Гусева Ольга Юрьевна

Излом

Ольга Гусева

ИЗЛОМ

Я знаю, что ты не слышишь меня.

Я знаю, что наши 18 не вернут наши 32. Я знаю, что тот мотыль, который летал надо мной и твоим отцом, означал твое присутствие здесь. И трава, которая узнала мои губы, никогда больше не узнает ту концентрацию горечи и отчаяния, накрывшую меня. И потому, что меня просят второй раз рассказать о тебе — псевдопогибшей, псевдонесуществующей — я начинаю говорить: я люблю тебя. И, разумеется, — ты живешь. И будешь жить дольше, чем я.

Целую тебя.

Диана Арбенина

Слишком много на нее взвалил Господь Бог. Одной такую ношу не потянуть. И теперь, когда она уже год как там, я часто думаю — как же досадно, что рядом с ней не оказалось человека, который смог бы уберечь ее. Хотя… это было бы под стать только очень сильному человеку (как в прямом, так и в переносном смысле). Как удержать тайфун руками, не захлебнуться водопадом слов, не сгинуть под штормом идей, источаемых этим великаном-девочкой-подростком: угловатой, но с непостижимо-красивой архитектоникой души?

Все, что угодно, только не холодом обжигающее радио. И все через край, на грани краха вселенной, на пороге революции. Пулеметной очередью страстей, калейдоскопом лиц со сменой городов и коммуналок, с неутомимой радостью жизни — со всеми ее прогнозами и антисюрпризами, кубометрами поглощаемого никотина и куболитрами выпиваемого пива…

Минус невежество и страх.

Заполненность во всем… Как и сама она, когда входила в любой дом, собою заполняла все пространство до отказа.

А еще: талант радоваться успехам других. Искренне. Радость-фейерверк, салют. Поддержка с момента зачатия идеи и до ее финала.

А еще — щедрость! Во всем. Всегда. Всем. Особенно с горячо любимыми.

Учительствует… И еще долго будет. Для меня и во многом.

Спасибо.

Светлана Сурганова

СТИХИ

***

Добрый день, дамы и господа!

Сегодня с вами я — Ольга Гусева.

Чем я занимаюсь? Живу. Люблю.

И пишу. Подробнее: см. дальше

Профиль чувства за складками рифм.

Мысли, ползущие из-под пера…

Сотрутся?

Сгинут пылью далеких страниц?

Или, рванувшись, нырнут в века,

Запекшиеся на губах человечества?

Не все ли равно…

К сожалению, нет.

Я уезжаю

Мне надоели снобы провинциальных улиц.

Мне надоели звезды провинциальной сцены.

Мне стыдно быть павлином у стаи куриц

И ждать какой-то сказочной перемены.

Мне надоела радость копанья в грязи.

Мне надоел гротеск помятых лиц.

Мне надоела замкнутость вечных связей.

Мне надоело падать пред кем-то ниц.

Я уезжаю…

Я сжигаю мосты.

Я в клочья рву

Обвисший без ветра парус.

А здесь остаешься ты.

Здесь —

Остаешься ты:

Глаз моих юность,

Души моей старость.

И можно сбежать в ветер и холода

Из мира Атлантов, небес чуть ниже,

Но мне-то бежать куда?

Дальше, чем есть, куда?

Поэтому я убегаю —

Ближе.

Независимо от того

Улыбаются ли нам любимые,

В этом мире не существует

Ни капли смысла.

Но сколько света в твоей улыбке…

Я уезжаю…

И можно въехать в город на белом коне

Или, на крайний случай, на нем уехать.

Но это не важно мне.

Кто ж знает —

что важно мне…

К чему этот спор об очередности смеха?

Я спокойно смотрю в сияющие глаза львов.

Я бесстрастно смотрю на мертвящие лики крыс.

Но я слепну

увидев

твою изломанную пластику

гепарда…

Я уезжаю.

***

Иногда очень хочется сломать шею

Роскошной розе в каскадах дыма,

Не пить свой бокал намного быстрее,

Чем тебя сочтут до дна нелюдимым,

Поднять чей-то стул за любую ножку,

Осквернить окно водопадом трещин,

Пробить и выкинуть, как сережку

В подарочный флирт для игривых женщин.

И кинуться вслед, чуя ярость в лапах,

В паденье превысив стремленье бега,

Упасть. И прочувствовать горький запах

Деревьев в коросте саднящей снега.

***

Не такой уж и дождь, посмотри, не такой уж и град,

Чтоб не выйти на улицу к бездне задумчивой неба,

Не такая уж тьма, чтоб смотреть безоглядно назад,

А наличие мяса — не значит отсутствие хлеба.

Я умею любить. Я, быть может, сильнее люблю.

Только звездам не в профиль — топить отражение в грязи.

Хочешь, все растопчу… Хочешь, все, то что есть, погублю…

Хочешь, миру явлю откровение тайной проказы!

А грехи с благодатью — извечно Гордиев клубок,

Только мы растеряли секреты решающей стали.

А цепочки: «любовь и любимый» с «любовью и Бог»

По накалу страстей меж собою сравнятся едва ли,

Мы так мало живем, до обидного мало живем,

Что крепить баррикады — безмерная роскошь для смертных.

Пусть намного труднее дышать без оглядки вдвоем,

Но дышать в одиночку — бравада монахов и бедных.

Да, рассвет не затем, чтоб утешить тоскующий взгляд,

Но вглядись: в этом мире вердиктов, судилищ и пактов

Не такой уж и дождь, посмотри, не такой уж и град

И еще до финала, как минимум, дюжина тактов.

***

Те, кто напротив — играют в игры,

В такие жестокие глупые игры,

Что внутри погибают от боли тигры,

Рождая в финальность летящие титры.

Никто никогда не сжигает нервы,

Как тот, кого любишь: последний… первый… —

Ввергая в такие дремучие тернии,

Залитые кровью, слюной и спермой.

И мы никого не терзаем злее,

Чем тех, кого любим. С усмешкой Кащея

В осколках яйца, чья скорлупка белее,

Чем мокрые контуры звезд Водолея.

В болотных огнях не живет млечность.

Нам только в затылок глядит беспечность,

И мы, принимая больную вечность,

Шагаем в тупик, чей предел — бесконечность.

***

Когда-то,

когда оплавятся звезды,

А горизонт

кокетливо покажет спинку,

Я внезапно познаю

значение слова «поздно»

И разломаю безжалостно

сухую травинку.

Когда земля взметнет

неистово хобот к небу

Присяду

у багрового костра погреться

В краях

в которых я сроду не был,

Поняв, что больше

просто некуда деться.

И тогда,

припомнив вашу фразу,

А вы, мой друг,

сказали, что смерти нет,

Я переплюну

все семь чудес мира сразу,

Ему восьмым представив

свой бессмертный скелет.

***

Зажарьте то, что было вчера!

Перчите на рваность ран!

Кому-то все это такая игра,

Кому-то — чужой изъян.

Французским углем напомадив кровь

И вычертив контур губ

Подстрелим под вечер свою свекровь

Чей выносил мужа пуп.

Не надо, мой милый, совсем не рискуй,

Забудь это слово — «любовь».

Мир признает лишь тот поцелуй,

От которого губы в кровь.

Я пройдусь по трупам детей и друзей,

Опасаясь испачкать кость.

К Богу! — Вечность больших идей.

К Черту! — Людская злость.

Вендетта чьих-то поруганных чувств,

Чьих-то приятий месть.

Зачем эфемерность? Отринь! Забудь!

Мы — люди. Мы любим есть.

Зрелища, хлеб, грязных грифов пир,

Страсти, вино, промежность —

Все это примет прекрасный мир.

Отринет он только нежность.

Главы из поэмы «Житие Бога»

Что такое любовь? Где исток багровеющих вод?

Сколько нужно узнать, чтоб ринуться в небо,

Наплевать на финал и нестись, задыхаясь, вперед,

Ощутив суетливую мелочность славы и хлеба?

Так холеный профессор, услышав цветочницы крик

Усмехаясь вульгарности, сдвинув усталые плечи

В толчее возле рынка, пропитанный мудростью книг,

Забывает внезапно салонно-ажурные речи.

Прянув вниз из седла, в апогее охоты, король

Входит выпить воды и, заметив в убогости хлева

Проскользнувшую женскую тень, проклинает сквозь боль

Венценосную пышность и власть родословного древа.

Можно быть оператором. В камеру сцену и хор,

Перекинуть на зрителей, плавно скользя между ними,

Вдруг поймать чей-то профиль и глядя — застыв — в монитор,

Позабыть навсегда свою Родину, возраст и имя.

Так в чужом помещении, через мгновенный испуг,

Кто-то руки кладет в тьме, что гуще монашеской рясы,

На глаза. И тогда, вдруг оглохнув от нежности рук,

Потерять свою голову в них. И до судного часа.

А всему остальному кидая сжигающий взгляд

(Так холодный Тибет шлет свой гнев пустоте Аризоны),

Когда кто-то пройдется по миру, не зная преград,

Как бесстрастный Персей с головою Медузы Горгоны.

***

Он надел свой свежий крахмальный воротник,

Простился с промелькнувшими беспомощно годами,

В последний раз к квадрату зеркала приник

Своими влажно-серыми глазами.

И горько выпил водки, махнув на ранний час.

А после водки ухнул банку пива.

Но выпил — и досада на смертных улеглась

И он оставил все, что есть — как было.

И снова вышел в город — пройтись по облакам.

Одет легко, забыв про зимний месяц. И умер.

Очень скоро. Предел рисуя дням.

Но не от гриппа… Умер он — повесясь.

***

В этом вечном тумане, где вечности виден предел

Мы живем только мигом. И знаем: не будет второго,

Где кость рвется к кости, проклиная преграды из тел.

Я люблю тебя, женщина! Знаешь такое слово?

Рассказать тебе притчу о светском блистательном льве,

Что завязывал в узел сердца мимолетностью взгляда,

Вместо утренних туфель натягивал утренний свет

И шагал по пожарищам душ, находящихся рядом.

И влюбился. В хромую служанку с веснушчатым ртом.

И, ревнуя, рыдал перед ней, как дитя неразумен.

А с меня-то что взять!

Только в горле завязнувший ком.

Посмотри, какова ты.

Пойми, почему я безумен.

Я согласен на царство, где в плоти танцуют мечты.

Где любое желанье любого царит полновластно,

Где смертельною пеной заходятся смертные рты,

Где народы тасуют пространство бездумно и страстно,

Где монах папуасов до вечера правит свой пир

И хрустит на зубах пряно-нежное мясо младенца,

Где глазницы чернее бескрайних озоновых дыр

И в нехватке бинтов привыкают к крови полотенца.

Я согласен. Я знаю, что там, у сожженных лесов

Мы стоим как две тени, забывшие ветер и грозы

Сквозь сплетение дней, сквозь потоки секунд и часов

До скончанья времен утерявшие слово и слезы.

Да мы, просто столкнулись, придя на пустынный перрон,

Словно школьники, ждущие молча последнего рейса.

Мы как боги: мы знаем — придет этот страшный вагон,

В чьих объятьях тебя унесут непослушные рельсы.

Наша вечность близка. Я смотрю на немой горизонт.

В этот холод и дождь мне позволено греться у трона,

Но готов, над тобой раскрывая потрепанный зонт,

Я навеки остаться в зовущем безлюдьи перрона.

***

Приятно возвращаться после странствий

И машут на холмах костры огнями,

Оповещая о твоем прибытьи,

Передавая весть быстрее ветра.

Приятно быть вождем большого войска,

Когда бойцы бескрайними рядами

Нестройно восклицают: «Агамемнон!»

Хмельно ликуя, славят, славят, славят.

Приятно, победив, вступать в свой город,

Где не был столько лет, что страшно вспомнить,

В парадном одеянии, с добычей,

С обильными трофеями, с рабами.

Приятны толпы верного народа,

Что плотно окружают колесницу,

Встречая повелителя; и рядом

Сидящая плененная царевна

Кассандра, что-то глупая пророча.

Приятен дом, восторги домочадцев

И почести, как если б ты был Богом

И пурпур, что струится под ногами,

Так, что снимать приходится сандалий,

Чтоб не прогневить вечных Олимпийцев,

Не совершив свой грех, свой страшный…

Приятен шумный пир, вино и яства

И музыка, летящая под своды,

И отраженья стройных танцовщиц

В зрачке, привыкшем видеть кровь и смерти.

Приятно после празднеств и пиров

Спокойно засыпать в своем покое

Среди родных знакомых с детства стен

И меч оставив где-то у порога.

А неожиданность придет внезапно

Неясным силуэтом в изголовье

Жены с поднятой острою секирой —

За краткую секунду до того,

Как разлетится мир огнем осколков.

