Дочки-матери

УЙДУ В МОРЯ

Повесть

В слякотные зимние вечера и в пыльные суетные дни городского лета с одинаковым нетерпением предвкушал я, как доберусь до трижды благословенных берегов Приморья в золотую, осеннюю пору. Без ружья, без фотоаппарата, без лишних денег — сам-друг. И — куда-нибудь в глушь, к морю, где пестро размалеваны замшелые уступы скал, где родниковый воздух целебнее снадобий, где просыпаешься на рассвете от трепетного посвиста над головой и долго вслушиваешься в замирающий шелест крыльев перелетной стаи.

Долетел, доехал, добрался через семь часовых поясов, за сотню километров от ближайшего города. И вот, оседлав пористую плиту песчаника, до одури, до отупения режемся с Пашей в шахматы.

Партнер мой сидит спиной к морю, поджарый и сосредоточенный, любовно покручивает седеющие волосы на груди. Плевать ему на жемчужную чешую перистых облаков, на сполохи чаячьих всплесков, на бронзовые шлемы сопок по ту сторону бухты. Лишь изредка, когда ленивая волна, шипя, угрожает босым ступням, он задирает короткие мускулистые ноги, не отрывая глаз от доски.

— А облачка-то — мечта, — пытаюсь разбередить а Паше профессиональный зуд кинооператора — хроническую тоску по всякого рода бликам, полутонам и прочим световым эффектам. Он косится на небо отрешенно и невидяще, как спросонья, в глазах обозначается вялый интерес, они привычно щурятся, как бы примеряясь к неоглядности моря через видоискатель, и, прежде чем снова впериться в обшарпанные деревянные фигуры, Паша бурчит:

— Да, утром бы такие, когда снимали аквалангистов.

— Так можно доснять, пойдут в монтаж.

— А ну их в баню!

Сколько я знаю Пашу, столько живет он в городе, где с каждой горбатой улочки видна такая же дымчатая гладь, выстланная до другого берега залива, такие же вечно голодные чайки горланят под окнами его панельного дома. И оттого ни парящие в мареве мачты далекого корабля, ни огненный вымпел стелющейся над утесом рябины для партнера моего не предмет внимания.

Еще не столь давно и я жил у этого моря, и мой взгляд вот так же скользил мимо всего привычного и обыденного, в какие бы яркие одежды ни рядилось оно. Теперь же, в минуты тоски по краю моей юности, былые краски, и звуки, и запахи всплывают порой из глубин памяти такими обновленными, что самому становится дивно, как это прежде ходил я здесь глухой и незрячий.

— Слуш-ш-ш-ш-шай, — шелестит по гальке волна.

Сижу и внемлю. В палаточном городке биологов бормочет радио. Пинг-понговый шарик захлебывается в перестуке. Мелькают в такт ему загорелые ноги лаборанток. И упоительно пахнет гнилью разложившихся водорослей, тленом усохших мидий, солоноватой свежестью большой воды.

Сегодня киногруппа наша поднялась рано. Досняли сюжет об океанологах, давних моих знакомых, про которых я обещал киностудии написать сценарий документального фильма еще в прошлом году, да так пока и не написал. Простились с профессурой, уплывшей на судне к Монерону, и после завтрака каждый волен был выбирать, что ему делать: поработать ли веслами на шлюпке и сигануть с кормы в прохладную глубину, откуда так свежо посвечивают пятнисто-оранжевые щупальца звезд и рвутся навстречу тебе бурые плети водорослей; или, свесив ноги с полузатопленного кунгаса, подманивать кусками ржавой селедки флегматичных камбалешек, а то забраться на сопку, где столь душиста малина и лопоухие свинушки посвечивают свежо… Да мало ли занятий можно придумать в таком месте. Но, видно по инерции прошлых дней, все четверо держимся кучей. Желания притушены, движения вялы к полудню. Попала на глаза шахматная доска — играем в шахматы.

Из распахнутой кабины нашего «уазика» свисают обтянутые голубым капроном стопы шофера Геры, способного спать, как он сам похвалялся, даже в строю.

Чуть в стороне, за кустами, виднеется тщательно причесанная шевелюра ассистента кинооператора Валеры и белая панамка здешней лаборантки Леночки. Благодушный Валерин рокоток слышно редко, но Леночку это вполне устраивает, она сама рассказывает о чем-то, сама смеется, скорее всего просто так, от избытка эмоций, от свежего ветерочка с моря, от явного желания понравиться.

— Гормончики играют, — комментирует Паша, не глядя в ту сторону.

Я помню Валеру еще десятиклассником, забегавшим посоветоваться к дяде Паше со своими фотоэтюдами. Он и тогда уже выглядел рослым, красивым, немного застенчивым парнем. Сейчас Валере, пожалуй, лет двадцать шесть. Давно сбылась его мечта стать ассистентом кинооператора: колесить по Дальнему Востоку в свое удовольствие (и перетаскивать по бездорожью многопудовые ноши), встречаться с интересными людьми (и отвечать за капризы сложной аппаратуры), снимать на пленку разную экзотику (и перематывать в темноте бесконечные километры ее)…

За эти годы Валера раздался в плечах и голосом огрубел. По-прежнему часто щелкает затвором своего старенького «Кодака». По-прежнему больше слушает, чем говорит. В работе, как я заметил, нетороплив, но основателен, с той легкой долей небрежности, которая присуща людям бывалым и досконально знающим свое дело. Только в спокойный, чуть иронический взгляд успела закрасться грусть: не то сожаление об ушедшем, не то тоска по чему-то несбыточному.

Ах, как хочется Леночке растопить эту грусть! Голосок ее то рвется ввысь бубенчиком, то падает до воркующего шепота.

— Слуш-ш-ш-ш-шай, — шелестит по приплеску волна.

Паша поднимает вверх не тронутые загаром ноги.

«Увековечить бы его в такой позе», — лениво крадется мысль и столь же нехотя возвращается на круги своя. Позиция — скукота, но противник на ничью не согласен. Придется доказывать, сколь беспричинно самонадеян он, считать варианты… А думается вовсе о другом: «Почему я с утра не поплыл, не забросил донку, не пошагал куда глаза глядят, а корплю здесь, согнувши спину? Что за сила такая в этой дощечке — восемь на восемь? Что она для меня?..»

Человек самоутверждается в спорте, в любой игре. Человеку нужна борьба, без нее дряхлеют душа и тело. Предположим, что так. Но не заполняем ли мы игрой те пустоты, где ожидали нас иные, более трудные победы? Не берем ли мы реванш за несостоявшиеся праздники жизни совсем в иных, тепличных условиях: над лоснящимся сукном бильярда, за гулкими доминошными столиками, в прокуренных помещениях кегельбана, а то и просто у телевизора, где, потягивая пиво, без потуг можно быть соучастником борьбы два раза по сорок пять минут или три раза по двадцать и с шумом праздновать успех любимой команды, как личный триумф. Была потребность доказать свое превосходство — и нет ее…

— Маэстро, ваш ход.

Я двигаю ладью, которую только что зарекался трогать, и по едва порхнувшим уголкам Пашиных губ улавливаю свою промашку.

— Ага! А мы вот так, скромненько…

Черт меня дернул пойти ладьей! Теперь выпутывайся из безнадеги… Шабаш, говорю.

Сложили фигуры, прихлопнули сверху створкой доски. Так их, окаянных, в темницу! А нам — свобода… Паша повздыхал-повздыхал и, как был в одних плавках, отправился позвонить в город.

Колокольчики-бубенчики за кустами стали глуше — покатило их вдоль берега до ближнего мыса, и там, у зубчатой гряды скал, голоса заметно окрепли. Сквозь шелест наката они прорывались то оголенно и явственно, то вовсе сливались с шероховатым, раскатистым: «Слу-ш-ш-ш-шай». Разговор был ни о чем — обычный флирт, когда больше значат не сами слова, а взгляды.

Потом что-то сломалось в этой размеренности фраз и интонаций. Я прислушался. Говорил один Валера, басовито и убежденно: опостылела ему эта работа, где все уже изъезжено и исхожено вдоль и поперек, все знакомо, а самостоятельности — ни на грош.

— Уйду в моря, там знаешь… — и так со вкусом, любовно отлил он эту фразу, что я поверил: уйдет, и правильно сделает. Сколько можно ходить в ассистентах — год, два, пять, но ведь не всю жизнь.

Конечно, работу «аса» скучной не назовешь: нынче здесь, а завтра там, новые люди, новые впечатления. Какой-никакой престиж. Само слово «кино» еще не утеряло кое-где своей магической силы. Но это лишь внешнее, показное лицо профессии, в которой ты и мальчик на побегушках, и ломовая лошадь одновременно. Ассистент, по сути дела, не только помощник, но и ученик кинооператора, и если бог не обидел парня способностями, а намерения его посвятить себя кинодокументалистике серьезны, он должен со временем научиться снимать сам и отпочковаться. Такова торная дорога многих кинохроникеров. Если же что-то в задуманном не задалось — лучше уйти сразу: в моря, в тайгу, в стройтрест — куда угодно.

Паша вернулся озабоченный:

— Собираться бы надо.

— Куда?

— Говорят, рысенка в заповеднике приручили. А меня уж давно просили на студии — сними да сними что-нибудь такое-этакое… Места там прекрасные, шишка пошла. А что тут делать?.. Лады?

Мне бы сказать: зачем, помилуй, такая спешка? Сегодня суббота, кто гонит нас? Такое море, да и Валера вон наверняка не наслушался еще смешливых речей Леночки, не нагляделся на облитые теплым загаром плечи, на светлую ложбинку в свободном вырезе сарафана… Ан нет, ожидание чего-то невиданного, что, может быть, сторожит нас за первым же поворотом, знакомо дрогнуло во мне и подняло с плиты песчаника: ехать так ехать.

— Валера! — вдохновенно гаркнул Паша.

Удивительным свойством обладает дорога — заражать человека предвкушением новизны — великолепной ли, убогой ли, заведомо привычной ли новизны. И вот уж, гляжу, и долговязый Гера стер с лица выражение сонной скуки, загремел разводными ключами, насвистывая какой-то шлягер — настроился ехать. И у Паши прилив энергии — ворочает кофры вместе с ассистентом.

Пожалуй, один Валера безучастен к тому, что ждет нас. Оттарабанил свое — и к Леночке. И пока Паша вразвалку обходил домики поселка, разыскивая, у кого можно отметить командировки, так и поглядывали они друг на друга: Леночка обожающе, снизу вверх, Валера свысока, все с той же чуть усмешливой грустью. Рисовали попеременке на пыльном борту «уазика» разные вензеля, похожие на темные завитушки ее волос, заботливо снимали с одежды друг друга порыжевшие лохмы пырея.

Уж так были заняты самими собой, что казалось, ни до чего больше им дела нет. Но вынырнул из-за мыса широкоскулый, как калоша, рыбацкий сейнер, и Валера тотчас обернулся к бухте. Протарахтев не спеша, суденышко кануло в расплавленной солнцем дали, а наш ассистент, сощурясь, все доглядывал что-то в той стороне.

Мы с Герой пошли попрощаться к знакомым. В заповедной, насквозь пропахшей формалином тишине лаборатории застали только увальневатого здоровяка Эдика. Подающий надежды аспирант увлеченно препарировал незнакомых мне рыбок. Красивы были их прогонистые, литые тельца с еще не угасшей насыщенной зеленью спинок; малиново пламенели бока, влажно поблескивали чешуей розовато-серебристые брюшки.

— Привет эскулапам! — окликнул я Эдика. — Нет чтоб по-человечески: поймал рыбку — и в уху, так небось опять на центрифугу?.. Что за звери?

— Сам удивляюсь, кто такие, — слукавил Эдик, ловко отделяя скальпелем молоки.

— Мальма?.. Да нет, вроде не она. Но и не кунжа…

— Благородные лососи в пору половой зрелости. А еще точнее — сима, — Эдик глянул из-под темной завесы кудрей, интересуясь произведенным эффектом.

Да, трудно было поверить, будто эти мини-создания величиной с заурядного пескаря имеют хоть что-то общего с теми лососями, которые крохотными мальками-серебрянками устремляются из горных рек в океан, а возвращаются к родным таежным истокам более чем полуметровыми красавцами.

— Вот то сима? — спокойно переспросил Гера. — Тогда я слон, в натуре! Не, ты понял, за кого он нас?..

Эдик мягко, но внушительно остановил его за плечо:

— Маленькое уточнение, дозвольте?.. Это действительно самцы симы, но не проходной, а карликовой формы… Да, из здешнего озерца. Чрезвычайно любопытные создания. Представьте себе…

И представилось мне буйное весеннее половодье, когда гнутся и кланяются реке под ее напором гибкие тальники, когда воды рыжи от мути, и в ее непроглядности столь легко укрыться рыбешкам от хищных, прожорливых пастей. В эту гулкую пору несть числа юрким малькам лососей, которые, отдавшись течению, торопливо скатываются в океан, чтоб начать там иную, полную опасностей жизнь. И среди тех серебрянок время от времени суетливо тычутся в берег чуть более темные по окраске одиночки. Вот уловили боковую, вовсе слабенькую струю, устремились встречь ей и вошли в тихую лагуну, в озерцо, где все так спокойно и благодатно. Корм не ахти какой, но есть, воды чисты: чего же более? И остаются здесь навсегда, вроде бы баловни судьбы, сбереженные от напастей, а на поверку — карлики, почти застывшие в своем росте. И когда годы спустя приходит пора свадеб и наливаются их тела тугой, ищущей выхода силой — а остаются в пресных водах почти одни самцы, — возвращаются из океанских далей могучие, заматеревшие в испытаниях единоутробные братья озерных отшельников. Рядом с ними карлики едва приметны. И свадьбы играются без них, без них зарождается на дне студеных ручьев новое поколение лососей…

Я взглянул на тугие брюшки самцов, которые наконец-то освободятся от бремени под острием скальпеля, и подумал: неужели в таком сложнейшем механизме природы, как возрождение жизни, где все выверено и отрегулировано за миллионы лет, нелепой случайностью остался такой вот сбой? Быть может, это просто форма естественного отбора: в озера уходят наиболее слабые мальки, которым не под силу одолеть большие расстояния?

Все оказалось сложней и утонченней. Нормальный ход жизни не оставляет карликам никаких шансов на продолжение рода. Но выпадают годы, когда массовые заморы, чрезмерное множество хищников и другие неблагоприятности выкашивают одно из поколений лососей почти подчистую. Более живучими в таких обстоятельствах оказываются самки — природа и здесь разумна. Самые выносливые из них добираются до нерестилищ в верховьях рек измученные, на пределе сил, и вот тут-то наступает у карликов их долгожданный час. В упоении кружат они вместе с подругами над выбитыми в песчаном дне ямками и нежно трутся о шершавые, израненные бока самок, о жесткое крошево кварца, облегчают себя над алыми россыпями икринок…

Так древний род лососей подстраховывает себя от случайностей, оставляя в озерах крохотных дублеров-самцов. И уж не любителями тихой жизни, а мучениками увиделись они мне. От карликов родится нормальное потомство, чтобы весной скатиться в океан. Валы мальков вновь и вновь устремятся навстречу соленым валам прибоя, а где-то возле едва приметных, затянутых илом проток станут опять суетливо тыкаться в берег, поодиночке ища свою долю, более темные созданья. Почему именно они? Чей перст отметил их судьбы среди бесчисленного множества других?

— Не знаю, — твердо ответил Эдик. — А вы знаете о себе, почему вы стали сценаристом, а не… ну, скажем, ихтиологом?.. Вот так…

Потыкав пальцем в розоватые, будто закаменевшие брюшки рыбок, Гера брезгливо вытер слизь о штанину и остался при своем мнении:

— Шантрапа!

Когда мы возвращались к машине, все было на своих местах: и наш разрисованный вензелями «уазик», и сопка, нависшая над ним кронами берез и тополей, и те двое со своими тихими играми.

— Стойкие ребята. Как на часах.

Гера покривился словно от кислятины:

— А-а, детский сад.

— Ну, конечно, ты б на его месте теряться не стал.

— Я-то? — он стриганул по мне зеленоватыми, сузившимися глазами — не понравилась ему моя усмешка. — Вот сразу видно, что ты меня не знаешь, а то б таких вопросов не задавал. Да стал бы я здесь с ней турусы разводить, глаза всем мозолить, когда вон лес рядом. Он еще спрашивает меня!.. А лопух он лопухом и останется. Все правильно, пусть с книжками спит в обнимку, если с девкой договориться не может.

Я помнил, что никаких иных отношений, кроме плотских, Гера в таких ситуациях не признает. Раз уединились парень с девушкой — значит, одно у них на уме, как у Геры. Все остальное «темниловка», маскировка, пустое времяпрепровождение. Это убеждение Геры было стойким, имело под собой твердую опору: «Я на жизнь смотрю просто…» Но, глядя на тех двоих, я все же спросил:

— Робеет, что ли?

— А черт его душу знает? Вроде парень как парень, все при нем, ничего плохого не скажу. Но лопух. Я так считаю — от книжек все это. Романтика, стишочки разные, мечты… У меня отродясь в голове такого мусору не заводилось. Некогда было, не до книжечек. С шести лет, только корову начал пасти, знаю, как дети рождаются.

— Небось и Валера догадывается, — ввернул я.

Гера лишь покривил щеку, прижмурив глаз, и продолжал, смакуя каждое слово:

— Философ!.. Ишь как она на него поглядывает… Ниче, гладенька девочка, хорошенька, ниче, он ночью с ней переспит, во сне.

— Зло говоришь, Гера.

— Я-то? Вот сразу видно, что ты меня не знаешь. Правду я говорю, а правды никто не любит. Горькая она, правда-то, на желудок отрицательно действует… Да я за Валеру за нашего кому хочешь лапы оттопчу. Во! — Он сжал пальцы в добрый кулак и покрутил им не без значимости. — Одному ухарю как врезал — две недели по больницам кувыркался.

Не знал я Геру столь легкоуязвимым. А вроде бы всякое было в дорожных разговорах, по каким только поводам друг дружку не шпыняли. Скажешь: «Гера, плохо тебя мама воспитала, опять с утра шею не помыл». Ухмыльнется понятливо, и присказочка у него уже наготове: «Грязь не зараза, подержится да отстанет». Не присказочкой, так побасенкой надежно заслонится. И на тебе: злым быть не хочет, за Валеру-«лопуха» горой…

Когда мы подошли к машине, Леночка уже не смеялась, и Валера водил пальцем по задней дверце «уазика» с уныловатой отрешенностью во взгляде. Неужто успели утомить нашего «аса» и эти взгляды, и эта милая болтовня? Впрочем, в таких дозах…

Вразвалочку притопал Паша, сказал: «Ну что?», явно адресуясь к ассистенту.

Валера пожмурился на солнце, на сияющий нимб рыжеватых волос шефа и улыбнулся непонятно чему, по-детски широко и обнаженно. Неужто тому, как здорово устроено все на свете: мило поговорили и — «По вагонам! Труба зовет!». Не сам ухожу, дела уводят. И этакая приятная недосказанность остается. Хочешь, жди и надейся на встречи. Не хочешь — как хочешь.

— Пока, — сказал Валера.

— Пока, — ответила Леночка, испытующе вглядываясь в ассистента и ожидая, что добавит он на прощание. Губы ее то вздрагивали, готовые раздаться в улыбке, то сжимались в твердую, истончившуюся складку.

— Привет девчонкам передай.

Леночка кивнула. По-моему, просьба скользнула мимо нее.

И Гера, посчитав, что все приличия соблюдены, врубил мотор.

Согнувшись больше обычного, Валера протиснулся на заднее сиденье, грузно плюхнулся, устроился поудобней.

— Ничего не оставили? — привычно спросил Паша.

— Не-а, — столь же заученно откликнулся ассистент и высунулся в окно. — В городе увидимся. Чао!

Ах как полыхнуло надеждой смятенное Леночкино лицо! Быть может, даже не надеждой, а просто радостью, что все так по-доброму завершилось. Но никогда потом не видел я при расставаньях таких сияющих глаз.

Когда машина наша вывернула на размытый ливнями проселок, в боковом окошке мелькнула и исчезла девчонка в белой панамке набекрень. Она размахивала высоко поднятыми руками.

Ехали молча, пока Паша не буркнул:

— Жениться пора. Такой лоб, а все хиханьки…

Валера снисходительно улыбнулся в ответ, как человек, знающий себе цену, но предпочитающий никому о том не говорить. «У вас свои понятия о жизни, у меня — свои, и кому какое дело до них», — как бы внушал весь его подчеркнуто-независимый вид.

Тема была обкатанной.

— Чего ты, чудак, упираешься, — понимающе подмигнул Гера, обернувшись к Валере. — Не получится с первого раза — разведетесь, и дело с концом. Зато гульнем… эхма! — Гера так вкусно причмокнул вытянутыми губами, что я тотчас представил его за уставленным яствами столом в полувеселье, полудреме от выпитого.

— Вот с тебя давай и начнем.

— Спасибо, такую житуху я уже пробовал, и с солью, и с перцем. Пока достаточно.

— Во женихи пошли, палками их в семью не загонишь, — повернулся ко мне Паша.

— Самого-то небось не загоняли.

— А некому было, один куковал. Пришла она ко мне с чемоданчиком, и стали жить. Койка стояла полуторная да шкаф, а вместо стола ящик из-под мануфактуры. И славно жилось, вот веришь, ничего вроде и не надо было, кроме этого: койка да шкаф…

— Было, да сплыло, — с готовностью подхватил Гера. — Нынче все по-другому. Сама еще соплюха, а туда же: квартиру ей предоставь отдельную, с ванной, мебель непременно чтоб модную, да на свадьбу отвали куска три, чтоб не хуже было, чем у других, да ой, ядрена-копалка… Не, Валера, не женись!

— Слушаюсь, ваш-ство! — придурковато откликнулся ассистент.

Тем временем «уазик» наш выкарабкался на асфальт, и побежали, помчались мимо опаленные осенью леса — пурпур и янтарь, зелень и терракота слились в трассирующие линии. Лишь у поселков, когда Гера сбрасывал скорость, все снова обретало определенность: за плетнями круглились сизые шары капусты, тянулись уже не к солнцу — к земле огрузшие круги подсолнечников. Изредка, на посеревших стенах сараев лоснились жиром охристые распятия лососей: верный знак, что живет здесь либо ороч, либо незлостный браконьер — у матерых и чешуи возле дома не увидишь.

На развилке шоссе не приметно было ни единого знака: езжай куда хочешь. Душевно помянув дорожную службу, Паша попросил помощника своего дойти до стоящего поодаль пастуха и выяснить, куда сворачивать нам.

Валера зашагал широко, но неторопливо, и в этой хозяйской неспешности, в спокойной сосредоточенности движений увиделась мне Пашина поступь. «Какие они похожие, — подумалось вдруг, — даже лицо у ассистента порой бывает такое же, как у облокотившегося на открытую дверцу машины кинооператора: невозмутимое лицо много повидавшего человека, которого едва ли что способно удивить».

— Не засидится он у тебя в ассистентах? — спросил я Пашу и тут же поправился, наткнувшись на колкую настороженность взгляда. — Я знаю, камеру ты ему доверяешь, снимает он и сам, и с твоей помощью. Я о другом. В позапрошлом году он, помнится, тоже отснял два сюжета и даже на телевидение уйти собирался, вроде приглашали его.

Паша коротко усмехнулся:

— На телевидении пахать надо каждый день, а здесь отсняли с ним три-четыре сюжета в месяц — и норма. Есть разница?

— Разница-то есть…

— Сам не маленький, разберется, где сладко, где солоно, — ввернул Гера с прямолинейной надеждой замять непонятно куда наклонившийся разговор.

— Разница-то есть, а вот насчет перспективы…

— Все от него зависит, — сказал Паша. — Ты ж знаешь, я никого лишку не дергаю, времени свободного хватает, только учись. Без диплома сейчас, сам знаешь как. А вот ему не втолкуешь. Я, говорит, самоучкой больше знаний получу, чем от этой обязаловки.

— Да темнит он! — вскинулся Гера. — Боится просто, что по конкурсу не пройдет. Говорил же — во ВГИК, мол, одни сынки артистов поступают и дочки, а у меня отец — учитель, мать — портниха, ни в какую, мол, не пробиться и пытаться нечего.

— А то он вгиковцев не знает — всякие там… Темнит, ясное дело. В себе не уверен — это есть. А самолюбия на троих. Вот и подступись к нему, когда вожжа под хвост попадет. Иной раз послушаешь — как будто ученый муж говорит, а то как малое дитя рассуждает. Откуда чего берется?.. С одной стороны, понимаешь его по-отцовски: голода не видел, нужды не знал, живет в свое удовольствие, как нам и не мечталось, с другой — и сам он вроде такой жизнью недоволен… Уйду в моря. — Паша так похоже скопировал взволнованную интонацию Валеры, что Гера хрюкнул от удовольствия. — Ну иди, держу я его, что ли. Думает, там ему сладко будет…

— Вряд ли так думает, — сказал я. — У моря вырос, знает, что почем. Может, просто чувствует, что застоялся, жирок начал нарастать. Вот и хочет рвануть куда подальше, себя испытать…

— Ага, и хочется, и колется, и мамка не велит, — поддакнул Гера.

— Может быть, — уклончиво согласился Паша. — Только, по-моему, блажь все это, насчет морей. Наслушался мариманов: «Ах, Сингапур! Ах, Монтевидео!» И потянуло на сладкое. А сразу-то не в Сингапур, а на какую-нибудь бухту Угольную поставят. Туда-сюда, сюда-туда, и в шторм, и в холод… Это какую ж привязанность к делу надо иметь, чтоб годами так, почти без берега…

Вернулся Валера возбужденный:

— Ну доложу вам, такой кадр был — офонареть можно. Солнце вот отсюда, а телята вокруг пастуха вприпрыжку, задрав хвосты… Пастух монументален, как изваяние, лицо сухое, как обожженное, только щетина белая, а они вприпрыжку, задрав хвосты. Отсюда не так, а вблизи — апостол, и только, с посохом, взгляд отрешенный, ну кадр, во сне будет сниться, ей-богу…

Вот тебе и «невозмутимый» Валера — фонтанирует из него восхищение, как нефть из богатого пласта.

— Отличный кадр, — сказал Паша. — Надо же, а мы и внимания не обратили.

— Ага, и блички такие по всему лугу. И что характерно: всегда с собой «Кодак», а тут не взял. Не впервой, я уже заметил, как аппарат не беру с собой — так классика…

Я ждал, что Валера полезет за фотоаппаратом, но он протиснулся на сиденье и, удобно положив перед собой тяжелые кисти рук, замер с выражением тихой благостности на лице.

— Так иди, покарауль с телевичком, — произнес Паша.

— Да не, вряд ли что будет.

— Дело он тебе говорит. Подождем.

— Не-е, такое не повторяется, — убежденно сказал Валера.

Всхрапнул мотор. Пастух, встрепенувшись, махнул нам суковатой палкой направо, чтоб уж наверняка не ошиблись эти заезжие… А мне бог знает по какому наитию вспомнился друг. После мореходки куда только не заносили его попутные ветры. И стихи у друга получались сердечные, и слово чувствовал хорошо. Но даже на короткий рассказ не хватало терпения у друга. Начало напишет, прочтет, остальное устно доложит во всех нюансах. Похвалишь — отлично начал, и сюжет оригинальный, давай заканчивай скорей. А ему вроде б и продолжать рассказ незачем. Ведь сказано же было — отличная фабула и верно схвачено настроение. Значит, признали его дар, чего же более? И ходит три дня веселый, стойку делает на руках, пьет вино за здоровье незабвенной Марго, которая, быть может, еще ждет его где-то в Находке или Магадане… А рассказ так и умирал, не родившись.

Друг-то друг, но и сам я, если вспомнить с пристрастием, сколько задуманного не сделал, сколько начатого бросил на полпути — сосчитать ли? Вот и в этот отпуск поехал с намерением пожить подольше где-нибудь на дальнем кордоне, написать о людях его. А «что сталось?», «чем сердце успокоилось?» — как, бывало, пришептывала мать, гадая на картах в минуты душевной неясности. Друзья помогли разменять весь месяц, и не понять, как просквозило столь быстро то время. Одно оправдание — отпуск. Но сердце не успокоилось им, как обычно утешалось прежде. С годами все ясней понимаешь, что матча-реванша за упущенное не будет. Не оттого ли столь ревностно смотрю я на Валеру, угадывая в нем себя, свои смятения и растраты…

Валера поерзал, поерзал на сиденье — по-моему, не давал ему все же покоя тот самый, не состоявшийся снимок, — потом притих и неожиданно изрек, надо полагать, в оправдание несуетности своей натуры:

— Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Это точно.

Паша удивленно глянул на ассистента, озадаченный не столько внезапностью самих слов, сколько глуховатым, словно бы пророческим тоном, прорезавшимся в Валере:

— Что, уже в деды записался?

— Это Экклезиаст, — с готовностью пояснил Валера.

Уловка была дешевая, из школярских, и я подумал, что столь обнаженная потребность утвердить себя, свою личность будет выламываться из Валеры еще много раз, пока не обретет он уверенность в себе, в своей неповторимости и нужности на земле. Мало ли на свете и седовласых старцев, не сумевших одолеть эту юношескую болезнь?

Но слово было молвлено. Паша воспринял его как вызов и сказал:

— Поживи сначала, а то ведь не жил еще по-настоящему-то, чтобы такое говорить.

— Ну да, конечно… Поживу… А что дальше?

— А ничего, женишься, детишки пойдут, другим голова займется. Тут тебе и теория будет, и практика в одном горшке…

— В ночном, — не без ехидства уточнил Гера.

— Еще про мурцовочку добавь по самые ноздри, — не остался в долгу Валера. — А Лермонтов, между прочим, в двадцать семь уже умер. Холостым. И помудрее был кое-кого из старичков.

— Ле-ермонтов… Он и не жил, как мы, а горел…

Все это походило на давний-предавний спор, который не здесь начат и никогда не будет закончен. Впрочем, мне показалось, что представления свои о жизни Валера отстаивает не по глубокому убеждению, а из упрямства, и из всего дальнейшего сбивчивого и противоречивого многословья запомнилось лишь одно:

— Вон отец всю жизнь доказывал свою правоту, а что доказал? — горячился Валера. — Только врагов себе нажил и в школе, и в районо да язву в придачу.

— Отец твой честный человек. Дай бог, чтоб ты в его годы был таким же, — устало ответил Паша.

Дом для приезжих — добротно срубленный пятистенок — стоял в стороне от центральной усадьбы заповедника, под сенью огромных ильмов. Мы забросили вещи в его гулкую пустоту, разделенную двумя рядами коек, и вышли на крыльцо.

Неохватные грубокорые стволы уходили вдаль от самого порога, и оттуда, где смыкались они, наносило терпкой прохладой. Высоко, под самым небом, бликовало в листве солнце. До земли оно доходило редким, притушенным сеевом лучей.

Всю дорогу сюда, до окраины заповедника, мозолили нам глаза шишкари. На машинах и без машин, с рюкзаками, кошелками, заплечными сидорами сортировали они у обочин свои сокровища — налитые зерном, почти в кулак величиной кедровые шишки. Когда мы останавливались спросить, верно ли держим путь, нам предлагали отведать орехов. Да, спелы уже они были, маслянистой, изжелта-матовой белизной светились на изломе ядра. Самый сезон собирать да лущить те шишки.

Глядели ль мы на эти смолистые россыпи и развалы, мчались ли сквозь одурманенные осенними запахами кедрачи, лущили ль те орехи, бросая на обочины проселка клейкую скорлупу, в каждом из нас, как выяснилось, зрели вполне схожие мысли и желания. И надо ль удивляться, что не прошло и пяти минут на новом месте, как в руках наших очутились мешки и ноги сами зашагали по выбитой среди бугристых корней тропе.

Тайга здешняя совсем непохожа на непролазные дебри, которые рисует воображение вдали от этих мест. Мощные стволы кедра и тополя, маньчжурского ясеня и ореха давно уже решили спор о месте под солнцем и, утвердившись в пластах перегноя на изрядном расстоянии друг от друга, сомкнулись высоко вверху сплошным пестротканым пологом. Под ним светло, просторно, духовито.

Мы разбрелись по запорошенным листьями прогалинам. Шишки начали попадаться тотчас же, увесистые, плотно сбитые, с белесыми крапинами смолы. Почти все они были попорчены гусеницами огневки. Это обстоятельство быстро остудило во мне намерение вдосталь пошишковать, но все же не огорчило. Лес может быть и огородной делянкой, и храмом. Какими глазами глянешь вокруг, таким и увидится он. Не сразу, но отрешился я от тех назойливых шишек. Стал прислушиваться к сиплому воркованию незнакомой мне птицы, радел, как старой приятельнице, приувядшей ягоде клоповке, снимал с бороды назойливую паутину — нити ее то и дело струились в прохладном воздухе, и в душе моей тихо созревал праздник.

…Дом для приезжих встретил меня незнакомыми голосами и запахом наваристого мясного бульона. За длинным столом в передней, втиснув шахматную доску между алюминиевыми мисками и черпаками, изучал позицию лобастый крепыш в заношенном свитерочке. Одна рука его лежала на книге, испещренной колонками шахматных ходов, другая обнимала подтянутое к подбородку колено. На подоконнике валялась еще одна шахматная доска. Н-да-а…

Не имея ни малейшего желания повторять утренний опыт, я откровенно обрадовался, услышав, как напевает на кухне низкий, бархатистых оттенков голос: там, где поют женщины, обычно не остается места для шахмат. Впрочем, вот сидит же парнишка в обнимку с собственным коленом, весь там, в игре. Даже поздоровался едва.

— Малыгин, воды, — певуче донеслось из-за печи.

Крепыш потемнел лицом и заелозил на табурете.

— Малыгин, это нечестно делать вид, что ты меня не слышишь.

Скорбно вздохнув, Малыгин поморгал редкими ресницами и призвал меня в свидетели:

— В детском саду воспитательница покоя не давала, в школе — учителя. Думал, в тайгу уеду…

— Труд облагораживает человека, — напомнили с кухни.

— Все знает, — уж как-то слишком быстро сдался Малыгин, но не обреченно, а вроде бы даже обрадованно, и пошел греметь ведрами.

Я ожидал увидеть у плиты недюжинного сложения акселератку, а встретила меня любопытным взглядом этакая невысокая черноглазая хлопотунья в наброшенном на плечи флотском бушлате. Мелкие картофелины кувыркались в ее проворных пальцах как живые.

Мне тут же нашлась работа — подбросить в печку дровишек. Организаторский талант Оли был явно незауряден, угадывалась в нем хватка комсомольского активиста-массовика. Не прошло и пяти минут, как стало известно, что ужинать мы, конечно, будем вместе: «И не вздумайте отказаться от такого борща», что Оля очень любит кино, а мама ее, напротив, заядлая театралка, что рысенок, ради которого мы сделали марш-бросок, пойман вовсе не здесь, а за сорок километров отсюда, там и живет у лесника, что, наконец, послали их сюда на практику вчетвером: троих парней и Олю — «в институте у нас девчонок совсем мало».

Один из однокурсников, стало быть, Малыгин. Долговязые ноги другого подпирали в соседней комнате спинку кровати: не то прислушивался он к нашему разговору, не то читал действительно что-то занимательное, держа на весу тонкую книжицу — уж очень странная усмешечка плавала у пухловатых, безусых его губ. А третий… Третий явился чуть позже, стащил у порога промокшие кирзачи, размахнулся пятерней, чтоб поздороваться покрепче. Поперек запястья, словно браслет, фиолетовые крапины наколки: на одной лапе якоря — «Саня», на другой — «1955 г.».

Наши шишкари шумно ввалились следом: Валера тотчас пожелал узнать, откуда так вкусно пахнет борщом, и не успел он толком оглядеться на кухне, как в руках его оказался здоровенный тесак — что-то там требовалось рубить или резать. Похоже было, что взялся Валера за дело с удовольствием: тесак сверкал и приплясывал над разделочной доской.

Поглядывая в ту сторону, Гера вынашивал пророческую ухмылку. Но взяли и его в оборот: «Давайте-ка разом…»

Двинули на середину передней комнаты щелеватый, добела выскобленный стол, примостили между двух табуреток широкую доску — чем не скамья? — заскрипела жесть под лезвием консервного ножа, заблагоухало тонко нарезанное домашнее сало, заполыхала румянцем провяленная на солнце юкола, забулькал в химической колбе спирт и, внемля тому благозвучию, примолкли все, тесно усевшись. Наступила та редкая минута единства и согласия в только-только сложившейся компании, когда, кажется, совпадают не только сиюминутные помыслы, но весь душевный настрой. Все еще впереди — хлесткие споры, нестройные речи, когда каждый слушает в основном самого себя, необязательные признания, расхожая откровенность…

Оля явилась к застолью тихая и загадочная — принесла на плечах своих розовую мохеровую кофту-паутинку, очевидно новую, судя по тому, как демонстративно заахали однокурсники. Нет слаще музыки для женщин, чем столь неспевшееся, но дружное в своих симпатиях разноголосье… И вовсе не выглядела она кубышкой в этом наряде — так, некоторая склонность к полноте, подчеркнутая широким овалом подбородка.

Валера наш тоже было заахал с легкой придурью в голосе и замолк под внимательным Олиным взглядом, но не смутился, выдержал его.

Часом позже, когда Саня снова произнес свое вдохновенное: «Ну, вздрогнем!», когда Гера и долговязый практикант Агеев почти пришли к согласию относительно влияния Луны на организм человека, когда Малыгин успел тихо исчезнуть и вернуться к застолью с огненной веткой рябины, а Паша устал хвалить кулинарные способности хозяйки, я снова уловил пристальный Олин взгляд. Не знаю, чем там проявил себя Валера, не до него мне было — весело и чудновато от того забористого зелья. Только изредка любовался я переменчивостью девичьих глаз, то спокойных до умиротворенности, то озорных до бесшабашности, как вдруг — будто струну протянули над столом, и долго предупреждала Валеру о чем-то ее пристальная настороженность.

Еще до ужина, прикинув размеры бушлата, в котором хлопотала на кухне Оля, я решил, что здесь он придется впору одному только Сане. Естественно было предположить, что попала его одежка на Олины плечи неспроста. Вот и за столом они уселись рядком, и что-то он там подкладывал ей в тарелку, далеко оттопырив локоть, и обращался к ней громогласно: «Ну, матушка…» Впрочем, непринужденность, с которой держались эти двое, могла быть и просто дружеской. Иначе и украсившую стол ветку рябины, которую принес Малыгин, легко посчитать знаком особого расположения к хозяйке дома. И тонкую, временами проскальзывающую усмешечку Агеева впору принять за потаенную ревность…

Но полно об этом. Уж к концу подходит застолье! Все приятно возбуждены. А музыки нет. Одна только Оля ублажает наш слух грудным, сочным голосом. О чем там она?.. О городе?.. О кино?..

— Эй, а кто здесь играет в шахматы?!

Вмиг все преобразилось, как будто только и ждало занозистого «Эй!». Очистили от закусок поле битвы, разжалованное войско возвратили из темниц, и снова в почете короли, и снова в роковой силе королевы, вновь замер в тайных предчувствиях строй, где каждая пешка лелеет надежду стать коронованной особой. Все как в жизни — короткой, но яркой, как фейерверк; короткой, но скучной до позевоты — как ею распорядишься, так и сложится; короткой, но не единственной, и в этом вся прелесть. Да, в прошлый раз ты горько и безнадежно ошибся, но в следующий, уж конечно, не позволишь себе такую опрометчивость, и докажешь, и продемонстрируешь, и убедишь. И снова будут взлеты и падения, коварство и авантюризм, стратегия и упорство, надежды и отчаяние… Что за чудо-игра эти шахматы!

Паше выпало играть с Малыгиным, мне — с Саней, а Валере… Валере досталась в партнерши Оля. По обоюдному выбору и согласию. Меня несколько озадачил такой расклад. Почему-то я представлял, что среди противников наших непременно будет Агеев. Но как только на столе появились шахматы, он ушел в другую комнату и, задрав ноги на спинку кровати, отгородился от всего белого света потрепанной книгой.

— Голова, — как бы оправдывая товарища, кивнул в ту сторону Саша. — По математике сечет не хуже преподавателя.

— Так уж не хуже?

— Да, по особой программе занимается.

— Гроссмейстер, ваш ход…

«Матч века» — механики на кинематографистов — состоял из трех партий. Но не прошло и получаса, как Валера вышел из-за печи, за которой то и дело раздавался смех и шушуканье, и со счастливой улыбкой сообщил нам, что проиграл.

— Одну? — встрепенулся Паша.

— Все проиграл… Ну, мы пойдем, погуляем.

Двое взялись за руки, и я лишь успел заметить, как, пригнувшись, нырнули они в проем двери — словно вниз головой, в потемки.

— П-позорник!.. — начал распалять себя Паша. — Ну, позорник! Девчонке профурил и рад до полусмерти… Извольте отдуваться за него. Небось и на доску-то не глядел…

— Да ладно, это не в счет, — великодушно сказал Малыгин.

— Нет уж, извините, в счет, в счет!.. Пижон, в куклы ему только…

Слова подбирались сердитые, а голос звучал по-домашнему ворчливо, не более, и я подумал, что, может быть, и сам Паша за милую душу нырнул бы в невесомость, как эти двое, без оглядки, без лишних слов и сомнений, да частокол запретов, истинных и мнимых, самим собой оговоренных, надежно хранит его покой, так же, как мой покой, и может быть, размеренную жизнь вот этих, совсем еще молодых парней, что склонились с нами над досочками…

Крякнула кровать, прошлепал босиком по полу Агеев. Бледнокожее тело его смутно белело в скудном освещении передней.

— Дай закурить.

— Тебе? — удивился Саня.

— Дяде, — сердито съязвил Агеев.

— А с чего это ты вдруг, корешок?

— Дашь или нет?

— Пожалуйста, — кивнул Саня на пачку сигарет, озадаченно проводил взглядом Агеева, рассеянно поправил фигуры и снова глянул в ту комнату… Табачный дым уже начинал слоиться и там сизоватой призрачной хмарью. Вкрадчивый его угар забивал запахи грязной, неприбранной посуды.

В полночь мигнула лампочка и погасла — механик, двигатель заглушив, наверное, побрел отсыпаться. Мы догадались открыть окно. Ввалилась в комнату тишина с душистым привкусом кедра. Утробно гукнула раз-другой лягушка-жерлянка. И снова созревшая, насыщенная тьмою звень. Да хряст от Сашиных каблуков. Да скрежеты в будке походной лаборатории, что стояла у самого дома. Да скрипы и шорохи за дверью, где явно не спал, укрывшись с головою одеялом, блестящий математик Агеев.

— Не заблудятся наши? — спросил я, обеспокоенный тем, что канули двое в ночь, как в бездну.

— Не, — спокойно отозвался Малыгин. — Небо чистое. В лесу сейчас все видать.

Пошаманив с аккумулятором, Саня направил в окно неяркий луч подвесного фонаря. Пали тени деревьев на смутную белизну стола. И снова отодвинулись от нас все звуки и запахи — две доски, два мира посреди осенней тайги, и ничегошеньки более.

Не знаю, сколь долго длилось все это. Только вдруг распахнулась дверь, и в квадрате ее возникла взбудораженная чем-то Валерина личина:

— Эх вы, коптитесь, да, а там такое!..

Мы выбрались на крыльцо. Глаза не сразу привыкли к темноте. Но едва забрезжили в ее неясности ветви огромных ильмов, как над землей обозначились зеленоватые мерцающие огни. А вот уж обрисовались и силуэты зверей, близкие и чеканные до неправдоподобия. Две круто вскинутых головы смотрели в нашу сторону неотрывно. Сторожко раздвинуты заостренные раструбы ушей. Изюбри.

Днем наверняка не показалась бы мне необычной такая встреча — мало ли в заповеднике непуганого зверья. Но в этой призрачной полутьме, отороченной звездным сеевом, среди неохватных, бугристых комлей деревьев, словно сама природа вышла из дебрей напомнить, что есть на свете иные радости, чем наши. И вновь, как недавно, колючее беспокойство ворохнулось во мне: рвануть бы сейчас в эту ночь, раствориться, исчезнуть в ней… С кем рвануть?.. Я потянул нечуткими ноздрями воздух и усмехнулся. Пахнуло пряным духом живицы, прорезался дальний говор ручья, и стало вдруг на душе светло и необременительно, как в детстве.

…Утром мы снова собирались в дорогу. Неторопливо, с явной неохотой перекладывали пожитки с места на место, тянули время. Даже хорошо отоспавшийся в машине Гера, которому нечего было терять здесь, подозрительно долго копался в моторе. Наконец захлопнул капот и, увидев на лице моем ожидание, развел руками. В переводе это могло означать: «Заделал бы «липу», чтоб не завелся мотор, да боязно — разбирается оператор в машинах как бог».

И сам Паша, затеявший все эти сборы, чувствовалось, не убежден был, что именно сейчас, наскоро попив чаю, нам следует покинуть столь гостеприимную обитель, потому и повторял по поводу и без повода: «Сегодня погода есть, а завтра будет?» Практиканты — те и вовсе слышать не хотели о нашем отъезде. Им, правда, предстояло сейчас поехать в тайгу снять там показания приборов на опытной деляне. Но когда парни вернутся оттуда, неужели мы не продолжим вчерашнее? «Ведь воскресенье сегодня, побойтесь бога… Нет, нет, мы вас не отпустим…»

Один лишь Агеев не уговаривал никого. Сквозь хмурое его настроение проглядывал откровенный интерес к Валере. Покончив со сборами в дорогу, тот вновь, как вчера, увальневато переминался с ноги на ногу возле «уазика» и пальцем чертил вензеля на пыльной дверце. Только на этот раз никто не смотрел на Валеру влюбленными глазами и ничего не ждал на прощание. По крайней мере, Оля даже головы не поворачивала в нашу сторону. Она хлопотала возле походной лаборатории, проверяя, все ли взято в маршрут. Но я не верил ее суетной отрешенности: уж слишком часто мельтешил возле дома ее аккуратный свитерок, слишком очевидными и ненужными звучали ее подсказки парням — принести то, не забыть другое:

— Ах, да, ты прав, Малыгин, лопата тоже здесь… Значит, все, все…

И голос у нее был другой, без прежней задиристости.

Мне странным казалось все это. Чем снова приторможен Валера? Размолвкой? Едва ли, за чаем шутили и он, и она. Стесняет двоих сама обстановка сборов, где все на виду и каждое твое слово услышат? Но кто мешает отозвать Олю в сторону? Нельзя же в самом деле проститься вновь, как вчера: «Пока. Увидимся. Чао».

Или инерция эта в самом Валере: боязнь перемен, нерешительность, порожденная затянувшимся ассистентством? Дома небось все заботы на матери, на отце, здесь — у шефа как за каменной стеной. Тихий, устоявшийся мирок, в котором можно спокойно отдаться книгам, знакомствам и мечтам… Вчера показалось мне: вот так и бывает с первого взгляда, не головой — сердцем нашли друг друга. А нынче тоска навалилась на парня.

Я подошел к Валере:

— Не хочется уезжать?

Он хмыкнул, глядя мне прямо в глаза.

— А знаешь, я бы на твоем месте…

— Остался бы.

— Да.

— Так шеф меня и отпустит.

— Ну хочешь, я попрошу.

— Кого-кого, а шефа я как-нибудь изучил за шесть лет. Уж если он что-нибудь в голову заберет…

Они простились посреди исполосованной тенями поляны, на самом виду у всех. Держались оба достаточно непринужденно, хотя говорил лишь Валера, а Оля вглядывалась в смягченное улыбкой его лицо, пытаясь прочесть в нем больше, чем значат слова. Почему-то казалось мне, что вот-вот прорвется в Валере вчерашняя безоглядность, встряхнет он гривастой головой, и… Никаких «и…». Расстались чинно, легко, словно и не было вовсе ни тайного заговора за печкой, ни этой ночи вдвоем… Было, да прошло, и «ладушки». Вот так и вся жизнь Валерина, как эти два дня… А может быть, просто мы живем с ним в разных измерениях, в разных отсчетах времени? Кто скажет?

От испятнанных живицей мешков сладко пахло кедровыми шишками, над кабиной клубилась запоздалая мошкара, и сквозь дымку ее мне привиделось, как приснилось: искристая, еще струящаяся после пурги гладь снегов и девчонка, которая по-взрослому величала себя Татьяной. Почему из многих моих знакомых именно эта, невидная из себя подружка, вдруг дала о себе знать? Из какого далека?

В ту зиму на Камчатке долго не выпадало снега. Декабрь уж наступил, а на сопке, подножие которой опоясывала окраинная наша улица, черный цвет все еще боролся с белым. Лишь в низинах намело сухой и скрипучей снежной крошки, и после каждой поземки мы с Татьяной ходили за огороды проверить, нельзя ли рискнуть скатиться по крутому склону на лыжах.

— Лыжи для меня — все! — говорила она, откидывая назад густые и темные, словно гречишный мед, волосы, чтобы лучше разглядеть, как воспримутся ее слова.

— Все-все? — с нарочитым изумлением переспрашивал я, вроде бы уязвленный тем, что для меня в душе Татьяны вовсе не оставалось местечка, и ах какое удовольствие доставляло ей повторять на разные лады это «все-все»! Как сияли тогда ее глаза, сколь непохожей бывала она в те минуты на обычную, обтянутую серым свитером Татьяну, которая, даже улыбаясь, могла припрятать в уголках рта немножко грусти.

Мы познакомились с Татьяной в конце сентября, когда над остывающей рябью Авачинской бухты еще дремали с донками рыбаки и дотлевающие на клумбах астры свежо и остро пахли морем, когда по вечерам от сопки Любви, где причаливали рыбацкие сейнеры, струились по воде десятки мерцающих трасс и наступала самая пора коротать время в обнимку на выброшенном прибоем бревне, а мы спешили на нашу улицу, потому что у калитки приземистого, подточенного временем дома Татьяну уже ждала, вся в тревоге, мама.

Я только что вернулся из лесоустроительной экспедиции, куда нанимался рабочим на весь сезон, и чувствовал себя как заново рожденным: здоровым, сильным, самоуверенным. Моих восторгов о ребятах, с которыми били просеки, о камнепадах, речных заломах и зверье хватило не на одну нашу прогулку с Татьяной. Всю жизнь прожившая в городе, она слушала эту «травлю», как дети слушают сказки: притихшая и доверчивая настолько, что когда я шутки ради соврал, как, неожиданно гаркнув, лишил жизни медведя — умер, бедняга, от разрыва сердца, — она лишь покосилась испуганно и обозвала меня фашистом.

— Ты чудо-ребенок! — рассмеялся я, восхищенный ее непосредственностью, бог знает как уцелевшей в кварталах портового города… Впрочем, давно замечено, что именно в таких городах чаще, чем где-либо, можно встретить среди девчонок две крайности: бесшабашный, самой себе не верящий цинизм и почти пуританскую строгость, воспитанную каждодневными, пристальными бдениями матерей.

Оставаться «фашистом» в глазах Татьяны мне вовсе не хотелось. Я сказал, что насчет медведя пошутил — на самом деле вовсе такого не было ни со мной, ни с друзьями, однако разубедить Татьяну оказалось вовсе не просто.

— Значит, ты и раньше все врал?

— Да нет же, нет, вот честное слово.

— Зачем же сейчас сказал неправду? — допытывалась она, недоуменно вглядываясь в меня.

— Ну просто так. Пошутить-то можно с тобой?

Она зябко поежилась и сказала не мне, а кому-то другому, щурясь на сверкающие, размытые рябью огни:

— Уж сколько раз зарекалась верить что рыбакам, что геологам, а все как дурочка… Одно вранье.

Какого кумира хотелось ей видеть во мне? И отчего минуту спустя она вновь доверчиво искала приюта под полой моего кожана, а целовать себя не давала. Когда, заподозрив в притворстве, я силой поцеловал ее твердые, ускользающие губы, Татьяна с такой сноровкой ткнула меня под правый бок, что на мгновение я одеревенел от боли. И услышал почти ликующее:

— Ага, получил? Еще получишь!

Пожалуй, поделом было мне. Ведь ни намерений серьезных, ни чувства истинного, когда лишь о ней все мысли и беспокойство, сосущее в груди, у меня в ту пору не было Так что же заставляло меня назначать свидания этой серенькой, задумчивой птахе, дарить цветы, знакомить с друзьями, давать надежды, в конце концов, если я был ей не безразличен? Ах да, есть некое спасительное слово «дружба». Я уверял себя, что это всего лишь дружба, вполне сознавая, сколь шатка такая вера.

Мне нравилось, как пахнут ромашкой ее грубоватые на ощупь волосы, меня удивляло, с какой простотой и достоинством умеет она держаться в самой пестрой компании, мне до сих пор помнится, как, неожиданно обернувшись, однажды я встретился с завороженной пристальностью ее взгляда, красноречивого, как признание. Не избалованный девичьим вниманием, я совершенно по-идиотски стал приглаживать свой вовсе короткий «бобрик». Смутилась и она, но тотчас нашлась:

— Какое у тебя… какое у тебя смешное ухо.

— Какое?

— Как у крокодила.

— ?!

Потом я долго искал по книгам, какие у крокодилов уши, хотя наверняка знал, что ничего похожего не найду.

Вот такая она была, Татьяна, без двух лет педагог. Мы были почти ровесники с ней, но порой она казалась мне младшей угловатой сестренкой-подростком. Я так и звал ее — сестричка моя, доставляя друзьям удовольствие подтрунивать на этот счет.

Может быть, и того парня я сбил с панталыку этой «сестренкой», хотя скорее всего едва ли его остановило б даже известие о том, что Татьяна уже замужем.

Он подошел ко мне на танцах, когда Татьяна отлучилась к подругам, и на одном дыхании одолел, как видно, намертво заученную фразу:

— Извините, пожалуйста, вы на самом деле брат Тани?

— Предположим, — уклончиво ответил я, с любопытством разглядывая едва различимый куржачок баков на круглом лице подростка. В тот раз оно показалось мне совсем юным: и нарочитая, под морячка, вперевалочку походка, и вызывающая настороженность карих с зеленцой глаз лишь усугубляли это впечатление. — Разрешите мне станцевать с Таней.

— Если она не против… — ответил я, уверенный, что Татьяна, как обычно, ответит отказом.

Захырчала, простуженно загыркала радиола, и все вокруг всколыхнулось. Мне хорошо было видно, как парень все так же вразвалочку подошел к Татьяне, лихо щелкнул стоптанными каблуками и поклонился.

Не привыкшие сдерживать своих чувств Татьянины подружки дружно развеселились. Она сердито оглянулась на них, тряхнула головой в знак отказа и сама заулыбалась отчаянно-несерьезному виду парня. Только желторотый юнец мог воспринять эту улыбку за поощрение. Но он был слеп и глух, стоя навытяжку перед Татьяной, и говорил, говорил, как видно, не в силах остановиться из боязни, что стоит лишь замолчать, и ничего другого не останется, как уйти, а уходить ему не хотелось.

Я направился было, чтоб выручить Татьяну, но она вдруг пожалела парня, и они дотанцевали в тесноте зала немодный уже в ту пору фокстрот.

Когда он вел Татьяну обратно, слегка поддерживая под локоть, сияя кирпичным от загара лицом, мне пришло в голову, что этот юнец по-своему галантен, хотя галантность его очень напоминала манеры записного героя ковбойских фильмов.

— Не разрешай ему больше танцевать со мной, — попросила Татьяна, когда радиола загыркала вновь, и больше ни слова объяснения добиться я не смог. Зато подружки охотно подсказали, что зовут парнишку Букетик.

Прозвище это, на мой взгляд, совсем не подходило к его увальневатой, широкой в груди фигуре. Но и гораздо позднее, когда я уже знал, что прикатил он сюда с запада без копейки в кармане, как видно начитавшись книг о Великом океане, а вкалывает учеником моториста на водовозе — самой тихоходной посудине в порту, мне тоже говорили о нем не иначе как с покровительственной улыбкой: «А-а, Букетик».

Дня через три, загадочно поглядывая на меня, Татьяна сообщила, что ей признался в любви по почте некий Михаил.

— Вот погоди, погоди… Сейчас вспомню…

Слышу ли голос твой

Звонкий и ласковый,

Как птичка в клетке

Сердце запрыгает…

— Бездарно, — в сердцах сказал я, тотчас представив того стригунка с курчавым пушком на бакенбардах.

— Совсем-совсем? — изумилась Татьяна.

— На редкость бездарно, — твердо заклеймил я, как оказалось, раннего Лермонтова, чьи стихи переписал и выдал за свои действительно тот самый парнишка. Мы от души посмеялись над моим приговором классику.

В следующем послании Татьяне объяснился в своих чувствах утонченный Александр Блок. Подписано было: «Преданный Вам Ильюша», и финтифлюшка какая-то изображена.

— Дай-ка мне его адресок, — попросил я.

— Зачем? Попишет да перестанет. Это у мальчиков проходит, как коклюш, — совсем по-взрослому сказала она. — А у тебя разве не бывало?

Не настроенный к откровению, я довольно плоско отшутился:

— Грешен, сестренка, грешен.

— Вот видишь, — погрустнела Татьяна.

Я повстречал его под вечер на нашей улице. Только вышел из дому, глядь — наискосок от калитки, где накануне простились мы с Татьяной, за грудой сваленных бревен приплясывает на ветру собственной персоной Букетик, без шапки, в пижонски накинутой на плечи болонье. Заметив меня, он дернулся было в сторону, но тут же оборол свою слабость.

Мы встретились с ним, как старые знакомые: о погоде поговорили, о здоровье. Я советовал ему подыскать местечко потеплее, где не так дует и можно почитать книжки — с картинками, как раз для его возраста, ведь Татьяна постарше его на добрых четыре года. А он, белея лицом, твердил одно: «Люблю я ее, вот гад буду!» — и затравленно взглядывал на меня исподлобья. Далось же ему это приблудное «гад буду!».

— Послушай, парень, ты мне уже надоел. Талдычишь одно и то же, а чего добиваешься, кого караулишь? Ведь ничего не будет, кроме расстройства.

— А мне неважно, что вы скажете. — Он твердо выдерживал на «вы». — Я от нее услышать хочу.

— Но она-то не хочет, представь. Даже видеть тебя не хочет, потому и не выходит из дома. Пацан ты для нее, неужели не ясно?

Окатыши снежной крупки стегали нас по ногам. Верещала на ветру полуоборванная с бревен береста.

Тоскливо поглядев на зашторенные окна Татьяниного дома, он буркнул:

— Чего уж тут…

Но неуверенно как-то. И я не стал щадить его самолюбия, убежденный, что только так и надо выколачивать из юнцов всяческую блажь:

— А по Лермонтову у них спецкурс, так что из Михаила Юрьевича заимствовать не советую.

— Спасибо, — с удручившей меня кротостью сказал он вместо прощания.

И в самом деле — Букетик. Верно уловил кто-то.

Тот ветер пригнал-таки заплутавшую где-то пургу. Закрутило, заколобродило в ночь, утробно завыло в трубе, загромыхало жестью по крышам…

Поутру, еле отодвинув входную, заваленную снегом дверь и вооружившись деревянной лопатой, я долго пробивал тропу к туалету. Глаза слепила рыхлая, напористая белесовато-серая мгла. Она забивалась в уши, сквозила за воротник, подталкивала меня то сбоку, то в грудь, казалось, не иссякнет эта дикая силища никогда.

И все же я был доволен погодой: наконец-то зима как зима. Отпиваясь дома круто заваренным чаем, я живо представлял себе, как плотно укутывает сейчас пурга каждую неровность нашей сопки, как вскоре лихо промчимся мы по ней на лыжах вдвоем, как разрумянятся от встречного ветра щеки Татьяны, заблестят азартом глаза, и, где-нибудь лежа в сугробе, куда, дурачась, завалимся вместе, я непременно скажу, сколь хороша она ныне, скажу не ради комплимента — на эти штуки я никогда не был горазд, — а потому, что действительно чем дальше, тем больше привлекательного открывалось мне в ней, тем очевидней становилось ее неброское, как у здешней тундры, обаяние.

Еще одну ночь подвывало и всхлипывало в трубе на разные голоса, но все тише, тише… То чьи-то вздохи чудились надо мной, то млеющий, горячечный шепот. Я просыпался от этих бесовских наваждений, беспокойно ворочаясь, томимый чувственными видениями, впадал в недолгое забытье и вновь пробуждался от приглушенных, протяжных стонов.

Поутру еле всталось с кровати: болела, как после крепкой попойки, голова, вялыми были ноги. В расписанном ледяными узорами окне плавилось солнце. Я кисло пощурился на него, просунулся в проем двери с лопатой в руке и, взрывая валенками порошу, побрел торить старую, как этот дом, тропу — для себя, для набожной моей хозяйки, приютившей такого оболтуса всего за четвертную в месяц.

На задворках дома будто кто-то ткнул меня в бок — я задрал голову. Словно огромный сверкающий шлем, дыбилась за огородами наша сопка. Ни пятнышка черни не уцелело на склоне ее — одна лишь сияющая, глаза слепящая белизна. Только пониже вершины… Только пониже вершины синело, как вызов, вытоптанное в снегу: «ТАНЯ».

Я проморгался, утер мокрое от талого снега лицо — «ТАНЯ».

Зябко ли мне стало от той очевидности: «Он, салажонок! Букетик!» — или, наоборот, — жаром плеснуло в голову, не помню. Помнится лишь — стоял я истукан истуканом и завороженно глядел вверх. Нетрудно было вообразить себе в ту минуту, как, утопая в сугробах, карабкался Букетик на сопку, когда город еще спал, — вон и едва приметная борозда тянется по самому гребню склона; как, опасаясь криво вытоптать буквы, барахтался он по пояс в рыхлом снегу, вознаграждая себя за все лишения мыслью о том миге, когда Татьяна увидит вдруг в вышине свое имя. Все верно вычислил Букетик: не заметить те парящие над городом, подчеркнутые косыми тенями буквы было просто нельзя. Их увидят сегодня и пешеходы главного проспекта, и докеры торгового порта, и студенты педагогического… Даже моряки, возвращающиеся из долгих рейсов, еще на подходе к городу прочтут: «ТАНЯ» — и наверняка станут гадать, кто же она и кто он, этот чудак.

Только последняя буква не удалась Букетику: вместо прямой черты — загогулина и маленький червячочек как хвост. Очевидно, топтался из последних силенок, а дальше — ни борозды, ни следа… Снега сияли, били в глаза стерильной белизной. С растущей тревогой я оглядел волнистую поверхность склона. Тупиковой была та загогулина, значит… Там он еще, Букетик, в беде!

Когда, вспарывая лыжами козырьки снежных заструг, я вырвался к подножию сопки, впереди меня и чуть правее уже поспешала знакомая, в сером свитере фигура. Татьяна шла на беговых размашисто и легко, так что догнать ее я сумел только у крутизны. К тому времени «червячок» у буквы «я» заметно удлинился — там явно был человек. Но ни Татьяна, ни я не назвали его по имени до той самой минуты, пока за одним из уступов не увидели в снегу нахлобученную на голову заячью ушанку.

Услышав скрип снега под лыжами, Букетик едва приподнялся, упал, а руки продолжали делать какую-то непонятную мне работу — гребли и гребли под себя белую рассыпчатую морозную пудру.

— Ильюша, — с вызревшим состраданием сказала Татьяна, и руки замерли вдруг. — Зачем же ты так?.. Потерпи, милый, я сейчас…

Опасался я, что Букетик обморозится, но на этот раз он приоделся тепло: ватные штаны, заправленные в огромные, не по размеру, валенки, и чей-то тесный овечий полушубок сделали его фигуру неповоротливой, похожей на женскую. Может быть, эта неповоротливость и подвела его, когда нога попала в скрытую снегом расщелину.

Мы сделали из лыж и палок подобие санок и, уложив на них Букетика, осторожно стали спускаться вниз. Из распадка тянул слабый ветерок, погоняя впереди нас змеистую поземку. И город, раскинувшийся внизу, и гряды сопок по ту сторону бухты, и конус близкой Авачи — все празднично сияло под солнцем, выбеленное пургой. А у меня настроение было такое, словно возвращался я с похорон.

Уже на ровном месте Букетик вовсе пришел в себя и попытался сползти с саней. Он клялся, что сам в состоянии дохромать до общаги, хотя какая уж там общага — прямо в больницу поволокли мы его по непроезжим, переметенным сугробами улицам. Он только морщился иногда и нудно просил прощения.

Когда за ним захлопнулись двери приемного отделения, Татьяна отчужденно поглядела мимо меня и глухо сказала:

— Это я одна виновата, и поделом мне.

…Летом они поженились. Я поздравил их телеграммой из Эссо, где мы закупали коней для маршрута на западный берег. И в размеренности длинного северного дня, под звоны оголтелого комарья постепенно выветрилась, истаяла во мне та странная, полоснувшая по сердцу боль.

Вроде б нетрудно было убедить себя, что все получилось к лучшему: я не собирался жениться на Татьяне, на ней женился другой, и дай бог им счастья, а мне — свободы. Пожалуй, я испытал даже некоторое облегчение оттого, что никто не ловит больше доверчиво каждое мое слово, не заглядывает с грустной улыбкой в лицо, не требует объяснить, почему я бываю непоследователен в своих желаниях. И все же чувство утраты, то угасая, то тлея неярко вновь, долго еще жило во мне после того, как я уехал с Камчатки. Быть может, то было сожаление о минувшей безоглядности чувств, которыми так сильна юность, а может, просто тоска по счастью, которое прошелестело мимо столь близко, что опахнуло меня знобким, предостерегающим ветерком.

Время притушило то давнее. Но отчего же именно сегодня на испятнанной солнечными бликами поляне кедрового бора из многих знакомых аукнула мне именно эта, невидная из себя подружка?

И снова повторил Паша:

— Ничего не оставили?

— Не-а, — легко откликнулось эхо.

— Ну и ладушки…

Муссон погонял над нами редкие облака. И вслед за их изменчивой чередой, опережая медлительные облачные тени, помчались мы на запад, минуя прохладу рек, остолбеневшие красоты леса, тревожные запахи увядающей земли…

— Девок там этих в городе хоть пруд пруди, — наконец буркнул Паша.

Валера пристально вглядывался в боковое окно, словно отродясь не видывал здешней, топором не тронутой тайги. Вместо него откликнулся Гера:

— Вот и мне папаша то же самое: «Ты, парнишка, не торопись. Девок этих сейчас — только свистни!» И свистел, еще как! И были! Много было, без вранья. А вспомнить одну, но так, чтоб перевернулось вот так все, — нет, не вспомнить… И что характерно — иду по проспекту при полном марафете, гляжу — а уж молоденькие на меня и не смотрят! — с таким неподдельным изумлением произнес он, словно только сейчас обнаружил это странное обстоятельство.

«Сколько ж ему лет?» — подумал я, не глядя в сторону Геры, но отчетливо представляя младенчески белые, вьющиеся волоски на глянцеватых залысинах брюнета, редкие складки над переносицей и что-то мальчишески-задиристое во взгляде. За тридцать?.. Под сорок?

— Аккумуляторы оба здесь? — встрепенулся Паша.

— Оба, оба! — в сердцах ответил Валера.

У границы заповедника темнолицая, приветливая на слово смотрительница заставила нас ждать всего минут десять. Погремела амбарным замком, подняла и опустила за нами полосатую поперечину шлагбаума. Амба!

Рванул из-за поворота свежий ветер, согнул в поклоне полураздетый осинник, замахали нам вдогонку с пустеющих огородов серым тряпьем пугала…

Не знали мы в ту минуту, что зря спешим — не окажется на месте лесника, а главное — увезли на зообазу рысенка еще неделю тому назад.

