы помогли ей приподняться и напиться воды.

– Ой, тянет, тащит изо всей силы…

– Да где хоть именно у тебя тянет-то, опиши подробнее?

– Нутро, все нутро, схватили, словно хворостинку, и тащат своими ручищами, прямо в дыру к себе.

– В какую хоть дыру-то?

– Да подпол, подпол, я чую, они оттуда смотрят.

– Опять двадцать пять.

– Смотрят, я их чую, и из печи тоже смотрят, со всех дыр смотрят и тянут.

– А кто они? Может, черти? Может, тебе черти мерещатся?

– Да ну нет же, они же… Другие…

– Какие они? Кто хоть?

– Ну, они… Которые там живут, в тереме.

– С которыми ты на свадьбе гуляла?

– Ну да… Они…

– А чего они теперь тебя тащат? Чего хотят?

– Гулять хотят, им никак нельзя остановиться, нельзя, надобно им, чтобы и другие гуляли. Они к себе хотят забрать.

Затем бабушка начала отмахиваться руками, словно над ней кто-то был. Я смотрел в окно. На улице была темная ночь, но благодаря ясному, безоблачному небу свет луны хоть как-то освещал деревню. В ужасе от всего происходящего, я вглядывался вдаль, и то тут, то там мне мерещились какие-то люди. Вон, кажется, кто-то за соседской избой крадется. А там вдали, на деревне, кто-то стоит на дороге… Ах нет, ведь это всего лишь тень. Мне почему-то нравилось нагонять на себя ужас с безопасного расстояния. Мало ли что там может почудиться или произойти! Оно же там, за окошком. А я тут, рядом с бабушкой… Которую «они тянут в дыры».

– Таня… Таня?

– Чего, мам?

– Ты здесь? Доченька… Скажи, а чего они тут сидят-то?

– Кто?

– Да вон, мужики в фуфайках.

– Какие хоть мужики-то?

– Да вот же, за столом, сидят и кумекают чего-то. Это кто хоть такие? Они откуда будут?

– Да нет ведь никого, мама!

– Да как же нет, когда сидят, в фуфайках драных, в лохмотьях!

– Это они тебя с собой тащут?

– Да ничего они не тащут. Сидят просто, кто хоть такие-то? Чего у нас в избе делают? Ой-ой… Ты смотри…

– Что?

– Зачем же он на стенку-то залез?

– Кто?

– Да мужик в фуфайке, гони его отсюдова, нечего им тут по стенам лазать! Пусть у себя там лазают!

– Да кто хоть тебе все чудится-то?

– Да ничего он не чудится, Танька, смотри, шторы оборвет!

– Да тише, тише… Окна занавешены все, не оборвет.

– А потом ходить за ними шторы поправлять?

– Спи, засыпай уже. Ничего поправлять не нужно. Все хорошо.

– Ужинать теперь будем?

– Какой ужинать? Ты чего, ночь же на дворе.

– Ночь?

– Конечно, засыпай давай.

– А чего же они посреди ночи тогда на стол накрывают?

– Да никто не накрывает, все спокойно, мама.

– Ты смотри, если посуды не хватит, то можно к Нинке сходить, она одолжит!

– Да я знаю, тетя Нина одолжит, я знаю.

– У нее посуды много, она их все в гости зовет, а они к ней не ходят.

– Кто? Которые там? С лесу? Или в фуфайках-то?

– Нет, не в фуфайках, которые свадьбу гуляют.

– Дак они свадьбу гуляют?

– Да, свадьбу… И похороны.

– Чьи похороны?

– Не знаю, не умер никто, все живые.

– Ну и ладно… Это самое главное… Спи… Все уже спать хотят… И ты засыпай…

В скором времени бабушка действительно успокоилась и заснула. Тетя Таня с тетей Верой легли рядом с бабушкой на лежанке, а мама легла на печи. Я отошел от окна, задернул обратно занавески и двинулся в комнату к своей лежанке. Когда я проходил мимо окна, то увидел, что одна из занавесок почему-то была отдернута. Странно, ведь к этому окну никто не подходил. К окнам вообще никто кроме меня не подходил, все были возле бабушки. Я поправил занавеску и улегся спать.

Глава 42. Дым

Уже утром, когда я проснулся, у нас в доме была фельдшер. Оказалось, что бабушка себя очень плохо чувствует. У нее был жар, и она всю дорогу говорила, что вся горит, в буквальном смысле. Без криков и паники – она просто просила потушить ей подол платья, который якобы загорелся.

– Бабушка, как ты?

– Зовут… Покоя нет. Обратно тянут меня.

– В дыру?

– В дыру… Огнем все пылает.

– Тебе жарко?

– Зябко… Нет тепла от огня, зябко.

– А почему холодно, если огнем пылает?

– Зябко… Зябко мне…

– А мужики в фуфайках ушли?

– Не вижу, ничего не вижу, в глазах все огнем заволокло. Вот край кровати вижу и огонь, одеяльце пылает…

Я сидел рядом и старался понять бабушку. На что это похоже? Просто галлюцинации, и все? Тогда как же остальное, что мы видели? В этом вся сложность. Нельзя было сказать ничего однозначно. Один человек с уверенностью доказывал бы, что все это плод воображения, другой мог бы с не меньшей убедительностью говорить о правдивости всего того, что мерещилось нашей старушке. И то и другое могло быть правдой. Иногда я точно знал, что в видениях бабушки не может быть и доли правды. Огонь? Люди в фуфайках? Из окна в дом пробивались лучи солнца. Тепло. Нет… Ничего такого… Ничего. Никаких ощущений. А ведь иной раз все явно ощущали постороннее присутствие, чей-то взгляд. Так бывало, когда мы с мальчишками играли в казаки-разбойники. Вот крадется кто-то за кустом, а ты сидишь, притаившись, и слышишь его, хотя он думает, что нет, и пытается не спугнуть. Кругом уйма звуков, деревья скрипят, ветер дует, листики трясутся. Если не знать, что он там, ты бы и не догадался. Но ты-то знаешь. Вот он сделал шаг и ждет, вот второй… Вот он… Не вижу, но чувствую… Точно пальцем показать могу, за каким кустом. И тут так же – кто-то невидимый по избе крадется или по коридору бродит.

Мама с тетями ушли во двор покормить скотину, а меня попросили остаться присмотреть за бабушкой. Фельдшер, осмотрев нашу бабушку, заявила, что у нее повышенное давление. Подложив бабушке под голову банку с горячей водой и скормив ей пару каких-то таблеток, она удалилась, а я остался наедине с этой ужасной картиной. Бабушка была словно в жару, она еле-еле вертела головой, сжимала слабеющие руки, поднимала их, пытаясь от кого-то оттолкнуться, успокаивалась и засыпала, но вскоре просыпалась, и все повторялось с самого начала.

Через некоторое время меня самого начало клонить в сон. Мне опять снилась какая-то ерунда, но на этот раз я хорошо понимал, что это сон. Мне снились какие-то дети, которые весело бегали в белых рубашках. Они горели, но при этом были веселы и счастливы. Я видел, как они бегут по полю, а потом действие само собой как-то перенеслось в наш дом. Они бегали, и шлейф огня тянулся за ними, поджигая занавески, мебель и ковры. Затем я видел снова лес, какие-то высокие холмы, огромные камни. Люди… Среди них были очень высокие старики с длинными седыми бородами, длинными волосами и белыми глазами, в которых не было зрачков. Просто огромные белые глаза, возможно, затянутые старческим бельмом. Они были выше всех на несколько голов и смотрели на все сверху вниз, словно внимательно изучая. Потом помню какие-то дыры в земле… Словно норы. Ничего больше: ни огня, ни людей – только дыры в никуда. А еще помню, что в этих дырах что-то было, что-то знакомое, я прямо почувствовал, что это было то же самое, что бродило у нас здесь в избе той ночью. Оно… Это было точно оно. А потом снова наша изба, которая загорелась от детей, которые бегали кругом, но почему-то без дыма. Это был какой-то другой огонь, особенный. А потом во сне бабушка встала, начала здороваться и обнимать детишек, пылающих в огне. Они тоже радостно прижимались к ней. Тут же появились еще какие-то люди. Некоторые из них были одеты странно, другие были вполне похожи на наших прадедушек и прабабушек, которые жили при царях. Но все они не горели, они просто стояли и смотрели на бабушку. Я не знаю как, но я понял, что они просили ее открыть дверь. Дверь, за которой тянулось что-то холодное, что-то такое же, как в тех дырах. Оно было за дверью, я это знал. Еще я ощущал, что там, за дверью, не было больше никакого коридора, никакого двора и прочего. Там была черная пустота. Пустота, как в дыре, холодная и бесконечная, из которой простиралось что-то неизведанное и страшное. Все стояли и ждали, пока она откроет дверь. Дети продолжали бегать кругом и поджигать дом пуще прежнего. А потом кто-то из присутствующих словно сказал: «Негоже так встречать гостей, надобно им стол накрыть с дарами». Никто не произносил этого вслух, это словно просто прозвучало в голове… И бабушка, взяв поленья, зачем-то разложила их в центре комнаты и начала стаскивать к ним посуду. В дверь ломились, она содрогалась от стука, за ней словно кто-то бесновался в ожидании самого главного – войти сюда, в избу. Я слышал это, вернее, чувствовал телом. Бабушка подпалила поленья, а сверху поставила сковороду и зачем-то улеглась на нее вместе с подушкой и одеялом. Удивительно, но она уменьшилась, и вся уместилась на этой сковороде. Точнее, даже не она уменьшилась, а будто изменилось все пространство, я смотрел на него, словно через бинокль, задом наперед, а бабушка на сковороде виделась как-то далеко, словно здесь, в этом месте, какая-то пространственная яма или линза, которая изменяет всю картинку восприятия. Разгоравшийся под сковородой огонь сильно отличался от того, что был кругом. Он был настоящим. От него пошел дым.

Я вскочил с печи. Кругом к потолку поднимался дым. Он шел из центральной комнаты, в которой было навалено странное сооружение из поленьев, сверху на котором лежала посуда, в том числе и сковорода. Бабушка стояла рядом, и сгорбившись, качалась головой взад и вперед, что-то приговаривая, словно молитву. Пожар. Черт бы меня побрал, это не сон, она по-настоящему запалила поленья в комнате, этакий костер прямо на ковре. Дыма становилось все больше, и он уже не поднимался к потолку, а заполнял тяжелыми клубами все пространство. Согнувшись пониже, я подбежал к краю кострища и дернул из-под него ковер, который уже загорелся. Пока я его топтал, пытаясь потушить, дыма стало еще больше. И в дыму за моей спиной кто-то пробежал, громко топая босыми ногами. А потом за печкой у кровати. Я не на шутку испугался. Но не так сильно, как в прошлый раз: все же в экстремальной ситуации в крови было достаточное количество адреналина, так что просто оцепенеть от страха было уже невозможно. Но от мысли, что кто-то здесь сейчас, как и в моем сне, бегает в этом дыму, становилось еще дурнее. Уже почти весь дом был в дыму. Я почувствовал едкий вкус гари у себя в глотке, прокашлялся и сразу же упал на четвереньки. Еще пару минут, и выбраться мы уже не сможем. Я чувствовал, что что-то горит возле окон, должно быть, вспыхнули занавески. Огня не было видно, но пелена дыма представляла настоящую угрозу. Я с силой схватил бабушку за платье и опрокинул на пол, а затем, ухватив ее за подмышки, потащил за собой к выходу. Она не сопротивлялась, лишь продолжала что-то бубнить себе под нос. Подползая к порогу, я понял, что и внизу уже особо нечем дышать. Я содрал с бабушкиной головы платок и прикрыл им все лицо целиком. Глаза обжигало сильнее, чем дыхательные пути. Я попытался открыть дверь в коридор, но она не поддавалась. Кто-то вновь пробежал у меня за спиной. Я хотел еще раз навалиться всем весом на тяжелую ручку двери, но что-то сзади стало с силой давить мне на плечи. Кто-то забрался мне на шею и тянул меня к земле. Сказать, что я испугался, значит – не сказать ничего. Я чувствовал его дыхание у себя прямо над ухом. Оно было спокойным и ровным.

Через секунду я услышал крики из коридора и лай Тимы. Дверь открылась, я с новыми силами потянулся к проходу, и свесившись через порог, наконец-то вдохнул свежего воздуха.

– Что такое?

– Откуда столько дыма?

– Горим?!

– Пожар!

– Матерь божья! Где мама?

– Тут у порога, тут! В одном метре, я не смог ее вытащить!

Из избы в коридор валил плотный дым, который постепенно распространялся и здесь. Тетя Таня, сморщившись и прикрыв передником нос со ртом, шагнула за порог. Вернулась она с бабушкой, отплевываясь и откашливаясь. Бабушка была без сознания.

– Жива? Жива хоть?

– Да, жива, тише, тише!

– На улицу! Нехрен тут рассиживать! Быстрее все… Вера, помоги, возьмем ее под руки и вытащим.

Пока мы справлялись с бабушкой, дымом почти заволокло и коридор, хотя прошло едва ли больше минуты. Навстречу нам с грохотом и топорами наперевес ворвались сосед дядя Толя и еще пара каких-то мужиков, среди которых по голосу я узнал только дядю Толя Дыма. Он грозно заорал:

– Стой! Берите ее на руки! В доме еще есть кто-нибудь? Все здесь?

– Все-все!

– Васька!

– Собака еще во дворе!

– Еще в доме есть кто-нибудь?

– Нет!

– Выходим, выходим!

На ходу, спускаясь уже по ступеням крыльца, он спросил у соседа дяди Коли, кого тот видел в окошке. Тот замялся и не смог сказать ничего внятного. Мы вышли на улицу, тетя Таня и Вера громко откашливались. Нам с мамой было лучше, и мы старались привести в чувство бабушку. Та что-то опять бубнила, не приходя в себя, но подавая признаки жизни. Дым в ту же секунду помчался с топором ко входу во двор. Тима залаял. Дядя Толя начал рубить дверь, но та слетела с петель под первыми же крепкими ударами. Дым вошел внутрь, за ним побежала тетя Таня. Через некоторое время оттуда сначала выбежал пес, который тут же забился под лавочку среди людей, и не думая лаять ни на кого из чужих, а следом вышли и Дым с тетей Таней.

У забора к тому моменту уже столпились люди с полными ведрами, рассуждавшие, что же все-таки делать. Часть храбрецов взялась вытаскивать горящую мебель и тушить очаги возгорания, пока не полыхнул весь дом.

– Пожарную, кто-нибудь, добегите до телефона в магазине!

– Да Зинка уже сразу побежала, уже небось вызвала!

– А что тебе пожарные, пока они приедут, тут ничего уже не останется, ехать-то не ближние полчаса!

– Дак и что же теперь? Пусть вся деревня сгорит, что ли? Пожарную надо!

– Да едут уже небось!

– Сейчас! Как же!

– Окна выбить и водой залить!

– Ага, не вздумайте даже! Окна выбьете, весь дом сейчас же вспыхнет!

Совместными решением было принято обливать дом водой, чтобы приостановить возгорание и не дать ему перекинуться на другие постройки. Возле дома стало тяжело находиться: несмотря на то что огня снаружи все еще не было видно, дым уже потихонечку начал просачиваться через шифер на крыше. Мы все вышли на дорогу, подальше. От дома повалил густой белый дым. Рядом поскуливал пес. Кто-то из смельчаков продолжал забегать внутрь дома с мокрым полотенцем на лице и ведрами воды в руках, пытаясь точно найти очаг возгорания. И вроде бы у них даже получалось. Но в целом картинка шокирующая. Это другой страх, шокирующий невозможностью поверить в происходящее. Я стоял с раскрытым ртом и до сих пор не мог поверить, что дом горит. Горит…

Глава 43. Не будет покоя

Через три часа подъехала пожарная служба. Оказалось, что добровольцам, которые бегали с тетей Таней и с тетей Верой, удалось потушить почти все. Прибывшие пожарные по правилам вынесли почти всю обгоревшую мебель и утварь, чтобы тщательно осмотреть помещение и затушить остатки пепелища в центральной комнате. Как оказалось, сам очаг возгорания был небольшим и пламя не успело как следует разойтись. Все оставшееся время до приезда пожарных оно просто тлело, едва ли разгораясь заново. Потушить его окончательно не удавалось, но и разгореться с новой силой ему тоже не дали. Со слов пожарной службы, нам очень повезло, если бы не грамотные действия вовремя подбежавших мужиков, пламя бы охватило стены, тогда весь дом вспыхнул бы практически за несколько минут. После такого потушить его было бы уже невозможно, а к моменту приезда машины от дома бы уже ничего не осталось.

Пострадал старый шкаф, он сильно обгорел и продолжал дымиться уже на улице. Вместе с ним обливали старенькое трюмо и комод, стоявшие рядом возле забора. Когда мы вошли внутрь, то увидели, что главная комната, где все и началось, почти вся почернела. Даже после работы пожарных в ней все еще стоял легкий дымок, хотя все тлеющие предметы вынесли и потушили отдельно, а помещение тщательно залили пеной. Портреты во всех комнатах обгорели. Странная картина: фотографии полностью обуглились за стеклом внутри рам, которые остались нетронутыми. Первой на это обратила внимание тетя Вера. Один из пожарников сказал, что это могло произойти из-за высокой температуры. Рамы остались целы, но бумажки внутри тут же истлели. Я не мог в это поверить. Возможно, это была паранойя, но ведь я видел этот дурной сон. Все это казалось каким-то ужасным предзнаменованием чего-то, что так и не смогло произойти. Нет, это все не просто так. Для всех них, для всех, кто просто стоял рядом и смотрел, может быть, это и были бумажки, истлевшие в пожаре, но не для меня. Тетя Вера тоже остановила взгляд на опустевших портретных рамках, внутри которых была лишь сгоревшая бумага. Она стояла и смотрела, словно тоже что-то силилась понять, а потом просто прошла дальше по комнате с каким-то даже безразличным видом.

В большой комнате все так же валялись полуобгоревшие поленья, которые пожарные следом за мебелью повыкидывали на улицу. Ковер и посуда… По полу была разбросана посуда, а в углу лежала сковорода. Видимо, вся утварь разлетелась, когда я разбил это кострище. Из-за этого и загорелись ковры, половики и занавески. Лучше бы я все это просто залил водой. Было бы меньше потерь. Но хорошо, что хоть так… Могло бы быть и хуже. Случись настоящий пожар, тушить его было бы некому и нечем. А к приезду машины от дома бы действительно ничего не осталось.

Васьки нигде не было. Грустно было думать, что он мог сгинуть в огне или задохнуться где-нибудь дымом. Но с другой стороны, крупного пожара все-таки не было и сгореть целиком он не мог. Тела его нигде не было, оставалось лишь надеяться, что он успел вовремя сбежать или же и вовсе все это время находился где-нибудь на улице.

Когда мы вышли обратно, на улице столпилась чуть ли не половина деревни. Тут же председатель, пожарные и местный участковый, который жил в другой деревне. Участковый долго о чем-то разговаривал с председателем, после чего задал вопрос одному из пожарных:

– Ну что?

– Там налицо следы поджога, словно костер пытались в доме разжечь.

Участковый устало перевел взгляд на меня:

– Парень, не твоих рук дело?

– Нет, что вы, он у нас не из таких, – вступилась тетя Вера.

– А почем знать?

– Нет, это не я… Это бабушка.

– Чего?

– Тс-с-с, она у них того, болеет, в смысле, – вмешался в разговор Николай Васильевич.

