Мадруга Элайне Вилар

Тирания мух

Элайне Вилар Мадруга

Тирания мух

Карло, на волоске от моей жизни.

И памяти тети Куки, с кофе и двумя гардениями

La tirania de las moscas

Elaine Vilar Madruga

Анхель. Здесь никто ни о чем не знает. Этот дом пришел в запустение. Мне вновь придется все взять в свои руки.

Вирхилио Пиньера. Холодный воздух

КАСАНДРА

Мухи говорят с нами. Мы живем в стране мух. Они летают вокруг нас. Мухи роятся словно мысли, роятся и жужжат, жужжат, жужжат над головой Калии. Ей, как всегда, все равно — она увлечена рисованием слона. Это анатомически точное изображение — больше чем плод летней жары и скуки. Калия не поднимает взгляда. Большая муха садится ей на лоб и начинает беспорядочно ползать по дорожке среди пор, волосков и пота, шевеля своими крылышками и обчищая их. Она выбрала отличное место, откуда все видно: можно полюбоваться рисунком, его художественным исполнением и дать ему критическую оценку. К примеру, муха могла бы сказать, что нарисованный слон — невероятно реалистичное изображение толстокожего оригинала. Муха сказала бы, что слон на бумаге совершенен, настолько, что кажется живым. Муха могла бы задаться вопросом, не поднимется ли через мгновение невидимый занавес перед рисунком Калии, и это станет последним мановением, по воле которого слон обретет дыхание и превратится в реальное существо. Муха мечтает опуститься на огромную серую тушу слона. На эту прекрасную тушу, пахнущую навозом.

Муха терпеливо ждет на лбу Калии.

Нужно лишь научиться ждать.

Видят ли мухи рисунки во сне?

Мы — видим.

Ей всего три года. Нет, я не о мухе — мухи бесконечно моложе моей сестры.

Никто не помнит, когда она начала рисовать. По прошествии стольких лет мы все уверены, что Калия родилась с кистью в руках и написала свою первую акварель с помощью крови, околоплодных вод и слизистой пробки. Полагаю, она запомнила какой-то анатомически точный рисунок во время своего путешествия по родовому каналу и с тех пор ни на минуту не остановилась, постоянно воспроизводя его, как муравьиное гнездо.

Плоды ее творчества, как и у всякого гения, можно было бы изучать на предмет навязчивых идей. Калия рисует только животных. Еще раз повторю (и мухи подтверждают это, проявляя интерес): в данном случае речь идет не о картинке, сделанной неаккуратными толстыми штришками, как обычно получается у детей в ее возрасте, а о чертовски реалистичном изображении. Она начала с насекомых. Больше всего ей нравились муравьи. И пауки. Это был довольно мрачный период: съеденные муравьи и пауки, запечатленные в момент потери какой-нибудь части своего тела, — жертва, переставшая быть живым существом и превратившаяся в объект охоты, пребывающая в лимбе, некоем промежуточном состоянии между удавкой смерти и тающей возможностью свободы.

Потом пришла очередь птиц. В основном воробьев. Причина такого художественного выбора вполне понятна. Единственными птицами, которых Калия видела в своей жизни, были те самые тощие воробьи, все еще находившие силы взлетать, изнуренные голодом и местной жарой; воробьи с сердцем размером с кончик мизинца; воробьи, умирающие от сердечного приступа в саду возле дома. После них выбор Калии пал на обезьян. Обезьяны с толстыми задами. С красно-фиолетовыми задами, испещренными венами. Они привнесли настоящую феерию цвета в рисунки такой сдержанной до сих пор маленькой художницы.

И наконец, мы добрались до сегодняшнего дня — периода слонов. К счастью, Калия еще не интересовалась тем, как выглядят слоновьи гениталии во время течки, уделяя больше внимания их копытам, оттенкам серого в области растяжек и шрамов и мельчайшим волоскам на хоботах.

Хочу пояснить: я не имею ничего против ее таланта. Замечательно, что Калия рисует, но, честное слово, она могла бы делать это и похуже. Это сильно облегчило бы нам жизнь — помогло бы отнестись с большим снисхождением к обезьяньим попам и лапкам пауков. Если бы, по крайней мере, эти попы и лапки не отличались такой натуралистичностью, если бы Калия накорябала обычный домик с солнышком и горами, как все дети, — неровными линиями, вызывающими умиление и указывающими на художественные способности малышки, — было бы просто идеально.

Чертова память! Забыла упомянуть о самом важном, чтобы развеять последние сомнения.

Если вы еще не догадались, моей сестре три года и при этом она не разговаривает. В смысле, не хочет с нами говорить. Ей это кажется неинтересным. Открывать рот и облекать воздух из легких в слова ей скучно, а Калия не любит заниматься скучными вещами. В чем-то моя сестра действительно достойна восхищения. Она не тратит время. Даже на свою семью. Даже на мух, которые продолжают по ней ползать. Калия невероятно терпелива и никогда не смахивает их. Калия — идеальная страна для мух.

Я пропустила кое-то еще. Все время забываю.

Я не сказала о страхе.

Но лучше обо всем по порядку.

Дело не в том, что Калия идеально рисует животных, очень реалистичных, словно они вот-вот сойдут с листа бумаги, обретя высоту, широту и, главное, глубину; словно обезьяны начнут спариваться прямо на ваших глазах, воробьи — умирать от разрыва сердца величиной с кончик мизинца, пауки — убивать, а слоны — жевать сухую траву.

Дело не в молчании моей сестры, не в ее нежелании ставить нас выше мух или признавать более интеллектуально развитыми, чем насекомые, — для Калии мы все едины.

Думаю, именно здесь проблема становится по-настоящему серьезной.

В том, что мы для нее невидимки, есть что-то страшное.

И страх этот таится в ее глазах.

Калия управляет нами. Если в какой-то момент она снисходит до того, чтобы обратить на нас самую толику внимания, значит, что-то происходит.

Что-то очень плохое.

И тогда Калии становится плохо — это сразу заметно. Она чешет бровь, моргает, разжимает зубы и перестает потеть. Мухи больше не садятся на нее. Черт побери, а ведь они понимают, что место под названием Калия стало опасным. В общем, беги, если заметишь, что насекомые так себя ведут, и это правда. Не произноси ни слова, когда мухи перестают жужжать. Нет, черт, только не это! Мухи умные, и вот Калия открывает рот. О боже, если она произнесет наши имена, боже, если начнет рисовать бабочек, пожалуйста, только не бабочек, нет, пусть и дальше рисует своих слонов, обезьяньи зады, какие же они красивые, эти воспаленные попы обезьян, какие гиперреалистичные, но только не бабочек, умоляю, — мы все знаем, что взмах крыльев бабочки на белом листе бумаги сулит нам большую опасность.

Если Калия начнет рисовать бабочек, нам конец.

Не знаю уж, семейное ли это предание или городская легенда, да и не имеет значения. С уверенностью можно сказать лишь то, что все мы видим в Калии бомбу замедленного действия.

Не исключено, что наша семья не заслуживает спасения, — моя мама часто произносит эту фразу из книг по домашней психологии, и, скорее всего, она права. Да, мы не самые милые люди на свете. Если бы мы ими были, мухи садились бы куда угодно, только не на нас; мы же постоянно покрыты мухами — мама, папа, Калеб, Калия и я. Пытаясь найти этому объяснение, папа винит климат, в котором мы живем, однако на самом деле мы понимаем, что он обманывается: мух притягивает пот, они им питаются — сладкии пот или мертвая плоть, все равно, правда уже не имеет значения.

Все семьи устроены по-разному, и у каждой свои странности, но наша с легкостью взяла бы золото на олимпийских соревнованиях среди неблагополучных семей.

Сразу понятно, зачем больные мухи садятся на Калеба. Они на нем умирают. И падают на землю, как темные кляксы с иссохшими крылышками. Калеб их собирает — единственное, что он умеет делать хорошо. Мухи преследуют моего брата и умирают, едва к нему прикоснувшись. Он — ходячая могила, и ему это нравится, потому что так его жизнь обретает смысл.

Я — первый всход зла. Я имею в виду, самый старший. Не хочу никого вводить в заблуждение. Лучше начну сначала. Сложно говорить о себе в первом лице, рассказывая собственную историю.

Я не всегда была старшей сестрой.

До того как на свет появились Калеб и Калия, я была просто Касандрой.

— Сколько тебе лет, Касандра?

— Семь, мама.

— Здесь я не твоя мама, ты помнишь об этом?

— Да, мама.

— Я твой терапевт и хочу тебе помочь. Ты меня поняла, Касандра? Это как игра, очень интересная игра. Давай, представь, что ты меня не знаешь.

— Хорошо, мама.

— Говоришь, тебе семь лет. Ты кажешься старше. Ты очень высокая. Расскажи, почему ты грустишь.

— Я не грущу.

— Точно?

— Да.

— Мне кажется, это не так. Подумай хорошенько. Тебе грустно, Касандра?

— Не знаю.

— Тогда почему ты плачешь?

— Потому что она сломалась.

— Но не только поэтому. Случилось что-то еще, я же вижу. Дай догадаюсь… Может, ты скучаешь по папе? Плачешь, потому что он редко бывает дома? Ты должна понимать. Ты же большая девочка, Касандра. Тебе семь лет, правда? Ты уже не малышка и знаешь, что папа очень важный человек в нашей стране.

— Мне это сказал Усатый.

— Какой еще усатый, Касандра?

— Дедушка, который берет меня на руки. Ну, Усатый дедушка. Папе он очень нравится.

— Больше никогда так не говори! Ты поняла меня, Касандра?

— Как?

— То, что ты только что сказала, — очень плохо, Касандра! И очень опасно! Папу могут наказать, если узнают, как ты называешь…

— Усатого дедушку?

— Нашего правителя!.. Касандра, ты специально, что ли?

— Нет, мама.

— Сейчас я не мама, а твой терапевт.

— А ты можешь меня наказать, если ты не моя мама?

— Послушай. Посмотри мне в глаза, Касандра, это важно. Поклянись, что ты никогда больше не скажешь «Усатый дедушка».

— Хорошо.

— Если кто-нибудь узнает, как ты его называешь, у твоего отца отнимут все медали. И бог знает, какие еще напасти нас ждут! Не забывай, что у этого дома есть уши!

— Мне не нравятся папины медали. Они колются.

— Хочешь, чтобы твой папа перестал быть важным человеком? Чтобы он плакал?

— Не знаю.

— Подумай как следует, прежде чем отвечать.

— Плакать нехорошо.

— Очень нехорошо! И по твоей вине именно это произойдет с папой!

— Но Усатый дедушка меня любит. Он сам мне так сказал.

— Касандра!

— Усатый дедушка дарит мне куклы на день рождения.

— Если хочешь и дальше получать куклы в подарок, научись его звать по-другому.

— Как?

— Лидер!

— Усатый лидер!

— Ты просто испорченная девчонка!

— А ты не моя мама!

— Конечно же, я твоя мама… и твой терапевт. Знаешь, что случается с такими плохими детьми, как ты, Касандра? Их ругают и наказывают… Твоему папе сейчас приходится стараться как никогда прежде. Он заслужил каждую из своих медалей, но день за днем, Касандра, он снова и снова должен доказывать свою преданность нашему Лидеру. Иначе ты останешься без кукол. Поняла меня?

— Да.

— А теперь ты почему плачешь?

— Потому что папина фотокамера сломалась!

— Папа — важный человек, единственное, что ему нужно, — чтобы более важные люди о нем помнили. Все очень просто. Папа — герой. На, вытри лицо.

— Не хочу.

— Вытри слезы. Хочешь мне что-то рассказать?

— Когда какая-то вещь ломается, она умирает? — Когда как. Если совсем ломается, то да.

— Папа сказал, что его фотокамера больше не работает. А человек может сломаться так же, как фотокамера?

— Кто тебе об этом сказал?

— Усатый дедушка.

— Касандра! Опять?!

— Он сказал, что на папиной работе люди, как муравьи, появляются, заходят внутрь и потом ломаются.

Замолчи, Касандра, и забудь об этом. Когда наш Лидер говорит такое, об этом надо сразу же забывать. Не стоит вспоминать о неприятных вещах, которые нас не касаются. Лучше сменим тему… Я не смогу тебе помочь, если ты не будешь со мной откровенна. Давай поговорим о твоих проблемах, а не о проблемах твоего отца. Поговорим о Калебе. Ты любишь своего брата?

— Из-за него умер кролик.

— Кролик болел — у него был рак.

— Он умер возле Калеба. Поднял уши и больше не прыгал.

— Почему ты не любишь своего брата?

— И черепашка! Черепашка тоже умерла!

— Калеб в этом не виноват.

— Он дотронулся до нее, и все… Черепашка больше не высовывала голову.

— Касандра, черепашка была уже старая.

— Не хочу к нему подходить. Вокруг Калеба все время те, кто скоро умрет.

— У тебя хорошее воображение, и это неплохо, наоборот, даже может пригодиться в жизни. Но иногда ты слишком фантазируешь. Пойми, все, что слишком, — нехорошо. Хочешь что-нибудь нарисовать?

— Не знаю.

— Нарисуй свою семью, хочешь?

— Можно я нарисую и папину сломанную фотокамеру?

— Если пожелаешь, Касандра. Почему ты хочешь, чтобы фотокамера была на твоем рисунке?

— Она моя лучшая подруга.

— Серьезно? Фотокамера — твоя воображаемая подруга?

— Нет, но я надеялась, что, когда вырасту, мы поженимся.

— Ты и фотокамера?

— Да, но этого не будет, потому что она умерла.

В то время невозможно было выйти на улицу без присмотра, так, чтобы в пристальном взгляде отца не отражалось расстояние от двери до кромки тротуара. Папа подсчитывал, сколько раз сумел избежать возможной смерти, будь то выстрел в спину, бомба, закопанная в мокрый гравий в саду, или яд в пицце. Враги. Виновные. Паранойя. Типичная паранойя важного человека.

В то время, воспоминания о котором у Калеба и Касандры становились все более размытыми, каждое воскресенье отец водил их в зоопарк. Калии, естественно, еще не существовало на свете, и тем лучше для нее, потому что животные там не были анатомически безупречными, а скорее выглядели издалека как пятна, неясные фигуры с хоботами и лапами, обманчивыми образами, словно в игре «соедини все точки и угадай фигуру». Животные казались забавными кляксами, а бабочки были всего лишь бабочками, а не предвестниками смерти, не роковым знаком на белом листе. Все знают, что однажды их сестра Художница нарисует бабочек и тогда у нее возникнет навязчивая мысль о том, что пришло время возмездия.

Калеб помнил эти прогулки в зоопарк и помнил свое чувство любви к отцу, который тогда еще не был так стар и носил свои медали на мундире даже по воскресеньям. Эти награды распахивали любые двери, даже самые непроницаемые, в том числе и решетки в зоопарке, установленные в качестве четкой границы между высшими животными, победившими в эволюционной борьбе, и проигравшими. Медали отца не были красивыми, но Калеб уже понимал, какие возможности они открывали.

Для Касандры, казалось, жизненно необходимо было находиться в непосредственном контакте с объективом камеры «Кодак», которую папа разрешил ей взять с собой в тот день. Она вздыхала и сжимала объектив, и Калеб представлял, как в какой-то момент она наконец вдавит его в платье и объектив исчезнет в ее животе, проделав в нем круглое отверстие, и тогда Касандра сможет автоматически выдавать фотографии через рот. Девочка поглаживала объектив пальцами, оставляя на нем следы липкого пота, вызванного жарой нескончаемого лета. Глупая девчонка! Если бы папа это заметил, он бы отнял у нее камеру навсегда, потому что уже говорил ей, какой это хрупкий аппарат, в какой чистоте нужно содержать объектив, чтобы фото получались идеальными, и только после просьб и обещаний Касандры он уступил девочке, позволив взять камеру на какое-то время.

В результате отец позабыл о своих словах и не смотрел за дочерью. К чему? В тот момент его гораздо больше занимал поход в зоопарк с медалями и детьми. Дети светились от счастья, а медали служили прямым доказательством того, что живет он не зря, важен почти так же, как и сама страна, и очень немногие достигали подобных высот.

— Х-х-хочешь увидеть обезьянок, Калеб? — с улыбкой спросил отец.

Это был отличный день. Просто великолепный. Перед отцом все со страхом расступались, кто-то указывал на грудь, увешанную медалями, кто-то семенил рядом, как один из работников зоопарка, готовый сделать что угодно, лишь бы угодить важному посетителю и его семье.

Калеб ответил «да», и его желание было исполнено. Когда ему захотелось потрогать обезьянок, папа снисходительно улыбнулся и, не говоря ни слова, глянул на работника зоопарка — покорного человека, следующего за ними по пятам, который тут же словно сложился в поклоне. Когда Калебу показалось недостаточно просто дотронуться до обезьян и он захотел их обнять, отец в шутку отругал его: «Хочешь п-п-превратиться в обезьянку, чтобы я оставил тебя здесь на недельку?» Однако эти слова сопровождались улыбкой, поэтому Калеб понял, что можно попробовать еще раз: «Обезьянку, хочу потрогать обезьянку!» — «Хочешь потрогать — пожалуйста, — ответил отец и тут же предупредил: — Сынок, послушай, в-вернее, почувствуй, вдохни поглубже и почувствуй запах, который издают эти животные, они воняют, как запретный, то есть загнивший плод, только погладишь их — и все. Не дай бог к тебе прицепится этот запах низших млекопитающих». Отец мгновенно решил, что делать: «Ка-касандра, дай мне фотоаппарат, я сфотографирую т-т-твоего брата». Касандра заупрямилась и еще крепче сжала камеру, но взгляд отца оставался непреклонным, поэтому вожделенный предмет перешел к нему в руки, и этот человек, увешанный медалями, на мгновение перестал быть отцом, превратившись в главнокомандующего, отдающего приказы: «Подведите мальчика к обезьяне и смотрите, чтобы она его не укусила». Служащий кивнул, дрожа всем телом. «Вы отвечаете за жизнь моего сына».

Калеб был вне себя от счастья, увидев приближающегося к нему самца. У того был раздутый, как шар, живот, словно готовый взорваться в любую секунду. Между ними и животным оставалось всего несколько шагов, и именно тогда мальчик почувствовал тот особый запах — уже не вонь засохшего навоза или запретного, то есть загнившего плода, а настоящий смрад, окруживший его со всех сторон, источником которого был раздутый живот обезьяны.

Калеб едва потянулся к животному, как оно рухнуло прямо ему под ноги.

Касандра завизжала, а отец щелкнул затвором камеры.

— Дочка, что ты кричишь? Обезьянка п-п-про-сто заснула. Они очень т-т-тупые и недоразвитые. — Он посмотрел на служителя и потребовал: — Давайте-ка, заставьте ее дышать.

Но Калеб знал, что приказ отца невыполним: заглянув в глаза животного, он увидел там пустоту. Зловоние испарилось. Впервые в своей жизни Калеб почувствовал запах смерти.

Отец взял сына на руки. Медали больно кололись, и Калеб захныкал.

— Да не плачь ты! — проворчал отец. — Вот еще, из-за какой-то обезьяны.

Касандра громко требовала вернуть ей фотоаппарат, и Калеба накрыло чувство вины:

— Что с ней случилось, папа? Это из-за меня?

— Она б-б-болела и все равно бы скоро умерла, — ответил ему важный человек.

Калеб вновь почувствовал смрад, но теперь в стократной степени. Некоторые струйки зловония были почти неуловимы. Запах смерти плыл к нему, облеченный в самые разные формы: крылатый запах птиц, влажный запах рыб, мутный, грязный, облепленный листьями запах раненой лапы, рака в терминальной стадии, метастазов, старости, надолго отложенной смерти — запах разлагающегося зоопарка, который Калеб почувствовал вокруг себя, над головой, под землей, в воздухе и во рту. И только после этого он заметил животных, которые стремились приблизиться к нему, напирали на прутья клеток, протягивали лапы и хоботы, хлопали крыльями и поднимались нескончаемой, еле видной вереницей по ногам его отца.

— Да тут целый муравейник! — воскликнул человек с медалями.

— Калеб, ты очень плохой! — пронзительно вскрикнула Касандра, когда одна из низко летящих голубок упала на землю — у птицы разорвалось сердце.

Смерть постепенно возводила вокруг мальчика стелу из мертвых насекомых и нестройного гула животных, стремящихся к нему прикоснуться.

Нужно быть настоящей женщиной, чтобы родить без анестезии. Тужиться с криками, не будучи до конца уверенной, вырезали тебе какой-то орган или вынули дитя из утробы. Эта неопределенность со временем ослабевает — по мере того как ребенок растет, вознаграждая за темные круги под глазами, растяжки, безнадежно поникшую грудь, обвисшую кожу, разрыв влагалища, наружные и внутренние швы, безжалостные манипуляции акушеров, хладнокровно отделивших плоть от твоей плоти. Но вся пережитая боль и муки родов мгновенно забываются, когда ребенок начинает улыбаться и находит взглядом твои глаза, наделяя тебя ощущением собственной важности. Более того, он дает тебе возможность почувствовать себя единственным человеком во Вселенной, который способен понять Божественный принцип, теорию струн или Большого взрыва.

Нужно быть настоящей женщиной, чтобы родить самой, но при этом обладать прямо-таки животным чутьем, чтобы понять: тебе не дано познать то, что остальные матери ощущают с первых же часов, в первые дни и месяцы после рождения ребенка. И ты не в состоянии испытать ничего подобного не только потому, что трое детей, которых ты произвела на свет, испражнялись внутри тебя, что ошибочно принимают за один из симптомов угнетения нервной системы новорожденных, хотя на самом деле это не что иное, как фекальная феерия — постепенное вымазывание чрева матери, первого дома в их жизни, самой грязной субстанцией на свете. Тебе не дано испытать это не только потому, что у всех них при рождении уже были большие голова и тело, из-за чего врачам дважды пришлось увеличивать разрез в твоей промежности, а один из младенцев еще и умудрился выйти попой, — ты этого никогда не испытаешь, потому что все трое твоих отпрысков — сукины дети.

И это совершенно не означает, что ты плохая мать. Ты уже все перепробовала, даже попыталась их полюбить, и это в конечном счете оказалось самым сложным. Даже если они не вырастут особенно красивыми или умными, не будут хорошо получаться на фото и само их появление на свет не было результатом красивого любовного романа, в момент их рождения ты поклялась самой себе: я буду их любить, мне придется нелегко, но я смогу это сделать, потому что теперь это мои дети и они откроют мне любовь в самом чистом ее проявлении — не любовь к политике и медалями, не любовь к Усатому лидеру, не любовь к земле, на которой мы родились и которую будем защищать до последнего воина, как диктуют нам приказы, не любовь к стране, к этой выдумке без глаз и лица, и пусть этот путь будет трудным и долгим, они всегда будут рядом со мной, а я стану для них целым миром.

Конечно же, думать так было ошибкой. Нужно быть настоящей женщиной, чтобы признать: счастливое материнство — это утопия. Нужно быть настоящей женщиной, чтобы не плюнуть в этих трех сукиных детей, которых ты выкормила, которые ни разу тебе не улыбнулись, никогда тебя не любили и всегда четко видели цели в своих жалких жизнях.

Нужно быть настоящей женщиной, чтобы прийти к чему-то такому: любовь — это не биологическое состояние, а процесс обучения, который может внезапно оборваться при определенных обстоятельствах.

Так что теперь у тебя есть три лиса, три голубка, три поросенка — Касандра, Калеб и Калия.

Какасандра. Какалеб. Какалия.

Единственным, где их отец все-таки попал в цель, оказались имена детей, начинающиеся с одинакового слога — смешное заикание, впервые оправданное благозвучием.

Тот, кто какает внутри собственной матери, не заслуживает прощения.

Нужно быть настоящей матерью, чтобы, глядя в глаза этим троим перед сном, говорить:

— Спокойной ночи, солнышко Касандра.

Какасандра, гормональная свинюшка, которая только и мечтает переспать с каким-нибудь мостом или Берлинской стеной.

— До завтра, ангелочек Калеб.

Какалеб, доктор Дулиттл в обличье ангела смерти.

— До завтра, моя любимая малышка Калия.

Какалия, хренова да Винчи с общительностью на уровне плаценты.

И даже после такой дозы лицемерия, такого самоконтроля при разговоре в попытке избежать оскорбления все же нужно быть настоящей женщиной, чтобы принимать, что твои дети на тебя даже не смотрят, не разговаривают с тобой и ты для них не важнее, чем кофейный жмых.

Он всегда знал, что не умрет обычной смертью. Ему нравилась эта предопределенность, и его не страшила боль. Он готов был пожертвовать всем ради своей страны и ее истории.

На его грудь навесили множество медалей. Осмотрительный человек — настоящий сын своей земли, у которого всегда наготове нужные речи, он держал рот на замке, чтобы эти слова впоследствии смогли послужить свидетельством его успешной работы, если когда-нибудь медали перестанут играть в его пользу или заставят замолчать. Но этот разумный человек не знал, что и медали, и слова обречены на неминуемую смерть. И однажды все вокруг начало рушиться.

Он прекрасно справился со всеми жизненными испытаниями. Мог ли кто упрекнуть его в пренебрежении долгом? Нет. Могли кто указать на него пальцем? Нет. Когда было необходимо сражаться за страну, он пошел воевать. Когда нужно было возвысить голос в защиту Усатого лидера, он заговорил. Когда ему доверили сложную задачу — держать врагов народа под контролем с помощью допросов и пыток, — кто вызвался быть добровольцем? кто понес всю тяжесть ответственности? Очевидно, что приказы отдают потому, что такие, как он, живут, чтобы их выполнять. Естественно, отец считал себя героем — стареющим героем, уставшим до мозга костей, который все так же хотел оставаться в седле.

Папа знал, что власть не получают ее либо завоевывают, либо теряют.

И ему выпало ее потерять.

В среде политиков потеря означала неудачу.

Отец так хорошо владел этим языком, что, когда заводил речь о своих медалях, войнах и победах, сложно было понять, о каком именно эпизоде из прошлого он говорит: это очередное смутное воспоминание или же чистая выдумка в оправдание своего поражения. Рассказы отца поражали воображение, он проявлял смекалку и творческий подход, напоминая сказочную няню, из уст которой случай на войне звучал как колыбельная, а воспоминания о блеске былой славы походили на урок сравнительной мифологии. Истории, разумеется, повторялись, по крайней мере вначале, когда папино искусство рассказчика еще требовало шлифовки. Со временем он в этом преуспел. Отец был разумным человеком и воплощением настойчивости. Он научился добавлять повествованию живости, смешивать разные истории, привносить что-то новое, вводить очередного персонажа и прочее — нарративные приемы последнего поколения, повествовательные практики последней модели. И когда перед ним возник сконструированный им огромный монстр из его историй, с девятью лохматыми лапами, бесформенным ухом, увешанный медалями, как всякий продукт того времени, — только тогда отец почувствовал удовлетворение. Он наконец сочинил эпос сообразно своему естеству — выдумал целую страну по собственному слепку.

Он считал себя человеком своего времени. Таким же или почти таким же важным, как Усатый лидер, которого нельзя было так называть — не стоит об этом забывать, так же как его нельзя было ласково называть Усатым дедушкой — то была ненужная фамильярность, детская развязность. В среде военных не допускалось упоминать усы Генерала и тем более добавлять какой-либо ласковый эпитет. Само по себе прозвище Усатый генерал не было оскорбительным, потому что содержало указание на высокий офицерский ранг, и все же его употребление казалось отцу проявлением самого тяжкого греха — неповиновения. Что крылось в слове «усатый»? Насмешка над внешностью Генерала? Насмешка над его решением щеголять элегантной растительностью, вместо того чтобы демонстрировать гладковыбритое лицо? Что такого в определении «усатый»? Отец знал: говоря что-либо о Генерале, нужно дважды подумать и трижды все взвесить, прежде чем произнести хотя бы слог. Недооценка жизненного пути, внешнего облика и решений Генерала таила в себе опасность — пожалуй, самую серьезную из всех существующих. Особенно сейчас, когда для семьи начались годы опалы.

Как человек своего времени, отец установил законы, которые должны были неукоснительно исполняться всеми членами семьи. Он придумал что-то вроде военно-полевого трибунала. С Касандрой он поговорил отдельно. Она была старшей из детей и имела привычку говорить о Генерале с большой долей фамильярности: Усатый дедушка, Усатый старик. Слово «усы» Касандра повторяла постоянно, и от него веяло неуважением, а любая информация, попади она не в те руки, сейчас, когда семью рассматривали в микроскоп как бактерию, могла быть использована против них. Не дай бог это слово услышит чье-то недоброжелательное волосатое ухо, которому был незнаком звон медалей на собственной груди, а если и знаком, то по чистой случайности. За столько лет в политике папа уяснил одну-единственную закономерность: люди, готовые пожертвовать собой ради времени, в котором живут, рождаются далеко не каждый день.

— Ка-касандра, ты уже почти взрослая и должна узнать п-правду. — Эту речь он заготовил давно, и в ней был выверен каждый слог. Отец понизил голос почти до шепота: — Т-ты будешь меня слушать, дочка?

— Не знаю, — зевнула она. — Это что-то скучное?

Отец еле сдержался, чтобы не ударить маленькую грубиянку. В то время часто говорили, что военные проявляют насилие в семье и устанавливают тиранию в собственных домах. Папа много думал о том, что, возможно, в будущем решат снять документальный фильм — о его героической жизни. Не стоило питать напрасные ожидания, так что отец мгновенно прекратил об этом думать, сосредоточившись на другом: гораздо предпочтительнее и уместнее снять документальный фильм об Усатом генерале. Этот фильм стал бы моментом славы для Какасандры, Какалеба и Какалии. В этом фильме они могли бы поделиться какой-нибудь семейной историей о нем, любимом отце, человеке своего времени, готовом словом и делом защищать Генерала. Отцу очень хотелось бы, чтобы воспоминания детей о нем не были поверхностными и чтобы отпрыски упомянули, что он был хорошим отцом, который ни разу не поднял руку на непокорного сына или дочь, каждое воскресенье водил их в зоопарк, подарил бесчисленное множество разбитых объективов «Кодак» для коллекции старшей дочери и молча принял селективный мутизм младшей. Он был не только человеком своего времени, могли бы сказать о нем дети в фильме, но и отцом своего времени — веселым, добрым, демократичным, привязанным к семье, заботливым и занятым. Ударить провокаторшу Какасандру по ее круглому личику? Никогда.

Папа улыбнулся:

— Нет, дочка, это не что-то скучное, а новый закон, который мы примем в нашей с-семье.

Касандра зевнула и пожала плечами:

— Ну хорошо, давай говори…

— Усатый дедушка… Называть его так — п-п-плохая привычка. Я уже не знаю, как тебе это об-б-бъяснить. С сегодняшнего дня мы будем звать его Е-е-е…

— Его?

— Единственным. Ты поняла меня?

— Ага.

— Ка-касандра, это не и-и…

— Это не игра. Я знаю.

— Что ты знаешь?

— Что у тебя заберут все медали.

Отец порывистым движением поднял руки к груди — жест панического страха, понятного любому человеку его эпохи.

— Нет-нет.

— Нет? — Касандра поморщилась. — Я подумала, ты сделал что-то плохое и Усатый дедушка на тебя разозлился. На всех фото Усатый дедушка выглядит сердитым, но в жизни он довольно милый, вот я и подумала…

— Ни слова больше!

— Окей.

Отец любил ее. Он, конечно же, любил всех троих. Все три свои неудачи. Но иногда его терпение заканчивалось. Иногда приходилось напомнить, что мужчины его времени были не только демократичными отцами, но и несгибаемыми вояками. Одно дело — управлять страной, и другое — воспитывать тех, кто получился в результате провалившегося генетического эксперимента. Разочарование? Несомненное. Он мечтал о трех героических отпрысках, унаследовавших лучшее из его внешности и неоспоримые лидерские черты наряду с остальными моральными качествами, которые позволили бы им с достоинством носить одну из самых громких фамилий страны. Но генетика сыграла с ним злую шутку, подложила свинью. Посредственная яйцеклетка и подвергшийся стрессу сперматозоид не могли создать ничего стоящего, им было суждено потерпеть неудачу. По сути, три неудачи подряд.

Какасандра оказалась первым провалом — и самым болезненным из всех. Какалеб не вызывал беспокойства, всегда находился где-то рядом, возможно сбившийся с пути внутри собственной головы. Что же до Какалии, то она представляла собой целый мир, по убеждению отца — чрезвычайно сложный, полный анатомически совершенных слонов, написанных акварелью, перьевой ручкой, масляной краской; мир, похожий на шоссе, где ни отец, ни кто-либо еще не мог попросить подбросить, потому что по нему не ездили ни грузовики, ни такси, ни мотоциклы, — чистая бесшумная дорога, на которой не было ничего, кроме Какалии и ее животных, не обращавших внимания ни на какие отчаянные просьбы подвезти.

Несмотря на свой статус старшей неудачи, Ка-касандра была самой понятной из всех трех детей. Она единственная вела себя как обычный ребенок, как подросток, чье поведение было сдобрено дозой ложного всезнания — юношеского качества, которое заставляет вычурно выражаться и плевать в лицо родителям. Какасандра была своенравной, отца ни во что не ставила. И надо сказать, он об этом знал, чувствовал, тревожился, входя в ее комнату, обвешенную изображениями Эйфелевой башни, мостов и углов зданий, конструкций, — какая у меня странная дочь, как настоящий архитектор, поди разберись в этих увлечениях молодежи.

— Разговаривай нормально, Ка-касандра, не надо мне говорить «о-окей».

— Супер.

— Нельзя говорить «супер».

— А еще нельзя говорить «Усатый дедушка», да?

— Н-ничего, что касается его усов. Ни «дедов», ни «дядей». Он н-наш Лидер.

— Единственный.

— Или Генерал.

На лице Какасандры появилось подобие улыбки.

— Мне будет не хватать Усатого дедушки. Он дарил мне кукол.

— И кстати, у меня не заберут м-медали.

— Супер. Рада за тебя. Прикинь, если бы у тебя их отняли. Это как если бы тебе отрезали руки и ноги. Или того хуже.

Какасандра была права: лучше лишиться всех конечностей, чем остаться человеком без истории, без своей эпохи и страны.

— Говори потише, чтобы нас не услышали, — сделал замечание отец. — Тут повсюду с-спрятаны м-микрофоны.

— Может, и спрятаны, — засмеялась Какасандра, — только ты об этом никогда не будешь знать точно. Честно говоря, сомневаюсь, что им интересно слушать хоть что-то из того, что ты говоришь.

Чертова девчонка. Проклятая молодежь. Видимо, молодость — синоним глупости.

— Я в… в… важный человек!

— Да-да, только вот Усатый дедушка… Единственный тебя уже не любит. Ты для него — как там? — побочный ущерб. Скажи правду: что ты сделал?

— Ничего!

— Ничего? Сомневаюсь.

— Это в-в-все они, не я!

— А, дядя и тетя…

Отец закусил губу.

— Что ты о них знаешь, Ка касандра? Что ты о них знаешь?

— Они предатели, да?

Отец вновь прикусил губу.

— Они планировали убить Усатого дедушку. — Какасандра пожала плечами. — Не думаю, что он бы на них рассердился.

Расскажу вам о любви, окей? Обычно именно этого ждут от девочки-подростка читатели книги, в которой речь, хотя бы частично, идет и о ней. Гормоны и место действия. От лица рассказчицы и свидетеля. Не могу сказать, что много знаю о любви, совсем нет. Чтобы иметь право о ней рассуждать, нужно наблюдать за ней как беспристрастное, всеведущее, всемыслящее, всезнающее, а может быть, и ничего не знающее третье лицо. Считается, что каждый ребенок появляется в результате определенного всплеска гормонов, биологической необходимости, в идеале длящейся довольно долгое время, и ко всему этому иногда добавляется секретный компонент. И этот компонент, как, не задумываясь, подтвердили бы многие, — любовь. Только вот компонент этот нечасто встречается в природе: возникает редко и всегда на очень маленький срок. Пока все ясно-понятно? Все окей? Супер. Этот период настолько короток, что любовь проявляется только в начале отношений или в самых громких ссорах, поэтому очень маловероятно, что ребенок родится как раз в этот мимолетный промежуток, когда расцветает и проявляет себя секретный компонент.