***

Глядит с туманной поволокой

На резкий абрис пухлых губ,

Переполняясь темным током,

Как визгом похоронных труб.

А Он рифмуется с тамтамом,

С паляще-резким мясом пальм,

С каким-то солнечным изъяном,

Сочащей влагу кожей мальв.

Своих субтропиков движенья

Он нежит, словно прах река.

Не им земные наслажденья,

Но смерть для них уже дика.

В Его ресницах — бархат блика,

Кричащий вязкий полумрак,

Даруя Ей тоскливость мига

И опьяняя, будто мак.

А в Ней такая даль, холодность,

Безбожный норд — сомнет, застудит.

В Ее любви гнев, безысходность.

Но люди только так и любят.

***

В какие-то неведомые дали,

В какие-то заоблачные страны

Мы несли бессмертные скрижали,

Которых должны испугаться тираны.

И нам казалось: птицы поют у наших ног

И львы покорно пятятся от шороха мечей…

А ветер забавлялся у складок наших тог

Как с пламенем невиданных свечей.

От трапезы нашей голодно ползли тараканы,

А ночью сплетались тела в разноцветных усильях.

Вот только саднили безудержно старые раны

В ревущих боях изрубцованных крыльев.

А мы, не жалея легких, смеялись

И перли наверх, позабыв о клади.

А спутники наши в друзья набивались

И после глушили ухмылками сзади.

Но эта земля нам почти что родная,

Пускай полыхать в неминуемой бездне.

А пуля — она ведь дура, она шальная,

И тем мир чудесней и тем мир интересней.

Но мы-то знали такие страны,

Где руки ласкали гибкие плечи

Без всяких изъянов… Без всяких изъянов!

А колокол бил, созывая на вече

Шалея от звуков, немыслимо пьяных.

Но мы-то знали такие паденья,

Изнемогая горячим потом,

Которые каждым своим мгновеньем

Стоили тысячи взлетов

В безумном пылу откровений.

***

Ну что ты так смущенно тушишь взгляд?

Изгиб бровей, стремящийся к закату,

Последний взлет, щемящую кантату

Оставит мне, мой покидая сад…

Нам не нужны слова в тот странный миг,

Где говорят запястья, плечи, ноги.

Клятв нет, оставим небу темный Стикс

Пускай его волной клянутся боги.

А мы как жили, так же и умрем,

И будет смерть куражиться, шальная.

Весь век мутили этот водоем,

Но он замрет. Я это точно знаю.

А боги что… Все богово — богам.

Они давно не лезут в наши свары,

Не пристают к звенящим берегам,

Но по привычке пламенят пожары.

Что ж толку в суматохе перемен!

Сжимать материки, ярясь в разлуке…

Кто хочет выжить с музыкой сирен,

Узлом смертельным к мачте вяжет руки.

Но к черту гнет служебных постоянств

В полуночном неистовстве признаний,

Любовь нежнеет от больших пространств,

И только страсть — не терпит расстояний.

***

Хочется поджечь всю мебель в доме,

Насладиться рукотворным адом,

Расплескать вечернюю истому

Города глухим и темным чадом.

Выйти с косяком дверным в обнимку

Слепо поиграть с Невой в пятнашки,

В кровь расколотить скупую мимику

Постовому в форменной фуражке,

Что рванется вытащить из волн.

И, заслышав звуки поздней мессы,

В подворотне сломанным пером

Нацарапать фразу — не для прессы.

Ощутив небес края безбрежные,

Приподнять Александрийский столп,

Что-то прокричать чертовски нежное

И чертовски злое — не для толп.

На Аничковом обнять за шею

Бронзовую лошадь и впаять

Губы в губы, чтоб она, немея,

Бешено заржав, пустилась вспять,

Поскакав по дикому маршруту,

Разбивая древние каменья

Города, что тьмою страх укутал!

Разве ж это что-нибудь изменит…

***

Не правда ли, Вы

разогнали скуку?

Теперь должно быть легче.

Что ж, вперед.

Морская соль так

равнодушна к звуку,

Но рыбьим плавникам

дает оплот.

Ваши зрачки

наполнены собою.

Вода отхлынет,

устремится к звездам.

Закаменеет

матовый прибой,

Подставив плечи

соколиным гнездам

И обратится в ледяную гладь.

А после в нивах

заиграет хлебом…

Вы будете

все также умирать

Под музыку

подтаявшего снега…

И все, что я хочу —

быть в чем-то Вам полезным.

И все что я могу —

глядеть подолгу вслед Вам,

Уходящей

в ветреном безбрежьи

От диссонансов дней,

от флиртов

и побед.

(В соавторстве с Сашей Гать)

из цикла «Сказки не про нас»

Как я люблю мужские ягодицы.

В несуетной незыблемости форм —

Как две нектара полные крынницы,

Как две ладьи строительных платформ.

То жар на них разводом аллергии,

Мороз синюшный цыпкою плеснет,

То словно щеки милой восковые

Или росой окутанный помет.

О как прекрасно дивное мгновенье! —

Лицом зарывшись в сей роскошный зад

Между бугров манящих наслажденья

Вдохнуть всей грудью чудный аромат.

И предпочту я скипетру с державой

Хмельное упоенье целовать

Сначала левый холмик, после правый,

Потом наоборот, затем опять.

Они как неба райская десница

Или в мартини смоченный попкорн

Как я люблю мужские ягодицы

В несуетной незыблемости форм.

***

Прорыгвырилла тундра ураганом

И зайцы прострекали по камням.

А я сижу. А я дышу туманом

И шлю проклятья злобным комарам.

Кусок меня ныряет в жесткость почвы,

Кусок меня сливается с землей,

Чтоб дать растеньям жизнь. Полярной ночью

Сижу, волнуясь, снова сам не свой.

А мошкара летит, жужжит, кусаясь,

И жалит, жалит нежный мой покров.

Сижу я, бедный, в тундре, проклиная

Отсутствие комфортных санузлов.

Взаимность

Взаимность в чувствах — столь же тяжкий бред,

Как резатель скота, презревший мясо,

Как комары, что тянут молоко,

Как даль, к тебе бегущая легко,

Как интеллект в глазницах свинопаса.

Столь непомерный, столь глубокий бред,

Как игрища страстей, которых нет.

И столь же нетекучая вода,

Как осознанье слова «никогда».

Скорее вещий князь, прощаясь с миром,

Поймет, что в черепе таился уж.

Такое же логическое действо,

Как православный, впавший в иудейство —

На взвинченной земле слиянье душ.

Как Бог, узревший в дьяволе кумира,

Как граф Толстой, целующий Шекспира

Воздушным, чтоб вспорхнула ввысь рука,

Тем более с захватом языка.

Скорей старушке дряхлой и больной

В момент насилья, в пароксизме мук

Сойдет восторг. Взаимность — фальш, обман!

Но… Все законы тают как туман

В священном полыханье слова «вдруг».

Возможно все. И, грудь прикрыв рукой,

Старуха шепчет с мокрой мостовой,

Обуглясь на разбуженном огне:

«Постой… Не уходи… Ты нужен мне.»

***

Если ты человек — будет пожар,

Кроны вспыхнут слепым рассветом,

Но ты — лесник, хранящий дар

Деревьев, цветы сжигая при этом.

Когда кромсает корни топор,

Не от восторга кричат хромосомы.

Пламенным жаром обугля двор,

Бричка как лошадь хрипит клаксоном.

А из коры течет молоко

И зажигается жизнь над бором.

То, что делается слишком легко,

Просто сжигают с ненужным сором.

Но даже лесник — всегда человек.

И зверья тоска мягко лезет с тыла.

Так, сквозь закрытые ставни век,

Воет рассвет трубой Гавриила.

Санкт-Петербург

Впитав паляще-летний зной,

В изысканной отточенности линий,

Раскинулся холодный и хмельной,

Зависнув над гудящей паутиной.

Метро. И только камни мостовой

Несокрушимо щурятся столетьям.

И льнет безмерной плотью водяной

Нева к каналам, как к шкодливым детям.

А миражами боги и богини

Свисают с крыш, как новые сирены,

Купившись немотой их мягких линий,

В круженье шпилей, куполам на смену.

Страдают позвонки уставшей шеи,

Запутавшись, где небо, где земля.

А ростры — словно праздничные реи

Поваленного бурей корабля.

Но, окогтив мясистой дланью шар,

Львы усмехаются самодовольно.

Гранита холод и асфальта жар.

Как сложно все… Как хрупко… И как больно.

***

В гиблом содоме квартир, в петербургской гоморре

Кажется мир не эдемом, но армагеддоном,

И застарелою перхотью в ровном проборе

Крысы скулят под столетним обшарпанным домом.

Я здесь проездом: в городе, в жизни, в мире…

Капелькой сливок на срезе кофейной чашки.

Плесенью фраерской в фирменном свежем сыре.

Ветром, полощущим мокрую гладь рубашки.

Тем, кто живет каждый день, словно день последний,

Емкость часов отдает поминальным звоном,

Только светлее не кажутся чьи-то бредни,

Вбитые в то, что в России зовется стоном.

Я же дышу так, как будто вокруг вечность,

И засыпаю с мутной рассветной ранью.

Ибо вот и уходят в свою млечность

Те, для кого светает уже за гранью.

***

Сколько уровней подтекста

В ваших невинных играх, люди?

Два? Три? А может сотня —

Неисчислимым сверканием смыслов

В ваших невинных играх,

Люди?

В слишком дурном,

Но привычном театре,

Играя в страсти времен Шекспира,

А, может быть, в те багровые игры,

Где Шекспир кажется пресной прозой..

Но так ли они невинны?

Игры,

Где ноги вздымаются башней Эйфеля,

А давление вглубь верхнего неба

Рвотно корежит стенки желудка.

Сколько в этом сверкания смыслов?

Сколько уровней подтекста?

Два?

Три?

А, может, сотня?

А, может, ни одного подтекста

В ваших безумных играх,

Люди…

***

Кто-то хочет тактильности в жизни,

Кто-то просит тактичности в жестах

И блюет сквозь границу отчизна отчизне

В психоаналитических тестах.

Провода убивают свободную птицу

И остатки крылатого братства

Рвутся в клетку, забыв про палящую Ниццу

В дикой жажде средь сущих остаться.

Только мается в беге минутная стрелка

Пустотою бренчащих бутылок

И зевает остатками пищи тарелка,

Обнажая фаянса затылок.

Политес, выскребая свободу рассудка,

Тело гнет в арт-кубичной структуре

Мятой грязью ладоней — ушедшие сутки

Ржавой мушкой в слепой амбразуре.

Но зачем мне дождем, как застывшей кантатой,

По плечу — аксельбантом — сквозь ветер

Килограмм самородков испачканной ваты?

Это тождества в циферном свете.

Пташке, в страхе застывшей за крепкой решеткой,

Не постичь, что в уютной ограде,

Избежав градобойно-пронзительной плетки

Не уйти от внезапного яда.

Потому что найдется безумный разносчик:

В просо — смерть, капли крови сквозь тесто,

И логичней на ралли костлявый извозчик,

Чем просящий тактичности в жестах.

***

Скульптурным изваянием в окне

Прикована надежнее и крепче,

Чем грузом многопудовых цепей,

Всем тем, что переходит в неизбежность

Торчать в проеме меж оконных рам

И взор вперять измученно в пространство,

Стремясь увидеть среди ряби точек

Знакомость очертаний. Ну а кто-то

Несется по проторенным маршрутам,

Лишь мельком вспоминая обо мне.

На если было б все наоборот,

То что-то б в этом мире надломилось.

Устав считать минуты и часы,

Я обреченно счет веду секундам,

И их гряда мне застит горизонт.

Но ожиданье режется лимитом

Во многих случаях, и лишь в моем

Лимит бессилен. Есть только способность —

Бессменная, как звезды в тьме колодца —

Способность ждать, светящая на тех

Безбожно-постоянных снежных высях,

Куда не в силах дорасти гряда

Ошметков скрежета секундной стрелки.

Тот, кто не знал паденья, не оценит

Величия поднявшихся со дна.

Кто не кусал холодно-голых стен,

Тому не ощутить биенье пульса

Пушистого комка открытых нервов,

Застывшего совсем невдалеке.

А кто конкретность мира не сводил

В кубы логично-призрачных абстракций,

Тот не прозреет карму одиночеств,

Кричащую безумным маякам.

Но мир почти оглох от криков боли,

От безысходности во всех раскладах,

От тех петиций, на которых подпись

Чертит любой, пришедший в этот мир.

И, претендуя на оригинальность,

Ну почему не взять и не воспеть

Немеренную неба синеву,

Животворящий полусумрак ветра,

Аккорды жизни в шорохе травы…

И, привалившись к безучастной раме

В кровоподтеках шелудивой пыли,

Смотрю на истомившийся от взоров,

В которых ожиданья, горизонт.