Я должен был бы подумать, что говорю лишнее и теперь из-за меня начнутся серьезные проблемы, но я ничего толком в тот момент не соображал. Я не чувствовал своего тела и до сих пор не осознавал до конца, что все это происходит в реальности, а не в моем очередном сне. Участковый вместе со старшим пожарной группы и Николаем Васильевичем разговаривали в стороне. Председатель что-то бурно объяснял своим собеседникам, эмоционально размахивая руками. После разговора участковый подошел ко мне, внимательно посмотрел на меня, поправил фуражку, и достав блокнот, склонился надо мной.

– Как было дело?

– Ну, я уснул.

– Хорошо.

– Остальные во дворе были, а я на печи лежал, напротив бабушка на кровати лежала.

– Так.

– Ей плохо было, а потом я уснул, мне всякая дрянь снилась. Пожар какой-то, люди там… Жуть… Но суть в том, что я во сне уже почувствовал, как дым кругом пошел, и мне приснилось, как бабушка все подожгла.

– Во сне?

– Да, а когда проснулся, то увидел, что бабушка вот возле этих полешек стояла, у нее посуда сверху была поставлена, и она… Ну… Не в себе была.

– Царь ты небесный, да что же это такое? – всплеснула руками Таня. – Час от часу не легче!

– Да, ну, я вскочил сразу, а там уже и так все в дыму было, пнул ногой ковер, тушить начал, а потом уже все, сразу к выходу пошел, понял, что мне не справиться.

– Так.

– Я книзу пригнулся и бабушку за собой потащил.

– Молодец, это грамотно ты сделал. Только вот полешки-то… Полешки-то, чего их раскидал? Оно и перекинулось.

– Там все в дыму было уже… Не видно, я потушить хотел, но уже не смог.

– Так.

– Да, а потом… Потом, помню, упал у порога, хотел дверь открыть, но… Там еще такое было…

– Что?

– Там кто-то бегал в доме у нас, как во сне моем.

– Кто бегал?

– Какие-то дети в белых одеждах, они горели и танцевали… Так во сне было, а потом я их там, в дыму увидел.

Все стояли и смотрели на меня. Николай Васильевич поперхнулся. Но я все еще не осознавал, что и кому я рассказываю. Я просто говорил каким-то людям о том, что еще недавно стояло у меня перед глазами. То, что я слышал, и то, что я чувствовал. И как это звучало, нужно ли это вообще произносить вслух – обо всем этом я думать не мог. Перед глазами все еще был дым и люди в белых накидках.

– Это тебе, видать, со сна привиделось. Понятное дело, еще сон смотрел, а тут такое началось, вот и привиделось. – Николай Васильевич произнес это как можно громче, словно обращаясь к толпе.

– Это не все.

– А что еще?

– Я, когда дверь открывать пытался, меня кто-то… Со спины к полу тянуть начал, за собой, назад.

– Батюшки…

Кто-то из стариков в толпе начал креститься. Кто-то просто стоял с задумчивым видом и молчал. Пожарные, как и участковый, видимо, пытались все осмыслить и понять, что из этого может быть правдой и какое этому может быть объяснение.

– Слушай, парень, а бабушка твоя в этот момент где была? – спросил участковый.

– Сзади меня лежала.

– Лежала?

– Да, я ее тащил за собой до порога.

– Ну, вот все и сходится. Это, скорее всего, она тебя… Пыталась подняться, может быть. А в дыму ничего неясно, непонятно, вот и мерещится всякое, да тем более только после сна.

– Да-да, точно, так и было, привиделось ему, а то тут непонятно, что и думать.

– Да, она тянула его, бабка, точно.

– И что написать мне теперь?

– Не знаю. Все-таки поджог ведь, получается?

– Но ведь злонамеренного-то вредительства нет?

– Вообще, я как есть напишу, а по существу если, бабушку-то вам в нужное место отправить надо. Там за ними и следят, и лечат. А тут угроза. Опасность для общественности. Мало ли что такому человеку в голову придет? Так ведь и убить может.

– Да ну, вы что, она у нас тихая!

– Как – убить? Да что вы такое говорите-то?

– Ну, положим, как есть, так и говорю. Если бы не удачное стечение обстоятельств, то уже могло бы что случиться.

– Да ведь она же старенькая, она болеет. Она не может зла желать.

– Зла-то не может, а вот случиться такое может. Потому как человек не в себе. Вот уже что случилось, а вы знаете, как деревенские пожары опасны? Не мне вам объяснять. Весь колхоз погореть может из-за одной вот такой чудной выходки.

– И что же делать?

– Понятно что. Я в протоколе как есть напишу. Но вам бабушку лучше в больничку положить. Дело заведется, а потом вы просто справочку принесете, что она болеет и в специальном месте-то содержится, и все! И дело закрыто. А так… А так непонятно, что и будет. Поджог ведь, получается.

Мы стояли все вместе: моя родня, напротив нас Николай Васильевич, мужчины в пожарной форме и участковый. Нас окружил люд почти со всей деревни. А бабушка тем временем, все еще не приходя в себя, лежала на подстилке и разводила руками, словно пытаясь отпихиваться от кого-то. Тетя Вера сидела рядом с ней и тихо плакала, пытаясь успокоить бабушку.

– Пусти… Не то, не туда. Надо идти, зовут, что сил никаких нет… Покоя не будет… Не будет… Нет покоя. Нет. Не отпустят… Изведут…

Глава 44. Врачи и бабушка

Под давлением общественности, ну и, разумеется, из-за собственных страхов мама, тетя Таня и тетя Вера все же решили согласиться с тем, чтобы Николай Васильевич вызвал скорую помощь для бабушки. Объяснив причину вызова, он получил ответ, что в течение трех часов помощь вместе с врачом и санитарами прибудет на место. Мы в это время осматривали обгоревший изнутри дом и решали, как нам поступить. Ночевать в полуобгоревшем доме не хотелось, мерзнуть на веранде тоже. Предстояло ехать в Тихвин, либо на ночном автобусе, либо ранним утром, что означало, что мы все-таки еще переночуем. В темноте осенью идти до автобусной станции никто не хотел. Идти ночевать к соседке бабе Нине мы тоже не хотели. Пока продолжался спор о том, как правильно поступить, я стоял на улице и караулил карету скорой. Как только она заедет в деревню, я должен был выбежать на дорогу и помахать им рукой, указывая, возле какого именно дома их ждут. Толпа постепенно начала рассасываться, и я увидел, как в толпе все это время стояли ребята. Маша, Даня, Степа и Лена. Все они были напуганы происходящим. Во всяком случае, так мне показалось, ведь мы все впервые видели пожар собственными глазами. Точнее, несостоявшийся пожар. Дома и раньше, конечно, горели в деревне. Но самый последний пожар случился, когда нам было по пять-шесть лет, и мы, естественно, ничего об этом уже не помнили. А тут такое на глазах. Паника, дом в дыму, люди в дыму, все кашляют и задыхаются, сумасшедшая старушка, кто-то бежит вовнутрь, чтобы потушить очаг, вываливается и тоже еле держится на ногах. Должно быть, все это выглядит со стороны впечатляюще. Не знаю, я ничего не помню. У меня до сих пор не образовалось четкой разницы между тем, что я видел во сне и в реальности. Ребята все еще стояли неподалеку. Они смотрели на меня все это время. Наверное, теперь я для них был окончательно поехавшим парнем. А может, им было меня жалко. Я не знаю, мне было все равно. Они побоялись подойти ко мне и просто смотрели на меня. Я тоже. Почувствовав, что еще пару секунд – и ко мне все же решится подойти Лена, я развернулся и мигом проскользнул на крыльцо. Мне не хотелось больше ни с кем общаться. Я не был обижен – мне было страшно. Если они и сейчас начнут надо мной смеяться, я просто этого не выдержу. Когда я зашел в дом, в котором стоял резкий запах гари, Таня позвала меня умываться. Только сейчас я заметил, что мы все были чумазыми и в испачканной одежде. Мама и Вера еще не сильно, а вот Таня больше всех. Она приготовила для меня целый рукомойник теплой воды с мылом и полотенцем. Когда я взглянул в зеркало, то понял, что больше всех измазан был я. Просто черт какой-то с Либежгоры. Неудивительно, что ребята боялись ко мне подойти. Остальные ведь тоже, наверное, были измазаны, кто забегал в дом. А кто именно забегал к нам в дом, пытаясь побороть огонь? Сколько я ни силился, я не мог вспомнить. Ничего, абсолютно ничего. Пока я умывался, родня начала меня хвалить. Это было странное чувство, от которого я чуть не расплакался. Хорошо, что этого было не видно, пока я умывал намыленное лицо. Они меня хвалили не так, как это обычно делают старики, когда нахваливают кого-то, а как-то искренне, по-настоящему. А мне было почему-то стыдно и хотелось плакать. Я взболтнул лишнего участковому и наговорил всякого прямо перед толпой. Меня обвинили в том, что именно из-за меня по большей части разгорелся огонь, ведь я развалил разгоравшийся очаг. Да и вообще, сегодня я, кажется, выглядел как главный сумасшедший. А меня все-таки хвалили и обнимали.

Я выглянул в окошко, и убедившись, что там больше никого нет, вышел на улицу, чтобы дождаться скорую помощь. Пока я ходил возле дома, пиная камни, солнце постепенно стало клониться в сторону леса. Каждый день становился еще короче предыдущего. Родня с шумом перетаскивала одеяла из избы на веранду, громко хлопая дверьми. Судя по всему, ночуем здесь, а завтра уезжаем в Тихвин, в квартиру тети Тани. А следующим днем, значит, в Ленинград. Неожиданно как-то. Неужели вот сейчас бабушку осмотрят, заберут, и дом будет пустым? Нет, наверное, по утрам тетя Вера будет приезжать, разумеется, с тетей Таней, хозяйство как-никак. Но дом-то как перевалочный пункт будет. Жить в нем никто не станет теперь, пока его не отремонтируют. Как-то непривычно и пусто от этой мысли, даже если и ненадолго все это и к следующему лету все будет как раньше – все равно.

Издалека послышался гул автомобиля. Я насторожился и стал смотреть вдаль, ожидая увидеть скорую помощь. Я даже не сомневался в том, что это она, потому что больше здесь проезжать некому и некуда. Вот в соседней деревне – там да. И автобусы ходят, и машины дальше проезжают по трассе, а здесь глушь. Последняя разбитая дорога у нас же в деревне и кончается. А за ней только лес. Из-за угла, уже с громким ревом, показалась неспешно ехавшая карета скорой. Я выбежал на середину дороги и замахал руками, медленно отходя к дому, чтобы машине было где встать на обочине. Тима залаял. Вместе с ним, почуяв чужих, залаяли и другие собаки на деревне. Машина остановилась, и из нее вышел водитель, который сразу же закурил, а за ним женщина в возрасте и двое крепких мужчин. Все они были в обычной гражданской одежде, кроме женщины-врача в белом халате.

– Здравствуйте.

– Ну, здравствуйте, в доме бабушка-то?

– Да, в доме, пойдемте.

– А собака не укусит? Привязана?

– Да, она во дворе сидит.

– А, ну ладно.

Женщина в халате с одним из мужчин пошла за мной. Второй остался с водителем и тоже закурил. Мы поднялись по крыльцу и зашли через коридор в избу.

– Ого, это, значит, у вас же пожар был?

– Да, случилось вот, по нашу душу.

– А, ну, все понятно. А нам-то сказали, что поджог, бабушка чего напутала, мы думали, чужую избу спалили, разбирательство будет.

– Да ну, еще чужую не хватало!

– Ну, все ясно! Все ясно… Ну, где?

– Да пойдемте, вон, у печи.

– Как зовут-то?

– Александра. Да Шурушкой все называют.

– Ну ясно. Баба Шура, здравствуйте.

– А-а… Добро…

– Здравствуйте!

– Здравствуйте.

– Как поживаете, хорошо себя чувствуете?

– Не понимаю я…

– Болит что-нибудь?

– Голова болит…

– Ясно, а что случилось? Говорят, пожар у вас случился?

– Дак пожар, вот как все погорело, пожар, милая, пожар.

– А как пожар-то случился? Закурил кто?

– Нет, не курит же никто, не курит. Вон… Окаянные, покоя мне не дают, пока не сведут в землю хладную… Все что-то…

– Кто?

– Да вон, там которые, все что-то ходят.

– А кто ходит, баба Шура?

– А не знаю, кто и есть, они всякие, они, что сами ушли, а есть другие, да они все из дыр смотрят, все кушать просят да всякие вещи говорят.

– Ясно, а какие вещи-то говорят?

– Да все хотят, чтоб с ними пошла, что нет места здесь мне теперь.

Тетя Таня отвела врача чуть в сторону и в двух предложениях рассказала о том, как бабушка заблудилась в лесу, а когда вернулась, то все реже и реже приходила в себя. То хлеб под стол крошила, то все кого-то видела, то посуду доставала, чтобы неизвестно кого покормить, то с фотокарточками за ужином сидела, а однажды и на крышу голая залезла.

– Понятно, понятно. Ну что ж, в любом случае, даже если диагноз не страшный, хотя кажется все плачевным… Лучше временно изолировать. За таким человеком, сами понимаете, глаз да глаз, на минуту оставишь – и вон что случиться может. Иначе нельзя, не имеем права… Бабушка с нами поедет, а там уж видно будет.

– Что поделать…

– Ну, а что поделать, посмотрим, посмотрим. Полечимся, понаблюдаемся, того глядишь – и что-то конкретное сказать можно будет.

Женщина в белом халате попросила собрать в мешочек необходимые личные вещи, которые понадобятся бабушке. Тетя Вера и мама не переставая расспрашивали врача, насколько все серьезно и как долго лечится, но та все время отвечал лишь одно:

– Я ничего пока что о характере заболевания сказать не могу. Рано судить. Посмотрим.

Тетя Таня молча собирала вещи бабушки. Когда все было собрано: полотенце, кое-что из белья и тапки – врач оставила номер телефона, по которому можно было позвонить уже завтра утром и узнать, в каком отделении наша бабушка. Также она попросила имеющиеся у нас документы и свидетельства, по которым можно было бы точно установить личность. Она еще почему-то так странно спросила:

– Имеется что-нибудь такое? – Как она сама объяснила позже, многие из деревенских старожилов в этих краях не имели паспортов, несмотря на то что, казалось бы, уж в наш-то век всему на свете есть свой учет.

Бабушке помогли собраться, объяснив, что ей нужно в больницу, где ее вылечат. Она сначала испугалась и не захотела ехать, а потом послушалась. Какое-то печальное смирение было в ее глазах. Она даже тихо проговорила: «Пора, значит». Тетя Таня тут же ее отругала за такие слова, а тетя Вера прослезилась. Все были удручены. В момент расставания она выглядела такой покинутой, словно мы ее бросили. Тетя Таня еще раз попыталась заговорить о том, что нужно сделать, чтобы в дальнейшем оформить попечительство, и чтобы старушка доживала свой век с родными, но женщина в халате ответила лишь:

– Обязательно, обязательно так и сделайте, но сейчас необходимо осмотреть, мало ли что.

Мы все помогали бабушке разместиться в автомобиле. На улицу вышла и соседка баба Нина – поинтересоваться, что происходит. Особо ей никто ничего не объяснил, да она и сама все понимала. Обнявшись, старушки попрощались. Мы тоже, уже по третьему разу, обнялись и простились с бабушкой, хотя уже завтра собирались ее навестить. Двери кареты захлопнулись, двигатель зарычал, и машина постепенно тронулась с места. А мы стояли и смотрели вдаль, даже когда она пропала из виду, мы стояли и слушали, пока звук вместе с эхом окончательно не стих.

Глава 45. «Чужая бабка» бродит

Тетя Таня растапливала печь. Я с опаской смотрел на языки пламени в топке. Кажется, теперь я всегда буду побаиваться огня. Мы решили стопить ее последний раз в надежде, что она хоть как-то прогреет веранду. Но поскольку это было маловероятно, мы решили оставить греться на затопленной лежанке одеяла, чтобы они стали теплыми, перед тем как мы отнесем их. Мы наскоро поужинали, и теперь я стоял возле лежанки и следил за тем, чтобы одеяла не сгорели, изредка их переворачивая. Второго пожара никто не хотел.

Пока я стоял и следил за одеялами, кто-то неожиданно постучал в окошко возле кухни. Я вздрогнул. Тетя Вера с тетей Таней были на веранде, а мама отошла в туалет. Неприятное ощущение охватило меня. Было уже темно. Я преодолел себя и направился к окну. Особенно пугающим было то, что с момента стука прошло уже какое-то время, за которое любой ожидавший постучал бы еще раз. Да и Тима – обычно он лаял, когда подходил кто-то из чужих, а тут тишина. И чем дольше это длилось, тем больше было похоже, что второй раз стучать никто не собирался. Вроде бы ничего такого, но все же непонятно. Почему никто не стучит? Может, сейчас, вот в этот миг, может, вот сейчас, когда я уже почти у окна? Нет. Я выглянул в окно, но никого не увидел. Кромешная тьма, в которой из-за света в доме нельзя было разглядеть даже забора. Было видно лишь мое собственное отражение. Я придвинулся вплотную к окошку и ладонями закрыл небольшой участок окна от комнатного света. Теперь я смог рассмотреть кусты шиповника и пустую скамью. Меня передернуло от подступившего холода. Странно, неужели опять? Но ведь бабушку увезли… Нет, теперь, скорее всего, ничего не должно такого произойти. Нет, маловероятно. Тогда кто? Кто-то постучал в окошко и убежал? Может, птица? Резко открылась дверь в избу. Через порог шагнула мама, я с облегчением выдохнул.

– Мне послышалось, или кто-то в окошко постучал?

– Птица, наверное.

– Ты слышал?

– Да, но никого нет, я уже посмотрел.

Мама подошла к окошку и тоже постаралась что-нибудь разглядеть в нем.

– Какая темень…

– Ага.

– Жутковато.

– Да ничего, теперь все хорошо.

– Завтра бабушку навестим и, наверное, поедем в Ленинград.

– Да, я так и думал.

– Ну хорошо, ух, ну и дубак в коридоре, а нам еще на веранде спать.

– Кстати, одеяла уже все горячие.

– Не пригорели там?

– Не, я слежу.

– Ну и запах, до сих пор стоит, все гарью пропахло.

– Мда, ремонт предстоит немалый.

– Ну, обои все заново поклеить, да что с половицами делать теперь – непонятно.

– Менять?

– Да кто ж их теперь поменяет, только если дядю Витю-плотника просить.

– А можно и просто зачистить да покрасить сверху, под ковром и не видно ничего будет.

– Наверное.

Мы взяли одеяла и подушки с лежанки и пошли на веранду. Пока мы шли по коридору, я почувствовал глубокий осенний холод, словно на улице. То ли еще будет зимой, коридор зимой вместо холодильника. На веранде сидели тетя Таня с тетей Верой. Закончив уборку, они взяли у нас из рук теплые одеяла с подушками и принялись застилать их на старинные огромные кровати. Их было две. В тесноте, да не в обиде, как часто поговаривала бабушка.

Когда мы улеглись, я последний выключил свет и побежал до кровати. Хорошо, что меня ожидала теплая кровать. На веранде было немногим теплее, чем в коридоре. И ложиться в ледяную постель такой ночью было бы не самым приятным, да, это мы здорово придумали – нагрели постельное белье, и теперь можно спать спокойно. Но сон почему-то не шел. Без света улица сразу стала как-то ярче и светлее. Теперь можно было разглядеть очертания домов и столбов при лунном свете, в том единственном окне, которое мы не стали занавешивать. Остальные, которые были возле кроватей, мы занавесили коврами и шубами, заткнув ватой щели в рамах, чтобы хоть как-то сохранить тепло. Мои размышления прервал скрип в коридоре. Да что за ерунда? Ну, не может быть. Половицы предательски скрипели. Но вполне себе обыденно, так, словно кто-то привычно подошел к двери на веранду. Это не было тем посторонним скрипом, который то появлялся, то пропадал. На сей раз он был вполне ясным и отчетливым. Из-за этого я не очень понимал, что происходит, стоит ли бояться, или… Или что вообще это может быть?