Было бы странным, если бы я оказалась естественным плодом гармоничного союза моих родителей. Между ними не было любви. А если и была, то этот секретный компонент исчез с их общей кухни много лет назад. Я знаю, как трудно его сохранить. Любовь — сложная штука. Кто стерпит терапевтические сеансы моей матери? А медали моего отца?

Так что давайте начнем с этого секретного компонента, окей?

Я расскажу вам о любви, но по-своему. Поэтому приглашаю вас вместе со мной смешать все ингредиенты этого салата и затем громко возмутиться получившимся блюдом, потому что вам не подадут здесь ничего аппетитного или вкусного.

Я помню свой первый раз.

А кто ж его не помнит?

В разговоре о любви необходимо говорить об объекте, на который направлено это чувство. В остальном же проявления влюбленности те же самые или очень похожи. Супер, вы следите за ходом моей мысли? Так мы точно не запутаемся. Я говорю: «любовь», и сразу понятно, о чем речь, нет необходимости использовать метафоры. Если что и меняется, то предмет любви. То есть что-то, что нас в себя влюбляет.

Я говорю: что-то.

Понимаете?

Для меня это не просто что-то. Или не только что-то. Окей? Да, я знаю, оно не дышит, оно отличается от вас, Какалеба или Какалии, но и не настолько мертво, как насекомые, которые дохнут вокруг моего брата. Скажем так, у этого чего-то другое дыхание. Скорее, вибрация. Тайная вибрация. Понимаете меня?

Нет?

Я говорю вам о любви. О предмете любви. О своем первом предмете любви.

Мой отец начал нас фотографировать. Какое-то время он был по-настоящему этим одержим. Важному человеку подобало запечатлевать каждый момент своей жизни и жизни его потомства. В этом увлечении отца принимали участие и мы, поэтому он заставлял нас наряжаться матросами, солдатами, шахтерами, гномами, надевать праздничную одежду, натягивать трусы для купания, хотя мы никогда не видели пляжа; воскресные платья, одежду на понедельник, среду, улыбнись, Какасандра, замри, Какалеб, просил отец. Когда родилась Какалия, она тоже начала появляться на фото, но постоянно сопротивлялась, не принимала участия в наших занятиях и отвергала идею переодевания в морячку или солдата: Какалия, улыбнись, Какалия, смотри сюда. Однако Какалию увлекали только ее рисунки, на этапе обезьяньих поп она была чрезвычайно сосредоточена на надувшихся, с налитыми венами гиперреалистичных частях обезьяньих тел. Приходилось силой включать ее в наш тесный братский круг — фото, фото, фото, Какалеб с послушным выражением лица, и я — с выражением самой глубокой влюбленности.

Потому что к тому времени я уже была влюблена — предмет моей страсти висел на шее у отца и запечатлевал меня в вечности в костюме морячки, с красным или синим бантом и в трусах с рюшами.

Это была любовь с первого взгляда.

Или с первой фотографии.

Какая ты красивая девочка, Какасандра, льстил моей улыбке отец и впервые в жизни светился от счастья, потому что я не выглядела полной неумехой, а, наоборот, соответствовала его мечте остаться в вечности с помощью фото. Но я улыбалась не ему, а чему-то.

Окей? Следите за ходом моей мысли? Все понятно?

Моей первой любовью стала фотокамера отца.

А конкретно — фокус. Или объектив. Я влюбилась в объектив. В его округлость, способность раскрываться словно цветок. Он был холодным и необычно пах пластиком и стеклом. Я все еще помню тот запах, который со временем трансформировался в другие, более сложные, такие как запах ржавчины у старых мостов, запах известки у зданий, запах дерева у стула. Любовь к стулу была недолгой, но насыщенной, впрочем, это случилось позже, о чем я и расскажу в дальнейшем. Так что пойдем по порядку и вернемся в прошлое, пленка за пленкой, фото за фото.

И вновь мы здесь.

Больше всех я любила снимки, на которых не было моих брата и сестры. Фотографии, где присутствовала только я, давали мне возможность любоваться предметом моей любви и в то же время наслаждаться его вниманием. Отец горделиво улыбался. А я дрожала, ощущая бабочек в животе. Ну, не тех бабочек, которых мы так боялись увидеть на рисунках Калии, а любых других насекомых, перелетающих с места на место.

Тайная любовь — это кисло-сладкая смесь разочарования и гормонов. Естественно, в том возрасте я еще не знала, как называются испытываемые мной чувства, и тем более не слышала о допамине, который затмевал мой разум и не давал спать, о тревоге из-за расставания и тоске. Я просто постоянно находилась в ожидании прекрасного мига, когда папа вновь начинал одержимо документировать реальность — какое счастье, потому что я была частью этой реальности и этой истории! В то время как Какалеб сопротивлялся, а Какалия хотела, чтобы ее оставили в покое, я улыбалась и могла вытерпеть бесчисленное множество снимков, всегда готовая на что угодно ради предмета своей любви. Иногда покорностью я убеждала отца разрешить мне потрогать объектив фотокамеры.

До сих пор для меня счастье — смешанное чувство, которое ассоциируется с созерцанием предмета любви и в то же время с осознанием, что он тоже на тебя смотрит в этот момент.

Я уже предупредила, что это история любви, не так ли? Возможно, нетипичная, не такая, как обычно: девушка встречает парня, парень встречает парня, девушка встречает девушку.

Влюбленность в исчезнувшие стены — самое ужасное чувство. В такие моменты испытываешь платоническую любовь и одновременно сожаление о том, что родилась так поздно. Однажды я влюбилась в посудомоечную машину — эта связь продлилась совсем недолго, несколько месяцев; я не чувствовала взаимности, и поэтому мне пришлось ее бросить. Потом я любила здания. И башню. Также у меня был короткий роман со стулом — вспышка страсти, которая не переросла во что-то большее, но запомнилась мне как одна из моих осуществленных эротических фантазий. Есть что-то в старой мебели — не знаю, опыт ли, разница ли в возрасте, — что всегда добавляет ей притягательности.

Вот в кого я была влюблена.

Пока вам все понятно? Одним словом, это романтическая история о подростковых переживаниях, гормонах и секретном компоненте.

И не говорите потом, что я не предупреждала.

Усатый дедушка всегда приходил внезапно, без предупреждения. Кто сказал, что нежданных гостей никто не любит? Наоборот, когда Усатый дедушка переступал порог нашего дома, его встречали с большой радостью. Нервозность отца выдавали капли пота, стекавшие по его лбу и шее. Нервы были его злейшим врагом, и, чтобы справиться с собой, он крепко сжимал руки. Хранить верность своему времени и усам Генерала требовало огромных усилий, особенно если ты у себя дома, на своем островке уединения, в окружении привычных вещей, где можно спокойно заикаться, не опасаясь, что скажут другие мужчины с медалями, и, кроме того, не боясь, что твои дети покажутся необычными, — они и так со странностями, и довольно большими. Хоть бы Усатый дедушка этого не заметил.

А если он и заметил, похоже, его это не волновало. Усатый дедушка заходил в дом прямо в сапогах, топая на пороге, чтобы стряхнуть с них грязь, и громко спрашивал:

— Ну-ка, Касандра, куда это ты спряталась?

По заведенному между ними порядку Генерал повсюду ее искал, улыбаясь и потирая руки.

Он никогда не приходил без подарков.

Зайдя в дом, Усатый дедушка превращался в гостеприимного хозяина. И неважно, что дом принадлежал не ему. В конце концов, страна была в его руках и этот дом находился внутри принадлежащей ему территории. Там все подчинялось законам вождя, и все об этом знали. Охрана оставалась на улице — в то время враги еще не пытались убить Усатого дедушку. Дом был мирным и спокойным — безопасным местом, где жил человек своего времени, преданный своей стране, Усатому дедушке и традициям идеальной семьи.

Старый генерал казался Касандре смешным, очень высоким и неуклюжим. Иногда худым, а другой раз — толстым. Усатый дедушка имел привычку на все указывать пальцем, словно разграничивая для себя важное и второстепенное. Он тыкал во все, даже в медали отца:

— Слушай, напомни-ка, когда я дал тебе эту медаль?

— Д-два года назад, мой Генерал.

— Точно, два года назад. А за что я тебе ее дал?

Отец начинал долго и немного путано объяснять свои заслуги, и вскоре Усатый дедушка уставал от стольких подробностей.

— Ладно, ладно, я вспомнил, — обманывал он.

Ему нравился кофе. Без сахара. И очень сладкие десерты. Он был человеком контрастов. Особое обаяние ему придавали усы — не очень короткие и не очень длинные, не слишком неряшливые, но в то же время и не чрезмерно ухоженные. Усы Генерала наглядно воплощали принцип золотой середины, если не сказать — греческого золотого сечения, которое, как все знают или, по крайней мере, должны знать, являет собой меру всех вещей. Поистине классические, царские, сократические усы. И единственная совершенная часть его тела. Все остальное выглядело, скорее, очень посредственно. Даже униформа. С утра одежда сидела на нем безупречно, но по прошествии времени начинала мяться, теряла форму, покрывалась отпечатками ладоней и кулаков, в зависимости от настроения Генерала в конкретный день.

Касандра была очарована его усами.

— Подойди сюда, Касандра, сядь, — звал ее Генерал, устроившись поудобнее с сигарой и чашкой горького кофе.

Девочку не беспокоил табачный дым, но Усатый дедушка всегда гасил сигару, когда та была рядом.

— Угадай, что я сегодня принес тебе в подарок!

Это было несложно.

— Куклу.

— Какая ты умная девочка, Касандра!

Не нужно быть большого ума, чтобы знать: Усатый дедушка любит дарить кукол. В течение многих лет Касандра получила в подарок бесчисленное их количество.

— Нет ничего прекраснее кукол, — всегда повторял Генерал, сияя при этом, как маленький мальчик, обожающий игрушки.

Касандра ему подыгрывала. Это было их тайное соглашение. Девочка ставила всех своих кукол вокруг Усатого дедушки, и он опускался рядом с ней на колени, внимая ее выдуманным диалогам. Кукла, веди себя хорошо и съешь все до последней крошки. Тебе не нравится рис? Тогда я тебя накажу.

Кукла, что с тобой? Почему ты не смотришь мне в глаза? Кукла, ты и правда постоянно витаешь в облаках. И все в таком духе — выдуманные диалоги, которые Касандра произносила перед Генералом, лишь бы видеть его идеальные греческие усы. Между тем отец пытался разными способами вклиниться в их разговор и занять свое место во взаимодействии между Генералом и дочерью. Он хотел использовать возможность превратиться из доверенного человека в человека, вхожего в семью — семью Усатого дедушки. Пока отец что-то говорил, болтал и заикался, Генерал кивал, словно с чем-то соглашаясь, а Касандра задавалась вопросом, как Усатый дедушка выносит идиотские выходки папы. Когда ему наскучивала чушь, которую нес отец, Генерал делал жест, означавший: «ты мне надоел», и это движение, не требующее ни единого слова, само по себе звучало как резкий и безжалостный, словно выстрел, приказ.

Если Генерал был в хорошем настроении, то добавлял:

— Расслабься и радуйся своей дочери. Она скоро вырастет.

Касандра обладала более острым и быстрым умом, чем ее отец. Постепенно она стала садиться на колени Усатого дедушки. Этой привилегии удостаивались только избранные дети, те, кто появлялся на телевидении, когда отмечалась какая-нибудь важная дата или нужно было показать Генерала как отца народа. Детей специально подбирали. Их выбор призван был продемонстрировать все многообразие страны. Но Касандра знала, что была еще более особенной, чем дети, которых показывали по телевидению и снимали для интервью, потому что встречалась с Генералом в реальной жизни, где он был всего лишь Усатым дедушкой.

— А почему у тебя усы? — однажды спросила она.

Возмущенный взгляд отца был полон упрека. Папа громко позвал дочь по имени, и Касандра вся сжалась, сделав вид, будто очень испугалась. Этого оказалось достаточно, чтобы Генерал недовольно пошлепал губами и посмотрел на отца. Теперь отец почувствовал на себе, каково это, когда тебя ругают. И разумеется, это чувство ему не понравилось. Никому не нравилось, когда Усатый дедушка недовольно шлепал губами.

— Потому что усы — это очень интересно, — ответил он девочке.

— Интересно?

— И загадочно. Например, если я засмеюсь, никто не сможет узнать этого наверняка. А если я зол, под усами незаметно, как я поджимаю губы. Усы — это как маска, Касандра. Ты же знаешь, что такое маска?

Касандра знала, но помотала головой.

— Маска может быть оружием. И любой умный человек должен иметь хотя бы одну.

— Значит, папа не умный?

Генерал засмеялся, чуть не захлебнувшись слюной.

— Ох уж эти дети, — с усмешкой посмотрел он на отца, хотя его ответ предназначался Касандре. — Поверь мне на слово, лучше, если у твоего отца не будет усов.

— Почему?

— На самом деле, почемучка, мне не нравится, когда пытаются быть на меня похожим. Подражатели всегда обречены на провал.

По какой-то странной причине, услышав это, отец задрожал, и Касандра почувствовала себя сильнее его, намного сильнее, потому что Усатый дедушка, казалось, любил ее больше, чем отца и его медали. Например, он не помнил, почему или когда вручил награды отцу, но прекрасно знал имена всех кукол Касандры и мог назвать день, когда подарил ей каждую из них.

— Можно я буду называть тебя дедушкой? — спросила Касандра.

— Почему же нет? — почти с нежностью улыбнулся Генерал.

— Мой Усатый дедушка?

Генерал не ответил, но Касандра отлично знала, как выглядит лицо растроганного взрослого.

Это знание тоже было оружием.

В летний зной мух становилось все больше.

Лето было куколкой, из которой они появлялись.

С тех пор как медали отца утратили значимость и Усатый дедушка перестал приходить к ним домой, для всех членов семьи были установлены новые законы неукоснительного исполнения.

— П-произошла какая-то путаница, — заикался отец, нервно сжимая руки. — Генерал справедлив, он не может судить обо мне по тому, что с-с-сдела-ли эти предатели родины.

Предателями он называл дядю и тетю.

Они оказались единственными нормальными людьми, которых Калеб когда-либо встречал. На самом деле ему почти не с чем было сравнивать, потому что в их семье человеком, который наиболее отвечал критериям нормальности, была мама с ее книгами по саморазвитию и групповой терапии; ее ненависть ко всем трем детям настолько бросалась в глаза, что, по мнению сына, немного постаравшись, ее могли почувствовать даже мухи. Об остальных он предпочитал не вспоминать.

Похоже им и в голову не приходило, какие они странные. Это все усложняло. Признание собственной странности — шаг на пути к терпимости внутри семьи, размышлял Калеб. Тем временем на него продолжали садиться самые старые и больные мухи — мы знаем уже, с какой целью, даже у мух есть четкая цель в их насекомой жизни, мотив, объединяющий все живое, — безболезненная смерть, и Калеб служил для них волшебной пилюлей, паллиативной мерой, билетом в один конец в мушиный рай — идиллическое место, где мухи ползают по бесчисленным помойным ямам. Калеб источал смерть. По крайней мере, он, казалось, понимал свою странность: знал, что был пропуском в небытие. Калеб пытался притворяться нормальным человеком, переняв способы мимикрии у насекомых. Он прекрасно помнил глаза Касандры в тот день в зоопарке, как и разочарование на лице отца, а особенно помнил мертвых животных, всех, кто тянулся к нему с надеждой, или чем-то похожим на нее, завершить агонию своего заточения. После с ним еще не раз происходило что-то подобное. Кролик, черепаха, мухи, бессчетная масса мух с кривыми лапками, без крыльев, липких после падения в воду, влажных и агонизирующих. Как неприятно видеть вереницу насекомых, ищущих смерти. Калеб старался убежать от них, но от этого становилось лишь хуже: насекомые искали его с поразительной настойчивостью, которую надо признать ценным качеством не только в мире людей. Насекомые ползли, преследуя мальчика, словно толпа попрошаек, пока Калеб наконец не сдавался: не мучайтесь больше — признак милосердия — и не заставляйте меня страдать, все заметят, какой я странный, — признак озабоченности мнением окружающих, что заслуживает снисхождения в его юном возрасте. Пусть ползут ко мне умирающие насекомые, сдавался он, позволяя мухам, муравьям, сверчкам и тараканам приближаться к нему без страха в поисках смерти. Насекомые прекрасно знали, какую благодать источало тело этого мальчика — спокойную смерть без страданий.

Несмотря на все ухищрения, Калебу не всегда удавалось скрывать свою особенность. Много раз ему приходилось терпеть поражение. Например, в школе. Как скроешь муравьев, решивших распрощаться с жизнью, нескончаемой вереницей поднимавшихся по его ноге в траве школьного двора? Как он мог знать, что у кролика сестры была терминальная стадия рака, бедный кролик уже находился в агонии, перестал есть траву и только смотрел на мир словно через окно без стекол, пока Калеб случайно не коснулся его, без какой-либо цели и тем более намерения избавить его от боли, о которой мальчик не имел никакого понятия, — и единственным признаком болезни было то, что кролик начинал прыгать и кидаться на прутья клетки всякий раз, как Калеб к нему подходил. Теперь, когда он вспоминал тот случай, все прояснилось. Но тогда Калеб не понимал, в чем дело: кролик казался ему очень хорошеньким; на самом деле он думал, что это крольчиха, то есть беременная самка с круглым животом, который с каждым днем только увеличивался. Любое живое существо, забеременев, со временем становится круглее. Откуда Калеб мог знать, что внутри ее находился не плод, а рак, развитие которого тоже чем-то похоже на процесс вынашивания, только кое-чего другого — болезни. В конце концов он погладил кролика, — как только палец Калеба коснулся мордочки, клетку будто сильно встряхнуло. И тут же все закончилось. Дальше последовали крики Касандры, которые невозможно с точностью передать, как и воспроизвести каждое слово старшей сестры: определение «убийца кроликов Калеб» было самым мягким из всех, что вырвались из уст девочки. «Ка-калеб, что ты наделал! — восклицал отец. — Почему?» Вопросы повисли в воздухе, как морковки. И хотя Касандра не плакала, она сказала: «Ненавижу тебя (ругательства), я тебя ненавижу, убийца кроликов Калеб!»

Вскрытие трупа вздувшегося зверька ни к чему не привело.

Медали отца пока еще на что-то годились и играли свою роль: каждая награда символизировала точно исполненный приказ, и если папа хотел провести вскрытие, его желание было закон — кролика вскрыли, и каждый орган был внимательно изучен. Кто его знает, лучше перестраховаться, чем недосмотреть. Возможно, кто-то из врагов народа отравил животное, такие вещи иногда происходят, говорил отец, враги народа повсюду и используют террористические методы, среди которых не только бомбы — главное оружие их защиты, но и изощренные, хитро придуманные способы, например отравление кролика ураном или другим радиоактивным металлом. Вскрытие было призвано указать на виновника смерти, сняв подозрения с Калеба, потому что, по мнению отца, даже самые странные вещи имеют естественное и логичное объяснение, подчиняющееся законам природы. Кто бы мог подумать, что мальчик обладал суперспособностью умерщвлять кроликов и насекомых?! Нет, только радиоактивный уран, враг народа — эти слова из учебного пособия отец помнил в любую минуту и прекрасно понимал значение каждого из них, как и вес своих медалей.

Слово «рак» тоже не вызывало сложностей. Один слог, и все. Кролик, который оказался не самкой, умер от неизлечимой мучительной болезни. «Для него так было лучше всего», — только и сказал папа заплаканной Касандре и, чтобы утешить, подарил ей новый объектив для фотокамеры, игра с которым, казалось, сильно ее увлекала, помогая поскорее забыть о происшедшем.

— Послушай, Ка-калеб, — спросил он сына несколько дней спустя, когда они остались одни, — что ты сделал с этим кроликом? Скажи ч-честно.

— Ничего.

— Просто дотронулся до него и он умер? Так, что ли?

— Да, до мордочки.

— То есть ты ударил его по м-мордочке.

— Нет.

— Произошло то же, что и в т-тот раз в зоопарке?

— Да.

— Черт, Ка-калеб! Никому об этом не рассказывай! Помни, в-враги народа п-повсюду и рады любой информации, которую можно использовать против нас.

Отец не сказал ни слова больше и не задал вопросов. Он ушел чистить и полировать свои медали. Это занятие его успокаивало.

Калеб часто думал о врагах народа. Их много, и они везде. Нехитрые подсчеты говорили: чем большую значимость приобретал отец, тем больше врагов угрожало их семье. Вывод: сейчас, когда у папы начались проблемы, количество врагов должно пойти на спад. Или нет? Еще Калеб подумал о дяде и тете. По возникшей ассоциации. Эти абсолютно обычные люди превратились в странных чудовищ. Никто уже не называл их по имени, по крайней мере вслух. Слово «она» — третье лицо, женский род, единственное число — означало тетю. «Он» — третье лицо, мужской род, единственное число — дядю. Местоимение «они» — третье лицо, множественное число — означало супружеский союз этих врагов народа, к тому же причастных к опале отца.

Сложно было понять, что стало причиной опалы. Никто не обсуждал эту тему вслух. Телевидение смотреть запрещалось, во всяком случае пока; в доме не было радио, а газеты не приносили вот уже несколько недель. Внешний мир будто бы закрылся как устрица. И хотя все медали отца оставались при нем, что-то точно происходило, потому что Усатый дедушка больше не появлялся у них дома, а папа заикался как сумасшедший.

— Это она в-во в-всем в-виновата, — говорил он о тете в третьем лице женского рода единственного числа. — Он всего лишь ж-жалкий засранец, в-всегда д-делал то, что она х-хотела.

Те, о ком он говорил, были самыми обычными людьми. Ей нравилось шить. Ему — готовить спагетти. У них было двое детей. Вся семья носила очки. Люди в очках — самые скучные на свете. Калеб не мог себе представить, чтобы очкарики были врагами народа.

Ему это казалось слишком обыденным.

Одержимость бабочками началась очень давно, когда мама еще была маленькой девочкой. В то время о многих вещах говорили вполголоса. Говорить громко стало привилегией, ведь все стены имели уши, даже стены соседей — и те были самыми опасными. Никому нельзя было верить. Так что все секреты надлежало хранить под двойным замком. Уже тогда мама поняла, что громкий голос воспринимался как акт неповиновения, и на свой вопрос, о чем разговаривали взрослые за столом во время еды, всегда слышала один и тот же ответ: дети смогут открыть рот, когда куры начнут нести золотые слитки вместо яиц; дети смогут задавать вопросы, когда у лягушек вырастет шерсть; дети смогут иметь свое мнение, мота рыбы полетят. И эти природные явления настолько отличались от всего, что знала мама, и звучали так странно, что у нее больше никогда не возникло желания о чем либо спрашивать.

Тем не менее спустя время она узнала или, вернее сказать, прочитала между строк, о чем именно говорили взрослые, соединила слова и понятия.

Об удивительных загадках природы мама могла рассказывать часами.

Например, о красивой тете, немой старой деве, толстозадой немой, которая рисовала и рисовала без остановки с двух лет, не произнося ни слова, и бабушка маленькой мамы, она же мама немой тети, убеждала всех не мешать Хулиане разговаривать с Богом при помощи карандашей, ведь именно за этим она и пришла в наш мир. Красивой тете разрешалось рисовать что угодно. И у нее отлично получалось. Она была настоящим гением. Гением, которому удавалось анатомически точно передавать строение тел животных. Жаль, что красивую тетю не волновали деньги, тогда они все стали бы миллионерами. Кто бы отказался от практически живого слона на картине? Или от обезьян, китов, попугаев, саламандр, которые, казалось, обрели дыхание? Но бабушка маленькой мамы, мать немой тети, повторяла: оставьте малышку разговаривать с Богом, не мешайте ей. Зачем вам продавать ее картины? Девочка счастлива, а это главное. Мы ей неинтересны, недостаточно умны для нее. Маленькой маме эти слова казались абсолютной чушью, но она ничего не произносила, только думала. Никто не мог запретить ей думать — она безраздельно правила в чертогах своего разума, где куры несли настоящее золото вместо яиц, лягушки были покрыты шерстью, а рыбы летали. Она была уверена: тетя их не выносит, они ей только мешают, и однажды все это поймут. Достаточно посмотреть на нее и становится очевидно, прямо бросается в гла за, что жизнь каждого из них — в ее руках.

Настоящее природное явление появилось позже.

Красивая тетя начала рисовать бабочек.

Однажды.

В один прекрасный день.

«Обожаю бабочек!» — прошептала бабушка маленькой мамы, которая, как уже говорилось, приходилась немой тете матерью.

С рисунка бабочек начались перемены. Даже в тете, молчаливой тете, которая в тот день впервые заговорила.

— Пришло время нашей смерти, — произнесла она, и дом сотрясли громовые аплодисменты, прозвучавшие как камнепад.

Никто в тот момент не обратил внимания на тетины слова и ее сообщение о смерти. В конце концов, каждый день кто-то умирал. Удивительным было скорее то, что после долгой беседы с Богом девочка, рисующая бабочек, наконец обрела дар речи. Их разговор завершился, и Бог вознамерился поселиться в ее устах. Отныне тетя уже не была не мой, она стала просто красивой девушкой с невероятными глазами.

Мать слышит стоны свинюшки Какасандры, своей дочери со зловонной приставкой к имени, и еле сдерживается, чтобы не выбить ногой дверь в ее спальню. Нет ничего неприятнее звуков чужого оргазма в отсутствие оргазмов собственных. Произведшая на свет эту строптивую дочь, мать была уверена, что Касандра делает это нарочно. За закрытой дверью своей спальни свинюшка Какасандра мастурбирует, чтобы досадить собственной матери. Свинюшка Какасандра каждый день ждет момента, когда отец уйдет во внешний мир по каким то одному ему известным делам. Между тем ее мать в своем королевстве, в собственном доме, не ждет ответов, не слышит и не отвечает на вопросы, то и дело возникающие в голове. Дело в том, что отец Какасандры, автор зловонной п-приставки, за пределами дома ведет другую жизнь, о которой супруге ничего не известно, так же как и об оргазмах, коих у нее почти что и не было, за исключением нескольких невнятных раз, — вот вам и человек с медалями.

Мать считала, что ненависть Касандры не была тонким, изощренным чувством, скорее внутри дочери жила примитивная, почти целительная ненависть по отношению к власть имущим, особенно к женщинам. Это прекрасно объясняло цинизм Касандры и выражение на ее лице, каку свиноматки в период половой охоты, ее стоны и притворную вину после того, как она достигала оргазма и распахивала двери своей комнаты, чтобы все увидели, как ей хорошо. Глупые провокации подростка, который только и делает, что пытается вызвать материнскую ненависть или зависть, — в любом случае это целительная ненависть, прямо как описано в книге, и ее можно было бы легко излечить, если бы Какасандра захотела.

Какасандра старается стонать погромче и позабористее — умная свинюшка выбирает для этого именно те часы, когда отца нет дома. Интересно, что эта подростковая ненависть направлена только на мать. Поведение Какасандры выглядит патологичным и в то же время не лишено логики.

Мать осторожно стучит в дверь спальни дочери. Легко, но достаточно громко, чтобы прервать стон и испортить удовольствие.

— Касандра? — вопросительно зовет она слабым голосом — так она могла бы утихомирить дочь-свиноматку, но та была бесстыдной сучкой, которая думает только о звуках собственных оргазмов и вынуждает мать выслушивать их.

На пару мгновений мать замирает у двери в ожидании ответа, или просьбы о прощении, произнесенной голосом Касандры, или даже молчания, наполненного одиночеством и виной, — молчания ребенка, который знает, что мериться силами с собственной матерью — жестокая ошибка, худшая из возможных. Но напрасно: Какасандра продолжает стонать в спальне — примитивное проявление ненависти к собственной матери, троянская, греческая ненависть, столь же древняя, сколь и хрестоматийная, идеально подходящая к ее имени.

Мать слышала стоны не впервые. Что бы дочь ни думала, она прекрасно помнит этот звук и выделяет его среди остальных. Если задуматься, примитивная ненависть Касандры не что иное, как попытка выяснить, знакомы ли маме эти звуки и напоминают ли они звук начищаемых медалей. Ведь когда отец чистит свои медали, он словно обретает руку и тело; он становится человеком своего времени, только когда находится далеко от матери, очевидным образом исполнившей свою биологическую задачу — стать матерью. Ее матка и вагина послужили временным пристанищем для детей и родовым каналом, и лучше не упоминать другие части тела матери, предназначенные для удовольствия, лучше притвориться, что их нет и никогда не было, потому что они не имеют никакого значения для продолжения рода.

Естественно, она помнит, как звучат стоны, хотя дочь считает ее всего лишь инкубатором или несушкой, откладывающей яйца, машиной по производству яйцеклеток. Мама тоже могла бы себя трогать в разных местах. Если бы она захотела, тоже испытывала бы оргазмы. Мама убеждает в этом саму себя и тут же возражает: нет смысла бороться с сексуальной вульгарностью дочери ее же методами. К чему усиливать эту примитивную, целительную ненависть, спрашивает она себя; ей незачем доказывать свою способность стать королевой оргазмов в этом доме, в своих владениях, которые принадлежат только ей, а не свинюшке Какасандре со зловонной приставкой к имени.

Мать решает остаться за дверью, зная, что дочь прислушивается к ней, стоящей за порогом — такое вот взаимное подслушивание.

— Касандра, доченька… — Мать вкрадчиво стучит в дверь, в то время как стоны Касандры набирают силу.

Ненависть дочери к матери — обычное примитивное явление, иногда очень громкое, и мама об этом знает. Она помнит, каково это — долго оттягивать сладкий миг удовольствия. Именно этим сейчас занимается Касандра, кончая с легким недовольным вскриком, прозвучавшим как стук дверного молотка. Почти как удар по лицу, рядом с дверью, за которой находилась в тот момент мать.

— Чего ты хотела? — в конце концов спрашивает Касандра.

Дверь распахивается, мать отступает. Ее окатывает запахом, узнаваемым в любой точке мира, плотным, словно облако из стонов, ароматом, который мама не забудет даже через тысячу лет.

Мать могла бы ей пригрозить или в ответ задать идиотский вопрос, моментально снизив драматический накал, на который рассчитывала Касандра, и нейтрализовав попытку переворота; оргазм как бунт — не самый изощренный способ демонстрации ненависти к родительнице, человеческой несушке, вагине с головой, каковой является мать для дочери. Но мама ничего не произносит. По крайней мере, не сразу. Она отвечает спустя какое-то время:

— Пора обедать.

Взгляд Какасандры, ее глазки свиноматки в период гормональной бури, в которых светилась решимость вступить во второй раунд схватки, доставили матери мимолетное удовольствие — первый раунд остался за ней.

— Заканчивай скорее то, чем ты там занимаешься, — добавляет она, — пока не пришел отец.

Касандра пожимает плечами:

— Окей.

Лето — худшее время года. Это мое мнение, и точка. И лето — единственное время года в этой стране. Забудьте о зиме. Даже не мечтайте об осени или весне. Страна одного времени года… и при этом самого жаркого. Поэтому люди здесь сходят с ума. Взять хотя бы папу. Лето превратило его в того, кто он есть. Сейчас он сосредоточенно выдумывает различные способы мести, мечтает о власти — это прямо-таки бросается в глаза и витает в воздухе. Он все чистит и чистит свои медали. Как же хорошо, что их у него не отняли, потому что жара и отец, лишившийся всякого напоминания о былой славе, превратили бы этот мир в самое отстойное место во вселенной.

Быть Касандрой никогда не было просто, окей?

Для того чтобы жить здесь с именем как у меня, нужно запастись терпением, глубоко вдохнуть и выдохнуть много раз и иметь четкую цель в жизни.

Возможно, во всем виновато мое имя, выбирая которое никто не спрашивал моего мнения. Быть троянской царевной в такой стране и в такой семье — огромная миссия. А с этой жарой — еще и невыполнимая.

Мы живем взаперти. Отец говорит, что снаружи все кишит врагами. Все, кто хотел скинуть его с коня, в итоге добились желаемого. Он повторяет одно и то же по многу раз. Так что наберись терпения, Касандра, и не жди конца лета, потому что дорога, которой мы следуем, — путь в никуда, а это, господа подслушивающие, самое отвратительное. Папа тоже внушает отвращение, но не подозревает об этом. Простим его за недогадливость. Он отвратителен, потому что почти перестал чистить зубы и любит нас сверх меры. Нет ничего противнее отца, слишком любящего своих детей. Мы всходы зла, но он относится к нам с обожанием и не может без нас жить.

Бла-бла-бла. Вот, значит, в чем дело. Супер.

Поэтому он не разрешает нам выходить из дома. Ни по какому поводу. Он готовил нас к этому с самого детства. К этой конкретной ситуации и тысячам других возможных катастроф, ведь, как метко сказано, чем выше забираешься, тем стремительнее падение. Так что теперь папа отчаянно размахивает руками в свободном полете без парашюта и какой-либо защиты, потому что шар его власти лопнул.

Быть Касандрой никогда не было просто, окей?

Это утверждение мама не задумываясь опровергла бы. По ее мнению, быть Касандрой так же просто, как и любым другим человеком. Она произносит это без колебаний и тени сомнений, потому что считает себя носителем мудрости — засушенной мудрости, которая потеряла влагу жизни и годится только в качестве корма для моли. И сама мама немного напоминает моль с толстым слоем пыли на крылышках. Странно ненавидеть моль, она имеет право на жизнь и цель существования, хотя я пока не понимаю, в чем же она состоит: быть женой могущественного человека или идеальной матерью у нее не выходит, потому что, очевидно, быть матерью никогда не было делом простым, быть женой могущественного человека тоже, а уж быть молью тем более.

Мне хотелось выйти из дома и пройтись лунной походкой по нашему району. Лунной, не легкой w я специально выбрала именно это слово, лунная походка — это не ошибка, потому что теперь выход в город и прогулка по улицам, знакомым с рождения, стали чем-то вроде олимпийского подвига, Троянской войны, поступка, сопоставимого с выходом в открытый космос, ведь нас повсюду преследуют глаза врагов народа, то есть глаза врагов отца, человека с медалями, который больше не интересен Усатому дедушке. А мы для них как наживка.

Когда я говорю «мы», имею в виду Калеба, Калию и себя — три побега, семя зла.

Нужно продолжать сопротивляться.

Нужно набраться терпения.

Супер.

Отец не способен понять. Невозможно многого ждать от человека, который влюблен только в свои медали.

В действительности моя прогулка не долгая — восемь кварталов по прямой в северном направлении.

В самом конце пути меня ожидает возлюбленная.

На первый взгляд в ней ничего особенного. Это не самый красивый мост нашего района, не самый чистый и даже, возможно, самый старый. Его конструкции совсем проржавели. Но из-под этой ржавчины пробивается нежность, и ничто не может скрыть ее чувства ко мне. Когда я прикасаюсь к ней, она дрожит. Ни одна девушка не дрожит так, когда другая ее целует. Ни одна девушка не позволит прикасаться к себе и ласкать свое тело подобным образом.

Я поняла, что мост женского пола, после нашего первого раза. Пусть говорят что угодно, но первый раз всегда особенный, с привкусом чего-то запретного, недолговечного. Она всегда была там — восемь кварталов по прямой на север, привычная часть района и один из множества его мостов, и поэтому мое чувство нельзя назвать любовью с первого взгляда, скорее любовью узнавания, близости. В тот день я прикоснулась к ней и поняла, что она готова со мной слиться. Я прижалась к ней, ощутила кожей ее ржавчину и каждой косточкой ее металл, и мое сердце билось за двоих до яркого оргазма.

Сейчас я расскажу вам о любви и литературе.

Шекспир знал об этом лучше меня. Да и лучше всех на свете, по правде говоря, потому что, когда Джульетта вышла на балкон, она не высматривала Ромео, а прижималась всем телом к упомянутому объекту из известняка, чтобы насладиться всей любовью и желанием, любовью веронского известняка, более вечной, чем любое другое чувство, которое ей мог подарить любой Ромео. Надо всего лишь уметь читать между строк драматургию Елизаветинской эпохи, окей? Всего лишь уметь читать Шекспира между строк, чтобы увидеть страсть Джульетты к предмету своей любви. Это говорю не я, Касандра из нескончаемой жары этого лета, это сказал Шекспир, который писал лучше и изящнее.