А он устало держит грани мира,

Замусоренный скопищем домов.

***

Когда человек умирает, то очень скоро

Затихают звенящие крики, слезы и стоны,

Затихают и скорбные речи — речи, которые

Бормочут у гроба навзрыд, где покоится оный.

Замолкает звериный вой, что так душит без толка,

Увядают цветы и швы на сердечных латках.

Только старые вещи безумно-безумно долго

Его запах хранят в случайно застывших складках.

А подушка, где пять минут, а, может, чуть больше

Он дремал в тот день, где сгинул когда-то, где-то,

Может профиль его сохранить. И намного дольше,

Чем иссякнут слезы хозяйки подушки этой.

Пожелание

Желаю Вам уйти.

Желаю умереть,

Нырнуть в горизонталь черты между годами,

Увидеть на прощанье дождливый горизонт

И листья, обрываемые ветром.

Так, чтобы смерть казалась необидной,

А мысли б грелись

В адском камельке.

Еще

Увидеть в бликах на стекле

Случайный контур женского запястья.

Похожий вспомнить,

Что не так давно

Без страха к Вам ложился на ладонь.

Не так давно…

Припомнив, побледнеть

И вдруг заторопиться…

Желаю Вам уйти.

Желаю умереть

от смеха,

Когда в серенькой тужурке

Вошедший почтальон Вам сообщит,

Что ныне будет летоисчисленье

Вестись со дня,

Когда не станет

Вас.

***

В холодных странах, где сизый лед,

я иду

только вперед.

А в жарких странах, похожих на ад,

я иду

почему-то назад.

А в Аргентине и Мексике

сегодня полная луна.

Кому-то завтра на завтрак персики

А мне осталось только вчера.

Если враг устроит душе моей ад

Я с лихвой возвращу все назад.

Но если меня ударит друг,

Я уйду не поднявши рук.

А в Австралии и на Гавайях

сегодня высокий прибой.

Что делать с другими кто-то не знает

Я не знаю, что делать с собой.

Когда вокруг громыхает медь

Я просто хочу умереть.

А когда ветер ласкает траву

Я понемногу живу.

А в Аргентине и Мексике

солнце коснулось лицом пирамид.

Кто-то жалеет о том, что было.

Я — о том, что еще предстоит.

В холодных странах, где сизый лед,

я иду

только вперед.

А в жарких странах,

похожих на ад,

я иду

почему-то назад.

***

Вы вчера вдруг заметили

Что ваш пух слился с тополем

Вашим крыльям больше столетия

Так взлетайте! К чему эти вопли

О краях, куда направляясь, обычно молчат?

И мой путь не минует Вас

Но пройду сквозь холодный свет

Сквозь волну Ваших теплых глаз

Никогда не кричащих «нет!»

В пропасть, которую Вы долго рыли себе.

Вглубь прыжок! А в ответ — «не тронь!»

Моего к Вам стремления

Вам бы надо поберечь огонь

В истине проникновения

Зачем же стареть в едва раскаленных углях?

(в соавторстве с Дианой Арбениной)

***

Что нас гонит по миру этому

Словно гончих в парном ошейнике

По жаркому следу тщетному?

Посчитаем эники-бэники?

Что-то гонит вперед-вперед

Неразрывно, сквозь вопль протеста

Нас как рыб кидает на лед —

На огонь, обмакнувши в тесто.

Это что-то — другая плоть.

Это что-то — другое тело.

Это что-то — вскипевший рот,

Что остынуть уже не сможет.

Помнишь, как пространство звенело,

Когда стало не видно ни зги?

Это сила другого тела,

Расплавляющая мозги!

Так дикарь в чащобе нехоженой

Попадает пантере в рот:

Ощущает вдруг бархат кожи

И горячий как лава пот.

Распахнем же свои кавычки

Без надрыва да без опаски!

Даже в жесте зажженной спички

К сигарете — таится ласка.

И испуганно приникают

Соплеменники к дну пирог,

Когда долго-долго стихает

Страшный крик, таящий восторг.

Это чьё-то сердце взлетело,

Это — способность посметь,

Это — сила другого тела,

Искупающая смерть!

Какому-то художнику

Он сошел с ума, как сходят с поезда

К полустанку с пальмовым озоном,

Наплевав на тленности материй.

Где, взопрев от солнца, слышишь полустанок

теряя отлетевшим звоном

в гуле экзотических мистерий.

Где для субтропичности иллюзии

Не хватает сумрачных слонов,

Гнущих стебли запыленным хоботом.

От неврозов будничной контузии

Он нырнул в пределы жарких снов

Распрощавшись с временем и опытом

на одном загаженном вокзальчике

В дни, когда виски еще не снежили,

он чертил абрис случайных ножек

как дрожали пухленькие пальчики

проводницы, лопотавшей «ежели так

похоже, значит вы — художник!»

и взращенный на известной истине,

что художник должен быть голодным,

суетливо рвал пространство сердца,

поглощая мир не только кистью, нет,

каждым нервом, воздухом, свободой —

и не мог, никак не мог наесться.

И поджег холсты. Бравадой знамени

В час, когда вокруг летят осколки

Яда пламени.

Только и осталось, что рисуночек

Взятый в путь польщенной проводницею,

Посеревший в пыльности домишек,

Извлеченный из столетних сумочек

как из проегипетской гробницы

И… ослепший в бликах фотовспышек.

Приникая лбом к стекла массивности,

Амальгаме загадавши сроки,

Я смотрю на путь, где маяком —

Жар холстов в классической бессильности.

Дай мне Бог в неистовой дороге

Бросить вот такой клочок мельком.

Где к оглохшим в изумленьи зрителям

Сквозь топорный профиль глупой бабы,

Сквозь вокзал с сумятицей и топотом

Рвется море серо-синим кителем

И слоны таятся в пальмах, дабы

Не махнуть с улыбкой пыльным хоботом.

(2004?)

СТАТЬИ

Слово о стоне княгини Ярославны

Статья публиковалась с сокращениями в журнале «БуржуАзия» N4 за 2003 год.

Леди и джентльмены, не настало ли время, используя все безмерное лексическое богатство современного русского языка — с его опытом радийных ротации и стремительных сетевых новостей, слоганов рекламы и недоброй энергией масс-медиа, — вспомнить еще раз о печальном походе Игоря Святославовича? При всем уважении к замышлениям Бояна, на восемь веков раньше Дали сумевшего совместить дикорастущий объект с несвойственными ему текучими предметами, трансформировавший поэтические помыслы в серых волков без всяких опасений, что в качестве подтекста будет заподозрена эмблематика моджахедов, и терзающего лебедя живых струн соколами вещих перстов с гораздо большей нежностью, чем современные рок-идолища, в клочья разбивающие электрогусли под экстаз стадионов — при всем почтении к соловью старого времени, рыскающему по тропе Трояна, мы не будем петь славу князьям.

Кони ржут за Сулою — звенит слава в Киеве; трубы трубят в Новгороде — стоят стяги в Путивле!

Туда, туда — в Путивль, на забрало града! Пусть без нас Игорь к Дону воинов ведет. Оставим без внимания перечень дружин мономаховичей и ольговичей, князей волынских и галицких, коим мстить за землю русскую, за Игоревы раны. Оставим их там же, где величаво плещется список кораблей слепого сына Эллады, и бряцают доспехами бесконечные полки короля Карла.

Во время оно, — где мусульманки все стремительней снимают паранджу, где наличие пышного бюста не противоречит боксерским перчаткам на руках, где даже несокрушимый Терминатор, оказываясь лицом к лицу с женщиной, испытывает неприличный для робота ужас, — в такие дни мы будем говорить не об Игоре, Мы молвим слово о Ярославне.

Долго ночь меркнет. Заря свет уронила, мгла поля покрыла щекот соловьиный уснул, говор галок пробудился… Ярославна рано плачет в Путивле на забрале.

Объект: Ефросинья Ярославна.

Происхождение: Княжеского роду. Законная дочь Ярослава Владимировича Осмомысла, князя Галичского. Князь был общепризнанно умен. Властолюбив. Принимал византийского императора. Охотился с ним на туров. Под конец жизни влюбился (вплоть до женитьбы) в простую горожанку Наталью. Бояре впоследствии сожгли ее на костре, а сына выгнали из города. Негоже князьям баловать.

Семейное положение: Супруга Игоря Святославовича Новгород-Северского — прямо-таки легендарного древне-русского полководца. Князь, погрязнув в усобицах, не раз прибегал к помощи половцев поганых. Союзничал с ханом Кончаком, сражаясь против других русских князей. Проиграл. Одумался. Раскаялся. И, не успев из-за плохих дорог к крупной сече, укрепившей рубежи отечества, ринулся на бывшего союзника чуть позже, практически в одиночку. Был наголову разбит. Угробил войско и свел на нет значение предыдущих русских побед. За данный поход и воспет в жемчужине древнерусской литературы как воин гордый и храбрый, но слишком уж горячий.

Дети: Владимир Игоревич, князь Путивленский. Судя по всему, легко пленял женские сердца. Участвовал в вышеописанном походе со своей дружиной. Попал в плен вместе с отцом. При совершении побега судьбой сына славный князь Игорь не озаботился.

Род деятельности: Плач.

Среда обитания: Крепостной вал города Путивля.

Тогда вороны не граяли, галки промокли, сороки не строкотали, только полозы ползали… Да соловьи веселыми песнями рассвет возвещали.

Люди всегда воздвигали стены. По крайней мере, с тех пор, как научились их воздвигать. Из земли, песка, дерева и камня. Из бетона и кирпича. Из стекла и металла. Из пластика и ультрасовременных материалов. Китайцы строили Великую стену как громадный волнорез Поднебесной, где кровавой пеной разбивались волны кочевников. Египтяне пугающей толщью пирамидных глыб хранили мир мертвых от алчного мира живых. Стена, перечеркнувшая Берлин, разбивала целое число страны на дробь двух политических систем. Крепостной вал русских городов — лишь нотный стан плача Ярославны. Остальные функции — побочны.

Княгиня Ярославна. Первый самостоятельный женский образ русской литературы! Образ плача, мелькнувший среди мужских забот, проблем и амбиций. Греческие женщины развлекались плетением макраме из биографий богов и царей. Восточные, с глазами как спелый миндаль, сводили с ума поэтов и героев, умиравших у подножия башен под неправдоподобно громадными южными звездами. Европейские красавицы капризно смотрели, как изрубцованные в походах вояки вышибают друг друга из парадных седел за право назвать властительницу дамой сердца. Японские фрейлины будоражили шарадами хокку, привязав к свитку ветку цветущей вишни. Русская Ярославна только плачет. Плачет, даже не зная куда обращен плач: к запекшимся губам милого, шепчущим имя ее, или к его взмыленному затылку, в котором среди забот похода нет ни горестного силуэта на фоне светлеющего горизонта, ни даже тени силуэта на забрале Путивля. Сказано: Буй тур Всеволод в пылу битвы забыл и честь, и богатство, и города Чернигова отцов золотой стол, и своей милой, желанной, красной Глебовны свычаи и обычаи. Но если Буй тур Всеволод забыл, то наверняка это значит хотя бы то, что — помнил.

Принеси же, господине, ладу моего ко мне, чтобы я не слала слез к нему на море рано.

Каков внешний вид нашей героини? Знакомство начинается с лица. «Карета остановилась у городской заставы. Женщина, с любопытством выглядывающая из раскрытого окна, была молода и необычайно хороша собой. Капризные пышные губки оттенка кавказской вишни, светлые лукавые глаза. Непередаваемая живость и грация в каждом движении самим провидением предназначались для того, чтобы кружить головы пылким кавалерам…» Ярославну провидение лепило для иных целей. Для всех последующий поколений княгиня — символ стона, силуэт горя, сплав страдания. Школа обращения с веером испанских мах оттачивала их пластику в формате любовной игры: взмах веера к подбородку — вы мне интересны, сложенный веер на груди — я на вас рассержена. Пластику княгини вытачивало отчаяние. Эстетика заломленных запястий, вскинутых рук, мучительно напряженных плеч. Летописи не донесли до нас цвет ее глаз и параметры обхватов и обмеров. Но в случае с Ярославной эти сведения не имеют никакого значения. Сколь может быть привлекателен рот, разорванный криком боли? Важен ли оттенок заиндевевших от ожидания волос? Или форма бровей, выветренных безжалостными атмосферными потоками крепостной стены? Не размениваясь на детали, всем монолитом своего горя — Ярославна плачет, стонет на крепостной ограде, в кровь закусив губы цвета спелой черешни… Никогда не произраставшей в окрестностях города Путивля.

Уныли цветы от жалости, и древо с тоскою к земле преклонилось.