– Да кто хоть там бродит-то?

– Ты тоже видела?

– Кого видела?

– В окошке.

– Ну, еще не легче.

– А ты про что?

– Да под дверью что-то скрипит.

– Да что ж это такое-то, что хоть все происходит-то что-то неладное!

– Я тоже слышу, мы тут с мамой к двери ближе всего лежим, тут хорошо слышно, кто-то крадется словно.

– Батюшки, свят-свят!

Тетя Таня встала с кровати и тихонечко начала пробираться к двери. Я тоже встал и побежал к выключателю. Мы с тетей стояли и таращились на дверь. Кто-то скребся в нее внизу со стороны коридора. Я немного боязливо, но решительно оттолкнул дверь. Перед нами стоял кот.

– Васька!

– Ну, нифига себе!

– А мы уж думали, куда хоть ты пропал, а ты объявился наконец-то.

– Кто там, Васька, что ли?

– Ну… Стоит и пялится.

Мне было немного не по себе, и я побыстрее забрал кота, захлопнув дверь. Пока мы все на него не насмотрелись и не погладили его, искренне удивленные его появлением, мы не успокоились. А потом я забрался в кровать вместе с котом, а тетя Таня, погасив свет, медленно побрела до своей постели. Василий никак не хотел лежать под одеялом, несмотря на то что уши и лапы у него были холодными. Он резво пытался избавиться от теплых объятий и в конце концов с удовольствием вылез из-под одеяла и уселся на подоконнике незанавешенного окна.

Когда мы уже начали засыпать, нас опять разбудил отчетливый и громкий стук. Кто-то постучал в окошко на кухне. Мы все сразу же проснулись.

– Ты слышала?

– Кого хоть там посреди ночи принесло?

– Не ходи…

Тетя Таня опять встала и стала смотреть в окошко из веранды, хотя кухонная сторона дома находилась совсем с другой стороны и отсюда ее было не видать.

– Ну… И вправду кого-то принесло. Калитка вон открытая.

Через несколько секунд стук опять повторился. После долгого спора, пойти или не пойти посмотреть, кто же там все-таки стучится, когда стуки уже стихли, мы пришли к общему мнению, что идти все же не стоит. А тетя Таня, между тем, в полной темноте стояла у окошка и ждала, пока стучавший выйдет и покажется у калитки. Вскоре она кого-то увидела:

– Во, вышла.

– Кто там?

– Нинка.

– Тетя Нина?

– Ну!

– А чего она среди ночи-то приперлась?

– Да кто его знает, что и за чертовщина тут теперь творится.

– Да что хоть ей не спится-то?

– И Тима ведь молчит, хоть бы голос подал.

– Ну… Поперлась куда-то… Мимо своего дома прошла.

– На деревню пошла, что ли?

– Нет, в сторону кладбища.

– Еще не легче.

Тетя Вера тоже встала и подошла окошку с другого края, так, чтобы ее нельзя было разглядеть с улицы. Аккуратно отодвинув прозрачную занавеску, она уставилась в окно, и на минуту все замолчали. Не выдержав такого длительного напряжения, я еле слышно спросил:

– Ну, что там?

– Смотри-ка, еле ноги переставляет.

– Куда хоть она идет-то?

– Смотри, за забор, что ли, свернула?

– Куда?

– Да к нам за огород.

– На огород?

– Да не на огород, а за забором у огорода, на задворок пошла.

– Да что хоть она бродит-то среди ночи?

– Да черт ее знает, может, лунатит?

– Ничего не видно.

– Надо к другому окошку подойти.

– Да не открывай там, а то потом не повесить будет.

– Да я через щелочку.

Тетя Таня с тетей Верой подошли к окну, которое было за нашей кроватью. Мы с мамой продолжали лежать под одеялом, пытаясь с их слов выяснить подробности происходящего, пока они пытались аккуратно отодвинуть развешенные шубы и ковры. Нащупав удобный краешек, тетя Вера попыталась заглянуть в образовавшуюся щель, но тут же громко вскрикнула и отпрянула.

– Что там?

– Да ты чего? Что с тобой?

– Стоит там…

– Кто?

– Да она… Прям перед окном стоит…

Тетя Таня, встав на место младшей сестры, повозилась немного с навешанными шубами и тоже выглянула в окошко. Повисла мучительная тишина. Как же мне хотелось, чтобы она хоть что-нибудь сказала, но она просто молчала, и все. Может ничего нету, раз молчит? Может, тете Вере привиделось?

– Ты чего тут бродишь? А ну, прочь отсюдова! Я щас выйду да как кочергой отлуплю! Нечего тут шляться по огородам в ночи!

Мое сердце замерло. Тетя Таня поспешно отошла от окошка и замотала его пуще прежнего. Старательно приглаживая шубы и ковры, она сказала, что лучше всем лечь спать и по окнам не смотреть. Тетя Вера еще раз хотела взглянуть, но старшая сестра ее не пустила.

– Нечего, нечего на это смотреть!

– Что там? Кого вы там увидели? Нинка, что ли?

– Да не Нинка это!

– А кто?

– Не знаю… Чужая какая-то бабка. Не знаю такой. Нечего смотреть. Не выглядывайте в окна больше.

С этими словами она занавесила скатертью со стола единственное открытое окошко, согнав с него кота, и улеглась в кровать. Тетя Вера последовала ее примеру. Мы все лежали в кровати и молчали. «Чужая бабка какая-то» бродила у нас под окнами, а мы молча лежали, хотя спать перехотелось окончательно.

Глава 46. «Впустите, дети, в дом»

Я старался не дышать. Мне почему-то казалось, что если я буду громко дышать, то эта «чужая бабка» за окном меня услышит. Остальные тоже не спали. Я чувствовал это. Через несколько минут тетя Вера первая не выдержала и заговорила:

– А кто хоть это такая-то?

– Не знаю.

– Опять, что ли, всякая ерунда происходит?

Я заметил, что, будучи вместе, мы никогда вслух не признавались друг другу в том, что видели и чего боялись, словно если этого не замечать или не говорить об этом вслух, то все закончится.

– Может, все-таки Нинка?

– Нет, точно не она.

– Смотрите! У нее свет в доме загорелся, через занавеску видно!

– Не вздумай и смотреть. Спите!

– Почему? Да ты чего, Таня?

– Нечего там выглядывать, опять какая-то ерунда происходит!

– Точно, у Нинки свет горит.

– Чего это?

– Да ну их всех к чертям! – злобно проговорила Таня.

– Может, это все же она была?

Мама встала и решила подойти к окошку, проигнорировав наставления тети Тани. Она открыла щель в занавесях и заглянула в окошко.

– Темно-то как. Но никого нет.

– Нечего там смотреть! Потом чего-нибудь почудится, и всю ночь спать не будем опять.

– Тишина.

– А че же у нее свет-то горит?

Мама подошла к другому окошку. Пройдя мимо кровати со своими сестрами, она отодвинула тряпки и выглянула.

– Вон, вон, точно! Смотрите!

– Что там?

– Стоит кто-то на дороге!

– Кто?

– Да черт ее знает, может, и вправду тете Нине там плохо, бредит или лунатить начала.

– Еще не легче.

Тетя Вера испуганно вскочила с кровати и подбежала к окну. Только у меня не было желания вылезать из-под одеяла. Вопреки своему обычному любопытству я ничего не хотел ни видеть, ни слышать.

– Смотри, куда пошла?

– К калитке нашей потопала.

Из избы снова раздался стук в окошко. Стучали коротко, как-то ненавязчиво, словно выжидая.

– Пойду, что ли, посмотрю, кто там стучит.

– Я с тобой, – сказал я, устало вставая с кровати и всем видом пытаясь показать, что мне не очень-то и страшно.

Мама решила включить свет и подержать дверь в веранде открытой, чтобы в коридоре было не так темно. Мы с тетей Таней вышли в коридор, и в лучах света, падающего с веранды, двинулись в сторону крыльца. Я отпер засов и открыл дверь, тетя Таня вышла вперед и спустилась по ступеням крыльца к двери, которая тоже была заперта.

– Кто там?

– Да это я, Танюша.

– Кто – я?

– Ну, что ты, миленькая, не узнаешь, что ли?

Мы пытались угадать, кому принадлежал до боли знакомый голос, но когда узнали, то просто не поверили своим ушам. Нет, такого не могло быть.

– Мама?.. Это ты, что ли?

– Ну, а кто же? Открывай, пусти в избу-то, а то зябко стоять.

– Не может быть, тебя же на скорой в больницу увезли?

– Да вернулась я! Вернулась!

– Как? И как ты добралась?

– Добралась я, добралась, сама пришла, пусти же… Ну?

Тетя Таня взглянула на меня, и я, поддаваясь невесть откуда взявшемуся внутреннему чутью, замотал головой. Она еще раз искоса посмотрела на меня, а потом стала подниматься по ступеням и тихонечко шепнула:

– А ну, пойдем в окошко глянем, кто там.

– Давай.

Мы поднялись. Я не стал закрывать за собой дверь, но Таня остановилась, подняла засов и заперла коридор. В другом конце, возле двери, стояли мама с тетей Верой. Мама тихонечко спросила:

– Ну? Кто там?

Тетя Таня пока ничего им не говорила, а просто открыла дверь в избу и вошла внутрь. Я забежал следом. В избе было очень тепло. Решив не включать свет, мы подошли к окошку, которое выходило прямо на крыльцо, и заглянули в него. Там было пусто, словно и не было никого только что. Тетя Таня постучала в окошко.

– Мама, ты здесь?

Но в ответ последовало молчание. Мы еще минут пять стояли и настороженно смотрели в окошко. Ничего, ни единого движения или звука, как вдруг из коридора послышался вполне явный шум, словно кто-то пытался сдвинуть мебель. Вслед за этим раздался тревожный голос моей матери, которая звала нас к себе. Мы тут же вышли в коридор. Луч света из веранды по-прежнему освещал часть коридора. Шум и возня повторились. Теперь было четко слышно, что шум этот раздается откуда-то из глубины. Вскоре мы смогли точно определить его источник: он исходил из клити. Я аккуратно подошел к клити и встал рядом, прислушиваясь. Тетя Таня подошла следом за мной. Там определенно кто-то был. Шагов не было слышно, как и голосов, но было четко слышно, как с места пытаются раз за разом сдвинуть что-то тяжелое – сундук или комод. Сдвинут – и тишина. Потом опять шум – и тишина. Это настораживало больше всего. Когда кто-нибудь возится, будь то зверь или человек, то присутствуют и посторонние звуки. А тут только шум и тишина. Ни топота ног, ни шуршания одежды, ни дыхания – ничего. Словно мебель там сама по себе катается. Как только я это себе представил, у меня тут же встали дыбом волосы. Я переглянулся со своей тетей. Она осторожно подошла ближе и толкнула дверь. Та с силой распахнулась, будто кто-то с той стороны резко потянул ее на себя. Внутри помещения маленькой, полузабитой старым мусором клити спиной к нам стояла девочка в каком-то поблекшем платьице и белом платочке, повязанном на голове.

Мы тут же развернулись и кинулись в сторону веранды, тетя Таня на ходу начала вспоминать какие-то молитвы. Я точно слышал, как за нами с шумом захлопнулась дверь в клити, и то ли от нашего же собственного топота, то ли еще от чьего-то половицы в коридоре сильно сотрясались. Добежав до веранды, мы закрыли дверь и сели у нее с испуганным видом. Мама с тетей Верой по нашему виду все поняли и почему-то не стали спрашивать подробностей. Видимо, им не особенно хотелось это знать. Между тем снова раздался стук в окно. Но теперь уже не в избе, а здесь, на веранде.

Глава 47. В лесу спокойнее будет

Мы сидели на веранде в тишине и с выключенным светом и старались не издавать ни звука. Кто-то продолжал стучать в окна. Особенно странным было то, что не было слышно ни шагов, ни шелеста травы, ни какого-либо другого шума – только стук. Через несколько секунд раздался голос:

– Таня… Таня!

– Тише, не отвечай ничего.

– А я и не думала.

– Кто это? Нинка?

– Да, ее голос.

– Таня, открой, открой двери, впусти в дом.

– Что же это она?

– Да ну ее к чертям, чтоб ей неладно было.

– Чего хоть ей дома-то не спится?

– А может, и не она это!

– А кто еще? Голос-то ее, точно ее!

– Да, это же она там в окошко небось и стучала.

Мама с тетей Верой были уверены, что это все лишь странное поведение нашей соседки, тети Нины. Они либо даже и не подозревали, что не в одной тете Нине тут дело, либо догадывались, но не хотели произносить это вслух. Да и голос… Как можно было верить голосам, если только что мы прямо за дверью на крыльце слышали голос бабушки? А может, это и правда тетя Нина с ума сходит окончательно и голосами там разными говорит, прикидывается?

В размышлениях я вспомнил, как мы ездили к бабе Шуре на Старую мельницу. Вспомнил ее слова: «Никого не впускайте, кто бы к вам там после полуночи ни просился в дом. Никого!» По спине пробежали мурашки. Меня стало слегка знобить не то от холода, не то от ужаса, что это может быть что-то другое. Но ведь свет в доме у нее тоже горит. Может, помимо какой-то нечисти еще и она вышла – к нам на помощь? А может, она заодно с этими? Господи, от всего этого кругом шла голова, и одна мысль была бредовее другой.

– Таня, Танюша… Впусти, холодно тут… Впусти меня…

– Холодно ей, пускай к себе домой идет, греется!

– Во-во, нечего тут!

Через некоторое время голос затих, стуки тоже прекратились. Тетя Таня несколько раз подходила к окошку, чтобы получше рассмотреть сквозь щель занавесей, бродит ли кто-нибудь в огороде. Но никого не увидела. На дороге тоже никого не было видно, и мы окончательно успокоились. До утреннего автобуса оставалось совсем немного, и мы после недолгих споров решили все же пойти до остановки и отоспаться уже утром в Тихвине, в квартире у тети Тани.

– Да и что же теперь? Посреди ночи идти через лес до остановки?

– Верочка, лучше дотудова дойти, что тут сидеть, тут теперь покоя нет.

– А как же мы дальше жить будем?

– А как? Как обычно.

– Ну да, ремонт сделаем и вернемся. А пока будем днем ездить, хозяйство вести, а вечером в Тихвин.

– И что же? Каждый день так?

– Да уж лучше так, я тут ночевать больше не собираюсь. Нехорошо тут.

– А через лес ночью хорошо идти?

– А в лесу и то спокойнее будет.

– Нет, мне тоже через лес страшно идти.

– Лес – место спокойное, и к тому же, до остановки тут не сильно и по лесу идти.

В итоге мы включили свет и начали собираться. Взяв теплые вещи и документы, даже дошли до избы, чтобы зажечь свет везде, где только можно. Теперь нам не было так беспокойно, в воздухе чувствовалась уже совсем другая атмосфера. Никакой паники, только отрешенность, забытье.

Собрав все вещи в котомки, мы вышли из дома. Тетя Таня закрыла дверь на навесной замок. На улице было еще темно, влажно и немного холоднее обычного. Еще раз проверив замок, мы направились в конец деревни, за которой была лесная дорога к остановке. Свет в доме соседки тети Нины по-прежнему горел. Мы ненадолго остановились, присматриваясь к ее окнам, но ничего так и не заметили. Я даже немного осмелел, добежал до нашего огорода и заглянул туда. Внутренний голос подсказывал, что там ничего нет. Так и оказалось: все было тихо. Постояв еще немного у соседского дома, мы двинулись дальше.

Мы шли вдоль деревни среди домов, в которых безмятежно спали люди. Так странно, ведь кто-то может этой ночью спокойно спать, а потом с утра за завтраком услышать историю вроде нашей, и небрежно махнув рукой в сторону, сказать: «Брехня это все». Необычное ощущение, но все же оно мне нравилось, придавая жизни неповторимый вкус правдивой реальности. Кажется, если просто жить, то под конец, наверное, даже не вполне будешь понимать, действительно ли ты жил или это все был сон. Но вот после такого, в такие моменты, как сейчас, которые никогда не сотрутся из памяти, приходит четкое осознание, что ты живешь, что где-то буквально за углом прячется что-то еще совсем неизведанное и чтобы это понять, нужно прожить еще не одну такую жизнь. Да и люди – люди сразу же становятся как-то ближе, словно переживая все вместе какое-то горе. Быть может, это и есть горе? Нас погнала из собственного дома в ночь какая-то нечистая, а наша бабушка теперь лежит в больнице. Разве это не горе? Но все равно… У этого горя был какой-то особенный вкус непередаваемой реальности бытия. Я, как и остальные, соглашался, что нам сейчас лучше уехать отсюда, и все же всей душой сожалел об этом.

Над нами светила ярко-желтая луна. Мы подходили к концу деревни, за ней уже виднелась петляющая дорога, уходящая через поля в лес к навесному мосту через реку. Что теперь? В Ленинград? Обратно в школу, учиться, работать и жить, вспоминая вечерами эти моменты, когда мы вжимались все вместе в угол, охваченные невероятным страхом? Вспоминать, как мы боялись и как ясно мы чувствовали жизнь в этот момент?

Когда мы спустились с горы и вышли из деревни, мне показалось, что позади нас, откуда-то со стороны леса за деревней раздалось пение. Но все кругом было теперь неважным. Я словно чувствовал, как выхожу из-под влияния чего-то особенного, чего-то настолько живого, что по сравнению с этим «что-то» мы сами по себе – будничная повседневность. И теперь это «что-то» оставалось позади, все дальше и дальше. Даже беспокойство куда-то испарилось. Нам было не страшно идти через лес, все было как-то обыденно. А вот и мост. Осталось совсем немного. Тетя Таня встала посреди моста.

– Кто хоть там воет-то?

– Может, напился кто да песни поет?

– Да шли же по деревне – тихо было!

– Черт его знает…

– Вот, стой, послушай!

– Что-то ерунда какая-то…

– Да и хрен с ними, пойдемте уже.

Мы шли через раскачивающийся мост в сторону остановки, а в голове у меня все еще звучал этот странный мотив. Наступило утро. Все стихло и успокоилось.

Глава 48. Возвращение

Через час к остановке начали подходить люди. Их лица были нам незнакомы, и несмотря на то что мы были из другой деревни, мы все равно здоровались. Постепенно завязались беседы о делах по хозяйству да о погоде. Пока мы сидели на остановке, мама даже успела немного вздремнуть. Я же никак не переставал испытывать какую-то опустошенность. Все теперь казалось каким-то унылым и пресным. Когда подъехал почти пустой автобус я, скрепя сердце, поднялся, водрузил на себя сумки и поплелся в салон вслед за остальными. Мы сели в самом конце, благо, салон был почти пустой. Наблюдая за деревьями, мелькающими за окном, я заснул под шум двигателя.

Сквозь сон я едва понимал, как мы приехали, как дошли до квартиры. Все было будто в тумане. Потом снова я лег спать. Мне опять снилась какая-то солянка, которую я даже не запомнил. Кто-то плясал вокруг меня, люди, какие-то кострища – ничего конкретного. Сквозь сон до меня доносились обрывки слов: «перевели», «уезжайте», «потом еще приедете, главное, все хорошо теперь». Я знал, что это мне не приснилось. Когда я проснулся, я уже был настроен ехать в Ленинград. Комната, где я спал, была оклеена голубыми обоями, на которых были нарисованы белые облака. Вокруг стояла такая тишина, что было слышно, как тикают часы. Удивительно: так спокойно, но в глубине души все равно ныло. Словно я расстался с чем-то очень близким и важным для меня, с чем-то родным.