В отличие от Джульетты я разделена с предметом своей любви расстоянием, хотя и не таким большим. Нас разделяют лунная прогулка по кварталу, медали отца, паранойя и Усатый дедушка. Папа измышляет тысячи способов отомстить Усатому дедушке, в то время как я глотаю раскаленный воздух. Словно в этом воздухе плывет ржавый поцелуй моей возлюбленной, умоляющей меня найти предлог улизнуть, улететь, убежать к ней. Я знаю, что возлюбленная ожидает меня с желанием таким же вечным, как и веронская трагедия. Поэтому я чувствую себя героиней романа, Джульеттой: о благодетельный кинжал, вот твои ножны! Двери нашего дома постоянно закрыты, но окна — нет (о благодетельный кинжал). Окна на втором этаже могут быть выходом. Супер. Я почти чувствую себя героиней романтической мелодрамы. Шаг, еще один, навес, осторожно, прыжок — вот твои ножны, покойся здесь, — и бегу восемь кварталов по прямой на север, не оглядываясь и не вспоминая об Усатом дедушке, помня только о том, что скоро буду ее целовать.

Ржавчина на губах, ржавчина на губах, ее ржавчина — мой кислород.

Никто в здравом уме не назовет своих детей Тунис и Торонто, что бы ни думал Калеб на этот счет. Его понятия об обычном и необычном можно подвергнуть критике, но Калеб еще очень юн и, кроме того, погружен в свои многочисленные проблемы, которые тщетно пытается скрыть. Также нужно упомянуть, что Калеб испытывает смутное эротическое влечение к своей двоюродной сестре Тунис и до сих пор не разобрался, пал ли он жертвой заговора, возглавляемого больными кроликами и прочими ущербными обитателями животного мира, или стал кровавым жрецом этого царства, главным палачом, что безжалостно пожинает жизни маленьких существ. Тут важно заметить, что Калеб не выбирает, кто из животных умрет, они сами выносят себе приговор. Для человечества это должно служить достоверным доказательством существования различных форм разума: животное, имеющее понятие о самоубийстве или эвтаназии, заслуживает того, чтобы называться высшим видом, — вот вам еще один аргумент в пользу защиты окружающей среды. Следует отметить, что мальчик вроде Калеба, раздающий смерть направо и налево, словно правосудие, не способен иметь четкие представления о плохом и хорошем, об обычном и странном.

Впрочем, простим ему это: Калеб очень молод и пытается разобраться с большим количеством проблем. Забудем, что поначалу он считал дядю и тетю обычными людьми — более того, безобидными, беззащитными, — впечатление, сложившееся у него из-за их очков и плохого зрения, — совсем не похожими на врагов народа или боевых заслуг папы Калеба.

И дело не только в том, что он не оценил решение дяди и тети дать своим детям необычные имена в честь иностранного государства и города, лежащего за пределами нашей страны. Его ошибка кроется в другом, и это стоит сейчас прояснить. Нет никаких сомнений в том, что наша страна — самое важное на свете, — безусловный факт, известный каждому, особенно тем, кто живет здесь и ясно различает внешний мир, погруженный в сумерки, и интимный, укромный свет внутреннего мира, где вечно правит лето, где законы устанавливают только лето и Генерал.

Но слепые, не желающие видеть очевидное, найдутся повсюду, именно такими и были его дядя и тетя — два ослепших по своей воле человека, которые приходились родителями пятнадцатилетней Тунис и восьмилетнему Торонто.

Стоит задаться вопросом: чего же не видят эти добровольные слепцы?

Конечно же, то, чего видеть не хотят, а видят то, что желают, — ни больше ни меньше. Если добровольный слепец ищет пятна на теле страны, он найдет их. Для тех, кто сомневается: эти пятна появились там не случайно, а с умыслом, чтобы добровольные слепцы, как дядя и тетя, нашли их и, таким образом, можно было бы узнать, кто предатель, а кто нет. Объективный и безошибочный метод, и бессмысленно рассуждать о нем, потому как он не играет важной роли в нашей истории.

Тунис и Торонто приходилось жить со своими ужасными именами, однако надо отдать им должное: это не помешало им расти относительно нормальными детьми. Их имена не стали причиной унижения или отторжения в школе. Скорее наоборот, Тунис и Торонто, можно сказать, имели успех среди сверстников, в отличие, например, от Касандры с ее маниакальной страстью к старым предметам или Калеба с его известной способностью вершить кроличьи судьбы. Упомяну только старших, чтобы не затрагивать особую тему: Калию — младшую сестру, которая удивительно хорошо рисует — вот, пожалуй, и все, что можно о ней сказать. По сравнению с этими тремя всходами зла Тунис и Торонто были полностью включены в детский мир, в эту тайную общность, в которой нет места странным и которая мгновенно отторгает слишком необычных участников скульптурной группы «Дети». Ко всему этому можно было бы еще добавить, что Тунис и Торонто обладали добрым сердцем и попытались помочь Касандре и Калебу влиться в школьную жизнь — еще одно очко в пользу этих очкариков, — даже терпели все их странности, в том числе вызванные тем, что Касандра и Калеб родились с серебряной ложкой во рту, то есть с медалями, что в наше время равно статусу королевской семьи.

Справедливости ради нужно сказать, что корень проблемы таился не в самих Тунис и Торонто, успешных вопреки именам, которыми их нарекли, не дав возможности выбирать. Если в чем-то и можно было упрекнуть отпрысков дяди и тети, так это в их общем увлечении — географии. В отличие от Калеба и Касандры, которые почти не знали названий стран, кроме священного имени своего государства, Тунис и Торонто могли показать на карте любой город, столицу и страну мира и даже разные природные достопримечательности, достойные внимания. Они редко ошибались, и эту одержимость географией подвергли тщательному анализу, когда политическая неверность их родителей вышла наружу. Вы, наверное, уже догадались, что я говорю о происшествии, несчастном случае, подстроенном дядей и тетей и поставившем под угрозу здоровье нашего Усатого генерала. Мы коснемся этого происшествия лишь мимоходом, поверхностно, чтобы не подавать дурной пример следующим поколениям и тем более не предлагать идей, как, для чего и когда можно было бы осуществить подобное варварство.

Анализ географической игры, в которой Тунис и Торонто показывали поразительные результаты, привел к удивительным выводам, достойным изучения под лупой. Разумеется, мы не будем заниматься этим здесь, на страницах книги. Отметим только факт, подтверждающий наши подозрения: очень возможно, что их с самых ранних лет растили как врагов народа. Умение находить страны и города на карте обозначало необходимость искать способы побега и просить убежища в другом государстве. Назовите мне иную причину, по которой Тунис и Торонто блестяще знали географию, притом что в нашей стране эти знания абсолютно бесполезны. Этих подозрений достаточно, чтобы подвести черту и логичным образом переключить наше внимание на дядю и тетю, на этот дуэт, ось зла, которых можно обвинить не только в изобретении географической игры, но и в мерзостях гораздо большего масштаба.

Обратимся к прошлому, чтобы в полной мере представлять, что делали дядя и тетя накануне событий, занимающих наши умы сегодня.

Дядя любил яичную скорлупу — великолепный источник натурального кальция, а тетя увлекалась шитьем. Они были невероятно похожи, как будто на протяжении многих лет между их телами происходил взаимообмен какой-то физической субстанцией, которая превратила их почти в близнецов, в брата с сестрой. На моего отца тетя не была так похожа, вернее, не похожа абсолютно, несмотря на общие гены, кровь и несомненное родство.

На детской фотографии тетя с отцом стоят на коленях на пляже и смотрят в объектив с удивленным выражением лица, которое говорит о нежелании прерывать игру с песком, чтобы исполнить каприз взрослых — запечатлеть все происходящее на камеру. По иронии судьбы папа унаследовал эту страсть документировать каждый миг жизни своей семьи.

Надо сказать, когда отец узнал, что все указывает на вину дяди и тети, и Усатый генерал вызвал его на ковер для покаяния, он сжег почти все свои детские фото, — если задуматься, в тщетной попытке стереть воспоминания с участием сестры. Это не очень помогло, потому что Усатого генерала беспокоили не сожженные фото, а тот факт, что один из его доверенных лиц приходился родственником, скажем прямо — родным братом врага народа, и не просто врага, а врага худшего сорта. Отец оказался братом подрывницы, противницы демократии, добровольной слепой, попытавшейся убить Генерала, то есть убить страну.

Для того чтобы понять произошедшее, восстановим последовательность событий.

Дядя и тетя изготовили бомбу. Перед этим они отослали Тунис и Торонто к родителям отца и виновато с ними попрощались. Aiea iacta est — жребий брошен: если Генерала удастся убить, папа и мама станут героями; если же он выживет, Тунис и Торонто превратятся в детей предателей родины, врагов народа с руками по локоть в крови.

Бомба была кустарного производства, но очень эффективной.

Неизвестно, с кем связались дядя и тетя, но совершенно точно это был кто-то влиятельный. Иначе как объяснить, что верность отца до сих пор подвергается позорному сомнению. Чтобы добраться до Генерала, нужен кто-то близкий к нему — например, отец, хотя все пока указывало на обратное. Таким образом, несмотря на то что он выглядел скорее невиновным и дядя с тетей имели другие подозрительные, антидемократические контакты, отец продолжал оставаться под подозрением.

Бомбу подложили те, кто контактировал с дядей и тетей.

Дядя и тетя ее всего лишь создали.

Усатый генерал не идиот. Идиот тот, кто так считает.

Бомба не взорвалась. Ее обнаружила раньше служба военной разведки.

Удивление и ужас. Бомба домашнего производства, предназначенная для трибуны, на которой Усатый генерал должен был произнести одну из своих знаменитых речей.

Бомбу обезвредили.

Проблема почти решена.

А, нет, подождите…

Говорят, дядя находился в толпе и с собой у него был пистолет.

Говорят, дядя хотел выяснить, носил ли Генерал усы и на сердце.

О тете почти никто не говорит. Она тоща вязала шарф, который никогда бы не надела, по крайней мере в этой стране, — еще одно доказательство того, что они планировали побег туда, где зима была реальной.

Дядю задержали, когда он сжимал в руке пистолет. Тетю задержали, когда она вывязывала последнюю петлю шарфа.

Тридцать лет тюрьмы — приговор, легко умещающийся в одну строку, а в реальности соответствующий продолжительности жизни в Средние века, плюс-минус несколько лет.

О Тунис и Торонто ничего не было известно. Да и неважно. Пусть живут у родителей своего отца, несчастные и с поникшей головой. Дети двух потенциальных убийц, разумеется, не могли рассчитывать здесь на нормальное детство. На детской площадке нет места отпрыскам двух добровольных слепцов, которые так долго искали пятна на теле страны, что наконец их нашли.

Alea iacta est.

Эта история не о Тунис и Торонто, поэтому не будем больше возвращаться ни к ним, ни к их родителям, а обратим все внимание на отца.

Его судьба вызывает тревогу.

И это не паранойя.

Усатый генерал не любит возможных предателей, и отцу выпала самая незавидная участь — он приходился родственником террористам и вызывал подозрение.

Теперь в глазах всех он перестал быть человеком, которому можно доверять.

Сейчас не время для драм. Это витает в воздухе. Атмосфера в доме — на грани истерики, потому что Какасандра исчезла. Мать незаметно улыбается, стараясь не выдать облегчения. Теперь, когда дочери нет, гораздо проще спрятать ненависть к остальным двум детям, к Калии — она продолжает безразлично рисовать, пока отец — придурочный отец, которому везде мерещатся заговоры и семья, утопленная в черном колодце, завывает и захлебывается именем пропавшей дочери. Кто знает, возможно, именно в этот момент непорочная Какасандра, невинная девочка-подросток, стала еще одной жертвой разваливающейся страны. Само собой, говоря о стране, мы не имеем в виду географическую или политическую единицу, ну или имеем в виду отчасти, но в переносном смысле; здесь мы подразумеваем страну, которая рассыпалась в папином сердце. Ничего не вернуть, и сейчас трещит по швам то, что раньше казалось незыблемой истиной. Знать, что чужие дети могут подвергнуться опасности или стать политической мишенью, — совсем другое дело, это проблемы их родителей, которые те сами себе заработали как враги народа. Если бы отец нашел в себе силы прикусить язык и молча проглотить эти мысли, он бы это сделал, но у него нет времени, откуда ему быть, если Касандра пропала.

Мать по-прежнему прячет улыбку, а отец смотрит на нее, не понимая, почему та смеется, если опасность витает в воздухе и можно ощутить ее запах. В доме все бурлит от страха, но даже Калеб остается совершенно равнодушным. У отца возникает острое предчувствие: он чего-то не знает, от него что-то скрывают, какую-то домашнюю драму, до сих пор окутанную для него завесой тайны. Никто не думает о Какасандре, никто не обращает внимания на отца, который подбежал к столу, где прячет свои медали. Он сложил их туда, проявив политическую дальновидность: лучше не прикалывать медали на грудь, на военную форму, которую он по-прежнему носит каждый день, даже попав в опалу, потому что солдат остается верен долгу или, по крайней мере, не забывает надевать свой мундир. Медали покоятся в глубине выдвижного ящика стола и постепенно ржавеют, так что требуют от отца постоянного ухода. Осторожнее с медалями, они не должны заржаветь, нужно почаще доставать их на свежий воздух. Однажды они вернутся на свое заслуженное место — на грудь отца, — в день, когда Усатый генерал поймет, что произошло недоразумение и герой, павший его жертвой, терпеливо дождался восстановления справедливости. А пока медали хранятся в подобающем месте и отец ежедневно проветривает и чистит их — новое занятие, помогающее бороться с дурной привычкой выжидать.

Но сегодня особый день, который может обернуться трагедией, хоть улыбка матери и намекает на что-то другое. «Где Ка касандра?» — спрашивает отец, но все пожимают плечами. Что-то ужасное витает в воздухе, какая-то тайна кипит в котелке зла, и папа чувствует себя глупцом, отделенным от своей семьи рвом непонимания, незнакомцем в собственном доме. Сейчас не время думать о таких вещах и горевать из-за своей незавидной участи. Папа открывает ящик и достает самые почетные награды, прикрепляет их к груди и поправляет китель. Скорость, с которой он это проделывает, и беспокойство заставляют его заикаться, но не терять геройской выправки, поэтому он задерживается перед зеркалом ровно столько, сколько необходимо.

Отец ловит отражение маминого лица поверх своего плеча.

— Что ты встревожился? Все нормально. Она девушка.

Отец цокает языком: ему не нравится легкомысленный тон жены, который как бы говорит, что не происходит ничего такого, что не было бы известно всем. Отцу необязательно знать, о чем идет речь, он незнакомец в стенах собственного дома.

— Где Ка-касандра?

В его голосе слышится страх перед опасностью и беспокойство за дочь, поэтому улыбка исчезает с маминого лица. Этот человек с медалями уже давно превратился в гостя, случайного свидетеля событий внутри семьи. Он мало знает о Касандре, еще меньше о Калебе и ничего о Калии. В последнем случае не по своей вине: невозможно выяснить, что в голове у этой девочки — бабочки или слоны, смерть или жизнь.

Сердце у мамы не каменное и еще способно испытывать жалость. Пока еще. Не к детям. Для них предназначены другие чувства и эмоции матери. Но при виде человека с медалями, потерянного и захлебнувшегося в чувстве вины, она преисполняется милосердия.

— С ней все в порядке. Она девушка, — повторяет мать, и ее голос звучит язвительно, то ли из-за шутки, то ли из желания отомстить — он не может разобрать. — Молодых нужно отпускать, чтобы они могли заниматься своими делами.

— Какими делами?

Он очень терпеливый человек. В этом нет сомнений. Он не позволит себе нарушить правила, которые сам же установил, но иногда очень сложно, практически невозможно не повысить голос и не установить военную дисциплину в домашней казарме с таким незавидным контингентом: легкомысленная мать, строптивая дочь, равнодушный сын и Калия, к которой неприменимо никакое другое определение, кроме ее имени. Конечно, от молодых всегда ждешь безрассудных поступков. В чем-то она права, говоря о неосторожной молодежи: та не замечает опасности на минном поле. Отец разъярен на мать, чья обязанность — оберегать детей. Неужели сложно это сделать?! Дети так себя ведут, потому что их мать не понимает или не чувствует опасности. Всего лишь неделю назад с дома сняли наблюдение. Каких-то несколько месяцев назад дядя и тетя стали врагами народа. Любой опрометчивый поступок может повлечь за собой еще большие неприятности. Он объяснил это всем яснее некуда. Очень четко объяснил, что семья должна оставаться дома — одно потерянное лето незаметно в потоке лет, — и в тот момент все согласились, были готовы провести время взаперти, в доме, запертом глазами Усатого генерала.

— Слушай, не трать время, — вздыхает мать, садится на край кровати и приглаживает волосы обеими руками. — Касандра вернется. Она…

— Она что? — Отец уже не заикается, все медали на его груди в идеальном порядке.

— Влюблена, — отвечает мама и добавляет: — Она молода. Молодость — отвратительная штука, правда?

Голос жены не врет. У нее на губах играет странная улыбка.

— Сколько тебе лет, Касандра?

— Ты серьезно?

— Я спрашиваю, сколько тебе лет. Это часть протокола.

— Очень глупого протокола.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что ты знаешь, что мне шестнадцать. — Отлично, постепенно продвигаемся. Видишь, как просто? Шестнадцать лет.

— Как хочешь. Какая тупость! Бла-бла.

— Что тебе кажется тупостью?

— Я тебе уже сказала.

— То, что я спрашиваю, сколько тебе лет? Почему?

— Потому что ты меня родила, нет?

— Ну, это часть протокола, и мы должны его придерживаться.

— Очень глупого протокола.

— Ты уже высказала свою точку зрения.

— Ты не мой терапевт. Ты моя мать.

— Тогда почему ты никогда не называешь меня матерью вне консультаций?

— Ну, не знаю. Потому что не хочу. Думаю, так.

— Или потому, что ты меня не любишь.

— Наверное. Да. И поэтому тоже.

— Хочешь поговорить об отношениях с матерью?

— У тебя крыша едет.

— Почему ты так считаешь? Тебе кажется слишком отвлеченным, что я говорю о твоей матери в третьем лице?

— Совсем двинулась.

— Словесная агрессия не поможет тебе в твоем состоянии.

— Бла-бла-бла. Я в порядке.

— Мы можем поговорить об этом.

— О чем?

— О твоих предпочтениях.

— Ты умеешь выражаться точнее, давай, постарайся.

— Что ты имеешь в виду?

— «Твои предпочтения» звучит очень отвлеченно, окей?

— Как, по-твоему, я должна это назвать?

— Не знаю. Подумай.

— Еще один момент, над которым стоит поработать во время твоей терапии.

— Очень глупой терапии.

— Спасибо за честность. Я благодарна тебе за то, что ты свободно выражаешь свою точку зрения по любому поводу. Это признак зрелости.

— Да, наверняка. Бла-бла.

— Что мы говорили об иронии, Касандра?

— Ирония не может быть адекватным инструментом в диалоге. Все равно это кажется мне глупым. Ирония — основная приправа в разговоре между двумя мыслящими существами.

— Это прекрасно, что у нас с тобой разные точки зрения, тебе так не кажется?

— Мне кажется, ты не захочешь знать, что я о тебе думаю.

— Касандра, на этой встрече мы говорим не обо мне.

— Окей. Ты многое теряешь. Тебе это было бы полезно.

— Итак, твои предпочтения…

— Опять «твои предпочтения»!

— Это обобщение поможет нам поговорить о твоем эротическом интересе к предметам… Ответь на вопрос: тебя не привлекают люди?

— Нет.

— Почему?

— Опять идиотское бла-бла.

— Почему?

— Люди не пахнут ржавчиной.

— Уже лучше. Ты говоришь о твоей… близости?

— Правильно назвать это отношениями.

— Касандра, отношения означают связь между двумя людьми. Неодушевленный предмет не может предложить тебе никакой связи.

— Это тебе так кажется. Что ты об этом знаешь? В жизни не видела ничего более неодушевленного, чем папа. Ты же все равно с ним спала, так? Посмотри на нас: Какасандра, Какалеб и Какалия.

— Мы здесь для того, чтобы разговаривать не о моих отношениях с твоим отцом, а о твоих — с предметами.

— Ладно, ты хотя бы назвала это отношениями. Вот мне интересно: папа хорош в постели? Думаю, нет. Всегда задавалась этим вопросом.

— Мы здесь не для того, чтобы говорить о твоем отце и его любовных качествах.

— Окей, тогда поговорим о чем угодно. Ты испытывала оргазм? Хоть раз? Отец мог привести тебя к оргазму или приходилось что-то делать, чтобы его испытать? Папа меньше всего похож на того, кто…

— Мы здесь не для того, чтобы говорить о моей жизни.

— Значит, ответ — «нет». Он ничего для этого не делал. Наверное, это было очень скучно. Не знаю, как мы трое появились на свет. Видишь, и это ты называешь отношениями.

— Ты используешь довольно интересные приемы, чтобы избегать конфликтов, Касандра.

Да, знаю уже, бла-бла, конфликт, бла-бла, прием, бла-бла, Касандра.

— Как давно они тебя привлекают?..

— Кто?

— Не усложняй.

— Ты здесь терапевт.

— Что мы говорили об иронии?

— Что это приправа.

— Давай проведем маленький тест.

— Ой, нет, пожалуйста. Снова эти пятна? Я не маньяк.

— Почему ты так говоришь?

— Из-за того, как ты на меня смотришь. По какому праву ты так на меня смотришь? Хватит, окей? Если я маньяк, то кто тогда ты?

— Интересно, почему ты думаешь, что я тебя осуждаю?

— Это то, что ты умеешь делать лучше всего.

— Это не так, Касандра. Я здесь, чтобы тебе помочь. Ты не можешь вести разговор, основываясь на своих обобщениях и под влиянием настроения.

— Я здесь потому, что ты меня ненавидишь. И потому, что ты пытаешься меня полюбить. Но у тебя не очень получается, правда? Расслабься. Мне это не нужно. И Калебу тоже. О Калии ничего сказать не могу, но думаю, что обезьяньи зады ее волнуют больше, чем твой поцелуй. Какие чувства ты испытываешь от того, что для одной из твоих дочерей обезьяньи зады важнее собственной матери?

— Замолчи.

— Давай проведем маленький тест. Ответь на вопрос: в каком году ты последний раз испытывала оргазм?

— Я не позволю тебе взять контроль в свои руки, Касандра.

— Твой муж предпочитает проводить время с медалями, вместо того чтобы спать с тобой. То, что мы трое вообще появились на свет, — настоящее чудо. Хочешь поговорить об этом? Интересно, в тот день, когда вы нас зачали, тебе пришлось переодеться в Усатого дедушку?

— Ты невоспитанная девчонка. Сеанс закончен.

— Усатому дедушке это пришлось бы по душе.

— Я сказала: сеанс закончен.

— Ладно, как хочешь, тем хуже для тебя, мама. Думаю, тебе было бы полезно поговорить об этом. Видно, что как раз этого тебе не хватает.

— Я сказала: сеанс закончен.

— Окей. Я буду рядом, если тебе что-то понадобится. Сказать Калебу, чтоб заходил?

— Пришло время нашей смерти, — сказала тетя, и все в доме зааплодировали.

Ее голос царапал слух, а слова не текли изо рта естественным потоком. Казалось, они застревали между зубов, но даже при этом мама помнила, какой эффект произвели на всех эти слоги, то чудо, которое являли собой эти слова, потому что женщина, лишенная голоса, вдруг его обрела и, что еще более ценно, ее устами говорил Бог. Маленькая мама подумала, что у Бога оказался слишком высокий и пронзительный голос, как у паршивого кота; какой противный голос у такого большого Бога и какими странными были первые слова, произнесенные более не немой тетей, выразительницей воли вышнего мира, далекой обители божества.

— Пришло время нашей смерти.

Маленькая мама также не могла забыть бабочек и их разноцветные крылья. Именно в тот момент бабочки стали сопровождать исчезновение, массовое вымирание семьи. А еще помнила, как тетя, выразительница Божьего слова, подошла к ней и погладила по лбу.

— Не для тебя, — сказала она голосом паршивого кота, бездомного, покрытого ранами и царапинами.

В глазах тети горел потусторонний огонь, и маленькая мама поняла, что боится не только этой женщины, но и воздуха, который она вдыхала, воздуха, наполненного предзнаменованиями, предчувствием смерти. В тот миг у нее появилась уверенность, что тетин голос пометил ее навсегда, сделал отличной от всех. Зачем или почему — неизвестно, и оставалось неизвестным еще долгое время, пока не родилась Калия и мама не увидела, что у нее глаза тети, да, глаза немой тети, к тому времени покоящейся в могиле уже много лет.

Калия родилась зимой, точнее, в ту пору, когда по календарю должно было наступить небольшое похолодание, короткая передышка посреди бесконечной жары, знак, которого все с нетерпением ожидали, обещание, дающееся с каждым окончанием цикла из трехсот шестидесяти пяти или трехсот шестидесяти шести дней в високосный год. Калия родилась в разгар самой безжалостной жары, настигшей всех вопреки календарю.

В этой чертовой стране всегда было, есть и будет лето, сказала себе мама, тужась и потея. Плацента отходила с потом, а не между ног, и маме казалось, что по лбу у нее стекает кровь. В этой чертовой стране всегда было, есть и будет лето, повторила мама, поджала ноги, сжала разум, и на свет появилась Калия, в день, когда жара достигла апогея.

Это казалось дьявольским предзнаменованием, и, наверное, так оно и было. Нельзя утверждать то, что невозможно доказать. Верно лишь, что, когда мать держала Калию на руках, девочка открыла глаза. Ничего удивительного, бывают не по возрасту развитые или тревожные дети, но в этом взгляде что-то настораживало, что-то необычное, как будто воспоминание. Мама мгновенно все поняла, ей не пришлось для этого ни забираться в далекие дебри своей памяти, ни пытаться вызвать нужные образы: новорожденная Калия смотрела на нее глазами тети — тот же мертвенный блеск, та же уверенность в том, что она появилась на свет, чтобы быть провозвестницей воли Бога, чтобы возвещать, что пришло время умирать и что никакая жара не помешает случиться воле Божьей. Услышав первый плач своей дочери, мать узнала в нем мяуканье кота, того паршивого кота, который был Богом. Действительно, это были не слова, всего лишь стон, просящий молоко, грудь, стон с просьбой о приюте, но мать бросила дочь в изножье кровати и ощутила себя одинокой, невероятно одинокой и непонятой миром.

— Не для тебя, — сказала ей тетя много лет назад, когда мама была еще маленькой девочкой. — Ты позже.

Мать вспомнила эти слова.

Это «позже» наконец настало, и Калия пришла, чтобы напомнить ей, что однажды, совсем скоро, наступит и ее час.

Мяуканье Бога еще раз пробилось через плач Калии, и девочка замолчала.

Я бегом преодолеваю восемь кварталов, которые разделяют меня с любимой. Кто-то поворачивается. Кто-то меня узнает. Соседи показывают пальцем. Они знают, кто я. Точнее, кто мой отец или, лучше сказать, кем он был раньше. Как будто моя личность и мое имя указаны на табличке над моей головой — я похожа на персонажа из комикса с пузырем текста рядом. Текстовый пузырь служит отличительным знаком, указывает на то, что я член семьи, попавшей в опалу заодно с отцом.

Несносно печет солнце, восемь кварталов кажутся бесконечными, поэтому я припускаю еще быстрее и начинаю задыхаться, раскаиваясь, что пренебрегала занятиями аэробикой и тренировками во дворе школы. Тогда мне хватило бы дыхания добежать до любимой без остановок. Я приостанавливаюсь и с некоторым весельем наблюдаю, как соседи стараются меня не замечать. Привет, соотечественники! Я бубонная чума, черная чума. Я даже приветствую пару человек кивком, но они опускают голову. Я дочь своего отца, и моя страна притворяется, что не узнает меня.

Если бы соседи хотя бы ради приличия не пяли лись на меня и сразу прятали взгляд, я бы не критиковала их так жестко, окей? Они остались бы в моих глазах такими же трусливыми, но, по крайней мере, не казались бы мешками с дерьмом.

Я стараюсь прибавить шаг и, чтобы причинить побольше неудобств и чтобы все поняли, кто перед ними, здороваюсь со всеми на своем пути. Я не просто машу рукой и произношу обычное «привет», а поспешно приближаюсь с распростертыми объятиями, словно к родственникам, которых давно не видела. Здесь я даже проявляю фантазию и кричу: «До скорого! Здорово вчера посидели! Приходи еще! Мы по тебе сильно скучали! Ты мой лучший друг!» Очевидно, эти слова полны детской мести и вызывают всеобщую панику: люди так таращатся, что, кажется, глаза сейчас выскочат из орбит, люди бегут, отходят в сторону, оглядываются, не следит ли за ними Усатый дедушка из-за угла, записывая с моих слов все имена, адреса и связи.

Да-да, я знаю, страх — самое утонченное из проявлений одиночества. Не хочу разводить здесь философию, потому что сбежать из дома, точнее, из клетки, построенной для нас отцом, меня заставила возвышенная и одновременно пошлая вещь, если выразиться яснее: желание встретиться с возлюбленной, сесть на нее, ощутить все заржавленные неровности ее структуры, желание почувствовать, как она проходится по всем выпуклостям моего тела.

Когда до нее остается последний квартал, я замедляю шаг, чтобы немного прийти в себя. Я уже вижу ее вдалеке, возбуждение нарастает. Она передо мной, и я намокаю. Я втягиваю в себя воздух и ощущаю ее вибрацию. Я чувствую, что она меня узнала и ей не терпится меня увидеть, и это заводит еще больше. Я подхожу, поглаживаю ее и чувствую под ладонью дрожь, желание, потребность во мне. И задираю платье, слава богу, это всего лишь платье, а не что-то другое, что отдалило бы момент нашей близости. Я снимаю трусы, забираюсь на выступающую часть конструкции, и моя любимая мурлычет. Вот так ей нравится — когда я двигаюсь сверху, ее ржавчина на моей коже, и неважно, что на нас смотрят, не имеет никакого значения, даже когда несколько минут спустя рука отца хватает меня за плечо и стаскивает с моста и вершины удовольствия.

Прощай, любовь моя, прощай, я возвращаюсь, как Джульетта, в свое заточение, и отец знает, что здесь ему уготована роль няньки. Папина рука непоколебима, я сопротивляюсь его хватке, пытаясь вырваться, ржавчина на коже, прощай, моя любовь, прощай, моя любовь, кричу я, и отец поднимает руку — сейчас последует удар, удар, который он так никогда и не посмел на меня обрушить, сейчас он на меня упадет, но отец всего лишь подбирает мое белье, оправляет на мне платье, он не плачет, мужчины не плачут, но он сгребает меня в охапку и прячет от чужих глаз.

Он считает, что так сможет меня защитить.

Страх перед чужими глазами — чистейший образец одиночества.

КАЛЕБ

Калеб уселся на каменной ограде у дома — крайней точке, к которой он мог приближаться с тех пор, как отец отменил лето и запретил всякие контакты с внешним миром. Теперь жизнь разделилась на две части: в одной царила паранойя — это была вотчина папы, дом, где им приходилось жить, тесный и гнетуще закрытый, как никогда; на другой стороне мира обитала опасность. Она не всегда явно проявляла себя и не была очевидной. Порой опасность существовала только в словах отца, который каждый день умудрялся найти какое-нибудь устройство для слежения, прослушиваемый телефон или камеру, спрятанную в многочисленных закутках дома. Калеб зевнул и вспомнил толстые линзы очков Тунис и веснушки на ее носу. Скука этого лета взаперти изматывала больше, чем бесконечная жара, обрушившаяся на страну.

— Ка-калеб, зайди в дом и закрой все окна! — крикнул отец, выглянув на крыльцо в поисках Касандры. И затем еле слышно зашептал: — Н-не… н-не… п-приближайся к муравьям, Ка-калеб! Они уже ползут сюда!

Муравьи и правда ползли. Небольшая процессия уже начала восхождение по ступеням лестницы, взяв курс на ноги юного посланника смерти.

— Иди к Ка-калии! Не открывай дверь! Это приказ! Давай, быстро в дом! Чтоб никто тебя не видел!

Выпученные глаза отца резко контрастировали с его спокойным голосом военного, которому приходилось бывать свидетелем невиданно жестоких сцен и при этом поддерживать боевой порядок в своих войсках любыми средствами и во имя любых целей. Поджав ноги, Калеб отодвинулся от муравьев. Он подчинился.

Хоть бы Касандра ушла навсегда.

В глубине души Калеб хотел, чтобы самые ужасные опасения отца сбылись. Вся эта паранойя, запертая за стенами дома, вполне могла иметь цель, точку в центре мишени, в которую, возможно, точно падали стрелы папиных страхов.

Хоть бы Касандра исчезла раз и навсегда.

Калеб пожевал губами и подобрал мертвого воробья, которого, скорее всего, постигла внезапная смерть в саду. Не секрет, что сердце у этих птиц чрезвычайно слабое и летний зной не способствует их выживанию. Но могло быть и по-другому. Возможно, воробей задел крылом голову мальчика — может, это была одна из птиц-самоубийц, что слетались со всех сторон в поисках Калеба — облегчения, даруемого смертью, — и пикировали вниз, как камикадзе, дабы исполнить какую-то Божественную, неизвестную ему миссию. Теперь это не имело значения, потому что воробей был мертв и его сомнительная ценность заключалась в том, чтобы пополнить коллекцию ангела смерти — его коллекцию мертвых существ.

Он начал собирать ее годом раньше в терапевтических целях по совету матери. Каждый раз, беседуя с сыном на импровизированном сеансе в одной из комнат дома, она поджимала губы.

— Тебе придется что-то делать с трупами, — говорила мать. — Я про крупных и средних животных, Калеб. Забудь о насекомых. Кто обратит внимание на мертвое насекомое, на такой пустяк? Они исчезают в мгновение ока. В то время как остальные животные могут быть полезны. В природе все пригодится. Природа все пускает в оборот.

Мать была права, однако Калеб последовал ее совету лишь спустя время. Через несколько месяцев он открыл свое настоящее призвание.

Искусство.

Или что-то на него похожее.

Инсталляция из трупиков птиц, белок, кроликов, уличного кота, лягушек, змей — памятник непостоянству жизни и процессу распада, форму которого определяли животные-самоубийцы и желание Калеба выступать в роли ангела милосердия.

Искусство, спрятанное в подвале.

Пазл Калеба.

Касандра была единственной, кто видел эту инсталляцию, всего один раз и совершенно случайно. Старшая сестра искала старый фотообъектив из тех, что отец обычно забрасывал в пыльные чемоданы вместе со старыми фото, которые обретали свое единственное предназначение в поддержании равновесия этого дома посреди подвальной сырости. Вместо фотообъектива Касандра нашла загадочное сооружение из разложившихся тел и старых скелетов.

Старшей сестре хладнокровия было не занимать. У нее была кровь курицы-мутанта. Она поднялась наверх и без стука вошла в комнату брата:

— Ты свинья, понял? Убийца кроликов.

Калеб поднял на нее взгляд, выдавил особенно раздражающий его прыщ на лбу и ответил:

— А ты — извращенка.

Больше ничего не нужно было добавлять. Каждый понял, какой смысл таился в словах другого. Касандра с ненавистью посмотрела на брата:

— У тебя никогда не будет девушки. Ты умрешь девственником, понятно? Убийцы кроликов всегда умирают девственниками. Ни одна девушка на свете не захочет переспать с убийцей кроликов.

Калеб пожал плечами.

— Если ты продолжишь убивать кроликов, я… — Касандра напряглась, пытаясь придумать подходящую угрозу.

— Ты — что? Расскажешь маме? И папе? И Калии? — Калеб чуть не подавился от смеха.

Угроза сестры звучала абсурдно. Мать сама навела его на мысль превратить смерть в искусство, отца беспокоили только медали, а Калия жила в мире кисточек и угля для рисования, где существовали лишь анатомически безупречные обезьяньи зады.

— Я расскажу об этом Тунис.

Имя двоюродной сестры прогремело в голове Калеба. Именно так: тяжесть этого имени ощущалась как аневризма, как что-то очень раздражающее и хрупкое, в любой момент готовое разорваться. Но еще хуже было покалывание в сердце. Пятнадцатилетняя Тунис и ее слишком громоздкие очки. Калеба затошнило. От нервов он едва ли не начал заикаться. Может, это наследственное.