— Давай вернемся, Паша, — сказал я, когда выяснилось все это и сожаление об уходящем дне колюче ворохнулось во мне. Представилось, что минуют сутки и следом еще немного: всего каких-то восемь тысяч километров, завтрак в Хабаровске, обед в Москве, — замкнется круг, и снова в лабиринте из древних кирпичей и напряженного железобетона, в нервном токе толпы, подстегиваемой зеленым зовом светофоров, я буду с нетерпением ждать пору, когда в Приморье бронзовеет листва. И вновь в мимолетных запахах прели мне станут мниться пронзительные кличи уссурийской тайги, и снова в шелесте шин на Садовом, который так явственно проникает сквозь стены моего дома, в несмолкаемом шелесте мчащейся по кругу «зеленой волны» по ночам мне будет чудиться: «Слуш-ш-ш-ш-шай…» И я поверю этому зову, вырвусь, долечу, добреду, прекрасно зная, что, окунувшись в туманы и ветра, в полдневную благодать и полуночную целебность, душа моя вновь станет рваться к многолюдью.

— Ну что нам стоит, Паша, каких-то сорок кэмэ.

— Опять надо пропуск выписывать. А нынче воскресенье.

— Не город. Кого-нибудь найдем.

— Да и бензину может не хватить.

— Дотянем как-нибудь, — поддержал меня Гера. — Вот парни обрадуются — совсем одичали там. Грибочков насобираем, поджарим. И что-нибудь прикупим к ним этакого…

— Давай в самом деле вернемся. Смотри, Валера совсем клюв свой опустил.

А сам Валера не добавил к сказанному ни слова, очевидно считая, что все и так ясно. Неужто обязательно надо вслух говорить о том, как хочется ему обратно?

— Валеру я не держу, — обернулся к нам Паша. — Если хочет, пусть едет обратно автобусом. Ко вторнику чтобы быть как штык. А у меня дела в городе…

Обрадовавшись за Валеру, я хлопнул его по плечу — давай, мол, жми, пока Паша не передумал. Но ассистент сделал вид, будто сказано было о вторнике вовсе не ему.

— Эй, слыхал? — рявкнул Гера. — Закон все тот же — куй железо, не отходя от кассы.

— Ты о чем? — спокойно спросил Валера.

— Во, олух царя небесного, — не на шутку расстроился наш шофер. А Паша посмотрел на меня так, словно все происходящее здесь успело надоесть ему до чертиков.

И тут я сорвался. Я высказал все, что думал о людях, которые живут по закону, должно быть, слишком старательно вызубренному в школе: всякое тело сохраняет состояние покоя или равномерно-переменного движения до тех пор, пока внешние силы не выведут его из этого состояния. И про мужскую робость выдал, что думал, и про неверие в себя, от которого лечат нас женщины, и про то, как легко в жизни не разглядеть вблизи своего счастья…

Говорил я все это, чувствуя, как заносит меня в беспардонное назидательство, от которого сбегал я когда-то с уроков в школе, но остановиться не мог — уж больно хотелось мне пробить, проломить заскорузлую Валерину невозмутимость.

Крутое его плечо то и дело приваливалось ко мне на ухабах, но я почти уверен был, что Валера не слышал и половины сказанного, витая в своих мыслях, — столь отчужденно выпирал вперед гладкий, с вызревающим прыщом подбородок.

— Все? Можно и мне сказать? — с колкой вежливостью осведомился он, выждав паузу.

— Только без ерничества!

— Ладно… Вы извините, конечно, но я ничего не понимаю. Объясните, пожалуйста, зачем вы все сейчас давите на меня и гоните меня, куда? Вам все так ясно, чего мне не хватает для счастья? А мне — нет, не ясно, совсем не ясно. По-вашему, если мы с Олей пошатались вдвоем по лесу, да еще ночью, то это непременно любовь с первого взгляда, или как там еще… интрижка, может быть, или приключение под пологом леса?

— Никто тебе этого не говорил.

— Но думали, думали ведь?

— Да, про любовь.

— А если это еще не она — с налету, а только вот так — всего лишь… ну как вам объяснить… всего лишь чувство родства, когда и думается одинаково и говорится, а все остальное — потом? У вас такого не бывало?.. И даже «потом» необязательно, в смысле женитьбы. Извините, конечно, но у вас своя арифметика, у меня — своя. И одна эта ночь стоит… Да что там говорить… Вот Гера уже заухмылялся… Да, я не знаю такой цены и знать не хочу. Это… как солнце в ненастье. Зачем же мне развенчивать его сегодня до супа и жареных грибов, до стопаря? Я счастлив по-своему, а вам того не понять. И не требую я, чтоб понимали. Но в покое меня оставить можно?

Уж больно непохож был в тот миг на счастливчика наш Валера: ожесточенность в голосе, затравленность в глазах, однако мы промолчали. Наверное, потому и промолчали, что больно уж непохож был на счастливчика наш Валера. А он, истолковав наше молчание по-своему, сказал с расслабленной усталостью сделавшего свое дело человека:

— Надоело. Все ждешь чего-то, все надеешься, как мальчишка, а ничего ведь не светит впереди. Ну, сюжет сниму хороший, ну еще сюжет. И что?.. А ничего, похлопают по плечу и скажут: «Валяй дальше. Лады». Не будешь «валять» — тоже «ладушки». Тормошить и подталкивать не станут. Кому какое дело, кто там в тебе пропадает, бездарь или способный человек… Не жалуюсь, нет, просто перегорело что-то… Верно парни говорят — пора срываться.

— В моря, — подсказал Паша.

— А хоть бы и в моря. Мне не привыкать, на шверботе после школы до самого Аскольда ходили.

— На швербо-оте, — с издевочкой скопировал Паша. — На «Летучем голландце». А на углевозе не хочешь? Четыре через четыре? Четыре часа вахта, четыре отдыхай и по новой, пошел…

— Не в первый раз слышу. Очень страшно! — принял вызов Валера. — Только нет их уже, углевозов, Павел Трофимович. Давно нет, все ходят на дизелях. И вахты уже не те…

Паша как будто ростом уменьшился — исчезла бурая полоска шеи, осела в плечи стриженная под бобрик голова. Мне показалось, что подействовали на него не столько доводы Валеры, сколько само обращение. По давней свойской привычке, закрепившейся в крохотном, триедином коллективе, ассистент величал оператора по имени-отчеству лишь в официальных случаях, при посторонних. А тут вроде б и повода не было…

— Те — не те, все равно не сахар, — насупясь, сказал Паша.

— А где он, сахар?.. Зато у каждого каюта отдельная, с умывальником, горячая и холодная вода, и сам себе хозяин…

Паша помолчал, ожидая, что Валера начнет и дальше расписывать вольготную моряцкую жизнь, и, не дождавшись, сухо подытожил:

— Лады. Тогда так… В пароходстве, ты знаешь, мне стоит слово замолвить — устроят тебя как надо, на хорошее судно устроят. Я тебя не держу. Подашь заявление, как положено, за две недели, и иди — в моря, в океаны, куда душа желает. Я тебе… замену найду.

Последние слова Паша словно вытолкнул из себя. Я знал, как, поклоняясь постоянству, дорожит он своим ассистентом и тем же Герой, и потому не мог не оценить рискованности такого шага. Неужто вот так, вроде бы мимоходом, на тряской проселочной дороге и распадется давно сработавшееся трио? И я окажусь одним из закоперщиков этого разлада, который круто развернет судьбу парня. Будет ли благодарен нам Валера годы спустя или проклянет этот день? Кто ответит наверняка? Во всяком случае, я не нашел в себе уверенности, столь недавно подогревавшей мои слова. И смурно, тревожно стало вдруг на душе.

А Паша завернул разговор еще круче:

— И давай так. Чтобы нервы друг другу не мотать, решай с этим короче. Остаешься, так оставайся, а… в общем, ты меня понял.

По замкнутому лицу Валеры скользнула растерянность. Я отчетливо увидел ее в сузившихся, неспокойных зрачках глаз. И тогда, чтобы как-то разрядить обложное, затяжелевшее молчание, я сказал слова, которые, по моим понятиям, должен был найти в те минуты Паша, но, вероятно, упустил их, волнуясь. Я вспомнил о том, как когда-то Паше предлагали свои услуги многие из ребят, а он выбрал из всех себе в помощники Валеру и ни разу, насколько я знаю, не пожалел о том; о согласии начал рассуждать, но Паша прервал меня:

— Извини, не то говоришь, хоть все это правда. Только не та правда ему сейчас нужна… Сказать тебе, Валера, напрямую, чем томишься?.. Безделицей. И не чего-то ты ждешь, а когда преподнесут тебе красивую жизнь на блюдечке с голубой каемочкой. За то, что ты такой способный… как те грачата, что выпадут из гнезда, а как самим кормиться — не знают. Сидят под листом, по которому козявка ползет, клюв разинут и ждут, когда козявка сама им в глотку упадет. А она, зараза, все не падает и не падает. Посидит, посидит, бедолага, делать нечего — клюнет, и пошла работа… Жизнь, она всех крутиться заставляет. Когда у меня жена заболела, а надо было одному семью прокормить, по ночам сидел, фотокарточки печатал. Часок-другой соснешь, и айда на работу. А как иначе… Кто хочет в жизни успеть что-то сделать, себя не жалеет. А ты жалостливый больно к себе. Посчитал бы когда — сколько кадров отличных отснял в командировках за эти годы. Много. А фотографии где? Так, кое-какие, далеко не лучшие, в газете. Остальные пленки по ящикам пылятся. Другой на твоем месте имя успел бы сделать на этом материале, про кино пока не говорю. А у тебя все руки не доходят, все времени нет… И еще скажу: почему ты так долго в моря уйти собираешься. Боишься, а вдруг и там ничего из твоих мечтаний не выйдет. Страшно ведь пустырем оказаться при таких-то надеждах. Тут, по крайней мере, достойная поза — способен на большее, но не дают развернуться. А на судне теснота, разом раскусят, что там, за позой. И боязно, так или нет?

— Я на судно не за славой иду, так что прятать мне нечего.

— Лады. Сговорились. Как решишь, так и будет. Только кота за хвост не тяни.

Валера усмехнулся, вскинул голову и нашел в себе силы восхититься напористостью шефа:

— Крепко закручено! До самого жвака-галса. Значит, теперь, если уйду, слабаком окажусь, так выходит?

— А то как! — шумно обрадовался Гера, уловив, что, может быть, все еще образуется и покатится по-старому, по-привычному.

— Сказал, что думал, — ответил Паша и ничего не добавил к тому. Лишь много спустя обернул ко мне задубевшее на ветрах и солнце лицо: — Странно устроено все: как осень наступит, так душа не на месте, отчего — не пойму. И мысли разные о себе, и прожитое вспоминается чаще.

— Вот-вот, весной тело в беспокойстве, так и хочется рвануть куда-нибудь. А осенью томится душа, будто очищения просит…

— Чего ж весной не приехал?

— Осень здесь золотая, сам знаешь, а весна… Помнишь, в де-Кастри, конец мая, а листочки еще — ни-ни.

— Ну как же! За шпионов нас там еще приняли. Круто мужичок был настроен, чуть сковородой меня не огрел.

Воспоминания тех лет, когда Паша работал с другой киногруппой и мы частенько ездили вместе в командировки, обступили нас, и — ей-ей! — было б нам хорошо в том не худшем из миров, если бы рядом сидевший Валера не вглядывался через шоферское плечо с такой нарочитой пристальностью.

— А помнишь, Паша?.. — хотелось по инерции продолжить экскурс в былое, вернуться в тот день, когда снимали мы для киножурнала сюжет о встрече китобоев. Но что-то предостерегло меня начать такой разговор. Что именно, я понял не сразу.

Когда же это было?.. В июне. Да, после короткого ливня так ослепительно сияли листва и трубы оркестра на морском вокзале Владивостока, так полыхали вокруг букеты роз, гладиолусов и многоцветье женских нарядов… Мы с Пашей, нагруженные аппаратурой, сновали в этой толпе, нетерпеливо поглядывая на армаду китобоев, которая приближалась к причалам. Наступали для кого-то необычайно долгие, для нас стремительные минуты перед встречей, когда тысячи миль разлуки сжимаются до узкой полосы воды между палубой и причалом, когда рушатся все заплоты, сдерживающие лавину чувств, когда в гомоне многолюдья язык мимики и жестов эмоциональней и доходчивей слов.

Больше всего встречающих, как обычно, влилось на огромную разделочную палубу флагмана китобоев. Здесь, в вихревом круговороте толпы, среди объятий, поцелуев и слез, я помогал Павлу отыскивать самые волнующие моменты встречи. Камера стрекотала то и дело, однако, против обыкновения, теснящиеся вокруг люди почти не обращали на нас внимания. И чувство неловкости оттого, что приходится вторгаться с кинокамерой в мир личного, сокровенного, не предназначенного для всеобщего обозрения, постепенно сменил во мне азарт кинохроникера.

Не помню лиц равнодушных, вероятно, их и не было там, но среди сотен одно лицо не забылось до сих пор. Скорее всего он был из палубной команды, тот парень: обветренные до сухости щеки еще не тронуты ни морщинкой, над широким, кирпичного цвета лбом светилась белая скоба незагорелой кожи. Я увидел его впервые снующим в толпе, где все кого-то искали. Издалека взблескивала та белая скоба — ростом парень не был обижен. В движениях его сквозили резкость и нетерпение, глаза сияли не столько радостью, сколько предвкушением ее: вот-вот, сию минуту и он разыщет свою долгожданную в бурлящем людском разливе.

Под звуки маршей, под всплески возгласов и криков потоки встречающих завихрялись то там, то здесь, обтекая сплоченные в объятиях островки. Какое-то время казалось, что это круговращение бесконечно. Но вот уже наметился и отток: одни спешили на берег, другие — в каюты с родными и близкими. Палуба словно бы раздалась вширь, и в поредевшей толпе я снова приметил того парня.

Шагал он теперь оглядистей, все той же верой в близкую встречу жили его глаза, лишь уголки губ словно бы приувяли от недобрых предчувствий. Покружив еще немного по палубе, он вскарабкался на массивный чугунный кнехт и замер, отрешенный от всего, что происходило вокруг, вперясь взглядом в корму, со стороны которой входили на палубу редкие опоздавшие.

С таким нетерпением и надеждой мужчины ждут только любимых. Мне так хотелось, чтобы она пришла, хоть в глубине души я не сомневался в обратном исходе. Встреча подходила к концу. Где же Паша со своим Конвас-автоматом?

По закону подлости именно в те минуты заело камеру, и Паша, чертыхаясь, шуровал руками в зарядном мешке, вытаскивая из кассеты обрывки пленки — «салата», на языке операторов. Пока Паша устранял помехи, я успел изложить ему сюжет документального кинофильма, который могли бы мы снять. Встреча армады. Половодье лиц и эмоций. Язык жестов. Молодой матрос, ищущий в многолюдье свою любимую. Все убывающая толпа и все более растерянное лицо парня… Остался от того фильма последний кадр — вон он, над всеми, как памятник одиночеству.

— Паша, ты бог, я знаю…

— Пошел к черту!

— Сними его, хотя бы для той, которая не пришла! Пусть увидит и что-нибудь поймет…

Не знаю, увидела ли в кино парня его подруга, но этот кадр, снятый Пашей, прошел потом по многим экранам и в киножурнале и в фильме. На кнехте, вытянув шею, с надеждой вглядывается в толпу парень. И отрешенность, и нетерпение его удалось передать оператору в том кадре. Есть и динамика, и ракурс не подкачал. Однако, как это часто бывает, ощущение неудовлетворенности долго не покидало меня после съемки. Все казалось, что самое главное мы упустили, что в жизни все выглядело ярче и драматичней. Да, камера успела запечатлеть того парня, но всего лишь мгновения из бесконечной смены надежд и отчаяния на обветренном лице китобоя, не более чем отголосок человеческой страсти…

В такие минуты обычно жалеешь, что нет в руках кинокамеры, чтоб самому запечатлеть увиденное — быстролетучие, неповторимые искры жизни. В событийной кинохронике не бывает дублей в буквальном смысле этого слова. Те же люди, которых засняли на кинопленку минуту назад, стоят уже в других позах, ведут иной разговор, и жесты, и мимика не похожи на прежние. К тому же солнце закатилось за облако, и все померкло вокруг… Лишь в памяти остаются кадры того неотснятого фильма, который не передать никакими словами. Однако и сама память несовершенна — все более тускнеют, размываются ярчайшие картины минувшего, которые, казалось, врезались «под корку» навечно во всей их первозданной четкости и полифонии. Со времен древнейших летописцев человек стремился запечатлеть, оставить в памяти потомков свое время. Крупицы его, осевшие на бумаге и холстах, на кино и фотопленке — это не только дань минувшим свершениям, но и своеобразные точки отсчета, по которым сверяться живущим. Не оттого ли столь нетерпеливы и вездесущи, порой даже назойливы кинохроникеры, когда снимают неповторимое?..

— Вот она, доля моряцкая, — вздохнул Паша, когда мы возвращались с морского вокзала. И я не переспросил, что он имеет в виду, хотя отсняли мы за утро немало.

Несложно было представить себе, сколько лиха перенес за полгода экспедиции у берегов Антарктиды тот парень. И все же самое горькое испытание ждало его на земле. Я вовсе не исключаю, что ожидание парня могло завершиться счастливо. Разные обстоятельства способны помешать такой встрече, в том числе и не слишком серьезные. Но самое обыденное среди них старо, как мир: не выдержала подруга долгой разлуки, нашла другого: «Эй, моряк, ты слишком долго плавал…»

Ни внешность, ни смятение чувств не роднили Валеру с тем парнем, и все же я не стал вспоминать вслух о китобоях. Наверное, потому, что все сказанное нами в тесноте «уазика» воспринималось отныне с поправкой на Валеру. И этот разговор о памятной для нас с Пашей съемке так легко было склонить к назиданию, вроде бы вполне уместному: «Вот собирается Валера «уйти в моря», а имеет ли он представление о том, как трудно быть моряком не в профессиональном, а в самом житейском смысле, когда один дом, с семьей — на берегу, другой, постоянный — в океане?»

Нет, не хотелось мне стращать такими картинками Валеру, и без того затюкали парня.

Разрядил молчание Паша, вспомнив историю со знакомым всем нам кинооператором, хлопотливым и добродушным Алексеем Захаровичем. Вместе с осветителем киностудии Володей они приехали в один из дальневосточных санаториев снимать эпизоды для документального фильма. Начать съемки решили с кухни, ибо где, как не там, рождается хорошее настроение пациентов.

Алексей Захарович привычно распорядился, где расставить осветительные приборы, попросил шеф-повара, довольно молодого мужчину, приготовить что-нибудь из холодных закусок так, чтобы это «гляделось» в кадре, и терпеливо стал ожидать, когда все будет сделано.

За холодную закуску, которой суждено было фигурировать в кадре, шеф-повар, засучив рукава, взялся сам. Он нарезал ломтиками кету и чавычу, положил на тарелку горку красной икры, украсил блюдо ломтиками лимона — получилось вполне аппетитное ассорти. Но внешний вид его показался Алексею Захаровичу недостаточно привлекательным. С позволения шеф-повара он тут же артистично нарезал морковку, чуть-чуть иначе расположил ломтики рыбы, оттенил икру хвостиком зеленой петрушки — и блюдо обрело совсем иное «лицо», всем собравшимся на загляденье!

— Поразительно, — только и смог выговорить шеф-повар. — Скажите, пожалуйста, где вы работали до киностудии.

— Шеф-поваром в Казани, — не без апломба ответил Алексей Захарович.

— Талант, — вздохнул повар.

Включили освещение, приготовились к съемке. Но тут, извинившись, подал реплику шеф-повар. На его взгляд, кадр выглядел тускловатым. Вот если бы сзади дать контражур, а основной свет перенести чуть левее…

Алексей Захарович озадаченно похмыкал, но все же прислушался к совету. Володя переставил софиты. И кадр действительно «заиграл» гораздо эффектнее, чем прежде.

— Поразительно! — промолвил Алексей Захарович. — Где вы работали до этого?

— Осветителем на «Мосфильме», — скромно ответил шеф-повар.

Мы посмеялись байке вчетвером и больше к серьезному разговору не возвращались.

Перед хлипким мосточком через прозрачное, напористое мелководье Гера затормозил, вышел из машины проверить, сколь надежен дощатый, посвечивающий щелями настил, и задержался. Мы тоже вывалились размять ноги.

Пониже каменистой, запруженной топляками излучины реки то и дело вспенивались буруны. Покачивались над потоком темные горбы рыб. Вернувшись в родную реку из океанских далей, лососи штурмовали перекат на пути к близкому уже, наверное, нерестилищу.

Вот одна из рыбин с разгону сиганула из воды над самой гранитной щеткой, плюхнулась меж скошенных выступов ее и, мощно работая хвостом, заелозила навстречу стеклянистым струям. Они били из-под скользкого, в редких ошметьях коры бревна. Тщетно потыкавшись под него, лосось взметнулся вверх несколько раз подряд, пока поток не отбросил его назад, на каменистый гребень. Там он замер, большой и беззащитный, как видно собираясь с силами для нового приступа. Криво загнутая верхняя челюсть самца уперлась в обломок камня. По ободранному грязно-малиновому боку колотили частые брызги.

— Вот же бардак какой! — возмутился Гера. — Знают, что нерестовая река, а хлам убрать некому!

— Наверное, ливень недавно был, ишь сколько всякой дряни натащило, — поддержал разговор Паша.

Все шло к тому, что надо было растащить завал. Но мы стояли и медлили, представляя, как студена сейчас сбегающая с сопок вода, и слабо надеясь на чудо: вдруг да прорвется сама эта подрагивающая под напором реки преграда.

На дальней отмели обсыхали снесенные из верховий, раздутые тела рыб, уже отнерестовавшихся, отдавших роду своему все, что могли. В дремотных поклонах склонялось над ними обожравшееся воронье. Жизнь шла по отшлифованному тысячелетиями кругу, обтекая нас шорохами набухшей запруды, тонким пересвистом пичуг, клекотом спешащей к океану воды…

Я не заметил, когда Валера скинул с себя ботинки. Мелькнуло над канавой яркое пятно рубахи, чмокнула на той стороне мокрая глина…

— Ты гляди там! — спохватился Паша.

Скорчив зверскую рожу и размахивая руками, Валера уже ступал по галечной отмели, как по накату над бездной. Видно, давно не хаживал босиком. Доковылял до завала, сунулся в воду, ребячливо ойкнул с явным расчетом на зрителей, дотянулся до разлапистого комля ствола, волоком вытащил его на берег. И тотчас потек, с шорохом наползая на лосося, грязный вал из прогнивших ошметьев коры, обломков коряжин, палой листвы…

Упреждая его, Валера дернулся к рыбине, ухнул в яму выше колена, весело выругался, но пока оглядывал штанину, лосось взметнулся, выдираясь из ломкого сплетения веток, и снова исчез под шапкой мусора… Вынырнул он гораздо дальше этого места, среди кружащихся остатков запруды. Впереди, до самого поворота, река была чиста, прозрачна, стекляниста. Лосось резко взмахнул хвостом и пошел, и пошел молотить вверх по мелководью, пружинисто и одержимо.

— Оля-ля! — заорал вдогонку Валера, замахал руками. — Гей-гей!

Искристая радуга брызг приветственно вспыхнула в последний раз вокруг темного горба рыбины и угасла в глубине омута.

ПАМЯТЬ ДЕТСТВА

Повесть в новеллах

Светлой памяти мамы моей, Марии Федоровны

ЖЕЛУДИ ДЛЯ КРАСНОЙ КОННИЦЫ

Влажным и теплым, по обыкновению, был тот октябрь. Два года назад, до войны, в такую пору завершался курортный сезон. Конец его называли отчего-то бархатным, хотя на дальние гребни гор уже оседал снег и часто начинало штормить. Отдыхающие увозили с собой самшитовые трубки, шкатулки, инкрустированные мелкими ракушками, открытки «Привет из Сочи», на которых подрабатывал наш сосед, поджарый, вечно не успевающий куда-то дядя Костя.

Два года назад лоточницы еще настойчиво предлагали обратить внимание на горячие пирожки с мясом, на эскимо в шоколаде, а нынче в школе мы ждем не дождемся большой перемены, когда каждый получит по стакану соевого молока с булочкой. Кажется, что во всем белом свете ничего вкуснее этого не осталось. А может, вовсе и не было. Всю жизнь скулили в порту сирены, на пляжах гулял только ветер, всю жизнь над санаториями не увядал запах жженых бинтов и карболки.

Наш двухэтажный, обвитый зеленью дом стоит особняком. Запущенный овраг, пустырь, приморский сквер, сквозь который светится море, и бывший санаторий через дорогу — вот и все соседство.

Когда-то госпиталь считался тыловым, и раненых, привезенных издалека, встречали, как челюскинцев, с цветами и музыкой. Сейчас полуразбитые туристские автобусы ходят к самой передовой, но только невыспавшиеся санитарки дежурят в ожидании их да мы, пацанва, не устаем жадно вглядываться в череду обожженных порохом лиц, пытаясь прочесть в них больше, чем написано в газетах.

По нескольку раз в день мы чиним расправу над Гитлером: прокалываем насквозь, обезглавливаем его и четвертуем, потом лепим из глины эскадрильи неуязвимых краснозвездных «ястребков». А фашисты все наступают, изредка бросают бомбы на город. Ходят слухи, что курорт берегут для фюрера. Как-то зябко становится от одной мысли об этом. И всей нашей бескомпромиссной, несокрушимой веры в победу не хватает, чтобы поправить настроение у мам.

В нашем доме почти не осталось мужчин. Мы — за них. Старшему, Гарьке, уже двенадцать. Он крутит втихаря самокрутки и сплевывает сквозь редкие зубы так длинно, как не удается больше никому. Мне и Токе — по десять. Ваке пошел восьмой. Его только что обрили наголо и расписали зеленкой голову от болячек — узнаешь за километр.

Толька и Валька — братаны. Оба лобастые, ершистые, предприимчивые. Заводилой чаще бывает Тока, а расплачиваются они вдвоем, за компанию или для острастки, не знаю. Вся процедура отрепетирована до мелочей. Сначала в открытые окна доносится длинный речитатив тети Вали, а братья молчат. Затем потихоньку начинает подвывать Вака. Это значит — расправа близка и вот-вот запричитает Тока, что «больше никогда, никогда сроду такого не повторится». Под конец клянет безотцовщину и плачет их сердобольная мама, а сыновья ее успокаивают.

Однажды на проспекте, где до войны проходили праздничные демонстрации, заиграла труба. Раскатилась по кварталам душу веселящая звень. Мы добежали до угла в тот момент, когда под разлапистыми, роскошнолистными пальмами неспешной иноходью проплывала первая шеренга конников. Припорошенные пылью лица и гимнастерки были одного цвета с шинельными скатками. Понуро переступали исхлестанные грязью, иссушенные дальней дорогой кони. А труба звала и звала куда-то, напоминая о временах, когда гарцевали по асфальту на Первомае холеные рысаки с белой перевязью на лодыжках. Послушные трубе, привставали над седлами всадники с подчеркнуто прямыми спинами.

Рассмотреть горниста нам не удалось. Он уже проехал вперед. Покачивались рядом с буркой командира узкие вздернутые плечи. Я решил, что трубач совсем юн, как тот барабанщик, про которого сложили песню. Быть может, он одногодок Гарьке. От этой мысли сделалось сладостно и тревожно.

Штаб кавалерийской бригады расположился в здании нашей школы. Отныне мы стали ходить в среднюю, за два квартала. Парты уплотнили так, что в проходах было не разойтись. Но никто не роптал. А мы с Токой были особенно довольны, что учительница в объединенном классе осталась наша.

Лукерья Семеновна, казацкая дочь, запомнилась мне большой и доброй. Чем-то былинным веяло от ее широкой в кости фигуры, облаченной в просторный ситцевый сарафан, от сочного грудного голоса, которым привораживала она, беседуя с нами. А когда удавалось уговорить ее спеть что-нибудь из старины, класс замирал.

Начинала она негромко, склонив над столом перевитую косой голову. И вливалась в наши души вместе с напевом забубенная лихая тоска по вольнице, по степному неоглядному раздолью и еще по чему-то не виданному и не прожитому нами.

Этой осенью пение вела у нас другая учительница, совсем еще девчонка. Лукерья Семеновна объясняла задания глухо, больше спрашивала, и на переменах украдкой глотала какие-то таблетки. Шел октябрь. На Кубани, в ее станице хозяйничали немцы. А мы никак не могли вдолбить «старичкам» из средней, что не всегда Лукерья наша бывает такой скучной.

Однажды Лукерья Семеновна вернулась с перемены оживленной, нетерпеливой в опросе. У нее хватило терпения лишь в конце урока объявить нам новость. Сам командир кавалерийской бригады, наверное, тот, в бурке, просил нас, школьников, помочь в сборе желудей. Коннице не хватает фуража.

— А разве лошади едят, хи-хи… желуди? — прочирикали с задней парты, где сидели «старички».

— Еще как едят! Только хруст стоит. Чтоб мне!.. — забожился с места наш очкарик Венька по прозвищу Сухарь, покраснел, как будто это ему не поверили.

— Да, Сухарев, да, желуди питательнее, чем картошка. Только на корм их обычно дробят. Чтоб были кони сытые, выносливые! Чтоб всю мразь на полном скаку, сплеча…

Тугая, сжатая в кулак рука взмахнула перед нами и сразила наотмашь кого-то ненавистного.

— Ну-ка, кто вспомнит?..

Мы красная кавалерия, и про нас

Былинники речистые ведут рассказ.

Голос у Лукерьи дрогнул и подсел, будто надломился. Лицо побледнело вдруг, но песню уже поддержали несколько голосов:

Про то, как в ночи ясные,

Про то, как в дни ненастные

Мы гордо, мы смело в бой идем.

Я не пел — скорее кричал, такие уж были слова, что чем громче они, тем сильнее желание заглушить всех своей решимостью.

Веди, Буденный, нас смелее в бой! —

загорланил весь класс.

Пусть гром гремит,

Пускай пожар кругом, пожар кругом…

За два дня в окрестных кварталах не осталось на виду ни одного желудя. Их сносили на школьный двор в портфелях, сумках, за пазухой и в карманах — литые коричневые пули, каждая — в Гитлера.

Лишь мы с Токой не торопились нести свою долю. Такого большого дуба, как в нашем дворе, наверное, не росло больше ни у кого. Морщинистый, будто обожженный временем ствол начинался напротив крыльца и уходил в небо столь высоко, что, когда с вершины валился желудь, он успевал отстукать по веткам целую мелодию.

Собрав под дубом первую дань, мы с Токой почувствовали себя богатеями. И, как все богатеи, захотели награбастать желудей еще больше: полный мешок, чтоб еле сошлись тесемочки.

После обеда братья перелезли с ведром через санаторную ограду. А я отправился с корзиной в соседний сквер.

Сиротели аллеи. Лишь кое-где в траве поблескивал желудевый глянец. С моря наволакивало липкую сырость. Капли ее свисали с приувядших былинок. Под пустыми скамьями бродили куры.

Долговязая Зойка, музыкантшина дочь, стояла у обрыва и делала вид, что любуется прибоем, хоть каждому понятно — сторожит хохлаток. Ничего в том постыдного не было. Мне тоже досталось летом пасти здесь кроликов — ужасных обжор и разгильдяев, норовивших от меня улизнуть.

Я хотел посочувствовать Зойке — прохладно все же, коленки у нее из-под платья посиневшие торчат. «Здравствуй», — сказал. А она — ни слова. Только лопатки на спине как крылышки приподнялись. Ну и пусть это будут не ее куры, мне-то что.

— Красивые волны, — сказал я, хоть плескалась внизу, под обрывом, одна серятина.

— Да? — недоверчиво переспросила Зойка, покосившись краешком глаза.

— Роскошный вид, — щегольнул я любимой фразой фотографа дяди Кости.

— Врешь ты все.

— Ну и подумаешь…

Зойка засмеялась своей проницательности и повернулась ко мне совсем.

— А у нас во дворе два дуба растут, и желудей этих… — Она размахнула руками, и я подумал: «Ну, сейчас соврет так соврет». — Желудей этих — не то что здесь. Прямо идешь по ним, а они щелкают.

— Покажешь, а?

— Сейчас не могу, — поскучнела Зойка. — Вечером приходи, может, я их даже в кучку сгребу, чтоб не давили. Это для лошадей, да?

— Для кавалерии.

Чтобы совсем успокоить Зойку, я рассказал ей про кроликов. Она смеялась так, будто потешней ничего отродясь не слышала. В глазах так и прыгали веселые чертики.

Конечно, никуда я вечером не пошел. Внушил себе, что никаких там желудей вовсе и нет, а на самом деле просто сробел. Я стеснялся девчонок, и с Зойкой заговорил лишь потому, что рядом никого не было. А так, в открытую, при всех, прийти к ней домой — да я скорее под танк с гранатами брошусь.

Засыпал я под сладкую канонаду.

— Бам! — падал на жестяную крышу желудь и катился до самого желоба где-то над головой. — Р-р-р.

Все замерло во мне от ожидания. Хоть бы ветер дунул посильней, чтоб сразу очередью, как из пулемета… Вот сейчас, ну… Пожалуйста…

Утром я чуть ли не кубарем скатился с лестницы и замер на крыльце. В глазах зарябило от палых листьев. Они лежали рыжими, нежно-лимонными, шоколадными заплатами на земле, сливались в причудливые узоры. Но чужда была мне их красота; ведь лошади не едят дубовых листьев. А желуди кто-то уже собрал. Хоть бы один остался в насмешку. Без сомненья, это была Вакина «работа». Он был добытчиком по призванию: таскал домой незрелые сливы, запалы от гранат, слепых щенков и выброшенную прибоем щепу на растопку. Карманы его кургузого френчика походили на кладовые и смешно полнили в бедрах его щупловатую фигуру.

Тоскливо прошелся я по двору, пробрался через чердак на крышу, гремящую, с прохладной пустотой за воронками водостока. Длинный желоб исправно хранил все, упавшее с дуба. Даже заплесневевшие кусочки коры. Корзинка быстро загрузнела. И этого было бы довольно для счастья, если бы перед глазами моими не стояло видение рассветной, усыпанной желудями земли.

Днем меня снова ожидал парк. Я все-таки надеялся увидеть там Зойку, хоть и старался не признаваться себе в том. Хорошо бы с ней полукавить. Интересно, как она угадывает, о чем ты сейчас подумал. Одно смущало — что ответить, если спросит, почему за желудями не приходил.

Сквозь тонкую наволочь облаков просеивалось солнце. Блики его дрожали на неухоженных, забитых листьями газонах. В истоме цепенели кусты с блекловатыми, запоздалыми соцветиями. Над влажной землей боролись запахи отмирающего былья и прели.

Пожалуй, сегодня в самом деле было красиво. И море ластилось присмиревшее, с теплым зеленоватым отливом. А поделиться словами не с кем.

Лишь у обрыва, где мы стояли с Зойкой, пожилой солдат покачивал здоровой ладонью, как ребенка, перевязанный обрубок руки. Я прошел совсем рядом, вороша палкой листья, и услышал его тихий говор:

— Ты погоди чуток, не ной… Потерпи, говорю, маленько. Вот приедем к Антонине, она еще рада будет.

По ночам взрослые несли дежурство во дворе согласно какому-то постановлению. Когда настала очередь дежурить маме, я упросил ее взять меня в напарники.

Было уже за полночь. Мы сошли по пропитанным сыростью ступеням крыльца, и темные волосы мамы вместе с плюшевой, такой ласковой на ощупь жакеткой слились с чернотой. Город притаился, не выдавая себя ни единым отблеском огня. В тишине визгливо пропели и замерли наши шаги.

— Бам! — я вздрогнул. — Р-р-р, — проворчало по крыше.

— Ты не бойся, мам, — сказал я, нащупав в кармане заржавелый осколок от фугаски.

— Тебе не холодно?

— Нет.

Мы обошли весь двор до самого сквера, откуда терпко сквозило морем. Желтый язык прожектора вылизал нависшие облака.

Под навесом, где висела на проволоке снарядная гильза — сигнал тревоги, обняв меня, мама стала рассказывать про зимние забавы своей юности.

Я еще помнил снег. От него пахло свежестью. И вовсе не трудно было представить, как летишь на санях, придавленный кучей малой, с самой вершины горы. Грудь мою забивал стылый, режущий воздух. От гиканья парней и визга полозьев замирало нутро. И медленно отходили колени на ледяном, нескончаемо длинном раскате реки…

— Ма, вот бы опять на Урал?

— Да… Мы бы с тобой в лугах саранок накопали. Самое лакомство для ребят.

Мне нравилось сидеть вот так, вдвоем с мамой, особенно в те вечера, когда она брала в руки гитару. Склонив голову на плечо, так что темно-карие глаза ее были почти вровень с моими, она раздумчиво перебирала струны и пела про судьбу-кольцо, про то, как «сидел рыбак веселый на берегу реки, а перед ним по ветру качались тростники». Рыбак-то был веселый, а мелодия протяжная, грустная. Но мне все равно еще и еще раз хотелось услышать историю его необыкновенной любви. Подобно большинству мальчишек, на людях я стыдился всяких нежностей. Погладь меня мама по голове при ком-нибудь из ребят — тотчас отшатнусь, как от ожога. А дома, наедине, нисколько не стыдно было и самому прижаться к ней и чувствовать всем существом своим, что есть у меня самый добрый и понятливый в мире человек — мама.

Гитара и в том году висела на стене нашей комнаты, мама часто обтирала пыль с нее, семиструнной, а в руки давно уже не брала, говорила, что гитара расстроена…

То была до обидного спокойная ночь. Не летали самолеты. Молчала гора Батарейка — городской бастион. Никто из шпионов не рискнул выползти из соседнего оврага, где свирепствовали заросли ежевики и крапивы.

Когда чуть-чуть развиднелось, я сбегал за корзинкой и собрал под дубом долгожданную ночную дань. Очень скромной оказалась она, и все же мне очень хотелось увидеть Ваку в тот момент, когда он придет за желудями. То-то поскучнеет сразу.

Захлопали двери. От сараев, где стояли печурки, потянуло дымком. Я уже собрался уходить, когда из-за угла; позевывая, нарисовался Тока с жестяной банкой в руке.

— Здорово, — небрежно бросил он, словно мы каждый день встречались с ним спозаранку под дубом. Но на корзину все-таки зыркнул и небрежно бровью повел. Вот только с банкой не знал, что делать. В руках ее повертел и так и эдак:

— Слыхал, будто школу нам опять освобождают?

— А как же желуди?.. Ты что говоришь?

— Гарька трепанул. Но вроде точно, приказ им такой. — Тока махнул рукой в сторону гор, откуда погромыхивало иногда в тихую погоду, и прилизал волосы пятерней. Так он всегда делал, чувствуя за собою неловкость.

— А когда они?

— Наверное, чухаться не будут. Сам знаешь, у них раз, два — и ваших нет.

Мы взяли большой мешок, тот самый, с которым тетя Валя ходила в горы менять одежду на кукурузную муку, и сыпали, сыпали в него желуди, поражаясь прожорству дерюжной пасти. Когда подоспевший Вака выгреб из своего кармана последнюю горсть желудей, собранных спозаранку за санаторной оградой, мешок не вырос и наполовину. Мы огорошенно потоптались вокруг. Еще бы хоть полведра. Да где найдешь, если даже овраг обыскан сверху донизу не однажды.

Тогда-то я и бухнул про Зойкин двор. Спохватился, что напрасно сболтнул, но остановиться не смог, и совсем уже невкусно промямлил, как ходят там прямо по желудям, а они щелкают под ногами.

— Г-где это? — От волнения у Ваки вытянулась худая шея.

— Давай беги, как же… Зойка… — В знак небрежения к моим словам Тока хотел поэффектнее сплюнуть, как Гарька, но цыкнул себе на рубаху и заелозил рукавом. — Ждали нас там.

Прекрасный был повод замять разговор. Я даже согласился, что, может, сейчас в том дворе действительно ничего нет.

— И не было, — напирал Тока, уловив мою слабину. — Нашел кому верить. Зубы ее видал?.. Какие, какие! Редкие. Значит, вруша.

Новость ошеломила меня. Но и обидно стало за Зойку. Разве она виновата, что у нее такие зубы? Да и на врушу она совсем непохожа. Наоборот, глаза ясные, в сторону не косят.

Я вспомнил Зойкины глаза и почувствовал, что если сейчас соглашусь с паршивой Токиной приметой, то никогда уже не смогу запросто подойти к Зойке, сказать ей «здравствуй» и после долго буду презирать себя.

— Есть там… желуди.

— Сейчас есть? — поразился Тока.

— Ну конечно! — радостно подхватил Вака. — Много-премного. Аж под ногами — тах! тах!

— Сам не видел и говоришь, что есть? — дожимал меня Тока.

Мы поспорили. Проигравший обязан был провезти победителя на закорках вокруг всего дома, и я уже ощущал у себя под ребрами стоптанные Токины каблуки.

Свирепо скрутив горловину мешку, дернул его на себя. Мешок даже не шевельнулся.

Братья засмеялись, не очень, правда, заливисто.

Солидно поплевав на ладони, взялся за дело Тока. Желуди помотались, погремели немного сверху и затихли.

Втроем, пыхтя и подбадривая себя криками, мы проволокли мешок по дорожке метра полтора, а может, и целых два. Вот это порося откормили! Самое время было напыжиться от гордости. А мы запереглядывались в растерянности: как же теперь с ним, с мешком-то?

Час спустя из нашего двора выехала обтянутая линялым дерматином детская коляска, еще не столь давно служившая персональной каретой Ваки. Она непристойно повизгивала на всю улицу. Одно колесо тилипалось и восьмерило, но наш почетный эскорт хранил полнейшую невозмутимость. Более того, хотелось, чтобы навстречу попалось полгорода знакомых. Но в такое прохладное воскресное утро пацанва еще отсиживалась по домам, а редкие прохожие не проявляли любопытства: чего только не везли в колясках в те годы!

Зойкин двор лежал не по пути в школу, но ехали мы сначала туда. Чем ближе к нему, тем явственней рисовалась передо мной картина: наш кортеж въезжает в калитку, и пацаны, играющие у сараев в чику, тотчас переключают внимание на нас. Мы держимся независимо, осматриваем двор, где, конечно, давно уже собраны желуди, и тут на порог, улыбаясь и протягивая мне руку, выходит Зойка. Я подхожу, говорю: «Здравствуй», и как только ощущаю прохладные Зойкины пальцы, от сараев несется на разные голоса:

— Жених и невеста. Тили-тили тесто.

— Дураки! — кричу я. — Мы же просто за желудями.

А за спиной кривляются и верещат:

— Тесто засохло.

— Невеста сдохла.

— А невеста-то, ой, мамочки, выше жениха!

Я шел за коляской, приволакивая ноги, как за гробом, и колеса заунывно подпевали мне скрипом.

Зойкин дом с улицы не разглядишь. Старинная каменная постройка спряталась за стеною деревьев и виноградных лоз. Двор широк и запущен. У сараев растут два дуба да корявая алыча. Остриженный под уголовника сибирский кот — жертва надвигающейся зимы — диковато поглядывает с карниза. И больше во дворе ни души: бальзам на мою расхристанную душу.

— Где же твои желуди?

Я пожал плечами. Пробежка вокруг дома с Токой на плечах представилась мне в эту минуту приятнейшей из забав. Дубы на месте — значит, Зойка не соврала.

Тока не успел закрепить свою победу нравоучением, как у сараев зашелестели дубовые листья. Предприимчивая натура Ваки не терпела покоя.

— Мальчик, тебе кого? — окликнули его из окна.

— Мне? — удивился Вака. — Никого. — И показал на ладони заморенный желудь сначала женщине, потом нам.

Реакция была странной. Голова тотчас исчезла, а на обвитой плющом веранде появилась другая женщина в восточном, небрежно запахнутом халате. На худощавом, резко очерченном лице откровенное любопытство.

— Вы за желудями, — не спросила, а как бы утвердилась в мнении она, — к Зое.

Оставалось лишь согласиться с ней.

— Так это ты был в парке?

Я опустил голову.

— А Зоя ждала, что ты придешь.

У меня заполыхали уши. Даже шею пощипывать стало. Женщина еще что-то говорила. Слова были приветливые, а поставленный голос резковат, как будто она сердилась. Сдается, нас приглашали зайти в дом, но твердо я уловил лишь одно: Зойка заболела, лежит в больнице.

— Подождите минутку, — попросила женщина, когда мы зачастили отходную: извините и прочее.

Проводив взглядом шуршащее разноцветье, я покосился на братьев. Вака нашел время заняться болячкой на голове. На обветренных губах Токи вызревала ухмылка. Все, теперь дожидайся какого-нибудь прозвища. За ним не заржавеет. Но, странное дело, мысль об этом уже не была столь прилипчива, как прежде. Мелькнула и пропала. Откуда-то издалека нашептывал мне Зойкин голос: «Приходи», и снова по шее прошлись иголочки.

Я поддал Ваке по руке, чтоб не позорил общество. Он не обиделся:

— Знаешь как чешется.

Женщина спускалась во двор, туго перетянутая поясом халата, отчего ее высокая, тонкая в талии фигура стала очень похожа на Зойкину. В такт шагам покачивались два ведра… с желудями.

— Это вам всем от Зои. Вы ведь обещали прийти за ними?

Братья уставились на меня, как будто увидели впервые. Получалось, что знал я все это заранее и скрывал. А если не знал и не догадывался, а Зойка собирала желуди просто так? Без моей просьбы, и ждала? Что ж она, дурочка?

— Все некогда было, уроки, — сказал я смурным голосом.

Высыпая желуди в коляску, так что она наполнилась до краев, Зоина мама хвалила нас за старание, а сама все медлила, словно ждала от нас еще чего-то, кроме «спасибо» на разные голоса.

Вот уж разровняли руками наше сокровище. Передали пожелание Зойке, и скрипнуло колесо. Мы пошли со двора тесной кучкой. Я обернулся. Зоина мама стояла на том же месте и грустно глядела нам вслед.

— Скажите, пожалуйста, а где… та больница?

Лишь по улыбке, озарившей худощавое, такое пронзительное лицо, я понял, как нужны были именно эти слова.

— Сейчас к ней нельзя, карантин. Но я обязательно передам, что вы были.

Теперь мы тянули осевшую по самые оси коляску со всеми предосторожностями, как возят тяжелобольных. Вровень с бортами плескалось желудевое половодье. На нас заглядывались мальчишки и взрослые. Но мы смотрели только вперед.

— А она девчонка — ништяк, — признался Тока. По его шкале ценностей это тянуло на четыре с плюсом.

Тревога закралась, когда мы еще не въехали во двор средней школы. Реденькая стежка из желудей тянулась от дороги к сараю, куда все сносили их. Двери были распахнуты настежь. На земляном полу валялся рваный брезент. Раздавленная сердцевина желудей успела потемнеть. Верно, все забрали еще вчера вечером.

Я поднял одну из побуревших половинок и попробовал ее на вкус. Во рту надолго осталась вязкая горечь.

Нет, не могла уехать так скоро кавалерийская часть. Мы наверняка еще застанем бойцов за сборами и там вручим прямо из рук в руки все, что столь бережно собирали. Уверенность эта задавила отчаяние, но не уничтожила его совсем, и до самого здания старой школы погоняло нас в спины то и другое чувство.

Мы с Токой впряглись в коляску вдвоем, а Вака бежал вперед и распугивал прохожих диковатыми выкриками:

— Эй-эй!.. А ну дорогу!.. Эй-эй!

На выбоинах асфальта коляску подкидывало, что-то кувыркалось и постукивало за нами, но останавливаться было нельзя. Только бы успеть. Быть может, как раз сейчас они садятся в седла…

У ворот школы нас не задержал часовой. На физкультурной площадке валялось полподковы, кому-то на счастье. От брошенной масленки растеклась по крыльцу жирная запятая. Мы медленно объехали притихший двор и остановились с похоронными лицами.

— Ну вот, — сказал Тока.

Ясно, что «ну вот». Опрастывать надо коляску где-то здесь, у оврага. А у кого поднимется рука? Вот если б вернулись конники передохнуть после боя хоть на часок или другая часть…

Мне даже послышался стук копыт, отдаленный, но четкий, как барабанная дробь. Прострочил и оборвался. Но почему вдруг Вака перестал колупать свои болячки?

Раскатисто громыхнуло еще, прорвавшись между деревьями и домами, затем еще, и с разворота прямо на нас обрушился конский топот. У крыльца кони всхрапнули, осаженные сильной рукой, колеса брички протащились по песчаной дорожке боком, две пары сапог — кирзачи да хромки — порхнули по ступеням, и все стихло.

В сказке то было, наяву ли? И не сама ли коляска подкатилась под конские морды: уплетайте, родимые…

Позванивая удилами, гнедые косились на нас заносчиво, даров не принимали.

Потом началась суета, как при эвакуации. Прямо с крыльца сталкивали в бричку какие-то ящики, стопы чистой бумаги, перемазанную краской флягу. При этом утопающий в галифе пожилой уже человек все взывал к осторожности, а сам, едва не уронив короб, стал растирать платком жилистую шею.

Становилось ясно, что в бричке не останется места. Привстав за деревянным бортом, я изо всех сил старался встретиться глазами с пожилым. Неужели не видит, с чем мы сюда пришли. Ну что ему стоит подойти и положить ладонь на затылок, как делал отец, или слово самое нехитрое сыскать. Мне больше и не надо б за все труды. А он, как нарочно, трет свою шею и трет.

— Товарищ командир, — набрался храбрости Тока. — Мы вот тут…

Запыленные хромовые сапоги посторонились, уступая дорогу чему-то громоздкому, завернутому в мешковину. Солдат тоже смотрел очень прямо, нацеленно перед собой. Наверное, до войны он работал грузчиком. Уж очень ловко прирастали тяжести к его округлой спине. Отряхнувшись, он доложил, что все чин чинарем, стало быть, можно ехать, и как-то очень неловко покосился на скорбное Вакино лицо. Видел он нас, конечно, еще как видел.

— Так что у вас, сынки? — спросил наконец пожилой. — Фураж привезли? А коней-то… — Он развел руками. — Война ждать не любит. Спасибо вам за старание…

— Товарищ политрук…

— Едем, едем, некогда варежку жевать, — перебил солдата пожилой, взбираясь на козлы.

— Негоже хлопцев забижать.

— Ну давай краску выбросим, листовки на желудях заквасим. Так?

— Да они ж места не займут, — обрадовался солдат, — и весу-то — вона!

Прежде чем я успел сообразить, что к чему, солдат рванул коляску на грудь, выдохнул с натугой: «Ого!»

— Отставить! — закричали с козел.

Но желуди с веселым перестуком уже разбегались по днищу брички.

— Повторить приказание! — побагровел пожилой.

Осторожно опустив пустую коляску, солдат вздохнул. Мы сжались от окрика, как будто это нас за ослушание могли подвести под самый что ни есть трибунал. Все, что угодно, я готов был сделать в ту минуту для солдата, но не мог сладить даже с собственным языком. Стыдясь своей слабости, я стиснул кулаки и выдохнул, как учила нас Лукерья Семеновна, казацкая дочь:

Мы красная кавалерия, и про нас

Былинники речистые ведут рассказ.

Мне казалось, от избытка чувств порвутся какие-то там связки. А голос просочился тонко, дрожаще. Но странная была сила у этой песни. Она вытянула братьев в струну, завела назад худые плечи и заставила подпевать:

Про то, как в ночи ясные,

Про то, как в дни ненастные

Мы гордо, мы смело в бой идем.

Пожалуй, мы все же орали, а не пели, глядя на тех двоих, заглушая недосказанное между ними.

На седоватом виске политрука набухла змеистая жилка. Он развернулся к нам и смотрел в упор то на одного, то на другого, словно стараясь запомнить каждого. Зашарила по козлам тонкая в запястье ладонь:

— По коням! По коням приказ был, какого рожна!..

Солдат суетливо заскочил в повозку, гикнул на развороте и, приподняв пилотку над рыжим бобриком волос, помахал нам. Лицо его было светло и озорновато.

Веди, Буденный, нас смелее в бой!..

Всклубилась из-под копыт, обдала нас мелким прахом земля, и долго я чувствовал на своих губах ее горьковатый привкус.

СЛАБЫЙ ЗАПАХ ГЕРАНИ

Иприт — стойкое отравляющее вещество кожно-нарывного и общеядовитого действия, имеет запах хрена или горчицы, поражает кожу, глаза, дыхательные пути человека. Действие наступает через двенадцать часов…

Люизит — стойкое отравляющее вещество кожно-нарывного и общеядовитого действия. Имеет слабый запах герани. При попадании на тело сначала образуется язвочка…

Фосген — бесцветный удушающий газ, сильно действующий на слизистые оболочки дыхательных путей, имеет запах прелого сена, создает остросмертельные заболевания с критическим периодом около трех дней…

Осенью сорок первого я знал все эти нарывные и удушающие так, что их преподлейшие свойства, как говорится, только от зубов отскакивали на уроках военного дела. И не очень удивился, когда однажды в присутствии пожилого мужчины и совсем молоденькой женщины с осоавиахимовскими значками на гимнастерках — так называемой комиссии — меня первого вызвали отвечать к морщинистому стволу шелковицы. Занятия тогда часто проводили под открытым небом, откуда в случае тревоги проще простого было добежать по оврагу до темной дыры бомбоубежища.

Я бойко расправился с устройством противогаза, объяснил, как поступать в случае, если такового под рукой не окажется, а враг применит химическое оружие. И тогда седовласый, осанистый осоавиахимовец, поправив пенсне на орлином носу, задал коварнейший из вопросов: как поступлю я, если вдруг увижу летящий навстречу фашистский самолет?

— Спрячусь в бомбоубежище, — тотчас ответил я. — …Ну тогда в щель.

В ту пору в каждом дворе были отрыты защитные, наподобие окопов, укрытия… И щели нет рядом?.. В канаву лягу… И канавы нет?

«Ну влип так влип», — подумал я и, видно, очень разволновался, потому что мужчина взялся успокаивать меня, повторяя:

— Да ты спокойнее, спокойнее, тебя никто не торопит. Самолет еще далеко, а ты один на дороге, идешь из школы домой.

— Да, ты идешь из школы домой по нашему цветущему городу-саду, и вдруг издалека, — изящно показала узкой ладошкой женщина, — совсем низко…

Приятель мой, Владик, отчаянно тыкал пальцем куда-то вверх.

Учительница Лукерья Семеновна, отчего-то приятно улыбаясь, уверяла, что я, конечно же, знаю, как поступить в таких случаях, просто растерялся немного.

Я повернулся к мужчине и с надеждой спросил:

— Совсем-совсем низко летит?

— Ну да.

— А я по берегу иду…

— Хорошо, пусть по берегу.

— Тогда б я его, гада, камнем!

Все так развеселились, словно я им язык показал. Мужчина потрясся, потрясся грузным, осанистым телом и принялся протирать стекла пенсне, точь-в-точь таких, какие, судя по кинофильмам, носили лишь белогвардейские офицеры. Одному мне было не смешно, потому что, оказывается, всем хотелось, чтобы я спрятался под ближайшее дерево, только и всего. Я представил, как иду из школы обычным путем по тротуару, под сплошным зеленым пологом, сквозь который едва-едва пробиваются солнечные лучи, и подумал о том, что эти взрослые совершенно не представляют, что такое война в условиях курортного города.

После уроков вся наша пацанва обычно играла на пустыре — большой площадке возле дома, куда весной рабочие завезли песок и глину, дранку и кирпич, а начать ту стройку не успели. Мы быстро нашли применение этим материалам: из кирпичей и песка сооружали крепости, из глины лепили пушки и самолеты, из дранки получались превосходные кинжалы и сабли.

В тот день мальчишки нашего дома готовились к большому сражению, создавали боезапас — катышки из глины. Нанижешь такой на конец гибкого прута, взмахнешь им порезче, и летит катыш во врага — ну что тебе пуля. Дело двигалось споро, но как ни увлечены мы были, ухо привычно уловило едва обозначившийся, чуждый звук с неба. Самолет летел высоко, на частом, прерывистом дыхании: «Уа, уа» — так загнанно гудит только «Хейнкель-111».

Все прислушались и согласились, что это «хейнкель», хоть сирены в порту молчали и не надрывались на вокзале паровозы. Видно, ПВО решила пренебречь одиночкой. Заслонившись от солнца, мы искали знакомый силуэт, а обнаружили нечто невиданное и странное: за светлой, подвижной точкой тянулась белая полоса. Она все расширялась и медленно оседала на город.

— Газы, — тихо сказал я.

— Газы, — оробев, подтвердил Тока. А Вака, человек действия, тотчас огласил эту новость на весь двор истошным, проникающим до печенок голосом:

— Га-а-а-зи!

Что тут началось!.. Изо всех дверей вылетали насмерть перепуганные мамы, тети и бабушки, крепко хватали нас за руки, а дальше не знали, куда бежать и что делать. И пока мы популярно излагали суть опасности, тыча пальцами в небо, жена майора госбезопасности тетя Нина Олферова взяла командование на себя. Хрупкая, как девочка, с лицом мадонны, она, по моим понятиям, совершенно не походила на командирскую жену, тем более в военное время. Одно оправдание — всего за неделю до вероломного нападения сыграли свадьбу они. И голос у тети Нины был тонкий, но уверенней, чем у остальных, когда она предложила:

— Давайте все ко мне, у нас комната большая и изолированная.

Ветер дул с гор и медленно сносил белесый, все расширяющийся шлейф как раз на самое побережье. Точно рассчитал, паразит!

С оглядкой на небо все до единого жильцы дома успели сбежаться в просторную комнату Олферовых, захватив с собой харчи да кое-какие вещи, словно в эвакуацию собрались. А мыла не взяли. Бог с ним, что лишь по карточкам его и дают, что в цене каждая четвертинка — жизнь дороже. И чем, как не мылом, следует изолировать помещение от окружающей среды, отравленной боевыми ОВ. Всякому грамотному человеку должно быть ясно — только мылом.

Пришлось бежать обратно. В мгновение ока по кухням реквизировали куски и обмылки. Теперь все зависело лишь от проворства наших рук: успеем замазать пазы и щели в комнате — выживем.

Трещали чьи-то старые рубахи и майки — драли их на лоскуты и тотчас пускали в дело; одержимо постукивали о дерево ножи. Взгромоздившись на венские стулья, мы с мамой тоже конопатили и шпаклевали рамы, колупая от душистого розового брусочка с надписью «Тэжэ». Концы ножниц в моей руке то и дело тыкались мимо щели. Быстрей, быстрей!

Одна лишь бабушка Тюрина, вот уже два месяца не получавшая писем с фронта, куда ушла санитаркой ее дочь, сидела среди узлов сгорбленная, с восковым, заострившимся носом, вперясь взглядом куда-то в угол. Ее оставили в покое после того, как она прошелестела, что не надо суетиться перед смертью — грешно это: чему быть, того не миновать.

А мне о смерти не думалось. Все происходящее очень походило на большую игру, в которой столь дружно участвовали и взрослые и дети. Вот так же бывало до войны на сборе винограда, когда все соседи собирались во дворе с тазами и ведрами и начинался самый настоящий праздник. Приставив лестницы к дому, мужчины штурмовали стены и, срезая на вышине огрузшие, налитые дымчатым соком грозди, кидали их в фартуки женщин. Приподнимаясь на цыпочках, срывали терпкую изабеллу и мы, ребятня. Со всех сторон сносили виноград на чистую большую холстину, и когда клали сверху самую красивую гроздь, она приходилась едва ли не вровень с моим лицом. Урожай делили «по головам», а потом: расставляли в увитой лозами беседке у кого какие находились вино и закуска, и застольннчали, и пели песни, и, просто дурачились от избытка веселья, что большие, что малые.

Бабушка Тюрина тоже, бывало, пускалась в пляс, путаясь в долгом подоле платья и помахивая испятнанной виноградом кистью руки, как платочком. А теперь сидит нахохлившись, словно уже и не с нами вовсе она, а там…

Не то от усердия, не то от испуга, прижало Ваку:

— Пи́сать хочу.

— Боже, горшка-то не взяли, — огорчилась тетя Валя, продолжая проворно работать пальцами.

Вака пострадал немного, покривился и, не встретив больше сочувствия, принялся замазывать замочную скважину. Никто на нее внимания не обратил, а он, глазастый, узрел.

Все одолели, все замуровали, лишь мыла хватило едва-едва, последний переплет окна промазали уже кремом от загара. Все равно газоубежище получилось на славу. Расселись кто на чем в большой, на минуту онемевшей комнате, заговорили отчего-то вполголоса, словно кто мог подслушать. Лишь тетя Нина все не могла успокоиться: присаживалась на уголочек тахты и тотчас вскакивала, чтобы убрать какую-то одежду, то и дело заглядывала в окна, в которые ничегошеньки не было видно, кроме разросшихся кустов жасмина. Дядя Костя, ее муж, нес службу в городе, а там сейчас…

Посидели, принюхались. Вроде бы не отдавало пока ничем, кроме устоявшихся запахов парфюмерии да съестного: чьей-то мамалыги, кабачков на постном масле и, похоже, мясной тушенки, хотя откуда бы ей взяться, если по карточкам в нашем магазине тушенку не отоваривали уже лет сто или двести. Об еде я постарался не думать — сразу вязко становилось во рту.

— Да-а, вам хорошо, — снова заканючил Вака, — а я пи́сать хочу.

— Навязались вы на мою шею… — привычно начала тетя Валя, больше так, для острастки, — все равно уж привстала с места. Но женщины не дали ей ни попричитать вволю, ни развернуться — захлопотали все разом, раздобыли где-то стеклянную банку из-под компота, и Вака утешился, в уголке в полное свое удовольствие. Журчал, журчал, конца тому не было.

Я сидел под деревянным, не окрашенным снизу подоконником и время от времени ощущал, как по тонкой шее моей соскальзывает едва внятная, щекотливая струйка воздуха. Я ежился, заглядывал вверх — никакого просвета; подставлял ладонь — ничегошеньки. Только усаживался поудобней, а она опять змеисто так — юрк за спину.

— Что ты вертишься как юла? — раздраженно спросила мама.

Пришлось сделать вид, что ничего особенного не происходит, и продолжить дознание носом. Я украдкой нацеливался вверх то одной ноздрей, то другой, пока не пролился в меня сторонний, текучий и сладостный аромат.

Пахло цветами… Да, безусловно пахло цветами — той самой геранью, слабый запах которой несет с собой удушье и смерть. Правда, я не мог бы поклясться «на зубариках», что четко помню, как благоухает герань. Но ведь и тот, кто сочинял наставление по химзащите, тоже не был уверен, чем в точности отдает иприт — горчицей либо хреном, так честно и написал: или — или.

Чем больше вдыхал я ноздрями тот воздух, пытаясь вспомнить, как пахнет герань, тем больше дурманил он мою голову, и почему-то хотелось глотать его еще и еще, а не кричать во всю глотку об опасности. Представить только, какая тут паника начнется — боже мой!

— Ты можешь сидеть потише? — просто так, по привычке спросила мама.

До чего же изощренный народ эти немцы — то разит от их газов обыкновеннейшим прелым сенцом, то горьким миндалем, а то цветами, в которые столь приятно бывает зарыться на пустыре с головой и слушать стрекот кузнечиков…

Прошла вечность, и еще немного. Вполне достаточный срок, чтобы вымер весь город. Уже, все страхи пережив, не шептались наши мамы ни о мужьях, ни о немецких листовках, ни о том, что кому-то пришло письмо с тщательно вымаранными тушью строчками. Притихли, осоловели и мы, мелкота, часто дыша ртами. Один только я, исподтишка заткнувший тряпицей пазуху подоконника, доподлинно знал, что все мы, затаившиеся здесь, уже отравлены.

Воздух загустел, хоть режь его на кусочки. Отяжелела дурманом полная голова.

— Доколе сидеть-то будем? — ворохнувшись, подала голос бабушка Тюрина.

Никто не ответил ей.

И вдруг мне почудилось, как по ту сторону стены, где перестало существовать все живое, скрипнула галька… Вот чьи-то шаги отпечатались по ступеням, и дрогнула запертая на крючок дверь.

— Нина! — раздался голос с того света, очень похожий на дяди Костин.

Все молча пережидали, когда исчезнет наваждение.

— Нина… открой же!

Стряхнув оцепенение, тетя Нина бросилась к порогу и, прильнув к двери, выдохнула:

— Костик, ты жив!

— Ну что за шутки?! — осерчал голос.

— Там все уже кончилось?

— Открой же, ну что случилось?

— Но газы, Костик…

— Значит, я мертвец! — помедлив, отчетливо сказали за дверью.

Тетя Нина решительно поддала снизу кулачком, крючок с лязгом отскочил, полетело на пол тщательно промазанное рванье, и на пороге нарисовалось сердитое, широкоскулое лицо дяди Кости. Оно явно удлинилось при виде всех нас, сидящих и стоящих кто где в обществе разнокалиберных кастрюль, и мисок, и баулов. Веснушчатый, лопаткой нос страдательно сморщился:

— Да, газов здесь действительно многовато.

Женщины захохотали сразу, облегченно и радостно, а мы, мальчишки, погодя, но уж зато разошлись, раскатились, подвывая и размазывая слезы, — не остановить. Так здорово не смеялись мы даже на «Веселых ребятах», когда подглядывали эту комедию, повиснув на перилах веранды в госпитале.

— Га-зы, — с удовольствием повторил дядя Костя. — Кто это у вас такой бдительный нашелся?

Все закрутили головами и уставились на меня, как будто я все еще стоял здесь во весь свой рост, а не превратился в махонького, с ноготь величиной человечка. Но Ваке показалось этого мало, и, выставив скользкий от мыла палец как пистолет, он пригвоздил паникера к стенке:

— Во! Он!

Лучше бы сгноили меня в ту минуту всеми боевыми отравляющими: ипритом и люизитом, фосгеном и дифосгеном вместе.

Спасибо Токе, выкрикнул он те слова, что застряли у меня где-то пониже горла:

— А белый хвост! Ведь все же видели, «хейнкель» летел, а за ним… Ведь все же видели!..

— Это отработанные газы, — спокойно пояснил дядя Костя. — Говорят, у фрицев с горючкой плоховато…

Мы выходили на волю будто из склепа. И, ах, как сладок, до головокружения, показался мне воздух, пропитанный яростными ароматами душистого табака, — да, да, конечно же, табака, а никакой не герани, — подгнивших остатков яблок и близкого отсюда моря. Какое это, оказывается, благо — дышать полной грудью и чувствовать, сколь чисто небо над головой, сколь ярка и трепетна готовая опасть листва, сколь безогляден вокруг тебя мир, в котором все только начинается.

ЧУЧА

Я поймал этого полосатого зверя в овраге, среди колючего хитросплетения терновника и повилики. Когда мне удалось наконец загнать его в сырую и глинистую расселину, откуда бежать было некуда, он выгнул спину и зашипел так злобно и угрожающе, что я застыл в нерешительности: хоть пяться или деру давай. Я закрыл глаза и бросился вниз животом…

До самого дома котенок царапался, норовя укусить меня тонкими, словно иглы, зубами. И лишь в темноте подъезда сжался в молчаливый, вздрагивающий комок.

— Боже, на кого ты похож! — всплеснула руками мама, завидя нас вдвоем.