– Проснулся?

– Ага…

– Сегодня в Ленинград поедем, через три часа.

– Бабушку перевели, да?

– Откуда ты знаешь?

– Сквозь сон что-то такое слышал.

– Да, говорят, что ей было очень плохо и пришлось дать ей сильнодействующие лекарства. Теперь она проспит пару дней, а потом Таня с Верой к ней придут.

– Понятно.

– Ты расстроился?

– Да нет, главное ведь, что мы ее нашли, правда?

– Конечно…

– Мама, а мы еще вернемся?

– К бабушке?

– Да.

– Ну, разве что только зимой теперь.

– Зимой…

– На новогодние каникулы.

– Это будет еще не скоро.

– Ну, а теперь уже никак.

– А я бы хотел.

– Да тебе лишь бы в школу не ходить!

– И то правда, я про нее совсем уже забыл.

– Подожди, вот увидишь, время быстро пролетит.

Пока мы ехали в поезде, я всю дорогу смотрел в окошко и размышлял, вспоминая все в деталях: как кто-то стучался к нам в окна, как мы слышали голос бабушки, которая в этот момент была в больнице, как мы видели девочку в клити, как соседка тетя Нина ходила кругом, если это вообще была она. Как чуть не сгорел наш дом. Как бабушка залезла на крышу. Как я испугался ее, когда она бегала ночью по коридору. Как ночью кто-то скребся у нас в доме и открыл крышку погреба. Как бабушка взяла посуду и расставила фотографии, устроив званый ужин неведомо для кого. Как мы кого-то видели на веранде. Нет… Это все не совпадение, что-то такое есть, точно. Я мысленно унесся к тем событиям, когда мы ездили в Старую мельницу, тетя Вера ходила с бабой Любой на перекресток дорог у Либежгоры, когда в первую ночь вернулась бабушка, а до этого мы разыскивали ее в лесу и на болотах. А потом вспомнилось и все то, что мне рассказывали об этих местах: какой-то народец, похоронивший сам себя заживо, святая роща, в которой молились, раскопки курганов, люди, похороненные в дырах на болотах, непонятные обитатели леса… Может, это и есть те самые «они», которые постоянно являлись нашей бабушке, а заодно и нам? Или что-то было еще до этого народца, а люди сами себя закопали заживо под влиянием этих «они»?

Лишь один вывод я сделал наверняка. После возвращения в Ленинград я буду изо всех сил пытаться найти что-то подобное в истории. Буду изучать историю, археологию: раз там были ученые, значит, об этих местах должно быть что-то известно. Должно! Пойду в первую очередь в библиотеку. Там наверняка что-нибудь найдется для меня. Буду стараться, и быть может, найду что-нибудь важное для себя. От этой мысли мне стало немного спокойнее. Не знаю даже почему, но это словно оставляло надежду на хоть какую-то связь со всем этим… Чудным.

Часть 3

Глава 1. Дивьи люди

С Московского вокзала мы добирались до дома уже почти ночью. Пустое метро. На улицах тоже почти никого не было. Когда мы зашли в квартиру, стало как-то совсем неуютно. Хотя внутри чувствовалась жизнь, люди: вот неаккуратно брошенные тапочки у порога старика-соседа, вот свежий листочек, сорванный с настенного календаря – но все же было как-то пусто. Теперь мне не суждено было видеть ничего кроме коммунального быта. Немного сложно было признаваться себе в этом, но весь ужас, который с нами происходил за последние пару недель, был тем единственным смыслом жизни, который вообще все наполнял хоть каким-то смыслом. А теперь его снова нет. Я еще ничего не терял по-настоящему близкого, но мне казалось, что именно так должен себя ощущать человек, у которого отняли что-то очень важное для него. А впрочем, нужно постараться как-то вернуться в эту жизнь, иначе совсем худо будет. В ту ночь я сразу же уснул и не видел ни одного сна. А утром, невыспавшийся, с тяжелым камнем на душе, собирался в школу.

Все было как обычно, даже слишком. Одноклассники даже не очень-то интересовались моим отсутствием. Мой лучший друг Димка, оказывается, пару раз звонил по телефону: ему ответили, что мы уехали, но он решил просто сказать всем, что я заболел. Классный руководитель все же вызвала меня и устроила небольшой допрос о том, что случилось. Что случилось? Да ничего, просто моя бабушка потерялась в лесу, и мы почти неделю ее искали, а потом сходили к ведьме, и после невероятных ужасов она явилась обратно, да не одна, а с какими-то «они», которые изводили нас все это время.

– У нас бабушка потерялась в лесу. Ей девятый десяток, мы были вынуждены в срочном порядке уехать в деревню и присоединиться к ее поискам. Вот записка от матери.

– Какой ужас, ее нашли?

– Да, но она повредилась рассудком, и вчера ее положили в клинику.

– Ох, ну это ничего, как хорошо, что такой пожилой человек в лесу смог сам выжить, сейчас не каждый и из молодежи смог бы.

– Наверное…

– Не наверное, а точно! Она все это время была в лесу одна?

– Ну, почти.

– Какой ужас! Что ж, главное, все закончилось, а тебе пора бы приступить к учебе. Ты очень сильно отстал, ты знаешь об этом?

– Подозреваю.

– А и нечего подозревать. У меня список всех работ, к которым ты должен приступить, зайдешь за ним ко мне в кабинет после уроков. И еще контрольная по немецкому.

– Хорошо.

– Я вижу, ты переживаешь?

– Нет, вроде все в порядке, просто…

– Понимаю-понимаю, ладно, не спеши. У тебя есть еще время до окончания четверти. Но не затягивай с этим, слышишь?

Мне ни с кем не хотелось общаться. Со своими деревенскими друзьями я, по всей видимости, окончательно поссорился. Одноклассники вели себя, как и раньше, все словно было неизменным. Да перемен и не должно было случиться, но было какое-то тяжелое предчувствие, что что-то должно было произойти, но это что-то куда-то пропало и теперь не произойдет никогда. Мне почему-то было от этого грустно. Очнувшись на уроке истории, я сразу же понял, у кого и что именно мне нужно спросить. Дождавшись окончания урока, я подошел к преподавателю, и убедившись, что нас никто не слышит, решил начать:

– Юлия Васильевна!

– Да?

– Простите, у меня вопрос не по теме, но очень важный для меня, можно?

– Спрашивай!

– Вам что-нибудь известно о истории Ленинградской области?

– Конечно, разве ты сам не знаешь, какие ожесточенные бои шли за Ленинград по этому периметру?

– Нет, я не об этом, раньше, намного раньше.

– Ну, смутно, об этом мало известно истории, а что тебя интересует?

– Просто… А кто там мог жить? Там всегда жили русские?

– Ну, где-то да, а где-то финны.

– Финны?

– Да, очень многие земли в этой области принадлежали финно-угорским племенам, а более подробно об этом мало кто знает. Это слишком узкая тема. А почему ты спрашиваешь?

– Да нет, ничего, просто легенды всякие, вот, слышал и решил уточнить, мало ли, это правда.

– Какие легенды?

– Ну, всякие там, про людей, которые в дырах, в болотах топились, или вот про рощи, в которых молились, а еще про какой-то народец древний, который…

– Ясно. В общих чертах, если тебе так интересно, сходи в библиотеку. Только не в школьную. У нас такой литературы нет.

– А в какую?

– Ну, да вот хотя бы в библиотеку имени Толстого на Шестой линии. Она, правда, взрослая, и книг на руки тебе там не дадут, но скажи, что тебе реферат нужно по очень узкой теме готовить, и уж в читальный зал тебя точно пустят.

Разумеется, это было первым, что я решил сделать, после того как освободился. Выйдя из школы, я уже почти никого не увидел – только младшие классы на продленке и вторую смену. Все ребята давно уже разошлись по домам или утащились шляться куда-нибудь во дворы за детской поликлиникой, стоявшей возле нашей двадцать восьмой школы. И я направился в библиотеку. Там я очень долго объяснял, что именно мне нужно, кто я такой и почему у меня еще нет паспорта. В итоге меня согласились впустить в читальный зал без оформления читательского билета, поверив, что тема, выбранная мной для реферата, и впрямь очень сложная. Пройдя по коридору, я попал в отдел краеведения, где меня встретила пожилая женщина в очках. Пока я мямлил о теме реферата, запинаясь и фантазируя на ходу, библиотекарь решила сразу же перейти к делу:

– История Ленинградской области? А какой период?

– Я не знаю, но древний.

– Древний?

– Ну да, я не знаю точно, но меня интересуют предания о народце, который там мог жить, и всякого рода странные захоронения.

– Захоронения? Это археология, сейчас…

– Археология?

– Да, уже по этой части. Какое же странное задание для старших классов! Мда, образование не стоит на месте… Из лицея?

– Нет, из средней школы, двадцать восьмой.

– А, ясно. Как интересно…

– Ну, и, там… Летописи, может быть, какие-нибудь?

– Летописи?

– Что-нибудь о местных преданиях, ведь должно было такое записываться.

– А какой район? Ладога?

– Ладога?

– Волховский район?

– Нет, Тихвинский.

– У-у-у-у… Какая глушь. Какие же там могут быть предания?

– Ну, есть же?

– Кто тебе сказал?

– Я сам слышал.

– В устной форме?

– Ну да.

– Вот оно что. В краеведы, значит, решили поиграть? Что ж, не самое удачное место… Ладога, Вологда, Ленинград… Хотя Тихвин – город-герой, и впервые упомянут он был, кажется, уже при Иоанне Грозном.

– Там, говорят, какой-то народец в древности жил.

– Народец?

– Ну да, а потом он сам себя заживо закопал.

– Ах, вот оно что, чудь… Странно, вообще-то, о чуди в этих краях… Надо посмотреть.

Через некоторое время мой стол в пустом читальном зале был завален грудой толстых книг, пожилая библиотекарь присела рядом со мной и начала сама листать книги, то ли сочувствуя из-за сложной темы, то ли из собственного интереса.

– Ну вот, смотри-ка: «Чудь заволочская. Сначала несколько слов о Заволочье. Этим словом наши предки – ильменские словене, вятичи и кривичи – около тысячи лет тому назад называли обширный край, раскинувшийся к востоку от Онежского озера. Называли так, потому что лежал он за междуречьями – перевалами, через которые приходилось перетаскивать (переволакивать) им свои лодки, когда они пробирались в эти места. Первоначально, в седьмом-восьмом веках нашей эры, Заволочьем называлось лишь ближнее Заонежье до озер Белого, Кубенского, Лаче. По мере освоения Севера славянами границы Заволочья постепенно расширялись, и оно дотянулось до Мезени на востоке. Южной его границей служила река Сухона, на севере оно упиралось в студеное Белое море. О расширении границ Заволочья свидетельствуют, в частности, два завещания русских царей. Великий князь и первый государь всея Руси Иван III в “духовной грамоте”, составленной им около тысяча пятьсот четвертого года, писал: “…да сыну же моему Василью даю Заволотцкую землю всю: Онего и Каргополе, и все Поонежье, и Двину, и Вагу, и Кокшеньгу, и Вельской погост, и Колмогоры”».

– И что же?

– Вот, смотри, тут еще есть: «Чудь заволочская – это древнее дославянское население Заволочья, являющееся до наших дней в некотором роде исторической загадкой. Термин этот пущен в обиход летописцем одиннадцатого века Нестором в “Повести временных лет”».

– Да что это за чудь-то? Кто это?

– Слушай: «Ученые относят основное население Финляндии суоми (сумь), саамов (лопарей), эстонцев (чудь), карелов и вепсов (весь), а также исчезнувшие уже племена еми (ями), води, ижоры и чуди заволочской… СССР, численность вепсов… Тихвинский район…»

– Тихвинский?

– Да, а вот еще как интересно, слушай: «Чудь, чудь белогла́зая, чудаки́, чуцки́е – персонаж русского фольклора, древний мифический народ… Этот мифологический персонаж близок по значению к европейским эльфам и гномам, встречается не только в русском фольклоре, но и у саамов…» Вот, нашла. «Чудь или чудаки вырыли подкопы, ушли туда со всем добром, подрубили стойки и погибли… У русского населения Заволочья сохранилась память о народе чудь, прежде жившем в этих местах… Бежала глубже в леса или убивала себя; лишь немногие оставались на прежних местах жительства. Записана и легенда о том, как чудь “ушла под землю” – вырыла большую яму с земляной кровлей на столбах и погребла себя, подрубив столбы…» А вот еще, из другого справочника, тоже интересно, раз уж о преданиях говорить: «Дивьи люди живут в горах, выходы в мир имеют через пещеры… Ходят между людьми, но люди их не видят. Культура у них величайшая, и свет у них в горах не хуже солнца. Дивьи люди небольшого роста, очень красивы и с приятным голосом, но слышать их могут только избранные. Они предвещают людям разные события».

Сказать, что я осел на месте с открытым ртом, значит не сказать ничего. Увидев это, библиотекарь продолжила зачитывать мне отрывки из книг, словно маленькому ребенку – сказку о страшном сером волке, поедающем непослушных детей. Это продолжалось почти час, а я все сидел и слушал, так и не сумев закрыть рта. Устав читать, библиотекарь с удовлетворенным видом ушла по своим делам. Я остался дальше листать книги и переваривать услышанное. Но не успевал я хоть как-то обдумать услышанное, как на глаза мне попадалась все более и более удивительная информация. А потом я наткнулся на археологический справочник, где были указаны губернии, уезды и волости с поселениями и деревеньками. Среди них я нашел свою родную деревню. Точнее, упоминание о кладбище. О нашем простом деревенском кладбище, с простыми советскими могилками, то самое кладбище, которое не раз являлось мне в дурных снах. Запись гласила: «…Жальничный [характер названия под вопросом] на южной оконечности деревни… На краю высокого обрыва (десять метров) правого берега реки… Известен с тысяча девятьсот одиннадцатого года, обследован… Размеры 40/50–20. Использовался как кладбище с тысяча девятьсот сорок первого по сорок пятый год… Частично разрушен. Жальничная оградка из камней не сохранилась».

Глава 2. Пальцы связаны

Время шло. Я старался ходить в библиотеку каждый день после школы. Но, разумеется, все вышло не так. Я был не из тех людей, которые, взявшись за что-то, например, записавшись в радиокружок или начав учиться на музыкальном инструменте, обязательно овладевали этим делом до конца. Вот и здесь: сначала через день, потом через неделю, а потом и вовсе вылетело из головы. Казалось бы, это не увлечение от скуки и даже не какая-то вынужденная монотонная работа. Это оно – то самое, что так сильно заставляло чувствовать жизнь, что не забывается и будет будоражить меня день за днем. Даже на пороге смерти я буду с волнением вспоминать об этом. Так я думал сначала. А оказалось, что могу и вовсе обо всем позабыть, просто выбросить из головы, потому что мне к пятнице готовить реферат по физике, нужно думать о предстоящем поступлении, девочка, которая мне теперь нравилась, кажется, влюбилась в одного хулигана, а еще мы с моим приятелем поссорились. Да много ли еще причин, и все они такие незначительные… Но я просто забыл. А когда вспоминал, то клялся себе, что это никогда не повторится, но по моей коже больше не бегали мурашки. И даже перебирая воспоминания перед сном, я спокойно засыпал, видя в своих снах совсем другие вещи.

Тетя Таня звонила несколько раз в начале месяца. Бабушку, с ее слов, продолжали лечить сильнодействующими лекарствами, но лучше ей не становилось. Она все реже и реже приходила в себя. Ремонт в доме был давно окончен, и теперь они с тетей Верой снова жили в деревне. Ничто их более не беспокоило. Это все больше заставляло меня задумываться о том, а не приснилось ли мне все это, словно какая-то страшная сказка из детства. Мама даже несколько раз порывалась съездить в Тихвин, хотя бы на пару дней, навестить бабушку, но так и не съездила. Наши ночные кошмары совершенно рассеялись.

Как-то раз вечером, уже лежа в кровати с погашенным светом, я услышал, как засопела моя мама, и почему-то это вновь навеяло мысли о пережитом. Почему я об этом забыл? Почему я так и не довел дело до конца? Ведь я самому себе поклялся во всем разобраться, стараться что есть сил, даже если придется потратить на это всю жизнь. Завтра пойду в библиотеку… Вздор! Никуда я не пойду. Нет, нужно что-то делать, нужно… Я чувствовал, что все это словно требовало от меня какой-то расплаты, возврата долга, который мне было недосуг выплачивать. Оно показало мне жизнь – настоящую, с ураганом эмоций – а я об этом позабыл, словно ребенок, который обещал хорошо себя вести, если его прокатят на карусели, но сойдя с этой карусели, тут же принялся за старое. Странно, но я почему-то начал думать, что со временем все уйдет окончательно. Вот бы… Вот бы она еще раз заблудилась… Ну и чушь! Как такое вообще могло в голову прийти?! Мы бы вновь ходили по тем лесам, и быть может, когда «они» пришли бы к нам, я бы мог их спросить о чем-то. Может, с ними стоило попробовать заговорить? Бред, ну и бред. «Еще раз заблудилась…» Это что же получается? Мне эти переживания важнее, чем собственная бабушка? Отвратительно! «Никогда не озвучу это вслух. Самому от себя противно!» С этой мыслью я и заснул.

Ночью меня разбудил какой-то скрежет под дверью в нашу комнату. Я насторожился. Не было и сомнений, что ничего такого не может произойти. Нет, ни капли страха или ожидания неведомо чего. Но все же там кто-то стоит. Может, кто-то из соседей? Подслушивает? А что можно подслушивать посреди ночи? Совсем крыша уехала? Нет, явно не за этим. Я четко слышал, как скрипит паркет в коридоре. Дальше все произошло так быстро, что я и сам не понял, как успел отреагировать. Я увидел, как дверь в нашу комнату, будто под сильным напором, начала открываться. Меньше чем за секунду я вскочил с кровати, и уже стоял у двери, изо всех сил подпирая ее изнутри. С той стороны слышалось спертое дыхание. Я узнал его: это был наш сосед, умалишенный дедуля. Ему было едва за шестьдесят, рассудка он лишился еще в детстве, после какого-то несчастного случая. С тех пор он заикался и болтал какие-то глупости. Но в целом, он всегда был спокойным и посреди ночи ни к кому в двери не ломился. «Черт, да что происходит?» – Я стоял у двери и слышал, как он как-то отчаянно, даже бессильно стонет, пытаясь попасть к нам. И тут он хрипло заорал не своим голосом, ни разу при этом не заикнувшись:

– Рита, Рита!

Мы не отзывались.

– Рита! Рита!.. Мне пальцы связали!

Мама тут же проснулась и испуганно вскочила, силясь сквозь сон понять, что происходит.

– Что? Что случилось?

– Не знаю, ломится сюда, какого черта ему надо?

– Рита! Рита, ты слышишь?

– Что вам нужно?

– Похороните меня! Похороните меня к ним!

– Что?

– Похороните меня, Танюше скажи и Верочке, пусть меня похоронят на кладбище, пусть в землю закопают к ним, иначе покоя не будет мне!

– Да вы что?!

– Похороните меня, Рита, сил нет, изведут, закопайте прямо в землю, туда, к нашим могилам!

Я все так же стоял у двери, шокированный, с широко раскрытыми глазами. Сон как рукой сняло. Я просто не знал, что делать. Мама в точно таком же состоянии застыла у своей кровати как вкопанная и не могла произнести ни слова.