— Н-нет… Ты не посмеешь.

Касандра с издевкой улыбнулась:

— Извращенец, сохнущий по своей кузине. Убийца кроликов.

И хотя все это произошло в самом начале того тяжелого для семьи года, Калеб не забыл угрозу Касандры.

Возможно, «питать отвращение к старшей сестре» — слишком сильное выражение, однако именно это испытывал Калеб к девушке, с которой его роднили гены. Поэтому он с трудом сдержал смех, когда увидел, как ее волокут по улице. Отец тащил ее за руку, и ни один из них не издавал ни звука. Захватывающее зрелище, по крайней мере для Калеба, свидетеля, облокотившегося на ограду, созерцавшего сестру, низвергнутую с трона. Медали отца колыхались на груди, звенели как жестянки. Калеб незаметно подобрал мертвого воробья и еле втиснул его в карман джинсов.

— Ка-касандра, поднимайся в свою комнату, — приказал ей отец на пороге дома.

— Что случилось? — спросил Калеб, стараясь не рассмеяться.

Папа пожал плечами:

— Ничего, Калеб. Зайди тоже в дом. Закрой дверь! Сколько раз повторять! Почему н-никто не подчиняется моим п-приказам?

Калеб молча переступил порог.

— Убийца воробьев, — прошептала Касандра, столкнувшись с братом в коридоре.

— Извращенка, трахающаяся с мостом, — ответил ей Калеб.

Тетя, некогда немая, а теперь обретшая голос, не решала, как именно уйти из жизни членам семьи и какой способ будет наиболее эффективным. Целыми днями она давала точные указания своим хриплым голосом паршивого кота, и все слушали ее с восторженным обожанием, кроме маленькой мамы, наблюдавшей за всем этим исподтишка и на расстоянии. Сравнивали различные способы, оценивали их сложность. Кто-то предположил, что, перерезав себе вены, они порадуют Бога, вызвав к жизни те давно ушедшие дни, великую эпоху, когда ему делали подношения в виде мирры, золота и приносили в жертву голубей. Однако тетя ответила недовольной улыбкой, означавшей, что такой способ недостаточно эффективен в глазах Бога, и продолжила рисовать бабочек, не давая никаких новых указаний. Той, кто решила за всех, выбрав яд как устраивающий всех и наиболее гигиеничный способ умереть — способ, который был бы понятен Богу и избавил бы их от страданий под ножом новоявленного семейного мясника, — стала бабушка.

— Господь поймет, — сказала она и посмотрела на свою дочь-художницу, из-под руки которой на бумаге рождались невероятные бабочки — они становились все ярче и больше. Воля Божья была непостижима для всех, кроме тети, некогда немой, а теперь обретшей голос, поэтому, чтобы развеять последние сомнения, бабушка посмотрела на дочь и спросила: — Ведь правда, доченька?

И та подтвердила сказанное улыбкой, которую вся семья сочла совершенной. Через эту улыбку Господь обращался к своей пастве, к человечеству, опустившемуся перед ним на колени, к тем последним свидетелям, стоявшим на коленях перед нарисованными бабочками, чтобы причащаться и поклоняться Богу во веки веков, точнее, в течение тех последних дней жизни, что им оставались.

Яд стал одним из ингредиентов. Действительно, семья выразила полное равнодушие к жизни, выбрав лучший способ с ней попрощаться: они приготовили мясо и рыбу и приправили все это огромным количеством крысиного яда. Тот обед включал в себя всевозможные традиционные десерты: флан, сладкую рисовую кашу, чизкейки вместе с фруктовыми соками из папайи, дыни, гуана-баны, огромные кастрюли, полные риса и тамалей. Их смерть должна была стать роскошной, и они бы вошли во врата рая довольные, словно бабочки, слишком толстые, чтобы взлетать высоко, бегущие от отвратительной земной жизни в чудесный мир по Божьему мановению. Приготовление к семейному самоубийству было овеяно радостью, и маленькая мама тоже присутствовала на званом обеде — перед ней поставили другую еду, без яда. Указания тети и Бога были ясны: девочка должна жить, потому что ей суждено возвратить в этот мир Божье семя.

Застолье удалось на славу. Вся семья собралась отпраздновать смерть: включили музыку на полную громкость, танцевали, покуда хватило сил, играли в домино или другие настольные игры, то и дело издавая победные крики. Тетя показала себя гостеприимной хозяйкой. Она обнимала каждого, без устали подавала блюда на стол, разливала сок. Впервые в жизни она забыла о своих бабочках.

Маленькой маме подали отдельно приготовленное для нее блюдо. Тетя была с ней очень нежна, даже поцеловала в щечку, и поцелуй тот был похож на укус. Один за другим члены семьи почувствовали себя плохо. Появилась тошнота и резь в животе, которые можно было принять за обычное недомогание, только с каждой минутой они становились все сильнее. Тогда тетя взяла маленькую маму на руки, отнесла в пустую комнату и сказала:

— Жди здесь, пока все не утихнет. — Чесоточный тон ее голоса контрастировал с ароматом, который источал ее рот, — запахом жасмина и фруктов.

Тетя снова поцеловала ее в щечку — тем поцелуем, похожим на укус.

— Прощай. Скоро мы с тобой встретимся, — сказала она и закрыла дверь.

Снаружи послышались первые стоны и крики. Маленькая мама смирно сидела на месте, в точности как наказала тетя, не хватало еще, чтобы Бог прогневался, увидев, что она двигается, чихает или ищет помощи. Маленькая мама медленно протиснулась к двери комнаты. Она находилась в тетиной спальне, стены которой покрывали сотни, тысячи листков с изображением бабочек.

Когда снаружи наконец воцарилась тишина, когда утихли все звуки и рвотные массы перестали низвергаться, словно манна небесная в виде помоев, когда остановилось даже хриплое дыхание тети, теперь навеки немой, маленькая мама поняла, что можно выйти из комнаты. Но не сделала этого. Не смогла.

Над ней, на стенах, на полу, в каждом углу, куда бы ни упал взгляд, были бабочки — живые, уже не анатомически безупречные, а существа из реального мира. Маленькая мама попыталась пройти, не задев их, но комната была так наводнена насекомыми, что дюжина из них тут же превратилась в пыль под ее ногами.

Крылышки отчаянно трепетали. Бабочки не хотели умирать, но маленькая мама их ненавидела. Она ненавидела их, потому что знала, что они живые и что за дверью, во взрослом мире смерти, ее не ждало ничего, кроме одиночества. И потому она начала их топтать. С яростным удовольствием. С улыбкой убийцы. Впервые в жизни маленькая мама испытала счастье. Давить бабочек оказалось лучшим способом стать счастливой.

На коленях у Усатого дедушки неудобно. Касандра уже слишком взрослая, чтобы играть с куклами, но Усатый дедушка каждую неделю приходит с розовым свертком.

— Открой его! Открой! — говорит он Касандре, и девочка улыбается, изображает радость, удивление, притворяется, будто ей не терпится разорвать розовый сверток, увидеть, что там внутри, поэтому она срывает с него ленточку, оберточную бумагу и с напускным восторгом прижимает к себе очередную куклу.

Касандра уже слишком взрослая, чтобы сидеть на коленях Усатого дедушки, но он настаивает:

— Иди сюда, садись… Расскажи что-нибудь Усатому дедушке.

Касандра придумывает несуществующие миры с воображаемыми приключениями и детскими историями, которые этот взрослый слушает с большим увлечением, словно маленький мальчик. Кажется, он не замечает, что Касандра уже выросла и надевает это платье с оборками, только чтобы Усатый дедушка каждую неделю мог видеть ту маленькую девочку, которой она когда-то была. Касандра знает, что незнание — это тоже власть, поэтому, пока Усатый дедушка хочет думать, что ей восемь лет, Касандра продолжит играть в его игру.

— Ты никогда не говоришь со мной о папе, Ка-сандрита. Он тебя не обижает? — спрашивает Усатый дедушка как бы между прочим, обычным тоном и с привычным выражением лица.

Но Касандра не дурочка, она чувствует опасность.

— Он много работает… — отвечает она и ослепляет его своей самой невинной улыбкой, от которой у нее появляются ямочки на щеках, улыбкой, которая обычно заставляет Усатого дедушку вздрогнуть от нежности. Но только не сегодня.

Усатый дедушка достает из кителя сигару и закуривает.

Касандра кашляет. Маленьким девочкам положено кашлять от дыма, выпускаемого взрослыми.

— Ты уже достаточно большая, чтобы потерпеть, пока Усатый дедушка покурит рядом, правда, Касандрита?

Касандра впервые подмечает глубину взгляда этого человека, который не носит медали, потому что не нуждается в наградах: он сам их присуждает и отказывает в них.

— Да. — Она решает не врать ему.

— Тогда давай поговорим о твоем отце.

— Он меня любит.

— …Но не дарит тебе кукол. У него, наверное, на это почти нет времени, так?

— Да, наверное.

— Тогда на что он его тратит?

— Не знаю.

— Хорошо, допустим, ты не знаешь, ладно… но ты уже большая девочка, которая видит и слышит все, что происходит в доме. Например, что ты думаешь о дяде и тете?

— О моих дяде и тете?

— Тунис и Торонто — ну и имена! Надо же было настолько испоганить судьбу собственным детям такими именами. Ужасно! Слишком необычные имена для нашего времени и нашей страны.

— Ну да. — Касандра решает проявить дружелюбие, чтобы Усатый дедушка не разозлился. — Калеб влюблен в Тунис.

— Правда?

— Ага.

— А в каких отношениях твой отец с дядей и тетей? Они много разговаривают? Ходят друг к другу в гости?

— Ну… думаю, да.

— Конечно, они же семья, понятное дело. А они, случайно, не говорят обо мне, Касандрита?

Касандра ощущает, как табачный дым, выдыхаемый Усатым дедушкой, заполняет ей мозг. Он густой. Этот дым похож на туман.

— Возможно. Не знаю. Может, и говорят.

— Ну же, не стесняйся. Ты же наверняка что-то слышала. У стен есть уши. Ты не знала, что уши в стенах потом мне все рассказывают? — На секунду лицо Усатого дедушки озаряет прежняя улыбка, почти нежная, но без лишней фамильярности. — Твой отец — важный человек. Ты им гордишься?

— Думаю, да.

— Уверен, что да, Касандрита. Что твой папа говорит обо мне? Что он рассказывает об Усатом дедушке?

— Что ты высокий.

— Но не только это. Наверняка он говорит что-то еще. Видишь ли, ты умная девушка… умная девочка. А умные девочки умеют слышать больше, чем им говорят. Ты же знаешь, что нехорошо скрывать что-то от Усатого дедушки, правда?

Да, Касандра это знала: Дедушка моментально превратится в Генерала.

— Он боится тебя, — наконец шепчет Касандра и затем добавляет, уточняя собственные слова: — Тебя.

— Теперь понятно, от кого ты унаследовала ум, Касандрита. Правильно делает твой папа, что боится Усатого дедушки. А теперь скажи мне: что говорят дядя и тетя? Что они говорят, когда встречаются с твоим папой?

— Не знаю. Они разговаривают наедине. На крыльце. Снаружи. Или еще где-нибудь.

— Где именно?

— Не знаю. Где-то там.

— Усатый дедушка был бы счастлив услышать от своей Касандриты правду.

Клуб дыма. Прямо в лицо Касандре. Кашель.

— Я всегда знал: заика никогда не ошибается в словах. — Улыбающееся лицо Усатого дедушки похоже на маску. — Ты так не думаешь? Медленная речь… повтор слога за слогом… это дает время подумать. Я всегда был уверен, что заикам нельзя доверять.

Клуб дыма. Кашель.

— Ты уже слишком взрослая, чтобы играть в куклы, Касандра. Да уж, как бежит время. В следующий раз выберу что-нибудь получше. Платье. Об этом же мечтают современные девушки. Платье в цветочек.

Клуб дыма.

— Тунис и Торонто — какие неприятные имена! Хотя, если подумать, имя Касандра тоже довольно редкое. И Калеб, и Калия. Давая ребенку имя, ты закладываешь его характер. Мы то, что обозначают наши имена, Касандрита. Ты знаешь, что такое идеологическая проблема? Эта проблема заключается не только в противоречии с моралью одного человека, она идет вразрез с моралью родины. К примеру, имя Касандра может указывать на некоторое идейное расхождение, тебе так не кажется? — Усатый дедушка раздавил конец сигары о деревянный стул.

Касандра молча кивнула. Она не знала, что сказать.

— Ладно. А теперь расскажи мне о твоем отце. Не бойся. Расскажи Усатому дедушке. И если будешь хорошо себя вести, я подарю тебе платье в цветочек, красивое платьице, как у взрослой девушки, окей?

Человек кричит, и его крик пролетает между ног слона, раскачивающегося на странице. Плывет по течению, имитирующему волоски хобота. Калия слушает звон медалей, этот незначительный звук, не замечаемый никем, кроме нее. Есть еще много таких звуков. Например, странное журчание крови в аорте. Легко услышать журчание крови в аорте человека с медалями, не говоря уж о ржавом поскрипывании на внутренней стороне бедер девушки в цветастом платье. И почему никто не слышит звук ногтя, скребущего по коже, задается вопросом Калия, звук экземы, который разносится там, снаружи, вдалеке от дома, щелканье и судороги мира. Калия прижимает карандаш к белому листу, чтобы услышать хруст, и вдруг встречается глазами с женщиной.

— Калия, посмотри на меня.

Калия не слушает. Сейчас ее больше занимает цвет и звук крыла, которое начало появляться у слона между ногами.

— Я сказала, посмотри на меня. Давай поговорим.

Поднять глаза не сложно. Проще и быть не может. Нужно поправить линию, изгиб крыла возле ног слона, который на глазах принимает вид кокона. В воображении художницы анатомически совершенное животное способно превратиться в летающий зародыш.

— Это же ты, я права? — спрашивает женщина на каблуках, которую Калия знает под особым именем из двух повторяющихся слогов: ма-ма.

Какая разница, чего она хочет? Нога и крыло.

Нога, превращающаяся в крыло.

Бабочка как оболочка, в которой спит слон.

Слон как протобабочка.

Калия внимательно слушает: женщина напротив нее — целый оркестр звуков, невидимых звуков, которые улавливает только Калия. Сложно сконцентрироваться на рисунке, когда все время отвлекаешься на то, как хрустят ее волосы. И, прислушавшись, вдруг понимаешь, что волосы любого живого существа постоянно растут — этот процесс не останавливается и после смерти. Волосы — единственное живое, что нас сопровождает всю жизнь, только они способны доказать торжество понятия «жизнь» над понятием «исчезновение», мы не настолько конечны, как нас хотели заставить поверить, есть и другие вещи, расцветающие в тишине. То есть на уровне инфразвука личинки мух растут во всех измерениях. К примеру, сами мухи издают хлопки, когда гадят на шторы, защищающие окна от любопытных взглядов прохожих. Как раз в этот самый момент, когда разум Калии пытается сосредоточиться на рисунке, одна из мух решила усесться и нагадить на одну из медалей, позвякивающих на груди мужчины. И только звук, с которым мушиный помет приземляется на жесть, ошибочно именуемую золотым сплавом, доставляет Калии радость и примиряет со всей этой ситуацией. Затем она вновь слышит голос женщины:

— Я только хочу, чтобы ты сказала мне правду. Скажи мне, это ты, там внутри? Бог начнет разговаривать со мной в какой-то момент?

Человек с медалями кричит, и его крик проскакивает между крылом слона и ногой бабочки. Чудовище на рисунке Калии может быть одним из множества образов, которые принимает Бог, когда отказывается говорить и покидает нас.

Муха гадит на другую медаль на груди кричащего человека. Потом на следующую и еще на одну.

Мухи постоянно гадят. Калия думает, что мухи — это бабочки, которых заслуживают обитатели этого дома.

Для того чтобы эта история стала настоящей любовной трагедией, достойной внимания поэта Елизаветинской эпохи, о чьей личности до сих пор спорят самые сведущие знатоки английской драматургии, для того чтобы моя история приняла вид реальной домашней драмы, в ней произошел побег и появился кастрирующий отец, отправившийся на мои поиски. В этой домашней драме фигура отца не окрашена черной краской — в ней все персонажи серы: черные точки с белыми пятнами, и наоборот, что придает большую достоверность сюжету. Это порождает разочарование. И злость, потому что у отца недостаточно крепкие яйца, чтобы сделать из меня героиню трагедии, у него на лице написано: он понятия не имеет ни как установить порядок, ни как воспитывались его дети. Только теперь он осознает это и в глубине души сожалеет о том, что важность военной формы перевесила отцовский долг. Он вызывает жалость и гнев. Жалость — потому что на самом деле хочет быть хорошим отцом и не знает как. Ему стоит труда взять мои трусики кончиками указательного и большого пальцев и вложить в мои руки этот предмет одежды, испачканный потом и бог знает еще какими интимными выделениями. Он понимает, что произошло, и чувствует отвращение к трусикам и к тому, что нарушил интимную неприкосновенность дочери. Мне бы помочь отцу и забрать их у него. И нужно бы, да только гнев вытеснил милосердие, окей? Захоти я стать героиней этой истории, это не обяжет меня ни к чему — ни к доброте, ни к снисходительности. В действительности я могла бы быть антагонистом, черным пятном с белыми пятнами, абсолютно правдоподобным персонажем, лишенным ненависти к своему отцу и в то же время не желающим облегчить ему жизнь.

Пытаясь вернуть мне трусы, отец мечется из стороны в сторону. Он сутулится. Каким же он кажется старым! Старым и потрепанным. Думаю, это из-за веса медалей: они лязгают, бряцают, исполняют концерт старинных вещей. Вернее всего, именно медали постепенно превратили отца в тень.

Да, его старость прямо бросается в глаза. На самом деле он довольно посредственный персонаж. Ему всегда хотелось прослыть хорошим отцом и разрушить миф о том, что военные не умеют быть снисходительными к детям, и неважно, насколько гнусны и отвратительны наследники.

Чтобы вы понимали, я отношусь и к тем, и к другим.

В конце концов отец решает положить трусы на стул и делает это с такой осторожностью, что движение кажется неестественным, заученным, отрепетированным и наигранным. Я бы предпочла, чтобы он ударил меня, но не смотрел этими мушиными глазами.

— Ка-касандра…

Какасандра. Опять. Моему имени предшествует навозная приставка.

— Ка-касандра, ты же была лучшей из всего помета…

В голосе звучит такая горечь, что отца становится жалко.

Почти.

Он произнес: помета. Мог бы сказать что-то другое. Например: ты была лучшей из всех моих детей, моей гордостью, моей отрадой, и тем не менее выбрал именно это слово, которое низводит меня до уровня любимой собачки из слабого помета, добавляя зловонную приставку к моему имени, чтобы окончательно все испортить, как всегда.

Было бы не так обидно, если бы он сказал: «Хорошая девочка» — и швырнул бы мне кость, окей?

Не то чтобы я ратовала за чистоту языка, но если воспринимать это все как домашнюю трагедию или драму, отец выбрал самый отвратительный способ донести свою мысль. И мало того, он пополнил список своих прегрешений, подняв вверх указательный палец — типичный авторитарный жест, благодаря которому его узнавали на парадах и фотографиях рядом с Усатым дедушкой.

— Ка-касандра, какая г… гадость! Какой с… стыд!

— Я люблю ее.

Ага. По глазам видно, как у него выворачивает желудок, а мне не остается ничего другого, кроме как со всем доступным мне достоинством принять на себя роль трагической героини. Признание в любви ничего не меняет, по крайней мере в голове отца, который продолжает демонстрировать отвращение, однако оно хотя бы может послужить хорошей драматической завязкой для дальнейшего развития конфликта. Чтобы вы понимали, это не так-то просто, окей? В этом произведении выступают не персонажи Елизаветинской эпохи, придуманные гением, а заурядная группка родственников, управляемая голосом отца.

— Как давно ты это поняла? — кричит он.

Я пока не могу определить, что важнее: рык, который вырывается из его рта, или обвиняющий тон.

Он не ждет от меня ответа, и именно в тот момент я понимаю, что вопрос был направлен в другую сторону: пассивным наблюдателям домашней драмы — маме и Калебу, недвижно созерцающим всю эту сцену с пониманием и удовлетворением на лицах. Например, у мамы на губах играет ее лучшая улыбка — улыбка женщины, живущей без оргазмов, но с жаждой мести, которую она прямо сейчас примется вкушать холодной. Даже Калия на мгновение поднимает голову, выходит из режима рисования и фокусируется на конкретном предмете — моих трусах цвета фуксии, сверкающих, будто предмет из другого мира, среди серой мебели гостиной.

— Она проявляла некоторые отклонения в своем сексуальном поведении уже… — пытается вспомнить мать, — какое-то время.

— Как давно?

— Довольно давно, — произносит она наконец голосом чахоточного воробушка, обеспокоенной матери, голосом, которым невозможно никого обмануть, без намека на лукавство, в какой-то степени даже забавным из-за его искусственности.

У меня побаливают колени, поэтому я подхожу и сажусь на свои трусики танга. Калия мгновенно теряет к ним всякий интерес и возвращается к своим рисункам слоновьего периода. Тем временем отец начинает ходить по гостиной, он ходит так долго, будто марширует на параде. Странно видеть его без мундира, но с медалями на рубашке, а еще немного смешно — некоторые действия теряют смысл, если их совершают в ненадлежащем месте. Жирная муха подлетает и садится ему на лоб. Мухи очень любопытны — чуют конфликт издалека.

Мать вяло оправдывается:

— Тебя никогда не было рядом. Я думала, проблема сама рассосется.

Ага. Значит, я проблема. Какасандра — это проблема, и мама ведет свою изящную игру, приправленную цикутой: она знает, когда открыть рот, а когда лучше промолчать. И умолкает, не издает больше ни звука, ловко передав роль инквизитора другой стороне — в противоположный угол ринга, называемый «Отец».

— Я люблю ее, — еле слышно подаю голос. Несмотря на это, отец улавливает мои слова, и на его лице отражается вспышка негодования. — Это моя девушка.

— Мост — твоя д-девушка, Ка-касандра?

Папин вопрос повисает в воздухе, Калеб смеется.

Плохая идея.

Глаза отца мечут молнии;

— В этой семье испорченная кровь! Порочная кровь!

Он выкрикивает нелепости. Ходит по гостиной из угла в угол. Ускоренным шагом. Медали звенят.

Его голова мотается из стороны в сторону, как у огромной плюшевой куклы, и вдруг он кричит матери:

Ты не видела ее! Она была там, на улице, у всех на виду! У нее испорченная кровь! Гнилая кровь! Она… т-трогала себя на этом мосту! Ты посмотри, посмотри на это!

Он ищет взглядом танга цвета фуксии, которые исчезли под моими ягодицами. Я устраиваюсь поудобнее, так, чтобы он смог наконец заметить трусы. Отец брезгливо поднимает мое нижнее белье, размахивая им, как флагом какой-нибудь страны сексуальных извращений:

— На мосту — и внизу на ней не было ничего!

Думаю, впервые в жизни отец говорит на тему, которая не касается напрямую политики или его восхождения по карьерной лестнице в этой стране. Даже если бы в моих гениталиях имелся политический смысл, отец все равно не понял бы. Окей? Я не такая дура.

— Я люблю ее, — добавляю я всякий раз, когда крик отца начинает терять прежний накал. Нужно поддерживать пламя.

— Ты послушай ее! Послушай, что г-говорит твоя дочь! Она любит м… м-мост! И говорит, что это… женщина! — вновь кричит он на мать.

Если бы Калия могла нарисовать то, что творилось в голове у отца, получилась бы абстрактная картина. Линия, пересеченная треугольником, пятно в углу и множество клякс. Не знаю, что папу раздражает больше: что предметом моего желания стал мост или что этот предмет женского рода. Он еще не решил, но мои ярко-розовые трусы уже превратились во флаг, болтающийся из стороны в сторону.

Наконец отец подходит ко мне.

Именно теперь пьеса приобретает трагический оттенок.

Он смотрит мне прямо в глаза.

И говорит:

— Даже если мне п-придется оторвать тебе г-го-лову, я сделаю все, чтобы ты стала н-нормальной, Ка-касандра.

— Я люблю ее.

— 3-замолчи, Ка-касандра.

Опять эта зловонная приставка.

— Можешь нас разлучить, — шепчу я, — можешь запереть меня, оторвать мне голову — делай со мной что хочешь, но ты ничего не изменишь. Я люблю ее:

Я произношу абсолютно обычные слова, окей? Не претендую на богатую метафорами речь или особую литературную ценность. Этих слов достаточно, чтобы разум отца — абстрактная картина — взорвался.

— В этом д-доме огромные проблемы с моралью и поведением! Ог-г-громные проблемы. Испорченная кровь.

Мать пожимает плечами. Она знает, что это камень в ее огород.

— Д-дом — это м-маленькая страна. А семья — это на-народ! Народ!

Опять скучные фразы о политике. Мама зевает. Калеб мечтает о чем-то своем. Калия остается Ка-лией.

— Дисциплина! Вот что нужно этой с-стране! Я возьму кнут! Я в-возьму бразды в свои руки! Потянем в-вместе этот прицеп, называемый с-семьей. Я спасу тебя любой ц-ценой, Ка-касандра.

— Я люблю ее, — повторяю я, и отец вдруг с новой силой входит в раж:

— Дисциплина — это основа с-страны! Основа в-всего! И никто, к-кроме меня, не способен вернуть вас на путь истинный, Ка-касандра.

Опять эта смрадная приставка.

Из угла доносится безобидное покашливание брата. Тем не менее из-за этого звука срабатывают тревожные маячки внутри абстрактной картины, которую сейчас являет собой разум отца.

— Честь, целомудрие и слава! Мы победим! — уверенно выкрикивает он, и тут я понимаю, что заикание прошло. — Долой испорченную кровь! Честь, целомудрие и слава! — вновь кричит отец и добавляет: — Я приведу страну к свободе!

После этой речи у меня во рту остается кисло-сладкий привкус. Отец размахивает моими трусами, которые сейчас еще больше напоминают флаг неудачника. Его пальцы уже не сжимают брезгливо этот предмет одежды. Они прикасаются к моему поту и трогают следы ржавчины, оставленные моей возлюбленной.

— Этой семье нужен сильный лидер. Вы меня еще не знаете, нет, нет. Но у вас будет время — все время на свете, — грозится отец, завершая свою речь, ни разу при этом не заикнувшись.

Они познакомились на параде. Мама шла в высоких сапогах. Сапоги были велики, и она хромала, что придавало ей невинный и легкомысленный вид, которому завидовали остальные девушки, обутые в сапоги подходящего размера.

— Мо-мо-мозоли? — спросил ее какой-то мужчина — в то время его можно было назвать кем угодно, только не отцом.

Мама, тогда всего лишь довольно привлекательная прихрамывающая девушка, с улыбкой кивнула. Она мгновенно узнала этого типа. Трудно было не узнать. Ее удивило, что он без охраны, в самой гуще неотличимых друг от друга людей, такой же, как все, рядовой солдат, будто он забыл о своем ранге. Тогда впервые в жизни мама почувствовала себя важной. До встречи с отцом она просто существовала, была одной из множества девушек, мельтешащих в униформе под палящим солнцем этой страны, без единого знака отличия, без единого внешнего знака, который указывал бы на происхождение. Мама приноровилась быть такой же, как все, потому что непохожесть могла стоить дорого.

С тех пор как ее семья решила совершить самоубийство, с момента появления бабочек, с того момента, как голос тети, вернее, глас Божий, что использовал тетины голосовые связки в качестве амфоры, заглушили предсмертные хрипы отравленных членов семьи, с того момента молодая мама знала, что несет на себе семейную печать: проклятие испорченной крови.

Она плохо помнила, что произошло вслед за массовым самоубийством семьи. Над ней трепетали крылья бабочек, а потом все окутал туман, дымовая завеса. Тем лучше — желательно было стереть все воспоминания. После случившегося страна ее не оставила. Сиротку-маму поместили в один из домов для детей, лишившихся родителей, отвергнутых детей, детей-изгоев, иными словами — в приют, олицетворяющий все то, что страна желала дать своему населению. Сиротка-мама постаралась быстро вычеркнуть произошедшее из памяти. Ей пришлось приноровиться к жизни в новых обстоятельствах, и она в этом преуспела: бремя биологического родства с группой самоубийц было забыто благодаря постоянным попыткам мамы занять свое место в загадочной картине мира.

С тех пор она прошла через множество психологов и психиатров. Они ее убедили: любую травму можно вылечить с помощью науки. Бабочек смерти, что ожили прямо на глазах, вспорхнув с листа бумаги под силой темных чар, никогда не существовало. Это подчинялось логике. В мире нет ничего, что нельзя объяснить с помощью логики. Ничто в этом мире не связано с ее травмой. Мы видим то, что хотим видеть. А дети, как известно, особенно поддаются влиянию со стороны. Поэтому мама заставила себя стереть воспоминание о бабочках. В ее памяти они никогда не существовали. Психиатры и психологи улыбнулись и погладили ее по голове. Хорошая девочка. Очень хорошая девочка. Мир логики вновь победил хаос невежества.

И с того момента все пошло почти безупречно.

Почти — потому что, как только маленькая мама закрывала глаза, ее мозг рисовал бабочек, которых она так ненавидела. Они находились все там же, в ящике, спрятанные в стопках психологических тестов, избежавшие многих часов терапии. Упрямые бабочки. И все же достаточно было открыть глаза, чтобы их позабыть. Мир продолжал вращаться вокруг своей оси.

Однако в реальности все обстояло по-другому, и мама это очень хорошо понимала: бабочки по-прежнему оставались на месте, в самой глубине воспоминаний.

В молодости маме не нравились военные сапоги и парады. Ее неимоверно утомляла ходьба маршем, из-за которой сапоги постепенно натирали ноги. Мозоли росли. Она невольно отставала. Мама всего лишь хотела быть частью толпы, быть как все, что в действительности не должно было представлять труда даже для такой, как она, сироты, выросшей в приюте, созданном государством для детей-изгоев. Все было единообразно: одинаковые сапоги, одинаковые платья, одинаковая форма, одинаковые мысли, одна жара, одно лето на всех. Мама могла выделиться только мозолями. Лишь хромота отличала ее от остальных. Но в тот день ей повезло.

— С-сапоги т-тебе жмут? — снова спросил мужчина-военный, чье лицо мама прекрасно знала.

Он не казался ей особенно привлекательным, однако подчас власть придает необычные черты, которые легко спутать с красотой, — молоденькая мама посмотрела на мужчину, и он ей понравился. Она и представить себе не могла, что военный его уровня мог так заикаться, какая прелесть, что такой важный человек нервничал, проявлял сочувствие и был небезупречным. Определенно в тот день у мамы отказали не только ноги.

— Спадают, — ответила она. — На размер больше, чем надо.

— П-пойдем найдем тебе новые сапоги. Так не годится.

Если бы молоденькая мама могла выбирать, она надела бы не сапоги — неважно, старые или новые, а туфли на высоких красных каблуках, те, от которых появлялись настоящие мозоли. Стоя на этих шпильках в своих мечтах, мама чувствовала себя самой красивой на свете. Разумеется, подобные фантазии были тогда под запретом, по крайней мере для нее, старающейся быть как все и не выделяться. В тот момент возможность получить новые сапоги, познакомиться с заикающимся облеченным властью мужчиной было верхом ее мечтаний.

Она последовала за ним сквозь толпу. Не говоря ни слова.

Охранники властного заики уставились на молоденькую маму.

— Она пойдет с-со мной, — сказал он, не добавляя ничего больше, да было и не нужно.

Два месяца спустя они поженились, к тому времени мама уже носила под сердцем Какасандру и отказалась от оргазмов. Папа подарил ей красивые туфли на каблуках. Они были не красного, а всего лишь черного цвета, но мама поняла, что этим подарком он показал, что счастлив. Из-за беременности у нее опухли ноги, и туфли на каблуках лежали без дела. Еще в утробе матери Какасандра проявляла дурной характер. Она вызывала утреннюю тошноту, судороги и отеки. Мама попыталась втиснуть ноги в туфли и почувствовала разочарование.

— Они мне не подходят, — виновато пожаловалась она мужу.

— С тобой и твоими ногами всегда все сложно, — ответил он.

Она никогда его не любила. Этот властный заика все время был озабочен политикой и государственными делами, восхождением на очередную ступеньку лестницы долга и своими медалями. Мама сосредоточилась на рождении детей, чтении книг по психологии и коллекционировании обуви. Для нее любовь заключалась в возможности завладеть новой парой туфель и отсутствии необходимости надевать сапоги и маршировать на параде, натирая мозоли.

Калеб спустился в подвал и вытащил из кармана мертвого воробья. Тот был почти раздавлен и являл собой бесформенную массу. Жаль. Его уже не вставишь в пазл. Печально. Столько усилий впустую. Столько усилий, превратившихся в бесформенную массу. Мертвые тела не обладали достаточной прочностью: Калеб прижимался к стене, пока папа говорил и говорил, а Касандра постоянно повторяла одно и то же, свое «Я люблю ее» с отвратительным запахом ржавчины, который, видимо, из всех членов семьи чувствовал только он.

У Калеба в голове застрял образ трусиков Касандры. Это воспоминание цвета фуксии порождало необычные щекочущие ощущения. Если старшая сестра носила такое нижнее белье, возможно, Тунис тоже. От имени кузины, от воспоминания о ней у Калеба по телу побежали мурашки. Ему было несложно представить себе Тунис в таких трусиках цвета фуксии, Тунис, пахнущую ржавчиной.

Лучше не думать о ней, об этой девушке в очках.

Тунис под запретом.

Калеб знал, что никогда больше не увидит кузину, после того как ее родители стали врагами народа.

То лето грозилось быть длинным и удушливо жарким.

Мальчик заставил себя думать о воробье, вернее, о той бесформенной массе с крылышками и чем-то похожим на клюв. Он искал ему место в своем произведении.

И тут Калеб услышал покашливание прямо у себя за плечом. В нос ударил запах ржавчины.

— Что ты здесь делаешь, Касандра? — спросил он. — Тебя разве не наказали?

— Ага. Ну и что?

При виде мертвого воробья на лице старшей сестры появилось отвращение. Калеб ожидал от нее оскорблений, но Касандра сжала губы и ничего не сказала.

— Что тебе нужно? — Он первый нарушил молчание.

— Папа слетел с катушек. Ты заметил? Признайся, что заметил.

— Это ты совсем поехала, любительница мостов.

— Точно, убийца воробьев, — со вздохом ответила Касандра. — Я серьезно. Если ты мне не поможешь…

— Даже не проси, Касандра. Оставь меня в покое. Не видишь — я занят.

— Отец сошел с ума. Это твои проблемы, если ты этого не понимаешь. Папа хочет превратиться в Усатого дедушку. Ты знаешь, чем это грозит?

— Мне все равно.

— Он начнет ставить на нас эксперименты. Плюс-минус как Усатый дедушка. Разве что тот — в масштабах страны.

— Слушай, Касандра, ты влюблена в мост, поэтому не говори мне об экспериментах. Оставь меня в покое.

— Такой человек, как папа, не откажется от власти — ее нужно у него забрать.

Калеб захлебнулся хохотом:

— А, значит, ты не только любительница мостов, но и враг народа.

Его старшая сестра пожала плечами:

— Ты не знаешь Усатого дедушку, Калеб. А я знаю. Только представь, что папа в него превратится. Он сделает твою жизнь невыносимой. И мою. Даже жизнь Калии. Ты не догадываешься. Даже не понимаешь, что это значит. У нас появятся новые законы…

— Оставь меня в покое.

— Идиот! Такой человек, как папа, опасен. Он все потерял. У него все отняли. Остались только мы. Как ты этого не понимаешь?!

— Слушай, да мне все равно. Отстань от меня.

Касандра потрогала пальцем мертвого воробья:

— Окей, дело твое, но ты об этом пожалеешь. Папа сошел с ума. И это лето будет длиться вечность, Калеб. Не говори потом, что я тебя не предупреждала.