Насколько велика чувственная тоска женщины, остающейся в княжеских теремах, когда муж ступает в золотое стремя за обиды сего времени, за землю русскую? Чтоб в сече кувыркаться под обрыв, ломая позвоночники коней. Какому дождю остудить это пламя? Дождям нынче идти стрелами с Дона великого! Может и не жив уже, может лежит на бурой земле с половецкой стрелой в кадыке. Или ранен, изнемогает от жажды, сжимая в горсти бороду в сгустках запекшейся крови. Может в плену, мучительно давит вшей под княжескими доспехами. Верните Игоря! Верните любимого. Похудевшего, поседевшего, грязного, потного, блохастого, изорванного, израненного. Верните! Свой ведь, родимый. Отмоем, отпарим, утешим. Залечим рубцы сечь. Что такое, в конце концов, шрамы? Информационный повод для поцелуев.

Но гложет ли князя та же огненная тоска? В боевом стране, среди плененных половчанок с раскосыми глазами и звериной грацией степных кобылиц. Половчанок, добытых купно с золотом и паволоками, дорогими оксамитами, покрывалами и плащами, и кожухами, и всякими узорочьями половецкими. Рече Кончак ко Гзе: «Опутаем сокольца красною девицей». И в рече в ответ Гзак к Кончакови: «Аще опутаем его красною девицей, не будет нама ни сокольца, не будет нама ни девицы». Половчанки к русичам слабы. А русичей дома ждут. С тревогой. С ревностью. До крови прикусывая по ночам ломкие запястья. Младые дружинники князя Игоря, вспоминаете ли оставленных дома красных девиц? Тех, что маются у городчких застав, ожидая новостей каждой жилкою юной кожи, свежей как спелый виноград, чистой как родниковая вода…

Но что этот виноградный сок рядом с крепостью выдержанного букета Ярославны! Законной дочери Осмомысла, Князя Галичского. Женщины, чья кожа знает, что такое время. Чье сердце помнит, что такое горе. Нет, не минеральная вода: экологически чистая, повсеместно полезная, тонизирующая и укрепляющая. Зрелое коллекционное вино. Изысканное. Терпкое. От тоски и отчаянья перекипающее в резкость уксуса на ограде города Путивля.

Ночь стонами грозы птиц пробудила; свист звериный встал… Кричат телеги в полуночи, словно лебеди распущенные.

Досягаема ли Ярославна для измены? Насколько хватит женской силы и выдержки на забрале Путивля? Троянская Елена, выходя на крепостную стену осажденного по ее вине города, невольно заставляла замолкать седых старцев. Старцев поживших, повидавших, с телами утомленными временем и разучившимися чувствовать. Замолкать в благоговейном изумлении. Настолько была хороша. Не стучится ли бес в ребро у Путивленских стариков — в плисовых портках, со всклокоченными бороденками? Не волнует ли горячим удивлением застоявшуюся кровь? Не стучится. У женщины, кричащей на валу, есть только одна стезя — плакать, разбивая зрачки о дальние холмы, за которыми кончается «о, русская земля». Не судьба замолкнуть Путивленским патриархам. Так и будут говорить, не давая роздыху языкам. Потому что на крепостной ограде города Путивля Ярославна одна. Абсолютно одна. Только и возможностей, что, тоскливо заговариваясь, пенять Пресветлому Солнцу, Ветру-ветриле да Днепру Словутичу. С тем же дымом в глазах, с каким Офелия разбирала ворох полевых цветочков, приговаривая к каждому приметы и значения, да жарко заигрывая с перепуганными стражниками. После чего передоверила свое отчаяние равнодушным речным волнам, оставив милому восхитительную возможность запивать крокодилов уксусом. Но законное право на слабость каждой женщины сумрачного королевства не входит в число привилегии русских княгинь. Не придется Днепру Словутичу обнимать горюющее тело Ярославны. Стоять ей на валу, покачиваясь под порывами Стрибожьих внуков… Будьте уверены, она выдержит. Все выдержит. Ведь на Руси это чисто мужской способ диалога с бедою — сломаться с яростным воплем, утопить свое горе в потоках дешевой водки, упадая бородой в квашеную капусту; со скрежетом зубовным круша посуду и пугая бешено хрипящих в стойле лошадей. От тоски и ненависти ко всей этой жизни, к бесконечным безрадостным просторам, где и песни поют, — как на луну воют. Ярославна не сломается. Жить — принимая свой вал, кричать — выпрямив спину. Безысходная ментальная обязанность оставаться сильной. Сильной русской бабой. Умеющей, не дрогнув, выдерживать пощечины ветра и крах социальных систем. Всегда быть надеждой фронта, неминуемым финишем скачущих коней и влажным ужасом каждой пылающей избушки… За оградой города Путивля.

Редко пахари покрикивали, но часто вороны граяли… Тоска разлияся по Русской земли; печаль жирна тече среди земли Русской.

Досягаема ли Ярославна для новой любви? Для той самой, что сильна как смерть. Без которой самый ангельский голос — кимвал бряцающий. Который все возрасты покорны. Той, что приходит не спрашивая. В любое время и на всякое пространство. Доступна ли внезапному чувству территория городской ограды Путивля? Ведь мог же молодой пригожий купец — со смоляными кудрями, губастый и кареглазый — походя под городской стеной заметить тоскующий силуэт с руками, всплеснувшими к горизонту. И рвануть, внезапно ставший тесным, ворот бархатного кафтана. И позабыть в мгновение ока рыночные цены на соболей, отчество свое и родословную. И потерять сердце. Так потерять, что для продолжения жизнедеятельности организма останется лишь выращивать новое. Но какое, скажите на милость, возможно развитие отношений с женщиной, могущей предоставить тебе только вид собственного затылка, женщиной, целиком устремленной в невидимые глазу дали? Не разворачивать же ее к себе силой, заламывая простертые руки. Сгорая от мучительного желания целовать глаза, брови, губы, плечи, эти самые руки. Какой может быть диалог с человеком, в котором остался один плач? Диалог слез? Но хроники Любви — это собрание историй, категорически не приемлющих слово «невозможность». Попробуем смоделировать абстрактную ситуацию преодоления абсолютного. Вот русич. Молодой и безысходно, безнадежно влюбленный. Ради покорения своего недоступного объекта он кидается в шум битв и приключений. Обрастая годами и шрамами, он каждый вечер у полевых костров шепчет любимое имя, в лихорадке каждой раны бредит образом ненаглядной. Он не смотрит на плененных дочерей кочевников, не замечает женщин в деревнях, подающих ему колодезную воду, равнодушно скользит глазом по боярским дочерям. Каждое его движение, каждая срубленная печенежья голова, как и вся его жизнь, подчинены единственной цели — покорению и приближению Единственной. И он добивается своего. О нем рассказывают легенды. Сказители слагают былины и прославляют имя его на рыночны площадях. И Она поворачивает к нему свою душу. Она думает о нем. Она ждет. Он возвращается. Постаревший и поседевший, в сверкании богатства и славы. Он приходит к той, кому бросил под ноги всю свою биографию — задыхающийся от счастья победитель. Она накрывает в терему праздничный ужин, улыбаясь, раскладывает столовое серебро, расставляет хрустальные бокалы. Но в доме нет хлеба. Он выскакивает к ларьку на соседней улице и, уворачиваясь на перекрестке от машины, случайно спотыкается о зеленые глаза и золотую курчавую гриву. Время начинает новый отсчет. Приходит Любовь. Он не возвращается в дом с накрытым столом. И внутри себя никогда не оглядывается на его резной палисад, как и на всю свою безапелляционно прожитую жизнь.

Применим ситуацию к крепостному валу. Если долго смотреться в городскую ограду Путивля, городская ограда начинает смотреться в тебя. Нет и никогда не будет у Ярославны никакой другой судьбы, кроме собственной. Она переставит тарелки покрасивее. Недоуменно посмотрев на часы, по-иному разложит столовое серебро. С трудом отрывая взгляд от циферблата, протрет хрустальные бокалы. А потом будет просто сидеть в темнеющей кухне и, не мигая, следить, как большая стрелка описывает очередной круг. И на всю жизнь, чем бы она ни занималась, где бы ни была и что бы ни чувствовала, в глазах останется отражение безжалостных часовых стрелок. Неумолимо наматывающих круги на забрале Путивля.

Другаго дни вельми рано кровавы зори свет возвещают; черныя тучи с моря идут, хотят прикрыти четыре солнца, а в них трепещут синие молнии.

О чем молчит Ярославна на крепостной ограде города Путивля? О чем ни словом не упоминает княгиня, заламывая руки к тревожным горизонтам? Супруга князя Игоря Святославовича Новгород-Северского. Мать князя Владимира Игоревича Путивленского. Того, кого не привяжешь к месту самой распригожей красной девицей. Уйдет красна девица за княжичем, куда и глаза не глядели. Плачет Ярославна на Дунае. Рвется намочить бебрян рукав в реке Каяле. Утереть влажным шелком Игорю кровавы раны на могучем теле. Корит ветер, что мчит хиновские стрелочки на бойцов ненаглядного лады. Просит Днепр, чтоб прилелеял милого. Жалуется солнцу, что горячие лучи его на суженого простерлись. И вновь мечется зегзицею по Дунаю, мочить шелк в Каял-реке. Вновь помыслами хиновские стрелочки от лады отводит. И ни слова о сыне, ни звука.

Не родились те слезы на земле, не придуманы те речи, какими может выстонаться Ярослвна с городской стены о княжиче Владимире. Плачьте о любимых, женщины, плачьте, рвите в горе парадные одежды — эта боль постижима. Примолкните, матери! Ваша ноша от сотворения мира впечатана в сердце уже самим фактом цифр летоисчисления. Не рыдайте о детях. Идолище кричит в Тмутаракани, ждет повода для сглаза. Молчит о сыне Ярославна, молчит о кровиночке. Только и может, что стон свой стонать не на валу златопрестольного Киева, не на стене славного Чернигова, не в крепости серебряно-струйного Переяславля, не в ограде трубного Новгорода, а на забрале города Путивля, вотчины княжича. А у Дона великого в глазах темно от полков половецких. Бежит Кончак. Крадется Гза. Уж копья предломились. Уж сабли затупились. Уж падают от жажды всадники в иссохшей степи. Где ты, Владимир? Где, сыночек? Вповалку лежат бойцы. Стрелы воткнуты в разинутые зрачки. Насквозь, до лопаток пробиты копьями кольчужные сети. Кобылы, храпя у реки, колотят копытами еще не остывшие ребра, и ребра потрескивают. Погребено поле под умирающими. Рождественский сон охотника за внутренними органами… Ничего не узнать матери о судьбе сына. Новости занимаются подсчетом стрел, попавших в своих же дружинников и мирное половецкое население. Престольные князья сокрушаются об упадке Русской государственности. Ярославна молчит на валу. Ну, доколе, действительно, доколе наши русские мальчики будут гибнуть под стрелами половецкими, под копьями печенежскими, под хазарскими саблями! Бегают под оградой Путивля ребятишки, смеются, таскают за уши шелудивых псов. Резвитесь, деточки, резвитесь. Скоро подрастете. Заиграет на щеках богатырский румянец.

Завьются русые кудри. Поймаете плечами косую сажень. И непременно захочется очередному князю испити шеломом синего Дону.

А мои-то куряне…: под трубами повиты, под шеломами взлелеяны, концом копья вскормлены, пути им ведомы, яруги им знаемы… скачут, аки серые волки в поле, ищущи себе чести, а князю славы.

По настоящему чистые вещи не выцветают в веках. Скинув груз сиюминутных резонов, они словно бабочка, попавшая в каплю смолы, доходят через прибой поколений нетронутыми, лучась медовым янтарем. Что — по гамбургскому счету — осталось у нас от громкого имени: Цезарь? Смерть. Даже не смерть, а одна фраза из смерти. Последний короткий выдох жизни долгой и яркой. И любовь. Девочка из магических песчаных равнин, ставшая великой царицей. Цезарь — человек, которого любила Клеопатра. Князь Игорь… Откуда берется тихая нежность, трогающая душу при упоминании этого имени? Во всей бестолковой, утонувшей в усобицах и интригах жизни — ни славы, ни красоты, ни величия. Если трезво вглядеться в детали биографии — князь не вызывает абсолютно никаких симпатий. Только то и греет, что не увел во время боя конницу, не бросил черных людей. Ну что ж, погибли вместе. Не спасает даже великолепие хмельного меда песни неизвестного сказителя. Но любая рассудочность отступает, сворачивается скулящим комочком перед потрясающим лиризмом симфонии женского ожидания. Князь Игорь — человек, которого ждет на валу Ярославна. Ждет. Всей своей печалью, любовью и нежностью опрокидываясь в плач.