По-моему, я был похож на самого счастливого человека в нашем городе, хоть на рубахе и зияла дыра, а штаны из светло-серых стали желты от глины. Ведь я так давно мечтал, чтобы у нас в квартире кто-нибудь гавкал или мяукал, как у всех нормальных людей.

Мама отмывала нас в корыте по очереди: сначала меня, потом котенка. Я держал его за лапы, облепленного шерсткой, тощего, как крысенка, а он извивался, и дрыгался, и мяукал так истошно, словно над ним вершили расправу. Потом, по нашим понятиям, следовало напоить котенка молоком. Однако напрасно я пытался сунуть его, бестолкового, мордой в блюдце — он упирался всеми лапами и отряхивался так брезгливо, словно поимел дело с какой-то гадостью. Зато в рыбу котенок вцепился с урчанием.

— Дикарь дикарем, — жалостливо сказала мама. — И кто его, такого малого, бросил?

Но оказалось, что поймал я вовсе не дикаря, а дикарку. Мы назвали ее Чучей.

Чуча прожила у нас год, когда началась война. К тому времени она выросла в красивую кошку с гладкой, в дымчато-коричневых полосах шерстью, с коротким хвостом и острым взглядом зеленовато-желтых с дичинкою глаз. Пожалуй, только глаза и напоминали в ней то злющее существо, которое жило в овраге.

За год я тоже подрос, пошел в первый класс и окончил его. Весной каждое утро по нешироким тротуарам курортного городка до самой школы меня провожала Чуча. Она вышагивала чуть впереди меня, так важно задрав хвост, словно сопровождала кронпринца. Редкие прохожие оглядывались на нас, и я в самом деле чувствовал себя баловнем судьбы. Но стоило нам войти в школьный двор, как роли тотчас менялись.

— Ур-ра! Чуча пришла! — кричали ребята и бежали не ко мне — к ней. И сам я тоже орал со всеми вместе:

— Ур-ра! Чуча!

Она испуганно вздрагивала и прижималась ко мне, ища защиты, хоть знала, что здесь ее не обидят. Напротив, от школьных завтраков, которые давали родители каждому из нас, ей всякий раз перепадали разные лакомства.

Незадолго до начала нового учебного года в круглом павильоне, поблизости от морского вокзала, еще продавали без карточек горячие пирожки с джемом. К зиме и по карточкам в магазинах отоваривали скудно. А первой военной весной стало и вовсе голодновато.

Никто из одноклассников моих уже не подзывал к себе Чучу, пряча в кулаке огрызок окорока или колбасы. И однажды я с грустью заметил, что иду в школу один, без провожатой.

Привыкшая к мясу, Чуча сама стала добывать себе пищу. В двухэтажном деревянном нашем доме давно уже перевелись мыши, и теперь, играя в войну с ребятами, все чаще я встречал Чучу то замершей под дуплистым дубом в овраге, то мягко и бесшумно скользящей в зарослях барбариса, у самого обрыва к морю.

Едва на пригорках пробудилась трава, по нашему дому прокатилась настоящая эпидемия — все завели кролей. Пасли их в парке, словно каких-нибудь коз. Только живший под нами старик Гайда, всегда затянутый в китель, как в мундир, решил быть оригиналом: принес с базара дюжину цыплят да петуха с курицей и выпустил их во двор. С этих цыплят все и началось.

Однажды средь бела дня пропал один желтоклювый. Гайда был человеком дотошным, принципиальным, как он сам любил подчеркнуть, и не успокоился до тех пор, пока не нашел за сараями кучку перьев. С этими перышками, зажатыми в мосластый кулак, он и пришел к нам искать управу на Чучу. Почему именно на нее, а не на того бездомного пса, который рыскал по окрестным помойкам, Гайда объяснить толком не мог, но пригрозил, что если еще обнаружит потраву, то открутит голову кошке.

Понять его расстройство было нетрудно, кому понравится такой разбой средь бела дня, да еще в столь трудное время. Для острастки мама потыкала Чучу мордой в те перышки и взгрела ее рукой. Дня два кошка не показывалась нам на глаза — обиделась. Потом все пошло как прежде. Мы подкармливали Чучу чем могли. И хотя дома она по-прежнему сидеть не любила, порой пропадала где-то до самой ночи, однако цыплят больше никто не трогал. Они росли и набирали силу на радость старику Гайде.

Похоже было, что затея с цыплятами сделала его разговорчивее, чем прежде. Спозаранку он беседовал с выводком:

— Ну, ну, живчики, все под себя гребем? Натуры у вас кулацкие, как я погляжу, а нынче это не модно…

Потом тем же тоном продолжал говорить с тетей Валей:

— Ну, ну, Демьяновна, как настроение в свете событий?.. Живы будем не умрем?.. Курей еще не надумала завести для ребятишек?

— Кормить-то их чем?

— Сами найдут — не баре. Травку, козявку, то да се…

— Ну да, травку-козявку… Своих небось жмыхом подкармливаешь.

— Есть маленько, — нимало не смутясь, соглашался Гайда.

Еще осенью привез он откуда-то на тачке три мешка подсолнечного жмыха — макухи — и теперь распаривал ее по утрам, мешая с зеленью. Макуху все мы, пацаны, уважали. Если удавалось раздобыть обломок коричневатой плитки, то грызли и сосали его вместо леденцов, долго смакуя горьковатый привкус жареных семечек. Обломки перепадали нам небольшие, поэтому три мешка жмыха представлялись таким богатством…

Война теснее сплотила жильцов нашего дома. Сначала во время воздушных тревог мы вместе отсиживались в укрытии, успевая переговорить обо всем, позднее просто выходили во двор, где, стоя под дубом, выискивали в небе вражеские самолеты. Вместе обсуждали последние сводки Совинформбюро и письма с фронта. Вместе окапывали во дворе деревья и виноградник. И только там, где начинались заботы о хлебе насущном, каждая семья обособилась больше, чем прежде: ни гостей, ни складчины, как в былые времена. У каждого своя печурка перед сараями, своя кучка дров, свои кроли, свои цыплята, своя грядка редиски, охраняемая с придирчивой ревностью. Вспоминаю о том не в укор — само время делало людей сплоченней и бескорыстней, но одновременно и жестче, и нетерпимей, чем прежде.

…Голову от второго цыпленка тетя Валя случайно углядела в траве. Гайда тут же собрал и пересчитал свой выводок. Точно: десять осталось. Речь, которую он держал после этого, хорошо слышна была и по ту сторону оврага, где мы играли в войну.

— …Ну я ее накормлю, я ее приголублю! Это ж надо, пакостница этакая, с потрохами сожрала… Погодите, погодите, она еще и до ваших кролей доберется. Она тварь такая, как повадится шкодить, так баста, отучать бесполезно. Ну я ее увижу, я ее накормлю досыта…

Когда я добежал до двора, обгрызенная цыплячья голова лежала перед Гайдой на ступеньке крыльца. Рядом сочувственно переговаривались между собой женщины.

Я хотел выяснить только одно, видел ли кто-нибудь, что потраву сделала Чуча, но, запыхавшись, только и смог выговорить:

— А вы видели… видели?

— Видел! — громыхнул с крыльца Гайда. — С утра здесь ошивалась.

— Ну и что? И что?.. Она каждый день, да, здесь бегает… Это ее дом.

— Вот и отбегалась. Баста!

— И верно, дикая она вовсе, — поддержала разговор тетя Валя. — Не ребенок — разве ей внушишь, чего нельзя, а что можно…

В тот же вечер отец посадил Чучу в корзину и отвез на окраину города, за вокзал. Отец был прав: лучше самим спровадить кошку из дома, чем ее прибьют или отравят соседи.

И все же наутро мы с мамой вспоминали о Чуче так, как принято поминать об умерших: не о том, с каким наслаждением драла она обои на стенах, и, разумеется, не о том, как однажды вместо нового мехового тапочка мама нашла под кроватью изжеванный кусок кожи. Мы вспоминали только хорошее, что возвышало в наших глазах Чучу: ее безупречную репутацию чистюли, ее независимый нрав, которого побаивались даже собаки, ее непревзойденную способность изнывать от ласки и нежности, когда из кухни доносился запах мяса. Разве будет у нас еще такая кошка?

Минул день. А на следующее утро, едва рассвело, мы проснулись оттого, что кто-то настырный скреб лапою в дверь. Я мигом слетел с кровати. За порогом сидела Чуча. Тощая, прилизанная, с укоризной в желтых глазах. Она переступила порог и, победно задрав хвост, прошествовала в свой угол. Я ликовал: Чуча вернулась! Отец озадаченно хмыкал: так быстро разыскать нас в городе… Ну и шустра! Наверняка, пока ехали в автобусе, она запомнила весь маршрут. Мама, поахав, пошла доставать черепушку.

Наевшись супа, Чуча проспала дома весь день. А вечером отец снова повез ее, на этот раз далеко, километров за пятьдесят, прикрыв корзину дерюгой. Вернулся он хмурый и неразговорчивый — кому приятна такая миссия. Сказал лишь, что за окраиной поселка, у самого леса, Чуча долго смотрела ему вслед, но вдогонку, как в первый раз, не побежала. Все же она была гордая кошка.

Из глухих зарослей в овраге я взял ее — в чащобу она, видимо, и ушла. В ту лихую годину, как говорили соседи, бродило по лесам много одичавших домашних кошек. И все-таки по утрам, прежде, чем встать с кровати, я всякий раз прислушивался с надеждой, не раздастся ли за дверью знакомое: коряб, коряб…

Внизу, под нами, голосисто орал петух и басовито вторил ему Гайда: цып-цып-цып. Скрипели и хлопали двери уборных. У кого-то хрипло звонил будильник, напоминая о том, что пора и мне вставать, идти в школу.

Минула неделя. Другие хлопоты и заботы закружили меня. Время было тревожное. По ночам темнота порой взрывалась от яркой вспышки сброшенной на парашюте осветительной ракеты и становилось светло как днем. В порту ухали взрывы. После таких ночей хорошо спалось на уроках. В школе мы готовили концерты для раненых. Дома вышивали для бойцов кисеты.

Однажды я пришел с уроков позже обычного, полез в карман за ключом и замер. У двери сидела Чуча, грязная, ободранная, непохожая на себя. Только глаза светились все тем же зеленоватым, обжигающим блеском да влажно посвечивала вылизанная грудь. Видно, тяга к дому оказалась сильнее гордыни. А я не знал, радоваться мне или горевать. То есть обрадовался-то я необычайно, подхватил Чучу на руки, закружил ее, чмокнул в розовый нос. Сомнения пришли позже, когда я занес Чучу в дом. Ведь Гайда был не из тех, кто бросает слова на ветер. Убьет он кошку, едва попадется та ему на глаза.

На семейном совете решено было оставить пока Чучу дома, никуда не выпускать ее. Пусть поправится, наберется сил, а там видно будет. Я клятвенно обещал ходить на рыбалку, хоть не раз уже убеждался — и в тихие дни совсем никудышный клев на нашем берегу. А осенью, когда катят шторм за штормом…

Мы плохо знали Чучу, надеясь удержать ее взаперти. Она вынесла домашний арест всего два дня. На третий, выйдя погулять на балкон, сиганула на карниз, затем на ветку смоковницы. А там — кому неизвестно, как ловко умела лазать по деревьям дикарка Чуча…

Если верить Гайде, он поймал Чучу на краю вольера с цыплятами, когда готовилась она к прыжку. Не верилось мне, что могла решиться она на столь откровенный разбой: и хитрости и осторожности ей было не занимать. Но мстительные возгласы Гайды звучали убедительно, и никто из соседей не осудил его, когда, сунув кошку в мешок и завязав его тесьмой, понес старик Чучу к морю. Видно, сильно досадила она ему, если не пожалел Гайда даже холщового мешка, правда, старого, латаного-перелатанного.

Я выбежал во двор, услышав гомон и крики.

— Чуча!.. Чуча!.. — заполошно кричали мальчишки с нашего квартала, так же громко, как некогда приветствовали ее у дверей школы. Только не слышалось в их голосах прежнего ликования — одно лишь нетерпеливое ожидание расправы.

Приговор был окончателен и обжалованью не подлежал. Я прочел это по твердо сжатым губам Гайды с белой полоской шрама, оставшейся, как говорили, с той поры, когда работал он грузчиком в порту.

Догнав процессию, во главе которой широко вышагивал Гайда, я заканючил:

— Дя-я… дяденька Гайда… дя-я…

Больше никаких слов в голове не было. Да он, казалось, и не слышал меня, слегка помахивая зажатым в руке мешком.

Ребята приутихли. Чем ближе подходили мы к обрыву, за которым плескались волны, тем вязче становилось это молчание. Ветер гнал по морю свинцовую зыбь. Зябко было и дрожко.

Шагнув к самой кромке обрыва, Гайда коротко размахнулся и бросил мешок далеко в море. Он перевернулся в воздухе, раз, другой, и вдруг разделился надвое: не то порвался, не то развязался. Одна, тряпичная, часть мягко осела в воду, другая, гибкая и живая, плюхнулась и быстро-быстро погребла к берегу.

Все, кто стоял на берегу, ахнули и «забазлали» дурными голосами.

Чуча гребла к берегу.

Первым пришел в себя Гайда. Он схватил здоровенный булыжник и бросил его в кошку. И все, как наэлектризованные, задергались, похватали каменья и стали бросать их вниз. Гвалт стоял невообразимый. Среди всплесков и гребней волн Чуча плыла к берегу.

Я тоже орал как сумасшедший: куда же она гребет, напрямик, на свою погибель, ведь яснее ясного, что здесь ее доколотят. Я замахал руками: прочь, прочь!

И Чуча повернула обратно, в море. Она отплыла так далеко, что камни уже не доставали до того места, повернула вдоль берега, и пока было видно за зыбью ее приподнятую вверх морду, все держалась поодаль от земли. Кто утверждал, что кошки не умеют плавать? Чуча плыла.

Уже можно было и свернуть, там, за соседней скалой, — свобода. А Чуча все плыла и плыла, пока трудно стало различить в серости моря, то ли светлеет там кошачья голова, то ли мелькают белые гребни…

Мне до сих пор хочется верить, что Чуча спаслась и на этот раз вернулась в дикую чащу. Но когда я вспоминаю о тех минутах у моря, одна мысль не дает мне покоя: неужели Чуча решила, что и я заодно с теми, кто бросал в нее каменья. А тогда зачем жить…

ПУЛЕЧКА

Отца призвали в армию прямо с молочного комбината, дав два часа на сборы. Он едва успел заехать домой, чтоб сообщить об этом да забрать с собой документы. Помню, как бегло ворошил он пожелтевшие бумаги, вывалив их на кухонный стол, как, повторяясь, наказывал нам с мамой беречь друг друга. А под окнами уже нетерпеливо гудела полуторка.

На крыльце отец больно притиснул меня к маме и поцеловал. От него привычно пахло свежим обратом и сывороткой. Трудно было представить, что в такой вот будничной серой спецовке, с тряпичным узелком в руке уходит он из дому воевать. Последний раз, по словам отца, держал он в руках винтовку совсем еще юнцом, двадцать три года назад. Тогда курсантом вятской губсовпартшколы охранял он от колчаковских лазутчиков здание бывшего Трифоновского монастыря, где размещалось общежитие и учебные классы.

К вечеру того суматошного дня дворовый телеграф разнес слух о том, что всех мобилизованных в одночасье великовозрастных новобранцев послали для начала не на фронт, а всего лишь за гору Батарейку, подпиравшую город Сочи с востока. Там формировалась новая часть. Свидания не разрешались. Приказ об этом был строг. А мне так хотелось хоть одним глазком посмотреть, как выглядит эта самая «часть».

Я без труда отыскал то место. Стоило лишь пересечь проспект, миновать безлюдные улочки, пройти по тропке вдоль каменистой, огибающей подножие горы дороге, какой-нибудь час ходьбы от дома — и вот он, длинный барак-казарма, да плац перед ним, обнесенные изгородью. Рядом с воротами будочка под дощатым навесом — проходная.

Долго стоял я поодаль, не решаясь приблизиться. В будочку заходили и выходили из нее военные и гражданские, предъявляя документы. А у меня документов не было. И отца нигде не было видно.

Собравшись с духом, я все же приблизился к проходной. У солдата, который сидел в будке, было смуглое лицо горца и тяжелые кисти рук много поработавшего человека. Завидев меня, он смешно округлил глаза, как бы по привычке заигрывая с мальцом, и, тотчас погрустнев, сказал:

— Пройти нэльзя. Вызвать папу тоже нэльзя.

— Мне бы только на минутку его. Записку передать.

— Нэ положено. Служба, — строго пояснил солдат и вдумчиво поглядел на меня.

Я и сам понимал, сколь жалка моя надежда на чудо. Но что поделать, иногда так хочется невозможного. Выйдя на дорогу, которая вела в город, я еще раз с надеждой оглядел барак. Возле него чистили оружие незнакомые мне люди.

— Эй, мальчик! — раздалось из будки. — Там можно, — кивнул солдат через плечо.

За спиной его тянулась такая же изгородь, уходящая в густые, непроходимые заросли терновника. Ничего не поняв, я застыл в нерешительности. Солдат повторил:

— Можно, можно. Там — можно.

И столь по-домашнему мягко, с доверительной простецой звучал на этот раз его голос, что я двинулся вдоль городьбы не раздумывая. Когда я обошел все заросли, передо мной открылась поляна с чучелами в рост человека, на которых, по-видимому, отрабатывали приемы рукопашного боя. Солома торчала из них клочьями. За поляной виднелась казарма. И — никаких ограждений.

Я так тогда и не понял, почему через проходную нельзя было войти на территорию части, а здесь — можно, но с отцом мы все же повидались и в тот раз, и на следующий. А потом дворовый телеграф принес весть, что часть со дня на день должна занять боевые позиции.

От города до передовой, как говорится, было рукой подать. Эта близость особенно явственно ощущалась вечерами, когда в тишине со стороны гор доносились словно бы отдаленные раскаты грома. В госпиталь, расположенный в корпусах санатория «Красная Москва», через дорогу от нашего дома, раненых везли прямо с поля боя.

Те из них, кто мог двигаться, первым делом направлялись на склад — сбросить с себя обмундирование, получить взамен больничное белье. Вместе с обмундированием сдаче подлежало оставшееся оружие и патроны. Не все согласны были с таким порядком. И по пути к складу кое-кто успевал втихаря скинуть в кусты самшита то горсть патронов, то ракетницу, то гранату-«лимонку»… Возможно, в этом была надежда оставить хоть что-то на память о передовой, куда многим уже не суждено было вернуться, возможно, причины были иные. Но нам, пацанве, не приходило в голову доискиваться до тех причин. Старательно обшаривая кусты вдоль боковой аллеи госпиталя, мы каждую находку считали своим заслуженным трофеем.

Из патронов в особой цене были трассирующие: с голубыми, зелеными, красными ободками на пулях. Они эффектно взрывались на костре. Правда, до костра дело доходило редко. Арсеналы наши попадали на глаза кому-либо из взрослых и после соответствующих внушений перекочевывали к морякам соседней части. Но, потирая спины и ягодицы, мы все же продолжали свой «кустарный» промысел — уж очень хотелось нам хотя бы в собственных глазах выглядеть взрослыми.

«Лимонки» рисковал брать не всякий. Обращаться с ними по-настоящему умел только Василек — худой белоголовый парнишка, до войны живший с отцом и матерью в Белоруссии. Он поселился в нашем доме совсем недавно. Но уже успел прославиться тем, что отремонтировал безнадежно испорченную керосинку бабушки Тюриной. У Василька были длинные, чуткие пальцы мастерового, и мы с тревожным благоговением издалека следили за тем, как ловко он вывинчивал запал у гранаты, как бережно ссыпал в ладонь зеленоватые кубики взрывчатки…

Еще мы собирали осколки: рваные куски стали от фугасок и осколочных бомб, которые время от времени сбрасывали на город фашисты, легкие, с острыми гранями куски алюминиевых сплавов от зенитных снарядов. Самым шиком было найти и дать подержать кому-либо теплый еще, только что прилетевший осколок. Поэтому характерный лязг о жестяную крышу дома во время воздушных налетов звучал для нас сигналом к действию: где-то на чердаке, в слое шлака и пыли ждал счастливчика серебристый, зазубренный кусок металла.

В тот день, собравшись напоследок проведать отца, я пошел от дома пустырем. Привычно вглядывался под ноги — не блеснет ли где острая грань металла, и чуть не натолкнулся на Ваку. Он тоже брел, опустив голову.

— Привет, — сказал Вака. Большие темные глаза его улыбнулись, а рот лишь чуть покривился. — Ты куда?

— К отцу, — махнул я рукой на горы, чувствуя некоторую неловкость от того, что Валькин отец уже воевал, а мой еще нет. Ведь если честно признаться, шел я не только на свидание. Шел, зная, что скоро в части минет обед, и добродушный, веселый дядя Федя Соломин — сосед отца по койке, «хлебрез», как он шутя величал себя, щедро черпанет мне со дна котла и гущины от супа, и сдобренной маслом каши.

Помнится, впервые вернувшись из части, я похвастался ребятам, как сытно накормили меня там из настоящего походного котла. Знал, что нехорошо это — вроде как подразнить приятелей, — и все же не утерпел, похвастал. А теперь хоть впору было обратно забирать те слова, столь откровенно избегал моего взгляда Вака.

На днях, когда в госпиталь привезли очередную партию раненых и мы совещались во дворе всей командой, из дому вышла тетя Настя, мать Василька, такая же худенькая, синеглазая, как сын. Наверняка она догадалась, куда мы навострились идти, потому что стала говорить, какие мы скучные: ни во что не играем, кроме как в войну. Потребовала мячик, хотела сыграть с нами в штандер-стоп. Но мячика не нашлось, и она подбила нас поиграть в гуси-лебеди. Волком вызвался быть Гарька. Длинноногий и длиннорукий, он лениво отошел к скамейке под дубом и опустился на нее, откровенно показывая, что соглашается на все исключительно из уважения к тете Насте, чей муж партизанил где-то в Белоруссии.

Серенькое платьице тети Насти удалилось к сараям, на другой конец двора. Оттуда звонко донеслось:

— Гуси, гуси!

— Га-га-га! — вразнобой откликнулись мы.

— Есть хотите?

— Да-да-да!

— Ну летите! — поманила она к себе длинными гибкими пальцами.

— Серый волк под горой не пускает нас домой!

— Ну, летите как хотите, только крылья берегите!

Толкая друг друга, мы бросились в сторону от скамейки, да разве убежать было от Гарьки. Он переловил нас в два счета, как цыплят. Последним остался младший из всех, юркий и изворотливый Вака. Крепко сжав губы, он приготовился не на шутку потягаться в ловкости с Гарькой.

— Гуси-гуси, — зазывно прозвучало вновь от сараев.

— Га-га-га!

— Есть хотите?

— Хочу, — чистосердечно признался Вака.

Мы так вдоволь насмеялись, что у меня под ушами стало больно. А Ваку тетя Настя увела с собой, в дом. На том и кончились гуси-лебеди.

Все это вспомнилось тотчас, едва я глянул на стриженый, бугристый затылок Ваки.

— Наверное, завтра и мой пойдет на фронт. Велели, чтоб приготовились, — сказал я.

Вака кивнул и цыкнул вязкой слюной себе под ноги.

— Хочешь, айда со мной?

— И пошамать дадут? Из котла? — сверкнул на меня глазами Вака. Но тут же засомневался: — Да не-е, кто ж меня туда пустит?

— Пустят. А если чего, скажу, что ты братан мой. И все.

— Да? — недоверчиво посмотрел на меня Вака. Но отказываться не стал. И мы потопали с ним вдвоем мимо старой булочной с перекрещенными бумажными лентами окнами, мимо огромной, свежезасыпанной воронки на главном проспекте, все в гору, в гору…

На территорию части мы пробрались надежным путем, с тыла. Вышли на полянку, где стояли чучела, и замерли, увидев, как топает нам навстречу копна сена, обутая в солдатские сапоги. Следом, будто привязанная, шагала низкорослая кобыленка.

Неподалеку от кустов копна повалилась набок, и выкарабкался из нее тот самый солдат, что стоял на проходной. Отряхнувшись, охлопав себя со всех сторон, он сделал вид, что не заметил нас с Вакой. Прикрикнул на лошадь, с ногами забравшуюся в сено. Но, когда, пройдя немного, я оглянулся, солдат грустно смотрел нам вслед.

Отца нам искать не пришлось — пропылили мимо солдаты с лопатами на плечах вместо винтовок, и пока мы глазели на щеголеватого, перетянутого ремнем «в рюмочку» командира, кто-то потный сгреб нас с Вакой под мышки — и потащил к навесу, подальше от любопытных глаз.

Даже спина на отцовской гимнастерке была мокрой и липкой. Он сильно загорел за эти дни: из-под сдвинутой пилотки проглядывала полоска лба — светлая над коричневым. И пальцы отца стали жестче, и невысокая фигура поджаристей. Он нравился мне таким, в солдатской поношенной форме. Вот только разговоры опять начались домашние, с надоевшими наказами, как следует мне вести себя.

Вскоре отец ушел на обед. А потом и мы с Вакой оказались в гостях у хлебореза Соломина, возле походного котла, из которого струился одуряющий аромат борща.

— А это кто такой? Вроде на довольствии не состоит? — громко спросил Соломин, наклонясь к Ваке грузным телом.

Вжав голову в плечи, Вака покосился в мою сторону.

У меня язык не повернулся соврать Соломину насчет брата, и я бухнул:

— Вака.

— Вака? — удивился Соломин.

— Ну да, Валька он, сосед наш.

— Ах, Валька — совсем другое дело, так и зовите. Валька вроде бы состоит у нас…

Мне достался зеленый отцовский котелок, а Вака хлебал из другого, надраенного до серебристого сияния. Вдоль ободка его блеклыми точками прострочено было: «СОЛОМИН Ф. И.» Бездонными оказались солдатские котелки. Мы черпали, черпали из них и запашистый, с кислинкой отвар, и гущину, а исхода борщу все не было…

Огибая Батарейку, дорога сбегала вниз, и ноги сами несли нас в город. Дорога была пыльной, каменистой, пустынной. Справа от нее карабкались вверх колючие кусты ежевики, слева, за откосом, начиналась долина. Несколько крыш темнело за порыжевшим кукурузным полем, бродили по склону козы.

Мы были сыты и довольны всеми — солдатом-горцем, моим отцом, хлеборезом Соломиным… Весь мир был радушен и доброжелателен к нам, как теплое еще, слепящее глаза солнце. И вовсе не хотелось думать о том, что завтра отец уйдет на передовую. Когда мы провожали его из дома, такая тоска передалась мне от мамы, что все потемнело вокруг — глаза застили слезы. Я, помню, отвернулся, стыдясь тех слез. А нынче попрощались совсем спокойно. Наверное, доброта и отзывчивость людей, окружавших отца, внушили мне это спокойствие: с такими не пропадешь.

Я боялся, что Вака устанет, все же дорога за Батарейку была неблизкая. Но он держался молодцом, ни на шаг не отставал — часто-часто мелькали сбоку его дырявые сандалеты. Пахло гниющими дичками груш, горьковатыми, подвяленными листьями табака, что развешаны были на сушилах.

Рокот мотора накатился со стороны долины внезапно, как обвал. Что-то треснуло вверху, взметнулись перед нами поперек дороги фонтанчики пыли, и совсем низко, едва не коснувшись склона, промелькнули черные крылья.

Гул самолета эхом отозвался в долине и смолк, как не было его. И в самом деле — неужто был? Мы как обмерли, так и остались стоять на дороге. Горько пахло табаком. Светило солнце.

Вака первым улыбнулся мне, растерянно и глуповато. Я тоже заулыбался, не знаю чему. Мы подошли туда, где перебежали дорогу фонтанчики пыли, но никаких выбоин в земле не было видно. Лишь в одном месте искрилось свежее каменистое крошево. Я поковырял вокруг него палкой. Земля была суха и неподатлива.

Вака тоже поковырял рядом пальцем, позыркал по сторонам и отошел к обочине.

— Ой, пулечка! — радостно раздалось оттуда.

Я в два прыжка подскочил к Ваке. В узкой ладошке его лежал разлапистый, с рваными краями, отливающий медно-свинцовым блеском кусок металла. Когда Вака сунул мне свою находку, она еще не успела остыть и слабо горячила пальцы. Да, это была пуля, изуродованная, расплющенная почти до круглого донца, но пуля. Повезло же салажонку!

Мы облазили весь кустарник окрест, обшарили каждую впадинку, но больше ничего похожего не нашли. Жди теперь, когда еще стрельнет по тебе фашист.

— Во какая пулечка! — все приговаривал Вака, ощупывая блестящие зазубрины металла.

Я попробовал предложить в обмен фугасный, скрученный в штопор осколок и полукруглый зенитный в придачу, но Вака на уговоры не поддался. Когда доходило дело до обмена, он всегда был жилой, этот Вака.

…Санитарную машину, стоящую у крыльца нашего дома, мы увидели за квартал и, заподозрив недоброе, припустили бегом.

На крыльце толпились женщины, кто-то плакал навзрыд. Потом все расступились, и в дверном проеме, как в раме, показалось словно бы измазанное сажей лицо Василька. Его придерживал под локоть носатый старик в белом халате.

Правую руку, закутанную в марлю, Василек молча нес прямо перед собой, как носят стакан с горячим чаем, боясь его расплескать. В голубых глазах не было боли — одно безмерное удивление. Но отчего-то не верилось тем глазам. Протяжно, как по покойнику, голосила бабушка Тюрина. С холодным спокойствием вел Василька к машине старик. Сухо хлопнула дверца…

В тот день Васильку стянули кожу на правой ладони, в том месте, откуда прежде росли три гибких, ловких пальца мастерового. И пусть хоть кто говорит, что он сам виноват в своей беде, что со взрывчаткой не шутят, я знаю твердо: рикошетом ударила в Василька та самая, выпущенная фашистом пуля.

ХУДЯКОВ

В ту осень впервые в наш двор не паломничали курортники, не привлекали их ни свирепые запахи розария, ни кожистые листья магнолий, на которых столь экзотично выглядели нацарапанные гвоздем послания. Само слово «курортник» успело постареть и сподобиться до того, что произносили его вполголоса, как «солярий», «ресторан», «эскимо»…

Опустели в Сочи пляжи и парки.

Через дорогу от нашего двора, в Приморском сквере, начали расти грибы. Наверняка они плодились там и раньше, только никому не было дела до тех даров. Я ходил по запущенным газонам спозаранку, набирал в потемневший от времени кузовок ядреных маленьких крепышей с прилипшими к шляпкам соринками и листьями, и по дому расплывался устойчивый аромат леса. Соседи дивились таким невиданным щедротам, расспрашивали маму, как отличить масленок от волнушки, и вскоре даже поодаль от покосившихся табличек «По газонам ходить строго воспрещается!» я стал находить лишь обломки червивых ножек.

Однажды, послонявшись по скверу с полчаса и сорвав всего-навсего кособокую сыроежку, я собрался было домой, как меня глуховато окликнул мужской голос:

— Мальчик, иди-ко.

В конце дорожки, опираясь на костыли, стоял незнакомый человек в накинутом на худые плечи халате и манил к себе кургузым пальцем. Сердце екнуло, будто застали меня за недозволенным занятием, но подошел я без робости.

Глаза солдата смотрели из-под низко осаженной пилотки куда-то мимо меня. Жесткой, как терка, показалась кожа его лица. Закаменевшие, коричневые скулы, крутые, опаленные дуги надбровий.

— Чего сбирашь-то? — строго спросил он. — Губы, аль чо?

— Грибы.

— Ну так, губы по-нашенски.

Я сказал, что ничего не нашел, и в доказательство встряхнул кузов. Он зыркнул и, склонив голову набок, цепко ухватил со дна сыроежку, поднес к лицу. Поджатые губы раздвинуло тихое, радостное удивление, словно ничего более поразительного отродясь не видывал он. И все лицо заметно отмякло, стали добрей глаза:

— Ишь куда, христовая, забралась… Домовито пахнет.

Ощупал солдат и кузовок, будто проверяя его на прочность:

— Ишь, ладно кто-то смастерил. Все лыко заподлицо… Здесь этаких-то и не ладят, а?

Допытавшись, что куплен тот кузовочек на севере, где жила наша семья, солдат и голосом малость отошел, прохырчался, прокашлялся и, шлепнув ладонями по костылям, сказал:

— А я вишь вот…

Я отвел взгляд от укутанной бинтами ноги, из которой торчали желтые, словно судорогой сведенные пальцы, и почувствовал, как точно так же поджимаются ступни в моих сандалетах.

— Вон там скамейка есть, за кустами, тут рядом совсем.

Но присесть солдат отказался напрочь:

— Расхаживать ее, родимую, надо. А то и вовсе… — Он чиркнул ладонью выше колена. — Ампутация, черт ей не брат. Как думаешь, давать — нет?

— Не! — тотчас воскликнул я. — Ни за что! Нога ведь.

— Вот и я говорю им. Как же, еще и повоевать Худяков не успел, еще ряшку кому надо не начистил, а вы его…

Лицо солдата покривила гримаса. Он справился с ней, лишь ослабевший подбородок все вздрагивал, вздрагивал, и мелко-мелко выстукивали зубы. Солдат вскинул голову и зашагал по дорожке, часто работая костылями. Пестрые сугробы листьев взрывались и опадали за его мосластой спиной.

Я двинулся следом, затем побежал:

— Дядя!.. Худяков!

Из-под опаленных строчек бровей на меня влажно и невидяще оглянулась чужая боль.

— Вы… я вам… хотите, груш принесу, сладкие…

— Груш-игруш, — невнятно пробормотал он. — А ты чего, испугался, что ль?.. Не боись, земеля, не то терпели.

Он еще беспокоится обо мне! Даже подмигнул для успокоения: не то подмигнул, не то поморщился.

— Правда, сладкие груши, вот увидите…

— Не шебаршись, не буду… вот синявочку дай!

И в самом деле синеват грибок — «синявочка». Господи, да я этих сыроежек хоть сто штук… Ну сто не найду, а десяток уж точно.

И снова гляжу и удивляюсь, как теплеют глаза у солдата, поднесшего к лицу никчемнейший из грибов.

— Это заместо наркозу, — пояснил он. — Вот дам соседу понюхать — сразу оклемается, свою Елоховку вспомнит. Молоденький он вовсе, Ванюшка-то, а поди ж ты…

Договаривал бы уж, не маленький, всяких раненых видел, и без рук, и без глаз…

— Куда его?

— И осколок-то — тьфу! — Худяков отчеркнул на ногте самую малость. — Но угадал в позвонок — и амба! Ни рукой, ни ногой…

— Вылечат, — убежденно сказал я, заглядывая в глаза Худякову.

— Кабы так… — ушел он взглядом в морскую, притушенную ненастьем даль.

В то утро мы долго расхаживали с солдатом его ногу. Подстрелили Худякова, как рассказывал он, в первой же передряге — еще и до фронта доехать не успели, как попал их эшелон под удар мотопехоты. Пока вытаскивал раненых из горящего вагона, подпалило его, а как из-за насыпи поднялись в рост, в атаку, тут его пули и нашли. Не повезло Худякову, не повезло немца достать.

— Ты не гляди, что худ, зато жилист, на кулачных без свинчатки укладывал с раза.

Перед распахнутыми воротами госпиталя я еще раз предложил Худякову чего-нибудь принести, может, инжиру вяленого. Он не знал, что такое инжир. Вот если б книгу какую…

«Какую…» Ну, конечно, ту самую!

Накануне войны родители подарили мне книгу, на обложке которой боролось с ледяными глыбами суденышко: «Жизнь и приключения Руала Амундсена». Я прочитал ее, как выпил — одним глотком, столь удивительна была жизнь обыкновенного мальчугана, который решил покорить земной полюс и добился своего. Книгу эту я поставил в изголовье кровати, на самом видном месте, и с той поры не однажды подо мной скрежетали, хрустели, с оглушительным треском разламывались торосы, глубокие трещины змеились черной водой… Я успевал кому-то протянуть руку, случалось, и меня вытаскивали из внезапно разверзшейся пучины, только трудно было припомнить, кому именно обязан я был своим спасением. Скорее всего Руалу.

Я тотчас сбегал и принес Амундсена. Поводив жухлыми пальцами по обложке, от которой еще внятно пахло той, довоенной жизнью, Худяков обрадовался:

— Баская книга… Ты там меня жди, где встретились.

И закостылял, закостылял, не оглядываясь, торопясь, быть может, остаться наедине с пришлой судьбой.

На следующее утро спозаранку я излазил весь сквер, сыроежек нашел и чернушек, то-то сюрприз будет Худякову. Но не пришел он ни в этот день, ни на следующий.

Ночью мне приснилось, как Худякову отнимают ногу пилой. Распластали его на столе дюжие, с застывшими лицами санитары и двуручной, острой — вжик-вжик по живому… Я кинулся к ним: «Постойте! Что творите! Как же он без ноги?» А меня уж кто-то держит, да крепко, и валит навзничь: «Вот мы сейчас твою ногу — ему». Я вырывался изо всей мочи, но хватка у санитаров была железной, и проснулся я в тот самый миг, когда стальные зубья уже стали примеряться по коже бедра, как по полену.

Дрожь потрепала меня и унялась, едва я поднял с пола сброшенное одеяло и натянул по самое горло. Погано было на душе. Неужели Худякову и вправду… А я свою пожалел.

За окном по крыше погромыхивал оторванной жестью ветер. Монотонно ворочал гальку прибой. И наверное, дождь так вкрадчиво, еле внятно шуршал по листьям.

Забытье то забирало, то вновь отпускало меня, и, вглядываясь в смутно белеющие бумажные кресты на стеклах, я не мог отогнать от себя тревожных предчувствий.

Новый день родился в тумане. И дома, и зеленые факелы кипарисов затянуло белесой, колышущейся взвесью. И когда по пути в школу я свернул на дорожку сквера, лишь стволы деревьев прорисовывались вокруг. Жутковато было в том ватном безмолвии, где тотчас увязали даже звуки шагов.

Я прокрался немного вперед и замер. Что-то шаркнуло, почудилось, у обрыва. Самая пора для лазутчиков и диверсантов. «Бди!» — твердили по радио. «Бди!» — кричали плакаты с рекламных тумб. И не далее чем вчера у вокзала схватили двоих, матерых.

Вот и тень колыхнулась, живая… Вот уже ближе она… Бежать! Ну же… ну!.. А ноги не оторвать от песчаной, укутанной листьями дорожки, не оторвать и с места не сдвинуть. Ах как праздновали труса колени мои, как душа обрывалась в отчаянии… пока взгляд не схватил порхающие по бокам той тени крылья не крылья…

— Худяков! — закричал я и бросился к нему, чуть не сбил с костылей.

— Ну чего ты, чего, земеля… — успокаивал он, гладя меня по голове неловкой ладонью. — Ишь, пужливый какой.

— Я думал, тебе ногу отрезали.

— Цела пока… Да нет, ну что ты… Суди, ну какой из меня инвалид. Ты суди! — Он сжал кулак до синеватой, отливающей глянцем белизны, словно продолжая застаревший, безнадежно затянувшийся спор. — Да не гляди, что худ, не гляди! Это я здесь, на одних уколах, а в роте… Не-ет, повоюем еще и сдачи кому надо дадим! — Он пошарил в карманах полосатого халата и достал пулю, непохожую на те, что научили меня вынимать из заряженных патронов от трехлинеек. — Во!

Округлый конец пули был с одного боку присплющен, потемнела, полосами пошла его красноватая медь.

— Ишь, взять меня хотела, а не взяла, не-ет. Породу нашу так просто не возьмешь. На нее еще пуля не отлита… На! На память будет от Худякова, — и протянул мне ту пулю. А я, догадываясь, откуда она взялась у него в кармане, руки не поднял: да разве ж можно дарить такую?

— Бери, бери, — разгадал мои сомнения Худяков, — У меня еще одна есть про запас. Вот тута! — ткнул он себя в бедро. — Скоро и эту выколупнут. Ряликвия, черт ей не брат.

Он усмешливо покривился, поморгал опаленными строчками бровей и вдруг сказал, что очень уважил я раненых той самой книгой. Вслух читали всей палатой, а теперь уж в другую пошла она.

Я принял похвалу книге как должное: еще бы, такие приключения там описаны, представить — жуть берет. Но Худякову запало в душу совсем иное:

— Настырный мужик этот Амундсен. Этак в жизни и надо: она тебя ломает, а ты — ее. «Понял» на «понял».

Так мы и вспоминали взахлест, словно бы прочли разные книги: я — про спасенных людей да про белых медведей, Худяков — про авторитеты, с которыми не считался Амундсен, — доказывал делом свою правоту, и точка. Уж очень грели душу его эти посрамленные авторитеты. Когда Худяков говорил о них, голос его взрывался язвительным смехом, а костыли взлетали отрывистей и чаще, словно шел он напоказ перед кем-то.

Пора было в школу, наверное, уже прозвенел звонок, а мы все кружили и кружили по размытым туманом аллеям.

— А Ванюшка про Амундсена читал?

— И Ванюшке читали… Книга, она, ишь, тоже — какая лечит, какая калечит…

Мне показалось — что-то не договорил Худяков про соседа своего по койке.

— Ему плохо… совсем?

— Лечит она, лечит, — будто не расслышал вопроса Худяков.

Раза два присаживался он на скамью, сворачивал из четвертинки бумаги козью ножку, тщательно уминал в ней пальцем махру и бил, бил, ожесточенно и терпеливо бил по кремню стальным бруском — кресалом, пока от жидковатых искр не начинал тлеть пропитанный бензином трут. Раскуривая ту ножку, Худяков натужно кашлял, отхаркивался, тянул в себя воздух так, что десны проступали сквозь пятнистые щеки, и лишь успокоясь, что не затухнет махра, затягивался сладко и неторопко, блаженно щуря глаза и отгоняя от меня ладонью въедливый дым.

Я обещал сыскать на берегу моря такой кремень, чтоб искры из него сыпались ручьем. Хорошие кремни стали редко встречаться — все подобрали и приспособили к делу, но если в воду зайти подальше в той самой бухточке… Найду, честное слово… И Худяков верил, что непременно отыщется такой камень, согласно кивал головой.

В школу я опоздал даже на второй урок. Проще всего соврать бы что-нибудь про туман, к той поре совсем поредевший. Но на все расспросы учительницы о причине прогула я упорно молчал, чем неимоверно заинтриговал весь класс. Я чувствовал себя пленником на допросе и готов был умереть, не выдав тайны. Но расстреливать меня Лукерья Семеновна не стала. Она лишь вздохнула и сказала, что, вероятно, мама моя лучше знает, где пропадал во время уроков ее сын. И я пожалел, что не могу развязать разом этот узел — достать из кармана и протянуть на ладони фашистскую пулю, которая не взяла Худякова. Мне казалось предательством поступить так. Слишком дорогим представлялся и сам подарок, и знакомство, и история с книгой, чтобы перед десятками умирающих от любопытства глаз превратить все это в обыкновеннейшее хвастовство. Так ведь скажут, точно, — хвастун.

Всю следующую неделю я наведывался в сквер утром и вечером. Карманы моих коротких штанов оттягивали увесистые, обкатанные волнами кремни — один для Худякова, другой — для соседа его Ванюшки, который временно не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Но «земеля» мой все не приходил и не приходил. Я все передумал и так решил: увижу его с одной пустой штаниной, конвертиком заправленной кверху, скажу, что я его такого еще больше уважаю и люблю. Люблю и уважаю, так и скажу.

Тревожной и длинной запомнилась мне та осень, быть может, еще и потому, что никто из раненых, у кого ни спрашивал я, ничего не мог сказать о Худякове. Не слышали о таком, и все. А про Ванюшку рассказывали, только всякий раз про другого. О книге я и вовсе не поминал вслух, но, тоскуя по ней, гордился, что врачует солдатские раны железный Амундсен. Раненым эта книга нужнее — так рассудила мама.

Туристские автобусы каждый день привозили и увозили бойцов, кого — долечиваться в тыловом, кого — домой подчистую, кого — воевать. И мне так хотелось верить в справедливость всего происходящего на земле, что все мысли о Худякове изгнал я, кроме одной: конечно, разгулял он свою дважды простреленную ногу и отправился, как хотел, в самое пекло битвы. И каждый раз, когда сообщали в ту пору о наших малых пока победах, все казалось — это сдачу дает фашистам Худяков.

ЛУЧШИЙ ДРУГ

Старомодным показалось мне его имя — Евсей. Да и сам он, сутуловатый и сухорукий, с аскетическим выражением лица, выглядел маленьким старичком. Кожа лица была блеклая, с синевой, гуще всего залегавшей под глазами, тоже синими и тоскливыми.

Познакомились мы случайно. За оврагом, в домишке, возле которого обычно хлопотала бойкая бабуся, вдруг появились новые жильцы: мамаша с сыном. Никогда прежде не заходил я в этот двор, а тут, шагая мимо, остановился. Уж очень чудно выглядели потуги «старичка», хотевшего подвинуть под яблоню садовую скамью. Он выгибался дугой, пробовал просунуть плечо под дубовую плаху, но колени стригли воздух, а скамья не двигалась с места. На яблоне сиротел желтоватый, тронутый дряблостью последыш.

Вместе мы приподняли и переставили скамью в два счета. Виновато улыбнувшись, парнишка сунул для знакомства костлявые пальцы, такие озябшие, словно уже зима была на дворе. И лишь тогда во мне щемяще шевельнулась догадка: блокадник.

Осенью сорок второго это слово звучало на особенный лад. В нем жили скупые сводки Совинформбюро о мужестве защитников Ленинграда, сражавшихся в окружении второй год, но в нем покряхтывала и сама смерть, не та — от бомб и снарядов, к обличью которой мы все привыкли, а пострашней, берущая на измор, леденящая стужей нетопленого жилища, не увернуться, не спрятаться в канаве от такой смерти. По слухам, в блокадном городе давно уже не осталось ни кошек, ни собак.

— Из Ленинграда? — спросил я новенького.

Он кивнул, хлюпнул остреньким носом и по-птичьи ткнулся им под мышку, как под крыло.

— Страшно было? — брякнул я первое, что пришло в голову.

— Было, — как эхо, бесстрастно откликнулся Евсей.

Мне сразу расхотелось спрашивать о блокаде. Не хочет рассказывать о ней, и не надо. Может быть, оно и вовсе запретное слово — «блокада», как стало запретным паникерское слово «отступление». «Наши войска оставили город…» — совсем иное дело.

Встав на скамью, Евсей сорвал с ветки сморщенное с одного бока яблоко, повалтузил его рукавом мышиного цвета френчика и протянул мне:

— Хочешь?

— Ты что?! — отпрянув, сказал я. — Ешь, ешь…

Он схрумкал яблоко наспех, почти не прожевывая, и снова виновато, кривенько так улыбнулся. Бегать Евсею не разрешали. Мы постояли под корявыми оголенными ветками, поболтали о всякой всячине. Я в третьем учился. Евсея записали в пятый. Он спрашивал о школе, куда еще не ходил, но слушал меня рассеянно, шевеля тонкими, костистыми пальцами, словно проверяя, движутся ли они. Я едва отвел взгляд от этих пальцев, хоть понимал, сколь нездорово такое любопытство. А куда же девать свой взгляд, если и в запавшие глаза Евсея смотреть больно?

Солоноватый свежий ветер тянул вдоль оврага. Раскачивались над нами, поскрипывая, тугие ветви. Сквозь сплетение их просачивалась светлая, не запятнанная ни единым облачком голубизна.

Чувство неловкости, которое я, хоть и худой, но здоровый, испытывал перед первым встреченным мной блокадником, понуждало тараторить и тараторить, лишь бы не молчать. И я обрел истинное облегчение, когда на порог дома вышла подчеркнуто прямая сухопарая женщина.

— Евсей! — окликнула она негромко. — Пора гаммы…

— Мама зовет, — кротко кивнул он и побрел по дорожке, сутуля узкую спину.

«Какие гаммы, — подумалось мне. — Ему бы сейчас ломоть хлеба потолще, с маргарином».

Выйдя на улицу, я постоял, дождавшись, пока сквозь кусты терника не просочились трепетные аккорды. Рожденные нетвердой рукой, будто на ощупь, они замерли на мгновение, возникли вновь и уже не умолкали, заглушая тонкий посвист ветра.

В тот же день я рассказал маме об этой встрече. Она оставила шитье и подсела рядом, на окованный медными планками сундук — ее приданое, ожидая услышать хоть что нибудь о Ленинграде, где была с отцом в свадебном путешествии. Северная столица запомнилась ей великолепием своих площадей, искрометной пляской фонтанов, тишиною белых ночей. Я же способен был твердить только про Евсея: какой он тощий-претощий, настоящий дистрофик, какие у него холодные пальцы — не пальцы, а сосульки, просто непонятно, как он играет ими на фортепьяно свои гаммы.

У мамы было жалостливое сердце, и я не скупился на краски, расписывая болезненный вид Евсея. Отчего мне хотелось вызвать как можно большее сострадание к нему? Неужели уже тогда начинал зреть во мне тот самый обман?

— И когда же конец-то этому будет? — глухо спросила мама, едва я умолк. Мы были в комнате совсем одни. За приоткрытой дверцей печи чадила тонкая головешка.

Днем спустя на пустынном берегу сочинского пляжа договорилась собраться вся наша «кодла», как выражался бывший детдомовец, очкастый проныра Хвощ. Наскоро выучив уроки, я готов был рвануть туда без промедления, но, очевидно, возбужденный вид мой насторожил маму. Не далее как на прошлой неделе сосед наш, Василек, разбирая запал от гранаты, остался без трех пальцев. И хоть я давно уже пообещал маме не иметь дела с гранатами, в этот день ей очень не хотелось отпускать меня даже во двор.

Надо признаться, что предчувствие не обманывало маму. Гранат у нас действительно не было. Но Хвощ стянул где-то большой кусок негашеной извести, в просторечии карбида, и обещал показать, как с помощью его можно запросто наглушить рыбы. Зрелище предстояло захватывающее, до условленного часа оставались минуты, а мама все говорила о том, какая промозглая погода сегодня да какое легкое у меня пальтишко…

Тогда я спросил, не может ли она отпустить меня хотя бы к Евсею, небось скучно ему одному.

— К Евсею — пожалуйста, — тотчас согласилась мама. — Только помни, что в галошах…

— Помню, помню! — крикнул я, на ходу набрасывая пальтецо, пораженный той легкостью, с которой удалось уговорить маму. Всего одно словечко — Евсей, и передо мной распахнулись все двери.

Когда я сбежал по обрыву на берег моря, там, за скалой, уже суетились трое моих сообщников — дробили камнями и расталкивали по бутылкам белесоватые кусочки карбида. Командовал этим действом патлатый, взвинченный предстоящей опасностью Хвощ. Боязно было не столько самого взрыва, сколько патрулей, регулярно навещавших пустынный берег. От них, известно, похвал за такие фокусы не жди.

— Что, махана не отпускала? — проницательно спросил Хвощ.

— Не отпускала, — нехотя признался я.

— Ха, дрожат над вами, — с ехидцей поддел он, выпячивая свою независимость.

Мать свою Хвощ потерял во время эвакуации. Теперь он жил с призревшей его бабкой, которой помогал по хозяйству, но стеснялся говорить о том. Спозаранку, я точно знал, он мыл полы, топил печку, варил бурду поросенку, зато потом целый день был сам себе голова.

Как опоздавшему мне выпало стоять «на васаре» и бдительно глядеть в оба. С вершины скалы далеко просматривались рябовато-серые ленты пляжей, побуревшие склоны обрывов, край парка, отороченный глянцевыми кустиками самшита. А сам заливчик, где должны были глушить рыбу, виднелся лишь наполовину. По расчетам моим, туда и должны были бросить закупоренные бутылки, но я просчитался. Свежий ветер заигрывал с моим пальтецом, да и каменное ложе вовсе не грело. А под скалой все тянули резину, все медлили. Когда внизу наконец ухнуло раз, а следом другой и осколки стекла тинькнули о скалу, у меня уже зуб на зуб не попадал от дрожи. Зато вскоре был жаркий костер и были цуцики — несколько полосатых бычков-задохликов, которых мы запекли в глине. Пропеченные до розовой корочки, пропахшие дымком, цуцики, пожалуй, не уступали по вкусу осетрине. Правда, я никогда не ел осетрины, но слышал, что она очень вкусная.

— Мирово глушанули, да? — не то в четвертый, не то в пятый раз допытывался у нас Хвощ, напрашиваясь на похвалы.

Мы споро обгладывали кости, небрежно бросали их в тлеющие уголья и чувствовали себя дикарями, завалившими мамонта.

Домой я возвращался, когда уже стемнело. Возвращение это из неуюта к теплой печке-голландке не сулило мне радости. Ведь там надо было поглядеть в глаза маме и сказать… Что сказать?.. Признаться во всем — значит, прощай вольница. Соврать — и совестно, и накладно: как убеждены мы были в ту пору, «правда хлызду выведет», непременно. И тогда…

Едва я переступил порог, как мама спросила, где я умудрился так вымазать в глине пальто и ботинки и отчего волосы мои пахнут дымом. Поразительно, как можно уловить такое — волосы пахнут дымом! Не оставалось сомнений, что весь мой обман мама разгадает сейчас столь же прозорливо, и приготовился к худшему. Но страх перед этим худшим подстегнул воображение и, словно бы из ничего, вдруг родил спасительную историю…

Мы с Евсеем собирали сучья в саду, на краю глинистого оврага… Да, да, мы собирали сучья по просьбе бабуси и жгли их. Такой большой костер запалили — искры летели выше деревьев. Это столь походило на правду, что я сам почти уверовал — так все и было. Поверила мне и мама. Привычно пожурила за грязь, да тем дело и обошлось.

С того дня у меня появился незаменимый друг, к которому мама отпускала меня в любую погоду. Могла ли представить себе она, что сын, отличник в ту пору, способен под видом встреч с интеллигентным Евсеем играть с беспризорной братией в чику и в ножичек; бродить по госпиталям, жадно внимая солдатской, присоленной крепким словцом бывальщине и наперегонки выполняя поручения раненых; шастать по брошенным садам, сбивая из рогатки поздние, набрякшие запретной сладостью яблоки и груши?..

Легкость, с которой удавались мне эти превращения из благовоспитанного мальчика в сорванца, опьяняла. Очень скоро выдумка историй, якобы происшедших в домике и в саду на краю оврага, стала для меня еще одной игрой. В этой игре ложь словно бы переставала быть ложью, оборачиваясь красивым, как мне казалось, вымыслом. И до чего же хорош был в той сказке Евсей, самый добрый и умный, самый отзывчивый из моих друзей. Он помогал мне решать трудные задачи по арифметике, превосходно сражался в шахматы, набирался сил, тренируя свое тело, и успешно разучивал на фортепьяно марш «Прощание славянки», который каждый день крутили на патефоне в соседнем госпитале.

Конечно же маме захотелось познакомиться с Евсеем. Но он, как на грех, то чувствовал себя неважно, то нагонял пропущенные уроки и потому не мог прийти к нам в гости. Выдумки эти давались мне все трудней: и неловко было всякий раз изворачиваться в неправде, и жалко расставаться с незаменимым другом.

Уехал из нашего дома Василек, а с ним напоминание о злополучной гранате, и мама почти перестала контролировать мое свободное время. Я начал подумывать о том, не пора ли Евсею также уехать подальше в тыл, куда-нибудь в знойную Туркмению, где много солнца, как вдруг произошла нежданная встреча.

В тот день на пустыре, у оврага, намечалось большое сражение. Я подошел как раз вовремя: генералы — долговязый сосед наш Гарька и очкарик Хвощ набирали армии. Делились по-честному, без обмана. Сговорившись между собой, пацаны по двое подходили к полководцам и предлагали на выбор: танк или ястребок, дуб или кипарис… Хвощ набирал «фашистов». Еще издали я догадался об этом по насупленным лицам его сподвижников.

Двое новобранцев торговались о чем-то с генералами. Вдруг один из них тонко и занозисто выкрикнул:

— Не буду фашистом!.. Не хочу!

«Чудак, а кто хочет?.. И об этом кричать на весь пустырь?»

— Сказал, не буду, и не буду!

Где-то я видел эти узкие, сутуловатые плечи. А голос был незнаком, и загорелое лицо незнакомо.

— Ладно, блокада, — кривовато поморщился Хвощ. — Не хочешь — отвали.

— Евсей! — удивленно воскликнул я.

Он недоверчиво вгляделся, пытаясь понять, отчего едва знакомый пацан обрадовался ему так пылко, сунул в мою ладонь длинные окрепшие пальцы. Вот так встреча! Мы отошли в сторону, к зарослям порыжевшей крапивы.

Передо мной стоял совсем другой Евсей — ни впалых щек, ни блеклой голубизны кожи. В глазах — колючесть, как будто я тоже собирался агитировать его идти в «фашисты». Выстроганный из доски, раскрашенный чернилами автомат болтался через плечо на веревке.

— Слушай, ты меня знаешь как выручил…

Обрадованный тем, что можно познакомить маму с самым настоящим Евсеем, стал я рассказывать ему про свои выдумки. Он посмеялся со мной вместе, забавно морща переносицу. Компанейским парнем оказался этот ленинградец. Так легко мне стало, хоть песни пой.

А между тем что-то в моем рассказе насторожило Евсея. Отвердели, истончились губы его. А взгляд ушел куда-то в даль, мне недоступную, быть может, вспять, в кольцо страданий, в блокаду.

Я осекся на полуслове и замолчал. Молчал и он, полуобернувшись к пустырю и вслушиваясь, как, собравшись в кружок, смеются над чем-то пацаны. И такая зажатость сквозила в его настороженной позе, словно рядом никогошеньки не было. Он один.

— Все забудь! Ничего не помни!.. Ха! Как же! — неуступчиво бормотнул он, продолжая не этот спор, а другой, вовсе мне непонятный. «Заговаривается, что ли, блокадник?» — подумалось тотчас.

Я взял Евсея за локоть:

— Да ладно! Хочешь, за тебя буду?

— Нет, — сухо сказал он, освободившись от моих пальцев.

— Почему?.. Ты будешь с Гарькой, а я с Хвощом, и все дела. Ну, хочешь?

— Нет, — повторил он. — И в гости ты меня не зови.

Коротким движением поправив на плече автомат, Евсей шагнул в сторону и побрел к себе домой напрямик, через пологий в этом месте овраг. Качнулись за ним голые ветки бузины, мелькнула на склоне худая, обтянутая френчиком спина…

Так потерял я лучшего друга, с которым виделся всего дважды.

МУРЗИК

Очень глупо влип я в эту историю. Случилась она весной сорок третьего, когда отца выписали из госпиталя и мы втроем отправились из Сочи в Сибирь, к дедушке с бабушкой.

В Тбилиси нам повезло сразу закомпостировать билеты на Баку. Сообщив эту новость, отец заторопился еще по каким-то делам, осунувшийся, взвинченный дорожными хлопотами, а мы с мамой остались сидеть на чемоданах.

В зале ожидания висел густой запах черемши, перебивавший все остальные привычные запахи вокзалов. От нервного тока толпы, валившей мимо нас, от гортанных разноязыких выкриков обычно мягкая в общении мама тоже заразилась беспокойством и нетерпением. Она уже не пыталась оттереть послюнявленным платком мое чумазое от паровозной гари лицо — всю дорогу торчал я у окошка, не настраивалась вслух на желанную встречу со своими родными, только шпыняла меня за непоседливость и глядела, глядела в ту сторону, куда ушел отец.

Я старался сидеть как паинька, сложив руки на коленях, но плохо у меня это получалось. Совсем рядом, за стеной, ждал меня большой южный город, которого, судя по всему, я так и не увижу. А ведь чего проще — скользнуть в распахнутую дверь, откуда валит народ, и вот она — привокзальная площадь. Обойти ее — пять минут, а мы томимся в безделии уже добрый час, и еще неизвестно, сколько будем сидеть так.

— Ма, я в уборную.

— Начинается, — с досадой произнесла мама. — Потерпи до папы, видишь, что тут делается.

Я подождал ровно столько, сколько, по моим понятиям, требовалось для успокоения маминых нервов, и демонстративно начал ерзать на чемодане.

— Ох, горе ты мое!.. Ну что мне с тобой делать? — огорченно заозиралась мама. Уж так не хотелось ей меня отпускать, словно чувствовала, что добром это не кончится. Но повод был серьезный…

Стрелка с надписью «муж» показывала вниз. Там, в сизоватом от табачного дыма подвале, я честно исполнил то, за чем отпросился. Потом, поднявшись наверх, вспомнил все строжайшие наказы мамы, воровато оглянулся и пристроился вслед за неторопливо шагающим к выходу бешметом…

На асфальте привокзальной площади, возле дощечки «санпропускник» толпились наголо обритые, сизоголовые новобранцы. У сатураторной стойки, совсем как в мирное время, чинно стояла очередь. Мне сразу захотелось пить — так заманчиво звенели стаканы под струей газировки, так рубиново посвечивал сироп, наверняка на сахарине…

Вдруг совсем рядом раскатилась четкая дробь, кувыркнулись в воздухе сапожные щетки, и по ушам хлестнуло звонкое:

— Чистим-блистим!

Сапожник был ростом с меня, щупловат и оборван, но, судя по манерам, виртуоз в своем деле. Он лихо отстукивал марши на деревянном ящике, цыганисто подмигивал, зазывая прохожих, а сам был обут в заношенные, похожие на лапти сыромятные постолы.

Мне очень хотелось дождаться, когда к парнишке подсядет клиент и он покажет «класс». Я поглядывал то на него, то по сторонам — не застал бы меня здесь отец. Как вдруг за спиной раздались бухающие шаги. Оглянулся поздновато — кто-то здоровенный, усатый уже протягивал ко мне руку. Я нырнул под нее, но тут же был заграбастан за шиворот. Жесткие усы теркой диранули по уху.

— Дяденька, отпустите! — заверещал я, перепуганный такой напастью.

Рука была тверда и неумолима. Она потащила меня вниз по ступеням, втолкнула в полутемную, надвое перегороженную комнату. В передней части ее горбился над столом лысоватый мужчина в шинели железнодорожника. Он что-то писал. За грязной перегородкой, нахохлившись, сидели двое пацанов.

Наконец-то я мог разглядеть и того, кто затащил меня в эти хоромы. Широкогрудый, краснолицый служака в кирзачах неохватного размера доложил, что доставил еще одного шпаненка, то есть меня. Я тотчас запросился, чтоб отпустили меня к маме: тут она, наверху, в зале. Если не верят, могут пройти со мной, вот честно, не вру. Ни железнодорожник, ни усатый словно б не слышали этих слов. Мужчине, который писал, первому надоело мое нытье. Он оторвался от бумаг и сказал, что у всех есть мамы, только от всякой шантрапы спасу не стало.

— Головой туда-сюда, — копируя мою опаску перед отцом, показал усатый. — Кого боялся?

— Никого не боялся! — выпалил я. — Вот папа сейчас придет, он вам покажет…

— Придет, придет папа, — хладнокровно согласился усатый, провожая меня за перегородку. — Разбэромся.

Я заревел, так обидно стало, что ни одному моему слову не верят, а мама там небось с ума сходит — куда подевался сын. На меня даже не оглянулись. К слезам здесь уже привыкли, как к радио, бормотавшему за шкафом на непонятном языке. Хоть кричи, хоть закричись — не услышат, будто в тюрьме, — подумалось мне. И такой безысходностью повеяло от голых стен, от недвижной спины служивого… Вот залетел так залетел…

Надежда на то, что отец, бывалый человек, разыщет меня здесь, все же высушила мои слезы, но тело не могло успокоиться. Мелкая дрожь пронимала нутро, и ноги порывались бежать без оглядки.

На другом конце скамьи, вжавшись в угол, ждали своей участи двое таких же бедолаг, как я. Тот, что поменьше, конопатый, мусолил в ладони маленький, крапленный точками кубик. Сосед его, тощий, в насаженной на лоб тюбетейке, вроде б придремывал, но раза два я поймал на себе его настороженный взгляд. Что-то знакомое почудилось мне в этом долговязом: в черных, с поволокой глазах, в длинных вислых мочках ушей. Глаза да уши — и только, в остальном — чужак чужаком. Нет, пожалуй, нос тоже знаком — этакая длинная капля…

— Мурзик! — неуверенно произнес я.

Он вздрогнул и жалостливо скривил губами нечто вроде улыбки, будто хотел и побаивался признать меня. Я и сам огорошен был такой встречей не меньше долговязого. Боже мой, неужели и в самом деле Мурзик?

Всего лишь позапрошлым летом голубело то воскресное утро, а кажется — вечность назад. Я лежал на пляже, засыпав себя по шею теплой, обкатанной морем галькой, и чувствовал, как просвечивает сквозь закрытые веки оранжевое пятно солнца. Мама с папой уплыли в море, за красный грибок буя. Волны пошлепывали возле моих ног. Гортанно кликали чайки. И так легко было вообразить себя на необитаемом острове, если б рядом не говорили так громко.

— …Ну хорошо, хорошо, бутерброд не будем. А посмотри, какая груша.

— Не хочу грушу.

— Венечка, ты меня убиваешь. Тебе нужны витамины.

— Сказал, не хочу…

Ленивая торговля из-за каждого яблока или пирожка, который надлежало скушать, обрыдла мне еще во дворе нашего дома. И надо ж было тем курортникам устроиться по соседству и на пляже, чтобы долдонить над ухом все о том же…

Они приехали в Сочи из Киева недавно, дикарями: папа, мама и сынок — Веня, на голову выше меня. Квартиру сняли под нами, у бабушки Тюриной, которая вместе с дочерью каждое лето перебиралась в сарай. Папа был худощав и проворен — вечно куда-то уносился, что-то доставал. А мама с Веней, грузные, полнощекие, предпочитали покой и негу. Правда, моя мама говорила, что полнота эта нездоровая, наверняка у мальчика неправильный обмен веществ. Но я считал, что обмен тут вовсе ни при чем: если б меня так пичкали всякой всячиной с утра до вечера, наверное, тоже б округлился как бочка.

Держался Веня особняком от ребят, позевывая от скуки. На карманчике белой блузы-матроски голубел якорек — моряк! Лишь однажды он подошел пофорсить новенькими шахматами и выиграл у меня две партии кряду. Мы прозвали новенького Мурзиком. Так обращалась к сыночку мама, уговаривая «уважить» ее.

Вот и на пляже шел зануднейший торг, в котором Венин папа, прикрыв газетой лицо, не принимал никакого участия.

— Ты хоть взгляни сюда, Мурзик, какая прелесть! — ворковал совсем рядом бархатный голос.

Я не выдержал и приоткрыл один глаз. Груша действительно была великолепна: кремово-желтая, в розовых крапинах, как с картинки.

— Я тебя умоляю…

— С кожурой? — недовольно спросил лежащий на боку Веня.

— Почему с кожурой? Сейчас мы эту кожицу…

Я ушам своим не поверил. Неужто в самом деле разденут ножом такую грушу?.. Блеснуло лезвие… Ну Мурзик!..

Когда мои родители вышли из воды, я перебирал гальки, сидя спиной к соседям.

— Ты чего такой кислый? — спросила мама. — Заждался нас?

— Просто так.

— А вода какая теплая. Удивительное сегодня море!

Мама стояла предо мной, крепконогая, загорелая, в сверкающих каплях воды, и, улыбаясь, ворошила полотенцем мокрые волосы. Глядя на нее, заулыбались и мы с папой. Хорошо нам было в то утро.

Громовой раскат ударил по барабанным перепонкам так неожиданно, что голова мамы пригнулась к земле. Три самолета с черными крестами на крыльях, тенями мелькнув над нами, скрылись за изгибом берега.