Он не стал раздумывать над словами Касандры. Сказать по правде, сейчас его больше волновали воспоминания о потерянной кузине Тунис и ее очках. Больше всего ему хотелось представить ее розовые трусики, а еще сделать так, чтобы сплющенный воробей нашел свое место в его пазле из мертвых зверей.

— Почему тебе не нравятся бабочки, мама?

— Потому что они посланницы смерти.

— Откуда ты знаешь?

— Мне сказала об этом моя тетя.

— Ты их боишься?

— Бабочек? Немного. Но я не против, если ты их правда убиваешь.

— Нет! Они…

— Знаю, знаю, Калеб. Ты мне рассказывал: они тебя ищут, касаются крылом, и все. Падают. Убивают сами себя. Да, я знаю.

— Но так и есть.

— Значит, то, что про тебя говорит твоя сестра, тоже правда?

— Кролик умер сам.

— Калеб, ты можешь быть с мамой откровенным. Тебе нравится мучить животных?

— Нет!

— Если ты будешь что-то скрывать, мама не сможет тебе помочь.

— Я ничего с ними не делаю.

— Ты их травишь? Бьешь?

— Нет!

— Ты испытываешь удовольствие, когда дела ешь это?

— Они просто умирают. Это не моя вина.

— Конечно же нет. Никто тебя и не винит. Мне, например, не нравятся бабочки. Я считаю их мерзкими насекомыми, которые не должны существовать.

— Но они очень красивые.

— Расскажи мне, что случилось в тот день в зоопарке.

— Я пошел туда с папой и Касандрой. Звери вели себя странно. Папа закричал.

— И ты почувствовал страх?

— Нет, удар током.

— Удар током?

— Да, я его чувствую, когда они до меня дотрагиваются и умирают. Почему они хотят умереть?

— Калеб, первое, что ты должен уяснить: животные не умеют думать.

— Они думают о смерти, мама.

— Откуда ты знаешь?

— Это и так понятно.

— Животные с тобой разговаривают?

— Нет.

— Тогда почему ты в этом уверен?

— Потому что в тот момент, когда они меня касаются и падают, они испытывают облегчение.

— Животные?

— Да.

— Облегчение от чего?

— От того, что уже не живут. Им это нравится. — Вопрос в том, нравится ли тебе то, что они неживые.

— Когда они мертвы, выглядят красиво.

— Тебе так кажется?

— Они перестают двигаться. Так можно получше их рассмотреть. Когда они шевелятся, очень сложно заметить пятна на них или цвета, правда ведь? Но когда они лежат спокойно, все хорошо видно и они выглядят очень красиво.

— Смерть кажется тебе чем-то красивым?

— Да. Когда видишь нескольких мертвых животных, начинаешь понимать…

— Что именно?

— Как один из них подходит другому.

— Правда?

— Да. Например, муравей может хорошо смотреться на птичке, а птичка — рядом с кроликом. Каждый из них по-своему красив, но все вместе они смотрятся гораздо лучше.

— Как скульптура?

— Но иногда их никак не соединить вместе. Это сложно. Как пазл.

— Значит, ты убиваешь их, чтобы построить…

— Они просто умирают. Я ничего с ними не делаю.

— Можешь мне ее показать?

— Что?

— Твой пазл.

— Откуда ты знаешь про мою…

— Ты мне только что про нее рассказал. К тому же я твоя мама. И само собой, я знаю все, что с тобой происходит.

— Ладно. Пойдем со мной.

— Куда?

— Вниз.

— Ты спрятал свой пазл?

— Да.

— Хорошо. В ней есть бабочки?

— Несколько. Ты боишься?

— Ничего страшного.

— Они мертвы, мама. Если они неживые, они не причинят тебе вреда. Они просто хорошенькие.

— Ладно.

— Мама…

— Что?

— Это правда не я. Ты на меня сердишься?

— Нет.

— Тогда ты злишься из-за бабочек?

— Иногда, но не сейчас. Кролик твоей сестры тоже часть пазла? Скажи мне правду, Калеб.

— Только уши.

— Только уши?

— Туда подходили только они.

Многие жаловались на жару в этой стране, на вечное лето без конца и края. Папа знал, что за этими расплывчатыми жалобами, на первый взгляд такими безобидными, прятались идеи врагов народа, врагов Усатого генерала. Те, то ругал жару в этой стране, ругал саму страну и его правительство. Папа был человек простой. Он воспринимал лето как одну из составляющих жизни, которые не нуждались в объяснении и которыми не имело смысла возмущаться. Он терпел мух, пот, бежавший ручьями под рубашкой, даже ржавчину на медалях. Поэтому никак не мог понять маму, которая то и дело обмахивалась широким листом какого-нибудь растения или первой попавшейся под руку газетой, приподнимая блузку, чтобы туда проник воздух. Да, лето было изнуряюще жарким, но не без приятных моментов: например, поездок на пляж. Если в этих краях и есть что-то хорошее, то это место, где море встречается с побережьем, — самые красивые пляжи на свете, где играют здоровые и счастливые дети и где так нравилось проводить время двухлетней Касандре.

Касандру, играющую на песке, и девушку Касандру на мосту разделяет много лет. Отец понимал, насколько правы старики, когда говорят, что время неумолимо и мы здесь, на этой планете, лишь можем наблюдать, как оно разрушает все, к чему прикасается, будь то семья, мечта или ступени на пути к власти. Годы постепенно все разрушают и разъедают, но не нужно их в этом винить — таков их удел с тех пор, как время стало временем, то есть задолго до того, как папа задумался об этом.

Меланхолия.

Солдат не должен быть подвержен меланхолии, одернул себя отец, вернее, голос военного в его голове. Но разве сейчас это имеет какое-то значение? — прозвучал голос уже мягче. Солдат может позволить себе минутную слабость, когда никто его не видит, и в тот момент раскрепощения папа посмел бы пустить грустную слезу из-за своей заблудшей дочери или ее превращения в нечто, ему непонятное. А возможно — кто ему запретит? — отец даже всплакнет из-за всего, что с ним произошло за последний год, из-за своего горького падения, которое так ранило его и разрушило весь его мир.

Когда условные Адам и Ева, хотите — подставьте любые другие имена, оказались изгнаны из эдемского сада — он же сад всевластия, — им пришлось научиться жить заново в мире без Бога, где только ощущалось Его далекое присутствие. Не стремясь сравниться с первородными грешниками, даром что отцу не был знаком грех предательства, он тем не менее разделил их участь, блуждая по неизвестной земле, без проводника, цели и надежды подняться на еще одну ступеньку по лестнице славы.

Папа стал сиротой своей страны, сиротой идей.

А теперь осиротел еще и из-за своих детей.

Он действительно не был идеальным отцом, примерным папой из книжки, который не пропускает дней рождения или важных дат. Скорее его присутствие ощущалось где-то вдалеке: медали открывали многие двери как для его детей, так и для супруги, пусть говорят что угодно, но все они пользовались привилегиями власти. И, несмотря на редкое участие в жизни семьи, отец старался быть хорошим и любил их, пусть в него кинут камень, если это не так.

Калеб никогда не был с ним близок. Он вообще казался необщительным, одиноким мальчиком, погруженным в собственные мысли. К тому же в нем чувствовалось что-то странное. Папа все никак не мог забыть увиденное в зоопарке — животных-самоубийц. О Калии лучше и не говорить. Маленькие дети и правда не очень интересны, они не рассказывают ничего нового и постоянно сосредоточены на физиологических процессах: поесть, покакать, поспать, поесть, покакать, поорать, и все же папа предпочел бы иметь самую обычную дочь, чья жизнь состоит из череды физиологических процессов: поспать, поесть, покакать, чем быть отцом маленького монстра-художника, молчаливого джинна из волшебной лампы. Озноб. Каждый раз, когда отец находился рядом с этой девочкой, по нему пробегал озноб.

Касандра была совсем другой.

Папа ее по-настоящему любил. Во всяком случае, то, что он к ней испытывал, было похоже на настоящую любовь. По-другому он не умел, и нужно признать: он любил Касандру, потому что из всех его детей она единственная казалась ему нормальной. К тому же в течение многих лет Касандра была любимицей Усатого генерала, своего рода внучкой, на которую Генерал обращал много внимания, что в какой-то степени связывало отца не только с властью, но и с источником ее происхождения.

Как бы он хотел, чтобы Касандра навсегда осталась маленькой девочкой.

Но нет.

Папа почувствовал, как пот заливает шею.

Он потерял не только мысль о власти, но и очертания будущего. Папа это знал. После падения на самое дно глубокого колодца подняться наверх уже невозможно. Он отринул всякие чаяния уже в самые первые минуты. Ему не нравилось жить, цепляясь за крохотные островки надежды.

Папа был человеком, твердо стоящим на земле.

После стольких лет военной карьеры помимо воли становишься очень рациональным.

В груди кольнуло от злобы.

Чертова жара и чертова Касандра.

— Я хозяин этого дома, — сказал он, подбадривая сам себя. — И я чувствую здесь гнилую кровь! Я покажу вам, как управлять этой страной!

Только теперь он начал понимать… Все было ясно с самого начала, но папа тогда еще не стал рациональным человеком, он был ценителем красоты. Кто сказал, что военный не может быть ценителем красоты? Та девушка на параде, в сапогах не по размеру и с мозолями, девушка, мечтающая о туфлях на каблуках, принесла ему несчастье. Отец не мог сказать, что все его решения были продиктованы любовью. Он не любил ее, ему просто нравилось ее тело, привлекала возможность иметь от нее красивых детей, детей, которым предстояло завоевать весь мир. Красота и власть идеально уравновешивали друг друга на весах жизни.

Даже у рационального человека могли случаться такие ошибки, как эта, — фатальные.

Было поздно что-то исправлять. Да, дети получились красивыми, это заслуга матери. Они унаследовали от нее красоту и много чего еще, целый океан загадок и пороков. Как же он раньше не догадался? Девушка покорила его своей красотой, но в ее венах текла кровь самоубийц, и отец был уверен, что гены изменить невозможно.

Чертовы гены, чертово лето, чертова страна.

Нет, только не страна. Страна ни в чем не виновата.

Вина была на нем. Он стал автором собственного несчастья и теперь платил за это кровью и плотью, плотью от своей плоти и кровью от своей крови — ущербными детьми: гениальной художницей, убийцей кроликов и девушкой в трусиках цвета фуксии.

Однако отец был человеком рациональным. Он прекрасно знал, что до последней ступени лестницы власти добираются благодаря не нытью, а твердой руке, руке, способной как учинить наказание, так и наградить. Отец был очень внимателен. И многому научился. Усатый генерал был хорошим учителем, лучшим из всех.

Проклятый пот.

Папа перестал быть любимчиком Усатого генерала. На отца уже никто не ставил. Раньше считали, что он будет преемником, когда естественные причины и время вынесут Генералу последний приговор. Он не может жить вечно. Но судьба оказалась настоящей шлюхой, гадкой и грязной шлюхой, которая предала его — человека, любившего жизнь больше всего на свете. Усатый генерал лишился преемника, а папа — будущего, надежды и чего бы то ни было, что можно передать в наследство.

Единственной страной, которая ему действительно принадлежала, оставался его дом и ущербная семья. И отец твердо вознамерился раз и навсегда навести там безупречный порядок.

Перемен никто не почувствовал. Почти невозможно было угадать, что у отца на уме. Правды ради, я знала обо всем с самого начала, и Калеб это подтвердит, если наберется смелости и напряжет память. Я пришла в его логово мертвых кроликов и постаралась вести себя как образцовая старшая сестра отнюдь не ради удовольствия. Скажу прямо, мне нелегко это далось, потому что даже от самой мысли о том, чтобы приблизиться к моему отвратительному братцу, пробегали мурашки, но того требовали обстоятельства. Известно, что заключить союз — та еще задачка для любой истории, и эта не станет исключением. Недоставало открытого конфликта, ощутимого разлада меж двух лагерей, а мое предчувствие, хоть и безошибочное, не могло считаться неоспоримым фактом.

У Калеба было время раскаяться, а у меня — примерить на себя роль, для которой я была рождена, — героини трагедии.

Именно так. Для меня разлука с предметом страсти уже сама по себе трагедия, но, как говорят поэты, ничто не подпитывает страсть лучше, чем препятствия, потому что именно тогда она выходит из берегов и сметает все на своем пути. Мне уже было недостаточно ощущать ржавчину любимой на коже или чувствовать ее подпорку на своей плоти. Отец, препятствующий воссоединению с моей возлюбленной, превратился в мерзкого старика, публичного врага номер один в этой истории. Он запер меня в комнате, крикнул: бла-бла-бла, а потом: бла-бла-бла — и отказался возвращать мои трусы цвета фуксии.

— Будешь сидеть здесь, пока я тебя не позову, — сказал он и захлопнул дверь.

Нужно признать, в тот момент я даже не поняла, что папа перестал заикаться. Из-за злости, которая меня ослепила, — да, я не идеальна, окей? Исчезновение заикания стало первым микроскопическим изменением в теле моего отца — превращение происходило постепенно, шаг за шагом в течение всего лета.

Однако в тот миг мы еще ничего не знали. Я ни о чем не подозревала.

Лето только начиналось. Я даже понадеялась, что гнев пройдет через несколько дней, бла-бла-бла, и что дверь вновь отворится, бла-бла-бла. Такой человек, как мой папа, никогда бы не позволил жажде насилия взять на ним верх. Какая наивность. Какая глупость со стороны трагической героини. Отец действительно решил установить свою тиранию.

И лето тоже.

Тирания лета наступала с мухами и потом, но ее хотя бы можно было предсказать.

Крики отца перемежались вспышками злости Касандры. Распахивалась одна дверь, хлопала другая. Петли яростно скрипели. Насекомым жилось лучше, чем обитателям этого дома. Но выйти наружу было немыслимо, и не только из-за жары, от которой спасались в тени деревьев или просто не замечая ее, а по другим причинам. Внешний мир перестал существовать, по крайней мере в данный момент, он превратился в другое измерение, параллельную реальность, находящуюся под запретом.

Это казалось ужасно несправедливым. Калебу требовались новые животные. Теперь, во время дикой жары, его инсталляция из мертвых тел уменьшалась на глазах, запах гниения уже добрался до гостиной, и отец то и дело восклицал:

— Ну и вонь! Это лето пахнет только дерьмом, — и незаметно бросал осторожный взгляд в окно — не дай бог за ним следят: глаза надсмотрщиков или сплетников, посланник Усатого генерала или просто любопытный сосед, хладнокровно наблюдающий трагедию отца.

Из-за того что Калеб не мог выйти в сад, его инсталляция оставалась незаконченной. Какое невезение, не хватало самой малости, чтобы собрать пазл. Но пока ситуация была не особо критичной. Отец предпочитал не тратить на сына время. Мальчик казался ему обычным подростком, с которым его связывало генетическое родство, несколько общих черт: например, крючковатый нос и черные волосы, чересчур светлая кожа, хоть и без веснушек — не подходящая кожа для тех, кто живет в стране с таким палящим солнцем и зноем, в этом климате она быстро старится. Почти совсем седой, с морщинами в уголках рта и на лбу, отец смотрелся старше своих лет.

— Ну и вонь! Это лето пахнет только дерьмом.

Калеб несколько раз заставал отца выглядывающим в окно. Все остальное время оно было закрыто, а ключ отец прятал.

— Я открою двери, только когда в этой семье поймут, что такое цивилизация и порядок, — говорил отец, бросая многозначительный взгляд в глубину темной ночи.

— Пахнет тухлятиной. — Он не добавил больше ни слова, да было и не нужно; Калеб, как и все, знал: отец уверен, что эту вонь устроили соседи. В знак отвращения и ненависти они наверняка закидали его сад мешками с дерьмом.

Известно, что в трудные времена лвдди становятся злыми и радуются чужим неудачам, смеются над чужим несчастьем, рассуждал отец, раньше они меня боялись, а теперь забрасывают мой дом мешками с дерьмом.

Калеб первым заметил, что папа перестал заикаться. Он ничего не сказал, но эта перемена показалась ему любопытной, очень странной, однако еще не вызывала тревогу. Сын уже привык к тому, как отец растягивал слоги, называл его Какалеб вместо Калеб. Вообще говоря, мальчика не особенно раздражала вонючая приставка к имени, гораздо больше его волновало, что папа уже не заикается, произнося «Калеб», вот так, просто и ясно, не добавляя дурнопахнущей приставки, которую он уже воспринимал как часть своей личности.

Несмотря на все это, мальчик не чувствовал себя несчастным. Жара палила как прежде, ну, может, только ощущалась несколько сильнее из-за того, что они сидели взаперти, за закрытыми дверями и с заделанными известью и клеем окнами, в которые мог выглядывать только отец. Калеба немного раздражало, что у него не получалось собрать пазл, но он не сильно переживал по этому поводу, так как папа уже нашел объяснение вони, что поднималась со всех сторон. Калеб был спокоен: соседские мешки с дерьмом образовали воображаемый полигон отходов в голове отца и теперь служили удобрением для его мыслей и подозрений.

Если кто и злился, так это Касандра. Только тот, у кого есть старшая сестра, по-настоящему способен понять, что чувствовал Калеб. Она сидела взаперти в своей комнате, лишь иногда спускаясь в гостиную в нижнем белье — в трусиках танга красного, фиолетового, зеленого цветов. Калеб с усмешкой смотрел на тощие ноги Касандры и тут же задавался вопросом, а были ли ноги Тунис такими же — худенькими, как у фламинго. И тогда красные трусики Касандры превращались в красные трусики Тунис, — интересно, она носила такие же или предпочитала еще более узкие, ей нравилось цветное белье или только черное и белое? Крики отца перемежались воплями Касандры, и Калеб прерывал свои мечты о Тунис — как можно думать о ней при таком шуме?

— Выпусти меня! Мне нужно увидеться с любимой! — кричала Касандра в мелодраматическом запале.

— Только через мой труп, сеньорита.

— Открой дверь. Ненавижу тебя. Ты свинья, папа!

— За извращения сексуального характера — в любой форме! — в этом доме будут жестоко наказывать. Только так.

— Ты не можешь мне приказывать! Окей? Ты мне не отец! Ты никто! Ты не Усатый генерал!

— Поганая кровь! — выл отец, пытаясь в то же время поймать опущенный взгляд обутой в красные туфли на каблуках жены, которая небрежно открывала новую книгу по психоанализу или биографию Фрейда.

Маму не волновала Касандра. Так же как не волновали ее крики отца или зловонная поделка Калеба в подвале. На самом деле все ее мысли были обращены к Калии. Совсем скоро младшей дочери, запертой дома в разгар жаркого лета, исполнится три года. Мать не беспокоило то, что день рождения дочери придется праздновать в семейной тюрьме, в момент падения отца с зенита могущества в болото нищеты.

Ее волновало другое.

По странному совпадению Калеб тоже заметил, что рисунки Калии изменились.

— Думаю, слоновий период только что закончился, — объявил он однажды и пожал плечами: всего лишь констатация факта, ничего особенного. — Интересно, что она будет рисовать теперь.

На белых листах перед Калией начинали проступать первые наброски, первые зарисовки насекомых с длинным туловищем. Пока изображение не обладало анатомической точностью, но уже хорошо различались крылья, и крылья эти были цветными. Мать еле удержалась, чтобы не закричать, и посмотрела на листы с рисунками Калии.

— Начался период бабочек, — прошептала она. В ее голосе слышалась паника.

Калеб пожал плечами:

— Это значит, что мы все умрем?

Сказки и истории, которые мы слышим в детстве, наполнены жуткими образами. Взрослые стараются скрепить мораль каждой из них острыми стежками ужаса. Эти истории остаются в нашей подкорке и не дают спать. Удивительно, что взрослые не понимают, почему дети потом плачут и не могут заснуть. Идиоты, только слепой не увидит под кроватью крокодила, дьявола, прячущегося среди обуви, или бабочек, которые оживают и вырываются на свободу из тюрьмы рисунка.

Бабочки были посланницами смерти и возникали на белых страницах одаренных и странных детей, а также временами становились провозвестниками воли Божьей или обретали голос кого-нибудь из родственников. Бабочки были мерзкими насекомыми, которых лучше не выпускать на волю, удерживая между линиями анатомически безупречных рисунков Калии.

Нельзя винить мать за то, что она рассказала о своей детской травме. Не то чтобы она специально решила ею поделиться со своими детьми, просто маму некому было выслушать, а дети по причине родства или злого рока жили с ней под одной крышей. Другими словами, ребенок не в силах спрятаться ни от своих родителей, ни от их страхов. С историей про бабочек каждый из них был знаком с тех пор, как обрел способность запоминать.

В свои юные годы дети уже знали, что мама их не любит.

И лучшим во всей этой ситуации было то, что они отвечали ей полной взаимностью.

Между ними отсутствовало чувство, которое так превозносится в книгах о счастливых семьях, но в реальной жизни не так уж и необходимо. Терпимость, в свою очередь, действительно была нужна для поддержания равновесия в семье. Мать с большим трудом выносила странности своих детей, а те терпеливо позволяли этой женщине на каблуках, их генетическому инкубатору, постоянно пытаться что-то в них поправить с помощью книг по самоанализу и бессмысленных вопросов.

Таким образом в их семье достигался необходимый баланс, который временами принимался почти что за счастье.

Внутри семьи существовал молчаливый уговор. Нужно признать, что его заключили не произнеся ни слова — всех объединял лишь страх, похожий на тот, что испытываешь в кошмарном сне. Как только у Калии проявились художественные наклонности, она мгновенно попала под пристальное внимание всех членов семьи. И не столько она сама, сколько каждая линия, выходившая из-под карандаша одаренного ребенка. Все внимательно рассматривали бесчисленные зарисовки обезьяньих поп, скрупулезно запечатленных в период течки, изучали каждый волосок на хоботах у слонов и фрактальные узоры у насекомых. Все искали крылья — знак Калии, ставшей вместилищем смерти или провозвестницей Божьей воли.

Другими словами, все превратились в ее надсмотрщиков.

Совсем неудивительно: в этой стране следить за соседом, дочерью или младшей сестрой — обычное дело, как очередная домашняя обязанность. И семья добросовестно ее выполняла.

По-настоящему добросовестно… до этого дня.

— Мы все умрем? — спросил Калеб, заметив, что под рукой Калии проступают очертания крыльев.

— Конечно, нет, — ответила мама, но ее глаза выдавали, что она пытается скрыть правду.

Она сгребла все рисунки, лежащие перед Кали-ей, и смяла их, превратив в бесформенные бумажные шары. А потом закричала:

Оставь меня в покое! Чего тебе еще от меня надо?

Она схватила Калию за подбородок и заставила посмотреть себе в глаза.

Калия выразила несогласие гримасой и невнятным мычанием, пытаясь вернуть себе отнятые матерью комки бумаги.

— Я сожгу твоих чертовых бабочек! Ты слышала меня? Спалю их дотла.

Надо признать, Калия не подняла на мать насмешливый взгляд, как жуткие дети в фил ьмах ужасов, не завыла в темноту, не превратилась в оборотня и ничем не проявила свое недовольство. Только покрепче сжала в кулачках карандаши, чтобы маме не пришло в голову отнять и их.

Раньше папа терпеть не мог усы. Ему казалось, они придавали неряшливый вид. На то, чтобы усы были опрятными и красивыми, требовалось много свободного времени. В противном случае они напоминали бесформенную кляксу, смахивали на лобковые волосы посреди лица. Отцу вечно не хватало времени, поэтому он брился каждый день, раздражая свою и без того чувствительную, покрытую морщинами кожу. Он воспринимал это как необходимую рутину, домашний ритуал.

В прошлом отец ненавидел усы. Но с тех пор все поменялось. Теперь у него хватало времени на то, чтобы строить планы и даже следить за еле заметным ростом волос на лице.

Какой же он был идиот, что не носил усы. С ними намного практичнее. Прощайте, ржавые бритвы, раздраженная кожа и утренние порезы.

Это изменение было первым в последовавшей череде многих других: отпустив усы, отец словно вернул себе часть потерянной власти, эта бесформенная растительность на лице приносила ему своеобразное утешение. Он считал себя человеком немедленного действия и быстрого ума. Отец прекрасно понимал, почему Генерал решил носить усы. Этот выбор был продиктован не эстетикой, а гениальной мыслью.

Мужчина с усами всегда внушает доверие.

Даже более того, в его руках всегда будет власть.

Очевидно, что мужчина с усами способен взять в свои руки бразды правления семьей или страной. Больше всего отец хотел быть справедливым. Он хотел, чтобы дети его любили.

Люди, облеченные властью, прекрасно знают: чувство любви всегда идет рука об руку со страхом. Мы любим то, что нас пугает, и наоборот.

Тень, отбрасываемая усами на лицо, придавала ему моложавый вид и скрывала губы. Отец понимал, что Генерал был умным, мудрым человеком, опередившим свое время: тот, кто произносит слова, которые нельзя прочитать по губам, — победитель, а не проигравший.

В семейной жизни, как и в политике, эту разницу нужно было обозначить очень четко.

Впервые за долгое время, в первый раз после того, как он попал в опалу, отец был счастлив: посмотрев в зеркало утром, он не узнал самого себя. На мутной поверхности отражалось новое лицо, не похожее на лицо отца.

Это было лицо Усатого генерала.

— Угадай, что в пакете.

— Не знаю.

— Подумай, Касандрита. Это подарок для такой красивой девочки, как ты.

— Платье?

— …В цветочек. Тебе нравятся цветы?

— Они окей.

— Нет ничего красивее, чем девочка в цветастом платье, Касандрита. Хочешь посмотреть?

— Ага. Наверное.

— Открой. Забудь про эти скучные куклы. Они были скучные, правда ведь? Тебе не понравилось платье?

— Ага.

— Понятно. Значит, не понравилось. Не волнуйся, тебе не нужно меня обманывать. Касандрита, ты кажешься единственной на свете, кто старается быть честной с Усатым дедушкой. От других я уже ничего не жду, но вот от тебя…

— Я хочу, чтобы ты подарил мне кое-что другое.

— Вот видишь. Мы начинаем друг друга понимать.

— Стул из твоего кабинета.

— Мой стул? А что в нем такого?

— Всё.

— Тебе нравятся стулья? Серьезно? До такой степени?

— Умираю — хочу именно этот.

— Почему?

— Потому что я его люблю.

— Хорошо, хорошо, понимаю. Он очень удобный. Когда-то у меня было ружье. Было в нем что-то особенное. Я не мог с ним расстаться. Ружье понимало меня. Было продолжением моей руки. Скрупулезно выносило мозги… Видишь, Касандрита? Мы с тобой уже ведем взрослые разговоры.

— Что такое «скрупулезно»?

— Аккуратно. Терпеть не могу пятна крови, кровяные потеки. Убийство не всегда приятное занятие.

— Тебе нравилось?

— Убивать? Или мы снова говорим о ружье?

— О ружье.

— Звучит невероятно, но достаточно было просто направить дуло в голову, нажать спусковой крючок, и ружье довольно чисто делало свое дело, почти с хирургической чистотой.

— Ты любил его?

— Оно было полезным. Ты уже задумываешься о любви, Касандрита?

— Так ты подаришь мне свой стул?

— Погоди, какая ты шустрая. Не так быстро. Все имеет свою цену, согласна?

— Наверное.

— Ты очень внимательная, Касандра. Думаешь, я не заметил? Ты все видишь. Любопытство — хорошее качество. Есть люди, считающие это пороком, но только не я. Твой Усатый дедушка тоже очень любопытен. И знаешь, кто вызывает у меня особое любопытство? Твой папа.

— Окей…

— Все говорят, что он станет безупречным преемником. Моим преемником… Что ты думаешь по этому поводу, Касандрита? Ты слышала, чтобы кто-нибудь об этом говорил?

— Нет.

— Странно. Твой отец обожает узнавать мнение других. Ты даже не знаешь, что об этом думают твои дядя и тетя?

— Нет. Так ты подаришь мне стул?

— Нет, мы говорим сейчас о другом. Этот стул… действительно очень удобный. Он естественное продолжение моего зада. Ты же не хочешь, чтобы Усатый дедушка, такой старенький, лишился его, чтобы исполнить детский каприз? Хотя…

— Что?

— Если уж ты так его хочешь, могла бы слушать и повнимательнее, уделяя мелочам больше внимания. Я имею в виду не обычные разговоры, Касандрита, а всякого рода недоговоренности — понимаешь? — что-то такое, что сказано будто мимоходом. Ты понимаешь, о чем я?

— Мне кажется, да.

— Думаю, это слишком двусмысленный ответ. Давай проясним ситуацию. Я хочу, чтобы ты вслушивалась в каждое слово в разговорах твоего папы с дядей и тетей. Ты же знаешь, какой любопытный твой Усатый дедушка.

— Хочешь, чтобы я для тебя шпионила?

— Нет-нет, Касандрита. Какое ужасное слово! Оно абсолютно не подходит такой чистой девочке, как ты! Нет-нет, я не прошу так много. Просто предлагаю честный уговор, взаимовыгодный обмен. Если ты так хочешь получить этот замечательный стул…

— Я люблю его.

— Любовь проходит, но хорошее отношение Усатого дедушки останется с тобой навсегда.

— Папа сделал что-то плохое?

— Нет, что ты, кто тебе сказал? Почему ты так волнуешься, Касандрита? Думаешь, если бы твой папа был врагом страны, врагом народа, врагом Усатого дедушки, он все еще был бы жив? Я не сомневаюсь в его верности. Но хочу все знать. И пожалуйста, не произноси больше этого слова — «шпионить». Это ранит сердце твоему Усатому дедушке. Шпион — враг достижений нашей страны. В то время как наблюдатель (чувствуешь разницу?) — это друг и герой. Или, как в твоем случае, героиня.

Ему не оставалось ничего другого, кроме как ждать наступления ночи. Двери по-прежнему были заперты на замок, а ключи хранились у отца. Только когда начинало темнеть, бдительность папы постепенно притуплялась. Он уже не водил носом по воздуху, пытаясь отыскать воображаемые мешки с дерьмом, и не придумывал вслух сценарии ужасной мести. Если бы он храпел во сне, Калеб вел бы себя посмелее и отважился бы на большее: возможно, даже войти в его спальню и выкрасть ключи или решиться на другой отчаянный шаг, который позволил бы ему вырваться на свободу хоть на несколько мгновений. В Калебе не было духа бунтарства. Более того, он даже не совсем понимал, что значит это слово, которое дома, конечно же, почти не использовали, а если и произносили, то только с выражением подозрения на лице — не дай бог бунтарство заронит свое злое семя в сердца нового поколения.

Для Калеба побег означал не что иное, как возможность выйти из дома в привычный сад, ставший теперь запретной, радиоактивной зоной, которую нужно избегать любой ценой согласно новым приказам отца. Мальчику было необходимо во что бы то ни стало найти последнюю деталь для пазла — произведения искусства, которое он начал создавать, когда открыл суицидальные наклонности у всех животных вокруг себя. Искусство наделило смерть смыслом, и этот смысл стал подарком.

Подарком для Тунис.

Пазл Калеба превратился как бы в фантасмагорическое посвящение пропавшей девочке. Это был самый настоящий романтический поступок, который он и не думал когда-нибудь совершить в своей жизни, но тем не менее совершал под влиянием вынужденного заключения и гормонов. Отчаянный поступок, худшее стечение обстоятельств для любого дела. К тому же Калеб прекрасно знал, что его творение никогда не увидит та, кому оно посвящено.

Мальчик вздохнул.

Кузина по-прежнему занимала все его мысли. Иногда до такой степени, что черты ее лица в воображении Калеба становились расплывчатыми, а потом и совсем размытыми. Сама Тунис тоже превратилась в своего рода пазл, который включал в себя ноги и нижнее белье Касандры, очки с толстыми линзами и еще несколько элементов, свойственных фантазиям подростка.

Калеб не витал в облаках, напротив, его даже можно было бы назвать здравомыслящим. Не нужно быть гением, чтобы понять: скорее всего, он никогда больше не увидит свою двоюродную сестру, Тунис постепенно растворится в океане забвения, и с каждым днем ее черты в памяти Калеба будут все больше смешиваться с чертами Касандры и других девушек. Тунис увезли очень далеко, в какой-то недосягаемый уголок страны, она несла на себе печать дочери врага народа, даже хуже — двух врагов народа, террористов и производителей самопальных бомб.

Самым страшным для Калеба была не Калия со своими бабочками, не ужас, которым дышало все в этом доме, не крики старшей сестры и ее дефиле в разноцветных трусах, а отец и его преображение.

Калеб не хотел об этом думать. Лучше было не придавать этой мысли значения, а подождать, чтобы прошло два летних месяца, вернее, то, что считалось календарным летом в этой географической зоне. Потом папе придется выпустить их, потому что жизнь продолжалась и после его падения; даже детям людей без власти, людей, лишившихся власти, предназначалось подвергнуться формовке в этом идеальном обществе, где все были одинаковы или, по крайней мере, довольно похожи.

Нужно быть терпеливым и стойким, только и всего, подумал Калеб. Тем не менее он пожал плечами и, как и каждую ночь, внимательно прислушался к ночным звукам и шорохам в темноте, преувеличенным воображением.

Калеб осторожно открыл дверь своей комнаты.

Это было действительно очень рискованно. Отец установил новые правила. Он ввел комендантский час с семи вечера по словам папы, ночью должно быть достаточно времени, чтобы поразмышлять над ошибками, совершенными за день, которых, как мы знаем, не счесть в этой семье. В семье сексуальных извращенцев, матерей, не любящих своих детей, пожимающих плечами подростков и гениальных маленьких девочек.

Калеб не считал себя непослушным. Напротив, он полагал, что лучше подчиняться, и предпочитал видеть отца довольным установленными им законами, чем мечущимся от злости по углам и омраченным своей опалой. Если бы не незаконченный пазл, Калеб сохранял бы спокойствие, исполнял новые правила и терпеливо ждал: лето не будет длиться вечно, хоть временами кажется иначе. Однако его работа оставалась незавершенной, и нужно было перевернуть эту страницу, закончив памятник животным-самоубийцам, чтобы перестать думать о Тунис, пропавшей кузине, образ которой становился все более размытым с каждым днем.

Калеб медленно спустился по лестнице. Он не спешил из опасения, что деревянные ступени могут заскрипеть. По счастью, этот страх был не чем иным, как боязнью всякого рода неожиданностей. Оказавшись внизу, Калеб даже не попытался открыть дверь — он знал, что это бесполезно, — и рассудительно выбрал самое простое решение: прижался к двери как можно плотнее, чтобы ночные животные почуяли запах, обнаружили его присутствие и попробовали к нему подобраться.

Если бы он мог это сделать в своей спальне, большего и пожелать было бы нельзя, но увы. Отец плотно заделал окна во всех комнатах на втором этаже. К его чести нужно отметить, что он сделал это своими руками. Среди идеальных людей его времени дезертирам не место.

Уловка Калеба сработала мгновенно. Первыми приползли муравьи. Крупные. Жирные. Мелкие.

С крылышками. Черные. Красные. Светло-коричневые. Мальчик попытался их отогнать. Они ему не интересны. Для пазла нужны не муравьи, а кто-то с более крупным и плотным телом, которое можно совместить с другими телами. Муравьи были настойчивы. Они старались подобраться к Калебу. Некоторым это удавалось, и они немедленно падали замертво рядом с ним. Остальных же мальчику приходилось давить.

Радом с муравьями кишели и другие насекомые. Наконец Калеб ощутил холодную кровь лягушек, которые пытались пробраться сквозь трещины в двери. Лягушки не очень подходили для его пазла, но, по крайней мере, их тела имели форму. Главное, чтобы они добрались до мальчика.

Вдруг по другую сторону двери Калеб услышал лай, и его сердце подпрыгнуло.

— Хороший мальчик… не гавкай, иди сюда, тихо.

Пес не мог проникнуть внутрь через щель в двери. Это было абсолютно невозможно, но в тот момент Калеб перестал прислушиваться к здравому смыслу и отдался во власть эмоций, желания забыть Тунис и, более всего, закончить пазл.

Он просунул в щель пальцы, насколько смог. Собаке достаточно было коснуться, понюхать или лизнуть хотя бы один палец, чтобы наступила смерть и творение Калеба наконец обрело завершенный вид.

Это стало роковой ошибкой. Ошибкой, которую Калеб при других обстоятельствах не допустил бы.

— Иди сюда, хороший мальчик, — позвал он пса.