– Рита, слышишь? Похороните меня, в землю похороните, туда, к ним, покоя нет, тяжко мне. Тяжко!

– Хорошо…

– Похороните… Похороните… Похороните… Они мне пальцы связали! – с этими словами старик осел прямо на порог. Поняв, что он больше не напирает, я открыл дверь и увидел его лежащим без сознания на полу. В коридоре загорелся свет. Из соседской комнаты вышла соседка, тетя Лена.

– Что происходит?

– Я не знаю… Не знаю…

– Да что случилось-то?

Сначала в ее голосе угадывался настрой на ругань, но увидев мое перепуганное лицо, она повторила вопрос уже с тревогой и даже с долей сочувствия:

– Что случилось-то, Рома?

– Я… Я не знаю… Он в дверь ломиться начал. Сам. Я проснулся и подбежал к двери, а он ломится… Я не знаю, что с ним…

Следом вышел и другой сосед, дядя Сережа. Он внимательно посмотрел на меня и как-то устало проговорил:

– Наверное, припадок какой. Нездоровый. Или во сне что приснилось. Ну-ка… Помоги, Елен Васильевна. – С этими словами он поднял старика, и едва удерживая его, потащил в сторону его комнаты. Тетя Лена тревожно охала и вздыхала вокруг них, с шумом открывая дверь в комнату к старику.

Кое-как уложив пожилого соседа на постель, они попросили нас не переживать. Старичок-то нездоровенький, да и возраст уже не тот, мало ли, вдруг лунатить начал. Попрощавшись и пожелав всем спокойной ночи, они разбрелись по своим комнатам. Я закрыл дверь к нам, и обернувшись, увидел, что мама так и застыла, не в силах сказать ни единого слова. «Лунатить начал». У всех всегда одна и та же отговорка на все такие случаи.

Глава 3. Морг

С утра меня разбудил мамин голос в коридоре: она с кем-то говорила по телефону. Я был еще наполовину сонный, поэтому ничего толком понять не мог, а в голову лезли странные образы.

– Да, нас не было вчера вечером никого… Нет… Как перевели? В Ленинград? Как? Да ты что?.. – На этих словах я немного пришел в себя. По интонации я сразу же понял, что что-то случилось – опять что-то серьезное, прямо как в тот раз. Тогда я тоже лежал на кровати, а мама, затащив телефон в комнату, чтобы никто не услышал, заговорила особенно встревоженным голосом. Вот и сейчас я услышал, как она тихо заплакала, повесив трубку. На этот раз я не сомневался и не гадал: бабушка умерла. Когда мама зашла в комнату, я тут же поднялся с кровати и спросил:

– Что случилось?

– Бабушка у нас умерла.

Вот и все. Конец истории. Каково теперь будет вспоминать все эти моменты? Теперь-то уж, наверное, не очень-то хотелось бы, чтобы бабушка еще раз заблудилась в лесу, чтобы еще что-нибудь такое произошло. Вот и все. Теперь уж точно ничего не произойдет. А ведь о таком исходе я даже и не думал. Бабушки теперь просто нет. Она была старенькая, это понятное дело, но все равно все случилось как-то внезапно. Пока я думал о своих собственных переживаниях и непонятном устройстве мира, человек, на фоне страданий которого все это происходило, просто умер, и все. Ее просто не стало. Паршивое ощущение. Когда-то кто-то сказал мне, что мы начинаем ценить то, что имеем, лишь тогда, когда это потеряно навсегда и безвозвратно. В точку. Мне стало так стыдно, что во всех этих страданиях я видел какое-то приключение, а теперь вот все – нет больше бабушки, она умирала все это время, медленно и неотвратимо подходила к концу. А я этого не замечал, занятый желанием понять непостижимое. Как же паршиво…

Мы молча сидели еще минут пять, а потом мама сказала:

– Ладно, тебе собираться пора, я пока что чайник поставлю.

– Хорошо. Когда похороны?

– Сегодня приедут забирать ее с Ленинграда.

– С Ленинграда? Как?

– Ее вчера еще днем, оказывается, госпитализировали сюда, а Таня только вечером узнала, нам пыталась дозвониться.

– Ничего себе. А она в больнице, значит?

– В больничном морге, наверное. Ночью умерла. Сегодня уже Таня приедет поездом. Еще Разумовы подъедут, и дядя Сережа приедет, он какую-то машину там обещался взять с работы, чтобы маму отвезти, а то ее кремировать… А ведь в земле… Надо… У нас… На кладбище…

Мы уставились друг на друга. Я не знал точно, о чем думала мама, но уже в следующую секунду в памяти всплыл ночной инцидент. И я уже был уверен, что наши мысли сейчас об одном и том же. «Похороните меня к ним, в землю закопайте». По спине пробежали мурашки. Да нет, что за бред, а сосед-то здесь при чем?

– Мам, помнишь, ночью сосед ломился?

– Да. Это бабушка приходила.

– Да что за бред, да нет же. Да я сам видел, его дядя Сережа с тетей Леной в комнату к себе относили. Я сам видел, ну!

– Это бабушка приходила. Через него.

– Да почему? Почему ты так спокойно и уверенно об этом говоришь?

– Он никогда не слышал ни про Веру, ни про Таню. Никогда. Я с ним вообще не общалась, да и сказать ему никто не мог. Не мог он знать. Не мог просить, чтобы три дочери его похоронили. Не мог.

– Да что за?..

– Не бойся. Все хорошо. Это бабушка. Ей плохо, видимо, сейчас там. Она плохого не сделает.

– Мама!

– Не бойся, плохого не сделает. Она просто хочет, чтобы ее похоронили.

Спать больше не хотелось. Мы старались занять себя мелкими делами. Маме нужно было быстренько сходить на работу и отпроситься на три дня на похороны. Для меня она написала записку. Похороны дело серьезное, тут никто возражать не станет. Мне предстояло уйти с последнего урока. Дядя Сережа с родней должен был к тому моменту уже быть у больничного морга, а следом за ними должны были приехать и мы. Наверное, к моему возвращению из школы тетя Таня уже будет дома. Поедем втроем значит. А обратно? Неужели все в одну машину? Еще и с мертвой бабушкой? А гроб откуда взять? Я старался думать о всяком бытовом, пока не вышел на улицу. На улице почему-то было однозначно спокойнее, чем у нас в комнате. Проходя по Шестой линии Васильевского острова, я вновь вернулся к размышлениям о главном. «Бабушка приходила». Неплохо… «Через него приходила, он не знал никогда ни про Таню, ни про Веру». Что же это такое-то? Бабушка умерла…

Повалил снег. Уже подходя к школе, я вдруг вспомнил, что больше всего на свете мне хотелось продолжения, что я клялся никогда не предавать этого воспоминания в своем сердце и забыл о нем меньше чем через месяц. Просил его вернуться, надеялся, что быть может, в моей старости произойдет хотя бы что-то подобное, что заново вдохнет в меня жизнь. Но я забыл. И оно вернулось – один раз, чтобы забрать бабушку. А перед тем как уйти навсегда вместе с моей бабушкой, оно словно навестило нас, чтобы помнили хотя бы иногда, или чтобы не сомневались, ведь мы все равно рано или поздно забудем об этом. Как-то так я себе это представлял. Это было похоже на наказание за неспособность помнить и чувствовать. А что будет, если я опять забуду? Оно заберет еще кого-нибудь? Да что за ересь, так и крыша уехать может. Я читал в каком-то романе, что люди часто начинают винить себя в бедах, которые происходят с их близкими, даже если они совершенно ни при чем. Наверное, если рассуждать логически, то со мной сейчас происходит то же самое. Но если прислушаться к внутреннему чутью, то все дело в том, что я просто забыл. И оно пришло, чтобы напомнить мне о том, чего забывать не стоит. Пришло вместе с бабушкой, чтобы уйти вместе с ней навсегда. В голове вертелись обрывки фраз: «Наверное, ей сейчас плохо. Похороните меня к ним, в землю… Покоя не дают… Закопайте меня… Он никогда не знал ни про Таню, ни про Веру… Это бабушка приходила, через него…»

Весь день я сидел в школе, и мои мысли были все об одном и том же. Я изредка поглядывал на одноклассницу, которая мне всегда нравилась, и это меня немного отвлекало. Странно, мы учимся с ней в одном классе уже три года. Но я с ней так ни разу даже и не пообщался ни о чем. Даже удивительно, что такое возможно. И как назло, на русском языке нас впервые за три года усадили за одну парту. В соседнем кабинете проходило какое-то совещание с родителями младших классов, и из нашего кабинета попросили стулья. Мест на всех не хватило, поэтому за некоторыми партами сидело по три человека, а нас впервые за три года посадили вместе. Как назло – потому что в тот момент, когда я узнал, что нам придется сидеть вместе, я очень испугался, хоть и не подал виду. Все равно деваться было некуда. Я весь урок сидел и думал, каково было бы впервые с ней заговорить… Но о чем? Было бы здорово, если бы она знала все, что со мной происходит, но ведь это невозможно. А если бы я попытался ей рассказать, то разговор, наверное, прервался бы, не успев начаться: «Привет, ты знаешь, у меня умерла бабушка. Полтора месяца назад она заблудилась в лесу, ее никак не могли найти, пока к одной ведьме не обратились. У нас такие есть, они родом из других деревень, где все сами себя заживо хоронили когда-то давно, а все люди там обладали мистической силой и способностью общаться с нечистью, живущей в болотах. Да, кстати, видимо, у них-то и была наша бабушка. Она рассказывала, как пировала у них. А потом эти самые “они” поселились у нас дома и не давали нам спать по ночам. А сегодня ночью ко мне в комнату вломился сумасшедший сосед, дедулька-заика. Через него с нами общалась наша бабушка. Просила закопать ее в землю, а то ей покоя не будет». Да уж, отличная беседа бы вышла. Точнее, монолог. Наверное, вышло бы еще хуже, чем с Ленкой.

Я так и не перемолвился с ней ни словом. А после этого урока отнес записку классному руководителю, и немного прогулявшись по школе после звонка, с тяжелой головой пошел домой. На улице все запорошило снегом. Наверное, возле школы после уроков сегодня будет снежная баталия. А у меня вот бабушка умерла. Она бы, может быть, тоже обрадовалась снегу.

Тетя Таня действительно была уже дома. Они с мамой сидели в комнате и пили чай, глаза у них были опухшие. Оказалось, половина родни сейчас в Ленинграде. К похоронам присоединятся еще и какие-то дальние родственники, и старые знакомые, которых я никогда и не видел даже. Они все пожелали принять участие. Кто-то из них уже даже заказал гроб и подъедет с ним уже к больнице. Да и дядя Сережа с остальными уже, наверное, пробирается туда по городу. Значит, сейчас до больничного морга, а потом едем все вместе в деревню. Закопаем бабушку в землю, как она и попросила.

Глава 4. В последний путь

Мы спускались в метро с тетей Таней и мамой. И мама, и ее сестра уже могли более спокойно обсуждать подробности произошедшего и предстоящие процедуры. Оказалось, в последние дни бабушка особенно нехорошо себя чувствовала.

– Да ты бы видела ее!

– Так ведь и не добрались!

– Она вся исхудавшая была, как будто ее не кормили.

– Да почему же так?

– Видишь, они все… Говорят, какой-то там синдром был у нее, вот в последнее время вообще худо было, все говорила, кто-то спать ей не давал, все ее тянул куда-то и звал.

– Ну, вот так вот, все по-старому.

– Да, и медсестра-то, которая за ней ухаживала, я же знаю ее, это ведь Зинки с Тихвинского молокозавода племянница.

– Ну?

– Она и говорила, что ей сильные лекарства очень давали, усыпляющие, потому как она вообще почти в себя не приходила и все стонала и бродила.

– Батюшки!

– Она, говорит, ночью один раз проснулась на дежурстве, оттого что кто-то стенку скребет, в палате у мамы. Ну, подумала, мало ли кто зашел туда из других больных, она-то ведь редко в себя приходила, под лекарствами-то.

– Ну!

– А подошла к палате-то, а там, говорит, как будто кто-то бегает, ну, она заглянула, а там стоит наша, смотрит на стенку и разговаривает, а потом как давай стенку скрести ногтями, как будто землю копает.

– Ой-ой, это ведь она, видимо, так совсем уже, так ей все и мерещилось.

– Да-да, у нее уж потом, говорят, ногти все в крови, краска под них забилась, все вот тут вон ободрано в кровь было.

– Ужас!

Мы сели в вагон метро, людей было совсем немного. По пути выяснилось, что у больницы нужно будет еще разобраться с бумагами. Оказалось, что вечно веселый дядя Сережа и его жена тетя Наташа сильно помогли нам, как, впрочем, и всегда. Они приехали в Ленинград с уже готовым гробом в машине, которую дядя Сережа взял с работы. «Буханка», переделанная для небольших грузовых перевозок. В ней мы и собирались везти обратно бабушку. Помимо этого, к больнице должна была подъехать еще какая-то родня, тоже на машине, а вместе с ней и племянник нашей бабушки, мой двоюродный дядя – Юра. Я уже много лет его не видел, он постоянно менял место жительства, вел разгульный образ жизни и даже уже два раза сидел в тюрьме. Помню, как до него пытались дозвониться, когда бабушка пропала, а он так и не явился. Опоздал, впрочем, как и все мы.

Когда мы приехали по адресу, то зашли в открытый внутренний двор больницы, где и находился больничный морг. Зеленая «буханка» дяди Сережи уже была на месте. Он с доброй улыбкой, несмотря на трагизм ситуации, пытался поднять всем настроение. Со мной он тоже весело поздоровался за руку, спросил, как дела в школе, а потом сразу же перешел к делу. Идти ли за врачами, чтобы помочь им вынести тело, или подъехать поближе и уже с гробом зайти вовнутрь, чтобы там и переложить бабушку? Незнакомые люди, которые все это время стояли в стороне, обратили внимание на меня и, словно меня не было, спросили у тети Тани:

– А это твой ведь, Таня?

– Нет, мой в армии, а это Ритин.

– Ну ничего себе, какой большой-то уже.

Я вежливо поздоровался с ними, но в диалог предпочел не вступать. С раннего детства не любил, когда люди в моем присутствии разговаривали обо мне как о постороннем предмете, словно я ничего не слышу или не понимаю.

Было решено все же сходить вместе с гробом за ней, «чтобы вынести ее как подобает». Как раз, когда за ней ушли, из здания во внутренний двор выбежал Юра, хлопнув дверью. Он нисколько не изменился: все такой же немного взлохмаченный, но с горящими глазами и уверенной походкой. Первым делом он подбежал ко мне, обнял меня как-то по-братски и отпустил пару неприличных шуточек. Я улыбнулся. Всегда был рад его видеть, несмотря на то что все его недолюбливали за разгульный образ жизни. В нем был какой-то пиратский азарт, который был понятен лишь юным. Обнявшись со мной, он уже серьезнее поздоровался со всеми остальными. Спросив, где моя мама, Таня и остальные, он бегом побежал в ту сторону, куда ему указали. Через несколько минут в стороне за дверьми началась возня. Кто-то выбежал и настежь открыл двери, чтобы гроб удобнее было пронести. Все плакали. Мама и тетя Таня тихонько, почти беззвучно, кто-то чуть громче и с причитаниями, но больше всего меня повергло в шок то, что рыдал Юрка. Это же Юра, всегда веселый, не унывавший даже в те моменты, когда он чуть ли не умирал, избитый, когда его увозили в тюрьму, когда его забирали в больницу, всегда и везде предпочитавший грязно отшутиться, заставляя окружающих улыбнуться, теперь рыдал – искренне и по-настоящему. Кажется, до меня только теперь доходил весь масштаб трагедии. «Бабушка умерла», – вновь пронеслось у меня в голове.

Гроб поставили перед «буханкой». Все стояли вокруг со скорбными, полными смирения лицами. Дядя Сережа тоже был непривычно серьезным. Юрка сидел на коленях, обняв открытый гроб, в котором лежала бабушка, и рыдал. Потом вышла и тетя Таня, которая куда-то отлучалась. Она сказала, что бумажки у нее, можно еще постоять и трогаться в путь, иначе поздно приедем. Вновь пошел снег, и уже темнело. Когда Юрку попытались оттащить под предлогом того, что «ее нужно погрузить», он начал сопротивляться и объявил:

– Я поеду с ней.

– Ты что? Брось, Юрка, не дури! Нельзя так!

– Нет, поеду! Мне все равно, ни спасать ее не явился, когда она в лесу заблудилась, ни в больнице не навестил. Я к ней не приехал, дак она сама ко мне явилась. Мертвая. Все, теперь ни на шаг не отойду! До самой могилы ее провожать буду и из рук не выпущу!

– Да куда ты там сядешь? У меня там грузовой отсек сделан, отдельный от кабины, там ни света, ни воздуха толком, будешь в темноте ехать, ты чего? Даже сесть некуда!

– Нет, мне все равно, куртку вон кину и на ней сидеть рядом буду!

– Да ты чего дуришь-то, нельзя так!

– Мне все равно, я поеду, мне можно. Я сказал, что ее не отпущу теперь. Делайте что хотите.

– Да нельзя так – с покойником в темноте ехать, ладно бы, там скамьи были да все близкие бы поехали. А там ведь пусто, как в тюрьме!

– А я тюрьмы не боюсь.

– Да я не то сказать хотела…

– Да мне все равно, кто что сказать хотел, сам уже все сказал. Давайте ее туда поудобнее уложим, я рядом поеду. Один. И говорить тут не о чем.

– Нехорошо, плохо ему станет. Это сначала кажется, а потом ведь всякое случиться может.

– Ну ладно, что уж делать, не с силой же его оттаскивать, – сказал дядя Сережа.

– Юрка, на, возьми хоть подушку с кабины, все хоть не на куртке сидеть будешь, дорога скользкая, всю голову отобьешь.

– Спасибо.

– Ты это, если там что, страшно станет или дурно, в общем, как насидишься, стукни мне в кабину, тут лист не сильно толстый приварен, а больше ничего и нет, я услышу сразу же.

– Хорошо. – С этими словами Юра залез в машину и начал обустраивать свое место возле уже погруженного гроба. За ним закрыли дверцы. Дядя Сережа открыл дверь кабины и попросил, чтобы все ждали на выезде. Мы с тетей Таней и мамой решили поехать на соседском «Москвиче». Остальные девять человек должны были разместиться еще в двух машинах. Мы вновь зашли в больницу и вышли через главный ход, расселись по машинам и медленно двинулись в сторону выезда. Ворота там уже были открыты, и я не отрываясь смотрел, как из них выезжает зеленая «буханка» дяди Сережи с бабушкой внутри. Мы тронулись следом, вереница из машин провожала старушку в кузове старенькой рабочей «буханки» в последний путь. Восемнадцать часов. За окном уже стояла темень.

Глава 5. Юрка

Дорога становилась все опаснее из-за портившейся погоды, так что мы ехали не спеша. В какой-то момент я даже заснул. Когда проснулся, обнаружил, что картинка не изменилась, разве что огни автомобильных фар светили на дороге, словно прожекторы, да по обочине светили фонари. Время тянулось очень медленно, все в салоне обсуждали какие-то насущные проблемы, но я не мог сосредоточиться на разговоре, да и не хотел. Гораздо интереснее было просто смотреть на деревья, мелькавшие за окном в темноте. Еще через час мы свернули с трассы и вывернули на дорогу, на которой уже не было ни фонарей, ни плотного потока автомобилей. Встречные машины попадались редко, лес стоял ближе к дороге, но его теперь было совсем не разглядеть. Монотонная картина убаюкивала, хотя спать и не особенно хотелось.