О ветер, господине, к чему мое веселие по ковылю развеял? Мало тебе было под облаками веять, лелея корабли на синем море?… О, светлое солнце! Зачем, владыко, простерло ты горячие лучи на воинов моего лады? В поле безводном жаждой им руки скрутило, горем закрыло их колчаны?

Ну откуда, скажите, откуда у этой женщины берутся внутренние ресурсы, чтобы в отчаянии индивидуального горя находить силы еще и для горя общенационального? Плача о любимом — плакать и о войске его, о дружине его, обо всей многострадальной русской земле. По-настоящему сильная эмоция эгоцентрична.

У молодого техасского пастуха весть о гибели Всемирного торгового центра вызовет искреннее негодование. Но насколько же оно слабее рвущего легкие счастья при мысли о возможности завтра увидеть любимую. Умирающий от печали расставания персидский торговец лишь отдаленнейшим уголком души шевельнется навстречу новости о «томагавке», разрушившем Дворец Дождей. А Ярославна плачет… Все ведь, в конце концов, наладится. Доберется Игорь до дому. Приведет в порядок свои запущенные дела. И сын выживает. И из плена вернется. Чтоб дальше княжить и воевать. Сплотятся русские князья. Одолеем половцев. И печенегов одолеем. Сбросим монголо-татарское иго. Припугнем Турцию. Французов погоним до Парижа, спровоцировав интернациональную сеть «бистро». Разгромим немецко-фашистских захватчиков. И, вообще, практически со всеми на нашем прекрасном континенте понемножку передеремся. Все наладится. Может быть, именно потому, что хватает слез Ярославны не только на Игоря. Что бесконечна духовная вселенная этого плача. Как это по-человечески понятно — глобально стонать о своем, лишь малый кусок сердца встревожив бедою всеобщей. Но в сумме нации эти кусочки дают эмоцию столь ядерную, что в клочья разлетаются вечевые площади… За крепостной оградой Путивля.

Солнце светится на небесе, — Игорь-князь в Русской земле; девицы поют на Дунае, — вьются голоса через море до Киева… Страны рады, грады веселы!

«Когда в сердце дождь, самое жаркое солнце не высушит твоих век». Если какой-нибудь авторитетный восточный мудрец не сказал этих слов во время неторопливой послеобеденной беседы, пусть винит только себя. Наверняка в этот момент он отвлекся на чашу с рисовой водкой, поднесенной учеником.

Найдет ли Ярославна хоть недолгое неиллюзорное утешение? Возможен ли самый минимальный комфорт в тревожной вечности ограды Путивля? Как жить княгине в мире перманентных походов и сечь? А ведь умеют люди как-то устраиваться на этой безысходной земле. Приноравливаться, приспосабливаться, находить свой круг, свою улицу, на которой праздник. Радоваться немудрящим радостям, искренне чем-то озабочиваться, лишь иногда опасливо поглядывая на огромное небо. Поют девицы на Дунае. Хохочут, заливаются, плещут из горсти речной водой. Ополченец, забросив в подпол боевой топор, любовно оглаживает буренку. Быть приплоду! Жена суетится у печи, тайком примеряя трофейные бусы. Обзавидуются соседки-то. Святослав, молвив «золотое слово», опрокидывает чашу меда в прохладном терему. Довольно крякает. Расстегнув кафтан, требует добавки. Половецкий дозор в степи, весело скалясь, расседлывает жеребцов. Под седлами куски конины. Они гнали лошадей. Лошади потели, и мясо нагревалось. Сладко ввечеру есть теплое мясо, запивая кумысом. Спешит Игорь домой, нахлестывает скакуна, млеет при мысли, как крикнет черным людям, чтоб истопили баню да принесли холодного кваску. Скачет следом верный Овлур, из поганых перекрещенный. Смеется, ныряет за пазуху, проверяет серебряный нож с рубиновой рукоятью. Лучше надо, лучше, Кончакови-хан, за дорогим оружием присматривать. Птицы грают над Доном. Звенят колокола в Киеве. Солнышко светит на небе. И только Ярославна, словно смертельно раненое животное — пульсирующим сгустком плача, — все мечется по крепостной путивленской ограде, по неизбывно раскаленной земле своего сердца.

О, ветер, ветрило! Зачем, господине, насильно вееши?

Пространство вала города Путивля неотделимо от слез Ярославны. Так же как эти слезы навсегда впечатаны в ее душу и тело, на уровне генной памяти моделирую ментальность и самоощущение поколений. Плакать Ярославне от веков Трояна до походов Олеговых, от периодов формирования классового сознания до социальных усобиц постмодернизма. Переплавляясь во всем многообразии жизненных и литературных биографий. Кричать на валу. Ложиться онемевшей шеей на гудящие шпалы. Тосковать над обрывом о непричастности полету. Травить сродственников, каждой клеточкой спины ощущая всхлип каторжной плети. С горькой надеждой вглядываться в неограненное небо. От самого венца кидаться прочь, прямо под страстью и мукой раскаленный купеческий нож. Посреди ночной степи грузно оседать в седле, поймав шалую пулю вдогонку, судорожно хватаясь за родную, сутулую, уставшую спину сидящего впереди. Потому что всегда и всюду — необратимая земля Путивленской ограды: кочующая по степям и оврагам, змеящаяся реками, пахнущая горячим асфальтом перронов и набережных, булыжно-неровная, отражающая священный ужас иконостаса аэровокзальных табло, — всегда и всюду. Так предписано от века.

Арабские поэты сравнивали судьбу со слепым верблюдом, несущимся вперед по горячим барханам. И кто виноват, если ты попадешь под его мощные стремительные копыта… Образ яркий и лаконичный. С лаконизмом то все понятно. Что арабы могли еще видеть, кроме пустыни и верблюдов? Ничего. Пока не обнаружили нефть и сразу поэзию свою растеряли. Потому что все кряжи и перешейки немедленно рысью прибежали к Магомету. На Руси визуальные возможности всегда были беспримерно богаче. И нефть наша, подарив стране пару-тройку олигархов, оставила поэтические залежи страны в целости и сохранности. Русская народная мудрость отражает проблему горестней и емче: судьбу на кривой кобыле не объедешь. Поэтому и плакать Ярославне. Потому что — судьба. Национальная судьба. Плакать до конца света, который, может быть, принесет так жданное успокоение. Или до очередной Мировой, до ядерной зимы. Но в ней-то что толку… Пока есть вал — будут и Ярославны. Скорбно склонив облысевший череп, заслонясь ладонью от фиолетовых песчаных бурь — выглядывать милого своего, щурясь на горизонт в радиоактивных сполохах.

Князьям слава и дружине! Аминь!..

Сага о двух северах

Статья публиковалась под псевдонимом «Валентина Шестакова» в журнале «БуржуАзия» № 2 за 2003 год.

Меньше, чем через два месяца град на Неве разменяет свою четвертую сотню лет. Что такое триста лет для города? Пеленки. Города живут тысячелетиями. Но в свои триста Санкт-Петербург уже пережил и приобрел все то, что делает город легендой — войну, любовь, голод, страницы позора и славы, бессмертные имена, неразрешимые загадки, свой почерк, силуэт, прононс, мифологию. И к юбилею легендарный город готовится со всей возможной масштабностью. Чинятся дороги и фасады. Гостиницы готовятся к приему требовательных тел многочисленных гостей. Культурные центры обеспечивают духовную пищу.

Торжественное пиршество планируется широко, со множеством перемен основных и вспомогательных блюд. И среди самых необычных лакомств — выставка работ Юрия Гусева, художника, чей яркий и впечатляющий талант наиболее сильно прозвучал на Дальнем Востоке, на Чукотке. В тех самых сумрачных краях, где в полярной ночи олени при свете северного сияния мнут над ягелем снега. Где Алитет все уходит и уходит в горы. А за оградой из колючей проволоки небритые «зеки» долбят киркой вечную мерзлоту.

Экзотическое блюдо на праздничном столе? Но почему же тогда так естественно, так правомочно воспринимаются кусочки этого белоснежного Севера среди Севера свинцового, балтийского?

Какой из своих граней трехсотлетняя европейская столица смыкается с творчеством необычного художника? Войной, любовью, голодом, белыми ночами, своими загадками, мифами или…?

Жанр, в котором творит Юрий Иванович Гусев — жанр благодарный. Декоративно-прикладное искусство. Можно ровным счетом ничего не понимать в великих шедеврах живописи. Оставаться равнодушным к страданиям боярыни Морозовой и скучливо вглядываться в странно изогнутый силуэт человека на мосту, недоумевая, от чего вздрагивает человечество. Можно не разбираться в скульптуре. Возмущенно дергать плечом около сидящего на Петропавловке Петра. Из всех достоинств Давида признавать лишь его натуралистичность и размер. Ну, разве что, еще и сложен неплохо. Но красота керамики, вязь ювелирных изделий, сверкающая радуга мозаики мало кого оставляет равнодушным.

(Как росчерк Стрелки Васильевского — с крыльями мостов и свечками Ростр над Невой, — останавливающей взгляд независимо от архитектурных вкусов смотрящего.)

А та область прикладного искусства, в которой работает Юрий Иванович Гусев, особенно впечатляет. Кость моржовых клыков, мамонтовых бивней и зубов кашалота, драгоценные породы дерева, уникальная палитра каменных соцветий — благородство подобного материала в сочетании с филигранной и изысканной работой Мастера рождает произведения, которые сразу приковывают к себе зачарованный глаз и запоминаются надолго.

Янтарная рыбка, сверкающая как солнце из прозрачного меда, среди аметистовых кораллов, над треснувшим сундуком с пиратскими сокровищами.

Мефистофель из гагата, превозмогающего своей чернотой нотой плотность ночи, — сжимая в ладони золотой самородок, горбясь под тяжестью атрофированных крыльев, еще помнящих таинство полета.

Пеликен — загадочный чукотский божок. Улыбка, в которой нет ни эллинской радости, ни буддийской отрешенности, ни христианского всепрощения. Улыбка вершителя заиндевелых судеб.

Упряжка северных оленей — ветер, внезапно обретший телесность. Все — в полет по бескомпромиссно-белоснежным пространствам — ноги, плечи, вытянувшиеся тела, мохнатые чувственные морды, могучие короны рогов.

Искусство волшебное, притягательное. Искусство, превзошедшее действительность.

Юрий Иванович Гусев, чьи работы хранятся во множестве музеев и частных коллекции по всему миру, — родился в Санкт-Петербурге, в той части Васильевского острова, куда с невского берега указует своей царственной дланью конный император. Провести от руки прямую линию — и пройдя через некоторое количество домов, она упрется именно в тот, где 28 мая 1940 года и родился самый известный нечукотский скульптор Чукотки.

Каким же образом питерский мальчик, многими поколениями за собой вросший в землю Северной Пальмиры, мог очутиться в самой восточной точке Советского Союза? В населенном пункте, который обозначают даже на карманных сувенирных глобусах, на которых и мировые столицы-то помещаются не все. В месте, сразу за которым заканчивается страна и материк. В крае, куда пускают только по особому разрешению. Куда сквозь пурги месяцами не могут прорваться самолеты, а железные и шоссейные дороги до которого и вовсе не доходят. В малюсеньком пограничном селе с одной из самых знаменитых в мире косторезных мастерских. В Уэлене.

И не просто очутиться, а провести на Дальнем Востоке целых тридцать лет, жениться, вырастить дочь и лишь потом двинуться в центр, «на материк».

На Дальний Восток, в Магаданскую область, попадали двумя способами. Второй — романтика. Желание испытать свои силы, зарабатывая «северные» деньги в той природной суровости, которая с легкостью объясняла их мифическую крупность. И первый… Лагеря.

Как же забросило Юрия Гусева на этот край света? Тридцать лет… Много для любой жизни. Для любой судьбы.

Но мало ли у нас в России судеб, где столичная суета внезапно и незаслуженно сменялась ужасом тюрьмы? Стандартная биография целых поколений. Баланда. Параша. Надежда. Потом суд. Тихий. Или громкий. Отчаянье. Этапы, этапы, теплушки. Холодные бараки. Вертухаи на вышке. Колючая проволока. Бессмысленные, выжженные года. Только там, вдалеке, бродят северные олени. Стучат копытами о наст, жуют мерзлый ягель мягкими губами. Потом поселение. Вечная полярная ночь. У старой чукотской собаки слезятся глаза. И мороз такой, что слезы превращаются в лед. Появляется женщина. Тоже поселенка. Сломленная и молчаливая. Вечно кутается в платок. Две одиноких судьбы. Вместе теплее. На свадьбе пьют разбавленный спирт, закусывают строганиной. Спирт согревает кровь. Может и не все еще потеряно в этой жизни. Появляется дочь. Тоже молчаливая. Не по детски. И тоже кутается в платок. Не понимает, как море может быть теплым, а солнце жарким. Но иногда смеется. И тогда сердце немного оттаивает. А потом в руках оказывается напильник и случайный кусочек кости. И поначалу робко, неуверенно рука пытается выпилить оленя, собаку. Получаются криво, смешно. Потом все лучше и лучше. Чукотские резчики смотрят, кивают головами. Ай, хорошо, однако! Возьмем младшим мастером. А потом, позже, намного позже будут выставки в стране и за рубежом. Будет членство в Союзе художников, потом будет многое. Плачьте и радуйтесь. Вот так человек победил свою судьбу.