Он понял, что отец рядом, только когда поднял глаза. Усы полностью закрывали папин рот. Отец кашлянул, поднял ногу, обутую в сапог. И тут же ее опустил.

Калеб закричал.

Было больно.

Черт, как же было больно.

Отец наступил на руку Калеба, надавил посильнее, потом надавил еще и еще, пока собака на улице не заскулила, а Калеб не взвыл.

— Мятежник. Отступник, — шептал отец. Слова так и сыпались из-под его усов. — Теперь ты споешь мне свою самую красивую песенку, и не остановишься, пока я не увижу кровь.

В руке Калеба хрустела каждая кость.

— Я рада, что ты снова здесь, Калеб. Мне не хватало наших разговоров. О чем ты хочешь поговорить сегодня?

— Ни о чем.

— Ты сам знаешь, что это не так. Ты же сюда пришел. Ты разумный мальчик.

— Я хочу, чтобы ты кое-что знала. Чтобы ты знала, как я тебя ненавижу. Как мы все тебя ненавидим.

— Когда ты говоришь во множественном числе, кого ты имеешь в виду?

— Это все, что тебя интересует?

— А что ты хотел, Калеб? Мне интересно это знать. Так мы продвинемся в нашей терапии.

— Тебе не кажется, что сын не должен ненавидеть свою мать?

— Такое случается гораздо чаще, чем ты думаешь. Об этом написано во многих книгах, в научной литературе. На самом деле это обычные для подростка эмоции…

— Я ненавижу тебя, потому что ты ненавидишь меня.

— Это обобщение, Калеб, что-то очень абстрактное. Ты используешь грубые слова, чтобы выразить свои эмоции, и делаешь это довольно нелепо. Слышал про закон зеркала? Это когда человек проецирует на другого то, что присуще ему самому или что он чувствует. Ты ненавидишь себя, Калеб?.. Потому что то, что ты хочешь увидеть во мне, — всего лишь отражение твоих собственных сомнений, страхов и мыслей.

— Тогда скажи, что ты меня любишь. Скажи: я люблю тебя, Калеб, ты самое важное, что у меня есть во всем мире.

— Тебе помогло бы, если бы я это сказала?

— Если бы это было правдой — да.

— Ты считаешь, что дети должны занимать главное место в жизни женщины?

— А зачем ты тогда нас родила?

— Так уже никто не думает, Калеб. Просто младенцы хорошенькие. У них большие глазки, и они тянутся ко всему интересному. Природа создала их очень милыми. Потому я и рожала. Но потом дети вырастают. И магия исчезает… Кроме того, твой папа хотел детей. Он ясно дал это понять в день нашего знакомства. Правда, он сказал не «дети», а «потомство», что более-менее одно и то же.

— Уж лучше б ты мне сказала: Калеб, я тебя ненавижу.

— Тебе стало бы легче, если бы я сказала что-то такое? Это тебе помогло бы?

— Он наступил мне на руку.

— У твоего отца есть странности, Калеб. У всех они есть. Например, ты…

— Мы сейчас говорим не обо мне. Мы говорим о нем, о тебе. Он наступил мне на руку.

— У тебя ни одна косточка не пострадала.

— Мне было больно.

— Конечно, было больно, Калеб. Подошва военного сапога очень жесткая. Ты что, забыл, что твой отец военный?

— Так он этим занимался? Я имею в виду — раньше… когда еще не был правой рукой Усатого.

— Чем именно?

— Бил. Ломал руки. Дробил их. Он этим занимался?

— Твой отец занимался очень серьезными делами, Калеб. У него не было времени на подобные вещи. Это твое воображение…

— Он вешал людей? Расстреливал их? Сжигал? Он получал от этого такое же наслаждение, как когда стоял на моей руке?

— Откуда у тебя эти мысли?

— А как он достиг таких высот? Расскажи мне!

— Ты считаешь, враги народа достойны того, чтобы ты о них думал?

— Почему ты не отвечаешь?

— Потому что ты только и делаешь, что задаешь мне идиотские вопросы. Какой смысл разговаривать об этом, Калеб? Всё уже в далеком прошлом.

— Мама, у них, скорее всего, были дрессированные псы. Псы, которые насиловали девушек.

— Какой ужас! Кто тебе такое сказал?

— Это правда, что мужчинам отрезали яички? Правда, что потом их заставляли есть свои собственные яйца?

— Нет, это не так!

— Что они вырывали зубы и ногти? Это правда, что он работал в таком месте?

— Калеб, ты же разумный мальчик. Он человек своего времени. Только и всего.

— Он наступил мне на руку. И наслаждался этим. Это была безотчетная реакция, которая не имеет ничего общего с нелепыми вопросами, которыми ты задаешься. Просто безусловный рефлекс.

— Я хочу знать. Я хочу, чтобы ты мне сказала правду. Где Тунис?

— Со своими дедушкой и бабушкой.

— Она жива?

— Конечно, жива, Калеб. Господи, что за вопрос!

— Они что-то с ней сделали? На нее напустили дрессированных псов?

— Нет! Остановись. Я начинаю злиться. Никогда еще не видела тебя таким капризным.

— Ты обо всем знала? Ты знала, чем папа занимался до того, как стать важным человеком…

— Первый шаг на пути к исцелению — контроль над своими эмоциями.

— …И все равно спала с ним и родила от него детей?

— Калеб!

— Я всегда считал, что сам виноват.

— А теперь ты о чем?

— И Касандра, и Калия. Мы сами виноваты в том, что такие странные. Ты уже знаешь, Касандра влюбляется в вещи, Калия не разговаривает, но абсолютно гениальна, а я и животные-самоубийцы… Все это. Но я ошибался.

— Я не понимаю тебя. Первый шаг на пути к исцелению — контроль над своими эмоциями и избегание негативных чувств.

— Мы всегда были одни в школе. На улице. В зоопарке. Люди избегали нас. Из-за отца никто не хотел к нам приближаться. Из-за него у нас никогда не было друзей. Кому хочется дружить с ребенком истязателя?

— Не произноси этого слова!

— Я хочу знать.

— Правда? Тогда слушай меня внимательно и перестань повторять брехню, выдуманную врагами нашей страны. Ты что, не видишь весь вред, который нам причинили? Не видишь, что они сделали с папой после долгих лет его безупречной службы стране? Это недостойно, Калеб. Твой отец честно выполнял свою работу, он был настоящим героем на службе у истории. Почему он должен раскаиваться? Только ему известно, что он делал, и его совесть спокойна.

— А ты? Тебе тоже не в чем раскаиваться?

— Калеб, ты понимаешь, что делаешь? Ты понимаешь, что я не могу сказать, что люблю тебя, когда ты произносишь такие вещи?!

— Надеюсь, Калия нас всех убьет.

— Все, уходи. Убирайся! Сеанс окончен.

— И надеюсь, вас двоих она убьет первыми. Так мы с Касандрой сможем на это посмотреть. Хоть бы бабочки набились тебе в рот и ты задохнулась, мама.

— Пошел вон, мерзавец!

— И хоть бы ты умирала медленно. Очень медленно.

Ага. Должна признаться, приятно было посмотреть на забинтованную руку Калеба. Ну, я так думаю. На самом деле мне не хватило времени как следует насладиться видом опухших пальцев брата, которые символизировали победу моих предсказаний над его недоверием. Синдром Касандры, настоящее проклятие. И в то же время пиррова победа, делавшая мне честь. Точнее сказать, делавшая честь троянской царевне, чье имя я получила при рождении вместе с несчастливым даром предсказывать, хоть никто мне и не верил. Конечно, эта способность не имеет никакой божественной или мифической природы, в ней нет ничего сверхъестественного, окей? Я просто стараюсь все подмечать и делать выводы. Если мне что-то и удавалось в жизни, так это видеть и изучать реакции людей, а моя семья, из-за непосредственной доступности и родственной близости, оказалась золотым дном для исследований.

Я чувствую удовлетворение, когда мне удается предвосхитить события.

Какасандра превращается в Касандру — имя троянской царевны, и оно идет мне гораздо больше, потому что полно достоинства и избавляет от необходимости терпеть зловонную приставку.

Я узнала о перевязанной руке Калеба лишь спустя несколько часов после того, как отец на нее наступил. Разумеется, до меня доносились крики. Крик моего младшего братика. Звучит ужасно, правда? Даже Калия, всегда такая безразличная ко всему и сосредоточенная на своих рисунках, услышав крики Калеба, не смогла завершить эскиз крыльев бабочки монарх. То, что должно было стать анатомически совершенным изображением, сейчас выглядело как небрежно сделанный набросок, и Калия понимала это, однако не осмеливалась поправить. Всему виной биологические причины: при криках боли сородич инстинктивно готовится бежать или драться.

Спрятаться или атаковать — вот в чем вопрос, дорогой Шекспир.

На самом деле, ради точности или даже правдоподобности, я должна поправить свою предыдущую фразу: Калеб не кричал, правильнее было бы употребить другой глагол — выл. И папа тоже. Не могу сказать, чье преображение пугало больше. Калеба, всегда замкнутого в себе, который молил: папа, мне больно, папа, пожалуйста. Или отца, который размеренно повторял: я тебе покажу, как смеяться мне в лицо, отступник, в следующий раз ногти тебе вырву, даже на ногах.

Эти слова отца я восприняла так буквально, что не могла сдержать рвотных позывов.

Укусить или спрятаться — вот в чем вопрос, дорогой Шекспир.

Вскоре вой прекратился, и наступила тишина, что, если подумать, еще хуже, потому что по крикам можно определить источник боли, а теперь стало невозможно узнать, где поджидает опасность.

Я утешалась, принюхиваясь к собственной коже, на которой все еще сохранялся аромат старой ржавчины моей возлюбленной. Если что и может противостоять смерти, так это секс; если что и может перекрыть вой, так это запах предмета твоей любви. Он уже еле чувствовался, и я ненавидела себя за неспособность удержать то, что любила больше всего на свете.

Когда кто-нибудь возьмется писать историю фрустрации, в ней обязательно найдется место для Касандры и, очень возможно, для Калеба. Я не преувеличиваю — все обстоит именно так. Что же до Калеба, на следующее утро после его ночного воя я встретилась с ним на лестнице, точнее — столкнулась, так что это была непреднамеренная, абсолютно случайная встреча, которая вынудила нас посмотреть друг другу прямо в глаза. В его взгляде я прочла трагедию — маленькую трагедию ангела смерти. Теперь, когда мы все жили в заточении, ему не оставалось ничего другого, кроме как созерцать свою незавершенную работу. Ангел смерти, превратившийся в скульптора с перевязанной рукой, — не представляю, кто ее мог перевязать. Что же ему оставалось — почти ничего, лишь мечтать о лучших временах, когда вновь появится возможность выйти во внешний мир, в наш сад. Маленькая трагедия, никак не сравнимая по масштабу с моей собственной драмой, гораздо более очевидной и необратимой. Даже если принять во внимание, что моя возлюбленная неподвижна — интересно, кто-нибудь произнесет сейчас, что если это настоящая любовь, то твоя половинка тебя обязательно дождется, тем более что в этом случае предмету любви ничего другого не остается, — подумайте сами, разве меньше боль от разлуки, спрашиваю я вас, разве может быть более-менее веская причина для того, чтобы тот, кто любит, — единственный движущийся субъект в отношениях — был разлучен с объектом своей любви? Прочитайте последнее предложение с вопросительной интонацией или тоном отчаянного удивления и ответьте себе: да, есть, и эта причина — мой отец, не будем уходить в детали, окей? Это папина вина.

Мне не нужно было вновь заглядывать в глаза брату, чтобы удостовериться в том, что я поняла еще несколькими неделями раньше: у нас с Калебом общий враг.

И этим общим врагом был человек с медалями — отец, переставший заикаться и с каждым днем все более походящий на Усатого дедушку.

Известно, что заика не заслуживает доверия своего народа, но так же очевидно для меня и то, что недостоин его и человек с усами.

В нашей маленькой стране под названием дом началась революция.

Кузина, чьи черты уже постепенно стирались из памяти Калеба, неожиданно вновь заявила о себе. Сны, полные отчаяния. Он просыпался с ощущением, что дома не хватает воздуха, что их всех заперли, с ощущением клаустрофобии. А вдруг отцу взбредет в голову, что отныне нужно потреблять меньше воздуха, чтобы помочь развитию страны под названием дом. Или же, со всеобщего согласия и ко всеобщему удовольствию, он укажет на лишнего члена семьи с целью убрать его, чтобы воздуха, которого так не хватает, стало больше?

Во снах, вернее, в кошмарах Калеба Тунис всегда являлась в окружении немецких овчарок, ротвейлеров или доберманов, специально выдрессированных для того, чтобы чуять запах самки во время течки, то есть любой самки, — вполне возможный способ насилия над дочерьми врагов народа. Этот сон, этот кошмар постоянно повторялся с небольшими изменениями: Тунис, окруженная псами, держала в руках небольшой сверток. Ее груди превратились в два обвисших мешочка — ничего похожего на формы, о которых мечтал Калеб. Но не это внушало ужас — самым чудовищным был этот небольшой сверток, в котором кто-то сосал грудь и дышал, младенец с головой собаки — иногда овчарки, иногда ротвейлера, — недоношенный младенец в подгузниках, сделанных из обрезков девичьих трусиков, синих, красных, цвета фуксии. Если интересно, каково было маленькому уродцу в руках Тунис, сказать по правде — ему было удобно и тепло. Тунис словно протягивала этого маленького щеночка Калебу: он не твой, но станет тебе хорошим сыном, если ты его возьмешь, будет охранять дом и приносить тапки и газету.

Днем боль в руке уже не беспокоила Калеба, или, по крайней мере, он убедил себя в этом. Ночью было сложнее. Кровь пульсировала в опухших пальцах, и Калеб старался успокоиться: все кости целы, и наверняка так и было, рука потихоньку заживала. Тем лучше, потому что ночью ему приходилось сложнее не из-за боли, точнее, не только из-за боли, а из-за отца.

Где-то между тремя и пятью часами ночи отец поднимался и готовил себе кофе. Аромат заваренного кофе сам по себе был обонятельным сигналом, который проникал в комнаты через замочные скважины. Но он обозначал кое-что еще — необходимость проснуться. Пару минут спустя раздавался крик:

— Подъем!

Отец пинал каждую дверь сапогом:

— Страдание — путь к добродетели! Не бывает страны без жертвоприношения!

Вначале голос отца казался надоедливым шумом. Теперь все изменилось. Голос требовал послушания, и двери распахивались перед ним. Калеб первым подавал пример. Затем Касандра. Даже зевающая Калия, с карандашами и бумагой в руках, выглядывала из своей комнаты.

— Благодарность! Героизм! Чувство долга! — И сразу: — Смирно!

Отец всегда появлялся перед ними в военном мундире, отглаженном и без единой складки. Временами издалека слышался мамин голос:

— Травмы в юношеском и детском возрасте происходят из-за недостатка сна.

— Иди сюда тоже, отступница, гнилая кровь. Давай, надень свои каблуки и вспомни, как маршируют в знак протеста! — орал отец, и голос матери тут же затихал. — Достоинство! Лучше смерть, чем поражение! Всё за страну!

Выглядело это трагикомично, но на самом деле таким не являлось. Как-то Касандра вопреки правилам иронично улыбнулась. Она уже устала нести караул у двери, устала от приказов, которыми перемежалось отцовское брюзжание.

— Бла-бла, пожалуйста… сейчас четыре утра!

Отец поднял хлыст.

Говоря «хлыст», я имею в виду бич, не символический или воображаемый, это был не бич отцовских угроз, а реальный предмет, от которого кровь стыла в жилах еще быстрее, чем от повторяющихся кошмаров Калеба с участием Тунис и псов-насильников.

Старшая сестра больше не проронила ни слова.

— На поверку становись! Рядовой Касандра, к службе готов!

Поверка являлась неизбежным мероприятием, во время которого отвечать нужно было односложно. Правила известны заранее. Перекличка шла от старшего к младшему, то есть от старшей дочери к младшей, а между ними — мальчик с перевязанной рукой.

— Да-да, так точно вроде, — Касандра пыталась отвечать с вызовом, но в ее голосе, который к тому же дрожал, сквозил неподдельный ужас.

— На поверку становись! Рядовой Калеб, к службе готов!

— Так точно.

— На поверку становись! Рядовой Калия, к службе готов!

— Калия не разговаривает, папа. — Калеб пытается защитить младшую сестру, которая в последнее время приобрела привычку сосать карандаш, словно грудь или палец.

— На поверку становись! Рядовой Калия, к службе готов!

— Она здесь. — Даже всегда ироничная Касандра была возмущена. — Посмотри сам!

— На поверку становись! Рядовой Калия, к службе готов!

Голос отца покрывался тонкими слоями разочарования, блестящими слоями, как лед, готовый сломаться, и слово «лед» здесь используется с революционным подтекстом; можно сказать, под сомнение ставится существование самого слова «лед», не выдумка ли это врагов, слово, придуманное врагами этой страны, которые только и заняты поисками пятен на солнце и, произнося слово «лед», ставят под вопрос жаркий климат родины и ее вечное лето.

— На поверку становись! Рядовой Калия, к службе готов!

— Она не умеет говорить! — отвечает Калеб.

— Ну так скоро научится. — Человек с медалями наклонился так, чтобы его лицо оказалось на уровне головы Калии. — И поменяет эти свои карандашики на кое-что получше, на что-то более достойное дочери этой страны. Вопросы есть, рядовой Калия?

Вместо ответа его младшая дочь принялась сосать карандаш с еще большим усердием.

На следующей неделе кошмары Калеба усугубились. Возможно, виной всему стал недостаток сна, потому что поверка проводилась по три раза за ночь и времени, чтобы закрыть глаза и подумать о лучших временах, почти не оставалось. В новых кошмарах Калеба Тунис сосала палец, сосала карандаш и сосала голову своего уродливого младенца. И издалека, из самых глубин сонной бездны слышался звук — щелкающего хлыста, карандаша, ломающегося во рту, — Калеб не мог определить.

Касандра шаг за шагом спустилась по лестнице в подвал. Это было одно из немногих мест, которые отец чудом еще не взял под свой контроль, возможно, потому что оно не представляло для него непосредственного интереса. Там пылились останки прошлого: старые фотоальбомы, коробки с книгами, какие-то тронутые молью бумаги — Калебу было бы не под силу полностью разобраться в этой груде воспоминаний. Пока еще мальчик верил, что его работа находится вне досягаемости разрушительной отцовской силы. Он не был глуп и знал, что время работает против него и его инсталляции. Если папа найдет ее, все усилия насмарку.

Каждый новый день был для Калеба настоящим вызовом. Мальчик с чрезвычайной осторожностью спускался в подвал. Не дай бог отец раскроет его тайну — последствия будут просто катастрофическими, а наказание — жесточайшим. Маршировать по лестнице вверх-вниз по ночам было не так-то просто. Если папа разобьет сапогом пазл или наступит на здоровую руку Калеба, на ту, что уцелела, не перевязанную руку, это станет настоящим несчастьем.

Спустившись в темный подвал, Калеб побоялся зажигать свет. Он поглаживал свою незавершенную работу и гнал мысли о Тунис, ощущая под пальцами косточки белки или сухое оперение воробья, — пазл не был цельным произведением, да и не задумывался таковым: искусство — это процесс, тем более тот, результатом которого является натюрморт, без иронии и лишних намеков. Калеб оценил степень разложения в различных частях своей работы.

В этот момент послышались шаги Касандры.

Ночной кошмар. Темнота искажала звуки. Калеб представил себе, что это стук сапог: отец наконец обнаружил единственный уголок в стране под названием дом, где царила свобода, единственное место, где мальчик мог насладиться своей ролью ангела смерти.

Ни для кого не являлось секретом, что Касандра и Калеб не друзья.

Брат и сестра — да, но это кровное родство было для них наследственным бременем, над которым они не властны. Как Калеб, так и Касандра молча принимали тот факт, что являются порождением одной и той же крови, спермы и каждый из них в свое время побывал в одной и той же матке с разницей в два года — сначала Касандра, потом Калеб.

Впервые в жизни мальчик ощутил облегчение при виде Касандры, разглядев в сумерках подвала ее силуэт.

— Теперь можем поговорить? — спросила сестра притворно невинным тоном. Все же у нее хватило здравого смысла не произнести «я же говорила» или «я рада» — фразы, определенно действенные и, без сомнения, соответствующие реальности, которые могли бы обидеть Калеба.

Ему все еще стоило труда признать, что он ошибся, оценивая угрозу, которую представлял для них отец.

— Ну да, наверное, — ответил Калеб темной фигуре с голосом старшей сестры. — Ничего другого не остается, любительница мостов.

— Ничего другого не остается, убийца кроликов.

— Но как?.. Может, лучше подождать, пока все само пройдет, когда закончится лето. Безумие не всегда длится вечно, не так ли? Так говорят.

— Ты действительно этого хочешь?

Калеб вспомнил о Тунис и о своих кошмарах с уродливым младенцем, младенцем с головой собаки.

— Ты просто доверься мне, окей? — добавила Касандра. — У меня есть опыт в таких делах.

— В каких?

— Усатый дедушка был профессионалом в этом, настоящим маэстро, окей? Он меня научил.

Касандра вздохнула. У стен есть уши, у всех стен есть уши, но Калеб, кажется, об этом не подозревал, а если и знал, то не придавал особого значения. В какой семье вырос ее брат? Или он все эти годы был настолько занят свежеванием бедных кроликов, что так ничего и не заметил?

— Молчи и доверься мне, — повторила она.

— Почему ты всегда была так близка с Усатым дедушкой?

Вопросы, вопросы… И все скучнейшие. Как и сам Калеб. Касандра снова вздохнула. Она призвала на помощь все свое терпение, но лучшее, что смогла ответить, звучало так:

— В книгах Шекспира договариваться с идиотами намного проще, Какалеб. Не усложняй! — И добавила: — Усатый дедушка меня любил, окей? И я ему иногда помогала.

— А как ты помогала?

— Слушай, любопытство кошку сгубило… — Сестра еще ближе подошла к Калебу. — Если коротко — потому что мы здесь не о жизни моей собрались поговорить, — то все обстояло так: когда дядя и тетя совершили тот поступок, точнее, попытались его совершить, я сообщила об этом Усатому дедушке.

Калеб настолько приблизился к старшей сестре, что чувствовал запах, исходящий от ее волос и подмышек. В любой другой день эта физическая близость вызвала бы у него тошноту, но теперь в нем поднималось какое-то смятение, неясное ощущение в районе паха, покалывание и зуд, словно эта часть тела вдруг зажила какой-то своей жизнью, — перед ним возникали образы цветных трусиков сестры и постепенно растворяющегося лица Тунис. Он вновь ощутил нечеловеческий запах, хотя порой, как известно, словами не выразить истинные чувства. Приблизившись к сестре, Калеб попытался угадать, что это за аромат, постарался запомнить его и запечатлеть на своей слизистой.

— Значит, папа знал… об этом?.. Все было с его согласия?..

Калеб не различал лица сестры в темноте, но мог бы поклясться, что она улыбалась.

— Окей, признаю, скорее всего, мне просто повезло после разговора с Усатым дедушкой. Мне всегда удавалось делать верные ставки, и в тот момент я поставила на карту все. Сразу замечу: я ни о чем не жалею, Калеб. Я сказала то, что хотела. Мне не важно, правда это была или ложь.

— Ну… — От неожиданности Каэтеб совсем растерялся. — Так, значит, это ты… предала папу?

— Мне не нравится это слово.

— Не будь идиоткой, Касандра. Это единственное подходящее слово.

Она пожала плечами и принюхалась:

— Калеб, пожалуйста, поклянись, что этот запах не от мертвого кролика. Поклянись, что это любое другое животное, но не кролик, — внезапно прошептала она.

— Нет-нет, это воробей…

Касандра издала звук отвращения. Правда, в темноте все звуки появляются из-за тошноты или страха. Калеб не обратил на это внимания, потому что вихрь чувств мог принимать множество обличий и форм, но его в тот момент волновала только близость сестры, которую в темноте можно было принять за Тунис или любую другую девушку.

— Тогда по рукам, — заключила Касандра. — Ничего другого нам не остается. Мы его уничтожим.

— И ее тоже. Не забудь.

— Маму? — уточнила сестра. — Серьезно? Окей. Я не против. Просто думала, что у тебя с ней отношения получше, чем у меня.

— Она всегда знала, что папа гребаное чудовище.

— Окей, как хочешь. Мне все равно, — пожала плечами старшая сестра.

— Думаешь, он и правда… Правда мог?

— Что?

Вопрос повис в воздухе, пока Калеб старался найти нужные слова. Ему удалось выдавить пару неразборчивых слогов, после чего он замолчал окончательно. За него продолжила Касандра:

— Ты хочешь знать, занимался ли папа кое-чем по приказу Усатого дедушки. Чем-то конкретным, так? Хочешь узнать, был ли папа…

— …Убийцей… истязателем, — завершил фразу сестры Калеб.

— Я этого не знаю. Отец добрался до самых высот власти, а для этого нужна определенная степень жестокости. Неужели это так важно?

— Тунис… — произнес брат и замолчал.

— Тунис далеко, видишь ли, а мы с тобой два трагических героя, — вновь послышался смех Касандры. — Кто бы мог подумать, Какалеб? У нас с тобой нашлось что-то общее, убийца кроликов.

— А ну-ка, поди сюда, Касандрита. Знаю, что ты уже выросла из этих глупостей. Посмотри на себя: какая ты высокая, ножки как у курочки и круглая попка. Настоящая девушка! Садись сюда, ко мне на коленки. Иди, не бойся. Жизнь у меня отняла уже многое, Касандрита, но я все еще могу видеть. Все еще могу наслаждаться ароматами. Какой запах ты чувствуешь?

— Пахнет фиалковой водой.

— Да нет. Какие это духи?

— Ржавчина.

— Подожди, дай посмотреть… Верно, как странно. Иди сюда. Понюхай меня. Что чувствуешь?

— Ничего.

— Точно. Именно так пахнет старость — пустотой. Признаться, так даже лучше. Догадываешься почему?

— Наверное, могло пахнуть чем похуже.

— Правильно! Умница! Я мог бы пахнуть виной, кровью, властью. Дряхлым, обмочившимся или пускающим слюни дедом. Так что все не так плохо. А чем пахнет твой папа, Касандрита? Давай, расскажи своему любопытному дедушке.

— Не знаю.

— Но знаешь кое о чем другом, так? Вижу по твоим глазкам.

— В выходные приходили обедать дядя и тетя. Папа долго с ними разговаривал.

— Да что ты.

— Они закрылись.

— Где?

— В папином кабинете, где он хранит свои медали. Нам не разрешается туда заглядывать. Никто не может туда входить, кроме папы и теперь дяди и тети. Это священное место.

— Значит, секретный уголок… Я тебе говорил уже, что дядя и тетя не совсем друзья твоего Усатого дедушки? Они, возможно, замыслили против меня что-то плохое.

— Папа тоже?

— Это вопрос? Ты не уверена, Касандрита?

— Ты подаришь мне тот стул?

— Стул, который ты так любишь.

— Тот.

— Так странно: ты можешь разрушить карьеру отца, только чтобы завладеть стулом.

— Я люблю его.

— Я тоже влюблялся в вещи. И в идеи… О чем разговаривал папа с дядей и тетей?

— Не знаю, они ушли туда, спрятались.

— Именно спрятались?

— В священном месте… Я ничего больше не знаю, окей? Ты хотел услышать от меня правду. Ну и вот.

— Ты хорошая девушка.

— Надеюсь.

— Ну тогда все ясно. Возможно, твой папа — враг народа. Даже враг собственной семьи. Твой враг, Касандрита. Ты правильно сделала, что все мне рассказала.

— Так ты подаришь мне стул или нет?

— Я человек слова, Касандрита.

— А что будет с папой?

— С ним-то? Посмотрим. Тебе не о чем волноваться. По крайней мере, сейчас.

— Он узнает, что это я?..

— Только без драм, ладно? Это не трагедия. К тому же ты всего лишь выполняла свой долг. Ты хорошая девушка, Касандра. Настоящая героиня. У каждой истории своя героиня, и в этой истории героиня ты. Ты смогла разведать секреты своего отца, что не так-то просто. Это дорогого стоит. Сложнейшая задача, за которую страна тебе благодарна. Да, Касандра, хоть и не всегда об этом говорят вслух, бывают опасные секреты. И опасные запахи. Не все устроены как мы. Не все так просты. Не все пахнут ржавчиной или пустотой…

Отец отвечал за то, чтобы приносить продукты по продовольственным карточкам. Раз в неделю он выходил во внешний мир и спустя какое-то время с видом триумфатора возвращался домой. Его все еще узнавали на улицах, но постепенно он терял сходство с тем человеком, которым был когда-то. Папа пребывал в уверенности: всю страну охватил недуг беспамятства и неблагодарности. Однако то, что, когда он шел мимо соседей, на него никто не показывал пальцем, то, что он мог жить как все обычные люди, немного примиряло его с действительностью. Раньше он не мог пройти по улице незамеченным. Он был лишен частной жизни, как человек, принадлежащий своему народу, с определенным прошлым и огромными, не всегда признанными достижениями. Какое счастье! Уже не нужно было притворяться или выпячивать грудь, чтобы медали блестели поярче. Теперь он позволял себе горбиться из-за боли в пояснице, чувствовать себя стариком, ходить в кроссовках или даже шлепанцах — ему открылся мир нескончаемых возможностей.

Вокруг него уже не витал страх. Исчезло и уважение — мир несовершенен. Это был равнозначный обмен. Отдать что-то ценное, чтобы получить что-то другое.

Раньше покупка продуктов не входила в отцовские обязанности. Наличие еды воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Он не задумывался, как хлеб попадает к нему на стол. Тот просто там появлялся. Жизнь, полная привилегий благодаря Усатому генералу, — жизнь, которая, к сожалению, подошла к концу. Новая реальность не то чтобы разочаровывала, но требовала больших усилий: сначала дойти до ближайшей лавки, потом попросить фунт мяса и поторговаться; новая реальность включала в себя безграничную вероятность встречи с мужчинами или женщинами из его прошлого, которые, как и он, делали покупки в той же лавке и торговались за такой же фунт мяса на черном рынке. Единственное различие между этими людьми и отцом заключалось в стороне, занимаемой каждым из них надопросе: той, которая задавала вопросы, или той, которая отвечала; приказывавшей или погоняемой палкой и дрессированными псами. Он действительно чувствовал себя неловко, ситуация оставляла желать лучшего. И все же отец знал, что хороший солдат выполняет поставленную задачу — неважно, сколько времени потребуется, сколько нужно будет просить, торговаться или терпеть взгляды мужчин и женщин, возможно старинных знакомых из прошлого человека с медалями, которое он постарался стереть из своей памяти.

Жизнь простых людей текла по своим правилам. Отец их не знал. Он и понятия не имел, что в лавке нужно встать в очередь или что каждая семья приносит продовольственную карточку. Всему этому он, не жалуясь, учился на своих ошибках. Только крепче сжимал зубы и шевелил пальцами ног в своих новых ботинках обычного человека, более просторных, чем военные сапоги, но по какой-то неведомой причине не подходивших его натуре. Он понял, что его медали не имеют никакого веса в очередях за продуктами питания, по крайней мере те, которые носил он, те, что принадлежали врагу народа. Разумеется, он перестал их носить. Его награды также напоминали о том, кем он являлся раньше. Они выдавали его. Указывали на него. В этой своей новой мирной жизни папа хотел быть одним из многих, как все, безликим в очереди других безликих людей с продовольственными карточками в руках.

Одним из многих.

Поначалу неприязнь к нему была слишком заметной. Она висела в воздухе. Отцу не требовалось особой проницательности, чтобы почувствовать ненависть, разлитую в чешуе страны, в тех нескончаемых очередях, где люди делились друг с другом своей бедностью в ожидании рыбных палочек, картонных лотков с яйцами, печеньем, питанием для детей младше шести лет. Все видели в отце чужака, человека, который попал к ним из другой галактики, другого пространства — пространства власти, недоступной пониманию обычных людей, но внушающей им страх.

Папа тоже внушал им страх. Вернее, не папа, а тот, кем он был когда-то, много лет назад. Дела, которыми он когда-то занимался.

Невозможно все забыть в одночасье. Эти люди еще помнили не только как отец заикался, но и как его голос разносился по пыточным, требуя назвать адреса, имена, другие сведения, чтобы определить, кто враг народа, а кто его друг. Пережившие пытки говорили о нем: это человек, который тянет слоги, носит на груди медали и всегда кричит. Слишком обобщенное описание, чтобы соответствовать действительности, но так уж устроено воображение — оно богатое и живое. Если бы хоть один человек в этой очереди за продовольствием осмелился спросить у него: «Как ты спишь по ночам, сукин ты сын?» — папа спокойно бы ему ответил: «Лежа и с двумя подушками под головой, в темноте — полной, как потемки чужой души». А если бы кто-то настаивал: «Как же ты можешь жить после всего, что сделал?!» — папа ответил бы: «А что я такого сделал, кроме того, что честно служил моему народу и Генералу, любой ценой защищал достижения этой страны?! Я человек разумный и просто выполнял приказы. Разве приказы обсуждаются, спрашиваю я вас? Нет, их нужно выполнять. Я не мясник с руками по локоть в крови».

И действительно, он им не был. На папины руки не попало ни пятнышка крови, ни других выделений подозрительного происхождения — всякого рода жидкостей, которые тело выделяет через все существующие в нем отверстия в процессе опорожнения, похожем на побег. Если тело заключенного не могло покинуть пределы допросной лаборатории, оно, по крайней мере, пыталось это сделать в любом другом виде: жидком, газообразном или твердом — все равно. Это не имеет значения, потому что отец и пальцем не коснулся ни одного заключенного. На самом деле допросная и методы, которые там применялись, вызывали у него некоторую брезгливость, он считал их необходимым злом, приказом, не подлежащим обсуждению. Если перед ним оказывался враг народа, следовало вырвать ему ногти, проткнуть яички, выбить зубы. А если врагом была женщина, приходилось об этом забыть — женщина превращалась в вещь: прижечь ей грудь сигаретой, пустить по рукам, вот так тебе нравится, еще сильнее, гребаная сука. Крики в допросной лаборатории были обычным делом и не лишали его сна: еще раз т-ткни его, приказывал он, или: отведи его снова в к-колодец, или: поиграем в подводника, г-гаденыш, а потом уходил к себе в кабинет, чтобы немного вздремнуть, пока кто-то не постучит в дверь, чтобы сообщить: заговорил наш птенчик. Если заключенный уже в чем-то признался: сломался наш птенчик. Если пытки зашли слишком далеко: птичка уже не щебечет. С женщинами было сложнее всего, эти сучки хуже всего: засунь ее голову в ее собственное дерьмо, пусть узнает, с-сучка, кто тут хо-хозяин, пел отец из своего угла и снова засыпал, пока его не будили снова.

Он был практичным человеком.

С крепким сном.

И великолепным аппетитом.

Как жаль, что в новой папиной жизни еда выдавалась по карточкам.

В нескончаемых очередях за продовольствием на нем останавливались взгляды. Сначала на него смотрели со страхом. Потом постепенно привыкли. Страх сменился недоверием. Невозможно было поверить, что этот человек в шлепанцах и с больной спиной был тем самым военным из телевизора и отдавал кошмарные приказы в допросной, о которых рассказывали пережившие пытки. Глаза их обманывали. Люди убеждали себя в этом.

Утро выдалось коротким и продуктивным. Отец был доволен. Всего немного времени в очереди — и он получил несколько яиц, даже пару бутылок молока, хлеб, конечно, неидеален, но нет ничего идеального, утешил себя он и потащился домой привычной дорогой. Он шел, насвистывая мелодию и думая о прекрасном утре и приятном тепле, когда вдруг перед ним появилась женщина — надо было видеть ее страшные глаза.

— Вы не помните меня, — произнесла она, — но я вас прекрасно помню.

Отец попытался отвести взгляд и продолжить путь, но женщина вновь возникла перед ним на тротуаре:

— Сукин сын.

— Простите. — Звуки начали застревать в горле. — Я вас н-не знаю. В-вы ошиблись.

Женщина ушла с его дороги и последовала в двух шагах позади.