За часом шел следующий, становилось все темнее, хотя, казалось бы, куда еще больше. В воздухе витало что-то мрачное. Вскоре показались окраины Тихвина, и мы вывернули на нужную нам дорогу. Снег не переставал. Меня вновь разбирало дурное предчувствие, холодное, пробуждающее, но безмерно приятное и почему-то даже родное. Через несколько минут «буханка» остановилась. Мы тоже свернули на обочину, а следом и машины, ехавшие за нами. Дядя Сережа вышел из кабины и открыл заднюю дверцу. Юрка вывалился из кузова, бледный, схватившись за сердце, еле удерживаясь на ногах. Глаза его были широко раскрыты. Он так и сел на землю. Мы подошли к нему, и мама с тетей Таней кинулись его расспрашивать:

– Что?

– Юрка, что с тобой?

Он молчал и продолжал тяжело дышать, словно его только что вытащили из болота, где он едва не захлебнулся.

– Да что случилось-то?

– Что? Что с тобой? Ты чего?

– Укачало, может?

Дядя Сережа вернулся с аптечкой и достал из нее маленькую бутылочку нашатырного спирта. Открутив крышку, он начал медленно подносить ее к его носу Юры. Тот никак не отзывался, словно даже не заметил, что к его лицу что-то поднесли. Он продолжал смотреть куда-то перед собой испуганными глазами. Тогда дядя Сережа ловко сунул ему всю бутылочку прямо под нос. Юрка неожиданно дернулся, отвернул лицо в сторону, закашлял, а потом набрал полные ладони снега и вытер им лицо.

– Ну как? Пришел в себя?

– Да…

– Что случилось-то?

– Да… Да я… Не знаю…

– Ну?

– Выпил с утра, наверное, померещилось…

– Померещилось?

– Что там с ним? Укачало?

– Нет, тише-тише! Чего померещилось?

– Да ничего. Лучше не говорить такое вслух. Лучше не говорить, ерунда всякая, уснул, и кошмары начали донимать!

– А тебе говорили, внучек! Нельзя с покойниками одному долго оставаться, особенно ежели свои.

– Да-да, говорили ведь, всякая дурнота показаться может.

– Причудилось ему что-то, говорит.

– Да он пил, что ли?

– Ну да, прискакал уже хорошенький.

– Эх… Это не дело. Нельзя так. Ты отдохни, освежись. Да в другую машину полезай.

– Покурить хочу.

– Покури-покури, внучек, – сказал пожилой мужчина, который вез нас на «Москвиче».

Все вышли на улицу и устроили небольшой перекур. Кто-то отбежал до прилеска по нужде. Кто-то стоял и топтал ногами, пытаясь спастись от подступающего холода. Я и сам заметил, что температура в Ленинграде и здесь, под Тихвином сильно отличалась. Кругом уже образовалась ровная нетронутая пелена снега. Изо рта шел пар. Ноги и руки коченели даже за несколько минут, проведенных на улице. Пришла зима.

Перекурив, Юрка сел в другую машину, и мы тронулись в путь. Дорога становилась все труднее и труднее, и мы с каждым разом замедляли ход. Пару раз кто-то сзади даже застревал, но пассажиры сами помогали вытолкать автомобиль. Вскоре нам начали попадаться соседские деревеньки, а когда они закончились, в самом конце, за полями показалась и наша деревня. За ней не было уже ничего, кроме обходного пути через лаву к трассе, на которой можно было поймать автобус и уехать прочь от бескрайних лесов с болотами, охвативших целые края со странными названиями неясного происхождения. Мы были дома.

Глава 6. Нельзя покойников одних оставлять

Мы долго разгружались. Выкладывали закупленные продукты, размещали гостей. На веранде уже стояла минусовая температура, и спальных мест из-за этого стало меньше. Как раз до этого, когда еще только выносили гроб из машины дяди Сережи, к нам выбежала соседка баба Нина. Она громко причитала, как это всегда делают старухи на похоронах, и между тем приговаривала:

– Привезли, привезли родненьку, вся белехонька, как снег, а я ждала… Ждала тебя!

– Умерла в больнице… Ночью.

– А я знаю… Знаю… Знаю, Танечка.

– А кто вам сказать успел?

– А мне никто не сказал, никто. Она сама ко мне ночью пришла, просила, чтоб ее на кладбище похоронили. Так и сказала и место указала даже.

– Что?!

– Плохо ей, Риточка, плохо, не отпускают, видно, ей черти-то эти. Не отпускают! Нужно именно в том месте похоронить, я тебе покажу. Я покажу, в аккурат где последняя-то могила, туда, к обрыву, где повыше.

– Разберемся.

Тетя Таня, холодно ответив соседке, отвела маму в сторону и продолжила, не обращая ни на что внимания, выгружать остатки продуктов из мешков. Когда зашел вопрос о размещении, баба Нина предложила разместить наших гостей у себя. Мол, изба большая, места много, а она одна. Но дядя Сережа соврал, что они уже договорились со всеми, поэтому часть гостей он заберет к себе, а остальные разместятся у нас, как и положено. Никто не возражал.

Вскоре у тети Веры с нашей помощью уже был приготовлен ужин на всех, и кто хотел, те наспех поужинали. Мне кусок в горло не лез, но меня все же заставили поесть. Гроб с бабушкой было решено разместить на веранде, на приготовленном для этого широком столе. Мы все ютились в большой комнате. Я лег на печке, мама с тетей Верой и Таней – на приготовленной лежанке на полу. Часть гостей разместились с ними же, а пожилую пару устроили на старой кровати. Дядя Сережа еще раз проведал нас перед сном, сказав, что с утра пойдет договариваться с Кургановым Степой, чтобы тот помог выкопать могилу. С местом решили определиться тоже завтра.

– Ну что? В каком месте-то? У ваших? У Максимовны?

– Не знаю, Сереженька. Тут и правда такое дело, чтоб хоть люди и на смех не подняли, а все равно лучше бы сделать так, как тетя Нина сказала.

– А где она хочет-то?

– Да я толком не поняла, завтра утром с тобой пойду, дак и к тете Нине зайдем.

– А чего хоть ты ей веришь-то?

– Да и ведь без того она мучилась, да и тут ведь, Рита говорит, что и к ней тоже мама являлась.

– Как?..

– Да ты знаешь, мы в Ленинграде с Ромкой спали, а тут посреди ночи я проснулась, а в дверь кто-то ломится, я гляжу, а там Ромка дверь держит, а кто-то рвется с той стороны, я сначала и не сразу поняла, а потом только дошло, что этот сосед наш, дедушка старенький. Он умом немного нездоров.

– Ну и дела, дак а при чем тут теть Шура-то?

– Ты знаешь… Он говорил такие вещи странные, а потом утром вроде и ничего не помнит.

– Вещи странные говорил?

– Да, просил, чтоб его закопали под землю, именно в каком-то определенном месте, говорил, что они ему покоя не дают. Ко мне по имени обращался и Веру с Таней звал, а ведь дедушка-то про них и не знал никогда. Не мог он так говорить.

– Мда уж, вас послушаешь каждый раз – и кровь стынет, – сказал дядя Сережа.

– Да ведь и нам страшно, только знаешь, он ведь совсем как мама говорил, вот совсем, и интонации те же. И жалобно так кричал, словно плохо ей там действительно, не знаю, как будто она через него говорила. Я как услышала, дак сразу замерла. Не могла понять, что происходит, слышу что-то знакомое, а что – понять не могу, а потом только поняла, что вот в точь-в-точь как она говорил.

– И голос ее?

– Нет, голос нет, а вот говор и все слова – все как у нее.

– Ну и страсти вы тут на ночь рассказываете, все, ладно, завязывайте. Завтра утром тогда решим.

– Хорошо, спасибо тебе большое, всегда выручишь.

– Да не за что, спокойной ночи.

– И тебе доброй.

Он ушел, а мы продолжали готовиться ко сну, обсуждая похожие случаи. Те, кто постарше, припоминали какие-то происшествия, одно другого неприятнее. Но все это было вскользь и без подробностей, чтобы не нагнетать и без того мрачную атмосферу. Не думаю, что кто-то смог бы спокойно и быстро заснуть, когда в доме с тобой, тут, совсем рядом, лежит покойник, который уже являлся людям после смерти. А тут еще и такие истории. Мы погасили свет, и разговоры прекратились. Но я слышал, как все тяжело дышат и ворочаются. Никто не хотел спать.

Я проснулся от шороха и слез с печи. Где-то только что слышались встревоженные голоса, но дома никого не было. Все лежанки были аккуратно застелены, кровать убрана, а на столе стояла горящая свеча. Что-то знакомое… Где все? Что за дрянь, почему никого нет? Где-то над ухом звенели чьи-то голоса: «Надо посмотреть… Кто там?» Я подошел к окошку и увидел через стекло, как в сторону кладбища, уже на повороте, медленно двигалась толпа людей с иконами и зажженными свечами. Мне стало дурно. Я где-то это уже видел, это уже было. Остро почувствовал одиночество, смешанное со страхом. Хотелось закричать, но я не смог. Затем я проснулся во второй раз. На кровати по-прежнему лежали старики. А вот на лежанке некоторые места были пусты. С кухни падал приглушенный свет. По слабо доносившимся голосам я понял, что они на веранде. Я слез с печи, направился на кухню и подошел к окошку, которое вело на веранду. Там стояла мама с тетей Таней и наша пожилая родственница тетя Роза. За ними был виден гроб бабушки. Они стояли над ним и всматривались, пытаясь что-то выяснить. Зачем, еще и посреди ночи?..

– Действительно… Розовые…

– Господи боже, пойдемте отсюда, а?

– Да не бойся, ты чего? А вдруг тут крысы ходят, еще такого не хватало, покусают ее.

– Да нету на веранде крыс, чего им тут на морозе делать.

– Господи, да почему же у нее щеки-то розовые?

– Румянятся… Как у живой… Может она жива? Может, врачи ошиблись?

– Мама, мама, ты слышишь меня?

– Тише…

– Ой, что это?!

– За окном что-то хрустит…

– Тише, не надо так, не зови ее.

– Не зови, богом прошу, не зови!

– Да, пускай спит, не тревожь ее.

– А вдруг она жива? Почему у нее щеки зарумянились на морозе? Как у живой прямо.

– Это бывает, это бывает у покойников, я слышала, они даже дергаться могут. Остаточные явления.

– Господи ты боже упаси, вот только дерганий нам еще не хватало.

– А нитка на пальцах? Откуда она взялась?

– Не знаю, может, в морге намотали?

– Зачем? Глупости какие, надо снять.

– Нет, нет, – сказала Таня, – не надо, не надо снимать, пусть как есть. Раз пальцы перемотаны…

– Да почему же это?

– Не надо, я теперь только вспомнила, что не надо.

– Ладно, пускай. Пойдемте отсюдова, нечего по ночам покойницу беспокоить.

– Пойдемте.

– Я слышала, что нельзя покойников одних оставлять.

– А она не одна, мы тут, рядышком, пойдемте.

Они погасили свет и пошли по коридору в сторону избы. Я, зачем-то быстро добежав до печи, запрыгнул на нее и притворился спящим. Мама подошла ко мне проверить, и убедившись, что я сплю, тоже улеглась. А у меня в голове опять вертелись дурные мысли, не дававшие покоя. «У нее щеки румяные, как это так? – Не будите ее. Не будите, пускай покойница спит».

Глава 7. Жальник

Утром я слышал сквозь сон, как многие уже поднялись, как заходил дядя Сережа и они с тетей Таней ушли на кладбище подготавливать место. А между собравшейся родней тем временем шли странные разговоры.

– Ну, я тетю Розу-то и позвала.

– Да-да.

– Мы заходим, свет включаем, вроде бы тишина.

– Лежит себе Сашенька, мертвешенька, а я смотрю, щеки-то у нее розовенькие, как у живой!

– Господи! Да у меня бы сердце остановилось от такой картины. Как вы хоть не испугались? Темень, ночь, на веранде холодно, а там еще и у покойницы щеки порозовели? Я бы точно на месте бы в обморок упала!

– Да мы и не поняли сразу-то. Вроде и вправду розовые, а как так?

– Такое бывает, бывает! Нечего тут страху нагонять, бабы! Нечего!

– Да как бывает? На улице уже мороз, покойник белехоньким был, а тут порозовел, как кровь снова в жилах потекла!

– Ужас, ну тебя! Хоть утром, а не ночью такие истории слышу, а то бы и спать в доме не захотелось!

– Ну, все! Будет!

– А вообще, раз у Сашеньки такие сложности-то были, надо было бы священника вызвать!

– Ну? Вздумала еще?

– Да где ж его взять?

– Да и ни к чему это! Ни к чему! И так шуму да слухов полно было, а вы тут еще! Совсем всех всполошите!

– Да при жизни ее еще к бабке одной ездили, в деревню.

– И что?

– А та сразу так и сказала: «Заберут ее!» Вот, видать, и забрали.

– Да ты что?

– Точно! Так и было. Мы еще всполошились, думаем, а почему же она не взялась? А она еще страшная такая, мерзкая старуха, аж дрожь пробивает.

– Ну вот, опять, что за россказни про бабок да ведьм?

– А ты слушай, слушай! Неспроста такое люди рассказывают, значит, что-то и вправду было.

– Она как с леса-то вернулась, ей все что-то чудилось. А иной раз сама не своя становилась. То скажет что-то не то, то делает вещи странные.

– Какие вещи?

– Да один раз просыпаемся, а она по коридору бегает в ночнушке. Голова запрокинута так страшно, как не в себе, ничего не слышит и бегает.

– Да лунатила она, лунатизмом это зовут!

– Может, и лунатила, а вот один раз, после этого, голая на крышу дома забралась!

– На крышу?

– Да, на самый конек, еле спустить смогли, стоит на крыше, а как забралась – черт ее знает, и спуститься ведь не может!

– А что она сама говорила? Зачем полезла?

– Да не помнила ничего, все говорит, они ей покоя не дают.

– Кто – они?

– Да кто знает, кто ей все там чудился, то какие-то мужики в фуфайках, черти что!

– Ужас! Ужас, с ума сойти можно!

– Да это еще что, а как иной раз ночью спать ляжем, как начнет что-то происходить: то кто-то бродит, то кто-то кряхтит. Один раз так со страху всполошились, свет повключали, а в доме подпол открыт, и половики все стянуты, мы уж думали, воры, соседей позвали, все проверили, а нет никого!

– С ума сойти, да как вы жили-то тут! С ума сойти, я бы точно от страху бы померла.

Чуть позже меня окончательно разбудили. Скоро должна была вернуться Таня, бабушку должны были помыть в бане, согласно традиции, а потом должно было состояться прощание, после которого, от дома бабушку должны были проводить в последний путь со всеми близкими. Юрка пришел чуть позже, я так и не понял, где он ночевал. Скорее всего, пил у кого-то всю ночь. Сейчас от него опять несло алкоголем, но он был, как и всегда весел, и как-то задорно смотрел по сторонам, все порываясь кому-нибудь в чем-нибудь помочь.

Позже вернулась тетя Таня. Она хмуро раздевалась у порога и сначала не отвечала ни на какие вопросы, а потом как-то неожиданно начала рассказывать:

– Да сходили, сходили. Еще Нинка тоже… Пристала…

– А что?

– Да спорить начала, где хоронить, я говорю – к бабушке ее с дедушкой положить надо, а она: «Нет, вон туда, к бугорочку, тут все равно тоже все ваши лежат». Спорили-спорили, а она говорит: «Вот хоть сама копать стану, а в другом месте поперек лягу, не дам». Все, мол, ей неспокойно будет, здесь надо, у ней здесь дом.

– Дом. Это ж надо такое придумать.

– А почему нет. У каждого такой дом рано или поздно будет.

– Тоже верно, все там будем.

– Ну вот, началось…

– Ты скажи лучше, куда определились-то?

– Да пускай туда… Может, и вправду, тут ведь не знаешь теперь, во что и верить.

Тетя Таня вместе с тетей Верой собрались мыть бабушку, баня уже, как оказалось, топилась с самого утра. Тетя Нина вызвалась помочь, но ее не пустили. Все остальные в один голос завопили, что так нехорошо, делать это должны только ближайшие родственники. Пока готовилась еда и накрывались столы, к нам зашел дядя Степа Курганов.

– Выкопали.

– Глубоко?

– Нормально, как положено, мне не в первый раз копать.

– Ну что, пускай… Туда и положим.

– А что, теть Нина ушла?

– Ушла, а чего ты хотел?

– Да спросить хотел…

– Чего?

– А что, в том месте никого раньше не хоронили?

– В каком?

– Ну в этом же, где сейчас выкопали, за оградкой, в аккурат у елки, где жальник.

– Да нет же.

– А может, в войну кто был захоронен?

– Да ведь кладбище-то у нас только после войны поставили, а до той поры и вовсе не хоронили никогда.

Я не смог сдержаться и решил вмешаться, уж больно мне было знакомо это слово, но я никак не мог вспомнить, где я раньше это слышал. Казалось, с этим связано что-то важное.

– А что такое жальник?

– Дак это где елки растут.

– А я и не знаю. Знаю, что вот где елки растут, вот тут, у нас на кладбище, все старики раньше называли – жальник. А что за жальник? Что за слово такое?

– Это елки, которые выше всех, елки вместе растут, такие места всегда жальником и называют.

– Ясно…

Нет, не то, что-то подсказывало мне, что это не то. Я силился вспомнить, где же еще я слышал это слово, но никак не мог припомнить, но тщетно.

– А почему ты спрашиваешь-то?

– Да так, думал, мало ли.

– Что? Гроб чужой задели?

– Да нет, в том-то и дело, никакого гроба не было. Ни чужого, ни своего.

– Ну, это главное. А остальное-то – и бог с ним. Главное, чтобы гроба чужого рядом не откопать.

– Ладно, пойду я тогда.

– Давай-давай, к полудню приходи, уже прощаться будем да на кладбище понесем.

– Хорошо.

Я сидел у окна и смотрел на снег, который до сих пор падал. У многих домов, в которых никто не жил, все было завалено. Возле Ленкиного дома из сугроба торчали острые зубья забора. Кажется, сейчас его было проще переступить, пройдя прямо по сугробу, чем откопать калитку. Снег удивительно красиво блестел в лучах дневного солнца, мне захотелось выйти на улицу и погулять.

С веранды доносился шум. Бабушку выносили в баню, чтобы омыть ее в последний раз. Какие-то неприятные ощущения затаились у меня в глубине души. Каждый раз, когда ее трогали или о ней заговаривали, я словно чувствовал ее желание быть нетронутой, которое постоянно кто-то нарушал. «Уже скоро, – думал я про себя, – скоро все закончится». Тетя Таня с тетей Верой ушли в баню. Несколько пожилых мужчин помогли им донести туда бабушку.

На кухне продолжалась возня с едой. За окном начал насвистывать ветер. Чуть позже принесли тару с вином и водкой для поминок. Я, чтобы хоть как-то отвлечься от дел, в которых моя помощь не требовалась, решил полазать на книжной полке в серванте. «Собрание сочинений Джека Лондона». Интересно, кто-нибудь их когда-нибудь читал? Они стоят здесь уже много лет. «Справочник агронома. Борьба с сельскохозяйственными вредителями». «Справочник лекарственных трав и растений». Я взял его и начал листать наугад. Где-то в середине мне попалась на глаза закладка. Рассмотрев повнимательнее, я понял, что это не закладка, а какой-то клочок бумаги, записка. Я взял ее в руки, развернул и прочитал. Ну и околесица… Стоп… Это же… Это же та самая записка, с которой тетя Вера ходила на перекресток дорог у Либежгоры по наставлению Воробьихи. Вот ведь дрянь, угораздило же… Интересно, будет ли что-нибудь из-за того, что я подержал ее в руках? Помнится, я хотел поэкспериментировать и прочитать ее где-нибудь еще раз, чтобы узнать, произойдет ли что-нибудь. Хотя, судя по всему, нет. Все это, если и существовало, то работало по каким-то совершенно другим законам. И все же странно… В дневном свете, пробивавшемся через окна во все помещения, сама возможность существования чего-то необъяснимого словно рассеивалась.