Вот это да! Прочистив ухо мизинцем, я восхитился такой удалью: высший класс, над самой водой пронеслись. Отец обозвал летчиков хулиганьем. А маме они и вовсе испортили настроение. Как ни доказывал папа, что это всего лишь совместные маневры: известно, у нас с немцами мирный договор, — тревога осталась.

Мы ушли домой вскоре вслед за соседями, которые все о чем-то шептались. Сразу включили радио — в эфире струилась легкая музыка.

— Вот видишь, — успокоенно сказал папа. — А ты говоришь…

Так начался для нас первый день войны. Для каждого, кто встретил его, запомнился он своим, неповторимым. Мне же врубились в память не только черные кресты на крыльях, перечеркнувшие улыбку мамы, но и красавица груша, которая вроде б невкусна была в кожуре, и растерянные от страшной новости лица…

— Бомбили Киев. А как же бабушка и квартира? — спрашивала невесть у кого, кружась по двору, Венина мама, и подбородок ее мелко вздрагивал. — Бомбили Киев. Нет, вы не представляете, как это ужасно. А как же мы?..

Мужа ее уже не было рядом — он опрометью бросился на вокзал за билетами, едва отзвучали последние слова Молотова по радио. Позднее он рассказал, что на железной дороге творилось что-то немыслимое — попасть на уходящие поезда в тот день пыталась добрая половина курортников.

На следующее утро бабы Тюриной квартиранты перебрались на вокзал втроем, чтобы уехать при первой возможности. Больше их никто из наших соседей не видел.

И вот он, Веня, живой, усохший — как с того света. Стриганув взглядом на усатого, который, вздрагивая, глотал кипяток, он подсел ко мне. От рваных штанов, обметанных волокнами ваты, от блеклой солдатской гимнастерки, в которой вовсе свободно было его плечам, шибануло духом давно не мытого тела.

— Ты чего здесь? — жарко дохнул он в ухо и, не дослушав моих нарочито громких объяснений, заключил: — Ага! — Все ему было ясно.

— А ты чего? — перешел на шепот и я.

У Вени история оказалась длиннее моей. Доехал он с родителями только до Ростова-на-Дону. Там отец пошел продать кое-что из вещей и не вернулся. Мать убило бомбой прямо на вокзале. А потом понесло Веню, закрутило лихое лихо по городам и весям. Из детдома он сбегал дважды — там его били пацаны. В тугаях под Аралом помогал одному деду заготавливать какой-то корень. Схватил воспаление легких — еле отходили. Пристал к противочумной экспедиции — хорошо устроился, «шамовка» была нормальная, но надоело потрошить крыс. Хотел добраться до Еревана, где жила, по слухам, родная тетка, да вот…

Он говорил сбивчиво, торопливо, словно боясь, что не доскажет чего. А я все не мог прийти в себя от разительной перемены в обличье Мурзика. И жалко было его, и смурно на душе от того, что оба мы сидели в предварилке, ожидая своей участи. Невольно думалось о том, не ждет ли и меня впереди такое, что разом переиначит жизнь. И все же я спросил вертевшееся на языке:

— А помнишь ту грушу… на пляже?

Он коротко осклабился и замолк, будто вовсе забыл про меня. Потом, остро глянув, признался:

— Я во сне ее недавно увидел. Так и не съел. Пропала. Ха!.. Думаешь, жалко?.. Да, тьфу! Было, конечно, довольствие — первый сорт. Маман в гастрономе работала, чего только домой не приносила, а так… Скрипочка, менуэтики — все это ненавидел и ненавижу… Травка зеленеет, солнышко блестит… Мамочку жалко, а так… Скитаюсь — куда хочу. Вчера на вате всю ночь ехал. Ох и отоспался! Целый вагон ваты, и ни охраны, никого. Сегодня мог бы уже и до Еревана добраться, если б повезло, да вот подзалетел…

Мне показалось, не лгал он, чтоб защититься от чужого сочувствия, когда говорил не о груше — о всей жизни своей, той, довоенной. Наверно, и в ней не все было так легко и беззаботно, как виделось со стороны. Но только потеряв все, что имел, понял он, как непрост мир и каким слабаком был вышвырнут Мурзик в его круговерть. Он устоял на ногах. Лишения пробудили в нем отцовскую сметку и предприимчивость. Похоже было, он даже гордился столь дорого обретенной самостоятельностью. А в темных глазах Мурзика плавилась такая печаль…

Я сказал ему, что придет мой отец и выручит нас обоих отсюда. Он скоро придет, не может быть, чтоб не пришел. Однако известие это не произвело впечатления на Мурзика. Помявшись, он объяснил, что дело его пропащее — «стырил» магнето от полуторки, на том и попался.

— Магнето? — удивился я. — Железяка! Зачем тебе?

— Шамать хотел.

— ?!

Он еще раз снизошел до моей недогадливости:

— Здесь все меняют на всё. Я б не дорожился, по дешевке б отдал… Теперь дело шить будут. Не верят, что мне еще пятнадцати нет. А я не очень-то…

Договорить нам не дали. Железнодорожник вручил бумагу усатому, тот зычно окликнул:

— Эй, тюбетейка! Айда!

Мурзик послушно поднялся с места. На прощание он снова как-то кривовато-заискивающе кивнул мне и зашагал к выходу, втянув голову в плечи. Тяжело хрястнула обитая железом дверь.

Минут через десять ее рывком распахнул мой отец.

ТРИ ГЛОТКА ГОРЬКОЙ ВОДЫ

Ветер войны дул нам в спины, погоняя старенький, пропахший йодом и хлоркой пароход. Раненых разместили в каютах, а палубу заполонили узлы и котомки, чемоданы и сидора, на которых вповалку лежали беженцы. Нам троим досталось место у носовой лебедки. Мы обещали освободить его, едва покажется берег. А пока — чем не изголовье чугунный облупленный кнехт? Среди кашлей, стонов, плеска воды за бортом я чутко улавливал, как хрипловато дышит в забытьи контуженый отец, как беспокойно ворочается мать.

В ту ночь не спали многие. Пароход крался во тьме с потушенными огнями. По слухам, капитан, старый морской волк, вел судно южнее обычной трассы Баку — Красноводск. Предосторожность эта оказалась не лишней. С севера, где пролегал кратчайший путь, донесся раскатистый отголосок взрыва.

Приподнявшись на локте, я попытался разглядеть в той стороне хоть что-нибудь. Ночь была влажной, глухой, беспросветной. Но вот вдали затеплилось крохотным угольком, и вскоре у самого горизонта закачалось дымное зарево. В открытом море оно рдело зловеще.

В первые минуты я ждал, что капитан вот-вот повернет судно и мы пойдем навстречу терпящим бедствие. Душа замирала от тех предчувствий. Казалось даже, что оттуда, с севера, доносятся крики. Но это стенали в каютах раненые.

В памяти всплыл рассказ отца о том, как их батарея форсированным маршем перебиралась через болото по гати — зыбкому настилу из срубленных деревьев и кустарников. Одна из лошадей оступилась и сразу ушла по брюхо в липкую жижу. Спасти ее было нельзя. Успели только сорвать поклажу — два ящика снарядов, а сама лошадь, косматая калмыцкая кобыленка, с протяжным ржанием тонула на виду у всех. И такая предсмертная тоска стыла в ее глазах, что бывалые солдаты отворачивали головы, проходя мимо… Я старался не думать о той лошади — жутковато было и без того, но видение оказалось прилипчивым и долго не отпускало меня.

…Зарево пятилось назад, бледнели его отблески на чешуе облаков, а пароход шел прежним курсом, пока опять не сомкнулась плотная, пахнущая свежестью мгла. Как будто и не было вовсе того багрового трепетного знака беды…

Утром мы сошли на пыльные камни Красноводска. Нас встретил не просто другой город — иной мир, куда на первый взгляд еще не докатилась война. Обвисшие паруса рыбацких фелюг, плоские крыши саманных строений, губастые верблюды, надменные, как визири из арабских сказок, целебная тишина прожженных солнцем улиц, на которых не росло ни дерева, ни травинки…

А после той тишины — базар, оглушающе пестрый, разноязыкий. Чего только не было здесь в ту пору, у западных ворот в Среднюю Азию. Фамильное, тускло сияющее серебро и пугливые черепахи, буханки хлеба из-под полы и дефицитные иголки для примусов, горланящие ишаки и тихо позванивающие монисты из продырявленных монет царской чеканки…

Крепко держа за руку, отец вел меня за собой, не давая подолгу заглядываться на разную невидаль. В иное время родители мои и сами не упустили бы случая вдосталь подивиться на все эти редкости. Но за два года войны даже мама стала практичной женщиной.

Лишь за развалом, где начиналась торговля рыбой, мы вволю побродили между рядами. Никогда больше не видел я такого обилия рыбы, как в Красноводске весной сорок третьего. Это был самый ходовой продукт, который черпали в море без лимитов и продавали здесь не по карточкам. Как же было не увезти отсюда проезжему человеку связку плосковатой чехони или провяленной до золотистого блеска, одуряюще пахнущей воблы, знаменитой сельди-черноспинки, а то и осетрового балыка, если позволяли деньжонки.

И еще, помнится, там была тюлька. После жиденьких супчиков и пресной мамалыги станционных столовых — сущее объедение. Мелкая, свежепровяленная, лоснящаяся от жира, она имела свойство исчезать во рту незаметно, как семечки. Мы купили ворох этой рыбешки, и пока шли на вокзал, от нее осталось лишь приятное воспоминание.

Расплата за удовольствие подкараулила нас тотчас же. Захотелось пить. А воды здесь, как выяснилось, не было. Ни в бачке, ни из-под крана, ни за так, ни за деньги. Плосколицый старик в бараньей папахе, с парусиновой сумкой через плечо пояснил нам, что вода «на лимите». Ее привозят сюда морем, из Баку, но доходят до города не все танкеры. Только вчера потонуло еще одно судно.

— То самое, да? — громко спросил я у отца.

— Наверное, — отвел он взгляд в сторону, не желая снова ввязываться в допытки, с которыми я уже приставал к нему.

— А мы даже не подошли. Тоже мне, морской волк…

Мама дернула меня за рукав, чтобы не болтал лишнего. А отец еще раз сердито объяснил, что каждый капитан действует не по своему хотению, а по инструкциям.

— Якши, якши, по инструкциям, — закивал старик, встрепенувшись от знакомого слова. — Талоны есть — суп будет, пиала чая будет. По инструкциям.

До обеда было не близко, до вечернего поезда — и того дольше. Стоило мне узнать, что вода здесь «на лимите», как пить захотелось еще сильнее. Рот словно бы усох, а язык стал большим и шершавым, как терка. Я даже потрогал его втихаря, чтоб убедиться, какой он колючий. И так жалко стало себя, усыхающего…

То ли подействовал мой страдальческий вид, то ли мама сама очень хотела пить, но скоро она предложила снова пойти в город: ведь где-то должна быть вода. Не может быть, чтобы во всем Красноводске не найти стакана воды, даже в условиях военного времени. Разумными казались мне ее речи, и вовсе непонятны — возражения отца, не верящего в эту затею. «Конечно, кому хочется тащиться по солнцепеку в такой день, — думал я. — Но где же еще напиться?»

— Может быть, ты побудешь здесь, а мы вдвоем прогуляемся ненадолго? — дипломатично предложила отцу мама. — Без головного убора, в жару… тебе лучше бы пока поберечься.

После таких слов мы бодро вышли из здания вокзала втроем. Отец молодцевато вышагивал чуть впереди, разумеется, с непокрытой головой, словно нипочем ему были все напасти.

…К концу первого часа блужданий по каменистым безлюдным улицам солнце стало нашим врагом. Зависнув почти в зените, оно слепило глаза, проникало до самого нутра, в котором, казалось, спеклись вместе все печенки-селезенки. Белесые глинобитные дувалы дышали жаром, узкие бойницы окон, закрытые жалюзи и ставнями, щурились настороженно и недоверчиво. И за всем этим плавились в мареве раскаленные громады скал.

Мы с мамой уже не мечтали найти ларек с холодной искристой газводой (неужели бывает на свете такое чудо), не искали какой-нибудь захудалой столовой, просто шли и спрашивали у встречных, не знают ли они, где можно напиться.

Прохожих встречалось мало, не все они понимали по-русски, а те, кто понимал, смотрели на нас то жалостливо, то недоуменно, словно их просили одолжить сто рублей, и качали головами: нет, они не знали, где можно найти стакан воды. С каждым отказом отец извинялся и мрачнел все более. Мама виновато молчала.

На окраинной, слепой от длинных дувалов улочке ко мне подкрались темные мысли. Я подумал о том, что, наверное, здесь живут жадные, бесчувственные люди. Ведь не может быть, чтобы ни у кого в доме не было воды. Значит, берегут, жалко ее, самую обыкновенную, простую воду. Хоть умри здесь от жажды…

— Все ясно, больше вопросов нет, — устало сказал отец, и мы поплелись обратно к вокзалу.

Порыв ветра пронесся вдоль дороги, вздымая сор. Повеяло пряной свежестью моря. Я закрутил носом, пытаясь понять, откуда прорвалось такое благо. Оглянулся — из проулка медленно выплывал большой глиняный кувшин. Женщина несла его на голове, осторожно шаркая мелькающими из-под подола чувяками: без сомнения, сосуд был полон. Я замер.

Лицо женщины выглядело бесстрастным и отрешенным: морщинистые полуприкрытые веки, защищенный темным платком рот… Когда она поравнялась с нами, я набрался духу и спросил:

— Тетенька, у вас вода?

Коротким жестом руки она пригласила следовать за собой.

Никогда не забыть мне калитку в глинобитной стене, за которой, ни слова не сказав, скрылась женщина с кувшином. Тягостны были секунды ожидания. Мне расхотелось уже и пить — быстрей бы уйти от этих неприветливых стен, как вдруг хлопнула дверь, за ней другая, и воздух содрогнулся от топота ног и гомона ребячьих голосов.

Сколько их было — восемь, десять старающихся перекричать друг друга ртов? Мне показалось, сбежался поглазеть на нас целый детский сад. Худощавые, подвижные и в то же время такие разные лица. Смоляные, каштановые, русые челки над любопытными, по-взрослому проницательными глазами. Как занесло их сюда, какими ветрами войны, столь непохожих друг на друга мальчишек и девчонок? Кем стала для них эта немолодая женщина?

— Откуда вы, родненькие? — жалостливо вырвалось у мамы.

Ребята замолчали, прижавшись плотней друг к другу, как будто их собирались разобщить. Просунувшись между голов, чья-то рука протянула мне стакан с мутноватой, припахивающей тухлинкой водой.

Я взял его, смущенный общим вниманием, и жадно глотнул. Солоновато-горькая теплая влага обожгла горло, заставила покривиться.

Возле калитки сдержанно засмеялись: не нравится маменькину сынку наша водичка. И тотчас, увидев себя глазами этих ребят, очевидно приемышей, я почувствовал, как от стыда за свою слабость, неспособность перетерпеть привычную здесь жажду опалило меня жаром ста солнц.

Судорожно глотнув еще дважды и не ощутив на сей раз никакого вкуса, я передал стакан. Мама с папой допили воду и, не зная, как отблагодарить за услугу, попробовали предложить деньги. Но деньги у нас не взяли.

— Откуда ж такая вода? — сипловато спросил отец.

— К источнику ходим, под гору, — махнул рукой курчавый подросток с блеклой отметиной шрама на щеке.

В той стороне, куда показал он, плавали в мареве красноватые, прокаленные солнцем скалы. До них было намного дальше, чем до вокзала.

…Поезда шли на восток без расписаний, подолгу замирая на полустанках в ожидании встречных. Вокруг уже полыхала весна. Пустыни были объяты пламенем цветущих тюльпанов. В казахских степях горели жаркие палы — длинные гривы огня сжирали прошлогодние травы. Особенно тревожно они смотрелись в ночи, когда поезд словно бы прорывался сквозь эти бегущие рядом с вагонами огни.

Я почти не отходил от окна. В алых вспышках тюльпанов, в багровых сполохах степных пожарищ мне чудились то грани далеких выжженных скал, то отсветы зарева, которое мы миновали в холодных просторах Каспия.

КОЛЬЦО НА ЛЕВУЮ РУКУ

Если б зимой кто-нибудь сказал мне, что летом мы будем жить в сибирском селе, где заведем корову и поросенка, я скорее всего поверил бы в это — куда только судьба не забрасывала людей в войну. Но если б притом добавили, что в огороде нашем станут жить немцы и я начну запросто играть с ними, — над такой нескладухой, конечно, от души бы посмеялся. «Тихо, бабуся, немцы в кукурузе», — как шутили в соседнем госпитале солдаты. И все же именно так и было.

Было сибирское село посреди полынной Барабинской степи, был дом наш окнами на площадь, заросшую травой-муравой, и был огород, над которым, словно рыжий бодыль, торчала ржавая жестяная труба землянки. Землянку за два дня выкопали и обустроили себе немцы, уроженцы Поволжья — спецпереселенцы, как их называли в то время. Прибыли они вчетвером: отец, мать и два сына, мои ровесники, светлоголовые лобастые пацаны.

С жильем в селе было худо, и то, что я назвал своим домом, на самом деле являлось половиной избы, принадлежавшей заводу. Другую половину отдали эвакуированной из-под Харькова молодайке Кристине с малым дитем. Так мы и жили — три семьи с одним огородом, на котором никто из нас, приехавших летом сорок третьего, не успел посадить даже картошки.

Когда я познакомился с ребятами из землянки, мне и в голову не пришло спросить, какой язык их родной. По-русски оба говорили довольно бойко, держались просто. Мы сразу поручкались. Старшего из братьев, поджарого, не по годам серьезного подростка, звали Ричард, меньшего крепыша — Вольдемар, или попросту Воля, мне ж послышалось, что он сказался Валей. Так его, впрочем, все и звали.

Я вынес оловянных солдатиков — главное свое богатство, и мы всласть поиграли у ступеней крыльца. Разделив солдатиков на фашистов и «наших», набрали комьев земли, камней и устроили такой Сталинград, что перебили морячку ноги. Морячок был один на всю пехоту — бравый парень в голубой бескозырке, и меня очень огорчила эта порча. Мы даже играть перестали. Братья улыбались смущенно. Не понравились мне эти улыбочки: ухмыляются как ни в чем не бывало, а ведь сами таким здоровенным каменюкой швырнули.

— О, печка топится! — взглянув на дымящую трубу землянки, обрадовался Ричард, сгреб инвалида-морячка и был таков. За ним, бормотнув что-то невнятное, нырнул вниз и Воля. А я остался топтаться у крыльца, не зная, что и подумать об этакой прыти.

Палило солнце. Из разморенной зноем степи сочилось благоухание цветущих трав. Докучливо нудели оводы. Один из них пребольно саданул меня в шею. Другого я размазал по щиколотке вместе с кровью. А братьев все не было.

«Оставили меня на съедение кровососам, а сами небось и забыли про меня. Вон и драниками запахло. Наверняка сели за стол. Во шустряки! — отлилось в четкую мысль. — Изувечили морячка и рады-радешеньки, ускакали. А тут… Ах ты ж!..»

Я поймал на себе овода, здоровенного жужжалу с зелеными недвижными полушариями глаз, и пока придумывал, как с ним поступить, из землянки, будто чертики из бутылки, выскочили оба братца. Лица у них сияли. Ричард разжал кулак, и на ладони его сверкнул, словно новенький, бравый оловянный солдатик, тот самый морячок. Ноги его были целы и невредимы, лишь стали короче прежнего и отблескивали поярче. Вот это фокус!.. Схватив морячка, я осторожно поцарапал ногтем место излома.

— Крепко, крепко, — успокоил меня Ричард.

— Как это ты?

— Олово, было, паяльник есть. Все просто.

— А потом надфилем и шкуркой, — пояснил младший.

— Надфилем? — переспросил я.

— Ну да, напильник такой, тоненький.

Для меня это было настоящим волшебством. Припаять олово к олову — куда ни шло, но обточить потом грубую нашлепку так, чтобы у солдатика обозначились складки на брюках — таких умельцев среди мальчишек я еще не встречал.

Восторг мой странно подействовал на братьев. Они перестали улыбаться и стояли, скрестив руки, с вытянутыми физиономиями, словно приготовились фотографироваться.

— Один он у меня, краснофлотец, — извиняющимся тоном сказал я.

Братья странно переглянулись.

— Краснофлотец… Ну, моряк…

Посмеявшись с видимым удовольствием, братья объяснили, что на их языке это слово звучит иначе.

— На каком это на вашем? — удивился я. — На немецком.

— Будет врать-то.

Привычные к такой реакции, братья лишь пожали плечами. Но Ричард все же сказал:

— Ты не подумай, мы не такие, мы русские немцы.

«Так, так… Где русские, а где немцы? — прокручивал я в голове. — Но, видно, так надо, чтоб жили они здесь, в глубине Сибири». И все же сомнения не оставляли меня: — А ну, скажи, как будет… руки вверх?

— Хенде хох, — уныло ответил Ричард.

— Не так, — поправил его младший. И, ткнув меня в живот кургузым пальцем, отрывисто выпалил: — Хенде хох!

Острый холодок пронзил тело, а руки дернулись и прижались к груди. Столь натурально вскинулся на меня этот белобрысый, крепко сбитый сосед, что мигом захотелось дать ему в нос. Натуральный немец. Фрицем бы ему зваться.

— Это он так, — заметив мою реакцию, торопливо сказал Ричард и полоснул взглядом братана. Воля смиренно рассматривал под ногами какую-то козявку. Он явно чувствовал вину перед старшим, нарушив им одним ведомый запрет, и скучал в покаянной позе. А светлые глаза поблескивали бойко и выжидающе.

«Ишь, ягненком прикинулся, немчура, — с неприязнью подумал я, — небось дай слабину, так живо пустил бы в ход кулаки. Немец, он немец и есть. Все они одинаковые…»

Я совсем было собрался идти домой, когда Волька обрадованно сунул руку в карман и протянул мне тонкую, горчичного цвета резинку. В ту пору не было у нас слаще забавы, чем, завязав на концах такой резинки по петле и надев ее на пальцы, стрелять пульками из проволоки. По мишеням и подсолнухам, в воробьев и друг в друга, в тех же солдатиков… Моя боевая резинка, много раз порванная и связанная узлами, совсем не годилась для стрельбы. А эта гляделась такой новенькой, словно ее сию минуту вытянули из трусов.

— Бери, бери, у нас еще есть, — поторопил Ричард мою нерешительность.

— И у меня есть, — сказал я, даже руку сунул в карман. Но братья не поверили мне. Волька так поскучнел сразу, хоть впору было отказываться от своих слов. Странные ребята, эти русские немцы, постоянно настороже. Да ведь и в самом деле, не у себя дома, в Сибири, в огороде живут.

Через минуту, забыв про все недомолвки, мы уже с азартом гоняли по грядкам соседскую козу. Под крики «Ура!» коза позорно бежала обратно через дыру в заборе, а мы как были с прутьями, комками земли в руках, так и присохли у городьбы.

Между длинных мутовок конопли мелькало голубенькое платье Кристины. Мы проследили за ней долгими взглядами. Такими же взглядами, как, нетрудно было заметить, провожали соседку и старики, и старухи. Высокая, тонкая в поясе смуглянка была красива броской, нездешней красотой. Под угольными разлетистыми бровями взблескивали карие, обметанные усталой синевою глаза. Каштановые, с медовым отливом волосы сливались в две тугих, ниже пояса косы. Когда Кристя сплетала их на голове, они выглядели не венком, а короной.

Уходя на фронт, муж наказал Кристине, чтоб берегла дочку и косы — свою красу, его отраду. Так рассказывала она сама. Сберегла Кристина дочку во всех мытарствах эвакуации. Через все лишения пронесла и косы свои. Упорство, с которым она отказывалась обрезать их, удивляло многих. Носить в ту пору длинные, густые волосы было роскошью: и мыла на них не напасешься, а главное — не уберечься в людской скученности от вшей. С детства привычная к чистоте, Кристина вычесывала паразитов по ночам частым гребнем и ревела, боясь разбудить дочку. Странное убеждение удерживало Кристину от ножниц. Ей казалось, что, пока она носит косы, верная своему слову, смерть не коснется мужа.

В Омске ей предлагали работать нянькой в детском саду, чтоб заодно пристроить и девочку; обещали даже в столовой место, что по тем временам было большой удачей. Но — только через санпропускник. А там разговор короткий: «Косы долой!..» Променяв на продукты последние вещи, она поехала в село. На молочный завод ее приняли без медицинской справки, условно, рабочей на хоздворе.

В тот вечер, когда к нам впервые заходила за спичками Кристя, они долго шептались с мамой и расстались тепло, как подруги. Смятенное настроение соседки передалось и нашей половине дома. Весь вечер мама ходила расстроенная, и мне попало ни за что — чтоб не вертелся под ногами.

В минуты душевных смятений мама пытала судьбу по картам. Доставала она их редко, но с той поры как на селе узнали про гадание, вечерами к нам стали наведываться солдатки. Молодые и старые, все они остались в моей памяти на одно лицо: задубевшее от загара, скованное в ожидании бог знает каких вестей и в то же время озаренное слабым светом надежды.

Мама ловко раскидывала и на бубнового короля, и на трефового валета — кто как закажет. Пальцы не двигались, а порхали над выскобленной до желтизны столешницей, в карих озабоченных глазах не было и намека на всеведущую пронзительность цыганских чар, но женщины внимали ее словам как истинному пророчеству. Соблюдая таинства обряда, они повторяли одними губами и про дальнюю дорогу, которая опять лежала перед их мужем или сыном, и про какой-то червовый интерес… И лишь один я знал, как учили в школе, что никакого колдовства в этом нет, а все сплошной обман. Знал, да помалкивал, удивляясь, как могут взрослые люди с такой верой смотреть в лицо матери. Видно, очень нужна была им эта вера.

Обычно карты сулили хорошего больше, чем плохого, наперекор всему, что ждало наяву: скупым строкам похоронок, засушливому лету, тяжелому, как кирпич, хлебу по карточкам, от которого пучило живот… Сдается мне, лукавила мама, истолковывая по-своему язык карт, смягчая ожесточенные невзгодами бабьи сердца. Но никто не был в обиде за эти сказки, наоборот, уходя от нас с просветленными ликами, солдатки повторяли, как сговорившись:

— Спасибо, Федоровна, легкая у тебя рука. Дай тебе бог здоровья.

Чаще других заглядывала на нашу половину избы Кристя. Она приходила в одном и том же, выгоревшем местами до белизны, голубеньком платьице, присаживалась на краешек табурета, обжимая колени ладонями, и секретничала с мамой шепотком, как будто так трудно догадаться, о чем идет речь: опять мыла голову новым отваром трав, и снова гниды в волосах, хоть скипидаром трави их, проклятых. О муже Кристина рассказывала погромче, какой он ласковый у нее да внимательный, и уж совсем в полный голос — о том, как быстро здоровеет дочурка на деревенском молоке, как ходит, как тащит в рот что ни попало, да ой… И как не надоедает говорить об одном и том же… А под конец, прислушиваясь, не заплачет ли за стеною девочка, Кристя просила достать карты…

Ко всему таинственному, необъяснимому у Кристи был особенный интерес. Любила рассказывать сны и верила в их вещий характер, словно какая-нибудь бабуся. Подмечала, когда сходились приметы. А однажды, увидев, как я наскоро пришиваю на рубахе пуговицу, сказала враспев, путая русские слова с украинскими, что перед тем рубаху следует непременно снять с себя, иначе всю память пришью. К чему?.. Столь несуразным показалось предостережение, что я фыркнул, и Кристя, сверкнув глазами, не удостоила меня больше ни словом.

В ту пору я дичился Кристи, робел перед ее красотой, держался молчуном и букой. И когда мама в шутку сказала, будто я влюбился в соседку, это обернулось такой обидой, что мы едва помирились.

С братьями отношения наши складывались гораздо проще. Было у них не увлечение, а врожденный зуд ко всякого рода плотницкому инструменту, унаследованный, как видно, от папаши, человека сухощавого и до крайности молчаливого. Я тоже заразился плотницким рвением, и мы пилили, резали да тесали все деревяшки, что под руку попадали: ладили лопатки да полочки, правили городьбу, не без ущерба для нее, ибо отходы шли в дело, выстругивали пистолеты с резинками, стреляющие все теми же проволочными пульками… А между разговорами я узнавал, что топор по-немецки будет дас бейл, братан — дер брудер, дурак — дер думмкопф — глупая голова… Чудной язык, этот немецкий: то дер, то дас перед каждым словом.

Однажды мы только встретились с братьями, как щелкнула соседняя калитка и мимо нас длинной тенью скользнула Кристя. Что-то куцее, несуразное было в ее обличье, заставившее нас умолкнуть. Марлевая косынка обтягивала голову так кругло, словно под ней ничегошеньки не было. Мы огорошенно смотрели вслед Кристе, а она, нагнув голову, похожая на арестантку, длинно вышагивала мимо глазастых изб.

— Совсем лысая. Тиф, — испуганно сказал Волька. Даже оглянулся назад, словно собираясь бежать от такой напасти. Но Ричард рассудил иначе:

— Не-е, тиф другой. Там ряшка — во! — обхватил он ладонями узкие скулы. — И глаза красные, как у кролика… Воши ее заели.

Все взбунтовалось во мне от слов, будто бы обращенных к грязнуле. Как это воши заели, если частый гребень уже не брал их, одни гниды оставались. Еще бы чуть-чуть свести их — и не изуродовала бы себя Кристя. Я был уверен, совсем немного не хватило терпения у Кристи, и оттого особенно горько было смотреть в ее согнутую спину и слушать про этих проклятых вшей.

Не помню, какие слова сорвались в ту минуту, кого хлестал я ими: накожных въедливых паразитов или трижды ненавистных фашистов, которых звал немчурой — они слились для меня в одно, неистребимое, черное, не дающее житья людям. Помню только, как после тех слов померкли лица братанов и ускользающе-чуждыми стали их взгляды.

— Вы чего? — спохватился я, уловив эту враз возникшую отстраненность.

— Так, — сказал Ричард и замолчал, вперясь поверх моей головы в пустоту улицы. Потом как-то странно похвалил меня: — Молодец, громко говорить умеешь. — И снова умолк. Какая уж тут похвала, когда голос у старшего совсем чужой стал и грубый.

— Да ну вас к лешему, — отмахнулся я от всей недоговоренности. — Чего уж сказал-то такого обидного? Ну чего?

Ричард вопросительно посмотрел на братана, а Воля, склонив набок лобастую голову, вгляделся в меня. Удивительно было обоим, что не разумею я столь очевидного для них.

— Мы, может, больше, чем ты, имеем к фашистам. Понял? — Я согласно кивнул Ричарду. Чего же не понять? — Только все в себе, привычка такая, прости… Ты сосед Кристи, и мы соседи. Мы приезжие, и она. Она тоже наша Кристя, а не только твоя, не можешь так думать… Знаешь, как голодала она в городе? Золото давали ей за эти косы. А она: «Красотой не торгую!»

— За неживые — золото? — поразился я.

— Да, у кого своих волос нет, чужие пристегивают. За такие косы знаешь сколько буханок отвалили б…

— Все равно б не продала, — убежденно сказал я. — Она слово дала.

Вечером, взбивая в бутыли снятую сметану, я услышал от матери, что Кристю приняли на работу в казеиновый цех — работа там чистая, и платят побольше. А косы… жаль, конечно, но что поделать, волосы не голова — отрастут, войне-то еще конца не видно. У людей такое горе вокруг, что красоту ли оплакивать. Мама говорила так убежденно, что и мне передалась ее рассудительность. Бутылка заходила в руках спокойней, размеренней…

А вскоре к нам постучалась Кристя. Я глянул на голову ее, ужавшуюся вдвое, и все разумные речи показались такими фальшивыми. Словно б вовсе и не Кристя стояла посреди горницы, а чужая, наголо обритая женщина, то и дело поправляющая косынку, из-под которой белесо взблескивала незагорелая кожа. И в этом заученном жесте, и в колючести глаз жило смятенное беспокойство, напряженное ожидание чего-то, неминуемо должного произойти. Ожиданием этим переполнены были вздрагивающие губы с темной строчкой пушка над ними.

— Погадай, — попросила Кристя, — на него… Нет, трохи на менэ погадай… Или как?.. Давай уж зараз на него, на Митю. Звини, може, не вовремя я?..

Не хотелось маме гадать в этот вечер, по рукам было видно, как лениво шарили пальцы в ящике стола, отыскивая замусоленные, побелевшие на уголках карты, как долго перебирали и перетасовывали их без нужды. «Нет настроения», — отговаривалась в таких случаях мама, но Кристе она не смогла отказать.

Гадали уже в густых сумерках, при свете керосиновой лампы. Она чадила, давая свет трепетный и неровный. С лежанки печи мне хорошо видна была только смолистая желтизна стола да две склоненные головы. Все остальное таилось в глубоких провалах теней. Я очень боялся, что фитиль в лампе совсем задымит и мама пошлет меня в сарай за керосином. А мне так хотелось именно сегодня увидеть все гадание до конца.

Помнится, пришло ко мне странное ощущение, будто я, лежа наверху и вперясь взглядом в карты, тем самым тоже как бы колдую, действую на них: дух на дух. У них — свой, у меня — свой, внушением называется. В картах я не разбирался совсем, но точно знал, что самые тяжкие несчастья приносит одна из них — туз пик. Вот его-то я и подкарауливал, свесив голову с печи, чтобы, вовремя зыркнув, приказать в уме: «Пошел вон!» Ляжет он тогда в сторонку от трефового короля, и сразу успокоится Кристя.

Мама доставала карты по одной и клала их не сразу, а с разбором, то на одну, то на другую сторону. Движения завораживали взгляд своей монотонностью. Голос журчал еле слышно, на одной ноте. И Кристя так же размеренно кивала головой, во всем соглашаясь с мамой.

На печи было тепло и душно, пахло кислым молоком, горелым тестом, сухими березовыми вениками. Я глядел вниз неотрывно, как мог, но карточный дух оказался выносливее. Глаза мои замигали, защурились…

Очнулся оттого, что мама, простоволосая, сонная, расстегивала на мне рубашку. В комнате никого не было.

— Ма, чего нагадала-то? — пролепетал я.

— Все хорошо, как надо… А ты чего вдруг про карты? Мал еще!

— И Кристя ушла довольная?

— Довольная, довольная, — сказала мама. — Руку подними…

Ричард казался старше своих тринадцати не только из-за рассудительности, сдержанности недетской, но и благодаря сноровистости рук, не раз меня восхищавшей. Рядом с ним ершистый непоседа Воля выглядел вовсе ребенком. Играть с младшим братом было интересней, но когда мы брались что-то ладить, безусловным авторитетом был для меня конечно же Ричард. За советом я обращался только к нему, приглядываясь, как ловко управляется он и с плотницким, и со слесарным инструментом.

Однажды, когда в отсутствие Ричарда я похвалил какую-то безделушку, сработанную его руками, Воля обидчиво сказал, что может сделать кое-что и получше.

— А что получше-то?

— Да мало ли… Хочешь, кольцо из пятака обточу, прям при тебе.

— Настоящее?

— Ну да, на пальце носить будешь.

Я засмеялся, представив себя с кольцом на пальце, как у женатика. Однако любопытно стало — неужто действительно можно сделать кольцо из обыкновенной монеты. Достать пятак было делом нехитрым.

Землянка, куда я попал впервые, оказалась тесноватой, но ухоженной, как горница у хорошей хозяйки. Все аккуратно прибрано было и на покрытом залатанной скатертью столе, и на застеленных чистыми простынями нарах. Развешенные по стенам полочки разной величины обрамлены фигурно вырезанной бумагой. Слева от порога, у слепенького окошка, стоял верстак, небольшой, словно игрушечный. За ним и примостился Воля.

Действия его показались простыми до элементарного. Чего проще: пробить в середке пятака дырку, насадить монету на круглый штырь, и обтюкивай ее себе потихонечку молоточком, пока не расплющатся края. Потом останется лишь закруглить их напильником, навести шкуркой глянец — и вот оно, самое настоящее кольцо. Правда, когда позднее попробовал я проделать все это, у меня вышло нечто кособокое, не налезающее ни на один палец. Со стороны, как известно, почти любая работа кажется простой.

А пока на ладони светилось — вот чудо — гладкое блестящее кольцо, только что бывшее пятаком. Попробовал надеть его на палец — оказалось великоватым. Но все равно я очень благодарен был Воле за этот подарок. Оттаяв от моих похвал, он взъерошил короткие волосы и сказал, что может надраить металл еще лучше, да шкурка грубовата.

Похвастаться маме кольцом не удалось — дома ее не оказалось. Наверное, пошла сдавать молоко. По площади бродили одни хохлатки, да сутулая почтальонша, загребая пыль тряпичными тапочками, тащилась вдоль заборов. Она миновала нашу калитку, а перед соседней задержалась, словно раздумывая, заходить сюда или нет. Я тоже замер, догадавшись, отчего так нерешительна женщина.

Через минуту заголосила, запричитала Кристя, но глухо и сдавленно, совсем не так, как полосовали воздух криком, оплакивая покойников, здешние бабы… Когда я осторожно заглянул в комнату, Кристя лежала, раскинув руки, крестом на сером сукне одеяла, и сквозь спазмы, дергаясь головой, твердила одно и то же:

— Я ж это, я, я сама…

Меня не вдруг осенило, к чему относится это «я», а когда припомнил, отчего не хотела Кристя обрезать косы, поразился, сколь быстро сбылись ее опасения. Всего неделю назад приходила она к нам с потемневшим лицом, зауженным марлевой косынкой, и вот она — похоронка — белый листок с печатными буквами…

За огородом, где начиналась голубовато-зеленая, с рыжими проплешинами степь, вкрадчиво посвистывали суслики. Юркий мышонок шебаршил высохшими стручками чины. Пряно пахло полынью. Лежа в затишье, так трудно было представить, что где-то там, за знойным текучим маревом, в немыслимой дали грохочут орудия, рвутся бомбы, стирая с земли людей, как рисунок с бумаги.

Еще трудней было представить мужа Кристи, бесплотного и бескровного для меня. Уйдя за околицу, я не скорбел о погибшем, а жалел Кристю: бритоголовую, совсем некрасивую, но тем и вызывавшую жалость, а вовсе не горькой вдовьей долей, о которой я пока не задумывался.

Что-то твердое мешало привалиться боком на землю. Я сунул руку в карман и достал кольцо. Оно вспыхнуло на солнце яркой праздничной желтизной. Полюбовавшись вдоволь, спрятал Волькин подарок и снова достал его. «Как золотое! А что? Золотое и есть! Ничем не отличишь. Жаль, что великовато… А может быть, Кристе окажется впору?.. Пусть не совсем обрадует ее, а хоть немного…»

Мысль эта тотчас подтолкнула меня к действию. Положить кольцо так, чтобы его нашла Кристя, было нетрудно. Я оставил его у края тропинки, что вела от соседнего крыльца к ветхой будочке туалета, и оглянулся. Даже сквозь зелень кольцо отсвечивало на солнце блестким ликующим огоньком. Попробуй не заметь!

Как рассказывала потом мама, Кристя все же отправилась после обеда на работу — подмены ей не было. Но прежде удалось разобраться по штемпелям на конверте, что извещение добиралось до села две недели. Выходит, напрасно винила себя соседка за несдержанное обещание. Она еще носила косы, а мужа уже не было в живых. Но сама Кристя никак не отреагировала на эту новость.

В тот вечер казалось мне, что никогда не вернется с работы Кристя. Сколько ж ее можно ждать!..

Солнце уже совсем низко краснело над степью, когда мы с братьями скрутили голову большому подсолнуху на задах огорода, честно поделили круг на три части и присели в траве. Семечки оказались недозрелыми, молочно-белая мякоть их легко давилась губами и языком. Пожалуй, стоило бы подсушить семечки на печи. Но пока мы додумались до этого, сушить было нечего.

— Зер гут, — сказал я под одобрительные улыбки братанов, стряхивая с коленей шелуху.

И в тот же миг, бичом ударив по мне, над огородом взлетело тонкое:

— А-а-а!!

Голосила Кристя, так громко и безутешно, как не рыдала она даже днем. Высокая круглоголовая фигура ее горбилась за метелками конопли на том самом месте, где лежало кольцо. И все нутро мое захолодело от мысли, что неспроста такое совпадение.

— Похоронка пришла, — скорбно объяснил нам Ричард.

Вскоре раздался и мамин голос, о чем-то спрашивающий Кристю. И приторможенный ответ:

— Ко-колечко Дима послал.

— Чего говоришь-то, подумай! — осерчала мама.

— А кто ж?.. Никого здесь не буват.

— Мало ли кто… — не нашлась что возразить мама.

— Он, он, — убежденно повторила Кристя. — На правую-то, вишь… не гоже, а на левую-то в ак… в аккурат. Ой, сердэнько мое…

— Да откуда ж оно, с неба упало? — все с тем же раздражением допытывалась мама.

— Не зна-амо…

Воля ткнул меня в бок, кивком спросил, понятно о чем, и я нагнул повинную голову… Откуда мне было знать, что еще до свадьбы обещал Дима своей невесте купить обручальное кольцо и потом обещал, да денег не было.

В тот же вечер, по настоянию мамы, я признался Кристе, что подложил ей колечко. Она отрешенно поглядела — глаза в глаза, покивала головой, вроде бы все понимая и принимая как есть, пригладила волосы мои смуглой жестковатой ладонью, словно я был совсем маленький мальчик, и не сказала в упрек ни слова. Но, пока мы жили в селе, Кристя так и не снимала с безымянного пальца левой руки медного кольца из пятака, сделанного умельцем Волей.

ОСОБОЕ ПОРУЧЕНИЕ

За обедом, выдирая из хлеба жесткие щетины овсяной ости, отец сказал:

— Незаписанная мысль — потерянный клад.

Не помню, к чему относилось то изречение, кому из классиков принадлежало оно. Когда-то отец был рабкором, писал рассказы, встречался с Василием Каменским и Павлом Бажовым. Но в августе сорок третьего, в сибирском селе, где он с утра до ночи пропадал на молочном заводе, до рассказов ли было?

Наверное, мне адресовалась эта короткая, как пистолетный выстрел, фраза. Я поймал ее вполуха и вроде б тут же забыл, как сотни других очень правильных поучений. Но афоризм оказался привязчив. Вскоре он всплыл в памяти и раз и другой, породив смутное беспокойство… Подумалось: почему бы и в самом деле не заиметь собственный клад? Делов-то — раз плюнуть!

Я сшил нитками несколько листов серой бумаги, забрался в сараюшку, где плавал запах свежих опилок, и попытался записать кое-какие соображения о быстротекущей жизни… Соображений, увы, не было. Вместо чеканных, отточенных мыслей вертелись в голове прыткие частушечные строчки из стенгазеты у проходной молокозавода:

Дядя Ваня на диване

Рассупонившись лежит.

А бедняга наша фляга

За раздатчиком бежит.

На карикатуре изображен был красноносый мужичонка в распахнутой телогрейке, а рядом — молочная фляга на кривых, полусогнутых ногах. Наверное, похожим получился дядя Ваня, уж так заразительно хохотали у стенгазеты работницы, что и я досыта насмеялся заодно с ними. Ну посмеялся и посмеялся, пора бы и забыть про то. Нет, как приклеилось окаянное: «Дядя Ваня на диване…» Чтоб отделаться от напасти, начал я горланить те строчки что было мочи — средство испытанное, надоедят да отстанут… Как вдруг под этот мотивчик стало складываться совсем иное:

Колосится рожь, пшеница,

Набирает бронь овес.

Рано утром, на рассвете

Просыпается колхоз…

Незадолго перед тем ходили мы, ребятня, по ягоду вместе с женщинами. Встали, едва развиднелось, и узкая неторная дорога повела нас. Травы вдоль обочины стояли высокие, некошеные, и вот уж, оглянувшись, не увидел я ни дома своего, ни села — лишь степь да степь цепенела под низким солнцем, куда ни кинь взгляд.

Никогда не жил я среди такой шири, насыщенной горьковатыми запахами увядающих трав, перезвоном кузнечиков, тонким пересвистом сусликов… Еще держалась прохлада, дышалось глубоко, и было ощущение, что мы исподволь растворяемся в степи, как множество птиц, вспархивающих то там, то здесь, чтобы тотчас исчезнуть в пестро-зеленом разливе.

Все дивным казалось в той жизни, что спешила вокруг. И когда поодаль возникли словно бы парящие над желтеющими хлебами кабины двух комбайнов, я вдруг остро позавидовал водителям этих машин.

Глядя в ту сторону, одна из женщин сказала:

— Гришка-то Агафьин на комбайне ныне.

— Дак ему, поди, и пятнадцати еще нет, — удивилась шаркающая рядом старушка в теплых войлочных тапочках и телогрейке.

— Должно быть, есть… Матвеич-то совсем плох, а Гришка у него с того лета в помощниках. Вчера сказывали, как заснул за рулем, так и пошел полынь хвостать заместо жита.

— Тут и мужик не всякий сдюжит. От зари до зари, поди-ка! — вступилась за парня старушка. — А этот совсем еще шкет, прости господи…

Впереди показались березовые колки, где в гуще кустарников ждала нас запашистая, набрякшая сладкой чернотою смородина, а я все оглядывался, пытаясь разглядеть, каким же из комбайнов правит Гришка…

О той утренней, разбуженной комбайном степи я и написал свое первое стихотворение, которое, по совету отца, послал в районную газету.

Наступил сентябрь, погожий, безветренный. После уроков наш четвертый «А» строем шел за околицу села, на ближайшее убранное поле. В колком жнивье то там, то здесь мохнатыми гусеницами висели срезанные колосья пшеницы. Мы собирали их в портфели и холщовые сумки, а затем взвешивали на колхозных весах и сдавали приемщице, ревниво примечая, кто принес больше всех.

Я старался как мог, чтобы не оказаться в отстающих, и все же ни разу не удавалось наполнить портфель так, как, вроде бы походя, набивал свою сумку увальневатый, неторопливый в движениях Леня Чайка. Возвращаясь с поля, он запихивал суму под рубаху — живот колесом — и орал во всю ивановскую:

— Девки, где вы?

— Тута, тута! — гнусаво подпевал ему верткий, никогда не унывающий Тинтя.

— А моей Марфуты нету тута! — базлал Ленька. — А моя Марфута упала с парашюта!

Подталкивая в бока друг дружку, девчонки хихикали над запевалой, а он, годами старше нас, купался в этом внимании…

Обратно мы шли гурьбой, дурачились, радуясь, что отбыли и уроки, и задание в поле. И никто не шикал на нас, быть может, потому, что жить стало повеселее: с фронтов приходили все более обнадеживающие вести.

В один из таких дней, вернувшись домой, я застал казенный конверт на свое имя. Взял его без трепета, словно уверен был, что не подошло газете мое стихотворение. В конце коротенького письма сотрудница подсластила свой отказ просьбой написать заметку о том, как ребята из нашей школы помогают фронту. Заметок я отродясь не составлял, но отец объяснил, что дело это не хитрое…

Несколькими днями спустя в районной газете «За коммунизм» появилась моя заметка о том, как наш класс собирает колоски. Прочесть ее хватило и минуты. Надо ли говорить, с каким нетерпеньем поспешал я в школу в тот день: вдруг да кто-нибудь еще прочел эту заметку.

Класс встретил меня паясничая и улюлюкая. Газета лежала на передней парте, но взгляд отыскал ее потом, а вначале увиделись только гримасы лиц.

— Лена Чайка! Лена Чайка! — смеясь, кричали со всех сторон.

Ошеломленный, я застыл на пороге, ничего не понимая, но чувствуя, как кровь, прихлынув, обжигает уши.

Лишь Ленька не принимал участия в этих насмешках. Вжавши голову в плечи, он недобро разглядывал меня, словно прежде недосуг было присмотреться к новенькому.

Такой была расплата за первый мой газетный «ляп». Вероятно, небрежно написал я имя лучшего нашего сборщика Чайки, и вместо «Леня» в редакции прочитали «Лена», так и напечатали, чего я при беглом чтении не заметил. Вышел наш Ленька девочкой. Но его почти не дразнили в тот день — дразнили меня, горе-писаку, и поделом!

Вскоре из редакции пришло еще одно письмо, толстое-претолстое. В него было вложено обращение академика Т. Д. Лысенко ко всем школьникам Советского Союза, где говорилось, что каждая лишняя тонна выращенного хлеба и картофеля — удар по врагу. Чтобы помочь взрослым вырастить эти тонны, нужно собирать золу и птичий помет — ценнейшие удобрения для полей, а также верхушки картофелин, которые заменят при посадке сами клубни.

В письме сотрудница написала, что редакция поручает мне, юнкору газеты, организовать ребят на сбор удобрений. Я перечитал заключительные строки: «…Надеюсь, ты справишься с этим важным поручением…» и растерянно огляделся.

Дома никого не было. На шестке посвистывал чайник. За марлевой занавеской окна сонно зудели мухи.

До сих пор не организовывал я никого, и как исполнить то поручение, через редакцию переданное, не представлял. Особенно насчет картошки. У многих в селе, я знал, не хватит ее и до весны. Наша семья, приехав сюда летом, вовсе посадить ничего не успела. В погожие дни ходил я по вскопанным огородам соседей, промышлял оставшиеся в земле клубни. Если набирал их полведра, считал, что повезло. А у кого этой картошки вовсе в обрез — попробуй-ка поагитируй насчет верхушек…

Вот если бы дали такое задание в школе, где учился прежде, там проще. Я б сразу к учительнице нашей пошел, к Лукерье Семеновне. Она женщина боевая и понятливая. Сразу б сказала: «Вот что, ребята, давайте-ка докажем, что и мы не лыком шиты, можем армии помочь…»

А здесь — совсем другая учительница — пышноволосая, мягкая в обращении Зинаида Федоровна. Мы ходим по полю, колоски поднимаем, а она — по меже, букет собирает для своего мужа, Степана Захаровича, директора нашей школы. Ей лет двадцать пять, ему — и не сосчитать сколько: волосы жиденькие, едва лысину прикрывают, и голос с хрипотцой. Других-то женихов в селе нет, вот и поженились они этим летом.

Как ни робел я, но все же, собравшись с духом, показал директору школы то самое обращение и письмо. От чисто выбритого, похудевшего лица Степана Захаровича внятно пахло не то духами, не то одеколоном. Кинув беглый взгляд на бумаги, он забрал их с собой и обнадежил:

— Хорошо. Разберемся.

Два дня я с трепетом ждал, когда же наконец войдет директор в наш класс и скажет торжественным голосом, какие большие дела ждут нас. А он все не приходил и не приходил. Неловко было, но что поделать, все же редакционное задание — напомнил я на одной из перемен Степану Захаровичу про «Обращение». Он глянул поверх моей головы, отыскивая в конце коридора кого-то из учителей, назидательно сказал, что терпение есть высшая из добродетелей, и ободряюще пожал мое плечо ухватистыми пальцами.

Минуло еще несколько дней. Смирившись с тем, что добродетели у меня не хватает, поделился я своими заботами с Зинаидой Федоровной. Обычно задумчивая и сдержанная в эмоциях, учительница разулыбалась так, словно приятней историй, чем мои хождения к директору, не слышала. Она сразу поняла, как не желал ее ученик мозолить глаза Степану Захаровичу своей унылой физиономией, однако готова была повести меня к нему за руку. Что за радость сулил ей этот визит?

Директор встретил меня как лучшего друга. Только шишковатый нос чуть поморщился, будто сам по себе, а в глазах сияла самая натуральная радость. Поди знай, где найдешь, а где потеряешь, как говаривала моя бабушка…

— Ну что за проблема — дать ход обращению! — шумнул он. — Вот кончатся уроки…

— Может, лучше сейчас, перед последним уроком? — осторожно ввернула Зинаида Федоровна. — Если помнишь, мы собирались…

— Ах да! — расстроенно произнес Степан Захарович. — Ты права.

Немного помедлив, он выдвинул ящик письменного стола и принялся ворошить в нем бумаги. Бумаг собралось много, вперемешку с тетрадями, и в верхнем ящике, и в других. Быть может, копились они не один год. Степан Захарович ловко перебирал их пальцами, будто считал деньги. Иногда замирал, удивляясь чему-то, и осуждающе крутил головой. Мы терпеливо ждали, пока не забренчал звонок.

— А, черт! — сорвалось у директора. — Понапишут тут…

— Сте-епа, — укоризненно произнесла моя покровительница.

— Извини, извини.

Впору было сгинуть от стыда и неловкости. А Зинаида Федоровна, склонив голову набок, с интересом наблюдала, как нервно бегают пальцы супруга. Наконец, Степан Захарович сказал: «Уф-ф!», вытащил на свет божий то самое обращение, промокнул платком лысину, и мы чинно двинулись в класс: директор впереди, я — замыкающим.

Последующие минуты плохо запомнились мне. Лица одноклассников маячили в мутной зыби. Едва поздоровавшись со всеми и помянув про письмо из редакции, директор ободряюще похлопал меня по плечу: давай, мол, держи речь. Вот подставил меня Степан Захарович так подставил! Не готовил я себя к такой ситуации, полагая, что начнут разговор сами учителя, да не в классе, а на общешкольной линейке. Во рту стало сухо, в голове — пустовато, но язык еще не совсем присох к небу. Я ухватился за спасительный текст обращения и, глотая падежные окончания, оттарабанил про золу и про птичий помет…

Кто-то хихикнул насчет помета. Кто-то квелым голосом бормотнул про картошку.

— Все понятно? — строго спросил директор. — Ну вот и хорошо.

Зинаида Федоровна добавила, что надеется на нашу сознательность. На том митинг и кончился.

После уроков все захлопали крышками парт и подхватились — кто куда, как будто никакого разговора и не было Лишь Тинтя глянул на расстроенное мое лицо и спросил:

— А куда сбирать помет-то?

Я и сам этого не знал, но ответил, что был бы помет, а там…

— Чего-чего, а этого добра у нас навалом, — весело поддакнул Тинтя.

Друзей в классе у меня еще не было, но если б спросили, кто тебе больше нравится среди сверстников, я бы сказал — Тинтя. Посмотришь на него: руки в смоле, волосы взъерошены, ворот затасканной рубахи где-то на боку — вся неустроенность его жизни расписана на тощей физиономии. А глаза неунывающие, и душа нараспашку. Ни отца, ни матери в доме Тинти. Он да младшая сестренка остались с бабкой, и та немощная совсем. И животина на Тинте, и огород. Но кто бы ни попросил о помощи: козу ли заблудшую отыскать или поправить дранку на крыше — Тинтя безотказен. Может, потому и рубаху постирать лишний раз некогда.

В хозяйстве у Тинти — корова да куры. Был при них и петух — забияка и отчаюга. Но его пришлось зарубить — никому проходу не давал, а соседского пса Бурого доводил до истерик. Перелетит через заплот и прохаживается возле собачьей миски на таком расстоянии, чтобы привязанный на цепи пес не мог до него дотянуться. Не петух — орел был, с сожалением вспоминает Тинтя.

Самую подлую каверзу петух учинил напоследок. Когда решили прикончить забияку, Тинтя подкараулил его и накрыл телогрейкой. Петух тотчас выпростал голову и заорал, призывая свидетелей — видано ли средь бела дня такое злодейство! Топор оказался под рукой. Тинтя сунул крикуна на колоду, изловчившись, рубанул по шее, и петушиная голова отскочила в одну сторону, а тело, мельтеша крыльями, полетело в другую — через забор, к самой конуре Бурого.

Узрев над собой безголового недруга, пес юркнул в конуру как воробушек. И пока тело петуха колотилось в конвульсиях о землю, лишь тоненький визг давал знать, что пес еще не умер от страха.

Зато с каким наслаждением трепал Бурый давнего своего обидчика, когда оправился от испуга. Тинтя пытался отнять петуха и палкой, и граблями — отплевываясь от перьев, пес злобно рычал и хряпал свою добычу…

Возвращаясь с Тинтей из школы, мы решили не откладывать сбор удобрений на потом — собирать так собирать!.. Надев на себя что поплоше и прихватив старый мешок, заявился я во двор Тинти с самыми серьезными намерениями.

На свист хозяин вышел из дома расстроенный:

— Надо ж, только тронул, а она вся и посыпалась.

— Кто?

— Да вон, бочка! — в сердцах сказал Тинтя. — Рассохлась, дождей-то сколько не было.

В крапиве, заполонившей угол двора, лежала груда клепок вперемежку со ржавыми обручами.

— Все равно без дела стояла, — сказал я, чтоб успокоить Тинтю.

— Ага, а капусту солить в чем?

Мы потоптались возле клепок, пощелкали ногтями по звонкой древесине и решили, что снова собрать бочку можно. Вот только с чего начать?.. Обмяв крапиву и забросив в угол мешок, я стал помогать Тинте разбирать завал. Мы быстро добрались до днища бочки, подогнали друг к дружке несколько клепок, но стоять они не хотели.

— Щас, щас, — Тинтя заоглядывался, отыскивая не то тесемочку, не то кусок проволоки, и вроде бы между прочим спросил: — А ты зачем пришел-то, по делу или так?

— Про помет неужто забыл? — изумился я.

— Точно! — встрепенулся Тинтя. — Это мы мигом…

Курятник и в самом деле был подзапущен. Не курятник, а кладовая удобрений. И дух там стоял — закачаешься. Тинтя выгребал наружу «лепешки и кренделя», а я совком отправлял их в мешок. Так споро ладилось у нас дело, что не заметили, как вышла из дома бабуся. Быть может, торопливость наша показалась ей подозрительной — суетимся, словно ворованное прячем в мешок, — только голос подрагивал, когда она спросила, что же мы, милые, тут делаем. Склонила сухонькую, увенчанную седенькими косичками голову и, глядя на Тинтю, ждала ответа.

— Гавно собираем, не вишь, что ли? — с вызовом сказал он.

— Да видать-то вижу, а почто?

— По приказу академика! — бухнул Тинтя, рассчитывая сразу отрубить все расспросы, но только усугубил подозрения.

— Та-ак, — без всякого доверия продолжила разговор бабуся. — А на что ж оно кадемику?

Тинтя поддел лопатой увесистую нашлепку, плюхнул ее мне под ноги и буркнул:

— Золото оттель добывать.

Почувствовав, что дело идет к ссоре, ввязался я в разговор. Сказал и про обращение ко всем школьникам Советского Союза, и про то, какое ценное удобрение здесь пропадает…

— А коли ценное, так почто дома не пригодится?

— Во! — отшвырнул лопату Тинтя. — Так и знал, что ты сюда вывернешь. Папка воюет, а мы ему кукиш, да? Сказано же тебе — для фронта это, вроде как наша помощь, чтоб хлеба побольше уродилось.

— Так бы и сказал, — пошла на мировую бабуся. — Для фронта нешто жалко. Не то отдавали. А то — кадемику… Нашел дурочку…

К вечеру, очистив от золы все печи и в наших домах, и в бане за огородом, мы с Тинтей были в меру чумазы и без меры довольны собой: еще бы, такой зачин сделали! Если в одном только нашем классе все соберут по мешку помета да по корыту золы на двоих, — ого-го сколько удобрений скопится для колхоза!

В два захода, с передышками, отволокли мы в школьный двор наше богатство. Свалили его в укромном месте, за поленницей дров, и строго-настрого наказали уборщице тетке Глафире, чтоб стерегла удобрения — личный приказ директора.

Там, среди усохших бодыльев лабазника и сурепки, среди березовой щепы и клочьев свалявшейся шерсти, двумя могильными холмиками остались лежать наши труды до первых метелей. В ноябре их надежно укрыла от сторонних взглядов пороша, в марте — обогрело, освободило от наста солнце, обдул сиротливых свежий степной ветер…

А к осени в огороде тетки Глафиры на зависть соседям уродилась необыкновенно крупная да рассыпчатая картошка.

— Сама удивляюсь, с чего ее эдак набучило? — объясняясь с товарками, разводила натруженными руками уборщица. — Может, сорняков в этом году помене…

И только мы с Тинтей доподлинно знали, что помог тетке Глафире вырастить такой урожай академик Т. Д. Лысенко.

КОЛЮНЯ И НАПОЛЕОН

Мама проспала час, когда гнали стадо: глаза у нее виноватые, а голос просящ:

— Отгони скотину, сынок.

Я вскакиваю с кровати. Пробежаться за реку в ясное; пахнущее липовым цветом утро — одно удовольствие.

Скотины у нас — корова Майка, существо флегматичное и рассудительное, да шустряк Наполеон — белолобый бычок черной масти. Кличку ему придумал отец — другой такой наверняка во всем сибирском поселке Чулыме не услышать. Непривычно для сельского слуха, зато звучно. Как крикнешь во все горло: «На-полео-о-о-он!» — за квартал слышно. А кричать приходится часто. Чуть не уследишь — заберется, каналья, в самое чертоломное место и жует, что в рот попало: лопух так лопух, тряпку так тряпку. Тряпку даже с бо́льшим удовольствием, чем лопух. Но самое приятное лакомство для Наполеона — веревка, да подлинней, чтобы на дольше хватило.

Стоит где-нибудь под забором, жует и заглатывает ее потихоньку, причмокивая толстыми губами и жмурясь от наслаждения. Не уследишь — только веревку и видели. «Как у него кишки не завернутся от такой «вкуснятины»?» — поражался я. Это пристрастье и в самом дело плохо кончилось для Наполеона. Но сейчас не о том… Во всем остальном Наполеон был славным «парнем». Мы бегали с ним, лопоухим, взапуски по пустырю, бодались, расставив ноги пошире; любили хрумкать молодую, налитую сладким соком морковку.

— Эй, корявые, шевелись! — подражая пастуху, кричу я, размахивая березовым прутом. И «корявые» впритруску выбегают из ворот на пыльную дорогу.

— Майку-то сильно не гони, — строжится вдогонку мама.

Я согласно киваю, а сам душой уже там, за речкой Чулымкой, в которую упирается окраинная наша улочка. Перебрести мелководье, засучив штаны по колено и ощущая ступнями бархатистое илистое дно, — минутное дело. И вот за сизоватыми гривами полыни уже виднеется пестрый разброс стада.

Теленок взбрыкивает, рвется в сторону — не по нутру ему медлительная поступь мамаши. А я нарочно кричу так, чтоб долетело до середины пастбища:

— Куда, Наполеон!.. Ишь, потрох! Вот я тебя!.. — и мчусь наперерез, размахивая прутом, как саблей.

Пастухом в то лето наняли однорукого Николая, длинноногого чубатого парня лет двадцати, из приезжих. Инвалидность его объясняли в поселке по-разному. Одни говорили, что потерял он руку на фронте, другие — будто попал под поезд. Сам он, в отличие от соседа нашего, нелюдима Пахомыча, отморозившего обе ступни в финскую кампанию, любил рассказывать о том, как ему воевалось. Занятно плел пастух солдатскую бывальщину, только всякий раз чуть-чуть по-другому, давая повод сторожким людям усомниться в истинности его слов. Потому, быть может, и звали его в поселке с этакой жалостливой снисходительностью Колюней.

Раз в месяц, по кругу, столовался Колюня у каждого из владельцев животины. Когда, пригнав стадо, он приходил к нам, начиналось нечто вроде маленького представления, неизменно нравящееся мне и столь же низменно раздражающее маму. Едва усевшись за стол, Колюня расчесывал пятерней густые темно-русые волосы и деловито спрашивал у меня:

— Ну, ёксель-моксель, когда воевать-то пойдешь?

И всякий раз, отмахиваясь от Колюни, как от нечистой силы, мама предупреждала пастуха, что нечего мальчишке голову крутить. Они ведь нынче известно как настроены — стриганут из дому, только их и видели. И до фронта не доберутся, и ищи-свищи их, защитников…

— Этот доберется, — взъерошив мою шевелюру жесткими пальцами, ободряюще кивал Колюня, словно бы даже завидуя мне. — Этот шустрый.

— Типун тебе на язык! — серчала мама.

Колюня заговорщически подмигивал мне, довольный розыгрышем, и вовсе не обижался, когда мама обзывала его артистом:

— А я артист и есть, с погорелого театра. Меня и в школе так звали.

До призывного возраста мне оставалось шесть долгих лет. Сложения я был отнюдь не богатырского, так что о фронте всерьез и не помышлял. Но разговоры эти приятно возбуждали мальчишеское самолюбие, и Колюню я уважал, как говорится, по всем статьям.

Характер у пастуха был легкий, общительный, а глаза ясные, синие, как летнее небо над степью. И кто это выдумал, что он не был на фронте? Ведь если б захотелось Колюне выставить себя храбрецом, сколько небылиц мог бы напридумывать — хоть сразу ему звание героя присваивай. И попробуй проверь, правду ли говорит. А он и не думал хвастаться отвагой да смекалкой. Наоборот, порой таким тюхой-матюхой себя представит, словно нарочно хочет, чтоб над ним потешались…

К стаду я подгоняю животину трусцой. Ожидаю, что, завидя меня, Колюня не упустит случая подковырнуть за опоздание. А он, тощий, перетянутый солдатским ремнем так, что вот-вот переломится пополам, обрадованно орет:

— А-а, Наполеончик пожаловал! Милости просим, ваше величество… Как мы вас, а ёксель-моксель? В хвост и в гриву, только потрошочки летят. Из Прибалтики уже выжимаем. Слыхал? — обращается Колюня ко мне. — Вчера Нарву взяли.

Подойдя к пастуху, Наполеон доверчиво тыкается в локоть сперва влажным кожаным носом, потом курчавым лбом, где недавно прорезались две костистые шишки. Колюня запускает пальцы в короткую шерсть и, почесывая между рожками, продолжает свое излюбленное:

— Зудится, ваше сиятельство?.. Погоди, еще не так зазудится. Вот пройдем Прибалтику да в гости пожалуем. Тогда что, а?.. Чего морду-то воротишь? Пожалуем, я тебе точно говорю. А то ишь, Наполео-он, владыка мира… В хвост и в гриву!

Голос Колюни груб и непримирим, а пальцы так обходительны, так ласковы, что Наполеон жмурится от удовольствия и требовательно поддает рожками в ладонь, прося не отвлекаться на разговоры.

Солнце поднялось еще не высоко, круглится в желтоватой призрачной хмари над близким отсюда озерцом. Сухо и пряно пахнет слегка пожухлыми травами. В другой стороне степь серебристо откатывается за горизонт, перечеркнутая темной лентой железки. По ней то и дело громыхают составы: теплушки и цистерны, платформы с зачехленной брезентом техникой…

Пора домой, где меня ждет завтрак, но возвращаться не хочется. Так хорошо полежать с Колюней на душистой подстилке трав, послушать цокающий говорок. Только странно рассказывает о фронтовой жизни Колюня — совсем не так, как по радио передают. Там сразу все ясно: энская часть вступила в бой с фашистскими захватчиками и мощным ударом выбила врага с занятых рубежей. При этом геройски погибли… У Колюни же — словно совсем другая война.

Проводив долгим взглядом состав, везущий сырье для домен — изуродованные «тигры» да «фердинанды», Колюня ревниво говорит, что, конечно, артиллерия — бог войны, но без пехоты и ей не прожить.

— Вот уж так перелопатит снарядами немца — думаешь, никого там не уцелело, а поднимешься в атаку — как тараканы выползают из щелей и полосуют по тебе, по тебе из всех видов оружия, будто только в тебя и целят… Упал, прилип к земле — оторваться нету мочи. Словно держит тебя, родная. Знаешь, надо вставать, броском вперед — а лежишь пластом, все визжит над головой, волосья ходят, и земля толчками в живот отдает, каждым кишочком ее чувствуешь. В первый раз, когда в атаку ходили, меня земляк пинком под задницу поднял… И гнали немца, и стыдно потом было, а ты как думаешь… А вот руку потерял — совсем боязно не было, даже вроде б не больно. Бегу — будто по мне кто палкой ударил. Глядь — а руки-то нету.