Вытрите слезы, господа читатели. Своей судьбы Юрий Гусев не побеждал. Ему просто незачем было с ней бороться. Потому что строил он ее сам. Разве что небо ему помогало, да, еще, пожалуй, хранило. Ибо охрана тут была нелишней. Потому что занесла его в эти края уже упомянутая вторая причина. А, вернее, первая и единственная. Романтика! Присмотритесь к работам художника. Стая касаток, нападающая на кита. В какой огненной симфонии гнутся силуэты? Этот танец — не пляска смерти. Страсть, с которой касатки впечатывают пасти и плавники в тело кита — почти нежность. Запредельная ласка, весть из тех морей, что за гранью добра и зла. Нет, не силой, не силой везли этого человека на берег, где два океана смыкаются в поцелуе Берингова пролива. Не силой его выгоняли из города на Неве. Не повторял он никакой судьбы поколения. Ломился вперед с собственной, только своей. Потому что Гусевы романтики, бунтари и бродяги. И Питер действительно помнит их не одно поколение. Не жилось им спокойно. Еще дед, крупный деятель народного просвещения, дворянин и человек совсем не бедный, вдруг взял да поставил все в своей жизни с ног на голову. Не давала покоя судьба страны. Стал революционером. Народником. Был сослан с семьей в ссылку. Весьма почетную. Без зверств и строгостей. С запиской для местной администрации лично от государя императора. Просьба оказывать помощь и содействие в обустройстве на новом месте. Ознакомившись с бумагой — дерзко наискосок — в подобных подачках не нуждаюсь. Ох, скольким же потомкам эта деталь биографии спасла жизнь во времена сталинских репрессий. Ибо не последний из дерзких был он в своем роду. И в ссылке, к слову сказать, не успокоился. За что и кончил жизнь под равнодушными дулами казенных ружей. Петропавловская крепость. Алексеевский равелин.

И отцу Юрия Ивановича на месте не сиделось. Получивший прекрасное техническое образование вкупе с военно-морской академией, талантливый инженер (во время войны входил в конструкторскую группу танка Т-34, легендарной «тэшки»), он служил военпредом Балтийского завода. Но затосковал в Северной столице. Захотелось посмотреть страну. Объездил ее всю. От Прибалтики и Украины до Сибири и Салехарда. И подобная мобильность — с семью-то детьми. Представляете? Стоит ли удивляться, что из детей домоседов не выросло. Юрий Гусев — первенец. А на Чукотку рвался целенаправленно. Именно из-за той самой знаменитой косторезной мастерской, где делали странные, прекрасные, ни на что не похожие работы. Ну и конечно олени, моржи, северное сиянье, вечная мерзлота. Как же без них-то. Никакой жизни.

Но на Чукотку просто так не пускали. Добирался долго. Через всю, громадную страну. Чем только не занимался. Вкалывал на заводах, стоял у станка. Грузил вагоны. Выдувал стекло. Работал коком на судне. Ловил рыбу. По несколько месяцев не видел берега. Строил. Охотился. Охранял военные объекты. Ходил с геологическими экспедициями. Даже в театре играл. И все ближе и ближе. Все восточнее. Обошлось без этапов, без теплушек. Чего только не увидел, чего только не испытал. Отдельная повесть. Роман. Собрание сочинений. В места попадал дикие, дальние, глухие. И на волосок от смерти бывать не раз приходилось. Не отступил. Смелости и упрямства было не занимать. Может быть, кровь выручала. Недаром бабушка, уже похоронившая в блокадном Ленинграде троих дочерей, и получившая в один и тот же день четыре похоронки подряд на мужа и сыновей, — не сломалась, выдержала блокаду до конца. Крепкая порода.

И добрался таки до Чукотки. Тундра. Поселочек на узкой косе. Скелет кита на берегу. Ледяные торосы. Действительно темно. Действительно холодно. И правда плакала чукотская собака, и правда — слезы превращались в лед. Но поселенцы все были добровольные. Собравшиеся из разных уголков страны. Всех возрастов и национальностей. Там и встретил жену. Только без платка, забитости и молчаливости. Приехала из ставропольских предгорий, по распределению после Ростовского университета, за той же северной романтикой. Высокая, стройная, длинноногая, удивительно красивая. Одно слово — судьба! И ухаживал, и нежные письма писал, собирал в скупой на ласку тундре редкие полярные цветы, вырезал хитрые украшения из матовых моржовых клыков. На свадьбе обошлись без спирта. Друзья-летчики прорвались сквозь пургу и непогоду, привезли настоящее шампанское.

А вот свою первую упряжку Юрий Иванович и в самом деле сделал напильником из «по случаю» раздобытых кусочков кости. Но не была скульптура ни кривой, ни страшной. С детства рисовал, резал из дерева. Второй-то дед — известный петербургский краснодеревщик. В Эрмитаже парадные гарнитуры стоят. А талантливого мальчика-подростка-юношу не раз уговаривали учиться профессионально — и родственники, и друзья, и преподаватели. И просто случайные жизненные попутчики, столкнувшиеся с проявлениями его несомненной одаренности. Не поддался, строптивый, школу себе выбрал сам. И действительно качали головами старые чукотские мастера. И были работы. И были выставки. И членства в Союзе художников, и целые цеха косторезов Магаданской сувенирной фабрики, работающие по его образцам. И неслись оленьи упряжки — словно ветер, внезапно обретший телесность. Улыбался Пеликен.

Искусство северных резчиков по кости крайне самобытно. Мастера изображают то, что видят непосредственно вокруг себя. Оленей, моржей, нерп, белых медведей, китов и касаток. Суровая кочевая жизнь, охота — вот темы сюжетов северных нэцок и гравировок на клыках. Искусство лаконичное, немногословное.

Работы Юрия Гусева отличаются от скульптур чукотских художников. Его индивидуальность заметна с первого взгляда. Всю жизнь разрабатывая классические северные темы, он никогда не пытался подражать творчеству уэленских косторезов. Всегда оставался мастером европейским.

В глаза бросается необычайная пластичность его работ. Невыразимая гармония, в которой, грациозно дополняя друг друга, живут герои его композиций, заставляет вспоминать уже затертое словосочетание: «застывшая музыка».

Причем музыку маэстро может писать самую разную. От простых, но ни в коем случае ни примитивных мелодий моржовых лежбищ и собачьих упряжек — до мощной многоголосой полифонии резных кубков и костяных шхун. Ибо только Севером кругозор художника, безусловно, не ограничивается.

Потрясает мастерство исполнения, тонкость и кропотливость работы. На уникальных, не имеющих в мире аналогов, парусниках мастера из кости сделано все — рельефы на борту корабля, снасти и такелаж судна, даже сами паруса. А разглядывая тонкий, превосходящий по сложности любые кружева, ажур кубков и изящных табакерок, поневоле задерживаешь дыхание: настолько он невесом и прозрачен.

Работы Юрия Гусева — это вещи, которыми можно любоваться бесконечно, предметы, не предназначенные для простого практического применения, сонеты, ни одной своей строчкой не рифмующиеся с понятием утилитарности. Красота в чистом виде.

Произведения дорогие, сложные, эффектные. Из тех игрушек, какими тешатся наследные принцы, магнаты и коллекционеры изысканных диковин. Из тех игрушек, в которые никто не смеет играть. Потому что невозможно представить, как рука самого самоуверенного гроссмейстера, пускай даже в белой бархатной перчатке, станет двигать сверкающие фигуры по драгоценной доске с костяными ажурными стенками. Губы какого сибарита осмелятся прикоснуться к краю хрупкого резного кубка? Красота в чистом виде. Праздник искусства.

Как естественно присутствие подобного праздника на юбилее города Святого Петра. Как логично смыкаются их грани — войны, любви, голода, тайны, славы, жизни, истории и белых ночей, — грани европейской столицы, вступающей в новое столетие, и художника, сумевшего соединить в себе два таких непохожих друг на друга Севера. Серое небо одного из которых молча подпирают атланты, а отражение другого — с далекими колючими звездами — лениво придерживают моржи, упираясь в ледяное зеркало мощными белоснежными бивнями.

Елагин остров

[хроника затяжного теракта]

Каждый из бесчисленных островов Петербурга имеет свой запах, свою мелодию, свою уникальную тональность. Мелодия, начинающая звучать в душе при упоминании о Елагином, сразу настраивает сердце на романтический лад. Остров емко вобрал в себя все составляющие знамени той питерской экзотики: изящные контуры дворцов и беседок, скрип лодочных уключин, теплые белые ночи, когда невозможно спать, раз есть возможность до утра бродить по гигантскому старому парку и целоваться, целоваться.

Увы, вся эта мирная романтика стремительно уходит в прошлое. Время поцелуев на Елагином прошло. Музыка лирического романса превратилась в боевой марш. Сегодня на острове идет война. Жестокая и бескомпромиссная, по всем изуверским правилам современных войн, далеких от понятии о достоинстве и порядочности. Как выяснилось, и на ухоженных полях бывших императорских резиденций могут появиться собственные полевые командиры.

Впрочем, фраза об ухоженности елагинских полей не более чем фигура речи. Остров медленно, но верно приходит в унылое запустение. Уникальный дворцово-парковый комплекс летней резиденции императора Павла Первого, являющийся памятником ландшафтной архитектуры и одним из любимейших мест отдыха горожан, рискует превратиться в обветшавшие руины. Похоже, сегодня в знаменитом парке вполне уютно чувствуют себя лишь дирекция, безмерно расплодившиеся крысы и молчаливые мускулистые доберманы, курсирующие ночами по аллеям и берегам зацветших прудов.

Появление доберманов и ознаменовало смену администрации ЦПКиО. Первой серьезной реформой, предпринятой господином П. А. Селезневым после вступления в должность директора парка, явилось закрытие Елагина на ночь. Логику этого шага понять невозможно даже после долгих и мучительных размышлений. Знаменитые петербургские белые ночи, на которые буквально молятся представители индустрии туризма и развлечений, оказались не представляющими никакого коммерческого интереса для самого крупного центра городского отдыха. Какая уж тут летняя романтика, прогулки на лодках и поцелуи на аллеях под светлым летним небом, когда есть реальная угроза нарваться на крепкие клыки дрессированных сторожевых псов.

Может быть, эта мера все же имеет какую-то скрытую целесообразность? В конце концов, управление громадным парком — дело непростое, заключающее в себе множество скрытых течений, неочевидных для непосвященных. Елагин остров — место знаменитое, являющееся одним из символов Северной столицы. Территория в 96 гектар, громадная система водоемов, дворец великого Росси, уникальный парк с ценнейшими породами деревьев. Все это, безусловно, стоит беречь и охранять. Увы, аргумент не работает. Уживались как-то раньше и вполне мирно уживались, и ночные посетители и ценные породы деревьев, которые сегодня, в охраняемом и закрытом парке болеют и гибнут. И милиция успешно справлялась с охраной парка. Конные милицейские патрули — одна из красочных составляющих ночной парковой жизни. Сейчас за порядком в Елагине следит не государственная милиция, а собственная охранная служба, частная структура, содержащаяся на средства из бюджета ЦПКиО. И при таком-то серьезном подходе к вопросам безопасности участились акты откровенного вандализма. Скульптура Аполлона, безболезненно пережившая натиск времени и блокадные бомбежки, разбита и уничтожена. Охрану трудно упрекнуть в излишнем профессионализме. С реальными хулиганами оказалось бороться сложнее, чем с влюбленными парочками, норовящими пробраться в парк, невзирая на все запреты.

Непрофессионализм вообще превратился в основную составляющую внутренней политики парковой администрации. Сложный и выверенный механизм Елагиного острова, имеющий многолетние наработки по грамотному обеспечению своей активной жизнедеятельности, разваливается на глазах. На фоне других городских парков, приспособившихся к новым запросам сегодняшних посетителей и активно конкурирующих друг с другом, то, что происходит на Елагином острове, выглядит планомерной работой по развалу городского парка, затяжным и умело спланированным актом внутреннего терроризма. Причем за сравнительно короткое время существования нынешней администрации результаты подобной деятельности откровенны и очевидны. Парк, еще совсем недавно гремевший на весь город многолюдными и массовыми праздниками, масленичными гуляньями, концертами на открытом воздухе, выставками и ярмарками становится безлюдным и запустевшим, с замусоренными аллеями и прудами, поломанными деревьями и дворцами, приходящими во все более и более аварийное состояние.