Интересно, а почему она просила похоронить ее именно в том месте? А может, ничего она не просила и все это очередные бредни бабы Нины? Вообще, она странный человек, чего она добивается? Вроде как бы и помочь хочет, а вроде и что-то свое преследует. И Воробьиху-то она не очень боится, уважает, но не сторонится. Знает, как к ней подойти. Может, она тоже что-то знает или умеет? Черт бы побрал всех этих ведьм и все остальное, голову сломаешь. Никакой логики – ни черта не понятно. Я повертел записку в руках, спрятал ее обратно и поставил книжку на место.

За окном была ясная погода, солнце светило особенно ярко. Нужно выйти на улицу и похрустеть первым снегом. С детства любил это занятие. В городе так не получается. В городе слишком много всяких шумов, стуков и прочего, а здесь – то, что надо. Тишина. Выходишь – и каждый хруст отзывается в голове приятной мелодией, возникает ощущение чего-то первобытного и нетронутого. Никто до тебя здесь не ходил. Чистое поле снега. А вот ты идешь, и за тобой следы. Так и поступлю, да… Это то, что мне нужно. Я оделся и вышел на улицу, свернув на задворок. Странно, еще не так давно я стоял здесь и рубил дрова, вслушиваясь в лесные звуки со стороны Либежгоры. А ведь лес отсюда не шумит. Ни до, ни после я не разу не слышал каких-либо звуков, долетающих через все поле до сюда. Пока я бродил по полю в снегу, прошел, наверное, час. А может, и больше. Я даже не заметил, как закончили омовение. Меня окликнули со стороны дома, и я медленно пошел в сторону крыльца, продолжая наслаждаться звуками хрустящего снега.

Мы стояли возле дома. Бабушка, одетая во все белое, лежала в гробу, установленном на табуретах. Вокруг стояла уже целая толпа. А со всей деревни один за другим подтягивались еще и еще люди. В скором времени людям стало негде разместиться. Прощание для всех должно было проходить на кладбище. Дядя Сережа, дядя Степа, дядя Коля, сосед и дядя Толя Дым подняли гроб и понесли на дорогу. Впереди встала баба Нина с какой-то старой иконой. За ней Юрка с крышкой от гроба. За ним несли гроб, в окружении близких родственников с венками, а следом шли все остальные. Собралась такая длинная колонна людей, кажется, в несколько домов. Должно быть, почти все, кто сейчас был в деревне, вышли на похороны.

На кладбище гроб поставили возле могилы и по старой традиции устроили последнее прощание. Почти каждая из местных бабушек, некоторых я даже не знал по имени, считала должным броситься к гробу с каким-то словно преувеличенными причитаниями и рыданиями. Мама с сестрами стояли рядом и совсем тихо плакали. Юрка стоял поодаль и немного испуганно смотрел на бабушку, которая была ему вместо матери, хоть и приходилась всего лишь тетей. После долгого прощания гроб заколотили и на белых полотенцах стали отпускать вниз. По традиции каждый сначала кинул несколько монеток, а следом, когда начали закапывать могилу, каждый подошел и кинул по пригоршне земли. Отойдя от еще не закопанной могилы, все подходили к столику, где им наливали поминальную стопку беленькой и давали закусить. Тут же начинались какие-то сторонние разговоры, насущные вопросы и чуть ли даже не анекдотичные воспоминания о былой жизни, когда все были еще молодыми, о том, какой была наша бабушка и как они вместе с кем-то там работали на Дороге жизни под огнем.

– Я вот только один случай помню, мы с Сашкой да с Юркой Егоровым на машине ехали тогда, и нас к звену-то выгрузили, совсем от немцев неподалеку, под Ленинградом, там каждый час обстрел был. А мы идем, значит, и песни поем, а потом смотрим, мужичок молоденькой босиком совсем, в одних штанах драных стоит у дороги да играет на гармошке, а сам весь чумазый-расчумазый. Весь рваный, да прыгает и скачет, смешно так, и на гармоньке играет, и матом поет. Мы стоим всей толпой, смеемся над ним, какие-то люди еще подошли, и парень какой-то ему говорит: «Дядь, а дядь, а ты чего весь чумазый-то, как черт намалеван, хоть бы умылся, что ли!» А тот ему: «А зачем? Я сейчас все равно пятый раз подряд в атаку пойду…» Вот так-то… Пятый раз подряд! Тут все замолчали, погрустнели и разошлись, а Сашка тогда его к нам повела, умыла и накормила… Вот какая была… А мужик тот все равно потом погиб.

Я с тетей Верой и тетей Розой пошел в сторону дома, чтобы до конца подготовить стол к поминкам. В общем-то, все было готово, осталось только накрыть и расставить стулья. Мы пришли к дому, открыли замок, осторожно поднялись в дом и сразу же втроем отправились на кухню доставать стряпню. Вот и закончилось. Все закончилось. Я чувствовал, что настал какой-то переломный момент, и это касалось не только необъяснимых событий, но и всей жизни в целом. Насыщенный вышел год, даже немного странный. Все друзья детства ушли куда-то в сторону, и это произошло не так, как обычно бывает у людей: сначала окончание школы, разные ВУЗы, разные интересы и компании – а как-то резко. Да и бабушки больше нет. Наверное, детство заканчивается, когда у тебя больше нет бабушки или дедушки. Я думал обо всем этом и даже не понимал, что мы делаем на кухне. Я просто брал в руки то, что мне давали, и выполнял то, что меня просили сделать.

– Ну, сейчас гости придут бабушку поминать нашу, помогай да на стол накрывай, – приговаривала тетя Роза, обращаясь к Вере.

– Сейчас накрою, гостей-то как много будет.

– А потом и еще больше, всех созовем, каждый, кто знал, прийти должен.

Наши присказки, которые хоть как-то разбавляли гнетущую атмосферу, прервал отчетливый звук гремящей посуды в большой комнате, где стоял стол. В ту же секунду следом раздался топот, странные разговоры, шипение, ворчание, словно какая-то собака грызла палку. Непонятная речь, если это вообще можно было назвать речью, шепот, снова громкий стук и топот, от которых все половицы в избе затряслись. Тетя Роза удивленно замерла на месте и спросила:

– Кто здесь?

– Может, кто из алкоголиков забрался водку украсть?

– Кто здесь, я спрашиваю? – крикнула тетя Роза на весь дом.

Вновь шепот, возня, стук посуды, и словно кто-то кому-то сказал: «Тс-с-с». Затем послышалось какое-то приглушенное чавканье. Звуки становились все тише и тише, кто-то шумел, словно собираясь быстро исчезнуть, вовсе даже не пытаясь хотя бы немного затаиться. Словно кому-то там было все равно, услышат их или нет. И куда они рассчитывают потом исчезнуть? В окнах уже вставлены зимние двойные рамы, дверь в избе только одна, у порога возле кухни. Я выглянул из-за перегородки в большую комнату. Первое, что я увидел, это как что-то скользнуло под стол, оставив качаться край скатерти, свисавшей почти до самого пола. И уже только потом мне бросилось в глаза, что весь стол был заставлен огромной горой посуды, тарелками, чашками, вилками, ложками – всем подряд и абсолютно невпопад. На некоторых участках стола стояли зажженные огарки свечей, а рядышком были расставлены все портреты нашей семьи; родни, не вернувшейся с войны, их родителей, бабушек и дедушек, которых я не застал и никогда не видел, и остальных давно почивших родственников. Груда наваленной посуды, фотографии покойников и свечи на столе. Я не мог в это поверить. Да нет, не может быть. Нет… Пока я растерянно смотрел на эту картину, с улицы раздался голос толпы, приближающейся к нашему дому.

– Возвращаются, Вера.

– Прибраться надо, ребятки. Быстренько, пока никто ничего не видел.

– Мы никому не скажем?

– Лучше не надо. Ни к чему.

Глава 8. Приходили проститься

Я слышал, как у крыльца столпились люди, отряхивая обувь от уличной грязи и медленно поднимаясь по ступеням в дом. Мы старались поскорее разобрать завалы из посуды и фотокарточек, расставленных на столе, но не успели. Дверь открылась, и в избу вошла сначала Таня, потом Юрка с дядей Сережей, а за ними в коридоре толпились и остальные.

– Чего хоть тут нагорожено-то?.. А карточки-то кто?..

– Не успели, не успели, Танюш, к вашему приходу управиться.

Но Таня все поняла. Она стояла, замерев с приоткрытым ртом – не столько от испуга, сколько не веря своим глазам. Я ловко собрал остатки фотокарточек и ушел в соседнюю комнату, чтобы остальные подошедшие не успели это заметить, а увидели лишь гору посуды, разложенной на столе. Тетя Таня, простояв еще пару секунд в оцепенении, пришла в себя и стала нам помогать. Тетя Наташа, жена дяди Сережи, зайдя в дом, стала раздеваться и тоже обратила внимание на нагромождение посуды.

– А чего вы все в кучу-то свалили?

– Да вот, не успели.

– А кто хоть так посуду-то расставлял?

– Да если честно, мы и сами не знаем, пришли, а тут уже такое, кто-то помочь, видать, хотел на скорую руку.

– Да кто хоть? В доме-то помимо вас никого не было.

– Ну да.

– Что тут у вас – опять какие-то чудеса творятся?

– Да сплюнь ты!

Тут же послышались другие голоса:

– А ну, угощайте хозяева, все ждут.

– А куда шубку скинуть?

– Коля, ты валенки-то там, на крыльце оставляй.

Первые из вошедших в дом гостей помогли со столом. Чтобы всех уместить, пришлось составить вместе два стола в одной комнате и два в другой, и все равно все не поместились, многие из присутствовавших на похоронах пошли домой, пообещав заглянуть попозже, чтобы как следует почтить память усопшей. За столом полились разговоры о былых временах, старые истории, и все опять свелось к нашей бабушке.

– Да, а что ни говори, что-то ведь у ней было, чудное.

– Да это не у ней было! Это она в лесу, видать, что-то недоброе повстречала и с собой притащила.

– А что недоброе?

– А вот у Танюши спроси, сколько раз всякое творилось.

– А что у вас происходило? Я ведь с Сашенькой уже лет десять не виделась, она нас-то постарше была. Я ее еще помоложе помню-то.

– Да и черт знает что, всякое тут, спать мешало!

– А то Николай Васильевич-то разве плохо сказал? Все это надуманно и антисоветское! И нечего тут поднимать!

– А оно не бывает ни советским, ни антисоветским, ни еще каким-нибудь, оно есть и всегда было!

– Ой, бросьте вы это, а то дойдет куда-нибудь.

– Да что ты… Тут все свои, в одной деревне.

– Ну, а что было-то? Это вы тут в одной деревне живете, дак все знаете, а нам-то, дальней родне, да друзьям, неизвестно. Расскажи уж!

– Ну а что, нечиста сила у ней была!

– Ну, что ж за суеверия-то?

– А ты, хочешь, верь, а хочешь, суевериями называй, а только тут повсюду у нас такое, все в лесах у нас…

– И старики раньше рассказывали тоже, пойдет кто в лес, а потом пропадет или лешего встретит!

– А ведь всяких было, коли вон… Осиновские-то еще рядышком жили.

– А ты на осиновских не греши, мой дедка тоже с Осиново родом, дак ведь ничего.

– Как ничего, да все, кто там жил, у всех было!

– А вот и не у всех, наш дед хорошим человеком был!

– Хорошим, спору нет, да ведь тоже непростым слыл.

– А что хоть там у вас за Осиново-то такое? – продолжали расспросы не местные гости.

– Да там раньше все колдуны жили.

– Колдуны?

– Ну, деревня такая была, они там все в болотах жили и с какой-то своей нечистой силой общались.

– Да ну, бросьте, что за россказни.

– А это ты зря, вот Шурушка-то как заблудилась, к ней тоже привязалось, вот так бы вообще не вернулась, дак ведь ее тоже одна ведьма вытащила.

– Ой-ой, а Воробьиха-то, Воробьиха-то, вы видели, все стояла да смотрела, как гроб опускают, да всякую мерзость говорила!

– Воробьиха? Это та женщина, которая все с кем-то у могилы говорила?

– Да сумасшедшая!

– Не сумасшедшая… Она тоже из ихних будет!

– Каких – ихних?

– Ну, кто болотную нечисть знает, вот она их у могилы-то гоняла, домой зазывала.

– Ой, ну и жуть, бабушка, конечно, жути там нагнала, и никто ведь ей слова не сказал, чтоб прекратила. С кем она там говорила, зачем палкой по гробу стучала?

– А никто с ней говорить и не станет!

– Нет-нет, с ней лучше не связываться! Спокойней спать будет!

Разговор становился все громче и хмельнее. Некоторые люди вставали из-за стола, и попрощавшись, помянув еще раз добрыми словами бабушку и опрокинув стопку, уходили к себе домой. На их место приходили новые. Поминки, как это часто и бывает у нашего народа, превратились в шумное и даже веселое застолье. Все разговаривали друг с другом. На одном краю стола шел спор о тракторах, рядом говорили о каком-то Кольке с Кривого, на другом конце громко смеялись. Обрывки споров и смех доносились и из соседней комнаты. Люди продолжали сменяться, многих из них я не знал по имени, но все они мне были так или иначе знакомы на лицо. И лишь в нашей части стола тетя Роза со своим пожилым мужем продолжали выспрашивать у Тани, нашего соседа деда Коли с его супругой бабой Зиной и у соседки бабы Нины о том, что же такого удивительного происходило у нас с бабушкой.

– Да она все, знаешь, все что-то кого-то видела.

– Может, бредила?

– Да бог ведь его знает, только, ты знаешь, вот она иной раз видит кого-то, а в том месте, куда она показывает, может что-нибудь пошевелиться, постучать, и так не по себе становится.

– Да это я верю, только может, это ветер или еще что? А от слов ее и страшно делалось.

– Ты знаешь, мы вот однажды еще с Ромкой на веранду зашли, там кто-то бродил, и бабушке все чудилось, что кто-то на веранде сидит, мы зашли, а там прямо на глазах у нас что-то быстро под кровать скользнуло, словно тень какая или зверь.

– Так, может, и правда зверь?

– Ой, если бы один раз, а другой раз ночью просыпаемся от того, что кто-то бродит у нас вот в той комнате как раз, шумит, что-то приговаривает, а потом смотрим, а там подпол кто-то открыл, а ведь дело ночью было, изба заперта, никто и забраться не мог.

– Да, я ведь сам потом прибежал, меня Ромка ночью разбудил, говорит, деда Коль, к нам забрался кто-то, ну я к ним, а там ведь никого.

– Ой, ну и чудеса какие.

– Да бог с ним, а мама-то все с каждым разом больше. То все: «Они… Они идут…» То у нее какие-то мужики в фуфайках рядом ходят, фу… Аж вспоминать-то страшно!

– Дак ведь и сегодня с посудой, это ведь при бабушке так было.

– Как?

– Ну, мы иной раз приходим, а у ней все посудой заставлено, и все фотокарточки выставлены! Говорит, «они» ужинать пришли!

– Боже мой, жутко-то как!

– И все, ты знаешь, каждый раз повторялось. То она в дыры смотрит и хлебушек им крошит, мы ей: «Ты чего?» Она: «Они спать не дают, кушать просят, кушать им надо». А бывало, под стол кинет горбушку, я за ней прибрать хочу, залезаю, а там и правда хлеба нет, как взял кто-то. И так не по себе становится…

– Ужас… Ну, еще бы не по себе, тут все волосы дыбом встанут.

Постепенно к нашему разговору подключились и остальные сидящие за столом. Все начали вспоминать старые истории о пропавших на Либежгоре людях и о том, что потом с ними случалось. Между тем люди за столом все чаще и чаще менялись. Несколько мужиков, среди которых был Дым, вышли покурить на крыльцо. И тут я заметил, что рядом с бабой Ниной, которая сидела прямо напротив нас и еще недавно участвовала в беседе, сидит какая-то незнакомая старушка очень подозрительного вида. Она была в каких-то лохмотьях. Вся ее одежда состояла из грязных серых залатанных тряпок, в которые она так сильно укуталась, что из-под них были едва заметны кончики пальцев ее рук и лицо, которое лишь один раз показалось целиком, но сразу же исчезло из моей памяти. Она была очень маленького роста. Я даже не помнил, как она туда подсела… Через мгновение старушка потянулась к бабе Нине, та сначала удивленно отстранилась, прищурившись и пытаясь разглядеть свою соседку, а потом, поняв, что та хочет ей что-то сказать на ушко, наклонилась к ней. Маленькая старушка прильнула к уху бабы Нины, прикрыв лицо тряпками, и сказав ей что-то, отвернулась и стала брать руками еду из разных тарелок. Баба Нина замерла с побледневшим лицом, так и не осмеливаясь посмотреть на свою собеседницу, словно та сказала ей что-то очень важное, что-то такое, от чего просто так не побледнеешь. Но почему она не поворачивалась к собеседнице и не продолжала с ней разговор? Почему не было никаких старушечьих оханий и причитаний? Что там вообще такое? Я стал наблюдать за ними повнимательнее. Баба Нина смотрела куда-то вперед, словно в пустоту, а старушка рядом, поерзав на стуле, потянулась к кружке. Я одернул тетю Таню за рукав:

– Тань, Таня!

– Чего случилось?

– А чья это бабушка?

– Где?

– Да вон, рядом с бабой Ниной сидит.

– Эта? Дак что-то не узнать, щас у дядь Коли спрошу…

Я слышал, как они переговариваются между собой, и дядя Коля тоже начал с интересом смотреть на старушку. Но сколько он ни щурился, приглядываясь к ней, он так и не смог ее опознать. Он дернул за рукав одного из мужиков, которые шумно разговаривали с ним рядом. Разговоров стало меньше, хотя в избе по-прежнему было шумно. Неожиданно бабушка, за которой наблюдала часть присутствующих, скользнула под стол. Кто-то из мужиков сразу же поднялся со словами: «Да выпустите вы человека-то, а то что под столом ползать». Все оглянулись. Кто-то заглянул под стол, и мы с тетей Таней тоже. Под столом никого не было. Я сразу понял, к чему все это, но мой разум отказывался верить, что подобное может произойти у всех на виду. Деда Коля окликнул бабу Нину:

– Кто это с тобой сидел-то?

– Где?

– Да рядом с тобой!

– Да нет же никого!

– Ну дак это сейчас нет, а до этого кто сидел-то?

– Не знаю, никого не видела…

Не веря своим глазам, мы решили, что ловкая бабуся успела пробраться под столом к двери и выйти на улицу. Мы вышли из комнаты в прихожую, где была вторая часть застолья. Объяснив всем происходящее, мы услышали в ответ, что за их столом тоже периодически появлялись какие-то странные мужики в фуфайках и с бородами, которых никто не признал, но все они пару минут как вышли из избы через дверь.

– А что, и этот пропал?

– Который?

– Да с тобой рядом сидел, в фуфайке драной, Васька еще смеялся над ним.

– А я не знаю, я и не заметил вроде, может, это с ленинградскими приехали?

– Да нет же, мы своих знаем, это ваши, деревенские!