— Совсем-совсем не больно было? — изумляюсь я.

— Сперва не больно. Еще вперед бежал без руки-то… Думаешь, занятно это, воевать? Не-ет, браток, совсем даже горько. Вот представь… Немец возле брошенной деревни тебя застал, в чистом поле, и порезвился над тобой с самолета, и бомбами проутюжил, и пулеметом… Другие лежат мертвые, а ты живой. Живой, а радости нету, одна одурь, и не слыхать ничегошеньки. Может, тихо, а может, оглох. И вдруг… — пригнув голову, Колюня понижает голос до едва внятного шепота, — ворохнулось сзади…

Я оборачиваюсь в ту сторону, куда вперился обострившимся взглядом Колюня, но не вижу ничего, кроме желтоватого марева.

— Лошадь за мной прыгает, каурая, и звездочка белая во лбу, как у телка твоего. На коленях, вприпрыжку. Задние ноги целы, передние перебиты. Не жилица уже на этом свете… Я от нее как от чумы, ёксель-моксель. А она — за мной, вокруг разбитой хатенки. Глазищи как фонари, тоска в них смертная, аж душу переворачивает вот так вот, — крутанул Колюня кулаком вокруг груди, — мордой ко мне тянется — подлечи, мол. А как подлечишь? Я психом на кобылу — пошла прочь! И сам чуть не бегом от нее. Оглянулся — костыляет вдогонку вокруг дома, как привязанная… Ну, думаю, чем мучиться ей, лучше сразу. Винтовку поднял и…

— В лошадь? — содрогнувшись, переспрашиваю я.

— В лошадь! — рубит ладонью по воздуху Колюня. — Стреляю, а попасть не могу, как наваждение нашло. Руки дрожат. А она — вот уж, вот… Привалился к стене, спиной уперся и… Думаешь, легко так-то?

— Что ты! — вскидываюсь я, весь во власти пережитого Колюней.

Он вздыхает, расслабленно потирает шею и будничным голосом спрашивает, не принес ли я чего-нибудь пожевать.

— Нет, — пугаюсь я своей оплошности, но тут же вспоминаю, что нынче не наш черед кормить пастуха.

— Сойдет, нечего брюхо баловать, — строго внушает Колюня самому себе. — Сколько его ни набивай, никогда благодарно не будет. Натощак-то оно прытче. Вот помню…

И начинает Колюня вязать новый рассказ про то, как в обороне долго сидели они на одних сухарях, пока не догадался сержант отправить их вдвоем с товарищем по грибы. Недалеко и идти-то было: обогнуть минное поле, перебрести болотину, и там, в редколесье, по всем приметам, должны были расти красноголовики. Только миновали они минное поле, товарищ и говорит: давай скинем брючата…

— И что дальше? — нетерпеливо спрашиваю я.

— Дальше?.. — рассеянно повторяет Колюня и вдруг, вскочив, с криком несется туда, где бархатистой полосой тянутся вдоль озерца камыши. Какая животина успела забраться в топь и как разглядел пастух беглянку издалека?

Лишь подбегая к озеру вслед за Колюней, увидел я сквозь зелень грязно-черный, лоснящийся испариной бок, и догадка опахнула меня знобким холодком: Наполеон! Еще не веря в нее, раздвинул я редкую завесу камышей и встретился с бельмастыми, расширенными от испуга глазами телка. Загнанно дыша, он подергивался в илистой жиже, увязнув в нее выше колен. Зеленая чешуя ряски влажно поблескивала на брюхе.

Я сунулся было сразу к бычку, но Колюня прикрикнул на меня, заставив снять штаны и рубаху. Сам он, в одних трусах, уже примерялся, как лучше пройти к топкому месту. Застиранная гимнастерка и пестрые от латок штаны лежали горкой. Раздвоенная округлость культи притягивала взгляд молочно-розовой младенческой кожей.

— Вот же вражина! — возмущенно приговаривал Колюня, нащупывая ногами твердь. — Не зря тебя Наполеоном прозвали. Заперся в Россию, да? А как обратно?

Бычок жалобно мекнул и присмирел, выжидающе скосив порозовевший глаз. В зарослях камышей сторожко крякнула утка. Наверняка там прятался выводок.

— Ишь, тряпицы ему захотелось, — со злостью кивнул Колюня на бледный лоскут, свисавший с метелки камыша. — Вражина ты, вражина и есть. Интервенция чертова…

Едва вытаскивая ноги из вязкого ила, мы затоптались вокруг Наполеона. Попытались выгнать или выволочь бычка на сухое, но что могли сделать мы в три руки?.. Не помогли ни ласковые слова, ни крики, ни удары кнута. Наполеон лишь дергался, оседая еще ниже. По волглому крупу волною прокатывалась дрожь.

Совсем не трудно было представить себе, как тина, хлюпнув, заглотит бычка совсем. И виноват в том буду один я, отвлекший пастуха своими расспросами. Вина эта занозой сидела во мне… Представилось горестное лицо мамы, выслушивающей сбивчивые объяснения сына и еще не верящей в случившееся несчастье, услышался голос ее, такой растерянный и недоуменный, что я поторопился сказать:

— Коль, давай за подмогой сбегаю… А, Коль?..

Чертыхнувшись, Колюня достал из ножен финку с тяжелой литой ручкой — трофей, как похвалялся он, — и яростно, кривясь и багровея лицом, стал резать камыш. Лезвие жарко взблескивало, сухо и неподатливо поскрипывали упругие стебли, жестко шуршала листва…

Идея была простой. Связав камыш в толстую вязанку, мы подсунули ее бычку под брюхо. Опора была не самой надежной, но все же опора. Вторую вязанку бросили себе под ноги. Встав на ее шаткую середину, мы согнулись в три погибели и стали плечами подталкивать скользкий телячий бок.

Едва завалившись на вязанку и почувствовав, как полегчало ногам, телок прикрыл глаза, словно бы говоря: «Извините, на большее я не способен».

У меня тоже не осталось сил толкать Наполеона. Прижавшись к его липкому от грязи животу, я готов был лежать так хоть до вечера. Лишь стыд перед Колюней заставлял сучить ногами, приборматывая в волосатое ухо Наполеона жалкие просьбы.

Наконец перестал тужиться и сам Колюня. Сплюнул вязкой слюной и не очень весело подмигнул мне: дескать, не дрейфь, все будет в порядке.

Какое уж там в порядке, подумалось мне, когда лежим все трое пластом. Пастуху легко подмигивать: у него полстада молодняка. А у нас Наполеон один. Из соски поил я его тягучим молозивом, укутывал своей телогрейкой, когда дрожал он в сенцах от холода… Припомнился рассказ Колюни про лошадь, и вовсе муторно стало на душе. Если кобылу убил он запросто, то что ему какой-то несмышленыш-телок! Увидит, что не удастся спасти Наполеона, и пырнет его трофейной финкой, «чтоб не мучился». Как по стеблю камыша — чирк по горлу — и даже не дернется Наполеон, весь затянутый в прорву. Так картинно представилось мне все это, что жалость выжала слезы. Обняв горячую шею бычка, я хлюпнул носом и раз, и другой, загоняя слезы обратно, но они сочились, как из худой посудины.

— Ты что это шмыгаешь? — вскинулся на меня Колюня. — Поминки справляешь?! Я, говорит, солдат, в разведку пойду, а сам… Да мы твоего Наполеона, ёксель-моксель, не вырвем, так выдерем из болотины. Гвардия не отступает. Так говорю?

И хоть я никогда не собирался в разведку, но кивнул: так. И, шмыгнув напоследок, ринулся помогать Колюне: как бы он и в самом деле не счел меня нюней и плаксой.

Рука пастуха выше локтя ушла в илистую жижу, нашаривая ногу бычка. Скользнув по ней пальцами, я тоже, на-тужась, потянул на себя вздрагивающую голень Наполеона. Совсем близко, то набухая синим холодным блеском, то опадая, блуждала по виску пастуха ветвистая вена. Щерился рот, обнажив розовую скобу десен. И никакого движения там, под нами. Темная, глубинная сила цепко держала бычка в своих объятиях.

— Осади, — прохрипел Колюня, пытаясь отодвинуться от моего острого локтя, упершегося ему под дых.

Я отпрянул. И Колюня тотчас обмяк всем телом.

— Больно?

— Ничего, б-бывает, — сказал он как можно спокойнее. А губы сжались страдальчески и глаза так влажно блестели, что все внутри у меня тоже сжалось в комок. — Эх, братишка, да разве это боль!.. Здесь вот она, настоящая, — сунул он культей в грудь. — Кабы я был как раньше… Эх, скотство!.. Не мужик стал, полмужика!

— Что ты, Колюня! Ты еще, знаешь…

— Полмужика! И не спорь… Но натура не половинчатая, не-ет. А главное что в мужике? Натура! Так и заруби на носу… Щас мы эту чертову интервенцию с корнем… Ну-ка, разом взялись да покрепче… Ха!.. И ещ-ще раз!.. Ха!

Внизу что-то чмокнуло глухо. Наполеон рванулся, взбрыкнул, обдав нас вонючей жижей, попал коленями на вязанку. Мы закричали дурными голосами. Бычок испуганно дернулся еще, завалился боком и вот уже, выметываясь из болотины по ту сторону вязанки, попер на сухое.

Ощутив под ногами упругую травянистую дернину, Наполеон дал такую «свечу» в честь своего освобождения, что Колюня хрипанул на последнем дыханье:

— Ах ты ж, обормот!

А бычок, взлягивая, все кружил, как приплясывал перед нами. И липкая грязь шмотьями разлеталась от него во все стороны…

Потом мы купались с Колюней в медлительной дремотной Чулымке, смывая с себя заскорузлые, пахнущие болотиной илистые панцири и чувствуя, как возвращается в мышцы бодрящая свежесть.

Наполеон не отставал от нас ни на шаг, как я от Колюни. Лишь у реки, жадно напившись, бычок растянулся не возле самого берега, а поодаль — грязной кляксой на зеленой траве. За ним цветисто пестрело стадо.

— Отмоем его сиятельство, — взглянув на серые бока Наполеона, сказал Колюня. — Ты только матери не рассказывай.

Я ответил, что никому об этом ни слова — гроб и три креста, как божились мальчишки, хоть соблазн похвастаться приятелям о случившемся уже подкрался ко мне. Чувствуя это, Колюня приворожил меня долгим испытующим взглядом и вдруг сказал с диковатой решимостью:

— Ты не выдашь — тебе скажу!.. Не был я ни на каком фронте, не доехал. Только до Тугулыма, и — ша! Как соскочил на ходу с эшелона за кипяточком, да юрк меж колесами, чтоб быстрей всех, так и… Дурное дело нехитрое. Месяц только в госпитале и провалялся. Но навидался да наслыхался за тот месяц — век не забыть. А выписывать меня стали, я главврачу и говорю — мудрый мужик был главный — говорю, все равно подамся на фронт, хоть где да пригожусь, ёксель-моксель. Другой бы меня обсмеял, а этот всерьез принял. Наклонился и тихо так говорит: ладно, представь, доберешься до передовой да в дело влезешь и к немцам угодишь, живым или мертвым. Какую ты им пропаганду дашь в руки! Скажут, русские уже инвалидов берут на фронт… Ну, тут уж я и пошел на попятный. Против России не попрешь… Это я только тебе, понял?

— Понял, — рассеянно кивнул я, соображая, кому же еще доверил пастух этот «секрет», о котором все знают. Огорошила меня эта перемена в близком мне человеке — не скрою. Был Колюня фронтовиком — стал просто парнем, артистом с погорелого театра, как иронизировал он сам о себе. Не каждый решился б на такое признание. Но странное дело, откровенно сказав о своем обмане, он вовсе не поблек в моих глазах. Глядя в опаленное загаром дерзкое лицо, я отчетливо представил себе, что, если б не роковой случай, быть бы Николаю гвардейцем, вершить бы подвиги с легким его характером, с его решительной хваткой…

Он поднялся с песка, выколупнул из пупка сыпучее крошево и, проводив взглядом громыхающий на запад состав, назидательно добавил:

— А про то, что рассказывал о фронте, не думай. Сниться станет, ни к чему тебе это. Но что было, то было, именно так, как сказал, можешь не сомневаться… Было, браток, только не со мной…

Ждал он ответных слов, не знаю каких, но ждал. А я, вскочив на ноги вслед за ним, так и обмер: за спиной пастуха, блаженно пуская слюну, Наполеон прожевывал рукав застиранной, пропахшей потом Колюниной гимнастерки.

БРЕЗЕНТУХИ

По промтоварной карточке купила мне мама сапоги. Согласно моде весны сорок пятого они не претендовали на изящество: брезентовые голенища цвета хаки, кожимитовые подошвы на клею — обыкновенные брезентухи. Но когда я надел их впервые и они мягко обтянули стопы, показалось: лучших сапог нет ни у кого из мальчишек. По крайней мере, в нашем пятом «А».

До той весны не привык я обращать внимание на свои обутки. Ноги не жмут, ходить удобно, и хорошо, лучших не надо. Но та весна была особенной. Мы жили в сибирском поселке Чулыме, через который, взрывая воздух гудками, — на запад, на запад! — летели поезда. И в том же поселке жила Лиля.

Среди пестрой толпы одноклассников железнодорожной школы, где наголо обритые в санпропускниках головы соседствовали с лохматыми, тоскующими по ножницам шевелюрами, эта узколицая девочка с дерзко вздернутыми косичками — эвакуированная из Калинина — показалась мне обыкновенной чистюлей. Чистюль я не любил — все они были писклями и недотрогами.

Лиля сидела впереди меня, через парту, и прошлой зимой, и этой, но только к весне я стал замечать, что ее торчащие в разные стороны косички обладают свойством нахально лезть в глаза, до навязчивости. Рассказывает ли учительница о том, как попал на Новую Землю ненец Тыко Вылка, объясняет ли правила деления дробей, мельтешат впереди, рассеивают внимание два каштановых хвостика.

В отместку за назойливость я раза два дернул на перемене те косички и получил сдачу: несколько слабых тумаков да взгляд, в котором вовсе не чувствовалось рассерженности или злости. Напротив, в глазах Лили искрилось нечто столь озорное, подтрунивающее, что я готов был дернуть ее за косы еще хоть сто раз, лишь бы снова, поддразнивая, оглянулась она в мою сторону. Но отчего-то смелость моя быстро иссякла.

Всю зиму протопал я в хорошо разношенных, истончившихся на подъеме валенках. Мой дед подшил к ним дратвой толстые войлочные подошвы, и теперь валенки отменно скользили по отполированному полозьями снегу. Особенно лихо это выходило, когда удавалось подцепиться за облучок мчавшейся мимо кошевой или за край розвальней. Отличные были валенки! Но к весне, когда мама заставила надеть сверху ненавистные мне калоши, на каждой ноге словно добавилось по кирпичу. В такие минуты я казался себе неуклюжим и неповоротливым, а то и вовсе — еле шаркающим валенками дедом. Конечно, минуты эти, когда я словно поглядывал на себя со стороны, были мимолетны. Стоило лишь встретить кого-нибудь из знакомых ребят или пересечь рыночную площадь, где торговали колобками из сваренных в меду семян конопли, как мысли устремлялись совсем на другое…

Лилина семья снимала квартиру в особняке с зелеными резными наличниками окон. Отныне при виде его не раз мне приходило на ум: хорошо бы завернуть сюда просто так, как забегаю к дружку Кольке Лимончику, поболтать о том, о сем… Но тут же находились разные причины не делать этого. Я просто робел, не желая признаваться себе в том. Как вдруг…

Оказалось, для того чтобы зайти домой к Лиле, мне не хватало всего лишь новых сапог с брезентовыми голенищами. В них я чувствовал себя намного уверенней и даже неотразимей, чем прежде. Что за чудо-сапоги купила мне мама!

Весна в том году была особенно звонкой и обещающей. Быть может, потому, что с фронтов приходили все более радостные вести. А может, еще и оттого, что в ту весну мне должно было исполниться тринадцать…

Капель под окном не тренькала, а вызванивала марши. Надев сапоги, я вышел во двор и зажмурился. Сияло, искрилось, блестело на солнце все вокруг: и рыжие вихры соломы на стайке, где жевала жвачку наша корова Майка, и лужа, в которой скользило белое облако, и оплывший, разинувший пасть сугроб с тонкими зубами сосулек.

Я потоптался возле той лужи, попробовал ногой хрупкую пластину льда, оставшуюся от ночных заморозков, и пошел к дому с зелеными резными наличниками окон.

Дверь, на мое счастье, открыла сама Лиля, так что даже врать не пришлось, зачем вдруг пожаловал.

— Здравствуй, — сказал я. — Пойдем погуляем.

Она тряхнула косичками и убежала одеваться.

Я огляделся. Обнесенная дощатым забором, уходила от крыльца обширная, в проталинах пустошь. Посреди нее распахнуло свои объятья покривившееся чучело в драной ушанке. Сухие бодылья подсолнухов бросали тени на темный от паровозной копоти снег. Пахло весной, уже не той ранней, когда пробудившиеся запахи едва внятно щекочут ноздри, а резко и пряно разило оттаявшей землей и навозом, сопревшими за зиму листьями, влажной корой взметнувшихся над домом тополей…

— Эй ты, хмырь! — окликнул меня мальчишеский голос. Из пролома в заборе торчала ушастая голова на длинной шее.

Я тотчас прикинул, насколько выше меня тот приблатненный. Выходило — немного.

— От хмыря слышу!

— Хе… — задумалась голова. — В стенку сбацаем? — Парень ловко подковырнул ногтем медяк, поймал его на лету. — По пятаку?

Я ответил, что играть мне не на что. Парень поскучнел:

— Ладно, тогда на шалабаны.

— Неохота.

Поиграв «на зубариках» ногтями и задержавшись взглядом на новеньких моих сапогах, парень признался:

— А жаль. Я б тебе такого горячего влындил! — Для наглядности он согнул в три погибели мосластый палец и с маху щелканул им себя по лбу. Убедительно получилось, он даже поморщился. — Но ты не думай, что открутился. От меня не открутишься.

— Напугал, — сказал я, — аж коленки трясутся.

— Хе, — миролюбиво осклабился парень.

Больше всего я боялся, что выйдет сейчас Лиля, и тогда этот ушастый наверняка придумает какую-нибудь пакость, чтоб испортить нам настроение.

Презрительно сплюнув, я отправился в глубь двора. А когда оглянулся, в проломе никого не было.

На том пустыре-огороде мы и повстречались с Лилей. Мама отпустила ее погулять ненадолго, только во двор, поэтому мы не сразу придумали, чем бы интересным заняться. Просто стояли среди редких, жухлых стеблей, жмурились то на солнце, то на беспечного милягу чучело в драной ушанке и говорили так, ни о чем.

На Лиле было коротенькое, в обтяжку, пальтишко и несоразмерно большие резиновые боты, как видно, доставшиеся от старшей сестры. Ноги ее в такой обуви выглядели тонкими и длинными не по росту. Я приметил, как стыдится она такой несуразности, переминаясь с ноги на ногу, и старался не глядеть вниз. Подумалось: могла бы и вовсе не пойти сегодня гулять, причину для отказа всегда легко выдумать, а вышла, значит, ей со мной интересно. И так пожалел я, что не надел привычных валенок с калошами…

Не помню, о чем мы говорили в тот раз. Помню лишь, как ушла настороженность из сузившихся ее глаз, и они засмеялись, распахнулись доверчиво, во всю ширь. Мне тоже хотелось смеяться, по поводу и без повода. Без повода даже лучше, азартнее получается.

Под высокой завалинкой дома пробивал себе дорогу юркий, тоненький ручеек. Мы помогли ему одолеть завал из листьев, и он зажурчал для нас одну из самых переливчатых своих песен. Расчищая другой завал, мы разом взялись за толстый березовый прут и потянули — каждый к себе. Уступать не хотелось. Я схватил Лилю за руку, чтобы разжать ее пальцы, но они были цепки и долго не поддавались.

А потом прут куда-то исчез, и оказалось, что стоим мы возле дома — рука в руке — и молчим. Над нами рвались в вышину, исходили запахами спелые, клейкие уже почки. Чирикали взахлеб воробьи. Ручей приборматывал еле-еле, вновь запруженный листвой. Надо было б расшевелить его снова тем прутом, да вовсе непослушными стали руки. Я готов был простоять так хоть всю жизнь, чувствуя, как подрагивает в моих пальцах не остывшая от возбуждения ладошка.

Тонкое, вредненькое: «Хи-хи-хи» — заставило нас отдернуть руки, как от ожога. За широкой щелью забора, на уровне моей груди завороженно пялились на нас несколько круглых глаз. Я прикрикнул — малышня исчезла. А вместе с нею исчезло и дивное ощущение отрешенности от всего мира, в котором не было никого, кроме нас да весны с ее запахами и звонами.

Снова взять Лилины пальцы в свои я уже не решился до самого расставания. Одно дело, когда это случилось само собой, и совсем другое — нарочно…

На следующее утро, весьма удивив маму, я собрался в школу намного раньше обычного. Казалось мне, что Лиля тоже придет пораньше и, может быть, в пустом классе нам снова удастся поболтать ни о чем.

Класс и в самом деле был пуст. Чуть подрагивали стекла от громыхающих на задворках школы составов. Я хотел поглядеть в окно, оттуда видна была Лилина улица, но ворвался долговязый Колька Лимончик. Трахнул крышкой парты, достал из кармана перочинник и принялся резать на ломти сырую картофелину.

В ту пору самые распространенные школьные ручки были складные: полая трубочка, в которую входили вкладыши, с пером и без него. Если вынуть их, получался ствол. Стоило дважды давануть им на картофелину, закупорив с обоих концов трубку, и вот он — примитивный вакуумный пистолет. Резкий нажим карандаша на затычку, хлопок — и с противоположного конца «ствола» вылетает картофельная пуля.

С Колькой Лимончиком мы сидели за одной партой. Конечно же, он поделился картофелиной со мной, и тех, кто появлялся в классе следом за нами, мы встречали дружными залпами. Такая азартная получилась перестрелка, что на радостях чуть не шарахнули по громогласной нашей директрисе, заглянувшей в двери на крики. С ней все и успокоилось.

Лиля появилась перед самым звонком. Едва заметно кивнула мне и больше не повернулась в нашу сторону. Была она в нарядном платьице и ботинках, такая гордая и неприступная, что просто не верилось: неужели вчера держал я ее холодную ладошку в моей?

На переменах тоже не было повода перекинуться словцом: у девчонок свои кружки и разговоры, у нас — свои. И после школы Лиля, как всегда, пошла с подружками, а мы, приреченские, — своей ватагой.

Так повторилось на следующий день и через день. Я терялся в догадках: неужели сердится на меня Лиля, но за что? Или столь искусно маскирует от одноклассников, боясь насмешек, нашу тайну? Но как же тогда передать Лиле, хотя бы намеком, сколь нравится мне она?

Колька Лимончик, которому доверял я все свои секреты, рассудил просто:

— А ты ей записку напиши.

Светлая голова у Кольки! На уроке пластанул я из учебника арифметики Киселева чистый розовый лист, вклеенный сразу за обложкой, — мне казалось, что такие послания пишутся непременно на розовой бумаге. Загородился ладонью и, стараясь не посадить кляксы, тщательно вывел: «Я люблю тебя, Лиля». Подписываться не стал — и так поймет, от кого.

Теперь предстояла самая трудная часть операции — как передать записку, чтоб не видел никто. Конечно, можно было бы попросить об этом сидящего передо мной увальневатого Тихона — Тихоню. Но опасался я доверять ему такую бумагу.

Как и Колька Лимончик, был Тихоня из местных, но на этом сходство их и кончалось. Колька рос долговязым, громкоголосым, неусидчивым. Всю зиму ходил в расстегнутой телогрейке — душа нараспашку, а жил с матерью и младшими сестрами в бараке железнодорожников, по ту сторону от станции. Приземистый, во всем обстоятельный, Тихон носил борчатку из добротной овчины. Столь же добротным выглядел и пятистенок с массивными ставнями, где жила семья Тихона. В игры он обычно не ввязывался, усмешливо приглядывал со стороны. Может, оттого и не ввязывался, что принимали его ребята в компанию неохотно, дразнили куркулем. Верно, с весны пропадали в огороде дед да бабка Тихона, а с ними и сам он. Зато зимой все свое у них было, даже на базар выносили. Что ж в том плохого? «Работящий он, этот Тихон, — думалось мне, — только скрытен уж слишком, все молчком да молчком, И почему-то тоже не прочь схватить за косички Лилю…»

Нет, не поднялась у меня рука передать через Тихоню записку. Бросить ее прямо на парту Лиле?.. А вдруг увидит учительница…

Арифметику вела у нас прошлогодняя выпускница педагогического училища, которую меж собой мы звали Машуткой, — такая она была молоденькая, крепенькая, розовощекая. Мы не боялись ее строгости — боялись ее слез, на которые слаба была она по молодости.

И все же я решил бросить записку. Сделал отвлекающий маневр — ткнул Тихона в правый бок, и едва он обернулся ко мне, чтобы сказать, кто я такой есть, — кинул записку слева. Она стукнулась о выступ Лилиной парты и отскочила в проход.

Я так и обмер. На вышарканном, истоптанном полу розовый конвертик не просто валялся — кричал о своем существовании. Хоть срывайся с места и хватай, пока не поднял его тот же Тихоня.

— Вот токо ткни еще, я тебе так ткну… — ворчал он.

Все захолодело во мне, когда математичка мелкими шажками направилась в нашу сторону. Она не спеша подняла записку, подержала ее в руках ровно столько, чтобы я успел помянуть всех святых, которые мне были известны от бабушки, и порвала бумагу на части.

Урок продолжался, словно ровным счетом ничего не случилось. Звонко, без раздражения звучал голос учительницы. Я был благодарен ей как спасительнице.

В том переполненном, расхлябанном годами лишений и безотцовщины классе, где троечники ходили в прилежных учениках, Лиля была едва ли не отличницей. Поэтому повод для встречи придумался как бы сам собой. На перемене, дождавшись, когда рядом почти никого не было, я подошел к Лиле и сказал, что совсем плохо стал разбираться в арифметике, никак не соображу, что к чему. Не поможет ли она мне после уроков?

Класс наш сразу занимала вторая смена, поэтому, лукаво посмотрев на меня, Лиля спросила, где же мы могли бы заниматься.

— А хоть бы у меня дома! — обрадовался я так, словно эта счастливая мысль только что пришла мне на ум.

Надежда моя повидаться с Лилей без длинного глазастого забора, без заинтересованного внимания одноклассников, наедине, была робка. Я едва заставил себя начать этот разговор. Но стоило встретиться с повеселевшим Лилиным взглядом, как все сомненья исчезли: хорошо, что я завел такой разговор.

— Только сначала я сама выучу уроки, а потом…

Этого «потом» я ждал как праздника: подмел пол, накинул на стол белую льняную скатерть, которую мама накрывала в торжественных случаях, и, не зная, что бы еще такое необычное придумать для встречи, слонялся из угла в угол нашей комнатушки. На стене поскрипывали давно не смазанные часы с кукушкой. За дощатой перегородкой хныкал соседский Сергуня.

В дверь постучали мягко и коротко. Я бросился открывать. За порогом, приятно улыбаясь, переминался с ноги на ногу Тихоня.

— Ты чего? — не очень-то вежливо спросил я.

— Марки вот сулил ты мне показать, а я все как-то…

— Давай в другой раз, а то уроки сейчас, корову покормить надо, то да се…

— А ты учи уроки-то, учи, я не помешаю, — великодушно махнул рукой Тихон. — И корове сенца бросить делов-то… Хошь, помогу?

— Да не-е, — кисловато возразил я, и Тихон боком-боком протиснулся погостевать, как здесь говорили.

Когда в дверь постучала Лиля, мы с Тихоном сидели за украшенным белой скатертью столом и листали альбом. Я торопился побыстрей показать все, слабо надеясь, что, может быть, это удастся сделать до Лили, но марок было много, и Тихон проявил нешуточный интерес к ним:

— А это чья марка?

— Немецкая.

— Интересно.

Увидев растерянно замершую на пороге Лилю, Тихон обрадовался так, будто вдруг пообещали ему билет на кинокомедию «Джордж из Диньки джаза». Засуетился, глазами закосил с этакой непонятной загадочностью.

— Я вот… тетрадку свою принесла, как ты просил, — нетвердо сказала Лиля. — А задачник у тебя есть?

«Есть, есть! С той самой, вырванной розовой страницей!» — хотелось крикнуть, но я только кивнул, стоя посреди комнаты, словно великолепный в своем молчании миляга с Лилиного огорода.

Тихон предупредительно освободил нам стол, а сам, прихватив альбом, оседлал табурет у окна. Вроде бы даже отвернулся, чтоб не мешать, склонился так, что короткая шея совсем ушла в плечи, и притих.

Условие задачи было простое. Я решил бы ее наедине с тетрадкой за пять минут. Но Лиля сидела совсем рядом, почти касаясь меня локтем, и мысли мои были так далеко от точек А и Б, через которые кто-то куда-то ехал.

Лиля была терпеливой наставницей. Она повторяла одно и то же и раз, и два, желая, чтобы ее подопечный сам постиг бесхитростную логику решения. Я понятливо кивал головой и нес какую-то околесицу.

— Что же тут непонятного? — сокрушалась она. — Ну вот давай сначала. Из точки А выехал один поезд, вот отсюда…

— А это что за марка? — спрашивал Тихон, вытянув над головой руку.

— Сиам.

— Интересно, — ворковал он и что-то мелкое творил за спиной. Не требовалось особой проницательности, чтобы приметить, куда Тихон «тырит» марки — в рукав. Проделывал он это хладнокровно, очевидно уверенный в моей благовоспитанности: не стану же я при Лиле уличать его в воровстве.

— А теперь найдем скорость второго поезда… Ну? — подбадривала, воодушевляла, умоляла меня взглядами Лиля.

— Что-то не совсем… — бормотал я, красный от стыда и неловкости. Мне как-то вдруг безразлично стало, встретятся ли наконец те самые поезда или нет, хоть вовсе свалились бы они под откос, в тартарары, нисколько жалко бы не было.

— Но это же так просто, — вздохнула Лиля. Я чувствовал себя остолопом.

— А это какая марка?

— Не знаю!

— Интере-есно! — задушевно пропел Тихон.

Лиля поморщилась, словно чихнуть собралась, но не чихнула. Быть может, случайно у нее это вышло, но я истолковал все по-своему. Подтолкнул Лилю локтем, кивнул на отгородившуюся от нас спину. Так по-стариковски горбатилась она над табуретом, что мы рассмеялись.

Тихон закрутил головой:

— Вы чего это?

— Надежно загородился, — сказал я.

— А-а…

Как только поезда встретились там, где им было положено, Лиля засобиралась уходить. Тщетно я уговаривал ее остаться еще хоть ненамного. Лиля лишь потряхивала косичками: нет-нет, ее уже ждет мама.

Тихон вдруг вспомнил, что и его с нетерпением ждут дома дед с бабкой, торопливо напялил свою борчатку…

Мы проводили Лилю до самого ее дома, где росли такие высокие, пахнущие весной тополя. Она помахала нам варежкой, сморщила нос на прощание, словно собираясь чихнуть…

— Ну мне налево, — с облегчением сказал Тихон, едва мы отошли от калитки.

Расставаясь, я крепко пожал короткопалую его ладонь, от души, не без намерения потряс ее. Вот это был фокус! Из рукава пестрой стайкой порхнули нам под ноги разноцветные, изрядно помятые марки, те самые, которые я начал коллекционировать еще до школы.

У Тихона была четкая реакция на такие случаи жизни. Он вскинул локти к лицу, приготовившись защищаться. Сопя и подбадривая себя разными словечками, мы затоптались друг против друга по вязкой, чавкающей грязи, он — в подшитых кожею чесанках, я — в новеньких еще сапогах.

Красивые у меня были сапоги. Жаль, не дожили они даже, до Победы, развалились за месяц. В том неповторимом, пропахшем тополиными почками апреле мы с мамой навсегда уехали из Чулыма.

ДЫМНЫЙ ПРИВКУС ПОБЕДЫ

Все возвращается на круги своя. Вот и я вернулся в родной город, но годы спустя едва узнал его. И тихая, объятая майской зеленью улица, и стиснутый кирпичными двухэтажками двор, где мы поселились, — все ново. А люди кажутся такими приветливыми, словно каждый из соседей — родня. И нет в том ничего удивительного — роднит нас сам воздух, напоенный ожиданием необыкновенно близкой уже Победы.

В нашем пятом — контрольная за контрольной, а писать мне их не на чем. Нет тетрадей ни в магазинах, ни в школе, хоть на газетах решай задачи. Честно говоря, меня, сменившего за два года четыре школы и не блиставшего хорошими знаниями, отсутствие тетрадей нимало не огорчало, скорее даже радовало. Однако мама была настроена иначе. Она собралась ехать за тетрадями на толкучку, да соседка наша, сердобольная воспитанница местной гимназии Александра Ивановна, подсказала: у Зотовой есть тетради, и в клеточку, и в косую линейку. Если мальчик попросит, она продаст, детям она охотнее продает, чем взрослым. Александра Ивановна тут же готова была проводить меня куда надо, и стоило трудов отбиться от ее опеки: сам разыщу, не маленький.

Зажав в кулаке вчетверо сложенную пятерку, я отправился по адресу, слегка приволакивая ноги и очень надеясь, что благодетельницы не окажется дома. Зотова жила в глубине нашего двора, где кривой закуточек венчала массивная дубовая дверь. Напротив тянулись двухэтажные, выгоревшие на солнце сараи с длинным балконом, кудрявились бледными завязями обломанные кусты сирени, а еще дальше, за хлипким забором, высилось четырехэтажное здание бывшей школы, ныне — челюстно-лицевого госпиталя.

В ту пору все мы были привычны к виду искромсанных войною людей. Раненых прибывало много, и нас, мальчишек, не пугали скрученные из бинтов маски, за которыми угадывались обожженные, исковерканные железом лица. Но все же больно было встречаться с теми, у кого глаза уцелели. Они смотрели на нас, здоровых, как мне казалось, с немым и цепким укором.

Пересекая двор, я услышал крики, шлепки, словно били во что-то мягкое, и едва поверил своим ушам — приглушенный гам и возня доносились из-за забора:

— Корень, сам!.. Сзади!..

На площадке госпиталя, между кучей угля и железным бункером, в котором сжигали окровавленные бинты и вату, играли в футбол мальчишки, трое против двоих. Из них я знал только вездесущего Юрку с нашего двора по кличке Рыжий. На голове его факелом светились буйные, давно не стриженные волосы.

Мяч был тряпичный; о надувных, с резиновыми камерами, мы только мечтали. Зато болельщиков оказалось много. За стеклами окон то там, то здесь маячили обмотанные бинтами головы. Несколько створок были распахнуты, и над подоконниками в стерильной белизне провально темнели глазницы и рты.

Игра, под острыми взглядами сверху, шла азартная, страстная, истинная дворовая «заруба». И хотя двое крепышей защищались без вратаря, мяч не шел в их пустые ворота из кирпичей. Его перехватывали и гнали пинками туда, где спиной к бункеру приплясывал от нетерпенья и бросался в ноги нападающим Юрка.

Особенно цепко водился тот, кого окликали Корнем, — чернявый моторный парнишка лет пятнадцати. Измотав соперников финтами и ловко подбросив мяч носком ботинка, он-то и влепил с лету, мимо выбежавшего навстречу Юрки, такую «плюху», что железный бункер, изображавший ворота, гулко ухнул, а в окнах одобрительно гоготнули. Прилипнув к пролому в заборе, я не решался перелезть на площадку до тех пор, пока чернявый не крикнул:

— Эй ты, чего глазеешь? Айда на подмогу!

Я сунул деньги в карман и, не раздумывая, отправился к пустовавшим воротам. Но оказалось, как уточнил Корень, помощь требовалась вовсе не крепышам, а другой команде. Трое возмущенно заспорили. Конечно, кому охота записывать себя в слабаки на виду у всего госпиталя.

Растерянно оглядываясь, я стоял посреди площадки в перекрестье взглядов и очень плохо думал о Корне, втравившем меня в «непонятную». Бравада его была не беспричинной. Он да Витек, как звали напарника, играли лучше и выглядели покрепче остальных. Но все же двое против четверых?..

— Ладно, — примирительно сказал Корень. — Будет счет в вашу пользу — расколемся по трое.

На том и разошлись по местам. Меня поставили вместо Юрки к железной стене бункера, от которой смрадно тянуло жженьем. Но не от этого запаха во рту у меня сделалось сухо, а плечи передернул озноб. В ту пору я только-только осваивал городскую игру — футбол.

Едва начали с центра, как, пробитый издалека, мяч ватно плюхнулся на той стороне поля, проковылял между кирпичами.

— Го-ол! — мстительно заорала наша команда, заоглядывалась на окна. В окнах молчали. Словно вовсе не в счет был этот мяч, закатившийся в пустые ворота.

Крепыши перемигнулись, насадили кепчонки поглубже и попылили на нас, пригнувшись, будто в драку пошли.

— Держи!.. Витька́ держи! — паниковал Юрка, а сам враскорячку присох посреди площадки. Двое суматошно кинулись наперерез Витьку, проталкивающему мяч по траве вдоль забора. Витек крутнулся на месте, вывел мяч из крапивы и сильно послал его через всю площадку под ноги набегавшего Корня.

Я успел дернуться в угол, но пестрый ком, мазнув локоть, гулко саданул по железу, и — ах как дружно отозвались в окнах на эту «штуку»! Загомонили, кто-то даже заулюлюкал. Над моей промашкой заулюлюкал. Я был не просто ошеломлен — раздавлен этими криками. Ну разве мы виноваты, что их только двое, а нас четверо! Кому неизвестно, как расхолаживает игроков такая фора и, наоборот — заставляет сжаться в пружину сознание того, что ты в меньшинстве.

Вяло подняв тряпичный, стянутый дратвой ком, я оглядел свою команду, затеявшую мелкую свару из-за пропущенного мяча, и как-то враз понял, что не отыграться нам здесь во веки веков.

Спасительница наша явилась в обличье приземистой, желчной служительницы в калошах на босу ногу, с гремящей связкой ключей. Она с ходу посулила нам сто чертей и кое-что в придачу, как злостным нарушителям госпитального режима. Напористость ее можно было сравнить разве что со стремительным фланговым рейдом Корня, хотя спадающие калоши явно мешали женщине развернуться во всю мощь.

Я ожидал, что раненые вступятся за нас столько же сплоченно, как болели они за двоих, но недовольные голоса сверху поблекли перед пронзительным негодованием служивой. Потрясая связкой ключей, она готова была вот-вот обрушить их на наши беспутные головы.

— Атас! — сипло выдавил Корень.

И мы позорно бежали с поля…

Привычные ко всяким передрягам, запущенные кусты сирени светились робкими молочными завязями цветов. По-деревенски пахло клейкими, едва развернувшимися листьями, свежевскопанной землей. Только порой из-за забора цедился смрадный запах. Кусты скрывали нас, четверых, присевших на скамью, от любопытных глаз и материнской опеки. Болтали о пустяках, наслаждаясь уединением. Потом закурили. Трофейными сигаретами угостил Корень, с шиком щелкнув крышкой латунного портсигара. Витек не заставил себя ждать — он «зобал» уже взатяжку. А мы с Юркой, застигнутые врасплох щедрым жестом, помедлили, прежде чем взять по сигарете. Я набирал полный рот едкого, щекочущего ноздри дыма и с облегчением выпускал струю, стараясь скрыть свою неумелость. А между тем приглядывался к новым знакомым.

Вблизи Корень показался мне вовсе не таким крепышом, как во время игры. Пожалуй, он был даже узкоплеч и будто сдавлен с боков. На облепленной потной рубахой груди темнела ложбинка, заостренные скулы и нос отсвечивали блеклой болезненной желтизной. Лишь карие глаза сияли молодо и задорно из-под криво посаженной кепчонки, придававшей ему вид блатного парня.

Голубоглазый Витек был здоровее на вид, широковат в кости и немногословен. Держась в тени бойкого дружка, он поглядывал на него с обожанием и грустью рано повзрослевшего человека.

Я тоже был покорен моторным характером Корня, хотя и вел себя с некоторой настороженностью, ожидая от него какой-либо подковырки. Такой на месте не усидит и другим дремать не даст.

Рассказав о том, как милиция взяла вчера под мостом какого-то рецидивиста, а он, отчаюга, до конца отстреливался из обреза, Корень предложил сыгрануть в жестку. Достал из кармана кругляш овчины, утяжеленный нашлепкой свинца, и первым начал чеканить — подбивать ногой жестку, не давая ей падать на землю.

Кругляшок порхал перед глазами, как бабочка над цветком. Я завороженно следил за ним, страстно желая, чтоб порхал он до самой темноты. Тогда наверняка не дойдет моя очередь приплясывать на одной ноге.

Досчитав до сотни, Корень ловко подхватил жестку и преподнес на грязной ладони не кому-нибудь — мне, словно для того игру и затеял, чтоб испытать новичка. Скрючив ноги под лавкой, я буркнул, что не умею играть.

— Во как! — Корень хохотнул и уставился на меня, как на дикаря. — А откуда ж ты такой взялся?

— Из Сибири, — глухо сказал я.

— Из Сиби-ири… Во глубине сибирских руд храните гордое терпенье, — щегольнул Корень знанием классики и, широко зевнув, вдруг потерял ко мне всяческий интерес. — Поспать бы минуток шестьсот. А, Витек?

— Хорошо бы.

— Ничего, скоро отоспимся. Так храпанем!.. Ты вот сколько смог бы проспать, не вставая?

— С вечера до вечера, запросто.

— Слабак… Я б еще и ночь прихватил.

— А вот я однажды… — торопливо начал рассказывать Юрка.

Но Корень встал и довольно бесцеремонно заявил, что хватит трепаться, пора и «на дело». Последние слова произнесены были по-свойски, но не без щегольства. А у меня язык не повернулся спросить, куда ж они собрались идти с Витьком. Лишь подумалось: наверное, темное это дело, иначе откуда бы взялись трофейные сигареты…

Мы с Юркой проводили двоих до улицы. По-взрослому пожав нам руки, они пошагали вразвалку, явно подражая кому-то. Из зеленого коридора акаций, обрамлявших узенький тротуар, донесся хрипловатый голос Корня:

В кейптаунском порту, с какао на борту

«Жанетта» оправляла такелаж.

Но прежде чем уйти в далекие пути,

На берег был отпущен экипаж.

Идут сутулятся, врываясь в улицы,

И клеши новые ласкает бриз. Ха-ха!

Правее и чуть сзади Корня, словно подстраховывая дружка от неприятностей, пружинисто уходил, истаивал в пестро-зеленых бликах солнечного света Витек.

Они идут туда, где можно без труда

Достать будет и женщин, и вина…

— Во мужики! — восхищенно сказал Рыжий.

Со слов Юрки я узнал, что до прошлого года Корень жил в нашем дворе, оттого и заглядывает сюда по привычке. Здесь у него мать, но он поссорился с ней и ушел к Витьку, который живет вдвоем с дедом.

Мне странным показалось, как это: ушел от матери. Я переспросил Юрку и услышал в ответ:

— Куркулиха она, Зотова.

— Зотова его мать?

— Ну да, по отцу-то он Коренев.

— Вот дела… Слушай, — сказал я, вспомнив о поручении, — пойдем к Зотовой вместе.

— За тетрадками?.. не-е! — торопливо открестился от меня Юрка. — Домой пора.

— На минутку всего делов-то.

— Не, я домой! — решительно повторил Рыжий.

После такого разговора мне тоже очень захотелось пойти домой, и только надежда на то, что Зотовой не окажется дома, заставила снова потащиться через весь двор к массивной дубовой двери.

Нашарив в кармане пятерку, я зажал ее в кулаке и осторожно постучал в дверь костяшками пальцев: услышит хозяйка — хорошо, не услышит — еще лучше, можно будет уйти со спокойной совестью. Что-то громыхнуло в доме, зашаркали шаги, и низкий голос спросил:

— Кто там?

— Я это… за тетрадками.

Лязгнул засов, хрястнул замок в двери, и она приоткрылась на длину металлической цепочки, из-за которой проглянуло сухонькое личико женщины. Губы быстро дожевали что-то и отмякли в гостеприимной улыбке:

— Входи, входи, голубь, не робей… Чего-то не признаю тебя.

Пока я объяснял, кто таков и чьи мы соседи, Зотова проводила меня на кухню. В низкое окошко, заставленное кустиками герани, сочился жиденький свет, растекался среди многочисленных полочек, развешанных по стенам. Пахло жареной на постном масле картошкой и мышами.

— Тебе, сынок, каких тетрадей-то? — спросила Зотова, по-птичьи склонив гладко зачесанную голову. — Ага, в клеточку и в косую. Сейчас, голубь, в лучшем виде…

Приветливость хозяйки, даже некая угодливость, сквозившая в ее голосе, выветрили мою настороженность, а вместе с тем окрепло недоумение: неужели трудно было Корню ужиться с такой матерью? Конечно, забаррикадировалась она неспроста, вон сколько всего в дом натащила — полки ломятся. Может, и в самом деле куркулиха, как говорит Юрка, да ведь мать родная…

Между тем, обследовав один из шкафчиков и недовольно фыркнув, Зотова зашебуршила бумагой во втором. Изъяла из недр его стопу тетрадей, в сердцах плюхнула на кухонный стол и ворчливо стала перебирать их:

— Вот же зараза чертова, нигде от нее спасу нет. Ну ты подумай, даже сюда забрались. И мышеловки на них ставлю, и ядом травлю проклятых — живут…

Желтизна уже коснулась обложек, а корешки тетрадей хранили следы зубов. Кое-где бумагу словно проела бесцветная ржавчина. Мне, жителю коммуналки, хорошо было известно, от кого остаются такие следы. Стоило поднять голову, и из щелей за стояком парового отопления приветливо, как старому знакомому, зашевелили усами тараканы.

В расстройстве своем Зотова не была назойлива, пытаясь сбыть лежалый товар. Она легко согласилась, что такие тетради не годятся для контрольных работ, и, попросив меня обождать еще немного, шмыгнула в комнату.

Мелодично, совсем как в доме моей бабушки, пропел замок сундука, скрипнула крышка, и все притихло вокруг, будто вымерло… Нет, что-то ворохнулось в углу, зашуршало по стенам… Стоило представить, каково здесь жить в одиночестве, и такая тоска объяла душу…

Я вытянул шею на пороге комнаты. За дверью громыхнуло так, словно выстрелили в меня, любопытного, заставив шарахнуться назад. Помянув всех чертей, едва не прихлопнувших ее крышкой сундука, хозяйка забормотала что-то невнятное и наконец позвала меня подержать окаянную крышку, хоть, судя по голосу, неохотно впускала в комнату постороннего.

В красном углу чистой, с накрахмаленными занавесками светелки стоял сундук. Пузатый, крест-накрест окованный медными планками, он доверху был набит пачками незаполненных счетов и накладных, стопами чистой бумаги, блокнотами разных размеров… Сказочное изобилие это столь поразило меня, что я, опешив, застрял посреди комнаты.

— Сюда, сюда, — недовольно попросила меня Зотова, быть может, уже раскаиваясь, что затеяла эти поиски. — Не хотела в сундук лезть, да вижу — хороший мальчик, как не войти в положение. Нынче всем помогать надо, такое время — война. Держи, держи крышку-то, не урони. А я никому и не отказываю, коли есть возможность. Думают, легко это на складе работать, а попробуй-ка потаскай вороха с места на место. Всем жить надо, такое время — война. Паразиты проклятые, сколько тетрадей попортили, подавиться бы им…

Зотова тараторила и тараторила без умолку, выкладывая на пол стопы блокнотов и бланков — тетради были на дне. А я стоял, подавленный зрелищем растущей у моих ног горы бумаги, не решаясь спросить, откуда взялась эта гора и зачем нужны хозяйке тысячи счетов. Не собирается же она заводить собственную контору! И когда успела столько нахапать? Не купить — именно нахапать без разбору, это и младенцу понятно…

Мысли стали четки и быстры. С хозяйкой все ясно. А кто же я? Стою «на стреме», послушный мальчик, и жду, когда меня облагодетельствуют ворованным? Сейчас достанет она тетради и скажет, склонив голову с остреньким носом: «Молодец, голубь, помог. В войну все должны помогать друг другу. Вот тебе…»

— Не надо! — вырвалось у меня.

— Чего не надо? — настороженно сверкнула глазами Зотова.

— Ничего не надо.

Зотова медленно разогнулась над грудой бумаг, поморщившись, схватилась за поясницу — больная, немощная женщина, к которой вломился олух со своей просьбой, доставив столько хлопот, а теперь шарахнулся на попятный.

Я ожидал, что хозяйка закричит на меня, затопает ногами или, того хуже, выгонит из дому лежащей у печи кочергой. Но все было иначе. Зотова сказала, что так ей и надо, старой дуре, мало ее учили. Уж сколько раз зарекалась идти навстречу людям, так нет, все за свое — суетишься, угождаешь, хочешь сделать как лучше. А они тебе же в рожу и плюнут.

— Ступай, — смиренно сказала Зотова. — Подрастешь, может, умнее станешь.

И я пошел вон с низко опущенной головой, словно побитый. Как ни странно, чувство вины за непостоянство своих поступков вполне ужилось во мне с другим, вроде бы несовместимым — ощущением обретенной свободы. Она была горькой и сладостной одновременно, пожалуй, более горькой, чем сладостной, но лишь до того мига, пока я не поднял головы. Опахнул лицо теплый весенний ветер, полыхнула над крышами яркая просинь неба, и я подумал, что, наверное, так же, переживая свою вину и радуясь вольному ветру, уходил из родного дома и Корень.

Она, единственная и неповторимая, ворвалась к нам через день, ранним утром, и всколыхнула весь город.

— Победа! — орали у подъезда ошалевшие от счастья мальчишки с нашего двора.

— Победа! — клокотали распахнутые настежь окна госпиталя, и кто-то палил в воздух из пистолета.

— Победа! — звенящим от торжества и волнения голосом вновь и вновь возвещал по радио Левитан.

Во дворе меня перехватил светловолосый, резкий в движениях парень с темной повязкой, туго перетянувшей половину лица. Он вынырнул из-под навеса сарая, изрядно напугав меня не столько тем, что одет был в полосатую пижаму, сколько самой неожиданностью такой встречи.

— Слышь, братишка, выручи, а? Хоть какие-нибудь брючата да рубаху. Вот так надо! — полоснул он ладонью поперек горла. — Сам понимаешь — Победа. А тут хоть… — Он оглянулся на забор, через который наверняка перескочил к нам из госпитального двора, и поторопил мою нерешительность: — Давай, давай, подсуетись, очень тебя прошу. С возвратом, конечно.

Вопреки моим опасениям, мама не стала задавать лишних вопросов. Только глянула в окно, пытаясь рассмотреть под сараями того нетерпеливого парня, и ворча завернула в газету старый парусиновый папин костюм, да сверх того носки и прохудившуюся на локтях рубаху.

Когда, укрывшись в сирени, парень торопливо натянул на себя все это, я чуть не расхохотался: так коротко да кургузо сидела на нем одежда.

— Что, коротковато малость? — спросил он, скептически оглядывая штанины пижамы, торчащие из-под брюк.

— Ага! — заухмылялся я вовсе в открытую.

— Ничего, сойдет! — решительно заключил он, подвернув излишки пижамы. — Спасибо, братуха, за выручку. Вечером занесу. Какая квартира-то?..

Он поправил сбившуюся повязку, под которой ало засветилась не успевшая зарубцеваться кожа, и, вскинув руки вверх, исчез со двора так же стремительно и бесшумно, как появился.

«Разведчиком был, не иначе», — решил я.

Куда было бежать в такой день? Конечно, на центральную площадь. Спозаранку на ее подкованном брусчаткой разлете царило ликованье, которого не помнили эти камни. Качали всех, кто носил военную форму, братались и пели, плясали до упаду под переливы трофейных аккордеонов. Какой-то усатый заводила, отбросив костыли, выкидывал коленца на одной ноге. Траурно-черные женские платки то там, то здесь спорили с пестроцветьем девичьих косынок… А люди все подходили и подходили, смеясь и плача, крича и перекликаясь друг с другом, пока на всем обширном пространстве площади не осталось места ни плясунам, ни отдельным компаниям.

К вечеру, когда должен был прогреметь победный салют из тридцати залпов, мы с Рыжим дрейфовали по площади, так стиснутые толпою, что самостоятельно не могли сделать в сторону и шага. На Юрке была белая рубаха, на ногах — начищенные ваксой сапоги.

Отец его, сапер, прислал последнее письмо из Венгрии, и Юрка уже считал, за сколько дней можно доехать поездом от Будапешта до нашего города. Юркиного отца и в самом деле демобилизуют очень скоро как старослужащего, и говорливая Юркина мать первой из солдаток нашего двора станет гордо носить большой живот с будущей дочкой Светланкой…

Все это ждало впереди. А пока водоворот толпы вынес нас к широким ступеням трибуны. Там, приподнявшись на гранитный уступ, мы попытались закрепиться. Сумерки уже обволакивали площадь. В их сереньком свете колышущийся людской разлив казался безбрежным. Я поискал взглядом знакомых. Может быть, здесь, в толпе, и тот парень с повязкой? А может…

Еще днем, когда на площади было посвободней, нам повстречался худющий, возвышающийся над всеми старик. Густой сивый чуб мотался над переносицей. Распахнутая брезентовая куртка обнажала прикрытую тельняшкой грудь. Идти бы ему степенно, как подобает ветерану, а он длинно вышагивал в окружении подростков, то ль отродясь легкий на ногу, то ли помолодевший в такой день. Кому-то по-приятельски сдвинул фуражку на затылок, кого-то поприветствовал на ходу…

Трудно было отвести взгляд от старика. Лишь тогда, когда Юрка вскинул кверху ладонь, взгляд мой ткнулся в знакомых — Витька и Корня, старающихся попасть в ногу со стариком. Едва узнал их в замасленной рабочей одежде. Лишь кепчонки были те же, глубоко насаженные на лоб, да той же напористостью дышали чумазые лица.

Парни что-то прокричали нам с Юркой. Я дернулся было вслед, да вовремя понял, что им не до меня. Пахнуло гарью, словно мимо промчался паровоз. Истаял слабый запах мазута.

— Откуда они? — огорошенно спросил я у Юрки.

— Со смены, в депо слесарят… Во дедуля раскочегарился…

— К нему Корень ушел?

Юрка кивнул, и больше мы о парнях не говорили. Но вспоминал я о них в тот вечер не раз, обшаривая глазами площадь и удивляясь, как не пришло мне в голову сразу, что эти подростки уже трудяги. Правда, считал я их почти ровней, а все тринадцатилетние годки мои учились в школе…

Толпа смела нас с гранита, повлекла за собой, и в это время кто-то, не удержавшись, выстрелил ракетницей с крыши ближайшего здания. Возможно, то был сигнал к началу салюта, ибо с балконов и крыш домов, со всех сторон площади началась такая пальба из ракетниц, что залпы орудий почти потонули в ней. Небо вспыхнуло разноцветьем огней, и все, кто теснился рядом, выдохнули тысячеголосое раскатистое:

— Ура-а-а-а-а!!!

Мы с Юркой тоже орали от переполнявшего душу восторга и возбуждения. В азарте солдаты порой стреляли из ракетниц под низким углом, и огненные шнуры, не успевая сгореть в воздухе, зависали над самыми головами. Люди шарахались, прикрывали волосы руками и еще громче взрывались криками:

— А-а-а-а-а!!!

Слоистый пороховой дым застилал площадь, как во время сражения.

Победа пахла жжеными бинтами, гарью угольных топок, терпким чадом самого долгого из салютов. Словно сгорела в огне войны вся нечисть, коростой облепившая землю, и в сполохах победного фейерверка явила нам лик свой новая жизнь, такая же восторженная и праздничная, как эта запруженная народом площадь, такая же единая и сплоченная в своих устремлениях, как все мы, плечами притертые друг к другу.

Впрочем, то был лишь привкус Победы. Истинного вкуса Победы мне, мальчишке, изведать было не дано. Но сколько доведется прожить, как нежную улыбку матери, никогда не запамятую небо того вечера, когда на площади 1905 года в Свердловске трудовой Урал встречал первый день мира.

КРУГ

Рассказы

ШЛАГБАУМ

Все были в сборе. Ждали только красотку Нелли да Леху Карася, как звали их ныне лишь в этой свойской компании однокурсников, да и то за глаза. Для всех прочих имена их звучали гораздо строже: доцент Нелли Сергеевна Плотникова и секретарь горкома партии Алексей Иванович Карасев.

Плотникова летела с курорта, из Адлера, по обыкновению припоздав, и Карасев отправился встречать ее, никого более не пригласив. Для тех, кто помнил их долгую полулюбовь-полудружбу, такое решение не показалось странным.

В оранжевом, с накрахмаленными занавесками «Икарусе» еще держалась прохлада, и вынужденное ожидание в центре города было не в тягость. Лишь запахи снеди, громоздившейся на задних сиденьях и под сиденьями, витали чересчур вольно. Особенно дразняще пахли цыплята табака, заточенные в алюминиевый бак из исполкомовского буфета.

На большой сбор, как величали они двадцатилетний юбилей выпуска, собралась всего половина их боевого дружного курса историков, так что свободных мест в автобусе оказалось едва ли не больше, чем занятых. Вполне вместились бы и в скромный «пазик». Но, как изрек Карасев, раз в двадцать лет да будет позволена им такая роскошь.

Среди тех, кто приехал в город их студенческой юности из других мест, бородатой глыбой выпирал бывший староста курса, ныне референт министра Николай Николаевич Семибратов, или Ник Ник, как величали его еще в то далекое время. Студентом он был тощ, обстоятелен во всем, за что ни брался, до третьего курса донашивал солдатскую гимнастерку и раз в семестр получал по тридцатке из таежной заимки Уросихи. От внешности того деревенского парня остался в нем разве что нос, хрящеватый, независимо вздернутый над раздавшимися щеками.

Ник Ник сидел в кресле, полуобернувшись к Нестерову, и нудновато допытывался, верно ли, что ныне село стало зажиточнее, чем прежде.

— Это смотря что иметь в виду, — осторожно тянул свою линию сосед. — Особо похвастать нечем…

В отличие от Семибратова, с Нестеровым произошла обратная перемена. Некогда плотный здоровячок, он словно бы усох, даже ростом стал ниже. Лишь цыгановатые глаза светились все тем же жгучим неукротимым блеском. На сбор он попал, можно сказать, случайно. Должность директора в доживающий век из-за малолюдья сельской школе да трое своих сорванцов не оставляли времени для разъездов. Лишь по настоянию врачей отправился Нестеров в Трускавец с застарелой язвой желудка, да так удачно подвернулась путевка, что проездом и на встречу однокурсников угадал.

Уже прошли первые минуты неловкости, которые обычно испытывают давно не видевшие друг друга люди. Пореже раздавались среди женщин «ахи» да «охи». И лишь темперамент записного балагура Шарапова с тем же напором выламывался из слаженного сплетенья голосов:

— Ну, мужики, никакого терпежу не осталось! Душа горит, и сердце просит!..

— Водички попей, — советовал кто-то из сердобольных.

Черная «Волга» подкатила неслышно, как подкралась. Рядом с водителем ослепительно сиял молочными зубами кареглазый баловень отца Вася Карасев. Он бухнулся на переднее сиденье автобуса, упоенный своей ловкостью да удачливостью: повезло — такая поездка. Кто-то из женщин успел даже обрадоваться ему:

— О, Васька!

Но головы остальных были повернуты к окнам.

Опираясь на локоть Карасева-старшего, загорелая до густо-шафранного цвета и смущенная как невеста, из машины порхнула Плотникова. Голубовато-серый, спортивного кроя, узкий в талии костюм броско подчеркивал, что хозяйка его не намерена сдаваться годам. Нелли Ивановна приветственно взметнула вверх руки, и радостный гул голосов взбодрил задремавшего было шофера. Наконец-то поехали!..

Провести встречу не в городской духоте, а на берегу тихого озерца Шошья, куда некогда паломничали они всем курсом, предложил Карасев. Арендовать в разгар сезона на полутора суток вместительный, популярный среди любителей Дом рыбака и охотника оказалось непросто даже при его связях. Лишь сейчас, расслабясь в полуоткинутом, обжимающем тело кресле и ощущая на запястье шершавую ладошку сына, Карасев позволил себе отключиться от хлопот, связанных с этим сбором.

Автобус мчался по левому ряду шоссе, легко оставляя позади череду машин, так что Васька едва успевал крутить головой да восторженно прицокивать языком. Ощущение стремительного полета на гребне волны владело и Карасевым. Оно как бы возносило его все выше и выше, на недосягаемую для многих орбиту, откуда совсем крохотными выглядели сегодняшние заботы.

Не минуло и года, как Карасева утвердили третьим — самым молодым из секретарей горкома, а кое-кто прочил ему должность повыше, в обкоме. И не без оснований — он знал и даже веровал в это, но на словах открещивался от каких бы то ни было перемен. Не мальчик, чтобы играть в открытую в такие игры.

Как уверял Карасев жену Вику и самого себя, он стремился к иным высотам вовсе не из тщеславия. На новой должности особенно остро ощутилось, что круг знакомств в родном городе способен не только помогать в работе, но и обволакивать путами давно сложившихся отношений. Мыслимо ли оборвать все связи лишь потому, что он, общительный по натуре, устал изворачиваться и говорить «нет» близким людям?.. Вот если б вознестись не в обком, а, скажем, еще выше, где, свободный от прежних уз, смог бы он действовать размашисто, с выдумкой, руководствуясь только интересами дела. Там бы он доказал, на что способен, гораздо эффектней, чем здесь.

Карасев еще летел на гребне волны мимо исхлестанных дымами пакгаузов и железобетонных оград, мимо пожелтевших от гари саженцев, когда память вернула его в гулкую заполошность аэропорта…

Он издалека узнал порывистую походку Плотниковой. Сердце сбоило, совсем как в молодости, когда на исходе его терпения, запыхавшаяся, с упавшей на глаза челкой, она не входила, а почти вбегала под арку детского парка — излюбленного места их встреч. Карасев не успел удивиться живучести этого чувства. В следующее мгновенье он уловил, как сбоку от Плотниковой вприпрыжку поспевает эскорт — грузный, с лоснящимися щеками южанин. Она не удостаивала его даже поворотом головы, но попутчик был напорист и говорил, говорил что-то, размахивая свободной рукой. Лишь увидев перед собой напряженное, с затвердевшим боксерским подбородком лицо Карасева, он округлил глаза и сделал нечто похожее на книксен.

— До свиданья, — отчеканила в его сторону Плотникова. — У-фф! Ну, здравствуй, Карасев. Поседе-ел.

— Для солидности. Ну, здравствуй, Плотникова, А ты все хорошеешь?

Они обнялись, чмокнулись и еще раз пристально поглядели в глаза друг другу.

— Да, познакомьтесь: тетя Неля… Вася… Ну как же, уже третий закончил, почти жених.

Васька стоял бука букой, как и положено в такие минуты чрезвычайному и полномочному представителю мамы Вики, уехавшей вместе со всем отделом на капусту.

— Совершенно несносный человек, представляешь… — И едва ли не полдороги от аэропорта Плотникова рассказывала о попутчике, словно больше им совершенно не о чем и не о ком было вспомнить.

Попутчик Плотниковой и в самом деле был человеком приметным. Прогорев на какой-то крупной торговой махинации, он сумел избежать тюрьмы, временно лишился права работать в торговле, но получил синекуру в пансионате. Числился по штату заместителем директора по морским делам, или, как язвили отдыхающие, был директором моря.

— Представляешь, дирмор, а всего подотчетного хозяйства — лежаки на пляже да под началом двое юных бездельников. Лежаки таскают под навес и обратно сами отдыхающие, а у человека — почетная должность со скромным окладом, однако жена с сыном отдыхают в Болгарии, а сам он устраивает приемы на двадцать человек…

— Фамилию так и не сменила? — перебил ее Карасев.

— Кому как, а мне нравится… И представляешь, по пятам, как личный телохранитель. Узнал, что мне лететь сюда — и у него командировка, день в день — такое совпадение…

— А как его фамилия?

— О чем говоришь? Как не стыдно!

— Такой достойный человек, — усмехнулся Карасев.

— Избави бог!.. Так куда едем?

— На Шошью, — помедлив, сказал он.

Она многозначительно хмыкнула.

— Там теперь отличный Дом рыбака, — торопливо, словно бы в оправдание, пояснил Карасев.

В пору их первых свиданий, когда по ночам он писал стихи, а набело переписывал их на лекциях, родная тетка, заядлая байдарочница, дала совет, очень развеселивший Карасева. Сказала она примерно так. Если надумаешь жениться, не спеши. Испытай сначала невесту. Пойдешь в поход с друзьями и вечерком пригласи подругу прогуляться вдвоем. А в лесу сделай вид, что заблудился, растерялся, назад дороги не знаешь. Вот тут все и будет как в жизни, без прикрас… Если утешать, подбадривать тебя станет — веди в загс, не раздумывая, с такой не пропадешь…

От души посмеялся Карасев над ушлой премудростью тетки. И вроде б забыл про то, как забывают мимолетные анекдоты. Уж очень любят взрослые наставлять молодых. Вот и тетка прекрасно разбирается в тайнах семейной жизни, а сама развелась с мужем…

Последним студенческим сентябрем дипломники пошли в поход на Шошью. Палатки разбили на берегу озера уже в сумерках. Но Карасев и Плотникова не стали ждать, когда сварится всем надоевшая гречневая каша из концентратов. Подальше от любопытных глаз — на Кривую излучину. И радовались, как школяры, что удалось улизнуть незаметно.

…Он был нетерпелив, распаляя ее ласками. Сколько можно целоваться, доводя себя до изнеможения, но не позволяя быть близкими до конца. Есть ли более изощренная из пыток?

— Подожди, милый… — сдавленно шептала она, придерживая на груди его пальцы. — Ну подожди. Слышишь?

— Что? — нервно напрягся он.

— Дождь шелестит.

— И черт с ним!

— Мокро все будет. Не хочу так.

— О, пресвятая дева Мария!.. Все! Не могу больше.

— Ты сердишься на меня?

— Пойдем обратно. Лесом пойдем. Так короче.

Ей не хотелось брести обратно лесной тропой, в полумраке. Карасев настоял — ориентиры он знает. Быть может, настоял именно потому, что где-то под коркой дремал полузабытый совет… Правда, Карасев и до сих пор уверен, что вспомнил теткины слова не на берегу протоки, а поздней, когда под вкрадчивый шелест дождя они миновали едва приметную в потемках просеку.

Здесь — он хорошо помнил — тропа резко сворачивала вправо и метров через сто вырывалась к озеру. Он свернул налево. Замедлил шаги и вскоре, споткнувшись о корягу, выпустил ее вспотевшую ладонь. Оба остановились.