— Оставьте меня в покое. Я позвоню в… в… властям!

Плевок. На тротуар. Между папиных ног. Вторая попытка оказалась удачнее. Женщина хорошенько прицелилась и попала в большой палец левой ноги отца. Мерзкая тетка с безумными глазами. Мерзкий плевок, обильный к тому же.

Отец решил не обращать на нее внимания.

— Хамка, — пробормотал он.

Он был уверен, что это одна из тех сучек, из тех птичек, что отказывались говорить, хотя по горло находились в дерьме. Если бы в тот момент у папы под рукой оказалась пика или туалетное судно, в которое он мог бы сунуть голову непокорной птички, он не замедлил бы ими воспользоваться.

Домой он возвращался со страхом.

Ощущение страха было чудовищным.

Женщина отстала от него. Он внимательно всматривался в каждое лицо и каждую улицу, шел обходными путями, проложив новый маршрут до дома, — сделал все, чтобы женщина с безумными глазами, эта плюющаяся птичка, не смогла его найти. Но сомнение не покидало его. Оно его мучило. А что, если птичка знала, где он живет, и была способна не только плеваться, а вдруг в следующий раз он встретит ее в парке, или на тротуаре, или напротив дома, или в длинной очереди за продуктами, а если это его соседка, которая плюнет ему не в ноги, а прямо в лицо, а если не плюнет в лицо, так выстрелит в голову?

Отец дернул дверь. Руки тряслись. Он не мог найти ключи.

Ему открыл Калеб, услышав стук.

— Повсюду враги, — сказал папа, переступив спасительный порог дома. — Невоспитанные хамы.

Калеб пожал плечами и спросил:

— Купил печенья?

Вопрос прозвучал безобидно, но у отца начала зудеть рука.

— Это все, что ты можешь сказать, п-птенчик? — Ладно. Не очень-то и хотелось.

Калеб вовремя ретировался. Отец прошел в середину гостиной и сбросил шлепанцы. Слюна, уже начинавшая подсыхать, еще блестела на большом пальце.

— Где Касандра? — спросил отец.

— У себя в комнате, — ответил Калеб.

Эта птичка — обожательница мостов была вне его досягаемости. Отец не горел желанием подниматься по лестнице, тем более что у него болела поясница. Ему совсем не хотелось выслушивать крики и стенания Какасандры. Чертова сучка. Он взглянул на Калеба и прикинул. Кто-то должен заплатить за этот плевок. Будь то незнакомая женщина с улицы или эти долбаные птенчики, плоть от его плоти, любители печенья.

Решительным шагом он приблизился к Калебу. — Подойди сюда, — прошептал он ему, но сын отступил:

— Мет.

— Я сказал, подойди ко мне сейчас же. Это приказ.

Папа шел, не смотря под ноги.

Прямо в центре гостиной сидела Калия со своими мелками, карандашами и кисточками.

Отец споткнулся о девочку и пролил акварельную краску на рисунки с бабочками монарх. Но самое страшное было не это — одной ногой, по несчастливому совпадению, той самой, на которую попал плевок, он наступил на остро заточенный карандаш.

Он почти не испытал боли, но этого оказалось достаточно.

Этого оказалось достаточно, чтобы схватить Калию за волосы и закричать ей в ухо:

— Чертова птичка! Пой или я сломаю тебе клюв!

И девочка запела, так, как умела, — протяжно завыла. Отец еще сильнее потянул ее за волосы — казалось, он вот-вот вырвет их.

— Карандаши по всему дому, сука! Да я засуну твою голову в унитаз и насру прямо сверху!

И снова:

— Чертова птичка, чертова птичка!

Калеб попятился и споткнулся о ступеньку лестницы. Он хотел подняться к себе и запереть дверь, забыть обо всем, что увидел, но завывания Калии походили на что угодно, только не на пение птички. Эта маленькая молчаливая девочка, всегда безучастная к внешнему миру, казалась куклой, которая сломается через мгновение. Вдруг отовсюду раздались новые крики: его, Касандры, чьи-то еще, они сливались с воем девочки с рисунками, девочки с бабочками. Было бы очень кстати, если бы в этот момент Калия заговорила, как предсказывала мать, или если бы бабочки вдруг поднялись с ее рисунков и спасли свою создательницу, взметнулись бы апокалиптическим облаком и накрыли отца, пусть бы это были бабочки-пираньи, которые разорвали бы его на куски и обглодали все его кости; если бы только Бог завладел голосом Калии и провозгласил смерть отца, всемирный потоп, вселенский мор, последний час, пробивший для всех нас. Это чудо вызволило бы Калию из рук отца, но такие вещи невозможны ни в книгах, ни в реальной жизни. Приходится признать, что все бабочки остались на бумаге, ненастоящие и плоские, Господь, как и Калия, остался нем, несмотря на то что вой, этот мертвый язык, к сожалению, понятен всем нам.

КАЛИЯ

Обезьяньи зады. Муравьиные усики. Паучьи глаза. Волоски на слоновьем хоботе. Фрактальный узор на бабочкиных крыльях.

В черепе, в той смертельной долине, где зарождаются мысли и волосы, возникает ужасное жжение. Череп — слабое и священное вместилище. Кто оскверняет урну, где покоится и рисует Калия, кто нарушает тишину кладбища? Ее реакция объяснима — это животный сигнал, закон природы: чем сильнее боль, тем громче крик, который затем превратится в завывание, стоит только подождать, когда терзающая череп рука потянет еще сильнее.

Больно так же, как когда приводят в порядок волосы, пытаются причесать. Поправка: та боль другая, неприятное ощущение, будто жалят череп, щетинкам расчески не позволено трогать священное вместилище Калии, но эта ненависть, по крайней мере, не висит в воздухе, от нее не исходит за пах гари и не хочется кричать.

Обезьяньи зады. Муравьиные усики. Паучьи глаза. Волоски на слоновьем хоботе. Фрактальны Узор на бабочкиных крыльях.

Между завываниями Калия замечает небольшие детали: со лба течет пот, голова горит; она видит куда-то ведущую лестницу; температура повысилась, и теперь мухи садятся на все вокруг. Мухи — умные существа, они властвуют над всем живым и мертвым, нет ничего в этом мире, что не находилось бы под их контролем: ни кожа, ни поверхности, ни природа. Тирания мух — это философия жизни, которую Калия усвоила слишком хорошо, поэтому она позволяет им садиться, где они захотят: на чистых листах и набросках, на рисунках слоновьего периода, периода обезьяньих задов или бабочек монарх.

Мухи садятся даже на вой Калии, и девочка позволяет им это сделать — к тирании нужно привыкать. Калия — самая умная в семье, она знает, что мухи ценят, как она сдерживается, не смахивает их, несмотря на то что кожа зудит и мушиные грязные лапки ходят туда-сюда по дорожке между пор. Калия не такая, как все, не такая, как, к примеру, этот человек, который ее трясет. Человек, который ее трясет, ненавидит мух, сгоняет их со своих рук, груди, особенно с лица, больше всего его бесит, когда они садятся на лицо, — больше всего на свете человек, который трясет Калию, ненавидит чужую тиранию. Как бы ни было сложно в это поверить, мухи об этом знают, чуют и понимают это, именно поэтому человек, который трясет Калию, буквально покрыт экскрементами мух — насекомых мстительных и настойчивых, когда им это нужно.

Обезьяньи зады. Муравьиные усики. Паучьи глаза. Волоски на слоновьем хоботе. Фрактальный узор на бабочкиных крыльях.

— Сколько времени мы с тобой уже женаты?

— Целую вечность.

— Но сколько точно?

— Не знаю. Сколько лет Касандре? Немногим больше этого.

— И ты никогда не был со мной искренен.

— При чем тут возраст Касандры?

— Ты никогда не рассказывал мне правду.

— Нет… но я купил тебе туфли на каблуках. Ты ведь этого хотела в самом начале. Постоянно просила меня об этом. Разве я тебе отказал?

— Теперь я хочу знать. Когда мы познакомились, ты уже работал в той лаборатории?..

— В лаборатории вопросов и ответов, да.

— Чем ты там занимался?

— Исполнял приказы, как и всегда. Был военным. Военный всегда остается военным.

— Даже здесь? Дома?

— Именно.

— Даже когда мы занимались любовью?

— Именно. Ты об этом хотела узнать? Больше ни о чем?

— Более-менее.

— Любопытство не может быть более-менее хорошим или плохим. Любопытство постыдно.

— Я кое-что об этом слышала.

— Да что ты.

— Ты когда-нибудь причинял кому-нибудь боль?

— Двусмысленный вопрос. Это говорю тебе я, человек, который разбирается в вопросах и ответах, двусмысленных и однозначных. На самом деле я разбираюсь во всех вопросах и ответах. Много их слышал на своем веку.

— Там внутри… в лаборатории?

— И в обычной жизни.

— Что ты делал с заключенными?

— «Заключенные» — тоже неоднозначное слово, забыла уже? Правильно называть их врагами народа. Говори тише… Дети…

Дети спят. У них крепкий сон.

— У них святой сон.

— Было что-то святое в том, чем ты занимался в этой лаборатории?

— А ты как думаешь? Посмотри на мои руки. Хорошо видишь?

— Да.

— На них есть пятна?

— Говори тише… Дети…

— …Однажды будут гордиться своим отцом. Все это я совершил во имя вас. Ради тебя и ради них. И ради твоих туфель на каблуках.

— Моих туфель на каблуках?

— Ты женщина, которой нравятся высокие каблуки и большие мечты. Я дал тебе все это. Так что не задавай больше вопросов. Ты беспокоишься по пустякам. Подумай о новых туфлях.

— Но…

— Никаких «но». Не забивай себе голову мухами. — Тогда я хочу красные.

— Красные туфли?

— Да, с черной подошвой. Это так элегантно.

— Вот видишь, как мы друг друга понимаем!

У нас крепкий брак. Образец семейного счастья. Не нужно разговоров о лабораториях. Не нужно разговоров о врагах народа. В кровати нужно либо заниматься любовью, либо спать — и не задавать вопросов.

По всему дому раздается стук маминых каблуков. Она стала надевать их даже по утрам, даже когда шла в туалет. Дети давно не видели мать, но пока улавливают звук ее шагов. В доме только и слышно, как она ходит по лестнице туда-сюда. Повторение и однообразие. Самое близкое к чувству одиночества. Касандра, Калеб и Калия смирно сидят по своим комнатам. Ограничительная мера. Что это, если не список правил, повешенный прямо на дверь и обладающий сверхъестественным эффектом вроде того, какой чеснок оказывает на вампиров. Никто не выходит и не заходит. На самом деле отец даже не запирал двери на ключ. Он знает, что это необязательно. Зачем ограничения или ключи, если страх держит всех детей взаперти, в убежище, в клетке собственных комнат, без возможности общения, — страх естественным образом сдерживает их.

Каждое движение воздуха в доме звучит по-своему. Дети уже могут распознать, когда вздыхает отец или зевает мама. Все чувства обострились. Их обоняние и слух обострились. Дети просыпаются от любой вибрации пола, будь то мамины каблуки, папины сапоги, сигнал к поверке или приказ зажечь свет в комнатах. Сложно спать в таких условиях: нет ни дней, ни ночей, только череда вдохов и выдохов: Касандра дышит тяжело, словно ей не хватает воздуха; дыхание Калии едва уловимо, оно, скорее, похоже на шепот, ускользающий сквозь пальцы; дыхание Калеба хорошо различимо; мама дышит, будто у нее в горле застрял каблук, а дыхание отца — это икота, военный марш, дыхание страха.

В последние дни дети начали улавливать даже дыхание мух. Оно похоже на свист — безумную песню, которую Касандра, Калеб и Калия выучили и теперь напевают хором.

Мухи поклялись отомстить.

Во что бы то ни стало.

Рука, схватившая Калию за волосы, смявшая листы бумаги с нарисованными бабочками, не останется безнаказанной. Нога, раздавившая пальцы Калебу, не останется безнаказанной. Голос, задававший бессмысленные вопросы все эти долгие годы и изучавший детей, как изучают паразитов в лаборатории, не останется безнаказанным. Человеческое существо, обитающее в этом доме, вернее, бездушное существо не останется безнаказанным. Так насвистывают мухи, и дети верят в их обещания, ждут и надеются, не различая дней и ночей.

Отец в любую минуту может подняться. Зажечь свет. Заставить выйти в коридор в одном нижнем белье. Калия — в панталонах с помпонами, напоминающих подгузник. Она описалась. Или обкакалась. От нее исходит запах испражнений и давно не чищенных зубов. Касандра в своих цветных танга. Калеб, похудевший настолько, что под трусами видны выпирающие косточки, похож на свой пазл, на произведение искусства, созданное из останков трупов. Отец смотрит на них. Касандра совершает ошибку. Она зевает. Глухой удар по ребрам. Касандра сгибается. Мухи жужжат свою песенку, песенку о том, что нужно быть терпеливыми. Ничто не останется безнаказанным, но с местью не стоит спешить.

Папа задает стандартные вопросы. Вопросы, над которыми никто не задумывается, потому что они всегда одни и те же. Мамины каблуки стучат по полу в кухне. Она никогда не приближается к очагу противостояния, потому что в этой стране под названием дом мама обо всем знает и молчит. Она всегда так делала — и раньше, и сейчас.

Это единственный момент, когда дети могут увидеть друг друга.

Касандра переводит глаза на Калеба, и оба они смотрят на Калию, которая словно перестала расти и сейчас кажется им даже меньше, чем раньше. Калия никого не замечает, погруженная в собственный мир. Отец отдает новый приказ. Дети возвращаются в свои комнаты. На улице уже начинает светать, но для Касандры, Калеба и Калии все еще ночь, они хотят спать и ложатся, у них белая ночь, ночь, в которой не существует ничего, кроме нежелания жить.

Месть, обещанная мухами, — единственное, что заставляет детей внимательно прислушиваться ко всему, что происходит за дверьми, на которых нет и не будет замков.

Там расшагивает отец, раздавая приказы невидимым солдатам, допрашивая невидимых людей и плюясь. Нет звука громче, чем звук плевка, упавшего на деревянный пол.

— Вы у меня заговорите, птички! Заткнись, сука! — кричит он.

И когда уже кажется, что он замолчал:

— В упор.

Каким-то причудливым и незаметным образом Калия тоже является героиней этой истории. Невооруженным взглядом заметно, как она презирает весь мир, несмотря на то что не говорит ни слова, однако папа хорошо постарался, прямо-таки приложил все усилия, чтобы подняться до высшей отметки по шкале ненависти маленькой художницы.

Я точно никогда не забуду момент, когда ненависть Калии к отцу обрела форму. В тот день мне удалось наконец найти уголок в этой домашней тюрьме, чтобы доставить себе удовольствие. Я говорю сейчас о том самом дне, когда папа едва не вырвал все волосы моей сестры, — точнее, утре, которое я, в уединении своей клетки, шепотом, раз уж у всех стен есть уши, решила назвать утром воя.

Как все началось, вы помните. А затем Калия восстала из пепла, как полулысый феникс — отец вырвал ей несколько прядей, — но от нее, даже от такой, с выдранными перышками, все ждали чего-то необыкновенного. Даже мама выглянула в коридор. В ее глазах читалась надежда, а может, и страх — сейчас сложно сказать, какие именно чувства вызывала у нее вероятность того, что Калия совершит чудо.

Я имею в виду не гротескное часто упоминаемое чудо о превращении малого количества еды в большое или о претворении меди в золото, а то чудо с бабочками. Ага. Другими словами, все мы ожидали, что Калия воплотит в жизнь семейное предание и нарисованные ее рукой бабочки монарх вспорхнут с листа бумаги, или что Калия хотя бы заговорит голосом Бога — голосом, который, как мне казалось, походил на голос Усатого дедушки.

Затем пророчество продолжило бы сбываться. Облако бабочек подняло бы нас в воздух, как сонм архангелов с разноцветными крыльями. Возможно, именно в тот момент смерть заглянула бы нам в глаза, смерть в виде большой жирной бабочки вынесла бы свой вердикт, потому что по логике человечества хорошим суждено вознестись, а злым пасть наземь, или что-то в этом роде, что-то очень банальное, но простое и поэтичное. Короче, мы бы все умерли. Почти как в шекспировской трагедии: о, благодетельная бабочка, вот твой стручок. Я уже сочиняла свои последние слова и даже приготовилась бросить пару тоскующих взглядов в ту сторону, где, совсем рядом, томилась без меня моя недвижимая возлюбленная.

Но не стоило ожидать так многого. Известно, что сны никогда не сбываются, так же как семейные предания или мифы о коллективной смерти, которые мать вбивала нам в голову с первых дней нашей жизни. Бабочки остались рисунками на листках бумаги, Калия продолжила завывать, а если что и пролетело у нас над головами, так это мухи. Все знают: они правят этой страной. Разве могло случиться по-другому?

Все были разочарованы. Это ясно.

Вот так вот. Утро воя закончилось так же внезапно, как и началось. Отец отпустил Калию, вернее, ее волосы, сжимая прядь в кулаке, словно трофей. Вырванный локон в его руке смотрелся странно, потому что девочка снова уселась на полу, взяла белый лист бумаги, доползла до ближайшего карандаша и принялась рисовать как ни в чем не бывало.

Отцу больше не нужно было ничего говорить. Я вернулась в свою комнату, улеглась в постель и закрыла глаза. Попробовала представить себе мою возлюбленную. Скользнула руками вниз и попыталась уловить запах ржавчины на своей коже, этот уже исчезающий аромат. И чувствовала только себя, героиню, малозначительную жертву трагедии, которая пахнет уже только самой собой, обыкновенной Касандрой, ни живой, ни мертвой, у которой не было сестры, говорящей голосом Бога, не было бабочек, не было возможности куда-либо деться.

Все знают, что Калия отличалась от других детей. И ее превращение в героиню истории не могло быть простым и ясным.

Вот как это произошло.

Утро воя постепенно стиралось из моей памяти. Калия продолжала рисовать каждый день, погруженная в совершенствование мастерства. Все как всегда. Калия оставалась нашим маленьким гением, сидящим на полу со своими красками, мелками и карандашами, хоть уже и лишенным магии и Божественного ореола. Так вот. Обычно я не обращала внимания на сестру. Она просто существовала. И всё. Временами она смотрела на нас с ненавистью или равнодушием — скорее с равнодушием, по крайней мере так казалось. Белые, нетронутые листы бумаги были ее раем и в то же время первозданной тюрьмой, из которой Калия не могла или не хотела сбежать. В тот день я заглянула ей через плечо. На самом деле мне хотелось узнать, осталось ли в том месте, откуда отец вырвал клок волос, плешь, похожая на тонзуру священника или на какой-нибудь другой след от священного ритуала. Я приблизилась к сестре из любопытства. Ее голова выглядела как обычно. И тогда я решила посмотреть на рисунки Калии, на ее красивых бабочек монарх. Теперь, после того как она перестала быть чудом или провозвестницей Божьей воли, я могла бы стащить у нее несколько рисунков, которые ей так хорошо удавались. Своей яркостью эти бабочки скрасили бы мрак моей комнаты и одинокий запах моей плоти.

— Дай-ка посмотреть, Калия… — сказала я. Нелепая привычка настаивать на разговоре с тем, у кого нет желания отвечать. Но что поделаешь — таковы правила хорошего тона.

Тут-то я и увидела ее рисунки.

Там не было бабочек. Вот так.

Ни обезьяньих задов с раздутыми венами, ни слонов, ни пауков.

Невероятно реалистичное изображение. Даже реалистичнее, чем раньше.

На листах бумаги сидели мухи. Вот так. И как будто бы шевелились. Калия обвела их крылья, лапки с присосками и наконец подняла глаза.

Она посмотрела на меня и не проронила ни слова. Да это было и не нужно: комнату постепенно наполнял другой звук, исходящий от листа бумаги, покрытого нарисованными мухами.

Жужжание мух. Одна из них, которую Калия только закончила рисовать, отряхнула краску с крылышек и взлетела.

Все сели за стол. Еда выглядела отвратительно. Ее приготовил отец. Он никогда раньше не готовил, но теперь был главным и определял, будет ли еда и какие порции заслуживает каждый из членов семьи в зависимости от его поведения за день.

— Нам нужно экономить. Бедность помогает выработать терпеливость, — прошептал он перед пустой тарелкой, — и это хорошая подготовка к жизни.

Еда лежала только на маминой тарелке — какой-то овощ подозрительного вида, но мать поспешила съесть его без ропота и жалоб.

Никто не думал о вкусе предлагаемой еды — голод сводил с ума. От зрелища того, как мать открывает и закрывает рот, поглощая бесформенный овощ, сводило желудок. Вот уже второй день Касандра, Калеб и Калия не получали ни крошки.

Калия потихоньку ела свои мелки. Ее рот в последнее время был выпачкан краской.

— Папа, я хочу есть, — послышался слабый голос Касандры. Черты ее лица заострились, являя обтянутый кожей череп.

Отец поднял глаза и указал на свою тарелку:

— Я тоже, но не жалуюсь.

Калеб вдруг вообразил, как берет в руки тарелку и вилку и вспрыгивает на стол: вонзает вилку в голову отца и раскалывает тарелку о его череп. Видение мгновенно исчезло. Он вздохнул и сосредоточил все свое внимание на мамином рте, на том, как она медленно поглощала бесформенный овощ. Калеб на минуту представил себя на ее месте и почти почувствовал дикую боль в ногах от каблуков, в пальцах, стиснутых в узких туфлях, и одновременно удовольствие от того, как пища спускается по пищеводу, неважно, овощ или сырое мясо. Мальчик задержал дыхание.

— Я все еще чувствую запах гнили по всему дому. — Шепот отца был похож на шелест ящерицы.

Он пригладил усы и поднес пустую вилку ко рту.

— Мысли о еде насыщают так же, как и процесс ее поглощения, — произнес он через мгновение. — Да, Касандра?

— Наверное, — ответила старшая дочь.

— Знаешь, откуда идет этот запах? — Вопрос отца повис в воздухе, но его глаза уставились на рот, который продолжал жевать овощ.

— Нет, — соврала мать. Она не рассказала о незавершенном пазле.

— Мертвое животное, — настаивал отец, — источник болезней.

— Это, наверно, крыса или белка, что-то мелкое. Уже почти не пахнет. — Калеб послушно поднес пустую вилку ко рту.

— Молодец, Калеб. — Увидев это, отец наградил сына улыбкой. — Вот так, хороший мальчик. Папа готовит лучше всех на свете, правда?

Не дожидаясь ответа, он кинул на тарелку сыну кусок чего-то похожего на свеклу. Калеба наполнило чувство благодарности. Он получил награду за послушание. Мальчик накинулся на брошенный кусок, как пес на голую кость, и сожрал его прямо на глазах у голодных Касандры и Калии, даже на глазах у голодного отца.

— Усатый дедушка, а папа важный человек?

— Интересный вопрос, Касандрита.

— Если он работает на тебя, должно быть, он важный человек, потому что все тебя боятся.

— Серьезно? Меня?

— Я не боюсь.

— Конечно же, ты не боишься. Почему ты должна меня бояться? Я же дарю тебе кукол.

— А папу тоже боятся?

— Это хитрый вопрос. Смотря кто, Касандрита. Страх — тоже хитрая вещь.

— Не понимаю.

— Смотри, ты боишься своего папу?

— Нет. Не знаю. Иногда.

— Почему?

— Он всегда приходит поздно. Кем он работает?

— А вот это другой хитрый вопрос.

— Если ты называешь вопрос хитрым, он остается без ответа.

— Правда? Ну, я не нарочно… Хочешь знать, чем занимается твой папа? Он работает в туннеле. Вернее, не совсем в туннеле, но в похожем помещении — темном и в то же время уютном, по крайней мере для твоего папы. У него там кабинет с просторным столом, заваленным бумагами, со стульями, трехразовым питанием и двумя перекусами. Целыми днями он подписывает бумаги и иногда прогуливается по туннелю. Он рассказывал тебе, что внутри туннеля есть как бы такие маленькие домики?

— Нет.

— Такие муравьиные домики, полные людей.

— Людей, не муравьев?

— Ну уж нет, муравьи слишком дисциплинированные насекомые для того, чтобы оказаться в подобном месте.

— Значит, папа заботится об этих людях?

— Иногда заботится, иногда наказывает, иногда пугает, иногда ломает… Когда как, Касандрита.

— А почему он их пугает?

— А вот это еще один хитрый вопрос.

— Думаю, они пугаются, потому что он на них кричит.

— Правильно. Он на них кричит и иногда делает им выговор. Ты наверняка знаешь, что это такое.

— Нет, папа никогда меня не наказывает.

— Потому что ты хорошая девочка, послушная муравьишка. Но эти люди в туннеле… иногда приходится их ставить на место. Они еще не поняли. Твой папа им объясняет.

— Значит, это как в школе.

— Точно. Школа для недисциплинированных муравьишек.

— Папе не нравятся муравьи.

— Представляешь, как ему тяжело? Никто и не говорил, что его работа простая.

— Если меня спросят, можно ответить, что мой папа учитель?

— Учитель муравьишек? Нет, лучше скажи что-нибудь другое.

— Например?

— Ну не знаю. Например, что твой папа… добытчик правды. Нужно придерживаться этой идеи.

— Какой идеи?

— Правду нужно добывать любой ценой.

— Не понимаю.

— Это и не нужно, Касандрита.

— Усатый дедушка…

— Погоди, дай угадаю: ты опять хочешь задать мне вопрос.

— В этих туннелях, где живут люди… плохие люди… когда-нибудь восходит солнце?

— Они под землей, Касандрита. Под землей не бывает солнца.

— А как они тогда видят?

— Привыкают. Человеческий глаз привыкает к темноте. К тому же страх — шестое чувство.

— Шестое что?..

— Осязание, зрение, вкус, обоняние, слух… и страх. Ты не знала об этом?

— Нет.

— Там внизу нет солнца, Касандрита, но оно и не нужно. Видишь, ты узнала что-то новое. Ты гордишься своим папой?

— Думаю, да.

Нужно быть настоящей женщиной, чтобы ходить в туфлях на каблуках. Нужно многое терпеть. Для этого нужно быть святой или революционеркой — среднего не дано. Нужно иметь яичники, чтобы терпеть сдавленные пальцы, изодранную кожу на ногах и не позволять боли поселиться в твоей голове и отложить там яйца, как жирная муха.

Нужно ходить с достоинством или не ходить вовсе.

В этом пазле, который представляла собой семья, мама чувствовала себя лишним элементом. Все в той или иной степени были связаны между собой. Ими двигала обоюдная ненависть, она заставляла их противостоять друг другу, вступать в любое взаимодействие, пусть даже самое незначительное. Дом держался на ненависти, но у мамы была только собственная обида и ничего больше, даже не надежда на то, что отец или дети ответят ей взаимностью, или уверенность в том, что они видят в ней нечто большее, чем несушку в красных туфлях.

Мать уселась напротив Калии и вытащила мелки из ее рта:

— Перестань их грызть и послушай меня.

Девочка на мгновение задержала на ней взгляд, будто бы удивившись неожиданному звуку. И тут же схватила другой мелок, чтобы вновь приняться его грызть. Мать снова заговорила:

— Хватит. Я знаю, что это ты. Знаю, что это ты скрываешься под кожей Калии. Я узнала тебя.

Она ждала любого знака — выражения на лице, улыбки, которая указала бы на правду, на то, что там, внутри этого безмолвного рта, прячется тень ее тети или глас Божий. Все, что происходило, имело какой-то смысл или нет? Мама уже ничего не понимала, она вдруг превратилась в старуху. Мама всегда со страхом ожидала появления бабочек и теперь, когда они исчезли, не оставив ни следа, ни напоминания о Божьем зове, чувствовала пустоту, голод и пустоту, одиночество проигравшего, которое охватывает на последнем отрезке пути, когда все остальные уже пришли к финишу.

— Калия, давай, сделай это, прошу тебя, — прошептала она голодной девочке, немой девочке, грызущей мелки. — Почему ты так со мной поступаешь? Почему заставляешь себя ждать? Помоги мне. Разве я недостойна этого? Недостойна того, чтобы ты меня освободила? Цце твои бабочки?

Мама не хотела умирать. Нет, все-таки мама хотела умереть.

А кроме того, она искала какой-то смысл.

Паста из мелков исчезла во рту Калии. Девочка больше не подняла взгляд, и мама спустилась в подвал.

— Привет, Касандра. Рада опять тебя здесь видеть.

— А я никуда и не уходила. Я живу в другой комнате, рядом.

— Касандра, я в переносном смысле. Ты всегда воспринимаешь все слишком буквально.

— Окей, да, слишком буквально, бла-бла.

— О чем ты хочешь поговорить сегодня?

— О тебе.

— Обо мне?

— Или о бабочках Калии. Об этих бабочках, которые не взлетели.

— Это ошибка в расчетах.

— Или ошибка судьбы. Я всегда знала, что ты больная. Ты кормила нас этими сказками, бабочки, все такое, а я знала, что у тебя кукуха поехала.

— Тебе никогда не приходило в голову, почему у тебя пассивно-агрессивное поведение? Это свойство психопатов.

— Хорошо, мама, как скажешь… бла-бла.

— Думаю, ты здесь не для того, чтобы говорить мне: «Хорошо, мама, как скажешь…»

— Ты вообще понимаешь, что все, что у тебя есть, — это красивые туфли? Я вообще в этом не разбираюсь, но, как по мне, ты потеряла много времени. Ты была вполне ничего. Я говорю «была», потому сейчас от твоей красоты ничего не осталось. Ты похожа на крысу, которая произвела на свет крысенышей. Или на муху. У тебя мушиное лицо, мама, вот что ты такое.

— Касандра, хочешь поговорить сегодня о твоих сексуальных отклонениях?

— Нет, спасибо, мы с моими сексуальными отклонениями прекрасно себя чувствуем. Хотя иногда я задаюсь вопросом, нет, правда, я спрашиваю себя, когда у тебя последний раз был оргазм, мама. Наверное, тысячелетия назад. Или даже никогда. Ты поэтому столько думаешь про чужие сексуальные отклонения? Чтобы не думать о том, чего лишена? Должно быть, хорошая терапия. Заметно, что тебе уже лучше.

— Как ты называешь свой мост?

— Я, конечно, ничего не знаю о жизни, но с этим мушиным лицом тебе не остается ничего другого. Ты жалкое существо. Мама, ты насекомое. Всегда было интересно, способны ли насекомые испытывать оргазм.

— У тебя в голове одни оргазмы, Касандра? Значит, так ты определяешь для себя счастье? Почему?

— В любом случае так я определяю для себя свободу. Тебе не понять, ты все равно будешь гнуть свое. Не нужно ждать многого от насекомого.

— Ты слышала о том, что проявление ненависти по отношению к своим родителям очень определенно говорит о ненависти, которую ты испытываешь к самой себе, Касандра?

— Если ты не сумасшедшая и то, что рассказывала о своей тете и бабочках, правда, тогда ясно, почему твоя семья выбрала оставить тебя в живых. С тобой очень сложно… если точнее, суперсложно, окей?

— Почему ты так думаешь, Касандра?

— Бабочки выбрали не тебя. Папа… ну, для него стол, заваленный печатями, представляет больший интерес, чем ты. Калия лучше будет жевать мелки, чем ответит на твой взгляд, а я считаю тебя мухой.

— А Калеб?..

— Калеб? Он хочет тебя убить. Я, конечно, ничего не понимаю в жизни, но, думаю, не так-то это просто. Калеб — это коктейль из гормонов, он болтает много ерунды и, возможно, никогда тебе ничего не сделает. Но очень хочет… Такие дела, мама, очень жаль.

— Ты просто чудовище, дочка.

— Да-да, знаю, бла-бла, чудовище, бла-бла, бабочка, бла-бла, туфли, бла-бла, неудача, мушиное лицо. Пожалуйста, придумай что-то новое. Хоть раз в жизни соверши разумный поступок. Есть довольно чистые способы. Или, может, не очень чистые, ну, не знаю, но есть много вариантов. Не у всех этих способов есть крылья. И Калия тебе для этого не нужна. Ты можешь сделать что-то самостоятельно. Можешь сделать что-то сама. Исчезнуть, понимаешь? Если так посмотреть, бабочки нужны только для антуража.

Подвал представлял собой влажное помещение, где слились воедино испарения клаустрофобии и заточения. Мама почувствовала, что не в состоянии спуститься больше ни на одну ступеньку: проклятые ноги, проклятые пальцы, проклятые красные туфли с черной подошвой, самые красивые, проклятое платье в цветочек — во все это начинал впитываться запах подвала, кисло-сладкий запах разложения. Ни шага, ни единого, еще есть время раскаяться, беги подальше от подвала, подальше от пазла Калеба, разве ты не понимаешь, что не являешься ее частью? Что скажут мухи, роящиеся вокруг? Что еще они могут сделать, кроме как пригласить тебя, заставить войти? Они жужжат крылышками и летают вокруг: ты не одна мама, успокойся, это мы, мухи, твоя семья, и мы здесь, чтобы сказать тебе: все хорошо, спускайся в подвал и даже не думай снимать туфли, нужно быть настоящей женщиной, чтобы стоять до конца, не сдаваясь, ты муха или нет, признайся, мама. И мама спускается, окруженная армией прозрачных крылышек, тучами мух, и лишь теперь она замечает их присутствие.

Откуда они появились? Раньше в доме тоже были насекомые, мухи, но не в таком количестве и не настолько умные, и звуки они издавали не такие красивые, исполняя своими крылышками целую симфонию, колыбельную песню.

Мухи садятся на платье в цветочек, на красные туфли, на мамину кожу, жужжат вокруг ее волос, она становится местом обитания, территорией, домом для этих летающих тиранов. Мама спускается. Вот и пазл — алтарь гниения, от которого питаются мухи. Женщина доходит до последнего пристанища мертвых животных, где трофеи Калеба преданы вечному покою или вечной деятельности — кто скажет, что смерти чуждо движение? Мухи жужжат, говоря: мы не бабочки, но живем весело, наши крылья не мучают понапрасну, у всего есть своя цель, и эта цель — ты. Мама останавливается перед алтарем и чихает. В подвале много пыли — концентрация разложения. Этот подвал мог бы быть историей страны или ее семьи, но теперь такие мысли, хоть и верные, не имеют значения.

Мухи жужжат, и мама слушается их, ищет и находит скакалку, позабытую среди множества других бесполезных вещей, между свертков, связок, чемоданов, расставленных по углам. Скакалка, поднятая с пола, превращается в узел. У мамы не очень получается, но мухи ее подбадривают: давай, простой узел, сожми покрепче один конец веревки и накинь его на деревянную подпорку, подставь стул. Мама оживляется, застывает — это еще не предсмертный озноб, а другой вид страха — страх не исполнить последнюю цель в жизни, не перейти порог и не упасть в нору кролика, вернее, в расщелину с мухами. Быть неудачницей нелегко, это причиняет страдания. Что, если узел недостаточно крепок, если скакалка слишком длинная, если будет больно? Мухи успокаивающе жужжат в ответ на все эти вопросы, и мама понимает, что нужно иметь стальные яичники, чтобы покончить жизнь самоубийством; нужно иметь стальные яичники, чтобы подняться на стул в туфлях на каблуках, со сдавленными пальцами, с мозолями; нужно иметь стальные яичники, чтобы подпрыгнуть так, чтобы туфли не соскользнули с ног и не упали прямо перед памятником, перед алтарем мух. Нужно иметь стальные яичники, чтобы раскачиваться из стороны в сторону, как курица, ко-ко-ко, задушенная, ко-ко-ко, курица с головой в огненном круге, ко-ко-ко, не в силах сделать вдох, ко, курица уже не дышит, но в последнее огненное мгновение мама чувствует, как оргазм беспамятства поднимается по телу и растекается по мозгу. Он бесконечен — это оргазм не жизни, но смерти. Тело покачивается, покачивается, ко.

Настало время праздника для мух. Все как одна садятся на маму, можно сказать, в едином порыве, похожем на поэзию или безумие. Мухи взлетают все вместе, будто подчиняясь какому-то приказу, и тут же садятся на мамин язык, все больше чернеющий с каждой минутой, и на красные туфли на высоких каблуках. И исчезают во рту.