– А чьих это?

– Не знаю, не видел такого никогда, откуда взялся-то?

– Может, покурить вышли, пойдем спросим.

Мы небольшой толпой вместе с желающими перекурить вышли на крыльцо. На крыльце, распахнув дверь, стоял Дым и болтал с парой местных охотников.

– А что, Толенька, ты случаем не знаешь, кто это выходил щас?

– Хм-м-м… Хм-м-м… Куда выходил?

– Да на улицу!

– Никто не выходил… Хм-м-м… Нет же?

– Нет, как если бы выходил, то мы бы заметили ведь. Как тут мимо нас-то пройти?

– Точно, никого не было. Никто не выходил.

Не могу точно объяснить, какие чувства одолевали меня в этот момент. Было не столько страшно, сколько интересно. Не я один, не я… Не только мы это видели, они тоже, они их тоже видели. Невероятно. Какое-то странное послевкусие. Они были так рядом… Может, это все же кто-то из наших? Нет, не может быть. Это были они. Пришли помянуть бабушку. Теперь она где-то там, а они пришил сюда, на пир. На пиру поминали память усопшей, которую и забрали. Остальные стояли в полном недоумении. Разгорались споры, многие отказывались верить в происходящее. Но так или иначе, после этого поминки подходили к концу, почти все теперь расходились по домам. Одна из бабушек с другого края деревни даже несколько раз перекрестилась, выходя из нашего дома. Некоторые мужики все продолжали спорить, закурив по второй папиросине. Дым попрощался со всеми и пошел до своего дома. На улице поднялся ветер. Снег опять повалил крупными хлопьями. Начинало темнеть. Остатки гостей почти в тишине расползались по своим домам. А я смотрел в окошко на поднимающуюся метель и ни о чем не думал.

Глава 9. Колыбельные песни мертвой

Когда гости ушли, домашние вместе с гостившей у нас родней принялись разбирать столы и убирать посуду. Пока в доме наводили уборку, снимали завесы с зеркал, убирали венки и свечи, я, закончив помогать с расстановкой мебели, вновь уселся у окошка в прихожей и вспоминал, как в последнюю ночь в это же окошко кто-то стучал. Возле дома бродила баба Нина, у крыльца мы слышали бабушкин голос, а потом этот силуэт в клити… За окном продолжал валить снег, завывал ветер, непогода усиливалась. Хорошо, что в этот раз мы ночуем в доме огромной толпой, все же не так страшно. Если бы что-то такое и произошло ночью, то все сразу же проснулись бы и уже вместе разбирались в происходящем. Всем вместе куда менее страшно, чем втроем, когда рядом еще и бабушка, которая вечно что-то видит или с кем-то разговаривает в темноте. Да и вообще, настроение было скорее умиротворенным, чем подавленным. Эта холодная красота за окном, а я здесь, внутри, рядом с печью, в которой потрескивают дрова. Там воет вьюга, а здесь люди – моют посуду, пьют чай, доедая остатки угощений, о чем-то разговаривают. Так приятно, что меня потянуло в сон.

Вечером, когда мы уже ложились спать, в дом пришел и Юра. Тетя Таня, немного поворчав на него, успокоилась на том, что он в этот раз хотя бы ночует у себя дома, а не у каких-то собутыльников, и наладив ему лежанку, отправилась спать. Почти все уже легли по местам, а я, как и обычно, забрался на печку, но из-за того, что еще недавно я закемарил у окна, сон теперь не спешил ко мне. Среди тех, кто еще бродил по дому, только готовясь ко сну, я увидел свою мать, которая явно была не в себе. Она как-то нервно оглядывалась, смотрела по сторонам и непонятно зачем ходила из одного края избы в другой. Я встал с печи, сделал вид, что ничего не заметил, и нарочно проходя мимо нее к ведру с половником, чтобы напиться, невзначай спросил:

– Ну что? Идем спать?

– Да-да, сейчас. Слушай, посмотри в окошко, пожалуйста.

– Зачем?

– Ну, посмотри, никак не могу разобрать…

Моя мама старалась держаться непринужденно, но я ясно ощущал страх в ее голосе и взгляде. Я подошел к окну в прихожей, которое выходило как раз на наше крыльцо, но ничего кроме черного полотна ночи и белого ковра снега не увидел.

– Что там? Что, ты не можешь разобрать?

Мама подбежала к выключателю на кухне и погасила свет. Затем она аккуратно подкралась ко мне, и встав за моей спиной, заглядывая через мое плечо в окошко, прошептала:

– Вон там, у шиповника, посмотри, ты ничего не видишь?

Я начал вглядываться, и то ли воображение, подкормленное маминым страхом, то ли еще что-то сыграло свою роль, но мне и вправду начал видеться в темноте за окном чей-то силуэт. Кто-то в белом. Пожилая женщина… Неужели?.. Не может быть.

– Там, что, кто-то стоит?

– Чего вы там не ложитесь-то?

– Кто там стоит? Где?

– Кого хоть они там выглядывают в окошках-то ночью?

– Занавесьте, и все. Окнам ночью занавешенными положено быть.

– Мама тут увидела кого-то. И я не могу понять, по-моему, там и вправду кто-то стоит.

И тут сработал тот самый эффект толпы против страха. Не было никаких попыток что-то понять, что-то объяснить, в чем-то разобраться. Панике не дали распространиться. Тетя Таня просто подошла к окну и плотно занавесила его, отправив всех спать. Вот и все. И уже через пару минут в полусонных разговорах никто и не вспоминал о том, что там, за окном, в снегу кто-то ходит возле дома. Да и кто там мог ходить? Все уже спят давно.

Ночью я проснулся не то от каких-то криков, не то от громких разговоров. Я узнал встревоженные голоса матери и тети Розы с тетей Таней, которые пытались ее успокоить.

– Тише, тише ты, разбудишь же всех…

– Она там… Я чувствую… Я чувствую…

– Да ты чего?

– Вон… Вон… Она под окнами летает, я сама видела через щель в занавесках, летает и шепчет что-то, никак не разобрать чего она хочет.

– Да тебе приснилось, успокойся.

– Занавеска… Занавеска шевелится…

– Тише, тише, это сквозняк просто, наверняка сквозняк.

– Да сквозняк и есть, окна-то еще не проклеены.

Еще позже я опять проснулся, и опять по той же причине. По ощущениям, уже было за полночь. Глухая темнота и покой, который нарушали вздохи моей матери и разговоры теперь уже тети Веры с Таней, которые все так же ее пытались успокоить.

– Да это во сне… Во сне покоя тебе не дает, во сне…

– Нет, нет, я чувствую, я прям кожей чувствую, она под окнами летает, заглядывает в щелочки, шептать начинает, и занавески колыхаются.

– Да не может быть, снится тебе это…

– Нет… Бледная такая, как в гробу лежала, а щеки розовые… Летает под окнами, то к одному подлетит, то к другому… И над крышей летает, я слышу, слышу, хочет войти и сказать что-то.

– Что сказать?

– Не знаю… Шепчет что-то, ничего не разобрать.

Третий раз я проснулся уже совсем глубокой ночью. Все спали, и я слышал только шепот Юры и матери с тетей Верой.

– Ты тоже думаешь, мне приснилось?

– Спи, спи.

– Я бы с радостью, но никак не могу. Оно, может, и мерещится мне, да только легче от этого не делается.

– Я вот ничего не вижу, метель воет, и так жутко, а тут еще сны такие…

– Да не сны… Я ведь даже заснуть не успеваю… Да и там, перед окошком она стояла и заглядывала в окна, когда все еще по дому бродили.

– Я тебе верю, сестричка, верю. Сам такое видел, что плохо стало бы любому…

– Да ты просто успокаиваешь меня… Не знаю, может, и вправду уже свихнулась.

– Нет, слушай… Не хотел говорить… Помнишь, мы в машине ехали? Я еще в «буханку» к маме залез?

– Ну да, конечно, помню.

– А помнишь, мне потом еще плохо было, когда мы остановились?

– Ты тоже что-то видел?

– Да.

– Она шептала что-то?

– Фу… Господи… Не знаю, как и сказать.

– Да говори уже как есть.

– Скажу, но ты только… Фу…

– Ну, говори уже, Юрка!

– В общем, мы с ней ехали…

– И?

– Там темно было, совсем кромешная тьма, и холодно так… Я плакал, просил у нее прощения за все, просил хоть какой-то знак подать, что она меня простила.

– И что?

– Фух… Ну… В общем, она меня за руку схватила.

– Господи…

– Да ты брешешь!..

– Слушай, мне и без того хреново было… Я каждый раз думаю: может, мне приснилось? Да вот только я в таком напряжении был каждую секунду, кровь так в висках пульсировала, что я потом еще час расслабиться на сиденье даже не мог.

– Схватила за руку? Может, это какой-то зверек там тебя резко дернул?

– Мы с ней разговаривали, Вера.

– Боженьки… Свят-свят!

– Точнее, она со мной, я даже слова вымолвить не мог, только кивал и ахал. И рукой она меня не просто схватила, а как тисками стальными, я только в стенку вжался и всю дорогу, пока она мне говорила, ничего сделать не мог от страха.

– Господи… Да что же это такое?!

– Очень страшно было… Ты себе не представляешь… Я думал, умру… Правда – сердце не выдержит, и все. Не знаю, откуда сил хватило вытерпеть.

– А что же ты на помощь никого не позвал?

– Да я даже слова сказать не мог, к тому же, она как начала говорить, я только кивать и мог, да и с такой силой схватила меня, я до сих пор на этом месте чувствую ее пальцы холодные… Как железные…

– А что она говорила-то?

– Да… Слушай… Всякого… Я сейчас вот не все скажу… Таню, вот, просила слушаться и помогать… Такое все. И главное, просила, ерунду такую сказала, про ключи какие-то… Бред какой-то.

– А что именно?

– Да не вспомню уже сейчас, что-то околесица какая-то… Да и не важно это. Просила за Ромкой смотреть и передать ему еще… Главное, просила Таню слушаться как старшую дочку да вас никого не бросать.

– Жуть какая… Господи, да что же это такое-то?

– Ну что, а ты больше ничего не слышишь?

– Нет… Вроде поутихло, только вьюга воет.

– Хорошо, тогда засыпай. И ты тоже, Вера, засыпай, я рядом с вами сидеть буду.

– Да уж, заснешь тут после такого…

– Не знаю, как вы, девчонки, а я вот уже спать хочу…

– Спите оба, и ты, главное, спи, больше тебе ничего не приснится. Засыпайте, а я вам колыбельную спою, помните? Как раньше, когда мама на ферму уходила, Таня в огороде, а я с вами нянчусь.

– Как раньше… Даже не верится, что ее больше нет.

Тетя Вера начала тихонечко петь колыбельную под тихое сопение остальных спавших в доме. Мама тяжело вздыхала, а вот Юрка тут же уснул. Я же лежал в одной позе на затекшей руке и не мог повернуться. Да я вообще ничем не мог пошевелить. Еще, наверное, час я просто так и лежал, не в силах даже просто вздохнуть, прежде чем смог все это хоть как-то уложить в голове, впервые моргнуть и расслабить глаза, вытаращенные куда-то в темноту, а потом повернуться на другой бок и забыться сном, вспоминая, как и мне когда-то тетя Вера пела колыбельные песни, которым научила ее бабушка.

Глава 10. Снег

Меня разбудили ранним утром вместе со всеми. Мама уже тоже была на ногах, и по ней было заметно, что она не выспалась. Тетя Вера с Юркой держались получше, хоть и поддавались время от времени зевоте. Мы немного помогли родне управиться с хозяйством, после чего сели завтракать. К нам присоединилась остальная часть гостей, ночевавших у дяди Сережи. За столом было шумно и даже как-то радостно, словно вместе с похоронами закончилось и ощущение утраты близкого человека. Хотя скорее всего, все просто пытались поскорее отойти от траурного настроения и забыться в повседневной жизни до тех пор, пока эта потеря окончательно не уйдет к безликим воспоминаниям. В остальном все было как обычно. Утренние пироги, которые теперь уже давно пекла вместо бабушки тетя Таня, Васька, сидящий у меня на коленях и внимательно рассматривающий все, что отправляется ко мне в рот, и холодное, уже зимнее солнце за окном, искрящееся на белоснежном ковре, которым были застелены все улицы, крыши домов и верхушки деревьев.

– Ну что? Пора ведь и обратно в Ленинград.

– Ох, хорошо тут у вас, выйдешь – и тишина такая, только лес шумит на ветру.

– И птички летают красивые.

– Хорошо, да ведь завтра на работу.

– Ну, что ж делать, давайте собираться?

– А нам собираться нечего, мы как есть приехали.

Мама решила набрать с собой овощей и немного грибов из подпола, тут же посыпались предложения взять еще немного картошки, сушеной рыбки, которую мы привезли из той деревни. Я уже совсем ясно ощущал, что все закончилось – теперь уже точно. Или во всяком случае, еще много лет ничего такого происходить не будет, а быть может, и никогда. Еще большее опустошение накрыло меня: теперь нет ни бабушки, ни их. Может, это к лучшему? Не знаю. Знаю только, что теперь все совсем так, как было раньше… Жаль только, без бабушки. Интересно, а ведь когда-нибудь потом умрут и остальные. А что будет, когда я останусь один? Наверное, если я на старости вздумаю кому-нибудь рассказать о пережитом, мне никто не поверит. Всего лишь одна из стариковских баек. Я зачем-то направился обратно в большую комнату, достал из серванта ту самую книжечку о лекарственных растениях и нашел в ней заветную записку. Еще раз прочитав ее, я быстро, пока никто не видел, убрал ее в карман брюк. Пусть будет со мной. Зачем? Не знаю. На память.

Юрка вместе с пожилым мужем тети Розы помогал очищать от снега машину. Гул прогревающегося двигателя немного нарушал гармонию звуков, и, если честно, немного раздражал меня. Он словно будильник, который пытается разбудить и заставить встать из мягкой и уютной постели. Я бродил на задворке по полю. Хрустящий снег был единственным, что в этот момент согревало мою душу. Еще бы не гудела эта мерзкая машина… Следы тянулись за мной, петляя, а я все бродил и бродил кругами. Нужно пощупать снег, обязательно пощупать. Я наклонился и взял снег в руки. Липнет… Пока еще греет солнце, он липнет, можно было бы даже слепить снеговика. Наверное, скоро придут морозы. Уже скоро.

– Ромка, садись, поехали!

Я с какой-то невыносимой, душераздирающей тоской взглянул в сторону леса. Втянул воздух, внимательно прислушался. На глаза почему-то стали наворачиваться слезы. Я сделал пару шагов вперед, запоминая, как скрипит снег под ногами, и развернувшись назад, изо всех сил побежал к машине.

Иллюстрации

Слева – прототип соседки бабы Зои

Осиново. Фото сделано уже после того, как деревня была оставлена жителями

Очевидцы событий, прототипы Дани и Маши

Часть 1. Глава 16. Участники поисков пропавшей на Либежгоре

Очевидцы событий в лесах Либежгоры

Баба Люба, ходившая на перекресток дорог Либежгоры

Часть 1. Глава 25. Прототипы героев

Часть 1. Глава. 27. Единственное сохранившееся фото трактора, на котором привезли пропавшую

Часть 2. Глава 2. Очевидица событий

Часть 2. Глава 9. Прототипы героинь романа

Часть 2. Глава 11. Прототипы героев романа

Часть 2. Глава 17. Сельский магазин и очевидцы событий

Часть 2. Глава 21. Прототип дяди Толи

Часть 2. Глава 24. Очевидица событий

Часть 2. Глава 25. Река, описанная в романе

Часть 2. Глава 27. Прототип дяди Вити на зимней рыбалке

Прямые потомки жителей деревни Осиново

Часть 2. Глава 38. Прототипы героев романа

Часть 2. Глава 47. Висячий мост через реку Лава

Часть 3. Глава 7. Те самые похороны

Часть 3. Глава 9. Очевидец событий и прототип Юрки

Примечания

1

Клить, клеть – слово из диалекта народов северных регионов России; обозначает комнату в верхней части крытого крестьянского «двора», служащую для хранения вещей и продуктов, а летом используемая в качестве спальни. (Здесь и далее прим. ред.)

2

Креж – обрыв берега.

3

Елдыга – себялюбивый, склочный человек.

4

Бессоромный – бесстыжий, чуждый срама, не боящийся позора.

Content

Баба Нюра. Либежгора. Мистический роман, основанный на реальных событиях
(составитель Рустам Разуванов)

Часть 1

Глава 1. Наваждение

Глава 2. Путь в деревню

Глава 3. Байки стариков

Глава 4. Поиски в лесу

Глава 5. О молящихся в дыры

Глава 6. Эхо священной рощи

Глава 7. Люди в лесу

Глава 8. Встреча в потемках

Глава 9. Кто-то за дверью в земле

Глава 10. Ожившая легенда

Глава 11. Дедушка в лесу

Глава 12. Тройка с Либежгоры

Глава 13. Страшная зима

Глава 14. Ведьмина бумажка

Глава 15. Совещание в клубе

Глава 16. Товарищ председатель

Глава 17. Гроб на столбах

Глава 18. Обед

Глава 19. «Ты одна пришла?»

Глава 20. Бабушка из леса

Глава 21. Вера

Глава 22. Нечисть в лесу

Глава 23. Сила слова

Глава 24. Дурные вести

Глава 25. У костра на берегу

Глава 26. Покойник с гробом на плече

Глава 27. Ночные гости

Часть 2

Глава 1. На свадьбе гуляла

Глава 2. Пир в тереме на Либежгоре

Глава 3. «Спите спокойно, все хорошо»

Глава 4. Ведьма на Либежгоре

Глава 5. «Возьмите покушать»

Глава 6. Выпь

Глава 7. Курганов транзистор

Глава 8. Гроб и хлеб

Глава 9. Поминки

Глава 10. Они хлеб просят

Глава 11. Банный день

Глава 12. Страх на веранде

Глава 13. Старообрядцы

Глава 14. Дрянь в коридоре

Глава 15. Кто на чердаке?

Глава 16. Страх перед ничем

Глава 17. Огни на Либежгоре

Глава 18. Встреча на берегу реки

Глава 19. «С леса они ходют»

Глава 20. Хлеб пропал

Глава 21. Играй, гармонь!

Глава 22. Ночной пир

Глава 23. Гости из подвала

Глава 24. Ночной переполох

Глава 25. В путь

Глава 26. Ведьма со Старой мельницы

Глава 27. Семик и мешок рыбы

Глава 28. Они зайдут вечером в гости

Глава 29. В баню

Глава 30. Угар

Глава 31. С гробом в гости

Глава 32. В зеркале

Глава 33. И ходят, и ходят…

Глава 34. Стук в окно

Глава 35. Соседка

Глава 36. Мужики в фуфайках

Глава 37. В гостях у ведьмы

Глава 38. Срам

Глава 39. Буторага

Глава 40. Ужас в коридоре

Глава 41. «В дыру тащат они»

Глава 42. Дым

Глава 43. Не будет покоя

Глава 44. Врачи и бабушка

Глава 45. «Чужая бабка» бродит

Глава 46. «Впустите, дети, в дом»

Глава 47. В лесу спокойнее будет

Глава 48. Возвращение

Часть 3

Глава 1. Дивьи люди

Глава 2. Пальцы связаны

Глава 3. Морг

Глава 4. В последний путь

Глава 5. Юрка

Глава 6. Нельзя покойников одних оставлять

Глава 7. Жальник

Глава 8. Приходили проститься

Глава 9. Колыбельные песни мертвой

Глава 10. Снег

Иллюстрации

Примечания