Из пепельного, иссеченного аспидными ветвями деревьев провала неба сочилась тонкая взвесь. Она пришептывала по листве едва внятно, и оттого чудилось, что здесь они не одни. Кто-то недобрый исподтишка наблюдал за их растерянностью, сам оставаясь невидим. Может, прятался за той вон пригнувшейся к земле корягой. А может, то, что казалось корягой, на самом деле был он?.. Что-то скрипнуло-пискнуло в отдаленье, прошуршало вблизи…

Почувствовав, как вжалась в его плечо гибкая шея Плотниковой, он подумал, что, пожалуй, переборщил со своим испытанием. Как бы не простыли оба. Куртку свою он отдал еще до дождя, и теперь непонятно было, то ли дрожит подруга, то ли самого его колотит озноб.

— Что-то не пойму… Вроде бы нет тропы, — нерешительно пробормотал он. — Ну-ка, подожди… — Он сделал еще несколько шагов и снова замер, вглядываясь в мглистую глухоту леса. — Ничего не пойму…

Плотникова отрешенно молчала. Карасев успел подумать, что у нее завидная выдержка. Но чуть погодя она начала говорить низким осевшим голосом, постепенно переходящим на крик. И тогда Карасев узнал, что никакой он не милый и не дорогой, а зауряднейший эгоист, самовлюбленный и самонадеянный до отвращения. Она давно догадывалась об этом, только не предполагала, что он к тому же может быть столь безжалостным к ней и бессердечным. С кем связалась она…

— Хватит! — прервал он эту истерику.

— Нет, ты послушай, Сусанин, послушай! — придерживая за рукав как провинившегося мальчишку, она хлестала его словами. — Тебе никто больше этого не скажет. Только я! Как же, комитетчик! Персона нон грата! С прекрасной маской на лице…

Он вырвался и пошел прочь, натыкаясь на ветви. Остановился, услышав за спиной ее плач. Взял за руку и, ни слова не говоря, почти насильно потащил за собой… Минуты через три впереди тускловато блеснули блики костра…

— Так ты к тому же и лгун?! — последнее, что он услышал от нее в этот вечер.

…Они помирились только под Новый год и даже танцевали вдвоем весь бал-маскарад, скрываясь под картонными рожицами. Но прежних доверительных отношений между ними так и не завязалось. Лишь лучший друг Карасева Игорь Яковенко знал истинную подоплеку их размолвки. Он и сказал, как припечатал: «Не переживай, старичок, тебе еще редкостно повезло, попомни мои слова».

Слова эти Карасев действительно не забыл и разумом давно свыкся с их правотой. А сердцу нет-нет да вновь нашептывала память о ней. Пожалуй, с годами сожаление о первой любви, которую выпестовал и порушил он сам, стало даже внятней, чем прежде. За двадцать лет разлуки он успел простить Плотниковой почти все. Среди служебных хлопот, среди домашней обыденки с ее заботами и тяготами пылкие студенческие свидания успели окутаться прозрачной, привораживающей воображение дымкой. Издалека они сияли звездными видениями молодости. Карасев считал себя человеком достаточно трезвого ума, чтобы не поддаваться обманчивому блеску этих иллюзий. И все же временами жил ими, как живут, окунаясь в целебные просветления детства.

Лишь сейчас, в автобусе, к нему пришла спасительная мысль: «Наверное, нужно было однажды встретиться с Плотниковой, чтобы смыть весь прошлый романтический флер. Вот так, как вышло у них сегодня в аэропорту». Он вовсе не был разочарован их встречей — Нелли Сергеевна и ныне выглядела обаятельней своих однокурсниц. Но в том, с какой уверенностью преследовал Плотникову этот толстый пугливый дирмор, было что-то настораживающее, заставляющее подумать не только об очевидной неустроенности ее личной жизни…

— Алексей Иванович! — окликнула Карасева Женечка Кутейкина и даже за пиджак дернула, чтобы не делал вид, что не слышит.

Кутейкина была матерью двух взрослых уже сыновей, студентов, но ее здесь по старой привычке все называли Женечкой. Работая библиотекаршей, она сохранила редчайшую в такие годы способность удивляться и верить едва ли не всему, что ей говорят. Эту счастливую особенность вести разговор мужчины сумели оценить с большим запозданием, и ныне комплименты ей отпускались сверх всяких лимитов. Под их благотворным влиянием улыбка почти не сходила с лица Женечки. По мнению некоторых весьма компетентных женщин, она выглядела до неприличия молодой. Но сказать о том вслух позволили себе немногие из них.

— Же-енечка, — с легким упреком отреагировал Карасев на обращенье к нему. — Я не на службе.

— Ну, все-таки.

— Сегодня — никаких «все-таки».

— Хорошо, Алексей, — с улыбкой сказала Женечка. — Вот ты сейчас… Сам знаешь, кто ты сейчас. Скажи, пожалуйста, неужели ничего нельзя сделать, чтобы мы дышали чистым воздухом. Ведь когда ветер дует с комбината, все в доме закрывают форточки.

— Ты в первом микрорайоне?.. Так, так, — задумался Карасев. — Вообще-то я занимаюсь идеологией. И охрана окружающей среды — не моя епархия. Но вопрос этот мы ставили. Более того, если память не изменяет, был запрос в министерство.

— Говорят, трубу надо надстроить.

— Трубу надстраивать — весь комбинат на прикол. На это никто не пойдет. А вот фильтры поставить — реально. Правда, у ведомства — свои сроки. Но город они не устраивают. Мы тут наметили целую программу оздоровления и водоемов, и воздушного бассейна…

Полуобернувшись к Женечке, Карасев начал объяснение с негромкой доверительной интонации, но голос привычно набрал силу, и вскоре в салоне стало слышно только его.

— Обещать-то давно обещают, — вздохнула Женечка. — А как ветер подует в нашу сторону…

— Молодец, Женечка! Дожимай его, супостата. А то раздавать посулы они все мастера, — подзудил Шарапов.

Кто-то шикнул, призвав к тишине. Но поднаторевшего в полемике Карасева не так-то просто было сбить с панталыку. Даже в таком неудобье — вклинившись между кресел, он говорил напористо и убежденно. И хоть ничего конкретного пообещать действительно не мог, но давал понять, что с ведомственными рогатками они сладят.

Внимая голосу Карасева, умолкла Плотникова, до того едва успевавшая отвечать на вопросы справа и слева. Эта пауза расслабляюще подействовала на нее. Усталость, накопленная в дороге, разлилась вдруг до самых кончиков пальцев, набрякло дремотой тело. И рука, вновь против ее воли, легла на побаливающую грудь, исподтишка прощупав, где там притаилось пугающее своей скрытностью нечто — твердый ускользающий комочек плоти, обнаруженный ею три дня назад.

Конечно, это не более чем мастопатия, как успокоила она себя тотчас, перелистав в библиотеке пансионата груду справочников. Но к врачу не пошла: начнутся разные анализы, обследования, и тогда уж наверняка найдут что-нибудь сверх того — они это умеют. Нелли Сергеевна совсем было убедила себя, что для особых тревог повода нет. По крайней мере, до возвращения домой — там у нее свой лечащий врач, закадычная подружка Любочка, с которой обо всем можно поговорить с предельной откровенностью. Правда, у Любочки из радикальных советов будет все тот же, на котором она зациклилась безнадежно: «Рожай, мать, пока не поздно, рожай!» Вот и в справочнике о том же: «Рекомендуется урегулирование половой жизни, беременность, роды…» Все правильно пишут. Но незамужней, в ее возрасте, при ее положении…

Плотникова решила на время позабыть, выключить из памяти притаившееся в груди «это», как научилась она изымать из прошлого почти все возмущающее душевный покой. И голова позабыла о боли — да, да, Плотникова могла поклясться в том; а вот рука — нет, ведь у рук тоже есть своя память…

Конечно, она вела себя как девчонка. Изводить организм диетой сверх меры и часами жариться на пляже для того лишь, чтобы удивить однокурсников стройностью фигуры да абрикосово-шафранным оттенком кожи, довольно легкомысленно в любом возрасте. «Старайся не увлекаться солнцем», — предупреждала, зная ее характер, Любочка. Как в воду глядела. Ну какая женщина упустит возможность произвести впечатление на друзей юности, особенно если среди них наверняка должен быть Он…

Плотникова не вслушивалась в смысл того, о чем говорил Женечке Карасев, но хорошо поставленный голос проникал в нее, оседая стойким раздражением. Как много внимания уделяет он Женечке. И вообще — только мужчина способен быть столь самоуверенным, когда все вокруг так хрупко и переменчиво — весь мир, от ненадежного неба до ускользающего биения пульса.

Во всем салоне лишь двое, мельком прислушавшись к заботам Женечки, продолжили свою довольно путаную беседу. Причем верховодил в ней уже не вальяжно настроенный Ник Ник, а растормошенный вопросами Нестеров. Теперь он въедливо допытывался у всеведущего спеца, отчего его, Нестерова, отец, простой сельский учитель, был одним из наиболее уважаемых людей среди земляков, а к нему, директору школы, какой-то Сенька с неполным средним, едва отслужив в армии, норовит обратиться на «ты».

— Что воспитали, то и получаем.

— Ишь ты, какой догадливый… Да, это особая тема. А еще потому, что каждый у нас в селе на виду, — взявшись двумя пальцами за крохотный шведский значок на лацкане пиджака соседа, втолковывал Нестеров. — И этот Сенька осведомлен, что он на самосвале зарабатывает столько же, сколько я с университетским дипломом и двадцатилетним стажем. Нормально это?.. Я костюм свой, вот этот, четвертый год донашиваю. А он за полгода второй купил, да еще и нос воротит — не модный.

— Кабы только в деньгах дело…

— Ты посмотри, сколько нас с курса осталось педагогов, историков, хотя бы вот здесь, посчитай… Пятеро? Шестеро?.. Все порасползлись кто куда. И что? Кто вместо нас будет учить ребят любить Россию?

Семибратов вяловато покивал и вдруг по-бойцовски вскинул голову. Интерес его к парадоксам сельского бытия успел поостыть. И сам Нестеров уже не представлялся ему столь типичным представителем той самой глубинки, которой предписывали они, как действовать в текущий момент.

Последний раз Семибратов был в родной деревне на похоронах матери, двадцать два года назад, и с той поры лелеял в себе горькое чувство свободы от всего, что связывало его с похилившимися избами на берегу мелководной Белянки. Правда, при случае он не прочь был напомнить коллегам, почем фунт лиха в деревне, за что и поныне слыл в министерстве знатоком сельской жизни.

«Давай-ка лучше про баб», — готов был по-свойски подмигнуть Ник Ник, как обычно говаривал, стремясь без лишних церемоний свернуть разговор. Но слова Нестерова о бросивших свое поприще откровенно били в него. И Ник Ник вскинул голову, как когда-то вскидывал кулаки:

— У меня работа тоже — не мармелад. Вечерами с собой ворохами тащу. Каждую бумажку подготовь да обоснуй. Такие инстанции — оторопь брала поначалу. Сейчас привык. А чуть чего — кого на заклание? Семибратова. У него шея толстая.

— Шея, она действительно… Ни за что не узнал бы тебя. Ей-ей! Встретил бы на улице, прошел мимо, и душа бы не дрогнула.

Нестеров виновато улыбнулся, даже ужимку сделал, как бы не в силах принять такое: он — и вдруг не признал бы Ник Ника, с которым жили в общаге одной коммуной. На том и отрешился от разговора, отвернувшись к окну.

Мимо зелеными сполохами проносились придорожные боярышники и рябинники, проплывали опаленные солнцем сосняки, мягко разворачивались иссеченные дорогами увалы…

Где-то здесь, на загородном шоссе, не выдержала натура Шарапова — будто подкинула его, неуживу, с сиденья:

— Эй, однокашники! Не нравитесь вы мне. Какие-то деловые все стали шибко. Неужто и песни не споем? — И, не дожидаясь ответа, гаркнул так, будто и в самом деле кто-то осточертел ему со своей поклажей: — А ну-ка убери чемоданчик!

Женщины нервно хохотнули. Васька и вовсе перевесился через колени отца разглядеть, что там нагородили в проходе.

Шарапов хитровато подмигнул ему, тоном ниже, но с более явственной угрозой повторил то же самое. И лишь затем, широко улыбнувшись, зачастил на песенный лад:

— А ну-ка убери! А ну-ка убери! А ну-ка убери чемоданчик!

— А я не уберу чемоданчик, — с озорной неуступчивостью подхватила мотив лучшая певунья курса Ольга Малинина.

За ней басовито вплелся в песню стряхнувший с себя раздражение Ник Ник, тонким подголоском начала вторить Женечка… И понеслось, покатило под гору на разные голоса, с гиканьем, аханьем да присвистом.

Лысоватый прищуристый шофер автобуса, не ожидавший от респектабельных пассажиров такой прыти, лишь успевал то приглядывать за встречным транспортом, то коситься в зеркало салона, дивясь тому, что и секретарь горкома не только сам поет какую-то нескладуху, но и руками машет, поощряя других. Совсем трезвые люди, а поди ж ты…

К повороту с шоссе, от которого до озера оставалось восемь километров проселка, автобус подъехал за час до полудня. Когда-то хаживали они по этой торной дороге с рюкзаками, шумливые и безалаберные. Ныне такими же оглашенными пронесутся с комфортом, как бы утверждаясь в приятной мысли, что изменились они только внешне. И забликует, распахнется перед ними знакомое озеро, где догадливый егерь уже очистил рыбу и ждет лишь знака, чтоб вместе с дымом костра разлился по берегу дразнящий аромат ухи.

Оставалось съехать поаккуратней по насыпи да поднять шлагбаум, поставленный рядом со щитом: «Угодья Шошьинского рыболовно-охотничьего хозяйства. Посторонним въезд воспрещен».

Съезжать по насыпи шофер не спешил. Прижав автобус к обочине, он вдумчиво прошелся по заскорузлой глинистой корке, потопал ногой, хмуровато покосился на дальний увал, за которым клубилось сизое облако. Не нравились ему ни эта насыпь, ни проселок, ни облако…

Самый расторопный из мужчин размашисто направился к шлагбауму. Конечно, то был Шарапов. Такая уж выработалась привычка у старшего инструктора по туризму — везде быть первым, других увлекая примером. Когда-то учил он детей в школе: и в одной, и в другой, и в третьей. И нигде не вписывался в педагогический коллектив с негнучим своим характером. Даже в туристском клубе, где субординацию соблюдали весьма относительно, начальство терпело занозистого Шарапова лишь потому, что за него горой стояли туристы.

Шарапов ловко развязал веревочный узел, освободив перекладину шлагбаума, разом приподнял ее на полметра, не более, и растерянно оглядел нехитрое, хранящее запах свежеоструганного дерева сооружение. Выше перекладина не шла, как ни раскачивал он ее, как ни подталкивал снизу тугим плечом. Словно кто-то решил наглухо перекрыть подъезд к озеру.

Пока в автобусе подшучивали над немощью старшего инструктора по туризму, шустрый Васька успел обежать вокруг щита, подергать за свисавшую на землю веревку.

— Дай я. А? — искательно заглянул он в напрягшееся лицо Шарапова.

— На! — в сердцах сплюнул тот.

К шлагбауму уже спешил Карасев, за ним враскачку потряхивал бородою Ник Ник, так что Васька едва успел помотать туда-сюда скрипучую перекладину.

— Сочинил же какой-то умелец, — с досадой встретил подмогу Шарапов. — Облоум, перо ему в бок!

Втроем они приподняли конец перекладины еще на добрый метр с четвертью. Толстенная оглобля поперечины прогнулась и уже не скрипела, только потрескивала в сочленении. Но выше идти не пожелала, как ни тужились они под ней. Постояв с минуту в позе атлантов, трое заметно поостыли в усердии.

— Стоп! — скомандовал Карасев. — Нужна подпорка.

Все вышли из автобуса поразмяться. Вдоль обочины пылились сизоватые метелки полыни. За ними, на взгорке, тускло посвечивала листва кустарников.

— Девочки налево, мальчики направо! У нас так! — шумнул Шарапов, задав компании вольный настрой. С тем и разошлись кто куда.

Суковатую березовую рогатину приволок из леса Нестеров. На этот раз перекладину вновь приподняли до отказа и закрепили подпоркой. Конструкция получилась не ахти какая надежная — проехать под ней автобус смог бы едва-едва, впритирку к столбу. Но все же, если покрепче держать рогатину вчетвером…

Все с надеждой смотрели на шофера. Шофер с тоской взирал на хлипкое творение историков и кривил тонкие губы:

— Не-е. Мне за машину отвечать — не вам.

— У нас с Короткевичем был твердый уговор — до озера, — настаивал Карасев.

— Уговор уговором, а под эту шарагу я экспресс не подведу. Помну-поцарапаю машину — кто платить станет?.. Да и не положено на «Икарусе» по проселку. Это хоть у кого спросите…

— Отломить оглоблю — и все дела! — пробурчал Ник Ник, удостоясь недоуменного взгляда Карасева.

Ситуация не обещала никаких вариантов. Примитивность ее была оскорбительна для Карасева. Такие ли задачи приходилось решать, из таких ли положений выкручиваться. А тут — какая-то деревяшка поперек пути — и вся тщательно продуманная программа летит кувырком.

— Не пешком же нам идти, — строго сказал Карасев, на голову возвышаясь над ссутулившимся водителем. Ответа он так и не дождался.

— А что? — бодро воззвал Шарапов. — Какие наши годы! Неужто не дойдем?

— С котлом?

— С котлом! — убежденно ответил Шарапов. — За одну ручку берусь я. А облегчить содержимое — в два счета. Было бы подо что, — и он, выразительно подмигнув, оттопырил мизинец да большой палец в разные стороны.

— Только под уху, — остудил инициатора Карасев. — И давай не станем больше на эту тему.

— Даже сухонького нельзя?.. — изумился Шарапов. — Ну, консервация! Высшей пробы… Слушай, а кто ты такой? Начальник, да?

— Начальник, Саня. Хочешь на мое место?

— Не-е, уволь. С детства в рядовых-необученных… Хотя, конечно, как поглядеть… — вдруг расхотелось прибедняться Шарапову.

Готовясь к сбору, Карасев предполагал, что будут на нем не одни лишь воспоминания о днях быстролетной юности. Жизнь есть жизнь, и далеко не у каждого она сложилась так, как хотелось. Кто-то сможет сдержать в себе разочарования и горести, оберегая общий настрой, а кто-то и нет. Но все эти откровения должны начаться потом, когда они останутся одни, и даже еще позже, когда, охрипнув от песен, начнет распадаться и растекаться к ночи их сгуртовавшийся возле костра круг. Так было задумано Карасевым. И, силясь одолеть эту проклятую деревяшку и даже поздней, убеждая на редкость неуступчивого шофера, он все еще упрямо верил, что «Вис буслаби!» — все будет хорошо, как некогда напутствовали их с женой в медовый месяц друзья-латыши… Лишь настырное нетерпение Шарапова заставило его вспомнить один совет, имеющий прямое отношение к этой встрече.

В орготделе обкома партии, куда заглянул он месяц назад, всеведущий зав, без года пенсионер Алексей Леонтьевич, поинтересовался, когда состоится у них сбор однокурсников и приедет ли на него из Москвы Яковенко.

Карасев и сам очень рассчитывал пообщаться накоротке с другом и однокашником, ныне ответственным партийным работником. Но, судя по телефонному разговору, Яковенко едва ли удастся приехать на сбор: «Надо готовить вопрос, а людей летом — не тебе объяснять…»

— Ну, ну, — выслушав Карасева, задумчиво помял короткое, меченное рыболовным крючком ухо Алексей Леонтьевич. — Хорошая компания — друзья, товарищи… А не послать ли и тебя в командировку? По срочному делу.

— На это время?.. Исключено! — сказал Карасев, без разъяснений уловив подоплеку вопроса. Беспокоится зав о репутации нового секретаря. Как бы не поставил он себя в ложное положение на правах рядового участника встречи, где некуда уйти ни от сомнительных ситуаций, ни от острых вопросов и личных просьб. Уклониться от сбора однокурсников в родном городе? При всей годами нажитой осторожности, он никогда не простил бы себе подобного малодушия. Даже сейчас, вглядываясь в пыльную, ускользающую вдаль ленту проселка и представляя, каково будет им тащиться по солнцепеку со всем скарбом, Карасев лишь мысленно ругнул Шарапова за несдержанность и, обернувшись ко всем, сказал, что надо держать совет.

Проголосовали за привал, уговорили шофера перекусить с ними и обождать до полудня, надеясь невесть на что. Подходящая лужайка, прикрытая от дороги низким кустарником, нашлась неподалеку. Расстелили скатерть-самобранку, достали что под руку попало, открыли крышки котла и кастрюли с приправой. Острый чесночный запах тотчас покорил все вокруг: смолистую духовитость близкого сосняка, аромат раздавленной земляники, медвяную свежесть лиловеющей там и сям валерьяны.

Усаживаясь в кругу, Плотникова ожидала, что свободное место рядом с ней займет Карасев. Но он оказался напротив, возле Ник Ника, и только приятельски кивнул ей, как бы обещая, что все их разговоры еще впереди. Она слабо улыбнулась в ответ, не очень-то веря в такого рода посулы. По ее мнению, слишком много хлопот он брал на себя, разучился отдыхать на природе.

Совсем иначе представляла себе Плотникова эту встречу. Только начало ее отчасти походило на ту, отрепетированную до жестов, где Карасев почти не отходил от нее. Да, только начало…

Он встретил ее сердечно, пусть без цветов. Если б еще без Васьки… Правда, и тогда рядом оставался б водитель, но к присутствию его она успела мысленно подготовиться, а столь похожий на отца Васька совершенно дезорганизовал Плотникову. Сначала она попыталась завести с ним светский разговор и спросила, кого он больше слушается, папу или маму.

— Никого, — глядя перед собой, ответил Васька.

— Самостоятельный парень, — оценила такой ход Нелли Сергеевна.

— Даже чересчур, — вздохнул Карасев. — Прихожу с работы в девять-десять, а он уже спит.

Потом Плотникова попробовала задобрить Ваську — подсунуть то липкий от сладости инжир, то зеленовато-коричневые с желтизной, истекающие соком груши, а он, паршивец, не брал, остро приглядывая в зеркало за каждым ее жестом. Что говорила в эти минуты Плотникова — почти начисто выветрилось из ее памяти. Лишь в черте города она сообразила наконец спросить у Карасева про его работу. Все остальное время ей оставалось только помалкивать да кивать головой.

Такого Карасева она, живя в другом городе, не знала. Он сетовал на инертность аппарата, предусмотрительно не называя фамилий, пророчествовал торжество новой плеяды руководителей, свободных от груза прошлого, а она удивлялась тому, сколь мало осталось в его живой речи от насмешника Лехи.

Даже осуждая кого-то за кумовство, Карасев был серьезен и деловит, как передовая статья газеты. Может быть, и ему мешал раскрепоститься бдительный Васька? Это было единственным оправданием, которое она нашла для друга.

Женечка закрутилась в поисках воды. Кто-то куда-то сунул бутылку с ней — попробуй найди в груде вещей. Пришлось мыть огурцы и помидоры горячим чаем из термоса. Подула на пальцы, радушно улыбнувшись, спросила глазами у Плотниковой, свободно ли место рядом, и пока устраивалась поудобнее, все продолжала улыбаться, уже не соседке, а чему-то своему, потаенному. Уселась на корточки, сверкнув полноватыми щиколотками, одернула пестренькую юбку…

В студенчестве Плотникова почти не обращала внимания на Женечку. Чем могла быть интересна для нее девушка из провинции, у которой даже выговор был цокающий, деревенский, а представления о жизни наивны до смешного?

Когда Женечка вышла замуж и родила двойню накануне распределения, Плотникова сказала, что ничего иного и не ждала от Кутейкиной. Это и есть ее призвание — стирать пеленки, обихаживать мужа. А историк из нее — никакой. И жизнь вроде бы подтвердила ее правоту. Ну что такое библиотекарь с университетским дипломом? Сто двадцать рублей на круг — и никаких перспектив. Ей ли равняться с доцентом Плотниковой, автором трех монографий, одну из которых переводят в Болгарии…

Но вот сидят они рядом, и потаенная улыбка скользит по лицу Женечки, словно она знает о Плотниковой все-все и даже жалеет ее по-бабьи, но ничего с собой поделать не может — улыбается на радость себе и мужчинам. И руки у нее ничуть не бледней, чем у Плотниковой, и кругляши коленей смуглы.

— Где так загорела, Женечка?

— А на дачке. На садовом участке. У нас близко, сразу за городом. Полчаса — и в огороде. Все выходные там пропадаем. Я ведь баушка уже…

Женечка так и сказала: «баушка», как некогда звала себя бабушка Плотниковой, уроженка Сибири. Это совпадение поразило Нелли Сергеевну едва ли не больше, чем все другие новости, услышанные в автобусе. «Баушка, — недоуменно повторила она про себя и перевернула иначе: — Баушка Женечка… С ума сойти!..»

Круг между тем гудел и колыхался. Ходила по рукам вместительная канистра с квасом. Шарапов демонстративно отодвинул ее от себя, пробурчав:

— Консервы. Килька в томате.

— Где килька в томате? — встрепенулась Женечка.

— Мы все — килька в томате. По Шарапову, — охотно пояснила Плотникова.

— А также в собственном соку, в котором всю жизнь и варимся, — развил Шарапов свою мысль. — Бутылки-то где?

— Ладно, не дави! — урезонил соседа Нестеров. — По жаре пойдем, какая там выпивка!.. Вон сервелатом заморским потчуют нас, а ты нос воротишь.

Шарапов смиренно покивал головой, обнял Нестерова за шею жесткой ладонью:

— Тоскливо мне, чертушка. Будто потерял неведомо что. И где искать — не знаю… А помнишь, как ночью бегали с тобой из общаги злодея ловить? Хо-хо!.. Да так, — нехотя ответил Плотниковой. — Девчонка кричала в домишке, где свадьбу играли, а мы спросонок, едва штаны надев, ей на выручку…

— Орлы были! — усмешливо сверкнул глазами Нестеров и даже приосанился чуть под взглядами женщин.

Попросив тишины, Карасев поднял железную кружку, еле найденную вчера в запустении антресолей:

— Друзья, я вовсе не намерен говорить тост. Все впереди. Но мы здесь впервые так тесно, одним кругом. И я от имени всех наших, местных, рад приветствовать тех, кто, несмотря ни на что, смог приехать на сбор в город нашей юности.

Кто-то нетерпеливый крикнул: «Ура!» — и начал чокаться кружками. Кто-то с ехидцей засмеялся над этим. Кто-то молчал, с грустью оглядывая друзей. Круг сжался тесно, как в дни их молодости, и солнце сияло ничуть не слабее, чем прежде, и так же цветиста и зелена была поляна, на которой вольно расположились они. Была в этом своя радость и своя горечь, пополам.

Привычная учительская манера брать разговор на себя восторжествовала довольно скоро. Выступали почти все — слушать было некому, разве что вполуха, успевая поддакивать направо и налево:

— …Ну нет, какая же это выдумка — совершенно доказанный факт: человек намазал бутерброд ножом, которым до этого доставали шпроты, и умер. Аллергия на шпроты.

— …Талант был когда-то всего лишь мерой веса в древнем Вавилоне. И сейчас этому выскочке хотелось бы вернуться к прошлому. Упростить талант, чтоб не выламывался из меры, скажем так. Сам же он откровенно из тех, кто привык обращаться с историей как с публичной девкой…

— …А я ей говорю: «Милочка, не обольщайся, пожалуйста. Не тебя он любит — твою квартиру…»

Плотникова сама была в состоянии заговорить кого угодно. Но в эти минуты ей больше всего хотелось тишины и уединения. Она уже не поглядывала украдкой на Карасева, словно вычеркнув его из сидящих, односложно отвечала на вопросы Женечки и озабочена была только одним, как бы незаметнее встать и уйти из этого круга.

…Сколь ни увлечен был Карасев беседой с Ник Ником, взгляд его привычно скользил то по Ваське, понуро слоняющемуся у леса, то по однокурсникам: все ли в порядке среди них… Настроение Плотниковой он уловил, но не счел себя виновным в ее миноре, лишь подумал, что следует подойти к ней с каким-то знаком внимания, и снова отрешился от круга.

С Семибратовым у Карасева были свои особые разговоры, которые стоило бы отложить до более удобного момента, но почему б и не сейчас, если можно расположиться на траве поудобней, за спинами: вроде б в кругу — и в то же время наособицу. Они имели много общих знакомых, земляков, вершащих дела немалые. Пожалуй, к обширной родне своей относились оба с меньшим вниманием, чем к перемещениям этих близких по духу людей. Кто-то явно преуспевал на службе, а кто-то «сошел с круга». Кто, с кем и почему? В особой цене была именно эта конфиденциальная информация, имеющая для посвященных не только познавательный интерес.

Разумеется, помянут был Яковенко, так и не приехавший на сбор. К его делам возвращались не однажды.

— Не хочу предвосхищать, но… — нагнувшись к самому уху Карасева, Ник Ник прошептал, куда прочат Яковенко, и услышал в ответ лишь сдержанное:

— Не думаю.

Прищурясь от солнца, Карасев провожал взглядом подчеркнуто прямую, удаляющуюся к автобусу фигуру Плотниковой. Он встревожился было, заподозрив намерение сослаться на нездоровье и уехать обратно тотчас — чтоб досадить ему, она способна и на такое. Однако, миновав автобус, Плотникова задержалась на опушке редкого сосняка, словно раздумывая, идти ли дальше, в сторону Шошьи. И Карасев вдруг ясно представил: она наверняка не простит ему Шошьи, если он не наберется духу сказать там, что любит ее и поныне.

— Сам-то вовсе в бумагах погряз или макушка еще видна? — спросил он Семибратова, когда голубовато-серое платье растворилось в солнечных бликах.

— Видна, видна, с обзором в триста шестьдесят градусов. Так что могу быть полезен не только по нашей части.

— То есть? — насторожился Карасев.

— Женечке-то красиво пообещал. А как действовать будете?

— Через Совмин надавим.

— Гостехнадзор, Госарбитраж, комиссии — долгая тяжба.

— Что предлагаешь?

— В области у химиков новый объект из той же серии. Есть возражения по части сбросов.

— Опять лепят на авось?.. Ну, уж на этот раз не пройдет!

— Между прочим, и наша подпись должна стоять.

— Так, так.

— А кроме всего, есть там понятливый человек.

— С этого бы и начинал, — сердито сказал Карасев. — Кто он?..

Разговор ушел в привычный поиск людей, способных повлиять на ведомство, где важно было знать не только компетенцию и степень влияния, но, не в последнюю очередь, — связи, пристрастия… — все то, что исподволь двигает маховики и шестеренки служебного механизма. Осведомленность Ник Ника на этом поприще, казалось, не знала границ. И тем не менее Карасев почти утратил логическую связь беседы, поддерживая ее за счет банальных вопросов.

Тревога, родившаяся с уходом Нелли Сергеевны, то и дело заставляла его вглядываться в опушку леса, где не замечалось никакого движения.

Все утро, пока рядом находилась Плотникова, Карасев как бы сверял поступки с ее реакцией. Пора было признаться самому себе, что он по-прежнему хочет нравиться ей. И не было бы в том ничего удивительного, если б вместе с этой очевидностью Карасев не ощутил почти юношеское стремление очиститься от наносного и стать лучше, чем он есть. Его престиж в городе был достаточно высок, а время заполнено до предела, чтобы избегать подобных рефлексий. И вдруг…

Имей Алексей Иванович большую склонность к самоанализу, он должен был бы признать, что импульс этот вовсе не мимолетная блажь. Ведь, честно признаться, между ролью предприимчивого, демократичного, раскрепощенного от условностей лидера, которую он избрал для себя, и истинной его ролью был просвет, и немалый. Он смутно почувствовал это, уйдя взглядом от вдохновенного одутловатого лица Семибратова в янтарное марево сосняка, где что-то голубовато мелькнуло, и возвратившись к беседе вновь.

Ник Ник говорил с той вкрадчиво-доверительной, приобретенной в столице интонацией, которой чаще всего предпочитает наушничать зависть. В иной обстановке Карасев наверняка не придал бы значения этой мелочи: такие ли откровения приходилось выслушивать. Но здесь, под сенью юности, где каждый обращался на «ты», шепоток этот вдруг вызвал в Карасеве внятное ощущение брезгливости. Он едва приметно поморщился, словно от чересчур резкого запаха приправы. Однако ответная реакция последовала тотчас. Ник Ник умолк, огладил в кулак ухоженную бороду и окрепшим голосом продолжил беседу:

— Да, кстати… Притормозить этих химиков в данной ситуации не сложно — не такое тормозили. Только имей в виду, что среди них и шуряк Игоря. Какой-то у него в проекте свой интерес, едва ли не кандидатская…

Мосластая куриная нога повисла в руке Карасева вопросительным знаком. И, как всегда при неожиданных осложнениях, в стремительную гонку включились импульсы мыслей: «Что за ход? Что за этой вроде бы дружеской, по-мужицки простоватой услужливостью? Забывчивость, наивная простота исключаются. Подвох? Но с какой целью? Испытать на прочность его решимость помочь Шурочке? Отыграться? За что? Проверить истинное отношение к Яковенко, чтобы потом при случае предать с таким же сочувствием в голосе?..»

— Шурин Яковенко занят в этих проектах? Ты уверен?

— Поклясться не могу, но из верного источника…

— Так что ж ты… — Карасев бесцельно повертел в пальцах и швырнул за спину куриную ногу. — Ну, Пальмерстон!

— Ей-бо! Только сейчас вспомнил.

— А мог бы и не вспомнить?.. Ну, Дизраэли! Далеко пойдешь, если не остановят. Далеко-о!

— Напрасно ты так, Леша. Из лучших побуждений. Слово чести!

Полоснув взглядом встревоженное лицо Ник Ника, Карасев вскинул голову и напрочь отрешился от собеседника:

— Где Васька?..

«Как фальшив этот круг, где все напоказ и где все держатся друг за друга лишь по привычке, — твердила про себя Плотникова, ступая по пружинистой, похрустывающей под ногами хвойной подстилке. — Как неискренна я сама среди этих людей, до которых мне вовсе нет дела. Ни до кого, кроме него. Неужели он так и не понял этого? И не поймет?.. Есть лишь одно оправдание его поведению — Шошья. Если он признается там, что был неправ, тогда: «Да здравствует Шошья!» А если нет?..»

Где-то настойчиво тенькала синица. Зудел на малых оборотах автобусный двигатель, пока «Икарус» мягко не взял с места…

«Вот и хорошо. Так даже лучше, пешком, чтоб все было как прежде», — решила она.

Воздух пропитан был терпким сосновым ароматом, целебней которого она не представляла себе. Янтарные стволы дышали полдневным жаром совсем как в парке, где Плотникова с весны занималась в группе здоровья. Всякий раз после пробежки не по годам энергичная инструкторша командовала: «Ну, а теперь всем, всем: просите у сосны здоровья». Плотникова подходила к «своей» сосне и, расслабленно прижавшись к ней, повторяла в уме слова аутотренинга, то заученно-стершиеся, то полные искренней веры в чудо, по настроению.

Сегодня ей так хотелось поверить в чудо, как не желалось, пожалуй, с детства. Плотникова обхватила руками толстый, прокаленный жаркими лучами комель и, прижавшись грудью, замерла, прислушиваясь к себе. Боли не чувствовалось, но ей казалось, что это ощущение обманчиво. Кровь пульсировала гулко, отдаваясь в висках, а тело было невесомым, словно оцепеневшим в ожидании того самого чуда. Она прижалась лбом к шершавой хрусткой коре и зашептала с мольбой:

— Дай здоровья, сосна. Дай, милая! Дай, золотце мое, ну что тебе стоит?.. Я очень-очень прошу, как никогда не просила. Потому что мне плохо, если б ты знала как. У корней твоих сильных, у веток зеленых прошу — дай здоровья, сосна!..

Легкие, вкрадчивые шаги раздались совсем близко. Плотникова испуганно обернулась и встретилась взглядом с Васькой. Он смотрел на нее с удивлением и жалостью:

— Ты плачешь, да?

— Нет.

— Я знаю, плачешь, — убежденно повторил он. — А хочешь, я тебе фокус покажу? — И, не дожидаясь согласия, по-свойски взял ее за руку.

Окончательно придя в себя, Плотникова освободила пальцы.

— Что-нибудь нашел?

— Сейчас-сейчас, — торопливо пообещал Васька.

Ее тронула настойчивость, с которой он хотел отвлечь ее от горестных мыслей. Да разве от них так просто отделаешься. Подумалось: характером в папу, и это вполне мог быть ее Васька…

Он привел ее к тому самому шлагбауму и, с важностью взявшись за веревку, свисающую с перекладины, другой рукой подпер бок. Ни дать ни взять — дрессировщик на сцене цирка.

— Фокус-покус!

Напрягшись так, что в круглом вырезе футболки резко обозначились ключицы, Васька потянул на себя веревку, почти повис на ней худеньким телом, и непокорная перекладина со скрипом подалась, разворачиваясь вокруг опоры. Не вверх, как, по давно усвоенной привычке, упорно хотели вздернуть ее мужчины, а вбок. Всего-то хитрости — вбок!

Эффект был столь поразителен для Плотниковой, что мгновение она смотрела вдоль распахнувшейся перед ней дороги на Шошью, как на самое дивное диво. Потом ее обуял приступ смеха. Она смеялась, очищаясь от горечи, до спазм, до колик в животе. А рядом, не выпуская веревки из рук, тонко и заливисто вторил ей Васька.

Из-за кустов выглянули любопытные. Загалдели, ринулись с пригорка к шлагбауму пестрой гурьбой.

Впереди всех, улюлюкая, размахивая руками, несся Шарапов. «Пацан пацаном. И весь нараспашку, — успела подумать Плотникова. — Весь на виду, а я совсем его, нынешнего, не знаю…»

В следующую секунду она уже искала взглядом Карасева. Ей показалось вдруг, что и в его жестах проглянет сейчас истинная, ничем не замаскированная натура. На мгновенья, не больше… Но где же он?.. Где?

Карасев спускался со склона шагом. На широком лице его, вздрагивая, увядала усмешка много повидавшего человека.

«Ну почему ты не бежишь к своему Ваське и не смеешься? — едва не крикнула Плотникова. — Ведь это же так смешно, и все вокруг — свои люди…»

ВСЕ ПРОЙДЕТ…

Галке уже пятнадцать, это так много… Только взрослые, которым больше ничего в жизни не светит, кроме работы и домашних забот, могут утешать себя тем, что они еще — ого-го! Ведомо ли им, что только сейчас, до двадцати, самая жизнь, пока все в тебе трепещет не столько от желаний, сколько от ощущения чего-то необыкновенного, неиспытанного, неминуемо должного нагрянуть. Потом замуж выскочишь, пеленки пойдут да кастрюли, и все… Будешь в зеркало глядеться украдкой, как мать, и толстеть, и расплываться… Такая уж порода у них, Зарубиных. А против породы, всем известно, не попрешь…

Тоскливо было Галке от этих мыслей, а еще более от того, что стояла она на балкончике у конторы совсем одна. Место для нее привычное. Едва окончила восьмой, устроилась на летние каникулы почтальоншей. А почта в этом же здании — длинном одноэтажном бараке. Тут и конторы участков лесхоза да леспромхоза, и комнаты для приезжих. Барак обветшал настолько, что дальние комнаты общежития уже начали ломать, да одумались: новых-то не предвидится. Так и стоят наполовину обрушенные переборки, лохматятся клочьями обоев, наводя на грустные мысли о том, что и весь поселок лесорубов вот так же постепенно хиреет и ужимается, «освоив» окрестную тайгу. Пока караулишь машину с очередной корреспонденцией, чего только не наслушаешься от разного люда, что околачивается на балкончике в ожидании начальства и оказий в райцентр.

Почта давно закрыта, и мать наверняка уже поглядывает в окошко, дожидаясь свою Галинку, а ее и силком отсюда не вытащишь. Сама деньги зарабатывает, стало быть, взрослая, кому какое дело, что припозднилась она на балкончике. Красивая, в фирменных брючках «Монтана», обтягивающих светло-серым вельветом крепкие ноги, в алой футболке, обжавшей круто сбитое тело, и одна. Только в лесной глухомани, как здесь, может твориться такая несправедливость.

За пустырем, по мягкой от пыли дороге трусят, игриво вскидываясь друг на друга, две лохматые шавки. Дорога ведет к дому Агаповых, да там, в тупике, и исчезает, перекопанная картофельными грядами. Вдоль обочины степенно прохаживаются куры под охраной петуха-горлопана… Все дружка с дружкой, лишь Галка одна, как приплюснутое солнце, собравшееся ускользнуть за курчавую спину сопки, как старый, подпирающий небо кедр.

Когда Галка была совсем маленькой, возле конторы росло два кедра, на которых, как елочные игрушки, висели увесистые янтарные шишки. Потом кому-то помешало стоящее ближе к дороге дерево, Его спилили, вершину увезли, а комель, неохватный, чуть не с Галин рост в поперечнике, и по сию пору лежит, втиснувшись в землю, напротив крыльца конторы: ни сесть на него, ни вскарабкаться, только с разбега и можно запрыгнуть на шершавый, веками нарощенный бок.

Галке хотелось вновь и вновь повторять про себя это пока еще не щемящее, а словно бы щекочущее слово «одна». Быть может, оттого, что, жалея себя, она втайне уверена: недолго осталось ждать, где-то совсем рядом ее счастье. Ведь ей уже пятнадцать, и у нее такие тугие груди. Вот кончится лето, уедет она в райцентр, где станет учиться в девятом, в интернате. А там — и Дом культуры, где каждый день крутят кино, и клуб, в котором по субботам бывает дискотека… К тому же одиночество ее ныне столь скоротечно, что толком и не успеть взлелеять это смурное чувство. Вот-вот объявится, как верный телохранитель, Томка-большая, а с нею наверняка Томка-маленькая — сложится вновь их дружная компашка…

А может, все случится совсем иначе. Пока никого нет, выйдет на крыльцо этот приезжий практикант, посмотрит на ее скучающую мордаху и скажет для знакомства что-нибудь занозистое, вроде: «Ну что, курносая, пригорюнилась?» Галка за словом в карман не полезет — отбреет его для начала, чтоб знал, как задаваться. И он тотчас изменит снисходительный тон. Тогда и она скажет ему совсем по-другому, тепло и доверчиво… Что ж она ему скажет, если и сам неглупый — по глазам все прочесть может…

— Привет!

Усмешливо щурясь, под балконом стоял одноклассник Троша Шилов. Резиновые сапоги, в которых он перебрел речку, возвращаясь с сенокоса, блестели как лакированные.

— А-а, ты…

— Все почту караулишь? — с подковыркой спросил Троша.

— Тебя дожидаюсь, Шилов!

— Вот я и вижу. Только напрасный труд. Не выйдет он, точно.

— Неужели? — негодующе взглянула Галка. — Но и по-твоему тоже не выйдет! Никогда! Понял, Шилов? Караульщик нашелся…

— Да? — переспросил Троша, огорошенный не столько словами, сколько выплеснувшейся с ними озлобленностью, совсем не детской. — Ну, жди, жди.

— Разрешаешь, значит?

Внимательно поглядев, как кривятся в ехидной улыбке ее губы, он повернулся и пошел прочь, ничего не сказав более.

Когда-то Галке нравился Троша, спокойный и рассудительный, весь в отца. А теперь даже подумать было смешно о таком ухажере: глаза большие, рот маленький, как у девчонки. К тому же вдруг оказалось, что он ниже ее ростом на пол-ладони. «С таким и по улице пройтись стыдно, не то что… а он еще и подкусывает. Караульщик нашелся…»

Подружки припылили вскоре. Огромное на закате солнце щедро позолотило их волосы. У Томки-большой они были потемней и туго стянуты резинкой в хвостик-закорючку. У Томки-маленькой — густой завесой скатывались вниз; скрывая хрупкие бугорки лопаток. С тех пор как у нее отросли на зависть подружкам столь длинные темно-русые волосы, она расчесывала их до пушистой разлетистой взвеси и носила ее, выпрямившись, как знамя.

Втроем было гораздо легче делать вид, что они собрались возле конторы просто так, поотираться о вышорканные до лоска перила балкона, потолкаться да похихикать всласть по поводу, а без повода еще слаще… И толкались, и хихикали, и затихали все вдруг, прислушиваясь, не скрипнут ли половицы в старом бараке, где нынче остался ночевать только Он.

Уже лягушки порывались заладить в низинке свое занудное «тыры-пыры», да тоже примолкли ненадолго, выжидая момент. Уже туман тонкой поволокой выстлался вдоль распадка и пока еще розовел. А парень все медлил, залетный, хоть самое время было выйти и покурить…

Андрей приехал в Кедровку на преддипломную практику месяц назад. В отличие от прежних лет, когда собиралась в тайгу шумная компания однокурсников, послали сюда будущего лесовода одного, чтоб все выглядело без иллюзий, как в той жизни, что ожидала его.

Воспитанный в семье землеустроителей, Андрей с детства привык к тайге; и шишковал, и охотился в ней, ориентируясь в чащобах не хуже, чем в родном городе. Он твердо считал, что после распределения приживется в любом, самом глухом месте, лишь бы начальство попалось справедливое, без капризов. И вот — Кедровка. Не самый дальний угол в Приморье. В поселке клуб, школа и целых два магазина — наследие первых послевоенных лет, когда растущей среди разлива Уссурийской тайги Кедровке сулили славные перспективы.

Старожилы рассказывают ныне как легенду, что в те годы лесорубы ходили на работу из поселка пешком. Сейчас их возят отсюда с комфортом, на автобусе туда, где еще остались стоять стройные вековые деревья. Ближняя лесосека — за триста километров от Кедровки, дальняя — за шестьсот. Пока едешь до места — душу вытрясет на ухабах. Десять дней на работе, четыре дома. Такая вот арифметика, вахтовым методом называется.

Не нравится Андрею этот метод. Соседи его по общежитию — лесорубы, загульные, заводные парни. Четыре дня, что отпущены им на отдых, в комнатах дым коромыслом: ни отдохнуть, ни выспаться толком. А потом всю декаду так тихо бывает, особенно под вечер, хоть криком кричи.

В такие вечера заваливается Андрей с ногами на койку, прикрытую тонким застиранным одеялом, смалит сигарету за сигаретой и вспоминает город: веселые вечеринки, домашние пельмени, вечернюю толчею на «Броде» — центральной улице, и конечно же Зою. С кем она, инструктор-общественник, подружилась там, на турбазе? Неужто даже не вспоминает о нем? Конечно, дел там невпроворот с ее энергией и увлеченностью. Но все же — ни письма, ни открытки за целый месяц. Как будто вовсе не она, расставаясь, так крепко стискивала руками его шею, что немели мускулы и дурманилась голова. И неужели она говорила, отчего так любит бывать с ним на институтских вечерах? Подружки завидуют, когда они танцуют только вдвоем, а ей, умыкнувшей их верного партнера, ни капелюшечки не совестно. Наоборот, в такие минуты и голова столь удивительно невесома, и тело, что нет даже в помине никаких мыслей. «Не отдам Андрюшку, пусть не надеются!..» Восхитительная категоричность: и после всего этого — ни строчки в ответ?

Глядя в потолок с бурой кляксой подтека, Андрей прокручивал в голове скудные варианты того, чем стоило бы отплатить за это молчание. Написать еще одно обидчивое письмо… Пустить слух, что он влюбился в другую… Конечно, лучше всего было б пойти на танцы, где много красивых девчат, и танцевать с ними до упаду, а потом провожаться до утра с какой-нибудь волоокой зазнобой. Но клуб все лето на засове, как магазин на ревизии: библиотекарша рожать уехала в город, к матери, говорят, что и не вернется; киномеханик избу продал по дешевке, вместе с баней, и на запад укатил. А замены им не предвидится до самой осени — нет желающих поднимать культуру в Кедровке, как нет здесь и симпатичных незамужних девчат. Не принимать же всерьез малолетку Галю, что резвится по вечерам с подружками у барака.

И в этот вечер неразлучная троица поджидала, когда он выйдет. Обрывки задиристой кутерьмы рикошетили от распахнутой форточки. Он слышал и не слышал тот визг, то окунаясь в омут минувшей весны, когда так гулко, обвально шумели теплые ливни и обещающе улыбалась ему Зоя, то вновь и вновь прокручивая в памяти сегодняшнюю обиду.

Тему дипломной работы Андрей выбрал по душе: «Лесовосстановление кедра на крутых горных выработках». А на новых посадках да на порубах еще и разу не побывал. Что ни день, всем наличным составом, как любит выражаться начальник участка Гущин, — на сенокос. Сначала был ударный районный месячник по заготовке кормов для скота, сейчас ударная декада — встречный план. Что ни день — в обнимку с косой, мозоли на руках отглянцевались до желудевого блеска. И конца этим травам не видно. Там, где вначале косили, — уже отава стеной.

Сегодня не выдержал Андрей: в обеденный перерыв тайком, схватив ломоть хлеба с рыбной котлетой, подался в ближний распадок, где лет пятнадцать назад еще стояли кедры. Вверх по ключу, сбегающему с седловины между двух сопок, поднялся он довольно легко. Одолевая вброд бликующие на солнце перекаты и приглубые омутки, в которых металась вспугнутая рыбья мелочь, привычно радовался свиданию с опахнувшей его свежестью бегущей воды. Как старых знакомых, примечал он то рыжеватый проблеск бурундука в заломе от отшлифованных половодьем корней и веток, то шершавую округлость осиного гнезда над отцветающей липой…

Не собираясь заходить далеко, Андрей проломился сквозь стиснувшую берега белую кипень шеломайника и сразу наткнулся на пень — кряжистое, обжитое длинноусыми мхами основание кедра. Наметанным глазом Андрей оценил обстановку: молодая поросль березняка и лещины захлестнула образовавшуюся пустошь, обтекая редкие кроны корявых дубов и ильмов, оставленных лесорубами за ненадобностью. За плотной зеленью кустарников и высокотравья не видно было земли. Каждый клочок ее насыщен был жизнью: ароматами, шорохами, хитросплетеньем красок и теней. Медвяный настой цветущего шеломайника свивался с влажными запахами древесной трухи. Роящаяся в воздухе мошка свирепела от близости человеческого пота. Андрей опустил закатанные рукава штормовки и торопливо полез вверх по склону.

Дальше тайга и вовсе была непролазна, особенно на бывших волоках, по отлогим виткам которых трелевочные тракторы стаскивали стволы поваленных кедров. Искореженные остатки деревьев, сдвинутые ножом бульдозера вместе с воздетыми вверх корнями выворотней, выглядели крепостными валами, созданными для устрашения неприятеля. Да и на самой территории поруба все замшелым валежником устлано, колючим элеутерококком затянуто, лианами переплетено. Сам черт ногу сломит, другую вывихнет…

Ради очистки совести Андрей пригляделся повнимательней к тем местам, где растения смыкались друг с другом пореже: вдруг да выжил, топорщится среди них трехгранными иглами кедровый самосев… Нет, словно б и не росло на склоне когда-то главных кормильцев здешней тайги, могучих венценосных деревьев…

Вернулся Андрей расстроенный, с багровой от укусов мошки шеей, а на стане уже пусто — все на лугу. «Давно ли ушли?» — кольнуло острое беспокойство…

Поджарый, усохший за эту страду лицом Гущин встретил Андрея матом. Мог бы и не столь круто завернуть при женщинах. Так ему Андрей и сказал, чем еще больше распалил начальство. Но вовремя почувствовал Гущин, понял по набухшим желвакам Андрея, что еще чуть-чуть — и не будет в бригаде самого безотказного косаря. Уйдет пешком практикант — не остановишь.

— Ты ж ситуацию знаешь, — смягчил Гущин свою напористость, сдернул замызганную кепчонку, промокнул ею вспотевшие залысины. — Грамотный, чего тебе объяснять. Вот кончим декаду — и займемся своим делом.

— Ну да, — натянуто усмехнулся Андрей. — А там грибы-ягоды пойдут, заготовка семян…

— И это надо! Кто ж за нас будет делать? План есть план. И пиломатериалы на нас, и мед, и лыко. Все надо. А ты как думал? И кедром твоим тоже займемся непременно. Лесоуход да лесовосстановление никто с нас не снимал. Народу-то сейчас, сам видишь, — по пальцам счесть. Все крутимся, и ты крутись, привыкай. А как же иначе?

— Чего же не понять? — в тон Гущину ответил Андрей. — Только и меня поймите. Мне диплом защищать не по травам. Так что будем взаимно вежливы. А то с детсада не люблю, когда на меня ногами топают.

Андрей хотел добавить, что, если и дальше так пойдет его практика, придется писать объяснительную записку в институт, пока не поздно. Да слишком квелый вид был у Гущина: опершиеся на вилы венозные кисти рук, прикрытые вислыми веками глаза, очень похожие на отцовские…

Когда практикант вышел на крыльцо глотнуть чистого воздуха, на нем была свежая кремовая сорочка, а джинсы сидели так влито, что в них не стыдно было б показаться даже в фирменном кафе «Лотос». Тонкие тугие подтяжки словно бы удлиняли его и без того рослую фигуру. Одеваться по вечерам нарядно, для настроения, стало привычкой Андрея, пожалуй, с этой весны. Он будто бы не заметил встрепенувшейся при виде его троицы, свернул на другую половину балкона и умостился с ногами на широких перилах, упершись спиной в столб.

Солнце скатилось за сопку, обагрив зависшее над нею облако. Оно пылало ярким диском на светлой эмали неба. День истаял, в низины стекли сумерки, а воздух был душноват и застоян. Поникли сомлевшие соцветья вейника, что рос за пустырем, у забора.

Казалось, разлившаяся повсюду дрема обволокла даже девчонок. Притихшие, они шушукались изредка. Однако довольно скоро им надоело разглядывать застывшую спину Андрея.

Если б не Галка, Томка-большая ни за что не стала бы унижать себя ожиданием невесть каких милостей. При всем любопытстве к приезжему практиканту, ей была ревностно неприятна столь безоглядная тяга подруги к знакомству с ним. Томка-большая считала себя более опытной в девичьих делах и была уверена: если оставить Галку наедине с практикантом — непременно наделает глупостей, всем известно каких. С недавних пор от этих глупостей столь часто предостерегает Томкина мать, что и любопытство, и страх смешались в дочке в жгучий, тревожащий своим стыдом и недосказанностью интерес. Если верить матери, все они одинаковы, эти парни, у всех одно на уме, только маскируются по-разному. Вот и этот сидит, делает вид, будто нет ему до них никакого дела, а сам… Презрительно поджав тонкие губы, Томка-большая прошуршала:

— Подумаешь, синьор-помидор… Пижон, самый настоящий!

Подружки весело прыснули в ладони. Галка вовсе иначе думала об Андрее, казалось ей, что неспроста он нынче замкнут и отчужден. И все же очень приятно было дать волю застоявшемуся возбуждению! Она смеялась всласть, до «Ой, мамочки, не могу!». И чтобы уж совсем было хорошо, торкнула в бок Томку-большую… Такая шумная получилась толкучка, что даже пес, просунув морду сквозь городьбу соседней усадьбы, с негодованием осудил их переполох.

Состроив «пижону» рожицы, с хохотом сиганули с крыльца — играть в салки. Пусть позавидует им, ведь это так здорово, повизгивая, гоняться друг за дружкой по траве-мураве, с разбегу вскакивать на вросший в землю поваленный ствол кедра, лететь оттуда в душистый вейник и, путаясь в нем, выскакивать на звонкий, скрипучий, прокаленный солнцем настил дощатого тротуара…

Быстрей всех бегала длинноногая Томка-большая. Но Галка была поизворотливей. Она ловко выскальзывала из-под занесенных над ней ладоней, и громко радовалась удаче, и дразнилась остреньким язычком, приплясывая в сторонке как бесенок. Горяча и подбадривая ее, в низинке наперебой не квакали, а будто пилили по туго натянутой струне лягушки.

Когда веселье угасло и Андрей всем нутром своим почувствовал, как вновь потерянно и беззащитно тусуется по ту сторону балкона неразлучная троица, ему впервые за сегодняшний день стало жалко не себя, а этих девчонок, которым некуда девать себя в такой осиянный светлым закатом вечер. Он и готов был отвести здесь душу с гитарой, но сторонился этого шумливого общества. За последнюю неделю уже дважды бренчал он на шестиструнной перед опустевшим бараком, под настроение, вроде бы для себя. И оба раза, как луговые опята после дождя, вырастали за спиной эти шептуньи. А сегодня и вовсе откровенно ожидают концерта с его участием. Концерта не будет.

Андрей достал сигареты и закурил. Смутные предчувствия томили душу практиканта. В них слились воедино и нынешние жалобы Гущина на бремя сезонных работ, и впечатление от глухой запущенности поруба, где при его жизни уже наверняка не будут шуметь кедры, и маета бесприютных пигалиц, ждущих от него развлечений… Не в первый раз подумалось о том, что, может, сама судьба распорядится жить ему тут и впредь: перенимать сноровку Гущина управляться со всеми делами сразу, продолжать на здешней земле свой род… Гущин не раз уже намекал: три года осталось ему до пенсии, а преемника нет. Вот если б приехал в Кедровку молодой, энергичный… Допустим, и в самом деле направят Андрея по вызову сюда. Согласится ли жить в таком поселке Зоя, сызмалу привыкшая к коммунальным удобствам и опеке разворотливой мамаши. И если не согласится, то как же быть?

Не много пробыл Андрей в Кедровке, но боль за окрестную тайгу, сквозящая в разговорах всех, кто привык иметь с нею дело, уже успела осесть в нем стойким тревожным беспокойством. Изжил себя прежний порядок лесопользования, нужна система. Это было так очевидно с позиций научных рекомендаций, на которых взросли они в институте.

Конечно, Гущин скажет, что любые новшества должны идти сверху, это не их ума дело, дай бог успевать управляться с самыми насущными хлопотами. Но ведь кому-то надо быть первым и здесь, в центре лесного края, идти на конфликты и выговоры во имя чистой тайги, в которой после выруба всходит новая поросль… Гущин устал, мечтает о пенсии, его понять можно. А у Андрея впереди почти столько же лет, сколько у березовой поросли в распадке…

— Прям не могу, — свистяще прошептала Томка-большая. — Ну что мы как эти…

— И правда, пойдем, а? — неуверенно поддакнула Томка-маленькая. Возвращаться домой ей вовсе не хотелось, но Томка-большая глядела на подруг с такой укоризной, что поступить наперекор ей просто не было сил.

А Галка молчала, вперясь взглядом в непробиваемо-бетонную спину, которую исподволь начинала ненавидеть.

Поежась как от озноба, Андрей спрыгнул с перил и исчез в темном провале двери.

— Сейчас, — убежденно сказала Галка. — Сейчас он выйдет с гитарой. Вот увидите!

— Ой, не могу! — придурковато скосоротилась Томка-большая. — Придет он, как же! На сто грамм «Ласточки» спорим?

— На двести, едим вместе! — успела вставить Томка-маленькая.

…Он пришел. Подтянутый и строгий, как маэстро. Нетерпеливо проверил настрой загрубевшими подушечками пальцев и без вступлений рванул ошеломительно ярый рок. Словно стряхивая с себя путы привязчивых мыслей, он бил по струнам истово, порхали пальцы над грифом. Колючие синкопы ритмов кромсали застоявшийся воздух.

Слегка ошалевшие, девочки натужно улыбались, пока не одолели стеснения. К оглушающим надрывным аккордам им было не привыкать. В клубе, пока он действовал, динамик бил по ушам джазовой музыкой и похлеще. А вот почему вдруг этот молчун вернулся на балкон с гитарой… О том имела твердое мнение одна Галка. Это ее нашептывания, разумеется, не те, что вслух, пробили бетонную спину, и только ради нее он вышел из комнаты вновь. От такой догадки сухо-сухо было во рту, и отчего-то плавно кружился в потухшем небе старина кедр.

Отлепившись от перил, Галка сделала шаг вперед, потом еще полшага… И бдительная Томка-большая тоже придвинулась поближе к Андрею. На всякий случай. А Томка-маленькая привыкла поступать как все. Так они и замерли за гитарой полукругом, словно спевшееся трио.

Мелодии звучали одна за другой, а Галка ждала, когда же он вспомнит ту песню, которую волнующе-загустевший голос его напевал с такой задушевностью. Она даже стала нашептывать про себя начальные слова той песни: «Вновь и вновь…», «Вновь и вновь…» Но на этот раз внушения ее, наверное, заглушила гитара. А может быть, нарочно не пел он эту песню, из вредности. Уловила Галка, что именно тогда, когда они встали за спиной Андрея, он чуть отодвинулся от них. Случайно это вышло или нет — пойди спроси… Она так настырно добивалась его пения, что лишь сейчас подумала о том, насколько странной может показаться парню такая настойчивость. «Смелая девчонка, скажет? Отчаюга?.. Нет, скорее подумает — назойливая… Да, да, потому и отодвинулся подальше. А вышел — просто отвязаться от их караула. И на том спасибо».

Стыд оглушил ее. Она словно сорвалась с кручи и долго летела в вязкую, тягучую немоту.

Очнулась Галка от тишины, гораздо более гулкой, чем рокот гитары. Прижав струны широкой пятерней, Андрей рассеянно смотрел на затеплившиеся огни поселка. Ей было нечего терять в его глазах, и эта мысль придала решимости. Коснувшись плеча Андрея, Галка попросила исполнить ту самую песню, в которой поется: «Все пройдет…»

— Ну, пожалуйста.

Он глянул на Галку не так, как обычно, вскользь, а в упор и неожиданно для самого себя улыбнулся — столь возбужденно ширились зрачки ее глаз и пламенели тугие щеки. У него была широкая, добрая улыбка — не улыбка, а самый настоящий подарок. Галка поспешила ответить тем же, но губы, будто склеившись, жалко дрогнули, и она сжала их еще крепче, чтобы не разреветься.

— Хорошо, — сказал он. — Сейчас. — Но медлил снова взяться за струны, чувствуя потребность настроиться на иной лад. Ведь это и в самом деле была совсем особая песня. Он списал ее из Зоиного блокнота, и впервые они пели ее вполголоса у костра вдвоем, когда в походной палатке все уже спали. Так, в обнимку, они и просидели до рассвета, подбрасывая ветки в огонь. И эту ночь громко назвали потом началом всех начал. Пусть все проходит, а у них — только начинается…

Сереющее небо левее барака еще отсвечивало бирюзой, а на земле краски вовсе погасли. Даже с вершины кедра слиняла блеклая позолота. В низине очнулись лягушки и вдохновенно возвестили:

— Пилим-пилим!

Томка-большая настороженно вглядывалась в дальний конец улицы: не идет ли мать искать свою дочку. То-то будет спектакль! И Томка-маленькая, чувствуя беспокойство подруги, вертела головой, хоть воспитывающая ее бабка Каляниха не имела обыкновения искать внучку.

Лишь Галка никуда по сторонам не глядела и ничего не видела, кроме крутого изгиба шеи у кромки темных волос, от которых еще пахло травами: «Ну, что же он?..»

Гитара тренькнула и повела мелодию, едва вздрагивая струнами.

Вновь и вновь, как день уходит с земли,

В час вечерний спой мне.

Этот день, быть может, где-то вдали

Мы не один раз вспомним.

Голос Андрея был глуховат, но грусть, искавшая выхода весь этот вечер, смягчила интонацию, вливая в нее выстраданную задушевность. Слова сплетались бесхитростно, как несложен был и мотив. Вероятно, в другой час, в другом месте песня звучала б совсем иначе. Но здесь, на утонувшей в сумерках поселковой окраине, она была самой желанной.

Всего два раза слышала Галка эту песню, а будто знала ее всю жизнь. И хоть представила, как осуждающе покосится сейчас на нее Томка-большая, робея и срываясь на шепот, подхватила припев:

Вспомним, как прозрачный месяц плывет

Над ночной прохладой.

Лишь о том, что все пройдет,

Вспоминать не надо.

Он одобрительно кивнул ей, и дальше песня лилась уже на два голоса, уверенней, но не громче:

Все пройдет, и печаль, и радость.

Все пройдет, так устроен свет.

Все пройдет, только верить надо,

Что любовь не проходит, нет.

Привыкшая верить всему, что написано в книгах, Галка искренне верила словам песни. И хоть трудно было вообразить, как это «все пройдет», когда по-настоящему ничего еще в жизни не начиналось, она охотно отдавалась завораживающему пророчеству слов, оставляя из них лишь те, что были созвучны ее мыслям. Так приятно было лелеять в себе грусть и надежду одновременно: «Да, да, все пройдет, а любовь останется. Ой, как верно! Точь-в-точь как написано в потайном альбомчике у Томки-большой: «Любовь — солома, сердце — жар, одна минута — и пожар!» А следом еще красивей: «Помни, знай, не забывай формулу простую: «Сумма двух прекрасных губ равна поцелую».

Песня окончилась быстрее, чем ожидала Галка.

— Что еще прикажете? — с шутливой готовностью обернулся Андрей ко всем троим, но остановился взглядом на Галке.

— Ничего, — выдавила она. — Ничего больше не будет, — Галка хотела сказать: «Ничего больше не надо», и, смутившись, добавила: — Все равно лучше этого не будет. Тогда зачем?..

— Интересный ход, — озадаченно хмыкнул он. — Похоже на отказанный королевский гамбит. И что же дальше?

Галка неопределенно пожала округлым плечиком. Она очень боялась, что еще немного, и поддастся расслабляющему желанию не трогаться с места. И тогда никаких слов не хватит потом доказать, что они трое вовсе не прилипалы.

— Спасибо. — Она мотнула головой и побрела через пустырь напрямик, загребая пыль каблуками стоптанных туфель.

Бормотнув слова благодарности, устремилась вслед и Томка-большая, пораженная, но более возгордившаяся столь крутым и бесповоротным исходом посиделок. «Знай наших!» — торжествующе процокали по ступеням металлические набойки.

А Томка-маленькая не стала поступать как все, хоть Томка-большая и оборачивалась, зазывала рукой. Уж очень жалко стало ей практиканта, которого сразу все бросили, — такая тоскливая была у него спина… Она опустилась на приступку рядом с Андреем и, стряхнув на грудь мягкую струю волос, спросила:

— Можно я с вами посижу? Просто так.

— А тебя мама не потеряет?

— У меня бабушка. Ее от телевизора не оторвешь. А кажет вовсе слабенько, потому что сопки вокруг.

Он кивнул, и они долго слушали, как в нахлынувшей темноте упоенно поют лягушки.

ОЧЕРЕДЬ

Мы с Алешкой собрались в кино на мультики. Немного поспорили о том, почему не стоит повсюду ходить в школьной форме. Уж очень хочется сыну показать всем, что он уже ученик, первоклассник, вполне взрослый человек. Живем мы с Алешкой вдвоем, без папы, так что самостоятельности сыну не занимать: он привык оставаться дома один, сам ходит в магазин за хлебом, вколачивает гвозди куда надо и не надо, сам жарит картошку и не доверяет мне гладить свои брюки. Это настойчивое стремление заменить в доме мужчину и смешит, и пугает, и волнует порой до слез.

Начало сеанса в половине четвертого, но мы вышли из дома пораньше: кинотеатр не близко от нас, а главное — день сегодня воскресный, солнечный, одно удовольствие прогуляться по скверам. Клумбы еще в цветах, приувядшие хризантемы пахнут осенью. Кустарники, словно костры, горят вдоль аллей: багряные, оранжевые, лимонные… И хоть октябрь есть октябрь — тепла больше не жди, но как-то по-праздничному светло и приподнято на душе в такую погоду. Просто не верится, что скоро нагрянут морозы, заметет, зазмеится поземка…

В павильоне «Овощи-фрукты», что попался нам на пути, — обеденный перерыв. Но стоит очередь — человек десять женщин, чего-то ждет. Нам бы мимо пройти, ведь в кино собрались. Но любопытство сильнее рассудка. Спрашиваю у женщины в короткой вылинявшей болонье, что будут давать.