Мне всегда нравился черный цвет, поэтому мне не доставило никаких неудобств открыть мамин шкаф с одеждой. По трагической иронии судьбы вещи висели на вешалках как мама на скакалке. Я выбрала платье — самое красивое, черное, с вышивкой, прекрасно оттеняющее мою кожу и цвет глаз — я всегда хотела его присвоить. Оно село почти идеально. Когда я надела платье, мне показалось, что я натянула на себя кожу своей матери. И надо сказать, так и было, потому что, увидев меня, отец произнес безучастным голосом:

— Ты слишком похожа на свою мать. — Банальная фраза, на которую можно ответить только со снисходительной улыбкой, которой я даже не попыталась придать искренности.

Он сукин сын, окей, я об этом всегда буду помнить. Папа сукин сын, а мы, значит, сукины дети. Пусть даже он перестал использовать зловонную приставку к нашим именам и не заикался, — есть вещи, которые невозможно забыть и выкинуть из головы. Думаю, это что-то вроде мести и внутреннего удовлетворения.

Отец собственной персоной спустился в подвал в поисках мамы. Теперь смешно об этом вспоминать, но он тогда закричал. Нам показалось, он чуть ли не влюбленными глазами смотрел на маму, висящую прямо напротив пазла Калеба как недостающий элемент, завершающий это произведение искусства, — маму, всю покрытую мухами.

— Суки, паршивки, отступницы! — кричал отец, тщетно пытаясь их согнать. Все знают, как настойчивы насекомые и как их притягивает начинающийся процесс разложения. Известно, что обоняние мух развито намного лучше нашего. Тело мамы превратилось в мясную тушу, и мухи облепили ее, предвкушая пир, жужжащую оргию, гудящую радость: пища найдется для каждого, маминого мяса хватит на всех — ее труп превратился в настоящий алтарь.

Думаю, мухам понадобилось время, чтобы понять, что человек, отгоняющий их, не отступит. С каждым взмахом его руки все больше насекомых взлетало с поверхности трупа в воздух, в конце концов они сбились в рой над головами мамы и папы. Некоторые из них, самые отчаянные, садились на руки живого мужчины и на язык мертвой женщины. Какими прекрасными местами, манящими садами казались эти части тела для мух!

Отец громко позвал нас:

— Калеб! Касандра!

Некоторое время спустя раздалось:

— Калия! — Как будто на это имя кто-то мог откликнуться.

Калия, естественно, осталась безучастной. Она продолжила жевать мелки и нарисовала на белом листе еще одну анатомически безупречную муху. Но и только. Это был всего лишь рисунок на белом листе, набросок гениальной девочки, в котором не было заметно ни движения крыльев, ни других признаков жизни. Калеб выглянул из-за моего плеча, посмотрел на лист бумаги и рисунок и пожал плечами, не произнеся ни слова. Бесполезно просить объяснений у Калии. Она не разомкнет губ, и мы никогда не узнаем, были ли те мухи когда-нибудь живыми или всего лишь стали плодом нашего воображения, иллюзией, порожденной заточением и желанием мести. Калеб вновь пожимает плечами. Он так же, как и я, помнит песни мух и помнит, как они поддерживали нас, но сейчас даже эхо их жужжания начинает стираться из памяти, как странный рисунок девочки.

Снизу, из подвала, снова раздался голос отца:

— Калеб! Касандра!

Мы не спешили спускаться. Нас одолевали серьезные сомнения. А если это очередная уловка, чтобы испытать нашу верность, или скорость реакции, или память? С некоторых пор невозможно было понять, когда нас подвергают проверке, а когда нет. Дом и допросная лаборатория стали почти неотличимы друг от друга. Страх убеждал нас не покидать пространства наших комнат.

— Папа в подвале, — прошептал Калеб за моей спиной и указал вниз, туда, откуда слышался голос отца.

У брата дрожали руки. Он наверняка подумал, что отец нашел его произведение искусства, созданное из частей тел кроликов и других животных-самоубийц, и теперь пришел час расплаты, момент истины, когда папа превратится в начальника допросной лаборатории и примется дробить руки, выдергивать ногти, позовет своих дрессированных псов, засунет наши головы в унитаз, помочится на нас и снимет скальп.

— Что будем делать? — спросил меня Калеб с перекошенным лицом.

Как героиня настоящей драмы, я ответила ему: — Спустимся.

— Спустимся?

— Двое против одного, Калеб. Если он тронет хоть волос на наших головах, то дорого за это заплатит.

— Но как?..

Окей. На самом деле я никогда не поддерживала убийства кроликов, и мне не нравились сомнительные пазлы, которые Калеб создавал из костей животных-самоубийц. Правильно сказала мама: я чудовище, но другого рода. Тем не менее в тот момент нас с братом связывало что-то вроде семейных уз, нас объединяла не только ДНК, но и желание выжить.

— Разобьем ему голову? — рискнул предложить Калеб. — Или… раздавим?

— Наверное. Молотком. Или лопатой. Ага, точно. У тебя есть лопата?

— Нет.

— Тогда, может, молотком?

Глаза моего брата наполнились безумием.

— Касандра, ты серьезно?

— Слушай, убийца кроликов, то, что находится там внизу, в подвале, твоих рук дело. Хочешь пойти один?

Его молчание было красноречивее любых слов.

— Успокойся, убийца кроликов. Разбить голову — все равно что ударить по тыкве… наверное, — сказала я и тут же почувствовала приступ тошноты. По правде говоря, перспектива убийства не очень меня радовала, тем более убийства нашего отца, но так уж вышло, все зависит от сценария, а в искусстве импровизации мне нет равных.

Одной из немногих добродетелей моего брата была практичность. Не составляло никакого труда прочесть его мысли, являвшиеся, как и все в этом доме, мыслями мух: они жужжали перед его глазами — его взгляд был идеальной партитурой, главной темой которой выступала смерть. Надо сказать, из-за своей близости к образу вершителя судеб Калеб в роли апокалиптического ангелочка или суицидного повелителя животных знал толк в подобных делах. Руки его тут же перестали дрожать, а лицо скривилось в гримасе, которая в других обстоятельствах и в другое время могла бы показаться смешной, но только не здесь и не сейчас, когда Калеб подбирал орудие убийства — тупой предмет, например молоток или средневековые тиски для сплющивания головы. Но напрасно. Результат его усилий можно описать только так: абсолютно нулевой. Зная толк в насилии, отец не держал опасных предметов в доме — идеальном месте, где обитала его семья. Калеб пожал плечами и произнес фразу, похожую на только что выученный стих:

— Если толкнуть его прямо на стену, он размозжит себе череп.

— Я преподнесу кусочек его мозгов своей возлюбленной как трофей, — ответила я, разыгрывая сцену из трагедии.

Калеб только пожал плечами:

— Извращенка.

С тем мы и спустились. Заговорщики. Варвары. Примитивные недоросли, мы были готовы совершить жертвоприношение.

Отец продолжал кричать:

— Калеб! Касандра!.. Калия!

Внизу царил полумрак, и тем не менее посреди всего беспорядка невозможно было не заметить мамин труп. Это был красивый труп. Я сейчас не про очевидные биологические признаки удушения: недержание, про которое мама точно не подумала, надев цветастое платье. Казалось, там висела сама весна в красных туфлях с черными подошвами. От этих туфель появлялись мозоли — зато какая красота! Ради красоты приходится терпеть, часто повторяла мама, которая уже больше никогда не задастся вопросом, что такое красота, ради чего стоит терпеть кровавые мозоли, хорошая ли она мать, — она уже не задумается ни над чем, потому что, если после смерти существуют какие-то мысли, мама сосредоточится только на мухах, на своих новых подружках, которые покрывали ее тело с головы до ног. Ну, я, конечно, утрирую. Они покрывали ее почти полностью, но то тут, то там виднелся фрагмент ее платья, носок туфли или палец, а рядом стоял человек-муха, то есть папа, который прокричал:

— Калеб! Касандра!

И тут же нас увидел, а может, еще раньше услышал наши шаги.

— Помогите снять вашу маму! — И затем: — Нельзя, чтобы Калия увидела! Мы не хотим нанести ей вред!

Когда ненавидишь своих родителей, как в моем случае, все их недостатки у тебя как на ладони. Значит, сейчас эта свинья беспокоится о Калии! Как бы не нанести ей вред! Бывают моменты, полные иронии, и не всегда они трагичны или драматичны, а скорее вызывают смех, они трагикомичны. И в тот миг мне пришлось собрать все свое терпение воедино, буквально собрать по частям и старательно пригладить. Не дай бог перед священным трупом матери из меня вырвется нервный смех или трагикомический хохот.

Сложно быть Касандрой. Я же говорю.

Отец повернулся к нам спиной и вновь принялся прогонять мух, время от времени глотая то одну, то другую, потому что продолжал выкрикивать приказы:

— Возьмите тряпку и помогите! Отгоняйте мух! Проклятые насекомые!

Я взглянула на Калеба. Не нужно было быть телепатом: моя мысль казалась настолько простой и ясной, что только такой тупой убийца кроликов, как он, не смог ее прочитать. Отец стоит к нам спиной. Не обращает внимания ни на что, кроме висящей мамы, похожей на простыню с рисунком из цветов и мух. Тот самый момент. То, что нужно, окей? К тому же фактор неожиданности. Накинуться на папу. Головой об пол. Размозженная тыква. Но Калеб посмотрел на меня и пожал плечами.

— Мы не можем ее так оставить, — прошептал он.

Мой нежный братик, убийца кроликов, ангелочек смерти…

Какалеб подошел к отцу и мухам. Что случилось дальше — понятно, не нужно быть гением, чтобы догадаться, достаточно идти по следам этой истории, и все становится ясно: мухи почувствовали присутствие Калеба и поддались зову смерти. Они поднялись с черного языка мамы, перестали садиться на отца и, жужжа, начали бороться за то, кто первой коснется провозвестника смерти.

Все закончилось очень быстро. Пол подвала устилало покрывало из мертвых насекомых, а перед нами слегка покачивался труп мамы, чем-то даже красивый, окей? У меня свои вполне обоснованные представления о прекрасном.

Отец без единой слезинки снял труп. Чем все кончилось? Сломанным каблуком. Маму бы взбесило то, что ее лучшие туфли были так глупо принесены в жертву при попытке спустить ее вниз, но в тот момент о маме никто больше не думал, даже Калия, которая продолжала рисовать у себя наверху мух — бессчетное количество мух: очень эффективная фабрика, исполнившая ее творческие планы.

Послышался голос отца:

— Мир потерял прекрасную жену и мать. — Он словно говорил речь перед собравшимися, и я бы сказала, хотя никогда не осмелилась бы произнести это вслух, что по его мушиному лицу скатилась фальшивая слезинка, достойная трагикомедии.

То, что произошло дальше, несколько меня разочаровало. Признаться честно, я бы предпочла, чтобы устроили долгие поминки. У нас уже появился предлог выйти из заточения, и кто знает, по моим расчетам, посреди слез и вздохов скорбящих и притворяющихся я смогла бы улучить момент и сбежать, по улице вверх, восемь кварталов, туда, где ждала меня моя шекспировская недвижимая возлюбленная, готовая позволить тереться кожей о ее металл, готовая вновь подарить мне свое ржавое счастье. Я даже выбрала красивый наряд — черное мамино платье, в котором я, по словам отца, была на нее похожа как две капли воды, и на довольное долгое время заставила Калию перестать жевать мелки, чтобы мы трое предстали перед всеми как идеальные скорбящие дети-притворщики. Даже Калеб приложил усилия и после эпизода с массовым убийством мух превратился в обычного подростка, сироту с поникшей головой. Выражение его лица казалось искренним.

— Думаешь, папа видел мою работу? — спросил он, усевшись рядом со мной на диване в гостиной.

— Да, но, наверное, не придал ей значения.

— Правда?

— Он бы тебя прибил. Может, он подумал, что мама ее сделала. Вроде логично. Судя по тому, как мама себя вела, она вполне могла собрать… Как ты называешь эту штуку?

— Пазл.

— Да, пазл.

Калеб сглотнул ком в горле, прежде чем сказать:

— Касандра, я должен тебе кое в чем признаться.

— Знаю, знаю, что ты предатель, тупица и ты испугался.

— С тобой невозможно разговаривать.

Калеб скрестил руки на груди, закусив нижнюю губу, — надулся. Он думал, меня это заденет, но я лишь поправила подол своего платья сиротки-принцессы. Он не выдержал первым:

— Ты видела, Касандра? Она вся была покрыта мухами.

— Это мухи Калии, — ответила я. — Мухи конца света. И что-то в этом роде.

— Я не уверен. Ты видела ее рисунки сегодня?

— Да, и что?

— Те мухи не были живыми.

— Да, но ты также видел и других, правда? Тех, предыдущих, ты же помнишь.

— Не знаю, Касандра. Скорее всего, да, но что, если нам все показалось? — Калеб пожал плечами: — Я думал, это будут бабочки. Разве мама не говорила, что…

— Думаю, это небольшая погрешность. У этих тоже есть крылья.

— Но ты разве не поняла? — Его глаза сияли.

— Что?

— Мама была вся покрыта мухами. Прямо напротив моей работы… Мама сделала это за меня.

— Сделала что?

— Закончила пазл. Мама оказалась той самой частью, которой не хватало.

— Мои поздравления, — иронично прошептала я. Честно говоря, не то чтобы я вкладывала в голос столько иронии, сколько прозвучало, но ничего не поделаешь.

— Да что ты понимаешь в творческих муках художника? — произнес брат.

— Калеб, ты убийца кроликов, а не художник. А теперь еще и убийца мух. Как жаль, что ты неспособен стать убийцей отца.

— Если нам повезет, мухи все сделают за нас, правда?

— Типа того. Наверное, когда-нибудь, — ответила я и пожала плечами.

Калеб ответил мне похожим, почти идентичным жестом. По правде сказать, иногда я забываю, что по нашим венам течет одна и та же кровь и мы ведем себя схожим образом.

— Не повторяй за мной. Это некрасиво.

Вместо ответа брат снова пожал плечами.

С Калебом все понятно — он безнадежен.

Так же как и я, он надеялся сбежать, воспользовавшись похоронами и поминками мамы. Сложно было сказать, чего хотела Калия, но она, во всяком случае, уже не грызла мелки и медленно водила карандашом по бумаге, словно прямо сейчас упадет без сил или заснет. Всем нам не повредило бы немного свежего воздуха, и каждый из нас лелеял надежду вдохнуть его уже сегодня, возможно, даже через несколько часов, когда папа все подготовит.

Мы так и сидели одетыми на старом диване в гостиной. Несколько часов подряд. Терпеливо ожидая. Может, папе нужно было время. Он остался наедине с маминым телом там, внизу.

Ожидание тянулось бесконечно.

Наконец отец поднялся из подвала, но даже не взглянул на нас.

— По комнатам, — приказал он.

— Мы хотим попрощаться с мамой, — попросила я мелодраматичным тоном старшей сиротки. — Это наше право. Мы хотим пойти на поминки.

— Поминок не будет.

— Ты оставишь тело разлагаться там внизу?

В глазах отца отразился ужас.

— Кремация, — услышали мы.

Так угасала в нас надежда выйти из дома.

Так умирала во мне мечта воссоединиться с возлюбленной и почувствовать на своей плоти ее ржавчину.

На Калебе лица не было. На поминках он мог увидеться с Тунис. Очень маловероятно, что правда, то правда, но, так или иначе, она наша двоюродная сестра, мама повесилась, не каждый день происходят такие вещи, чудеса случаются, и Калеб не терял надежды.

— По комнатам, — вновь прозвучал отцовский приказ. — Сейчас же.

И мы подчинились. Голос отца дрожал, как всегда перед вспышкой ярости.

Все из-за чертова страха.

Гребаный страх.

По дому уже не разносился звук маминых шагов — этот размеренный стук каблуков, по которому мы могли определить время.

По мне, мама спланировала эту страшную месть: оставить нас наедине с отцом и звуком его шагов, намного более тихих, чем звонкий стук ее каблуков.

Папа проходит по коридору.

Теперь слышно только гудение мух, их становится все больше. Не знаю, ожившие ли это рисунки Калии, или все дело в свежем трупе, запах которого их привлекает. Не знаю, что и думать, но они здесь.

В лаборатории под названием дом что-то изменилось. Девочка замечает это и пытается съесть мелок, но всякий раз, как она пытается это сделать, появляется чья-то рука и вытаскивает его изо рта прежде, чем ей удается его разгрызть. У мелков особенный привкус, самые вкусные красного и синего цвета. Сначала их надо не спеша разжевать, чтобы красный и синий вкус обволокли зубы и язык. Иногда она выплевывает кашицу, не все частички можно проглотить. Некоторые из них не проходят в горло, возвращаясь на язык, и она продолжает жевать эти крошки. Калия сердится, потому что рядом с ней все время рука, которая залезает ей в рот и ковыряется там. Почему эта рука раз за разом вынимает изо рта мелок, крадет его, разжимает ей челюсти и вытаскивает жвачку? Рука никогда не отвечает на этот вопрос, только делает, что ей заблагорассудится, потому что считает себя начальником этой лаборатории под названием дом и обладателем ключа от рта Калии. Как же ошибается эта рука, и как же она об этом пожалеет. Мужская рука с грубыми пальцами — сложно представить себе что-то более отталкивающее.

Сегодня Калия не рисует, листы бумаги и карандаши исчезают, как и солнечный свет.

В лаборатории становится темно.

Немного погодя Калия обнаруживает другие, менее осязаемые перемены. Она не сразу улавливает их, потому что эти изменения не причиняют вред ее телу, не вторгаются в ее рот и не отнимают у нее вещи. И все же спустя время Калия отмечает, что перестал звучать один из голосов, звуков в доме стало меньше. Очень странно понимать, что какие-то звуки исчезают, уступая место другим. Уже не слышно звонкое тук-тук, теперь его заменило вездесущее ж-ж-ж. Иногда она видит, как мухи садятся на руку мужчины.

Калия понятия не имеет, что означает слово «месть», но внутри нее что-то оживает, и это что-то хорошее, теплое, приятное. Она знает, что мужской руке не приятны ни крылышки, ни жужжание, но мухи настойчивы и подчиняются только Калии, — она единственная, кому они не докучают.

Глаза девочки быстро выхватывают очертания предметов, подмечая верные линии рисунка. Весь мир для нее — большой холст, большой чистый лист, за которым Калия каждый день пристально наблюдает. Например, она знает, что линии дома несовершенны, искривлены, что в нем царит беспорядок. Хаос противостоит упорядоченному творчеству. Предметы, покинувшие свое привычное место, бросаются в глаза. Калия тут же их замечает: например, глиняный кувшин посреди гостиной, прежде занимавший место на полке, где теперь появилась незнакомая урна. И если бы Калия немного постаралась и прислушалась, то услышала бы в глубине урны тук-тук чьих-то шагов, вернее, тук-тук обломков костей, тук-тук праха. Хорошо, что урна закрыта, потому что настойчивым мухам не терпится пролезть и туда. Они не терпят, когда какое-то место в доме остается для них под запретом, кроме тела Бога — тела Калии. Все остальное принадлежит мухам, абсолютно все, даже урна, где не находит покоя мамин прах.

Для Калеба худшее время суток наступает ночью или в ту пору, когда полагается спать. Ведь совсем не обязательно это ночь, — это может быть и полдень, но мир за пределами дома перестал интересовать мальчика. Его не волнует ничего, кроме звука, вернее, звуков, которые издает Касандра. Раньше они не привлекали его внимания, а теперь словно приобрели глубину и силу. После маминой смерти Касандра осталась единственной женщиной в доме или, по крайней мере, проектом женщины в стадии формирования, а может, и деформации. Судя по звукам, которые она издает, кажется, будто в ней живет что-то уродливое, что-то такое, что стремится выйти наружу, как в фильме про чудовище, вылезающее из нутра своих жертв после взрыва. На самом деле Калеб слышит стоны или бормотание. Он не идиот, он замечает, что происходит вокруг него, знает, что означают эти ночные звуки, знает, чем занимается Касандра, и догадывается, с чем именно: с объективом фотоаппарата, со своим любимым стулом, с каким-то предметом, который временно заменяет ее далекую возлюбленную. Плоть слаба, и кто знает, возможно, железо, камень, цемент, гравий или механические детали тоже. Будем на это надеяться.

Калебу неизвестно, слышит ли отец стоны. Он явно не глухой, но научился ничего не слышать, когда того требуют обстоятельства. Адаптация и выживание. Если бы папа признался самому себе, что слышит стоны Касандры, то рискнул бы потерять остатки власти, свою семейную лабораторию — единственное, что у него оставалось от прежней славы. И в чем же заключалась польза былой славы, если не в праве распоряжаться чувством голода детей, их телами, желанием или нежеланием выйти на улицу, рисовать, быть или не быть. И у него довольно хорошо получалось, он был красноречивым и суровым тираном, управляющим своим народом с помощью кнута и пряника. Народом, который после недавних событий состоял из трех человек и тысячи мух. Предположим, численность людей в ближайшие годы останется неизменной, но популяция мух будет расти. В любом случае отец-тиран не хочет ничего знать, потому что при каждой тирании есть свои бунтари, и их стенания — неважно, воют ли от боли после пыток или стонут от удовольствия, — означают зарождение чего-то нового в пылу страха и одновременно надежды.

Где есть реакция, там может таиться опасность, и такие люди, как папа, это знают, все тираны это знают. Там, где есть боль и оргазмы, обязательно есть живое существо, а живое существо — тто угроза, которой следует избегать. Папа борется за то, чтобы превратить дом в кладбище, открытую могилу, где дышат и живут только послушанием. Лучше игнорировать Касандру и ее извращения. Кто из нас без греха? Возможно, отец думает так и про себя. Нет в мире совершенства, и ясно, что в семье порченая кровь, — достаточно посмотреть на детей или урну, в которой покоится прах матери и ее туфель, обращенных в пепел в печи крематория.

Калеб пытается заснуть. Через несколько часов, а может, минут — предугадать невозможно — встанет отец и начнет свой обход. Кто знает, что он увидит в спальне Касандры? Может, в один прекрасный день он заставит дочь заплатить за все ее оргазмы и стоны. Сейчас надо заставить себя заснуть, и Калеб прилагает к этому все усилия и волю, но Касандра слишком расшумелась, она даже не пытается ничего скрывать. Если бы Калеб прислушался, он даже уловил бы звук кожи, трущейся о предмет, — уже одного этого достаточно, чтобы вызвать в воображении самые смелые фантазии, даже в таком ограниченном, как у Калеба, чья голова забита мыслями о Тунис, пропавшей кузине. Кто знает, может, она стонет, как Касандра. Как бы то ни было, в его голове промелькнула эта мысль, и теперь от нее не отделаться.

Дом стал лабораторией, но не той, где отец пестует свою единоличную власть, а местом, в котором готовятся и другие идеи, закипающие в чертовом летнем зное. Дом превратился в лабораторию для старшей сестры и Калеба. Даже для Калии. Мухи стали продолжением их младшей сестры. Их цель — мучить всех, а особенно отца. Их метод пытки — постоянное гудение, смешивающееся со звуками оргазма Касандры. Скорее так: мухи роятся над оргазмом Касандры. Калеб обнаружил, что дом уже не просто лаборатория, а настоящая скороварка. Совсем скоро клапан вылетит под напором, и все содержимое взлетит в воздух, даже образ Тунис, даже смутное воспоминание о нем.

Начался обход. Отец заглядывает в комнаты. В каждую по очереди. Он никогда не раздвигает занавески. Солнце перестало существовать. Отец покашливает, перед тем как войти в спальню Касандры, но дочь не спешит останавливаться — хочет сначала кончить и насладиться оргазмом. Поэтому папа задерживается перед закрытой дверью, возможно раздумывая, стучать или не стучать, входить или не входить. Мятежники всегда непредсказуемы, а их оргазмы и подавно.

Этот человек верит в вечный покой после смерти. Он не верит в существование еще одной жизни, кроме той, которую мы проживаем. Ему очень важно верить в это, потому что, если бы мертвые не находили покой, его бы ждали кошмарные ночи — ночи, наполненные воспоминаниями не только о маминых туфлях, но и о заключенных из далекого прошлого, а особенно мыслями о его детях, которых он только теперь начинает понимать.

Воспоминания причиняют ему страдания, но больше всего его мучают вездесущие мухи. Сначала он думал, что все дело в груде гниющего мяса и костей, которую он обнаружил в подвале в день самоубийства жены. Он собрал с пола все косточки, разрушил связи между составными частями, представляющими собой кусочки высохшей кожи и обломки костей, думал, что запах исчезнет, а с ним и мухи оставят в покое его и всю семью. Потом он заставил себя не думать об этом сооружении. И сумел избежать мыслей о том, что это дело рук будущего великого архитектора. Пусть лучше вина будет на мертвых. Лучше винить усопшую жену, чем иметь дело с кучкой мятежников.

Над его головой жужжит прожорливая муха. Назойливая муха. Может, не одна, а несколько мух, летающих по кругу, жужжа и гудя, проклятых мух, появившихся ночью от других чертовых мух. С ними невозможно договориться, прийти к соглашению, сделать паузу. Человек с медалями все никак не свыкнется с назойливостью мух, которые кружат над его головой, пытаются залететь в рот, заползают в ноздри, садятся где заблагорассудится и обращают в прах все, к чему прикасаются их крылышки.

Утро, когда Калия заговорила, ничем не отличалось от множества других. Не случилось ничего необычного, что стало бы четкой границей, отделившей прошлое от настоящего. Все было как всегда, разве что девочка впервые в жизни оторвалась от своих обгрызенных мелков, карандашей, кисточек и белых листов бумаги, и из дальнего угла гостиной донесся ее голос:

— Бог — это жирная муха.

Она произнесла это четко, не заикаясь и не растягивая слоги, а потом закашлялась, словно подавившись своими же словами:

— Мне не нравится свекла.

И повторила:

— Свекла — это не еда.

Отец постарался отвлечься от своих мыслей, чтобы сосредоточиться на том, что говорит девочка, никогда раньше не испытывавшая потребности вслух выражать свое мнение.

— Что ты говоришь? — уточнил он.

— Я хочу торт. — Похоже, этой фразой она завершила свою речь.

Усилия большой жирной мухи проникнуть в папин рот наконец увенчались успехом. Она улучила момент и завершила свою жизнь полетом в один конец. Отцу пришлось ее выплюнуть, полуразже-ванную, на пол. Раскушенная почти пополам, муха еще шевелилась. Она попыталась взлететь или отползти, но папа почувствовал вкус мести — его сапог неумолимо опустился на насекомое.

— Не надо было так делать, папа, — пожала плечами Калия, повторив жест, которым злоупотребляли ее старшие брат с сестрой и который придавал им глуповатый и даже скучающий вид. — Мухам не нравятся такие мятежники, как ты. А Бог-муха на тебя смотрит.

— Какой бог?.£ё§ Отец почувствовал, что начал растягивать слова. Это было предвестником заикания, подступавшего к горлу.

— Бог-муха следит за мятежниками, — повторила Калия резким тоном, словно устав говорить одни и те же слова людям, которые не способны понять их сразу. — Бог-муха говорит, что время пришло. Ну, ты знаешь, то самое время. Твое время. Время умирать.

Так сказала девочка и тут же вернулась к своим рисункам.

До появления на свет Калеба и Калии я была просто Касандрой.

Теперь все изменилось. Теперь я часть нерасторжимой троицы.

Роль главной героини сменилась для меня ролью наблюдателя. Каждое утро я усаживаюсь в гостиной и наблюдаю за своей сестрой Калией и за тем, как она рисует.

Белый лист похож на ковчег: он объемлет все, любую форму существования. Не буду останавливаться на этом подробно, но у Калии очень богатое воображение.

— Касандра, мне не нравится свекла, принеси мне что-нибудь поесть. Что угодно, кроме свеклы, — иногда просит она, поднимая на меня взгляд.

Я молча подчиняюсь. Теперь говорит Калия, а я благоразумно храню молчание. Боюсь? Да, возможно. Самое разумное сейчас — закрыть рот и открыть холодильник. Там все еще можно найти какую-то испорченную еду, но, похоже, Калию не смущает засохший пирог, кисловатые помидоры или заплесневелый хлеб. Годится все что угодно, кроме свеклы. Она не жалуется, пережевывая несвежие объедки, которые отец скопил в холодильнике за те давно минувшие смутные дни.

Она жует и проглатывает.

Жует и проглатывает.

Рисует.

— Где папа? — осмелилась я спросить ее в то утро. — Что ты с ним сделала?

— Папа наверху, — ответила она — я все еще никак не привыкну к ее голосу. — Разговаривает с Богом-мухой. Бог-муха его наказал.

Отец никогда не был хорошим человеком, это правда.

Думаю, быть чем-то или кем-то хорошим, ну не знаю, например хорошим человеком, довольно сложно.

Он попытался стать хорошим домашним тираном, это да, следует признать, несмотря ни на что.

Когда я поднимаюсь в его комнату, мною движет не сочувствие или жалость к покинутому всеми опальному королю. Я поднимаюсь, потому что мне интересно. Как ребенку, который вспарывает живот ящерицы, чтобы увидеть, бьется ли ее сердце.

Дверь в папину комнату не заперта, там царит полумрак, и вскоре мои глаза начинают что-то различать.

Человек приспосабливается ко всему. Отец погружен в свою собственную допросную лабораторию, в свой разум тирана: он присел то ли на какой-то старый предмет вроде кресла, то ли на край кровати. Сначала мне кажется, что он там один. Старый одинокий старик. Маленькая сгорбленная фигура. Потом, присмотревшись, я различаю в темноте, что он надел военный мундир и медали.

Потом я слышу гудение.

На самом деле оно там присутствовало все это время. Оно постоянно в этом доме, поэтому я не сразу его улавливаю. Мухи давно уже стали частью нашей семьи, этой лаборатории больших и маленьких тиранов.

Если мухи кому и подчиняются, то только Калии.

Они жужжат по своим правилам.

И умеют мстить.

Они там — на теле моего отца, ползают по всему, что ему когда-то принадлежало, и откладывают яйца, шепчут о своих мушиных приключениях, справляют нужду на его медалях, коже и мундире. Папа превратился в общественный туалет для мух. Отец — уборная для Бога-мухи. Отец уже не разговаривает. Не произносит ни слова. И ни на что не реагирует.

Папа, — подхожу я к нему, — послушай, папа, — повторяю чуть громче. — Там внизу не осталось еды. Давай я пойду что-нибудь куплю?

Ходячие мертвецы из книжек и то среагировали бы поживее. Но отец недвижим. Он даже не живой мертвец и не дышит, как мамин прах в урне, стоящей там внизу.

Я подхожу к нему и забираю ключи, замаранные испражнениями насекомых.

Я закрываю за собой дверь. Последнее, что я вижу, — силуэт отца, с каждой минутой все больше покрывающийся мухами, которые стали неотъемлемой частью его естества, дыхания и самого физического существования.

Гудение продолжается.

— Все, кроме свеклы, — напоминает Калия, когда видит, как впервые за два месяца я открываю дверь.

Эпилог

У этой истории очень простой конец, поэтому я решила пожертвовать описанием шекспировских страстей, которые мне очень хотелось бы здесь привести, в пользу правдоподобности.

Мы никогда не были обычными. Ни раньше, ни потом, когда лето закончилось и двери дома вновь распахнулись. Мы трое выросли в каком-то смысле так, как растут дети преступников.

Мы выросли в этой стране под тиранией мух. Я подчеркиваю это, потому что они так никогда и не оставили нас в покое. Они все жужжат, жужжат и жужжат над нашими снами и кошмарами.

Мы привыкли. Просто знаем, что мухи никуда не исчезнут. И нам это нравится.

Какасандра.

Какалеб.

Какалия.

Мы приняли мух и их тиранию, как приняли нашего отца и его тиранический эксперимент тем нескончаемым летом. Кому-то повезло меньше.

Я больше не буду говорить об Усатом дедушке. Остается только добавить, что в один прекрасный день он умер, как обычно умирают генералы и преступники — в собственной кровати во сне от старости. На его место пришел другой генерал, уже без усов, но с длинной сократической бородкой, которая придавала ему необычный вид греческого философа или барда Елизаветинской эпохи.

Судьба отца не сильно изменилась.

Однажды он вышел из своей комнаты. Он снова начал заикаться. Калеб, Калия и я вновь обзавелись зловонной приставкой к именам, теперь уже навсегда. Отец беспокоился о деньгах, которых все время не хватало. Хотелось есть, но в холодильнике была только пицца и засохшие кусочки торта, поэтому он вышел на улицу, сопровождаемый несколькими назойливыми мухами, и вскоре вернулся, уставший и постаревший, с новой работой.

Мы не сразу узнали, в чем она состояла.

Мы выяснили это лишь спустя много лет.

Терпения нам было не занимать.

Когда он решил нам рассказать, ему уже не было стыдно. Он признался, что ему всегда нравились животные и зоопарки, за исключением, конечно, запаха экскрементов после особо обильных утренних испражнений, но ведь звери не виноваты, что в летнем рационе так мало белка и так много фруктов, никакой желудок не выдержит — ни у человека, ни у животного. На работе он надевал специальную шапочку, брал грабли, веник и лопату и собирал дерьмо. В самом начале он был разбит этим унижением и позором, но правды ра ди надо сказать, что наш отец, как человек своего времени, всегда подчинялся приказам других, неважно, в допросной лаборатории или в клетках с обезьянами в период течки, допрашивая самым жестоким образом мятежников или вычищая испражнения непоседливых обезьян с задами, налитыми кровью. Папа всегда самоотверженно исполнял свой долг.

Он никогда не говорил, узнали ли его в зоопарке. Вполне возможно. Я представляю себе, как отец в своей шапочке стоит в клетке с обезьянами и веником или лопатой сгребает испражнения, как будто это песчаные замки его прошлых лет, его мечтаний, а в это время по другую сторону клетки, там, где царит свобода, какая-то женщина показывает в его сторону пальцем, говоря что-то своему сыну. Неизвестно, что именно привлекло ее внимание: обезьяньи зады или человек в шапочке, — отец никогда не узнает, была ли это одна из выживших в допросной лаборатории, которая вспомнила его и теперь тычет в него пальцем, или же обычная женщина, показывающая своему сыну, как выглядят обезьяньи зады. В этой неизвестности и заключается весь ужас, потому что отныне страх постоянный спутник отца. Пусть у него уже не осталось никаких медалей — он не способен избавиться от прошлого и не сможет избежать того, что однажды другая женщина со своим сыном или та же самая с тем же ребенком подойдут к клетке, чтобы выплюнуть на него всю тяжесть его вины.

Калии, Калебу и мне мухи не особенно докучают. Только самую малость. Разве что жужжанием. Иногда они садятся нам на лицо, пытаются залететь в рот или заползти в ноздри. Но у нас с ними уговор: мы их не сгоняем и живем с ними в мире.

Но отца они не переносят. Как только он открывает рот, они устремляются в самую его глубину, долетая до зубов мудрости. Возможно, папа думает, мухи преследуют его из-за запаха звериных испражнений, — впрочем, нет ничего плохого в самообмане, если он успокаивает. Однако причина в другом. Мухи — особая общность со своей волей и предназначением, которое не ограничивается только жужжанием — оно превращается в постоянную месть.

На папиных руках, губах, на его коже — целое облако прозрачных крылышек.

Время от времени отец говорит, как сильно нас любит.

В ответ на это Калеб пожимает плечами, а Калия не обращает никакого внимания.

Иногда я отвечаю ему полуулыбкой или говорю: «Да, папа, знаю», и эти слова так же ничтожно малы, как его шапочка работника зоопарка. Для него достаточно.

Мы все заключили с мухами уговор, и только я настаиваю на идее любви.

Мы заключили семейный уговор. Когда я выхожу из дома, все делают вид, что ничего не замечают. И так же притворяются, что не чувствуют, чем я пахну, когда возвращаюсь, хотя от меня все время исходит запах ржавчины — она стала частью меня, моим свойством и структурой.

С первого дня я твердила, что эта история о любви.

Мухи тоже об этом знают и потому жужжат и жужжат мне в уши свою романтичную песенку. Возможно, мне это только кажется. Мухи не перестают петь, даже когда я закрываю глаза.

Content

Мадруга Элайне Вилар Тирания мух

Элайне Вилар Мадруга Тирания мух

КАСАНДРА

КАЛЕБ

КАЛИЯ

Эпилог