Парк пустует. И это тот самый парк, который в советское время принимал по выходным до двенадцати тысяч посетителей, который являлся не только самоокупаемым, но и приносил прибыль, из которой деньги шли и на его внутреннее благоустройство, и на реставрационные работы. Сегодня Елагин остров мертвым грузом висит на шее города. Во время последнего массового праздника, на котором в качестве Культурных развлечений посетителям предлагались сахарная вата и поющий старые подростковые хиты Юра Шатунов, было продано семьсот билетов. Семьсот и двенадцать тысяч. Разница настолько очевидна, что не нуждается в комментариях. При этом мзда, взимаемая с желающих все же посетить остров, неуклонно растет. А люди имеют привычку задаваться вопросом — за что они, собственно говоря, платят свои деньги? Сегодня посетителям Елагиного острова приходится платить исключительно за исторический антураж. Чего, как оказалось, недостаточно.

Сведение к минимуму культурной жизни парка, осуществляемое людьми, непосредственно обязанными организацией этой самой культурной деятельности заниматься, — еще одна не поддающаяся анализу грань политики елагинской администрации. Возможно, у директора просто не доходят руки до исполнения своих прямых служебных обязанностей. Последнее время Елагин остров превратился в плацдарм для разнообразных финансовых экспериментов, и оброс множеством частных структур и организаций, в которых П. А. Селезнев является непосредственным совладельцем и соучредителем. Желание зарабатывать деньги — желание, безусловно, похвальное, тем более что парк сегодня, как никогда ранее, в деньгах нуждается. Но методы, к которым прибегает парковая администрация, откровенно напоминают методы поведения захватчиков в покоренном городе. Вместо организации грамотного и взаимовыгодного сосуществования коммерческих и развлекательных организаций острова, Селезнев медленно, но верно ставит соратников в положение людей, вынужденных практически выживать, причем непрерывно конкурируя с постоянно возникающими структурами под патронажем директора.

В данный момент военные действия вступили в решительную и активную фазу. Поскольку капризные посетители не рвутся отдавать свои деньги за редкие и сомнительные удовольствия парковых развлечений, а партнеры приносят прибыль, судя по всему, не дотягивающую до ожидаемых цифр, администрация приняла решение от всех партнеров постепенно избавляться и становиться единоличным владельцем всех подразделений острова. Грубо говоря, всех лишних, с точки зрения дирекции, людей и организации попросили покинуть остров в фиксированные сроки.

Ярким примером является взаимоотношения дирекции и сети кафе на Елагином острове «Сканио». В официальной бумаге «Сканио» предписывается покинуть помещения, занимаемые под кафе, поскольку «во исполнение решения Комитета по культуре Правительства Санкт-Петербурга в СПб ГУ „ЦПКиО им. Кирова“ планируется создание коммерческого отдела для развития новых направлений деятельности парка с целью повышения уровня собственных доходов». Конец цитаты. Повышение собственных доходов — аргумент, безусловно, веский. Сказано грубо и честно. С интонацией частного единоличного хозяина, а не руководителя государственного объекта федеральной собственности. Пикантность ситуации заключается в том, что в отличие от парковых аттракционов, которые можно размонтировать и увезти, увезти помещения кафе невозможно. Между тем «Сканио» данные стены выстроил собственноручно. Приглашенная предыдущей администрацией острова для того, чтобы цивилизованно решить проблему питания отдыхающих, сеть «Сканио» начала свою деятельность буквально на голом месте. Из трех кафе — два восстановлены буквально из руин, с отсутствующими полами, разрушенными стенами и без каких бы то ни было электрических и обогревательных коммуникаций. За два года ни на что не годные руины превратились в нарядные и уютные кафе, успешно функционирующие и приносящие парку ощутимую прибыль. Но когда речь идет о повышении уровня собственных доходов, о таких пустяках как порядочность и соблюдение партнерских отношений речи не идет. Приняв решение, администрация парка приступила к его жесткой реализации. Причем абсолютно в средствах не стесняясь. В ход идут такие очаровательные приемы выживания как отключение света и отопления, запрещение въезда на территорию служебных машин сотрудников «Сканио» и даже вывоз оборудования из кафе, являющегося непосредственной частной собственностью владельцев. На войне как на войне. Чем закончится эта история — неизвестно.

Хочется надеяться, что человек, так откровенно и беспардонно компрометирующий государственную власть и планомерно разрушающий один из центров петербургской культурной жизни, не победит в этой войне без правил, больше напоминающей грамотно осуществляемую подрывную деятельность опытного террориста.

ПРОЗА

Мыши на этаже

[отрывок из романа]

Во всем подъезде мыши водились только на пятом этаже. Дом, растянувшийся во всю длину Большой Конюшенной, был беспросветно стар. Он пережил реконструкцию, войну, блокаду, и, вполне возможно, пару-тройку наводнений. При взгляде на пугающе асимметричные сочленения стен и потолков, невольно думалось, что все вышеперечисленное его ежегодная, если не ежеквартальная порция бед. От таких угрюмых, но величавых патриархов ожидаешь не просто банальных в своей повсеместности мышей, но сказочные полчища крыс, клопов, тараканов, и вообще всей возможной ползучей и грызучей нечисти, обитающей в каждом углу, в каждой щелке его заметенного перхотью времени неряшливого тела. Но водились только мыши. Маленькие безобидные мышки. Причем исключительно на пятом этаже.

Логически объяснить это было невозможно, по крайней мере, той обыденной кристально-ясно логикой, которая, утвердясь в формуле следствия, безапелляционно вычисляет причины. Мышам удобней было бы водиться на первом, прогрызая извилистые тропы из подвала, из своих исконных подземных владений. Тихо юркать за засохшей коврижкой, незамеченной громадными двуногими, но вполне достаточной для прокорма щуплого пушистого тельца. И — домой, в спасительную, уютную темноту. Но на первом этаже мышей не было. И на втором. И выше. Мыши водились на пятом.

Может, подвал когда-то служил хранилищем товаров, и алчные торговцы настолько густо усеяли пространство крысиной отравой, что не то что маленькие безобидные мышки, но даже громадные сторожевые собаки дружно мерли, выворачивая мускулистые тела в мучительных судорогах, а те, кто выживал, из поколения в поколение передавали загадочный собачий недуг: привычку внезапно застывать с остекленевшими глазами и желтоватой ниткой слюны, медленно ползущей из стиснутой пасти. Недуг, только повышавший их церберскую ценность. Ни один грабитель, столкнувшись с мутноглазым привидением, хвост которого не висел и не вилял, а выписывал дерганые гипнотические узоры, хватался за сердце и сползал, не чуя онемевшей спиной неровности складских перегородок. Их охранная слава так разрослась, что собаками заинтересовались государственные чиновники. Сначала псов стали приставлять к казенным возкам, перемещавшим крупные правительственные суммы. Эффект от новшества был просто оглушителен. Семь ограблений подряд провалились без всяких усилий конвоя и без единого выстрела. Мужики разбегались, роняя обрезы и кистени. Агенты легко отлавливали их вечером в злачных местах, опознавая по легкому, немелодичному заиканию. Под раздачу попал ни один убогий. Какое-то время после очередной облавы паперти церквей стояли идиллически-пустынные. Бесстрашный налетчик Сенька Рябой — рябым вовсе не бывший, а, напротив, смуглый и черноволосый, дерзкий и наглый, презирающий трусость во всех ее проявлениях, от побелевших скул до благоразумной расчетливости, — подорвал себя и товарищей собственной же гранатой. Выдернув кольцо и замахнувшись ребристой игрушкой и сторону оторопевших жандармов, он увидел оскаленный призрак и, яростно матерясь да истово призывая никому неизвестную Глафиру, с такой силой вцепился в свою смертоносную игрушку, что, даже сломав ему кисть, бомбу оттуда выдрать не смогли. Освободилась из его цепких объятий она уже самостоятельно, естественным для себя способом.

Во время четвертого налета был взят Гаврила, вожак небольшого революционного кружка. Убежденный безбожник, богохульник, бомбист и циник, закосневший в давней обиде на судьбу и общество, он давно уже стал неотступной зубной болью Охранки. Несмотря на вызывающе простонародную кличку, кровей Гаврила был явно не плебейских: литые черты, с каким-то вовремя возникшим изъяном, предотвращающим приторное ощущение идеальности, темные глаза, ярость которых не могли приглушить даже очки с толстыми линзами, презрительный росчерк тонких губ и руки с пальцами такой длины, что глаз автоматически пытался насчитать четвертую и пятую фаланги. Именно из этих незабываемых рук он и выронил свой револьвер с частоколом зарубок на стволе, после чего, сложив горсть щепоткой, стал отступать назад, роняя очки, втирая стекла в мостовую каблуком щегольского ботинка и широко и неумело крестясь, под взглядами окаменевших от изумления соратников. Уже охрана оттащила дрожащего пса обратно в фургон, и, заламывая руки, щелкала железными браслетами на запястьях нападавших, а он все пятился и пятился, ни на секунду не прерывая ритмичные взмахи правой руки, напоминающие больше тщетные старания дирижера вправить музыкантов в требуемые четыре четверти, чем молитвенный экстаз. Он умер этой же ночью. Просто задушил себя, обвив кадыкастое горло нечеловечески длинными пальцами.

Письма к Дине

Дина,

Простите, что тревожу Ваше внимание и отнимаю Ваше время.

Но сегодня закрытие фестиваля, и этот простой и запланированный факт заставляет каждую клеточку моего тела превращаться в один громадный источник обезумевшего пульса. Сегодня закрытие фестиваля, а, следоватепьно, завтра у меня уже не будет этой мучительной, крышесносящей возможности просто видеть Вас ежедневно, сталкиваясь в коридорах, на лестницах и даже не смея задержать взгляд дольше равнодушно-скользящей нормы деловитой переглядки, даже не решаясь склонить головы в ни к чему не обязывающим светском кивке.

Когда панически не хватает сил на хоть какой-то поступок, письмо — возможность его иллюзорной замены. Я люблю Вас, Дина. Совершенно безысходнейшим образом. И даже сейчас пальцы дрожат так, что не попадают по клавишам, а горло сводит от волнения и нежности.

Вот уже второе лето мир начал новое летоисчисление.

Но, в конце концов, будет же следующее лето, и следующая горячая возможность умирать по сто раз на дню, вылавливая глазами стремительный силуэт, в тысячный раз нарезая круги по всем переходам, путаясь под ногами у гостей и сотрудников, часами разглядывая коридорный экран, где камера, мечась по этажам, вдруг делает внезапный подарок, — с видом глупым и праздным, превращаясь в какое-то домашнее животное фестиваля. Причем не в баловня и всеобщего любимца, обаягу-мопса или ленивую болонку, из тех, что каждый торопится почесать за ушком и вложить конфетку в слюнявую пасть, а в дворнягу с раненым взглядом, вечно мелькающую по дворовым закоулкам, ставшую неизбежным злом. Это уже не главное, а вся богом отпущенная мера гордыни и дерзости испаряется совершенно, едва лишь из-за угла доносится энергичная отповедь мобильному, принявшему уже некоторое количество отчаянно хмельных sms.

Благодарю Вас! Благодарю за этот дымный год, за наполнившийся и осмыслившийся город, за все это острое и горячее счастье, рухнувшее без стука в самый разгар сердца, где уже давно в каждом желудочке и в каждом предсердии — только Вы.

17.07.2004.

Здравствуйте, Дина.

События начинают развиваться так непредсказуемо стремительно, что появилась настоятельнейшая потребность выразиться более или менее ровным голосом, чтобы хоть что-то осталось, кроме вихря этих запальчивых sms, которые нет сил взнуздать спокойным разумом, ибо где он? Этот спокойный разум?

Руки, ощупывая собственные плечи, давно уже ничего не обнаруживают между. Голова безнадежна потеряна, а разве возможно что-либо контролировать, когда напрочь отсутствует орган контроля?

В любом случае, это письмо — письмо по адресу, где нет адресата, пущенное в издевательски-неторопливый агрегат государственной почты — это письмо в пустоту, с очень сомнительным коэффициентом досягаемости. Но ничего — ничего! — не поделать с фатальным ощущением катастрофы, которое так нелогично в этом захлебывающемся солнцем знойном городе, где каждый камень, каждый блик на воде, каждый запыленный листик вдоль шоссе кричат, что все мы — повально — обречены на счастье.

Дина!..