— Гру-уши, — напевно произносит она, и так вкусно отлилось у нее это слово, что сразу представились шафранные, набрякшие сладким соком плоды.

Гляжу на Алешку — глаза у него блестят, губы плавятся, без слов все понятно. Груши он не просто любит — обожает, а покупаем мы их так редко. То стоять в очереди некогда, то денег нет. Сегодня есть и деньги, и время. Через каких-то двадцать минут придет продавщица, и…

— Постоим? — спрашиваю.

Алешка энергично кивает светлым чубчиком.

— Ну и правильно, чего ж не постоять, — подключается к разговору женщина в болонье. — Груши, говорят, очень вкусные. Тут еще одна дама перед вами в кожаной куртке, последнего не дождалась, на рынок побежала. Так что за мной пока держитесь, надежно будет.

Я благодарна женщине за этот маленький знак внимания. Удивительно добрые, участливые глаза у нее, как у моей мамы. И такая общительная, словоохотливая, какими бывают обычно женщины, долго прожившие в коммунальных квартирах. Минут через пять я уже знаю, что груш привезли шестнадцать ящиков, должно хватить на всех, что на базаре груши вчера были по пять рублей, а здесь всего по рублю, и больше таких не продают нигде, даже в стекляшке «Овощи-фрукты», что торговать ими после обеда будут обязательно, в магазине так и обнадежили…

— Встанет опять за весы эта дылда, терпеть ее, грубиянку, не могу, — произнесла грузная женщина с массивным перстнем и широким обручальным кольцом на левой руке. Весьма представительная особа. Да, если не замечать ее задиристо взбитых на висках кудряшек.

— Может, и молоденькую, рыженькую поставят, — хрипловато откликнулась стоящая рядом старуха. Я еще раньше приметила ее сутулую, негнучую, словно панцирь, спину, суковатую палку в руке, черный, сохранивший форму тарелки берет, — и подумала: наверное, одиночество выгнало из дому такую старую, не иначе.

— Она, она, дылда будет торговать, — с желчной уверенностью повторила женщина. — Придет, обвешает в два счета, да еще и чертей за пазуху натолкает.

— Вот-вот, — бойкой скороговорочкой стрельнули сзади меня, — и лучше не спорить с ними. А скажешь поперек — такого тебе товару набучат — домой принести будет стыдно. Да еще и на опосля припомнят.

Я обернулась. За мной уже стоял «хвост» — четыре женщины.

Не знаю «дылду», в глаза ее не видела, но мне уже хочется, чтобы торговал в павильоне кто угодно, только б не она. И очередь примолкла, как-то поджалась кучней, словно заранее приготовясь к схватке.

Возможно, для тех, кто редко стоит в очередях, все они — на одно лицо. А для меня у каждой очереди свой характер: то моторный и деловой, лишь успевай отскакивать с покупкой, то вздорный и брюзгливый, то насмешливый и даже великодушный, то столь безразлично-спокойный, что двигаешься понемногу, расслабясь, и отдыхаешь от всевозможных волнений на работе, от городского шума и суеты. Томясь в ожидании, не занятая ничем, очередь очень чутка к любым эмоциям. Какой тон задаст ей уместная шутка, неосторожно брошенный упрек — с таким настроением, как правило, и домой уйдешь. Нет, не понравилось мне пророчество хмурой, чем-то раздосадованной женщины. Зачем предостерегать от неприятностей, которых может и не быть? Да еще с этаким хлестким апломбом!..

В мое бедро уперлось угловатое плечо сына. Одного лишь мягкого его тычка достаточно, чтобы вернулось ко мне радостное ощущение воскресного утра. Сегодня я немножко заспалась, позволила себе расслабиться, и в полудреме, жмурясь от просеявшегося сквозь тюль солнца, заслышала, как босоного, вперевалку шлепает к моей кровати Алешка. Он по-щенячьи ткнулся в меня холодным носом, скользнул под одеяло и, неловко обняв за шею, прильнул — такой родной, такой доверчивый комочек, что от нежности к нему зашлось сердце.

— Кровиночка моя, — ласково шепнула я на ушко.

— Кровин, — сонным голосом поправил меня сын. Вот так вот, кровин. Мужчинчик мой, стало быть, моя опора.

Заново пережив то приятнейшее, долгое до угрызений совести пробуждение, я прижала к себе Алешку. Хорошо было с ним, и так не хотелось коротать время наедине с напрягшейся в нетерпеливом ожидании очередью, но все же заставила себя сказать:

— Иди, побегай пока, сынуля.

— Не хочу, — буркнул он.

Продавщица пришла ровно в два. Широкое ухоженное лицо, пук пронизанных сединою волос, очки в позолоченной оправе на спинке аккуратного прямого носа. Открывая висячий замок, громко, приветливо спросила:

— Ну как, не соскучились без меня?

Ей ответили вразнобой. Кто-то приятненько осклабился, кто-то нахмурил брови.

«И вовсе она не дылда, хоть и высока ростом, — сразу подумалось мне. — Даже интеллигентна на вид, для прилавка — явление не частое».

Сноровисто подвинув ящики поближе к весам, продавщица достала гири, полистала блокнот, отыскивая какие-то записи. Очередь терпеливо ждала. Все обещало близкий конец наших бдений.

В этот момент тихой сапой и подкатил к павильону рефрижератор на троллейбусной тяге. Как выяснилось, привезли виноград, крупный, болгарский. И чудненько! Кому-то виноград, а нам — груши. Но брюхо рефрижератора была набито ящиками с виноградом буквально битком, и весь он предназначался для этого павильона.

— Пока товар не приму, ничем торговать не стану, — сказала продавщица таким тоном, что сразу поверилось — не станет.

Я посмотрела на часы. Было десять минут третьего — самая пора махнуть рукой на эти груши. Досадно, конечно, отстоять в очереди полчаса и уйти ни с чем, но еще досаднее будет, если не успеем попасть в кино, на которое так настроился Алешка.

Пока я раздумывала, как поступить, объявились добровольцы, желающие помочь в разгрузке. Двое мужчин и две женщины встали цепочкой от рефрижератора к павильону, грузчик подал сверху первый ящик, за ним второй, и они споро пошли по рукам, как поплыли.

Энергичная крашеная блондинка лет тридцати, решившая тоже принять участие в разгрузке, спохватилась тогда, когда встать ей было уже некуда — поток шел бойко, налаженно. Но женщина просто горела желанием помочь общему делу, разумеется, не бескорыстно. Как заведено в подобных случаях, по окончании разгрузки помощникам отпускают товар вне очереди. Посуетившись возле работавших, блондинка нашла слабое звено в цепочке и буквально втиснулась между двумя мужчинами. Конвейер замер, ошеломленный таким напором, перестроился на ходу и снова вошел в привычный ритм под смачное кряканье грузчика.

— Не волнуйтесь, милочки, здесь работы на полчаса, не больше, уверяю вас, — благодушно сказала продавщица. Уперев руки в бока, она отнюдь не тяготилась бездельем. Следила, ровно ли укладывают ряды ящиков, задорно поглядывала на замершую очередь, по-свойски подкидывала расхожие остроты. Чувствовалось, хорошо было продавщице в минуты простоя, когда каждому ее слову внимало столько людей. Нравилось женщине выступать перед публикой, держась с нею запросто, на короткой ноге, словно это и было подлинным призванием продавщицы.

«Не из бывших ли учительниц? — подумалось вдруг. — Каких только вариантов служебной лестницы нынче не встретишь! Ушел же наш Алексеенко из инженеров-проектировщиков в мороженщики и, как рассказывал, ничуть не жалеет о том. Персональный ларек, и никакой опеки, ответственность по сравнению с прежней работой нулевая, свободного времени навалом, и денег в полтора раза больше, разумеется, не только за счет зарплаты. Остальное, как выразился он, меня не щекочет. Может, прикидывался насчет «остального», а может быть, и в самом деле от роду толстокожий. Только тускло становится на душе после этаких «откровений».

— Конечно, милочки, кто в туфельках стоит да в одних чулочках, тем не завидую. Я вот в шерстяных носках, и то не жарко. Зато какой виноград! Как говорится, сам бы ел, да деньги надо. Хоть на дипломатический прием его подавай! — Для наглядности продавщица оторвала от кисти пару крупных, с янтарным отливом ягод и, зажмурясь, просмаковала их. — Бесподобно!

«Постою», — твердо решила я.

Женщины, которая заняла очередь передо мной и отлучилась на рынок, все не было, и я уже подумала, что одним человеком впереди стало меньше. Но она все же явилась, вернее сказать, нагрянула, возбужденная, нетерпеливая, запыхавшаяся. Черная кожаная куртка, обжимающая покатые плечи, элегантная прическа, хозяйственная, битком набитая сумка на колесиках. Убедившись, что очередь ее не прошла, женщина расслабилась и широко, по-детски улыбнулась:

— Уф-ф, с ума сойти можно с этими очередями… И ты, мальчик, тоже с мамой стоишь? — приметила она Алешку.

— Я и один в магазин хожу, — сказал он, польщенный вниманием.

— Молодец. Так ты уже совсем большой мальчик… Это какая-то болезнь, — без всякого перехода продолжила она, наклонившись ко мне с доверчивостью старой знакомой. — Мне совершенно нельзя давать в руки деньги… У вас не жирные волосы?.. Нет? Я так и знала. У меня тоже нормальные волосы, даже суховатые чуть, а я купила три флакона шампуня для жирных. Такой цвет, чистый изумруд, такая упаковочка! Ну, Франция, боже мой! И где — в каком-то задрипанном ларьке на рынке. Его так брали, что вполне могло не хватить. Взяла последние, буквально за мной все кончилось. А поглядела на этикетку — и самой смешно стало. Зачем купила? Можете себе представить… Нет, это определенно болезнь, никем еще не изученная.

Я пожала плечами: мне бы ее заботы. Но даже этот жест был истолкован как некий интерес к разговору. Женщина просто влюблена была в свой маленький комплекс, в свою взлелеянную свободным временем и деньгами слабость, весьма простительную, на ее взгляд, для горожанки начала восьмидесятых. Она явно не могла отказать себе в удовольствии поболтать еще на эту тему:

— …Я уже говорила с одним знакомым врачом, но мужчины есть мужчины, им этого не понять. Представьте себе, лет семь назад нам с мужем дали квартиру в доме с промтоварным магазином. Это была какая-то пытка. Проходишь мимо — объявление: принимаются заказы на ковры. В центре за ними давка, люди переплачивают шальные деньги, а здесь — никого. Правда, и ковров пока нет, не ясно, какие будут, но разве трудно бросить открытку, так, на всякий случай. Проходит месяца три, совсем забудешь про эту открытку, как вдруг извещают — поступили ковры. Без очереди, без нервотрепки. Ну разве можно упустить такой случай! Занимаю деньги, выкручиваюсь, покупаю. Один ковер, потом другой, третий. Муж неплохо зарабатывает: ставка плюс полставки и кое-что еще, но он уже в трансе от тех ковров, а я не могу остановиться. Опять бросаю открыточку и бегу закладывать в ломбард его шубу, ему, конечно, говорю, что отдала ее перелицевать. Нет, нет, это ужасно. Сейчас ковры без очереди, и я к ним равнодушна. Совершенно равнодушна. Но если б в дефиците были только ковры…

Я посоветовала ей завести собаку. Сейчас многие заводят собак: для развлечения, для престижа, для совместных прогулок по свежему воздуху или просто для того, чтоб была живая душа в доме. Женщина выслушала меня и покосилась так, словно я допустила редкостную бестактность.

Кто-то отлучался из очереди, кто-то приходил вновь, цепочка людей впереди меня двоилась, троилась, и то в одном конце ее, то в другом начало выплескиваться нетерпение.

— Сколько времени у людей пропадает, и ради чего? — негромко, словно бы ни к кому не обращаясь, сказала женщина в болонье. Однако у продавщицы оказался отменный слух и мгновенная реакция поднаторевшей в полемике оппонентки.

— Если хотите получать товары без очереди, приходите в торговлю.

— Торговать ведь тоже надо уметь, не каждый сможет, — миролюбиво произнесла женщина.

— Ничего, дорогуша, не умеешь — научим! — твердо пообещала продавщица.

— Представляю, если б столько людей скопилось в магазине где-нибудь за границей, — раздался сзади меня чей-то голос. — Да там хозяин сразу поставил бы сюда еще продавца, а то и двух.

— И вы думаете, я бы разрешила торговать здесь еще кому-то? — тотчас отреагировала продавщица. — Ну уж… ни в коем случае. Я здесь материально-ответственное лицо, расписываюсь за свой товар и хоть умру, а продам его весь. Так что не надо говорить о том, чего не знаете… Прекрасный виноград! — она отщипывала от зрелой, свисавшей из ящика кисти по ягоде и ловко кидала в рот, ничуть не смущаясь вниманием очереди, по-моему, ей даже доставляло удовольствие вот так, при всех, снимать пробу и нахваливать свой товар… — Проход, проход там оставляйте пошире, я женщина не из худеньких!

Мне показалось — минула вечность, прежде чем на весы наконец-то легла гиря. Первый вес достался особе с чрезвычайно приятной улыбкой. Она звала продавщицу Алечкой и всячески старалась подчеркнуть, что у них особые отношения, дающие ей право взять груши без очереди.

На второй вес претендовала девица в белом халате, выскочившая из соседней парикмахерской, но ее вежливо оттерли от прилавка. Девица сдалась не сразу, бойко огрызалась на упреки, делала продавщице какие-то знаки ярко наманикюренными пальцами.

— Ладно, — смилостивилась над ней продавщица. — Давай сюда свои пакеты. Потом зайдешь.

Девица просунула сбоку целлофановые пакеты и подняла над головой два перста:

— По два, три раза.

Очередь загудела.

— Это работница прилавка, — весьма неосмотрительно солгала продавщица.

Ее тут же уличили в обмане. Под легкую перебранку первый из тех, кто разгружал товар, молчаливый мужчина лет сорока, расплатился за шесть килограммов груш, крашеная блондинка — за восемь. Споро подчистив два ящика с низкими бортами, продавщица подвинула к себе третий, и сразу стало ясно, что всем, кто надеется купить сегодня груш, их не хватит. Для многих из вновь пришедших это не было откровением, но середина очереди зароптала. Послышались предложения отпускать не больше трех килограммов в одни руки. Стоящих впереди не устраивал этот порядок. По горькому опыту я уже знала, что после такой перепалки начнется самая элементарная хваталовка: тот, кто в спокойной обстановке купил бы килограмм груш, сейчас, подогретый общим нетерпением, возьмет два или три; кто намеревался купить три, понесет домой вдвое больше.

Сколько раз сама зарекалась не поддаваться этой напасти, помня, что привычка умерять свои желания и потребности есть свойство истинно культурного человека. Но разум твердит одно, а глаза мозолит иное: берут, берут, набирают про запас не крупу, не картошку — фрукты. На базаре к ним и в самом деле не подступиться, а здесь такой случай. Хотела купить два килограмма груш, куплю три, и ни грамма больше.

Второй час стоим на месте, и хоть обута я в теплые сапоги, чувствую, как начинают зябнуть пальцы ног. Я всегда была ужасной мерзлячкой. А тут еще и солнце куда-то подевалось, и свежий ветерок потянул…

— Сынок, замерз, наверное?

Алешка трясет головой: вовсе не холодно ему. Ну конечно, разве может замерзнуть такой большой мальчик.

— Вы бы пошли погрелись в булочную, — обернувшись, посоветовала женщина в кожанке. — Нам еще стоять да стоять. Взрослым-то привычно, а маленьким каково! Правда, идите…

И голос у женщины участливый, и слова самые подходящие, а во мне все топорщится, все взывает сделать наперекор этой особе. Я вежливо киваю головой в знак того, что расслышала сказанное, и нагибаюсь к Алешке:

— Иди, побегай, листьев пособирай. Самых красивых наберешь, мне в подарок.

Помчался, только желтая курточка замелькала между кустов.

Стою, себя жалею, Алешку. Но едва взгляд замирает на согбенной, обтянутой драповым пальтецом спине старухи, так стыдно становится своей слабости. Как же она, старая, опираясь на палку, выдерживает на ногах все это?

Впереди меня оставалось человек семь и пять ящиков груш за прилавком, когда подошла к нам хрупкая женщина с младенцем, попросила разрешения взять фрукты вне очереди. Уж так вежливо попросила, что ни у кого язык не повернулся вовсе отказать ей. Но все же забрюзжал кто-то вполголоса, без злости, лишь бы отвести душу.

— С ребенком отпущу, и нечего выступать! — строго прикрикнула продавщица, тычком пальца поправила соскользнувшие с переносицы очки. — Кто с ребенком — всех отпущу без очереди.

Вот как все обернулось! Кто бы мог представить, что повелительница наша так любит детей. Из хвоста очереди тотчас подошли с ребятишками две мамы. Девочке было годика три. Мальчик — ростом с Алешку. Я смотрела на маму этого мальчика во все глаза: неужели хватит у нее нахальства протискиваться вперед с таким сыном? Женщина скромная на вид, и глаза спокойные, словно ничего особенного не происходит, только легкая растерянность на лице, но это скорее всего от неожиданности: такая «удача» подвалила.

— Гражданочка, неужели не стыдно идти без очереди? — обратилась я к ней.

— Но у меня же ребенок, — ничуть не смутившись, ответила женщина.

— У меня тоже. Но не грудной.

Женщина пожала плечами, будто отказываясь понять меня:

— Если с ребенком, то вставайте и вы сюда, пожалуйста.

— Впереди старушки, которая стоит здесь второй час? — продолжала допытываться я.

— Это ее дело, может и не стоять. Груши — не хлеб.

— Вот как! — изумилась моя соседка в болонье. — Старой груши не надо, ей с ребенком надо. Так получается?.. Старую-то как раз и надо уважить, а у мальчика ноги крепенькие уже, разве с ее ногами сравнить…

Женщина молча дожидалась, когда продавщица отпустит другой маме. Остро глянула на подбежавшего ко мне Алешку и отвернулась.

Словно чувствовал сын, что о нем говорили, сунул в ладонь мою пучок остро пахнущих листьев, прижался, голову запрокинул. И ни заигрывания, ни радости — одно терпение в глазах.

— Скоро уже, сынок, скоро.

— Шестерых воспитала, безо всяких поблажек, — подала хрипловатый голос старуха, повернувшись лицом ко мне. — А ныне с одним носятся как с сокровищем, прости господи, не знают, куда его посадить. Чего ж из него вырастят-то, хрусталь, что ли, какой?.. Я не про вас говорю, ваш-то, видать, не балованный…

Кто-то пробасил сзади, чтобы не отпускали с мальчишкой, кто-то помянул книгу жалоб.

— Как же, дадут они книгу жалоб. «Королеву Марго» легче достанете, чем эту книгу, — неожиданно блеснула эрудицией бабуся.

Очередь засмеялась.

— Жалуйтесь, жалуйтесь! — выкрикнула продавщица, поправив сбившиеся очки. — А я с детьми всем сейчас отпущу. И тебе тоже! — ткнула она пальцем в мою сторону.

Покоробил меня не жест, а само обращение — словно великую милость собиралась сделать мне продавщица, оттого и на «ты» перешла. Впрочем, «тыкала» она не мне первой. Я ответила, что обойдусь без ее благотворительности, отстою свою очередь. Впрочем, не смогла бы я встать впереди бабуси, если б даже мне вежливо предложили так поступить. Просто не полезли б в рот эти груши. А главное — рядом со мной был Алешка, все уже понимающий, способный отличить правое дело от неправого. Что значит груши — достанутся они или нет — по сравнению с тем, каким вырастет сын: добрым, отзывчивым, справедливым или эгоистом с заколодевшей душой, таким, как эта мамаша…

— Ну постой, постой, раз такая принципиальная, может, что и достанется, — пророчески усмехнулась, глядя на меня, продавщица.

— И постою!

— Мать-однаночка, — прорезалось сзади меня хорошо поставленное сопрано.

Это был рассчитанный удар, наотмашь, из-за спины — кого-то уколола моя несговорчивость. Я очень хотела сделать вид, что не расслышала, не поняла язвительной сути расхожего каламбура. И все-таки обернулась. Желание увидеть лицо той, которая столь хладнокровно плюнула в меня этой фразой, оказалось сильнее.

За мной, сгрудившись, стояло человек тридцать, усталых, нетерпеливых, раздраженных. Над всеми броско возвышалась девица с копной золотистых, беспорядочно рассыпавшихся волос: прическа а ля «я упала с сеновала, тормозила головой». Почему-то сразу подумалось, что бросила реплику она: молодость часто бывает жестока по неведению того, что творит. Но глаза у девицы были расслабленно полуприкрыты крашеными ресницами. Там, в вышине, над толпой, она жила своей жизнью, отрешившись от мелочных обид, переживаний и споров.

Счастливый дар — умение не замечать того, что ранит. Я так не могу, из-за того и с мужем развелась. Возможно, я и в самом деле, как говорят подруги, максималистка и дура, к тридцати годам не научившаяся прощать человеческие слабости. Но смотря что считать слабостями. Если муж, работая на скромной должности в главке, связался с маклерами по обмену квартир, то как можно было делать вид, что ничего особенного в семье не происходит?

Я панически боюсь больших денег, даже честно заработанных — никакого счастья они не приносят, одно лишь душевное беспокойство да желание заиметь все на свете. Но когда такие деньги приходят невесть за какие труды… Он перестал таскать домой этот «навар», по-моему, просто утаивал его от меня, утверждая, что «завязал» с теми бойкими и развязными личностями. А взгляд-то остался тот же, неискренний, фальшиво-беспечный. Я сделала вид, что поверила ему, но тоже стала бояться неизвестно чего и раздражаться по мелочам, хоть внешне все у нас продолжалось по-старому: и ласков он был, и предупредителен, на зависть подругам. Я начала покрикивать на него — он терпел, лишь изредка огрызаясь, пока однажды не заявился вдребезги пьяным. Тут бы мне в самый раз и спохватиться, ан нет… Жалко было себя, Алешку, и лишь позднее — его. И чувство вины за то, что заслонился он от меня бутылкой, пришло позднее, чем надо бы: не сберегла, не разглядела, когда муж начал левачить и потерял себя. Сама ведь привыкла жаловаться ему, как не хватает в квартире того, другого, прекрасно зная, что сверхурочных в главке не платят.

Я не считаю себя слабой женщиной, однако не раз примечала: категоричней всего бываю настроена дома. А где ж еще стравливать пар? На службе требуют дисциплины труда. В транспорте зажмут так, что не пикнешь. Даже здесь, в очереди, и то не могу побороть в себе унизительного чувства зависимости от этой грубой, самоуверенной продавщицы, хоть, разумеется, вольна высказать ей все, что она заслужила, и «хлопнуть дверью». Но ведь не хлопаю: хочется сделать приятное Алешке, жалко затраченного времени… И она, по ту сторону прилавка, знает, что я буду торчать здесь до конца, потому что во всем районе только тут продают сегодня сладкие дешевые груши. Сегодня она — царица. А я — ее подданная, так, что ли? С ума сойти от смеха!

После того как бабуся нагрузила свою кошелку и, тяжело ступая, отошла прочь, всего четверо наэлектризованных ожиданием женщин замерли впереди меня. А сколько осталось груш — я уж и не заглядывала в ящики, чтоб не расстраивать себя лишний раз, только следила за резкими движениями продавщицы. Споро отпускала она товар — стрелка весов еще металась по шкале, а пальцы уже рывком поднимали пластмассовую чашу, и голос властно поторапливал быстрее опорожнять ее.

Опорожняли — одни спокойно, с достоинством, другие суетливо и заполошно. Каждый, очевидно, догадывался: не случайно стрелку весов лихорадит так, что нет ей покоя. Но, настоявшись, нанервничавшись в очереди, никто не хотел выяснять истинный вес своей покупки. Досталось груш, кому-то еще и винограда, — и хорошо, скорей отсюда вон!

Заминка произошла на той самой женщине с массивным перстнем, которая терпеть не могла эту «дылду». Рассчитываясь за пять килограммов груш, покупательница пообещала «навести здесь порядок» — сейчас же пойти в райотдел ОБХСС, — есть там у нее к кому обратиться.

Начало этой довольно длинной тирады продавщица выслушала как надоевшие частушки, с прохладной язвительностью все на свете повидавшего человека. Даже грозное для многих слово «ОБХСС» вызвало у нее не более чем усмешку. Зато невинное вроде бы уточнение: «есть там у меня к кому…» — сработало безотказно. Настороженно прищурясь, продавщица попросила уточнить:

— И что ж ты, золотце, там скажешь?

— Да уж найду что. Сама в столовке работаю, а такой наглой обдираловки не видала. Небось полкило мне недовесила?

— А ну дай сюда! — рявкнула продавщица и, перевесившись через прилавок, с завидной резвостью выхватила сумку из рук подрастерявшейся женщины. Высыпала груши обратно на прилавок, едва уместила их на весах, поднимая упавшие с пола, и, сдерживая негодование, спросила:

— Ну, где твои полкило?

Между тем двухсот граммов недоставало до полного веса.

Вроде бы извиниться следовало продавщице.

— Двести граммов берешь с одной. Разве мало?

— Нет, где твои полкило?

— А где мои двести?

— То груша упала. На вот ее!.. Что, мало? На еще! Не обеднею. Но где твои полкило, бесстыжая ты интриганка!

— Это я-то бесстыжая?..

Дальше началось такое, что я, не выдержав, усовестила:

— Ребенка бы постеснялись, женщины.

Разве услышать было что-нибудь в этом крике? И все же я повторила, одернула их еще раз, чувствуя, как начинает постукивать в висках молоточками.

Меня поддержала очередь, загудела возмущенными голосами. Лишь тогда, пригрозив напоследок товарке, покупательница ушла. Скуластое широкобровое лицо ее алело броскими пятнами. Продавщица нервно подталкивала пальцем ладно сидящие очки. Скользнула прищуренным взглядом поверх наших голов и мстительно подытожила перепалку:

— Ладно, больше трех в одни руки не даю!

«Дылда, — твердила я про себя. — Какая уж там бывшая учительница. Самая настоящая дылда!.. Спокойно, немного осталось потерпеть».

Женщина в кожанке заворковала что-то мягкое и успокаивающее, но смысл слов едва просачивался в сознание. Кажется, она осуждала грубость и бесчувственность продавщицы. Поборов внутренний озноб, я признательно улыбнулась женщине за поддержку. Все же была в этой особе своеобразная привлекательность. Не часто встретишь нынче горожан, способных пооткровенничать с посторонним, даже просто посочувствовать бескорыстно. А ведь так мало надо для душевного равновесия, порой единое слово. Слово лечит, слово калечит…

Под ладонью моей притих, словно уменьшился ростом Алешка. Мне показалось, что он дрожит, и все дурные предчувствия нахлынули разом; неужто снова сидеть дома на больничном, оберегая сына от сквозняков и начиняя его таблетками? И снова — гланды, и снова — шестьдесят процентов зарплаты… Бог с ними, с мультиками, на которые мы не успели, лишь бы не простудился Алешка.

Статного, щеголевато одетого мужчину лет сорока я приметила еще издали. Он шагал по другой стороне улицы, сосредоточенный, весь в себе, и черная «визитка», свисающая с запястья, покачивалась неторопливо. «Импозантный мужчина», — успела оценить я, как вдруг по барабанным перепонкам хлестанула чужая радость.

— Эдик! — женщина в кожанке замахала рукой так энергично, словно уже испробовала все средства привлечь внимание. — Муж, — доверительно проинформировала она меня, когда мужчина направился через дорогу.

Он не был в восторге от встречи с женой. Настороженность не покинула его глаз даже тогда, когда он чуть наклонил седеющую голову и улыбнулся нам обеим вместо приветствия. Мне и этой улыбки было довольно, чтобы почувствовать себя молодой, привлекательной… Все же я не дурнушка. И новая вязаная шапочка из лохматой бежевой ровницы столь нежно оттеняет еще не притушенный осенью загар лица.

— Как ты вовремя! Я заняла очередь, а тебя все нет и нет. — Женщина мило кивнула мне, призывая не выдавать ее маленькой хитрости с так называемым ожиданием. Я неопределенно пожала плечами: ждала так ждала. Знаю, что потакаю чужой корысти, себе же во вред, но не могу открыто конфликтовать, когда со мной приторно обходительна. К тому же вздорить при нем, из-за него, такого интеллигентного… Извините.

— Но… — недовольно поморщился мужчина.

— Какие «но»? Очередь уже подошла, а дают только по три кило в руки. Такие груши! Ты только взгляни!

Смотреть было уже не на что. Непочатым стоял всего один ящик. Когда груш в нем осталось чуть больше половины, впереди с облегченным вздохом раздалось:

— Нам пять!

— Пять едва ль наберу.

Мужчина отреагировал первым. Ну, он пошел. Ни секунды лишней на эту очередь. И ни единой лишней улыбочки, даже сдержанной, одной на двоих. Все они так, деловые, увлеченные только самими собой…

Вытянув шею и привстав на носках, женщина согласно кивнула, не повернув головы к мужу. Может быть, она боялась встретиться взглядом с Алешкой. Уж так кротко и извинительно прозвучал ее голос:

— Тогда взвесьте сколько есть.

Она подтянула к себе битком набитую сумку на колесиках и торопливо вытащила из бокового кармана капроновую сетку.

Алешка ничего не понял. Он просто не мог поверить, что эта женщина, похвалившая его за терпение стоять в очереди, способна не оставить на нашу долю ни одной груши. Даже тогда, когда продавщица отбросила в сторону пустой ящик и громко объявила, что груш нет и не будет, он стоял и ждал самого обыкновенного чуда. Честно говоря, жила и во мне крохотная надежда на это чудо — ведь припрятала же продавщица целлофановые пакеты, пообещав девице из парикмахерской все уладить поздней, значит, где-то осталось у нее про запас…

— Может быть, взвесить винограда? — любезно предложила продавщица.

— Мы стояли за грушами.

— А груши кончились, милочка. Предлагала тебе — бери без очереди. Но раз такая принципиальная…

— Как ваша фамилия?

— Читать умеешь? — ткнула продавщица пальцем выше себя. Под самым навесом павильона и в самом деле висела металлическая пластинка с надписью: «Вас обслуживает продавец Зубанова Алевтина Михайловна».

— Спасибо вам, Алевтина Михайловна, за культурное обслуживание. Одно удовольствие покупать у вас фрукты, — тихо сказала я.

— Да уж… — в голос продавщицы вкралась непривычная моему слуху растерянная нотка. — Вот поработайте здесь с годик, а я потом на вас посмотрю, какая вы вежливая станете. Собачиться не будешь — саму съедят. Девять дней без выходных работаю, подмены нет, а фрукты лежать не любят. К восьми сюда прихожу, к восьми домой заявляюсь. Так вот.

Подбородок продавщицы зябко уткнулся в отворот шерстяного свитера. Кончик носа тоже замерз и стал краснее, чем губы. Впору было б и пожалеть Алевтину Михайловну, простив ей некие слабости. Но я слишком хорошо помнила ее другой.

— И все-таки я буду жаловаться на вас.

— Э-э! Да жалуйся куда угодно! — Вернувшись в более привычное русло разговора, продавщица вновь обрела уверенность в голосе. — Много вас тут, таких жалобщиков, было. И где они?.. Жалобщиков у нас хоть пруд пруди. Продавцов не хватает. Так вот, милочка. Давай винограда положу, хорошую кисть, по знакомству.

— Спасибо, не надо.

— Ну, не хочешь мяса, грызи кости.

Я отошла от павильона, крепко, пожалуй, слишком крепко зажав в руке Алешкину ладонь. Сын с тревогой посматривал на меня. Надо было вспомнить какие-то хорошие, нужные слова ему в утешение. Но я никак не могла их вспомнить, словно отродясь не знала таких слов.

— А я вовсе и не хочу груш, пусть их едят маленькие, — озорно глянув на меня, вдруг шепнул Алешка.

Столь легко да игриво сказал он, что и нежность, и боль, и восхищение сыном захлестнули меня. В этом всплеске почти исчезли недавние переживания, потускнели, измельчали в момент. И так захотелось поверить Алешке.

— Милый ты мой чижик! — прижала я сынулю к себе. — Правда, не хотим мы таких груш! Даже даром таких не надо. Подумаешь…

— Даром-даром-бумбараром! — откликнулся он.

Мы шагали вдвоем по скверу, шурша палыми листьями. Будто тихая органная музыка, убаюкивали раздражение мягкие шорохи.

«Как быстро забывают плохое наши дети», — умиленно подумала я и почти тотчас услышала:

— Мам, а хорошо быть маленьким?

ДОРОГИЕ ТОВАРИЩИ-СОГРАЖДАНЕ…

Воскресная электричка на Рязань полупустой не бывает. Стены увешаны гроздьями сумок и авосек, от которых струятся запахи вареной колбасы, селедки, заморского фрукта апельсина… В проходе заметно поредело — минули Луховицы. На излете знакомств и пересказанных новостей совсем истончились разговоры, и сонная дрема исподволь обволокла вагон.

Громкий, чуть шамкающий мужской голос встрепенул всех, заставив поднять головы:

— Дорогие товарищи-сограждане! Прошу минутку внимания!.. В нашей стране запрещено бродяжничество и попрошайничество. Это очень справедливое решение. Но у всякого решения, как вы знаете, бывают исключения. По причине одиночества и нехватки мне места в доме престарелых вынужден обратиться к вам, дорогие товарищи-сограждане. Сам я живу умеренной жизнью. Не курю, спиртным не злоупотребляю и вам не советую. Собираю исключительно на пропитание. Если не трудно, прошу вас протянуть руку помощи. Подайте, кто сколько может. Заранее благодарю за поддержку…

Отговорив без запинки, как по писаному, мужчина чуть наклонил кудлатую, простроченную редкой сединой шевелюру, с доверительной простецой явил нам слегка одутловатое, коричневое от загара лицо и уверенно двинулся по вагону с протянутой дланью.

Бросали ему щедро. Мужчина благодарил прибаутками, рождая ответные реплики и смех, так что все действо разворачивалось, до странного напоминая спектакль одного актера. Как во времена бродячих музыкантов, плата следовала тотчас, прямо пропорционально обаянию и находчивости пришельца.

Не даю милостыни в вагонах, где ныне почти не встретишь калек или немощных старцев, но нет-нет да возникают личности с характерной лиловостью щек, желающие под разными предлогами собрать на опохмелку. Тот, кто двигался сейчас по вагону, отнюдь не походил на алкаша. Глаза, закосмаченные бровями, поглядывали остро и сообразительно, жесткая на сгибах ладонь не вздрагивала на весу. Когда она посунулась к нам, в ней посверкивали почти одни серебрушки.

Я добавил в ладонь двугривенный, хоть, честно говоря, ни жалости, ни сострадания к своей судьбе мужчина во мне не вызвал. Но уж очень речист оказался, находчивостью и подкупил. Длиннолицая старушка, пригорюнившись на другом конце скамьи, тоже бросила в кучу несколько медяков.

— Весьма благодарен. Много не беру. Две-три копейки, и довольно, — с чуть приметной усмешкой поклонился пришелец.

За нашими спинами хохотнули, оценив этакую скромность.

У плотного, с тяжелым подбородком мужчины лет сорока, вздремнувшего напротив старушки, импульсивно, повинуясь общему порыву, дернулась было к карману рука и вяло опустилась на колени. Сидящая рядом полнолицая женщина в цветастой кофте демонстративно посматривала в окно, за которым сквозили облитые солнцем березняки.

— …Счастливо доехать… Большое спасибо от имени профсоюзов… — покатилось к дверям вагона. Щелкнув, они заглотили сутуловатую фигуру нищего — не нищего… А как еще назвать просящего подаяние человека?

Старушка чинно держала руки на капроновой сумке со снедью, поглядывая из-под выцветших бровей на мужчину. Изучила усы, поникшие как крылья уставшей птицы, Потертый на сгибах кожаный пиджак, серые шерстяные носки домашней вязки и так не гармонирующие с ними изящные, эластичные, еще излучающие фабричный глянец австрийские полуботинки (шестьдесят рублей пара, сам заглядывался на них в магазине, да откуда такие деньги)… Наконец, решившись, старушка спросила негромко:

— Что, жалко стало?

Мужчина не сразу понял, о чем речь. Переспросил, наклонясь, и услышал в ответ:

— Денежку-то хотел дать, да не дал, жалко стало?

Темные глаза мужчины сузились, а лицо стало жестким и неприязненным:

— Глупости говорите.

— Кому как, — необидчиво отозвалась старушка. — А только вижу — жалко. Конечно, деньги никому даром не даются. Да ведь и его понять надо. Старость не радость…

— Здоровый еще мужик, пахать на нем да пахать, а он придуриваться надумал. Умник!

— Э-э, на погляд-то разве угадашь человека, здоровый он или хворый. Вот старшей-то моей сорока еще нет, а голова пошаливает, на инвалидность записали. Такая здоровущая на вид, щеки румяны, а с головой вишь как… Здоровье только раз потерять, потом уж не найдешь его, нет, и в аптеке не купишь. Пока здоров человек — всем нужен, а как занедужил — куда все кумовья и деваются. Так ведь?.. Так, так!..

Старушка все говорила и говорила, пытливо взглядывая на соседа, а он отрешенно молчал, не желая вести беседу. Чем-то озабочен был мужчина. Порой казалось, что он совсем не слышит, как пробивается к нему сквозь молчание, желая выговориться, старая женщина. Лишь глаза подрагивали в редких ресницах, да пальцы крепко сжимали колени. Судя по отрывистой манере диктовать свои мысли, был он из руководящих работников, как подумалось — инженер, не выше начальника цеха, иных в электричке не встретишь.

Окажись рядом со старушкой такая же говорливая соседка, отвела бы, сердобольная, душу с ней в неспешном дорожном разговоре, выслушала б сочувственные вздохи, действующие на сердце целебней валерьяны, и, умиротворенная беседой, задремала б под стукоток колес. Но возле старушки близоруко клонилась над книгой плечистая студентка. Золотистый пушок курчавился на матовом изгибе ее шеи. Защитного цвета штормовка пестрела эмблемами и адресами экзотических мест. Не стоило труда увидеть, что девушка читает стихи. Но чьи — я так и не угадал, хоть очень хотелось узнать о соседке чуть больше того, что намалевано на штормовке.

Только щекастый мальчонка в алом, с белыми отворотами костюмчике, прижавшись к женщине, таращился на словоохотливую попутчицу нашу.

— …Конечно, молодым-то разве понять одиночество. И вокруг пусто, и впереди ничего не светит, а идти-то надо. Так ведь?.. Так, так… Про себя не скажу, что одинока. Пятерых вырастила: трое своих да двое от сестры осталось. Теперь вот езжу, внучат няньчу. Тоже говорят: чего тебе, бабка, дома не сидится? Своих вырастила — и сиди, отдыхай. А не привыкла так — отдыхать-то. Кому внучата в обузу, а мне в радость…

Я ехал навестить всерьез захворавших родителей, и думы о том, согласятся ли они переехать жить в нашу семью, странным образом вплетались в то, о чем говорила старушка.

Двое пожилых неулыбчивых контролеров прошлись по вагону под хрусткий перещелк компостеров. Остался после них лишь горьковато-мятный тающий запах нюхательного табака.

— Кушать хочешь? — оторвавшись от окна, спросила сынишку женщина.

Тотчас явились на белый свет пакет сливок, румяный, обсыпанный маком бублик. С аппетитом куснув его, малый оглядел нас: все ли видят, как вкусно он ест; почесал колено, да так неловко, что бублик плюхнулся на пол. Женщина дождалась, пока сын, повалтузив поднятый бублик рукавом, с оглядкой поднес его к лицу, и брезгливо внушила:

— Опять заразу всякую с пола в рот тащишь!

Бублик вылетел в открытое окно, и, будто по щучьему велению, на смену ему выскочил из сумки такой же румяный, с духовитым запахом пекарни. Словно б и не было того, первого. Только бабуся крякнула удивленно да мужчина с интересом глянул на простоватое, подвижное в хлопотах лицо женщины.

Мальчонка занялся едой, причмокивая и прищелкивая языком. А старушка, поправив кошелку, из которой торчала сизая куриная лапа, продолжила вязать вслух свои мысли:

— Дочку-то в больницу поклали, а зять шоферит. Дети без глаза. Хорошо, бабка еще не шибко старая, безотказная… Вот были б у него сыны да дочки, — кивнула старушка головой вдоль опустевшего прохода, — тоже поехал бы к ним, неуж стал бы по вагонам побираться? Человек непьющий, порядочный…

— Краснобай он порядочный! — с издевкой откликнулся наконец мужчина. — Массовик-затейник!

— Ну и что? Ну и что? — заторопилась старушка. — Красно говорит, от сердца, людям нравится. Нужда еще и не так говорить заставит. Это вот вы, прижимистые, и на слово скупитесь, а он не из тех.

— А-а, отстань! — досадливо отмахнулся мужчина, развернулся всем корпусом к проходу, наверняка пожалев, что дал повод снова втянуть себя в разговор. Усталое лицо словно б набрякло броней. Однако уколотое самолюбие не дало ему отмолчаться. — Не пьет, не курит! И нам не советует. Видали мы таких ангелов. А куда деньги девает? Ну-ка, из нашего вагона он сколько унес: не меньше рубля. А здесь шестнадцать вагонов.

— Да, академик столько за час не получает, — согласился я.

— Ловкач-одиночка…

— Вот именно! — неожиданно вошла в разговор мамаша краснощекого карапуза. — Поразвелось этих ловкачей… Никогда жадной не была, с детства не приучена, а вот случилось недавно, днем… Открыла дверь на звонок — заходит молодица, чернявая такая, в домашнем халате. Халатик распахнула, а там, под ним — ничегошеньки. Погорели, рассказывает, все как есть сгорело, дотла. Помогите, пожалуйста, одежонкой, что дать не жалко. Может, детское чего есть, так тоже… И голос совсем убитый, и под глазами синё. Господи, как представила себя на ее месте, до того жалко стало, поверите, готова была последнее с себя отдать. Наворотила ей всякого добра целый узел, едва с ним в двери пролезла. Сами знаете, как бывает: вовсе негодное белье — на тряпки, а что поновей — и выбрасывать жалко, и носить не носишь. Из одного выросли, другое не модно. А тут как раз и она. Не рвань отдала, себя упрекнуть не могу. Даже настроение, помню, поднялось — вот как хорошо, что все сберегла, — и человека выручила, и полки освободила… И что ж вы думаете — слышу, бабы галдят под окнами. Выглянула — мать моя, мамочка! — жаром так и обдало. Развешано бельишко мое по кустам в палисаднике. Стыдоба-то какая! Ой-ой! Не все, конечно, висит. Что покраше, с собой забрала, стервоза, а что не понравилось — на тебе, по кустам! Не в уголок куда-нибудь схоронила, не в мусорный ящик выбросила — всем на погляд, мне на позорище. И подумать только, за что?

Я спросил, неужто не произошло в квартире ничего, что могло бы оскорбить или обидеть ту чернявую? Столь откровенно расплатиться издевкой за добро — надо ж чем-то и зарядиться на это.

— Все «спасибо» твердила, пока не ушла, — дрогнувшим голосом сказала женщина. И не добавила к тому ни слова.

Наверное, она была права, не желая ворошить ту историю. Мало ль на свете психических аномалий. Но что-то скользкое было в простоте того объяснения. Я попытался представить, что случилась эта история не сейчас, а лет тридцать назад, и не смог. Не вписывалась она даже в те времена, когда все уже продавалось без карточек, но стужу войны еще ощущал спиной каждый из переживших ее.

— А калачи-то ловко выбрасываешь, — вдруг подковырнула старушка.

— Да пустое, пятак цена, — отринув минутную меланхолию, махнула рукой женщина. Легонько махнула, наморщив нос в смешливой, рассчитанной на мужчин гримасе: «Тоже, нашла старая, за что цепляться. А мы так вот живем! Ничего не жалко!»

У бабуси поскучнело лицо.

— Грех так говорить, доча. С хлебушка, с этакого вот кусочка, — отчеркнула она на светленьком ногте, — всему и воспитанью начало. Коли кормильцев уважать не будем, кто ж нас самих станет уважать? Так ведь?.. Так, так! Не по книжкам учила. Сама с сумой хаживала, по деревням кусочнила. Да ведь какое время-то было!

— Вот именно, совсем другое время было! — раздраженно ввернула женщина.

— …На одном молочке выжили да на лепешках красненьких из лебеды да шиповника. Поешь, что мамка испечет, — и чешешься, и чешешься, спасу нет — от шиповника это… Дешев хлебушек до поры, но не приведи господи, чтобы снова взял он полную цену. Жизнями брал, доча, не пятаками, а ты говоришь…

Они вошли в вагон хмурые и неоглядистые: тот самый кудлатый разговорчивый нищий и чуть поодаль рослый, с невыспавшимся лицом контролер. Прогулка эта явно не доставляла удовольствия ни тому, ни другому, но оба шагали слаженно, как в альпинистской связке, и не клонили голов. Лишь на подходе к нам кудлатый вдруг будто споткнулся и посунул ладонь к груди.

— Погодь, сердчишко что-то…

Немного постояв, он опустился на свободное место через проход от старушки. Чья-то сердобольная рука тотчас протянула ему таблетку.

— Душевно благодарен, — тихо произнес кудлатый.

Контролер глыбой высился рядом. Наша старушка все пыталась поймать его взгляд, по-птичьи клоня голову, да так и не повстречавшись глазами, сказала просительно:

— Отпустил бы ты его, горемычного, а?.. — Чмокнув губами, она хотела еще что-то добавить, по, опередив ее, женщина с ребенком возбужденно шумнула:

— Вот именно! Со старого да больного какой спрос! Нашли к кому вязаться.

Я покосился на молодайку. Вроде б и от души вступилась за человека, но давно ли с тем же пылом поддакивала мужчине, осуждавшего «ловкача-одиночку». Сам он сидел молча, нахохлившись, и висячие кончики усов, казалось, поникли еще больше.

Чувствуя на себе неодобрительные взгляды со всех сторон, контролер нагнулся и сухо спросил:

— Ну что, Корытов, платить будешь?

— Погодь малость, — поморщился кудлатый.

Нашлось рядом местечко и контролеру. Отвернувшись к окну, он достал из кармана пузырек, отвинтил крышку, осторожно натрусил на тыльную сторону ладони рыжую дорожку нюхательного табаку, без удовольствия прошмыгал бугристым носом от запястья до самых пальцев, шумно высморкался в платок и затих.

— Простите уж вы его, грешного, — снова, робея, высказалась старушка.

— Однажды уже простил, — бесцветным голосом проинформировал общественность контролер.

— Вот и хорошо, по-людски это…

— С хулиганья небось не берут, — подхватила, как эстафету, женщина с ребенком. — А на старом и отыграться можно. В ухо не даст.

По лицу контролера скользнула согнавшая угрюмость усмешка:

— Эх, гражданочка… Сколько тебе по паспорту-то, Корытов? — обернулся он к кудлатому и, не дождавшись ни слова, сообщил: — Пятьдесят восемь ему, так что в пенсионеры пока не годится.

В ответ на шепоток, прошелестевший по вагону, Корытов приподнял набрякшие веки:

— Я свое отмолотил, дай бог каждому. Имею право. Все здоровье государству отдал.

— Положим, не все, кое-что и осталось, — живо отреагировал контролер. — Лопатой-то у себя в огороде машешь — не угнаться.

— Все завидуешь, Старцев.

— Удивляюсь. Где у людей глаза, а у тебя совесть?

— Мир не без добрых людей, — кротко отреагировал Корытов.

Занятный пошел разговор. Я полюбопытствовал у контролера, сколь давнее их знакомство.

— Да уж два года на одной улице живем. Я — в коммуналке. А гражданин вот дачку себе приобрел по соседству. Говорит, что на трудовые.

Известие это аукнулось на разные голоса. Даже студентка, отстранившись от книги, вздернула короткие мазки бровей:

— Богатенький женишок.

За нашими спинами раскатисто гоготнули парни. Не дожидаясь, когда пассажиры разовьют столь благодатную для пересудов тему, Корытов внушил земляку:

— Ты тут не митингуй! Для дела поставлен, делом и занимайся!

— Сговорились! — на лету уловил перемену в Корытове контролер. — За безбилетный проезд — троячок, такса пока старая.

— Давай, рисуй, ныне твой праздник, — буркнул Корытов, сунул пальцы в оттопыренный карман пиджака, заглянул туда как бы украдкой.

— Плюс стоимость билета. От Щурово едем или пораньше сели?

— Ну уж… — задохнулся от волнения Корытов. — Эт ты через край! Нет у тебя такого права.

— Есть, Корытов, есть. Если от Щурово, еще шестьдесят пять копеек.

— А вота! — с неожиданным проворством свернул кукиш кудлатый.

Можно было подумать, что контролер ничего иного от соседа не ожидал — так благодушно встретил он этот выпад:

— Э-э, милок, удивил чем. Мне и не то еще показывали… Ладно, отдохнул, и пойдем. Там дороже заплатишь.

— Никуда я с тобой не пойду.

— Давай, давай, без фокусов! — поднявшись с лавки, контролер жестко поторопил Корытова за плечо. Но тот не имел ни малейшего желания следовать дальше. Вжавшись спиной в сиденье, он глухо пригрозил:

— За насилие ответишь!

— Отвечу, отвечу. Свидетелей-то вон сколько. По акту тоже будет не в твою пользу… Ну?..

— Эй, служивый, оставь, — брезгливо скривив губы, произнес усатый. — Я за него заплачу.

Контролер не сразу оценил рассчитанность такого жеста, возможно приняв его за показную щедрость натуры. Несколько долгих секунд потребовалось ему, чтобы, поборов одному ему ведомые сомнения, с нажимом произнести:

— Слышишь, он за тебя заплатит, как за голь перекатную. Согласен?

— Нет! — твердо сказал Корытов, вызвав радостное оживление среди парней.

— Хар-рош гусь!

Между тем грубые, в заусеницах пальцы усатого отстегнули тугую кнопку бумажника, и из чрева его завораживающе блеснула глянцем перехлестнутая банковской лентой бледно-зеленая пачка полусоток.

— Ого! — с младенческой непосредственностью вырвалось у студентки.

— Ага! — тоном ниже спокойно подыграл голосом усатый: экая, мол, невидаль, деньги как деньги. Однако бумажник захлопнулся тотчас, а над проходом повис мятый червонец.

— Значит, берем, Корытов? — с усмешечкой произнес контролер.

— Нет! — сжав кулак, Корытов выставил его перед собой как знамя. — Нет моего на это согласия.

Не убедительно получилось, но эффектно. Рвался из человека актер, погребенный под дряблой житейской шелухой. Однако вместо прежнего удивления лицедейством копилась во мне от излияний Корытова только горечь: «Неужто алчность всякий раз побеждает в нем стремление сохранить хотя бы видимость человеческого достоинства?»

— Конечно, унизительно этак-то, — вроде бы посочувствовал контролер, забирая протянутые деньги. — Да ведь не привыкать. Чего ж артачиться, когда такую подачку дают?

— Не от чистого сердца, — убежденно сказал Корытов.

Парни снова хохотнули. Согласно покивав головой, контролер сдвинул на живот и отстегнул вышорканную до белизны кирзовую сумку:

— И без низкого поклона, да? И без «христа ради»?..

— Зануда ты, Старцев. На пенсию пора, там и будешь свою бабку воспитывать, а меня нечего, не тот возраст. Лучше спроси, откуда у добренького такое портмоне. За какие комбинации тыщи гребет.

У мужчины, отдавшего деньги, истончились и обескровились тонко сжатые губы:

— Ну ты ж и… Погоди, погоди, — резким движением ладони оборвал он контролера, взявшегося было стыдить Корытова, и перегнулся через проход столь близко к кудлатому, что тот на всякий случай вздернул до подбородка округлое плечо, — По себе, значит, меряешь всех? Ну, ну… — Мужчина помолчал, вглядываясь в одутловатое лицо Корытова. — Глаза-то слезливые. Сварщиком работал?

— Было когда-то, — нехотя отозвался Корытов.

— А разряд?

— Пятый.

— Значит, и сейчас можешь! У меня в бригаде таких, как ты, с закидонами, считай, каждый второй. И хорошо работаем. Большие деньги даром не платят. Особого комфорта, конечно, нет, но место в вагончике могу пообещать, до зимы.

— Хе-хе, — облегченно расслабился Корытов. — А здоровье тоже обещаешь или как?

— Зачем обещать? С лопатой справляешься — и хорош! Будешь жилье сибирякам строить, будут тебя люди уважать. Человеком будешь. Что не пьешь, не куришь — зачтется.

— Во как! А не поздновато в романтики?

— И постарше тебя есть в бригаде, самые мастера. Так что не сомневайся.

— Красиво вяжешь, начальник. Но вопросик дозволь: чего ж таких, как я, собираешь? Для коллекции, что ли?

— Для коллекции, — сказал усатый, доставая блокнот и ручку… — Вот тебе адрес.

— Мне?!

— Тебе лично. Для начала напишешь на мое имя. В июле напишешь, раньше меня не будет. К сыну еду, к солдату. Два года сына не видел, застрелиться можно!.. Ну что, берешь адрес?

— Бери, родимый, бери, — торопливо подсказала старушка, — сам знаешь, в жизни всяко бывает, а такого человека поищи-ка потом.

— До июля еще дожить надо, — пробурчал Корытов. И хотелось по скопидомской привычке забрать адресок, да стремление остаться в глазах «дорогих товарищей-сограждан» этаким разбитным, нуждающимся в людской помоге и в то же время независимым человеком предостерегало его от суеты. — Ладно, запас карман не тянет, — сказал он, в меру покочевряжившись, и по-хозяйски сунул бумажку подальше, за пазуху.

— С инвалидности его сняли, а работать отвык, вот и… — вроде б извинился за соседа контролер, протягивая обратно червонец. — Деньги я ваши не возьму, поймите меня правильно. Я с него самого через исполком стребую, пусть дома раскошелится на всю десятку, коль здесь заупрямился. Так оно справедливее будет. Верно, Корытов?

— Сатрап ты, Старцев. Нет на тебя управы, — вяловато ругнулся Корытов и снова зазвенел мелочью, заглядывая в карман. — Погоди, придешь ты ко мне за малиной…

Когда все формальности по уплате штрафа были соблюдены, они ушли из вагона вместе, два соседа с одной улицы. Отчего-то Корытову не сиделось с нами. То ли торопился, бедолага, то ли запоздалый стыд все же пробился к нему через насмешливую личину бродяги.

ГРАЧИ ПРИЛЕТЕЛИ

Когда Иван Гаврилович, откушав, грузновато оседал на крыльце и предавался размышлениям о бренности жизни, самой услаждающей его мыслью была, не единожды изреченная: счастлив человек, вошедший в золотую пору зрелости. Вычитанное в книге выражение это необычайно ему понравилось, оно словно бы возносило его на некую недоступную многим высоту. Золотая пора зрелости — привилегия возраста: в хозяйстве полный достаток, дети выросли и разлетелись кто куда, хлопот поубавилось, а силенка еще имеется — живи, наслаждайся заслуженными благами, дорогой Иван Гаврилович.

Два дня в неделю — в пятницу да в субботу — топит Иван Гаврилович поселковую баню, делает там приборку. А в остальные дни — гуляй, Ванька, ешь опилки! — как любит прихвастнуть он при случае. Выхлопотать такую стариковскую должность удалось не вдруг, лишь после того, как отчекрыжили Ивану Гавриловичу в больнице кусок двенадцатиперстной. Впрочем, обретенный изъян не мешал ему ни выпить, ни закусить без стеснения.

Добрая стояла весна: вовремя дождик помочил, вовремя распогодилось и подкатило тепло. Доброе выдалось утро. Земля парила, исходя запахами сырых мочажин, перегнившего навоза, истлевших за зиму листьев. Гусиная травка густо обметала крыльцо изумрудной порослью. Над распустившейся ивой, в нежном пухе соцветий гудели пчелы.

На полке скособоченного скворечника вдохновенно славил весну скворец: и щелкал почти по-соловьиному, и мяукал, подражая соседскому коту, и посвистывал, закатывая глаза. Поздновато спохватился Иван Гаврилович наладить птичье жилье. Полез на старую иву подправить покосившийся шест, стал ржавые гвозди отдирать, а из скворечника вылетела уже присевшая на кладку самка. Хорошо еще, не сильно напугал ее — вернулась. Так и пришлось отложить ремонт.

Вопреки известной присказке, самый легкий да желанный день для Ивана Гавриловича — понедельник. Все на работе, а он дома, и почти вся неделя свободная: хоть картошку сажай, хоть рыбачить иди… Но не сажалось в тот день и не рыбачилось — хандра. И не в том причина, что бывшая супруга Антонина, ныне соседствующая в другой половине избы, спозаранку завесила своими тряпками весь двор. Даже ворчанье ее насчет прохудившегося ведра в колодце не способно было лишить Ивана Гавриловича законного настроения. Причина душевного разлада на сей раз оказалась столь необычна, что скажи о ней человеку, не сведущему в домоводстве, — он только пальцем покрутит у виска. Ну что за помеха — грачи прилетели, птенцов вывели. И пусть растят потомство! Птица, она и есть птица, живет за околицей — и живи. Она — сама по себе, Иван Гаврилович — сам по себе, как отродясь заведено. Так нет — перекрестились их пути-дорожки в самый неподходящий момент, в золотую пору его зрелости.

Среди немногих слабостей, приобретенных Иваном Гавриловичем за последние годы, одна служила истинным утешением. Наперекор влиянию прежней супруги бывший механизатор широкого профиля очень зауважал гусятину. Ведь что такое гусь, в отличие от той же утки, как любит доказывать Иван Гаврилович. Птица чистая, непритязательная, ходит по обочинам, травку щиплет — сама прокорм найдет, сама и домой вернется тихо, благородно, не так, как эти крякуши, которые за квартал от усадьбы уже клювы разевают: спеши, хозяин, набивай их утробу… А кто понимает толк в гусятине, запеченной с зимней антоновкой в русской печи, — с тем разговор особый. Всем остальным Иван Гаврилович поясняет кратко:

— Я гуся ни на какую птицу не променяю.

В эту весну высидела гусыня тринадцать птенцов, из которых всего один оказался задохлик. Выпустил Иван Гаврилович выводок перед домом, полюбовался мельтешащими в траве желтыми шариками и отправился брить щетину двухдневной давности.

Волосы на округлом подбородке Ивана Гавриловича растут сивые, жесткие, а на голове светлые, нежные, как пушок, да и тех осталось — только уши прикрыть. Едва успел он критически оглядеть себя в зеркало, едва надув щеки, попробовал представить, как бы он выглядел без морщин — взметнулось у крыльца заполошное: «Га-га-га!»

Посунулся Иван Гаврилович к окну — и обомлел. Летит над колдобиной грач, а в лапах — желтый комочек. Выбежал на крыльцо, пересчитал гусят — так и есть, одиннадцать осталось. Ах, мать честная, что ж творится на белом свете! Вороны да коршуны — и те давно не разбойничали здесь, остерегаясь подлетать к самому дому. А тут — грач носатый…

Полдня ладил клетку Иван Гаврилович. Старый бредень, уловистую запретную снасть, не пожалел, располосовал, обтянул делью каркас, оставив свободным только низ. Установил клетку у палисада, где травка погуще, затолкал в неволю гусят и закручинился, наблюдая с крыльца, как, попискивая, толкутся, наскакивают в тесноте друг на друга его питомцы. Словно зверинец получился, не хватало только таблички: «Гусь домашний. Руками не трогать!» Рвались желтоклювые на свободу, совали головы в ячеи, того и гляди, задушатся. Хоть выпускай их снова на волю да сторожи, пока не подрастут.

Как всякий вдумчивый крестьянин, привык Иван Гаврилович отыскивать причины любой грянувшей в хозяйстве порухи, сколь бы случайной и незначительной ни показалась она на первый взгляд. Тем более — грабеж состоялся средь бела дня, и жаловаться было некому. «С чего бы вдруг грача на гусятину потянуло, если природой назначено ему питаться жучками-червячками? Испокон века в такую пору ходили грачи вразвалку за хлебопашцем, хватали червей из-под бороны да из-под плуга. Ему ли, бывшему трактористу, не помнить, как тучей, застя солнце, вились над пахотой грачиные стаи?.. Птенцы у грача только вывелись, желудки у них ненасытные. Вот и летел бы в поле, где ныне пашут и боронят под зябь. Так нет, тунеядец…»

Тут мысли Ивана Гавриловича сбоились и дали крутой зигзаг. Вспомнилось: и в самом деле, не видно стало грачей над пахотой. Вроде как нечего им там и клевать… «А откуда ж в поле быть червяку, когда всю землю химией нашпиговали, одной аммофоски возили-перевозили невесть сколько. Совхозные сады тоже опыляют — всем козявочкам карачун. Вот оно что… При таком раскладе не только гуся, скоро свинью потащит из холодильника пернатая братия — голод не тетка».

Раздумывая так, Иван Гаврилович припомнил, что и сам немало усердствовал, нафаршировывая землицу удобрениями где в меру, а где и без меры, смотря по обстоятельствам. Иной раз в спешке заботился, лишь бы груз поскорее в суглинок спихнуть да заровнять — земля все покроет. И сам гнал проценты для заработка, и другие подстегивали: «Давай, давай!» Однако про себя, торопливого да покладистого, отчего-то вспоминать не хотелось, а вот про это назойливое «Давай, давай!» думалось легче, не столько со злостью, сколько с горько-сладостной отрешенностью, будто сам он вовсе и не причастен был к тому действу. «До чего землю довели, хозяева задрипанные, это ж надо!..»

Правда, одна заноза все же протиснулась в это благостное осуждение чужой вины. Вспомнилась Подкова — дальний лужок, огибавший кочкастую болотину, — приют чирков да лягушек. В ненастье сенокосилки вязли на Подкове как мухи в меду. Зато с косой охаживать луговину было одно удовольствие. Из края в край буйствовало здесь душистое, гулкое от пчел разнотравье, то желтое и сиреневое от цветущих зверобоя и вероники, то фиолетовое с голубизной от плетей мышиного горошка и пестиков пажитника.

Кто там давил на председателя артели, чтоб непременно «окультурить» Подкову, сделать ее доступной технике в любую погоду, не ведает Иван Гаврилович и поныне. Помнит лишь, как пригнали мелиораторы на луг полукубовый «Ковровец», да там и погряз он едва ль не по кабину.

Видит бог, не хотелось Ивану Гавриловичу вести в эту прорву свой только что отремонтированный гусеничник, да начальство настояло — дядь Митя Крохалев: «Хоть и приперлись незваные, но повязаны с ними, так что давай, окажи выручку. Может, они нам и силосную яму копнут».

Новехонький трос да старый в придачу прихватил с собой запасливый Иван Гаврилович, а привез обратно одни обрывки. Но экскаватор вызволил, еще и сам поупражнялся на нем в охотку. Вдвоем с конопатым, благодарным за выручку мужичком начали они подсекать болотину глубокой траншеей. Уверенности в том, что творится благое дело, не было у Ивана Гавриловича даже попервости, когда рвал ковшом торфяную подушку, а поодаль метались и немо разевали клювы тонконогие чибисы. Поздней и вовсе почудилось, что гребет стальными зубьями по живому — так упруго сопротивлялась пронизанная цепкими корнями толща.

Как ни воспитан был в почтенье к науке Иван Гаврилович, а чутью своему доверял больше, чем авторитетам. Оттого и засомневался вслух на перекуре, не повредят ли они лужок, осушая болото, уж больно повязаны одно с другим.

— Да кто ж его знает наверняка, — отвел глаза конопатый. — Может, на пользу будет, а может, и нет. Нас не спрашивают. Задание — на, и: «Вперед на мины, ордена потом!»

— Кому-то, может, и ордена, — поддакнул Иван Гаврилович, задержавшись взглядом на сиреневых всплесках дикого лука, по-местному скарады, исстари надежного подспорья к крестьянскому столу.

…Ныне не любит Иван Гаврилович проезжать мимо бывшей Подковы. Всего однажды, как задумано было в кабинетах, передисковали да перепахали ее вместе с осушенной болотиной, засеяли второпях не то викой, не то люцерной, а дружно взошли на заколодевшей земле осот да одуванчик. Теперь уж и не угадать, где прежде пузырилась топкая хлябь, а где цвела богатая луговина.

Представилась Ивану Гавриловичу благоухающая медовыми ароматами, звенящая от треска кузнечиков да птичьих голосов Подкова, и так засосало под ребрами, словно утратил по недогляду близкого человека. И хоть не раз убеждал себя: велика ль его беда в той потраве — птичий грех, но все же поморщился, загоняя вспять привязчивое видение.

Посидел еще на крыльце под убаюкивающее попискивание гусят, даже в дрему кинуло чуть. Глядь — вышагивает от реки дядь Митя Крохалев, легок на помине.

Дядь Митя Крохалев шаркал по комковатой, расхлестанной тракторами дороге — издалека было слышно. В магазин собрался за хлебом, перекинув через плечо, как молодой, спортивную сумку внука «Олимпиада-80». Строго говоря, никакой он не дядя, так уж повелось величать с войны, когда Иван Гаврилович, по ту пору Ванька, пацаном возил воду на норовистой кобыленке Зорьке, а возвратившегося из госпиталя, подштопанного хирургами Крохалева назначили бригадиром. Кто помоложе был — все его так звали и зовут по сей день. Сутуловат, длиннорук, на слово занозист — дядь Митя.

Мимо Ивана Гавриловича не прошел — руку подал, слегка даванул узловатыми, в загрубевших морщинах пальцами. Покосившись на «зверинец», спросил, жалко ль было расставаться с бреднем. Не перевелся еще на селе внимательный глаз, для Ивана Гавриловича такой вопрос что подарок. С азартом рассказал он про злодея грача, отчихвостил заодно и агрохимию, от которой передохли все черви. А без червей, ясное дело, земле дышать трудно…

Пожмурившись на соседа из под седеющих пучков бровей, дядь Митя присел на крыльцо в предчувствии обстоятельного разговора:

— Да ведь и раньше грачи мышами не брезговали. Или забыл?

— Ну да, когда лежалую солому ворошили, видал, хватали мышей.

— Не вегетарианцы они, не-ет. А вот в селе не пакостили, это верно. Не от тебя первого слышу. Да ведь и сорока ныне к жилью летит. Леса-то много ли осталось окрест?.. Клевали бы жука колорадского, тоже пища, так нет, никакой птице не нужен, истинная напасть…

— Жуки — ладно. От крыс отбоя нет, — пожаловался Иван Гаврилович. — Совсем обнаглели! Ночью, поверишь, дядь Мить, топают по половицам как жеребцы. Скатерть жрут. У шкафа всю дверцу изгрызли. А то будто пляшут, как его… буги-вуги. Пищат и пляшут. Шабаш какой-то, ей-ей!.. Свет включишь — никого. Только «ш-ш-ш» по углам. И глухо. Такое дело. Свет погасишь — опять у них сабантуй. Уже не пью — полные умственные способности. А с тварью этой не слажу.

— Ты стерегись, как бы чего не откусили в потемках, — смехом сказал Крохалев.

— Из ружья уже палил, — мрачно признался Иван Гаврилович.

— И как?

— Нормально. От ботинка одна подошва осталась. И в диване дыра… Спать разучился, вот ведь какое дело. Лежу и думаю: может, они нарочно на психику мою давят. Может, сговор у них такой — меня со свету изжить? Все от них прячу, вот и злятся. А может, чего оставить, пусть их?

— Оставь, оставь, — поддакнул дядь Митя, осклабясь так, что морщины побежали вниз с переносицы. — У тебя есть чего оставить, если по сусекам поскрести.

— Я ведь всерьез.

— И я всерьез, — построжев голосом, ответил дядь Митя. — Не раз уже примечал, вольготно жить стали, да не научились тем благом пользоваться. Вон Федя Косой из города рюкзак «Геркулеса» в пачках привез. Добро бы для себя — рыбам прикормку варит. Ну-ка вспомни, когда такое было — рюкзаками из города рыб кормить?.. Вот и крысы у него на том «Геркулесе» как в санатории. С ограничения себя да с порядка и начинать надо, коли хотим нормально жить.

— Ну, у меня жировать-то им вроде не с чего, — неуверенно произнес Иван Гаврилович, ожидая хотя бы молчаливой поддержки собеседника, но дядь Митя решил не оставлять соседа в этом призрачном заблуждении.

— Есть, есть… И ячмень выписывал для гусей, и картошка в избытке. А подпол уже который год собираешься забетонировать.

— Дак кабы он был в сельмаге, цемент-то…

— Кому надо, достают, Так-то, — назидательно заключил дядь Митя. — Ты вот что, заходи вечерком, я тебе затравки дам от этой твари. Затравка первый сорт. Чуток затолкаешь в рыбу, щепоть…

— Толкал уже и в рыбу, и в колбасу. Не берут. И крысоловки обходят. — одна всего и попалась. Им коньяк теперь выставляй — на меньшее не согласны. Ветчину или корейки на закусь — тогда, может, возьмут.

— Живучие твари. Как этот самый, колорадо…

Из прожога, где прежде стояло два дома, а ныне царствовали на ухоженных землях лопухи да крапива, с обвальным грохотом вывалилась громада трактора К-700. Крутанувшись, задние колеса выдавили на обочину толстый пласт грязи и покатили по улице, вознеся над дорогой младенчески-ясную улыбку Гришуни Зайцева.

«Только из армии пришел, невесту еще не сосватал, и на тебе — такую силищу доверили парню. Чтоб покрепче к поселку пришить, дело ясное. Стимулируют молодых. Только ордена еще не дают авансом, а так — все пожалуйста, и квартиру, и технику», — ревниво подумал Иван Гаврилович, припомнив то время, когда сам был столь же молод и самонадеян. Как же — ходил в прицепщиках, то есть почти в трактористах, самых незаменимых людях на селе, долго ходил, дожидаясь вакансии на расхлюстанный, с облысевшими шинами колесник…

Ехал Гришуня — будто лайнером управлял, а вез в тележке пустые, погромыхивающие на ухабах молочные фляги — поклажу, посильную любой лошадешке. Поравнявшись с домом Ивана Гавриловича, приветственно поднял руку, как представитель дружеской державы, и погромыхал дальше, довольный погожим деньком, могучим трактором и собой.

— Покатил его величество, — буркнул Иван Гаврилович. — Скоро за шкаликом поедет на этом танке.

— Гришаня — парень старательный. Тут управляющему надо холку мылить, чтоб технику зря не гонял… Дак вот, я говорю, прошлым летом иду в Горчаковку — что такое: не то ягоду посадили в совхозе, не то чего — красно на грядах. А то колорадо. Так гроздями и висит на картошке, от ботвы одни былки остались. Дорога оранжевая вся — давят его, а он знай прет. У себя на огороде я дустом пробовал…

— Не, дустом нельзя, пишут. Только себе вредить, — торопливо ввернул в разговор Иван Гаврилович. — Я вот крыс тоже пробовал…

— Ох, колорадо! И откуда такая напасть?

— С Запада, пишут. С самой Америки.

Дядь Митя раздумчиво поцвикал дуплистым зубом:

— Пишут… Писать все научились. А как до дела, так пусто вокруг. Что дорогу сюда асфальтом покрыть — десять годов все пишут да обещают, что с этим колорадо, мотать его некому! Все перепробовал: и руками снимал в керосин, и тополиный лист заваривал, и хлорофос разводил, веником брызгал — не любят. Три дня чисто, а потом глядишь — опять налетели. Хоть с пулемета по ним стреляй!

— Во-во! Напирают, дядь Мить.

— По всему фронту.

Они сидели молча. Иван Гаврилович притерся потесней к Крохалеву, вдыхавшему медовый запах облитого солнцем ивняка. Блаженство и озабоченность странно уживались на жестоковатом лице дядь Мити. Словно в речах своих он был еще здесь, рядом, а душа воспарила вдруг в пуховую заметь соцветий вслед за гудящими пчелами. Ива была дуплистой, толстокорой, помнящей еще довоенные вечеринки, когда лишь под утро парами расходились отсюда льнущие друг к дружке парни и девчата.

— От немца сдюжили, дядь Мить, А от этих тварей неужто не сдюжим?

— Да как тебе сказать… — вяловато вновь подключился к беседе Крохалев. — Чтоб человека убить — чего только не изобрели, едрена-корень. Подумать страшно! А против жука, сам видишь, и средства нет. Так что забудь, Иван, про картошку, переходи на турнепс, как крупный рогатый…

— Ну, уж фига с два! — будто всерьез заволновался Иван Гаврилович. — Я на картохе вырос.

— Тогда чего ж… Тогда пали из обоих стволов. Ружье у тебя новое.

Посмеялись. Не то чтобы весело стало очень, а так, для душевного равновесия. Дядь Митя снова легонько жамкнул ладонь Ивана Гавриловича, закинул через мосластое плечо свою «Олимпиаду-80» и пошаркал в магазин, надеясь еще застать хлеба.

В Ивана Гавриловича словно свинца влили эти речи. Сидел и сидел на крыльце, поглядывая то на гусят, пискливо толкавшихся в клетке, то вдоль посада — не летят ли носатые вновь. Осталась от разговора вяловатая расслабленность в голове и в коленях, подспудная убежденность в том, что, как ни старайся — все равно порядка не будет. Так стоит ли суетиться попусту? Хоть много дел скопилось и в огороде, и дома, но все сидел, вроде б за сторожа, лукавя невесть перед кем.

Он щурился на заплутавшее в листве солнце до тех пор, пока сверху, как показалось Ивану Гавриловичу, с самого неба, не раздалось хрипловатое, осуждающее:

— Гав!

От неожиданности Иван Гаврилович юрко пригнулся, но тотчас, осмелев, вывернулся лицом вверх.

С перекошенной дощатой домины, склонив голову набок, разглядывал его скворец. Ничуть не удивившись, будто так и положено лаять скворцу на нерадивого, Иван Гаврилович тем не менее кулаком погрозил для острастки. Сказал весомо и не без обиды, словно все они были заодно, эти пернатые:

— Сам тунеядец!

Потом вздохнул, взял в сарае лопату и пошел вскапывать грядку под морковь. Там, в дальнем углу огорода, жили впотьмах выползки — самые жирные черви.

АНТИМОНИЯ

Стиральный порошок распродали с утра. Обои и масляную краску еще не завезли. В хозмаге пусто и душновато. Лишь над витриной скобяных изделий, привалившись к ней животом и скрестив длинные, обтянутые джинсами ноги, навис синеглазый парень лет двадцати пяти. С доверительной простецой балагурит он об одном и том же:

— Мила ты мне, вот и все. А я и не скрываю. Так и тянет сюда, хоть ты что…

От этих слов у кассирши Вики плывут большеватые, лоснящиеся помадой губы. Она старается спрямить их, поджать построже, но губы предательски вянут и плывут без удержу. Тонкие ухоженные пальцы покручивают витой серебряный перстенек.

— Можешь, конечно, сказать, что заливаю. Только вся как есть ты мне нравишься, без трепа. Такая симпатичная, что даже не верится…

— Чего ж не верится? — справившись с губами, вызывающе вскидывает голову Вика.

— Ну вообще… что можно с тобой…

— Что можно со мной? — совсем строжеет голосом кассирша.

Из-за хлипкой перегородки складского помещения внятно подсказывают:

— Под ручку прогуляться.

И заливисто смеются все трое: продавщица Люся — Люсьен, заводила всех складчин и розыгрышей, расторопная уборщица Макароновна, которая «натягивает» в магазине прибавку к пенсии, да устроившаяся здесь на летние каникулы учащаяся библиотечного техникума Дашенька. Они сидят на скамье чинно, как в театре, лицом к переборке, лузгают семечки и, внимая каждому слову, сказанному у кассы, обмениваются мнениями то шепоточком, то во весь голос и во все свое удовольствие. Не часто дают в хозмаге такие представления, как сегодня.

Все трое уже выглядывали в дверь, любопытствуя, в какой рубахе пожаловал нынче Леша Желваков. Джинсы на нем одни и те же, застиранные, со львом на ягодице, а сорочки по выбору, разные. Сегодня он отутюжил белую батистовую, с мелким кружевом на груди, самую жениховскую из сорочек. Сквозь кисейную завесу ее смугло просвечивает мускулистое прогонистое тело.

— Уйметесь вы там или нет? — серчает Вика и гулко бьет кулаком по древесно-стружечной переборке, так что приплясывают висящие на ней замки и сковородки.

У Желвакова нервы покрепче. Он кротко смирился с тем, что поговорить с Викой наедине не удастся — ни на одно свидание, обманщица, не пришла. А в магазине, похоже, ей даже нравится выслушивать его крамольные речи. Чем смелее они, тем переменчивей ее глаза и губы. Вика бледнеет, пунцовеет, даже грозится ткнуть Желвакова кулачком, но не гонит его прочь. А это что-нибудь да значит.

— …Нынче опять во сне тебя видел. И опять на Листвянке. Бревно будто через реку, и мы на нем рядышком, вот так, — Желваков круто загребает ладонью, пытаясь приобнять Вику и показать доподлинно, как было дело, но она ускользает, не сводя с Леши карих взблескивающих глаз… — Ладно, сидим, — с покорным сожалением продолжает он, — ногами в воде болтаем, а вода теплась, страсть. И вдруг — бултых! — и нет тебя. Ясное дело, и я — бултых! Дно все илистое, в корягах. Тыркаюсь там на карачках, все колени ободрал. Вроде вот она ты! Хап — а ты меня по рукам да за шею, как этим вон висячим замком. И каюк! Дышать нечем.

— Во страсть-то, — скорее шутейно, чем всерьез переживает Макароновна.

— Любовь не тетка! — подхватывает Люсьен, но тут же смолкает, заинтригованная Лешей, даже семечки лузгать перестает.

— …Выползаю на берег, из последних силенок вытаскиваю, а это — рак, в палец вцепился клешней, да так, что не оторвать.

— Рак? — с брезгливой гримасой переспрашивает Вика.

— Рак! Ну, такой, знаешь, хмырь болотный, пучеглазый, под цвет тины. Пока отдирал проклятого, весь сон отлетел. Дак это дело, скажи? До утра не спать… Сна нет — работы нет, у нас так. А работа идет ответственная…

— Из-за меня, значит, провал, — ехидно вставила Вика.

— Само собой! Эх, Вика-ежевика…

— И не подлизывайся! Меня на рака променял. Не люблю ежевику!

— И ладно, — покладисто соглашается Леша. — Будешь вишенкой.

— И вишенкой не хочу.

— Ну никак нам с тобой не сговориться.

— О чем сговориться-то?

— Как о чем?.. Известно…

— Насчет шурупов, что ли? — игриво склонив голову, любопытствует Вика.

За стеной, одобрительно смеются. Люсьен громче и заразительней всех. Рассыпчато, без потуги вторит ей Макароновна. И вовсе тонко, боясь пропустить в разговоре хоть слово, хихикает Дашенька.

Еще полчаса назад, когда вчетвером пили в подсобке чай с мятными пряниками, поуверенней вела себя Даша, говорила погромче. Сама догадалась сбегать в булочную, сама заварку разливала: кому погуще, себе послабей, чтоб цвет лица не испортить. Опасение это выглядело напрасным: щечки у Даши бледненькие, будто только зиму пережила. Ростом она невеличка. Наверное, поэтому Макароновна зовет ее дочей, а еще потому, что в житейских вопросах Даша порой доверчива до наивности.

Маменька ее, швея-надомница, мечтала увидеть дочку известной пианисткой. Но на уроках музыки Дашу сладко клонило в дрему, так же, как на занятиях изокружка. Без понуканий усидчива она была лишь у телевизора да над иным романом готова была бодрствовать до полночи. Сочинения ее в школе хвалили. Однако с годами Даша стала стыдиться начитанности своей, словно именно речь, не замусоренная жаргоном, виновата была в том, что не берут ее в компанию более бойкие и разбитные подружки. После выпускных экзаменов чувство обособленности едва не погнало Дашу из дома. Конечно, на БАМ, куда же еще должны ехать отчаявшиеся, на все готовые девчонки. Маменька едва сумела уговорить ее поступить в техникум. Но год спустя Даша категорически заявила: «Хочу быть как все», и оказалась летом в хозмаге.

Просторно в хозмаге женским пересудам: кто с кем встречается, кто как умеет наладить личную жизнь — разливанное море вкусов и мнений. О себе чаще других откровенничает острая на язык Люсьен, не считающая нужным скрывать, что дурит головы сразу троим «кадрам». Один, солидный, как главбух, приглашает ее в ресторан с каждой получки. Другой, в звании младшего лейтенанта, пишет пылкие письма из-под Мурманска. А Люсьен встречается втихаря с каким-то любвеобильным женатиком, от которого без ума была в восьмом классе. Вероятно, в память о том, неблизком уже времени носит она все ту же короткую прическу.

У пережившей двух мужей, юркой в движениях Макароновны тоже есть женишок. Но прежде — о ней самой, в девичестве Саше. Макароновной она стала рано — в голодном сорок третьем, когда почти пацанкой, старшей из трех сестер, вышла замуж за налогового инспектора, лысоватого и педантичного Марка Ароновича. И года не прожила с ним — убежала от ревнивого благодетеля. С той поры где только не работала — и дояркой в пригородном совхозе, и сепараторщицей на маслозаводе, и агентом Госстраха, а прозвище так и тащилось следом, пока не смирилась она с ним так же, как со смертью второго мужа, отчаянного и бесшабашного участкового уполномоченного Халатыркина. Теперь наведывается к Макароновне из деревни дальний родственник, долгобородый угрюмоватый пасечник. Привозит медку, картошки, ночует в ее коммуналке, сговаривает переезжать к нему: усадьба с садом и огородом, с колодцем у самого порога, вода в нем больно сладка. Не торопится Макароновна давать четкий ответ, все вроде б раздумывает. Понять ее не трудно: здесь, в городе, привыкла довольствоваться малым, забот — соответственно, а там — хозяйство тащи на горбу. Хоть родом она и деревенская, да столько лет минуло с той сельской поры, что позабыла, как любит говорить, где у коровы сиськи.

Из Викиных ухажеров в последнее время остался один Леша. Всех отвадила своими насмешками, да еще, пожалуй, необязательностью. Легко пообещает — легко и не сделает. «Такой уж у меня характер», — объясняет будто бы виновато, но в то же время зная с убежденностью балованного ребенка, что простят ей и эту слабость, и еще много чего за смазливое личико с чувственным ртом, за умение выглядеть колючей и беззащитной одновременно.

С годами почти не осталось желающих прощать Вике эти слабости, но ей все кажется, что дело не в них — есть же на свете сильный и справедливый мужчина, которому нужна именно такая жена, чтоб шумно ссориться и сладко мириться с ней, воспитывая по своему подобию. Он сразу поймет, что вся колючесть ее показная, а необязательность до поры, пока не заставят быть собранной семейные заботы и нужды. Где он, тот человек? Почему не заходит в хозмаг на пыльной городской окраине, чтобы могла она доказать всем-всем, сколь права была в своем ожидании?..

Из подружек только Люсьен по-прежнему бодро напевает, как учили еще в школе: «Вся жизнь впереди, надейся и жди». Но это ж Люсьен — мотылек в юбке. У Вики так не получается. Хоть и старается выглядеть беззаботной, да разве скроешь от товарок свои переживания. Если застоявшееся ожидание в глазах сменяет беспричинная радость, а вслед за тем накатывается вязкое равнодушие ко всему, то убедят ли кого-то слова? Вот и с Лешей перебрасывается она ими по привычке, от скуки:

— На руках меня носить стал бы?

— На руках — да! — с лету проглатывает наживку Леша. — На мотоцикле возить буду, на ИЖ-Планете! Мотор — зверь! А хочешь, «Яву» куплю оранжевую? Хоть на пляж, хоть в баню на ней…

Вика вяловато пожимает плечом, словно бы не в силах решить, какой из мотоциклов ей больше нравится. Потом, вообразив себя мчащейся на сверкающей «Яве» с березовым веником в руке, давится смехом.

— Усохнуть можно, — ворчит Макароновна. — И чего парню мозги компостирует? Царица Савская! Сказала бы сразу…

— Сразу не положено, — авторитетно перебивает Люсьен. — Такой эстрадный номер — и оборвать… — Она легко вскакивает и, крутнувшись на каблуках, озорно частит нараспев:

— А ты скажи, что те надо, что те надо, и отда-ам!..

Дашенька вздрагивает, ожидая, что сейчас в подсобку ворвется наэлектризованная разговорами Вика и такое начнется… Но все обходится тихо. Слышно, как в зале кто-то старчески шаркает по полу и глуховато спрашивает, нет ли в продаже столярного клея.

— Нет, — сухо отвечает Вика.

— Наждак, конечно, тоже в отсутствии… Все как положено. Ладно, тогда замазки отбей, две пачки. Пока есть, надо брать, нынче так.

На редкость мало сегодня в хозмаге покупателей. То ли жара всех сморила, то ли нарочно решили дать Леше возможность помечтать вслух. Пока пробавлялся он расхожими комплиментами, сквозила во взгляде Желвакова некая чудинка, будто и от души говорит он, и в то же время готов обернуть признания в шутку, смотря по обстоятельствам. Однако чем дальше заходит разговор, тем запальчивей звучат его речи. Вглядываясь поверх волнистой Викиной прически, угадывает он столь радужные виды, что самому становится волнительно и тревожно от близости их:

— Забот бы со мной не знала, это уж поверь. Я ведь мужик сноровистый и не вредный, хоть у кого спроси. Легко со мной, а что еще надо? Завилась бы наша жизнь веревочкой, раскудрит твою в яблочко. Только представить мысленным взором… Чего молчишь-то?.. Правда, девчонка у меня на руках осталась, не один я, дак что? Не помеха ведь. Если что — к матери ее пока отправим. Мать у меня добрая.

— Пьешь ведь.

— Ак и пью. Что с того?.. Не буду. Вот выйдешь за меня — и не буду.

— Да знаю я тебя.

— Ак и хорошо, что знаешь.

— Фараон Египетский, — осуждающе говорит Макароновна. — Портвейны пьет, семечками закусывает, а туда же…

— Это он после развода, — вполголоса вступается за Желвакова Люсьен. — Раньше и в эстафете бегал, уже женатиком. На самый тягунок его ставили.

— Вот и пробегал жену-то.

— Ой, скажешь тоже! Что ж ее, сидеть было караулить?

Потеряв интерес к тому, что говорится в зале, Дашенька пытливо взглядывает на Люсю:

— Красивая она у него была?

— Я бы не сказала… Фигура, правда, аккуратненькая осталась и после родов. Акробатикой занимались вместе еще в школе. А на лицо… глазастенькая… Во заливает! — восхищенно оборачивается она к стене.

Уловив, что в подсобке занялись своими пересудами, Леша спешит завернуть разговор покруче:

— …Квартиру подкинули б нам двухкомнатную. Сергеев так и сказал: «Женись, Желваков, по новой, за квартирой дело не станет». Уж я бы там дал разворот: полы — паркет, ванна — кафелем гэдээровским… Можно, конечно, и на трехкомнатную замахнуться, если б, скажем, ребеночек. А что? Малышку хочешь? Или карапуза с такими вот… — Желваков шумно, с видимым удовольствием надувает выбритые до лоска щеки, но ткнуть в них пальцами не успевает.

Резкий хлопок кассового ящика обрывает разговор.

— Совсем охамел, да, Желваков?! Думаешь, слушаю тебя, так можно городить что угодно?

— …Такого б мальчишечку придумали, — с непритворным сожалением досказывает Леша.

— Ну ладно, почудили, и будет. Купить что хотел или так?

— Купить, — смиренно вздыхает Желваков. — Да где ж его купишь, счастье?

— На жалость все нажимаешь… Ну пожалею, а дальше что? На жалости разве любовь заквасишь?

— Ак была бы жалость, будет и любовь.

Разговор увядает до квелой, тягучей тишины, в которой тонко зудят мухи. Ни ветерка, ни сквознячка. И вентилятор, как на грех, без шнура.

— Антимонию развел, да пожиже, прости господи, — бурчит Макароновна. — Раньше-то сватов засылали, как на праздник. С родителями за стол садились, чин чином. А ныне — одна антимония.

— Где и словечки такие выкапываешь? — вроде б удивлена Люсьен, приметившая, что с приходом Даши покудрявей стала изъясняться уборщица.

— А как еще назвать, если без толку тот разговор. Неужто сам-то не видит?.. — Макароновна бойко оборачивается за поддержкой к ученице и замолкает на полуслове.

Вжавшись узкой спиной в стопу мешковины и свесив руки меж не прикрытых платьем коленей, Дашенька будто дремлет с открытыми глазами.

— Ты чего это, доча? — легонько тормошит ее за плечо Макароновна и, услышав в ответ вяловатое: «Так просто», настораживается еще более. — Да нет, доча, не так, я-то вижу, не девочка. Может, занедужилось вдруг?

Отвернувшись к провонявшему солидолом углу подсобки, Дашенька изо всех сил пытается сдержать слезы. Но покатые плечи подергиваются сами собой и вот уже сотрясаются в плаче. Что-то курлычет в горле, обрывая частые всхлипы. Опасаясь лишь одного: как бы не разреветься во весь голос, она не разбирает ни успокаивающих слов Люсьен, ни заполошного участия Макароновны. А когда давиться слезами становится невмоготу, цедит из себя:

— А у… у меня… ребеночка не будет.

— Ты чего это мелешь? — вскидывается Макароновна, враз доверясь признанию, но не желая подтверждать того вслух.

— Не будет, — упрямо твердит Дашенька.

Минувшей осенью, когда оказалась Даша не на далекой стройке, как мечталось, а на скучных занятиях, вселилась в нее стойкая занозистая непокорность. Уступив маменьке в главном, Даша словно бы брала реванш за этот компромисс при каждом удобном случае. Ходила в техникум легко одетой и не простывала, вопреки опасениям маменьки. Ложилась спать поздно, тайком записывая в дневник свои переживания. И так же тайком, презрев все запреты, стала заглядывать к соседу по лестничной площадке, завзятому меломану Георгию.

Для своих тридцати трех он выглядел молодо: мускулистая фигура бывшего байдарочника, жесткая скоба волос, быстрый, ускользающий взгляд. Работа в каком-то бюро отнимала не много времени, и весь досуг он отдавал музыке. Половину стены его комнаты занимали полки с кассетами, массивный стереофонический комбайн «Грюндиг» поблескивал хромированными деталями в нише стены, ярко раскрашенные бра подмигивали гостям даже днем. Все это выглядело необычно и притягательно, а вкупе с вкрадчивой, будто обволакивающей сознание музыкой размягчало Дашу подобно действию игристого шампанского, полстакана которого маменька разрешала выпить под Новый год.

В один из дней после домашней ссоры, когда кофе у соседа был горек до отвращения, а конфеты столь же сладки, как льющиеся в душу мелодии, Даша переступила и самый главный из маменькиных запретов. Стыдно было не столько в постели, подсвеченной нагловатым пронзительно-зеленым глазом комбайна, сколько потом, когда Георгий начал путано изъясняться о неизбежности того, что произошло, то и дело вытирая платком потные пальцы. И все же она приходила слушать музыку еще и еще, пока не поняла, что беременна.

Аборт ей делали подальше от пересудов — в поселковой больнице, где когда-то работала маменька. Там и сказали на прощание, чтоб Даша готовилась к худшему: беременность вряд ли повторится.

— …Не будет у меня маленького, — с тайной отроческой усладой повторяет Дашенька, разглядывая сморщенное лицо Макароновны. Слова эти сбивают веселость даже с неунывающей Люсьен, хоть взгляд ее и темен от недоверия:

— Ты толком объяснить можешь, что у тебя?

Насухо вытерев слезы, Даша молчит. Та сила, что толкнула ее к признанию, иссякла столь же внезапно, как и народилась. Уже не хочется откровенничать подобно говорливой Люсьен, и, удивляясь этой перемене, Даша прислушивается к себе: что-то еще там бунтует, выламывается наружу.

— Горе-то какое, подумать только! За что же это тебя, доча, миленька… — начинает причитать Макароновна. Но Даша вовсе не настроена на публичное сочувствие.

— А может, и будет! И не один! — с вызовом говорит она. — Не верю я. И мама говорит: всяко бывает. А больше ничего не скажу!

— Ну и не говори, подумаешь, — обиженно кривит брови Люсьен. Но чуть погодя, не в силах сдержаться, роняет: — А жених-то пожаловал самый твой.

— Почему это мой?

— Вике зачем он с девчонкой? А тебе — в самый раз!

— Вот еще, — хмыкает Даша.

За стеной все еще слышится напористый говорок Желвакова, втолковывающего Вике, сколь быстротечны годы, а счастье — вот оно, стало быть, совсем рядом, в батистовой рубашоночке, неужто не видать?.. Уж так старается сегодня Желваков понравиться Вике, что сам себе люб и мил, по голосу чувствуется. И Даше вдруг хочется еще раз взглянуть на Лешу, не как обычно, с легким смешливым интересом, а повнимательней. Она обирает с платья мелкую лузгу от семечек и мягко шагает к двери.

Отклячив в сторону ногу, Желваков крепко держит в ладони наманикюренные Викины пальцы. Даша встречается с ним глазами, испуганно дергается, но, прежде чем юркнуть обратно, дразняще показывает язык. И Желваков в долгу не остается, успевает крутнуть пальцем у виска. Все по-людски, со взаимностью.

— Ну как? — с беглой усмешкой спрашивает Люсьен, едва Даша растерянно замирает посреди подсобки. Она отвечает не сразу, почувствовав внезапно нахлынувшую неприязнь к продавщице:

— Да ничего, нормальный парень… Только уши длинные-предлинные, как у туземцев с острова Пасхи. И светятся почему-то. Как фонари.

ОЧЕНЬ СТАРЫЙ КОЛОКОЛЬЧИК

Забравшись с ногами в кресло, Андрюха перелистывал похрустывающие страницы журнала, читал короткие подписи под картинками, но смысл их непостижимым образом ускользал от него, словно кто-то стоял за спиной и нашептывал в ухо разную чертовщину. Андрюха озирался, заглядывал, свесив голову, под диван, где порой что-то шуршало и поскрипывало, но никакого движения там, в полутьме, не замечалось. Только горьковатый запах пыли щекотал ноздри.

Отродясь не видел Андрюха таких комнат: подоконники неохватной ширины, выспаться на них можно; высоченный, в трещинах потолок, по углам — две допотопных, покрытых фиолетовыми изразцами печи, а пол покат — от полукруглых окон к двери, хоть катайся по нему, как с горки, да поглядывай в оба, чтоб не порвать штаны: из дубовых вышорканных и вытоптанных половиц, прыщами выпирают блестящие четырехугольные шляпки гвоздей. Зато мебель в комнате самая обыкновенная, почти такая же, как дома у Андрюхи, И все же неуютно чувствовал он себя здесь.

Мать с теткой ушли бродить по магазинам. Не взяли его с собой — и пусть! Обидней было другое: даже родная тетка не выслушала Андрюху до конца — видно, и ей неинтересно знать, почему Ртутик, как зовут его в классе, вдруг уехал в Москву без матери.

А тетке он бы все до малости рассказал: и про то, как отец месяцами пропадает в своих командировках, а его с собой не берет, только душу травит рассказами о дальних краях, и про то, как мать уже трижды обещала, что поедут они вдвоем в Москву, да все отговорки находила: «Неловко нынче стеснять теть Зину, комната у нее небольшая» или «От огорода нынче не оторваться, смотри, как все прет!..» В пятый класс уже перешел Андрюха, а только и видел — свою Коломну да бабушкин поселок Пески. Разве это жизнь?

Тетка Зина показалась Андрюхе женщиной заполошной, но понятливой. Если б хватило у нее терпения посидеть с ним рядышком хоть десять минут, рассказал бы он без утайки о том, как сговорил дружка своего на рисковое дело: собраться спозаранку вроде бы на рыбалку, а самим сесть на электричку и уехать, до вечера, в Москву. Задумано было здорово — и на метро покататься, и жвачки малиновой купить, да все пошло наперекосяк: у Генки живот заболел на вокзале, наверное, от страха, а Андрюху притормозил контролер перед самой Москвой: «Без билетика едем, молодой человек?..»

Сидя в пустой и гулкой детской комнате милиции при Казанском вокзале, Андрюха мучительно силился вспомнить теткин адрес, а в голове толклась какая-то ерунда: «Летайте самолетами Аэрофлота!», «Дорогие товарищи приезжие, вас приветствует Москва, город-герой»… Очень не хотелось Андрюхе называть свой домашний адрес — приедет мать, расплачется, слезы начнет размазывать по бледным пухлым щекам, говорить жалостливые слова, а слышать при этом себя одну. Но признаться в милиции, откуда он взялся в Москве, такой прыткий, все же пришлось…

Так и получилось, что поехал Андрюха посмотреть на столицу, о которой столько удивительного слыхал, а оказался взаперти.

Вот кто-то зашоркал ногами и потихонечку заворчал на кухне — не иначе как догляд оставили за Андрюхой, чтоб не сбежал. Похоже было, что хозяйничают там двое: одна женщина о чем-то рассказывала между делом, а другая слушала да помалкивала — сама себе на уме. Голос у первой вкрадчивый, тягучий:

— …Сейчас мы кашу заварим. Манную?.. Да, манную! А где там у нас манная крупа? Да, манная крупа… Была, была. И куда запропастилась? Помню, здесь была. Просто безобразие форменное! Ну скажите, пожалуйста, разве можно так жить?.. Ага, кто ее сюда переставил? Только не говорите, что я сама. Да, да… Увольте от таких разговоров.

Андрюха вышел в коридор, оттуда на кухню и с недоумением осмотрелся. Сухопарая сгорбленная старуха в темном, с оборочками платье, из-под которого кособочились серенькие туфли, стояла у шкафчика одна-одинешенька. Кроме нее — разве что тараканы шевелили усами из расщелины. Но ведь не с тараканами же беседовала она? Значит, сама с собой. Ну дает!

Пока Андрюха не заперся в туалете, старуха все смотрела ему вслед. По рассказам соседки Зины ее племянник сызмалу рос без отцовского глаза и вовсе от рук отбился. Ожидала она увидеть разбитного и неопрятного шпингалета — вроде тех, кто шмыгают с сигаретками у подворотен, а предстал перед ней этакий светловолосый, румяный херувимчик, одетый в модную футболку и джинсы. Вполне приятный мальчик, не скажешь, что такой из дома сбежать может.

Когда Андрюха снова хлопнул дощатой дверью, старуха изобразила нечто вроде улыбки, поджав сухонькие губы.

«Точно, сторожит, ишь, глазастая», — утвердился в подозрении Андрюха, и хоть бежать отсюда он вовсе не собирался, как-никак слово матери дал, что дождется ее, какой-то бес подтолкнул его к открытому окну.

— Ты куда это, мальчик? — всполошилась старуха.

— А что, разве нельзя посмотреть? — спросил Андрюха, перевесившись с подоконника, за которым зеленел маленький дворик с желтой кляксой песочницы. Ага, вот и пожарная лестница, рукой достать можно. А они входную дверь заперли на замок. Смехота!

Сердито пробурчав, старуха мелкими шажками, будто бы крадучись, пошла, огибая кухонный стол. Что-то в ней поскрипывало и попискивало, мурлыкало даже чуть слышно. Очень смешной показалась Андрюхе такая музыка. Он весело, не смущаясь, разглядывал морщинистое личико, редкие завитушки седых волос, опасливо вздернутые плечи… Была старуха едва повыше его, Андрюхи, и, наверное, чуть помоложе этого дома, где давно уже перекосились и полы, и лестницы, и двери. Просто удивительно, подумал Андрюха, как стоит еще этот дом и как живет еще на белом свете такая сухонькая, в чем душа только держится, старуха.

Над притолокой двери, которая вела в прихожую, висел на загнутой железной пластине сизый, наверное сто лет не чищенный, колокольчик. Дразняще высоко висел он, похожий на грушу: как ни прыгай — не достать. Разве только с батареи отопления…

Андрюха отвернулся, вроде бы разглядывая пустой двор, полюбовался на отраженье свое в темной створке окна, подмигнул двойнику: не дрейфь! Все же не совсем плохое настроение было у Андрюхи — хоть и взаперти сидит, а Москву повидал и в милиции вдосталь наговорился — будет что рассказать дружкам. Оглянувшись на старуху, занятую кастрюлями, он вскочил на батарею и дернул за онемевший пыльный язычок-каплю. Колокольчик отозвался хрипло и немощно: «Хр-динь!»

Старуху даже передернуло от такой вольности. Она притопнула ногой и начала говорить, говорить, нервно встряхивая кудряшками: житья не стало от хулиганов, и самый вредный из них — вот этот, из Коломны, совсем управы на него нет… Очень не хотелось Андрюхе опять оставаться одному, поэтому и выслушивал нотации терпеливо. Наморщив шелушащийся от загара нос, разглядывал железную загогулину, на которой висел колокольчик, и чувствовал себя тем «самым», которого побаиваются даже взрослые. А он и не то еще может, если захотеть…

— Очень старый звонок, — убежденно заявил он. — Надо заменить его на электрический.

— Заменить?! — Длинные пальцы старухи взметнулись с живостью, а голос сорвался на крик: — Почему заменить? По какому праву? Да этот колокольчик, если хотите знать, приветствовал самого Южина. Немыслимые речи! И кто вы, собственно говоря, такой? А?.. Кто ты такой?

— Андрейка, — тихо сказал он, оробев и с удивлением заметив, как распрямилась и выросла вдруг старуха.

— Хм… Анастасия Савельевна. Да-с… Навидалась я вас, таких, кто бы все старое повыкидывал. А с чем останетесь, позвольте спросить? Да-с, с чем? С этими самыми капронами да лавсанами? Покорно прошу избавить!.. В каждой старинной вещи, запомните, молодой человек, есть видимость и есть душа. Вот колокольчик…

Анастасия Савельевна могла бы говорить про висящий Над дверью колокольчик до самого вечера. В этой большой, ныне опустевшей квартире только она, родившаяся здесь, видела колокольчик в его натуральном, парадном блеске, когда, надраенный зубным порошком «Аргези», сиял он бронзой на белой стене. Ей и сейчас казалось, что столь изумительно чистого, заливчатого звона она не слышала больше с того самого времени.

Под этот малиновый перезвон, еще девочкой, она не раз встречала Деда Мороза, за плечами которого виднелась расписная, набитая подарками торба. С той поры кисловатый запах овчины накрепко породнился в ее памяти с рождественскими хлопотами и радостями, точно так же, как медовый чад трубочного табака неизменно пробуждал в ней ощущение крепких мужских объятий. Резкой трели звонка, его звонка, отрывистого и нетерпеливого, она ждала однажды три месяца и восемь дней кряду, бросаясь к двери при каждом шорохе, изнуряя воображение разным вздором, презирая себя за слабость и потакая ей ежечасно. Они прожили вместе недолго, всего каких-то год и два месяца, но Анастасия Савельевна и сейчас еще верила, что он не был по-настоящему счастлив с другой женщиной и только гордость не позволила ему тогда вернуться обратно. Сама же она иной любви и не искала, и не ждала. Даже в ту, опаленную революцией, пору мало кому было понятно такое постоянство.

Анастасия Савельевна могла бы часами рассказывать не только про все, что было связано с бронзовым колокольчиком у некогда парадной двери, но и про сам этот дом, доживающий второй век, и про всех знакомых ей жильцов, начиная с ювелирных дел мастера Нила Львовича Залесского по прозвищу Клизма, который больше был известен на Сухаревке как ростовщик и скупщик краденого, и кончая долговязым Валеркой, успевшим в свои неполных двадцать кончить десятилетку, курсы шоферов, жениться, развестись и, снова женившись, стать папашей сразу двух девочек. Сколько судеб, броских и незадачливых, скандальных и многотрудных, прошло по здешним шатким лестницам! Но кому они ныне интересны, эти судьбы, — как и ее ничем не примечательное бытие? Ну, ценили ее в свое время как отличную телеграфистку, вручали похвальные грамоты и подарки, выбирали делегаткой на слет стахановок… Что с того? У нынешних соседей по квартире — свои разговоры, в которых так трудно разобраться, а еще трудней советом помочь. Ну может ли она подсказать, где купить японский складной зонтик, желательно яркой расцветки; как засолить впрок молочные грузди, которые прежде никто в лесу отродясь и не собирал; через кого можно достать билеты на какой-то очень важный хоккей…

— …Вот все вы так, — ворчала Анастасия Савельевна, поглядывая на Андрюху. — Все вприпрыжку, все без оглядки. А так ведь недолго забыть, как родную мамашу звали. Странные люди — живут так, словно весь век собираются остаться молодыми. А нет, не останетесь, это я вам точно обещаю.

Анастасия Савельевна давно уже привыкла говорить не столько для других — для тех же соседей по квартире, которые вечно заняты и откровенно игнорируют ее слова, — сколько для себя, чтоб не разучиться рассуждать связно и здраво. И каждого гостя, приходящего ныне в эту некогда многолюдную, а нынче почти пустую коммуналку, она мерила одной меркой — способен ли он выслушать ее хотя бы чуть-чуть или совсем оглох человек в сутолоке большого города.

Вот и этот херувимчик сначала ей показался вовсе глухим. Какое ему, мальчишке, дело до чужих переживаний, если и взрослые-то не хотят ее понимать. Поглядит сейчас в окошко да убежит в свою комнату — и весь разговор. Но он все не уходил почему-то, завесив глаза русой челкой, и Анастасия Савельевна торопилась высказать все, что думала по поводу непочтительного отношения молодых к старшим.

— …Все вам кажется, что только сейчас и есть настоящая жизнь, а раньше было не поймешь что, темнота одна и бескультурье, А известно ли вам, что образованнейший человек граф Голенищев-Кутузов проживал в этом доме?

Челка взметнулась над белым, не тронутым загаром лбом:

— Полководец Кутузов?

— Именно в этом доме.

— Вот это да-а!

Словно попав сюда впервые, Андрюха оглядел шеренгу чугунных, выстроенных по ранжиру утюгов, отполированную временем до густо-вишневого цвета рубильную доску, на которой, быть может, шинковал капусту сам великий полководец, и как-то враз поверил, что это не просто старый, доживающий свое дом, а совсем особенное, святое место.

— И такой дом хотят сломать, уму непостижимо! Пусть ломают, вместе со мной, переезжать я отсюда не собираюсь, да, да!

Андрюха и сам удивлялся, почему до сих пор стоит в центре Москвы и портит вид такое дряхлое здание. Поэтому он ничего не сказал в защиту дома, а только спросил, не в той ли комнате, где оказалось сразу две печки, жил Кутузов.

— Кстати, и печки, — на лету подхватила Анастасия Савельевна. — Ведь это же истинные произведения искусства, совершенно уникальные изразцы, музейные экспонаты, а тоже пойдут на слом, вот увидите, увидите, так и будет. По-хозяйски это?..

Анастасия Савельевна говорила убежденно, напористо, словно вовсе не ведая, что есть и другая информация о доме. Минувшей зимой, когда начали готовить документы к сносу здания, кто-то всерьез занялся проверкой слухов, будто здесь жил сам Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов. В таком случае дом могли и сберечь, капитально отремонтировав его. Но столь прочно укоренившаяся в сознании жильцов версия не подтвердилась. Соседи Анастасии Савельевны по квартире восприняли это известие с такой же легкостью, как выслушивают сообщение о предстоящем дожде. Сама же она долго не могла успокоиться, да так и осталась убеждена, что нужных документов в разных там канцеляриях просто не нашли, не захотели утруждать себя лишней работой. Безответственные товарищи взялись за дело, уж лучше бы и не брались тогда совсем…

«Чудные люди эти взрослые, — рассуждал сам с собой Андрюха. — Талдычат каждый о своем и бывают довольны, когда их не перебивают, но не догадываются спросить, что же он о том думает. Если б спросили, он бы не промолчал… Он бы попросил еще рассказать и про Кутузова, и про ту Москву, в которой он жил…»

Сокрушенно вздохнув, — и здесь все только себя хотят слушать, — поплелся Андрюха досматривать брошенные журналы.

— Уйти не вздумай, дверь на замке, — на всякий случал пристращала Анастасия Савельевна.

Андрюха вздрогнул, словно бы от толчка в спину.

— А я в окошко могу. Запросто. Хоп!

Он сделал резкий нырок в сторону, вскочил на подоконник — вот она, пожарная лестница, рукой подать, — обернулся, чтобы крикнуть победное: «Всем приветик!», и увидел: прижав обе руки пониже плеча, Анастасия Савельевна медленно оседает на пол.

Андрюха глазам своим не поверил: только-только стояла рядом старуха, прямая и негнучая, и на тебе — лежит неподвижным маленьким холмиком, будто вовсе не стало ее, ну вовсе, как это…

— Настасия… — дрожащим голосом окликнул Андрюха. — Настасия…

Не решаясь спрыгнуть и подойти к распластанному на половицах телу, он стоял, пригнувшись и вглядываясь в посеревшие щеки, в остренький кончик носа, в реденькие кудряшки, которые Анастасия Савельевна — по неизменной привычке своей молодости — аккуратно накручивала на папильотки каждый вечер…

Где-то близко татакал отбойный молоток, словно вколачивая в Андрюху мысль о том, что случилось непоправимое и причиной тому — он, он, и никто другой. Все Андрюхино существо сопротивлялось этой мысли. Ведь этого же просто не может быть! Хоть у кого про Андрюху спросить — подтвердят, что не способен он на такое… Да и кто сказал, будто виноват именно он, а не другой человек. Ведь никто не видел, как было дело. Никто во всем белом свете. И если убежать… Мелькнула подленькая мыслишка, заставив Андрюху оглянуться, и сгинула. Если не остаться здесь, тогда уж наверняка скажут, что это он доконал старушку и бросил, сбежал, слабак. Вон она и руку вовсе откинула. Придут, дверь откроют, а тут…

Он все же осмелился подойти к телу. Дотронулся до длинных, с аккуратно подстриженными ногтями пальцев. Они показались ему холодными, а щека стылой, ну не совсем еще, а как будто тепло вот только покинуло эту высохшую кожу.

Андрюха упал на колени и заревел:

— Настасия!.. Ну Настасия, миленькая, не умирай! Ну, пожалуйста, я тебя очень-очень прошу… Савельевна! — вспомнилось наконец.

Он плакал и бил себя кулаком по твердым острым коленкам, не чувствуя боли, а в дальнем, темном конце коридора, заставленном пыльными корзинами и баулами, кто-то тоже глухо оплакивал Анастасию Савельевну. Андрюха не сразу уловил эти звуки. Сначала послышалось — сдавленно всхлипнули там, в глубине дома. Потом почудилось — шелестят по полу чьи-то шаги, кто-то крадется сзади, оттуда, где никого не должно было быть.

Андрюха замер — побежали по коже предательские мурашки. Тот, невидимка, тоже притаился в пропахшей пылью полутьме. Притихли оба, выжидая, кто первый выдаст себя движением. Глухая, чуткая тишина густела, вязко обволакивала Андрюху. Он швыркнул носом, и в коридоре тотчас же шаркнули ногой.

— Кто там? — тихо спросил Андрюха.

Из коридора робко откликнулись:

— О-там.

— Эй! — смелее крикнул Андрюха.

В полумраке гулко откликнулось эхо.

Так снова оказался он наедине со старухой. И оттого, что опять опустел вроде б оживший дом, еще тревожней и горше сделалось на душе у Андрюхи. Словно не только в этой пустой и гулкой квартире, а на всем белом свете никогошеньки не осталось, как после большой войны…

Анастасия Савельевна очнулась потому, что кто-то бубнил и хлюпал носом над ней. Приоткрыла глаза и в полусознанье уловила, как совсем близко дернулось в радостном испуге мальчишеское лицо.

— Настасия, миленькая, ты живая, да?

…Уже лежа у себя в комнате на кушетке и приняв валокордин, Анастасия Савельевна все порывалась по-настоящему рассердиться на сидящего рядом Андрюху и не могла. И, что самое странное, не серчала на себя за такое попустительство, а еще и еще раз вспоминала обалдевшие от радости синие Андрюшкины глаза и те слова… Даже не сами слова — хоть бог ты мой, как давно не звали ее миленькой! — а радостное волнение голоса, от которого накатило на нее искренней заботливой нежностью. И вовсе не хотелось думать о том, почему прорезалось в мальчишке такое участие лишь после того, как он едва не отправил ее на тот свет.

Андрюха сидел на стуле притихший, искоса разглядывая порыжевшие от времени фотографии: со стен открыто и прямо взирали на него широколобые, яснолицые люди, чем-то очень похожие друг на друга — быть может, именно этой прямотой, которой не от кого таиться.

Самый молодой и бравый из них стоял во весь рост, облокотившись на гусеницу разбитого немецкого танка, и задиристо улыбался.

В комнате, тесно заставленной мебелью, разными вазочками, коробочками и флакончиками, пахло старой одеждой и книжной рухлядью. Над кроватью висел грифельно-темный диск репродуктора, так и оставшийся на прежнем месте с того времени, когда все надежды и горечи Анастасии Савельевны, связанные с окончанием войны, вместил в себя этот пепельно-черный круг. Андрюха пытливо скользнул по нему взглядом, но не решился спросить, зачем висит здесь некрасивая и наверняка такая же ненужная вещь, как тот дряхлый и сиплый колокольчик.

— Ты иди к себе, мне уже лучше, — дважды повторила Анастасия Савельевна.

Андрюха упрямо мотал головой. Все казалось ему, что стоит только уйти, как снова станет ей плохо, а вокруг — одни портреты. Даже окликнуть некого…

— Чего ты будешь тут со старухой?.. Мне вот и угостить тебя нечем…

— А это, у танка, кто?

— Сын, — сказала Анастасия Савельевна, свято веря, что так оно и есть. И, чувствуя на себе удивленный, пожалуй, даже почтительный взгляд, — по крайней мере, ей очень хотелось, чтоб взгляд был почтительным, — твердо повторила: — Да, сын!

При случае она всегда говорила так — вот уже тридцать семь лет. И хоть все эти годы никто в старом доме не верил ей, а некоторые позволяли себе даже посмеиваться над ней открыто, она стояла на своем: сын. Ведь он был сыном ее мужа. Они и погибли-то почти в один зимний декабрьский день: муж под Смоленском, сын — на Брянщине. Жена его, разлучница, поседевшей пришла к ней с этим известием, и смерть помирила их, двух немолодых уже женщин.

На той самой фронтовой фотокарточке сын очень походил на отца, каким она его знала, и со временем оба они стали для Анастасии Савельевны как бы одним, самым дорогим на свете человеком. У проходной завода, где работал муж инженером, а его сын — техником, поставили памятный обелиск ополченцам, ушедшим отсюда на фронт и не вернувшимся с войны. И каждую зиму, под Новый год, Анастасия Савельевна покупала на рынке красные гвоздики и относила их к обелиску. Каждую зиму, кроме последней. Вовсе плохи стали ноги, по лестнице не хотят идти.

— А кем он был? — спросил Андрюха, вглядываясь не столько в налитое крепкой уверенностью лицо парня, сколько в броские приметы войны, отчетливо видные на увеличенном любительском снимке: зияющую рваными краями пробоину, из которой еще курился дымок, застрявшую меж траков гусеницы сплющенную алюминиевую кружку…

— В артиллерию его записали в сорок первом. Сначала было — в пехоту, а потом — в артиллерийское училище, там их ускоренным курсом…

— Здорово он немцу врубил! Наверное, прямой наводкой.

— Вот уж не знаю.

— А чего там знать — точно, прямой!.. Они там всегда, как танки появятся — орудия выкатывают на бугор, и — на тебе!

— Рисковым он был, Ильюша, это верно. Однажды, помню, пришел — ну вся щека, все колени ободраны, и молчит…

— А сколько ему было тогда?

— Да как тебе сейчас. И ростом… вот и челочка тоже налево смотрела.

— И я тоже, и я ка-ак однажды шарахнулся с березы — всю рубаху разодрал, и коленку — до крови. Но ништяк…

Анастасия Савельевна теперь почувствовала себя гораздо лучше, вроде б даже голосом окрепла. Смеясь и горюя, сжимаясь порой от боли и облегченно расслабляясь на мгновения, то и дело взглядывая в Андрюхины глаза и вновь возбуждаясь от их азартного блеска, она успела рассказать все, что знала о сыне, и даже о том, чего не ведала, но в чем была уверена — именно так, геройски вел себя ее парень, отчаянная голова.

Наконец дошел черед и до того, последнего боя, когда на позицию наших «сорокапяток» пошли сразу десять вражеских танков, а пушка осталась всего одна, покалеченная осколками, и никакой подмоги вблизи, хоть кричи, хоть закричись. Три «тигра» уже горели, а сам Илья, раненный в голову и в руку, продолжал командовать: «Пли!», но очередного выстрела почему-то не было…

Вдруг в передней хлопнула дверь, и по кухне четко процокали каблуки.

— Мама твоя, наверное, — встревожилась Анастасия Савельевна.

— Ладно, обождет, — торопливо сказал Андрюха. — Чего там!

— Иди, иди, потом доскажу, а то подумает, что убежал ты опять, знаешь. Иди, иди…

В коридоре Андрюху встретила тетка Зина. Успев заглянуть в комнату и не обнаружив там никого, она стояла у дверей хмурая и встревоженная, подперев кулаками крутые бока:

— Ты где это шастаешь?

— У баб Насти.

— А я гляжу — усвистал уж, родимый. Небось заждался нас? С магазинами, сам знаешь, как свяжешься — беда… Мать вон до сих пор за селедкой стоит, за баночной. Скоро придет. А мы с тобой пока обновочку… Ну-ка, давай, примерь!

Куртка была синяя, непромокаемая, с замочками — сбоку и на груди. Андрюха сунул руки в подставленные теткой рукава куртки, и села на него одежка как влитая. Тетка заахала, повела его к зеркалу, покрутила и так и сяк, видно ожидая, когда же и он заахает. Не дождалась.

— Ты чего это будто недоволен?

— Хорошая куртка, я же сказал.

— Хорошая, хорошая… Отличная вещь! Такую и с рук не сразу купишь. Просто повезло. Только выбросили их, а тут и мы… Ладно, вытряхивайся!.. Нет, ты чего смурной-то? Натворил небось что?

— Ничего не натворил, — насупился Андрюха.

В комнате уже не шелестело ничего и не поскрипывало — ввалился и хозяйничал в ней стойкий дух разгоряченной магазинной толпы. И тетка, видно еще не успев отрешиться от всей этой суеты и толкотни, тыкалась то в один угол, то в другой, пока не ругнула сама себя за бестолковость: кошелек-то в кармане у нее, а она кошелек ищет. Рассмеялась облегченно и заливисто. И Андрюха посмеялся с ней заодно. Ну и моторная она, тетка Зина. Минутки на месте не сидит.

— К баб Насте-то зачем ходил?

— Так, рассказывала она…

— Про сына небось?

Андрюха не успел даже удивиться такой догадливости, как тетка согласно кивнула головой и огорошила:

— Ты слушай ее больше, она наговорит. Семь верст до небес, и все лесом. Почти всю жизнь одна прокуковала. Какой уж там сын…

— Как это? — совсем растерялся Андрюха.

— А так, навыдумывала себе леший знает чего, да и морочит головы людям.

— Да я… да я же сам, своими глазами видел, у танка он, сын ее, артиллерист, и даже похожий.

— Похо-жий, — почти пропела тетка Зина и посмотрела на Андрюху такими всеведущими, такими усмешливыми глазами, что если б даже поверил он тем словам, то лишь из упрямства ни за какие коврижки не поддакнул бы ей. Но он не поверил тетке, просто не мог поверить, решив про себя, что наговаривает она на соседку бог знает что. Наверное, невнимательно, торопясь куда-то по обыкновению, слушала тетка, как рассказывала ей баб Настя о своем сыне. Столько лет прошло, а она о нем — как о живом. Разве можно говорить неправду, так волнуясь? И обида за бабу Настю, за ее артиллериста, рискового парня, вдруг сдавила голос Андрюхи с такой силой, что пробубнил он, зло уставившись в усмешливое лицо тетки:

— Нет, был он.

— Ты чего так? — испуганно всплеснула она руками. — Да что ты, Андрюшенька?

— А ничего! — с вызовом сказал он, выставив затвердевшее плечо навстречу тетке.

— Гляди-ка! — поразилась она столь внезапно созревшей в нем неприязни. — Вот дурачок-то!.. Ну ладно, был, был. Да разве так можно?..

Тетка тараторила еще что-то сбивчивое и ненужное, а по глазам было видно, что соглашается она с Андрюхой просто так, не то из жалости, не то из боязни, как бы он снова не отмочил какую-нибудь штуку. Торопливое ее притворство и вовсе убедило Андрюху — лжет тетка, кругом говорит одну неправду. Он хлюпнул носом, сгоняя с глаз дрожкую пелену, и повторил с хрипловатой настырностью в голосе:

— Вот вы не верите, а он правда был. Его Ильей звали.

ДОЧКИ-МАТЕРИ

Во дворе нового дома, углом замкнувшего квартал, стрельба и крики. Все, кто способен носить оружие, от пятилетнего задиристого Аркашки до патлатого семиклассника Дыбы, играют в войну. В войнушку, как нравится им говорить. Гоняются друг за другом с брызгалками из пластмассовых флаконов, скрадывают противника с пистолетами, ликующе, мстительно базлают: «Ага-а!»

Только глазастый, с заостренным личиком Сеня безоружен, хотя этой осенью уже пойдет в школу. Не хочет Сеня никого убивать и доказывать, кто первый прокричал: «Тра-та-та!» Война, как известно, дело рисковое, там могут и нос начистить. А раз не хочет стрелять и падать — одна ему дорога, к девочкам.

С девочками он дружен. Несмотря на мелкие стычки, другой компании не ищет, на всякие ребячьи дразнилки, вроде: «Девкин хвост!», отвечает презрительной гримасой. Требования к Сене велики. Единственный представитель сильного пола на весь девичник должен быть скромным, щедрым, самоотверженным; разумеется, уступчивым, безусловно, умеющим делать все, что ни попросят. И Сени старается не ударить лицом в грязь. До ломоты в пальцах крутит бельевую веревку, через которую, повизгивая, прыгают девочки, топчется в сапожках по взбаламученной луже, отыскивая утопленника — кукленка из пластилина, безропотно таскает с соседней стройки обрезки досок для строительства «кооперативной квартиры».

Квартира уже почти готова: огорожена, заставлена мебелью из кирпичей. Чтобы придать ей жилой вид, сюда несут из дома всякий шурум-бурум: коробку от миксера, пилку для ногтей, игрушечный кофейник с чашечками, кастрюлю с вяловатыми огурцами, восхитительно пахнущую гуталином сапожную щетку… Играть так играть, по-всамделишному.

Пора, однако, познакомиться и с подругами Сени. Голенастая пронырливая Анюта, перешедшая во второй класс, любит носить в тонких косичках розовые банты, с охотой спорит обо всем на свете, про что хоть разик слыхала, и терпеть не может, когда расспрашивают про папу, потому что он снова исчез куда-то. Круглолицая медлительная Роза, ровесница Сени, обожает орешки в сахаре, пирожки с повидлом, печеные яблоки, а также всякую другую вкуснятину и ненавидит скрипку, на которой почему-то надо пиликать ежедневно. Пятилетняя Глаша, любопытная егоза, влюблена в мокроносого соседского щенка Чапу, тайно вздыхает по Сене и давно зареклась водиться с жадиной Розкой, но во дворе сегодня больше гулять не с кем.

Пестрая подобралась компания у Сени, зато не скучная. Сам он живет душа нараспашку, немножко боится тараканов, которые завелись в новом доме, и хочет поскорее стать взрослым, чтобы смотреть по телевизору все фильмы подряд. Точнее сказать, не компания подобралась у Сени — семья, потому что квартира уже построена. Значит, быть Сене отцом, а женой его станет Анюта, дело известное. Уж лучше б скакалки: крутить веревку до посинения, но девочкам больше нравится играть в дочки-матери.

Еще и окно в доме не проделано, а они уже расселись на кирпичах под жидкой тенью рябины, переглядываются, похихикивают, ждут, когда папа Сеня пойдет на работу.

— А вы почему на работу не идете? — ревниво интересуется он.

— Мы в декретном отпуске! — бойко отбивается мама Аня.

Вот те на! Папа Сеня стоит, озадаченный, соображая, что же это означает: «декретный», да так и не решается обнаружить свое невежество. Гуляют, — значит, положено. А ему — на работу. Охо-хо…

Шаркая сапожками по закромке песочницы, он удаляется шагов на двадцать, стоит там, изображая диспетчера железнодорожной станции: смотрит налево, смотрит направо и вдруг видит, как маленький Аркашка забивает в перечеркнувшую двор тропинку ржавый железный штырь — наверняка ставит мину для врагов, чтоб споткнулись и упали. Интересно, попадется или нет кто-нибудь на этот подвох.

Папа Сеня стоит и смотрит на тонкий изгиб тропинки, позабыв обо всем на свете. А мама Аня, поджидая его, уже начала нервничать. Схватила пилку для ногтей и перепиливает ею желтое брюхо огурца. Огурец неподатлив, совсем резиновый огурец.

— Ну что расселись? Делать вам нечего, да? — отыгрывается на дочках мама Аня. — Дел по горло. Мотаешься, мотаешься как угорелая, целый день на ногах…

— А что нам, мамочка, делать? — кокетливо потянувшись, спрашивает дочка Роза.

— Куличи стряпайте! Сейчас папа с работы придет, что есть будем?

Когда папа Сеня, с опаской приглядывая за супругой, шагнул в дом, мама Аня прихорашивала Глашу, расчесывала шелковистые рассыпчатые волосы, любуясь своей работой и личиком дочки, млеющей от прикосновения ловких пальцев. На папу Сеню — ноль внимания, как будто и не было его.

Потрогав разваленный надвое, словно пожеванный огурец, папа Сеня поморщил нос, и тотчас, как он и ожидал, раздалось:

— А-а, муж, объелся груш! Явился не запылился!.. Где был?

— На работе, — буркнул папа Сеня.

— Знаем мы эту работу! Опять выпивал со своей шатией-братией?

— Нет, — скучно ответил папа Сеня, которому изрядно надоело всякий раз доказывать, что он трезв.

— Имей в виду, меня не проведешь! — наступала мама Аня, сердито сдвинув редкие бровки. — По глазам вижу! Ну, каждый день одно и то же. Никакой управы на вас нет!

— Говорю, работал! — недовольно повторил папа Сеня. — Пятьдесят поездов пропустил. И еще восемь.

— Вот, полюбуйтесь! — мама Аня широким жестом откинула в сторону ладонь, явно намереваясь сполна отыграться за долгое ожидание. Но дочка Глаша торопливо сказала:

— Ну мам, папа и правда работал. Смотри, какой он усталый и хочет есть.

И дочка Роза подтвердила: папа очень устал. Так что на этот раз все обошлось мирно. Папу Сеню усадили за фанерный, сервированный кофейными чашечками стол и наперебой стали потчевать выпеченными из песка куличами.

— Хорошие куличи, — почмокав губами, похвалил папа Сеня. — Только не сладкие.

— Ой, правда забыли! — всполошилась дочка Роза, притащила горсть пыли и так от души насахарила сдобу, что все расчихались и насмеялись досыта.

Под этот шумок дочка Глаша попробовала подсунуть папе Сене настоящую конфету, мятную сосучку, сбереженную в кармашке с утра. Но глазастая сестрица громко спросила:

— А мне?

Пришлось дочке Глаше выворачивать оба кармашка, показывать, что в них ничегошеньки нет, кроме хлебных крошек, которыми она кормила воробьев. Маме Ане очень не понравился такой межсобойчик. Она сказала, что всем есть конфеты так всем, как в семье положено. Папа Сеня не стал упираться — выложил конфету на общий стол, но как делить ее, крохотулю, на четыре части, никто не знал.

— Вот захочу, мне бабушка хоть сто таких сосучек принесет из буфета, — похвасталась дочка Роза. — И еще сто пирожных с кремом. У них в ресторане все есть… И еще сто тортов в придачу. И еще…

— Сто тортов не принесет, — обрезала мама Аня.

— Да?.. Она, милая моя, и не то еще достать может. Даже швейную машинку или эту…

— И Розка все торты сама съест, все сто, — ехидненько подсказала дочка Глаша. — И будет у нее вот такое пузо, как трамвай, и она на этом пузе будет с горки кататься. А потом — кряк!.. Ха-ха-ха!

— Хи-хи-хи! — скорчив гримасу, передразнила сестрицу дочка Роза и, с вызовом вскинув круглый подбородок, сказала: — Сто тортов не съем. А десять могу. Только с чаем.

— За один раз? — поразилась мама Аня. — Спорим, не съешь!

— А ты мне их принесешь, милая моя?.. Тогда нечего и спорить!

После ужина папа Сеня уединился — пристроился в самом углу квартиры, где стояло на пне подпертое камнем карманное зеркальце — телевизор. Интересно, сколько можно смотреть в него не мигая? Если разглядывать себя вблизи, то виден папе Сене только нос — вздернутый хрящик, да оба задумчивых, чем-то опечаленных глаза.

Вроде б и повода не было для грустного настроения — только что хохотал как от щекотки, и вот опять стало вовсе тоскливо. Словно пронеслась, как ураган, большая-пребольшая война, о которой так часто говорят взрослые, и остался он один-одинешенек на всем белом свете. Он да маленькое зеркальце — телевизор. Папа Сеня смотрел и смотрел в свое отражение, где в глубине светлых зрачков пряталась неведомо откуда взявшаяся грусть, и казалось ему, что весь мир, сжавшийся до этих влажных голубовато-серых полушарий в завесе ресниц, грустит и тоскует вместе с ним, много пожившим человеком, который уже перечитал груду книжек с картинками, перевидел уйму фильмов и знает даже, что в Австралии сейчас зима, там холодно и дождливо.

У мамы Ани были более будничные заботы. Подметая пол пучком пахучей полыни, она вполголоса рассуждала, как бы сама с собой, о том, что окошко покосилось и крышу надо сделать, а то как пойдет дождь…

Папа Сеня поежился от недобрых предчувствий. Легко сказать — крышу сделать. А где столько досок найти? И так одну пришлось стащить из штабеля. Он огляделся: куда бы улизнуть. И как раз вовремя оглянулся. Из-за стола, за которым обычно собираются доминошники, косолапя, не то шел, не то подкрадывался вражина Аркашка: в одной руке пластмассовый автомат с тарахтелкой, другая за спиной. Наверняка бомбу приготовил — кулек с пылью. Папа Сеня настороженно вытянул шею, и тотчас взвизгнула мама Аня:

— Вот только кинь! Я тебе тогда так кину, своих не узнаешь!

Все вскочили на ноги. Аркашка заулыбался, довольный переполохом, но обострять отношения не стал. С Анькой шутки плохи: у нее ноги длинные и дерется больно. Только поинтересовался, что это у них нагорожено, презрительно цыкнул через губу и, отойдя на безопасное расстояние, дал длинную очередь из автомата.

— Пусть бы только сунулся, я б ему таких надавал! — переведя дух, сказал папа Сеня.

И снова мир восторжествовал под сенью рябины: захрумкали огурцами, выплевывая горькую кожуру, заулыбались друг дружке. Одна лишь мама Аня, беспокойная душа, все торкалась по углам со своим веником — наводила чистоту и порядок.

— А из глины железо делают, — словно бы между прочим сообщила она, продолжая давний спор с папой Сеней, который слыл во дворе эрудитом.

— И не ври, — сказал он на всякий случай.

— Да, да, сама по радио слышала.

— Вот и сделай железо!

— Не хочу!

— Тогда скажи, сколько будет… пятью шесть?

Чувствуя на себе любопытные взгляды, мама Аня на мгновение задумалась и решительно заявила:

— Нетушки. С тобой и говорить-то… Вот в школу пойдешь… Опять по чистому полу топчешься! — Мама Аня жиганула супруга по ногам пучком полыни, не больно, так, для острастки, чтоб знал, как задираться к старшим. Но на этот раз папа Сеня не настроен был прощать обиду:

— Двоечница несчастная! — убежденно заключил он.

— А ты… а ты…

— Папа Семка съел котенка! — бойко вступилась за мамашу дочка Роза.

Девочки засмеялись как на цирковом представлении.

— А ты трамвай в тапочках!..

Всем стало еще веселее. Не смеялась на этот раз лишь дочка Роза. Сжав зубки, она не стала придумывать в ответ какое-нибудь прозвище, а попросту ущипнула папу Сеню повыше локтя. Он ойкнул и отскочил, губы его задергались, готовые вот-вот исторгнуть плаксивую ноту, а руки сами сжались в два кулака.

— Девочек не бьют! — с пылающим от возбуждения лицом упредила его мама Аня.

Но папа Сеня, ничего не видя перед собой, уже шел напролом, махая руками как ветряная мельница.

— Милиция! Милиция! — наперебой закричали все трое. Дочка Глаша пищала совсем слабо, лишь бы соблюсти правила игры, зато мама Аня и дочка Роза взывали о помощи во весь голос, так что даже на улице, наверное, слышно было истошное:

— Милиция! Милиция!

Из распахнутого настежь окна второго этажа перевесилась взлохмаченная женская голова:

— Анюта! Опять вы эту дурацкую игру затеяли. Сейчас же прекратить! Имей в виду, два раза повторять не люблю.

— Хорошо, мамочка, — прощебетала Аня, обернулась к семейству и, не глядя на понурившегося папу Сеню, из-за которого, по ее убеждению, и произошел весь сыр-бор, сказала:

— Ну вот, опять на самом интересном месте прервали.

Content

Дочки-матери

УЙДУ В МОРЯ Повесть

ПАМЯТЬ ДЕТСТВА Повесть в новеллах

ЖЕЛУДИ ДЛЯ КРАСНОЙ КОННИЦЫ

СЛАБЫЙ ЗАПАХ ГЕРАНИ

ЧУЧА

ПУЛЕЧКА

ХУДЯКОВ

ЛУЧШИЙ ДРУГ

МУРЗИК

ТРИ ГЛОТКА ГОРЬКОЙ ВОДЫ

КОЛЬЦО НА ЛЕВУЮ РУКУ

ОСОБОЕ ПОРУЧЕНИЕ

КОЛЮНЯ И НАПОЛЕОН

БРЕЗЕНТУХИ

ДЫМНЫЙ ПРИВКУС ПОБЕДЫ

КРУГ Рассказы

ШЛАГБАУМ

ВСЕ ПРОЙДЕТ…

ОЧЕРЕДЬ

ДОРОГИЕ ТОВАРИЩИ-СОГРАЖДАНЕ…

ГРАЧИ ПРИЛЕТЕЛИ

АНТИМОНИЯ

ОЧЕНЬ СТАРЫЙ КОЛОКОЛЬЧИК

ДОЧКИ-МАТЕРИ