Есть же такие имена! Имена, которые, едва сомкнувшись из дремучего марева закрытых и открытых гласных, из всех губо-зубно-зубных, сонорных и аффрикатов, — едва сомкнувшись в эту единственную — и резкую, и певучую, — форму, остаются татуировкой на сердце.

Ни одно сердце добровольно не хочет под нож. Но, столкнувшись с этим раскаленным клеймом, невозможно существовать дальше при животворящих температурах. Потому что холодно, так уже холодно в мире без этой огнедышащей печати, так зябко, что иней вяжет ресницы в самое ядерное полуденное пекло. И одуревшее сердце отвергает комнатную температуру земного рая. Если подобные градусы — признак ада — пускай. Любой человеческий ад персонифицирован. Мой — переполнен Невозможностью: просто увидеть, самым краешком бокового зрения, услышать, безошибочно выделяя единственный тембр из неритмичного гомона, мимолетно коснуться, с эмоцией девственно недоступной для какой бы то ни было пошлости; где мобильник живет какой-то абсолютно самодостаточной жизнью, погружаясь в ту горькую воду, где Твоя тишина нарушает мою тишину. Сделайте, сделайте мне постоянную прописку в этой юдоли страстей! Потому что проклятая, вечно молчащая машинка, постоянно требующая денег и электричества, умеет взрываться такой запредельной музыкой пришедшего sms, что все архангеловы трубы завистливо умолкают. Если Ады таковы, я принимаю их, я понимаю, отчего самые Гордые, самые Горние, презрев вечность, ломая крылья, теряя перья, безапелляционно рушатся вниз… Тоскуя об этом тепле.

Ну откуда такое берется?!!! И не стыдно, нисколько не стыдно. Хочется кричать на каждом перекрестке, до полной атрофии голосовых связок, и наплевать, кто и что подумает! Все, что творится со мной сейчас — совершенно не в формате этой бестолковой, суетной, бурно-текущей жизни. А ведь жилось как-то раньше… Стремительно… Насыщенно… Вихрем мелких срывов и приятных свершений. Вся эта благоприобретенная светская повадка, рауты, встречи, проекты. И можно позволить легкую небрежность, потому что — и силы свои уже знаешь, и имидж богемный спасает. Так и гуляешь по Земле, азартно отталкиваясь от поверхности, где-то увлекаешься, где-то грустишь, периодически захаживаешь на очень даже пикантные поля, где нестандарт общения хулигански щекочет ноздри. Иногда вполне искренне. Иногда так, ради процесса проходки. И жизнь несется вперед бодро и решительно. И вдруг… посреди всего… без особых поисков… без длительных ожиданий… без всяких предварительных вещих снов… взять и вдребезги разлететься, напрочь разбиться о Настоящее Чувство. И все… куда-то… Жизнь превратилась в Судьбу. Просто и необратимо.

Она, злодейка, предупредила хотя бы, что случится такая метаморфоза. Время дала подготовиться. Знамение какое-нибудь подбросила в последний момент. Например — дождь из гигантских морских черепах, погребающих под блестящими ластами круп Кентавренка. Или дворняга на мосту через Фонтанку — возьми и заговори нечеловеческим голосом — эй, постой-ка, тут за ошейником лишний гребешок, возьми, пригодится. Или шестирукий младенец на перекрестке — загадочно помашет всей полудюжиной. Полно у Судьбы инструментов. А встречать ее хочется не сумрачно-неловко, едва оправившись после похмельной вечеринки, со спутанной челкой и неглаженным воротом рубахи, а в полной Силе и Славе. Не озаботился Фатум, нисколько не озаботился. То ли лень было, то ли понимал — бесполезно.

Если такие встречи изначально не прописаны на разлинованных полях горизонтов, категорически непонятно, зачем вообще городилась небесная твердь. И не спастись было. С того самого мига, когда зрачок ожег (КАК ТЫ ДВИГАЕШЬСЯ!) стремительный росчерк силуэта, с такой грациозной скоростью расшвыривающий пространство, что мозг автоматически включал режим рапида. Будь он проклят, мой растерявшийся мозг! Так все испортить с самого начала, так все скомкать собственными руками! С первой секунды соорудив жесткую перспективу колючих кивков и не более. Превращая каждую жилку собственного нахального тела в туповато-застывший апофеоз протоплазмы, с деланным равнодушием метущийся прочь, когда сталкивались траектории взглядов. Прочь… Да разве возможно не смотреть в такие красивые глаза! Каким кощунственным кажется желание зажмуриться, чтобы не утонуть в прозрачной текучей воде, под которой — тот самый неуловимый оттенок, очеловечивающий холодную палитру северных морей. Зажмуриться, сплавляя ресницы с настолько категоричной силой, что бесчисленные птичьи стаи, восторженно гомонящие в висках, отчаиваются пробиться наружу. И навсегда застревают в сгустившемся небе воспаленной сетчатки… Охраняя твое отраженье.

Найдется ли вообще хоть кто-либо, пожелавший спастись от такого? Ведь как это бывает: будильник смолчал. И прогноз на обложке — день не ваш, поработайте дома. Шнурки на ботинках цепляются за каждую трещину в мятом паркете. Черный кот просто взмок, нарезая круги по подворотне. Переулки погрязли в строительных лесах. Палачи всего мира кричат о забастовке. А ты — уперевшись лбом во все недоступности мира, уворачиваясь от морских черепах, не слушая криков дворняги на мосту — упрямо карабкаешься на свою гильотину. И чего же, спрашивается, через год слезы лить, что отсутствующий орган контроля не позволяет внести в кавардак sms-переписки мудрый элемент если не стратегии, то хотя бы тактики.

Все ценности, все значимости, все общепризнанные приоритеты грохнулись к чертовой матери! А так были могучи и прекрасны. Как сосны вдоль Финского — гордые и облагораживающие душу естественным природным импульсом. И вдруг где-то под Зеленогорском натыкаешься на стайку японских, может, и не действительно японских, полу-японских каких-нибудь. А они такие нежные — щекой прижаться хочется! Такие неотсюда, каких и не искалось никогда, потому что в голове близко не было — что есть такое на Земле. И сразу ясно понимаешь, что украшение нашего залива — просто высокомерные корабельные палки!

Диночка…

Все-таки это необъяснимое чудо — влюбиться. Заходишь в незнакомый зал, лениво позевывая, прикидывая количество свободной пленки на вконец раздолбанном диктофоне, с любопытством окидываешь взглядом присутствующих, вычленяя потенциально вскользь упомянутых, натыкаешься на чьи-то подвижные губы… — и все. Напрочь забыты имя, отчество, цель визита, детали биографии и данные паспортного листка. Только и остается — ошарашено оглядывать этот новый мир взглядом первого из человеков, не зная ему ни смысла, ни названия. Можно, конечно, убежать на край земли. Но нет никакой уверенности, что там эти губы поблекнут, и отпустит бесконечное желание прочувствовать их нервный изгиб — своими. А что собственно, случилось? Просто поворачивается человек каким-то таким особенным образом над пестрыми списками аккредитаций, как-то свет, что ли, падает под определенным углом — и происходит — и вдруг Видишь — до таких немыслимых, запредельных бездн Видишь, что сердце — глохнет. И все случается. Сразу! Хочется взвыть, запеть, заплакать, вытащить из пожара, из проруби, закрыть от пуль моджахедов, просто убить на месте от силы и безысходности этой лавины чувств. И тотчас умереть. Чтобы там, дальше, под следующим солнцем догнать, обнять, потерять сознание от захлеста ломких, единственных рук на шее. А человек стоит себе, повернувшись этим самым особенным образам, весь в суете фестивальных забот и в вышеобозначенном свете, падающем под определенным углом — и беды не чует. И знать тебя не знает. И совершенно не собирается в пожар, в проруби, под чеченские пули, и, уж меньше всего на свете, планирует сию секунду пасть жертвой чьей-то мгновенной любви. Всего чего, впрочем, слава Богу, и не происходит.:)

Но начинает происходить Время. Циничное время, не склонное к сантиментам. От которого трусливо бегают пирамиды. Которое плюет на ценность позавчера, поскольку вчера — ближе, а сегодня сиюминутно. В городе, где встреча во вторник по поводу ремонта напрочь заслоняет исторический антураж предсмертной прогулки Поэта. Где блекнут фасады, и от кариатид с грустным шлепком отваливаются куски бедер. А люди появляются просто из воздуха, ежесекундно, хорошие и разные. Все и вся — в эту мясорубку. Только на Тебя у него не хватило ни вольт, ни ампер, ни лошадиных сил. Категорически не хватило. И оно уступило мне беспошлинную перспективу постигать этот город пропахшим Тобой, кричащим Тобой, даруя право не сметь сделать ни одного лишнего шага, вменив в обязанность принимать все, как есть, пропадая от людей, загибаясь от безлюдья.

Зато как понятно и гармонично все сразу образовалось в давнем хаосе затертых истин и дат. Определенно куда более осмысленно выглядят дерганые перемещения народов, князья на Калке, ломающие ребра внутрь тяжестью настилов с пиршественными столами кочевников. Перемес кровей, расширение территорий, каменные бойницы взамен деревянных, кровавая стрелецкая баня, угрюмо уползающие финны, сваи среди болот вперемешку с костями, берега, со скрипом натягивающие тесноватый гранит. И дальше, дальше — Всадники, потопы, играющий на скрипке император, за окном — обреченно застыли полки, мощеные переулки — как потенциал боеприпасов, холостой выстрел из пушки, еженощные звонки в съежившиеся парадные, проруби на Неве — все, все вдруг так стройно и не зря, что в итоге случилось же!: однажды поутру, к вящему ужасу бронзовых Кентавренышей, хищноклювый запанциревший клин черепах уверенно расправил блестящие острые ласты.

Дина!..

Петербург растворился, пронизался Тобой насквозь. От самых межнебесно-ангелоносных куполов до чавкающих крысами комариных подвалов. Можно метаться по нему, застывая в книжных над сочинениями госпожи Осеевой — Динка — впитывая каждым нервом эту хлесткую энергетику имени — Динка возвращается. — Или три сумрачно-скандинавских романа о Дине, со смертно изломанными судьбами. На совсем крайний случай — Судья Ди — неторопливого пристрастного Ван Гулика. Но можно и не искать косвенных намеков. Сам город мучительно, каждым карнизом выгибается под абрис твоего позвоночника. Текучим, переменчивым цветом каналов. Ритмикой сброса Больших мостов, в стократно замедленном темпе все пытаясь и пытаясь повторить азимут уклонения Тебя от Малых, при прогулках на низких катерах. Водоворотами пилястр, лекалом контуров безнадежно стремящихся попасть в немыслимый изгиб стопы на затактово цокающих каблучках. Ты везде. С тех пор, как… Ты — везде. И зимой, под недружелюбной лаской колючей поземки, переходя с Петроградки на Васильевский, вдруг застывая посреди треугольной площади на одной ноге, прямо посреди движения, под рысьими внимательно-недобрыми взглядами постовых, понимаешь, что просто боишься шагнуть вперед, чтобы не наступить на Твое лицо. Словно цапля в замерзших озерах… Счастливая, напуганная птица.

Диночка… Как я скучаю! Если бы Ты только могла вообразить, КАК я скучаю! Хочется устроиться предметом обстановки в Твоем подъезде — ковриком перед дверью, почтовым ящиком, затертым дверным звонком. И бесконечно терпеть чужие безучастные руки и ноги, только чтобы дождаться этих, беспрекословно важных. Как я завидую собакам Твоих знакомых. Ведь есть же у кого-нибудь какие-нибудь собаки. Классическое «дай, Джим, на счастье»… Разогнаться бы, разбежаться, кубарем из тела, — и в это мохнатом нечто. Чтобы просто появилась волшебная возможность пробраться сквозь все ненужные ноги к Твоему креслу. И на законных основаниях, не думая ни о каких социокультурньх, традицией освященных запретах и условностях — просто положить морду к тебе на колени. Бездумно. Безвольно. И почувствовать родной, горячий ток крови под кожей. Только вот, все мое немелкое, ширококостное, длиннолапое «Я» — никак не втиснуть в красавца пойнтера или Афганскую борзую — с Мохнатыми ушками и шелковистыми губами. Разве только в какого-нибудь Сенбернара. И что в итоге? Подползаешь к креслу, кладешь морду на колени, а морда у Сенбернаров слюнявая, патлатая, с шерстью, которая лезет так, что неизменно остается на предметах личного гардероба. И — по ушам! по ушам!:)

Останется только побрести обиженно в угол, тоскуя всем бело-коричневым телом, расчертив шерстюгу тропками тяжелых собачьих слез и утешаясь лишь тем, что из всем разнопородных национальностей, у Сенбернаров — самая короткая жизнь. Они безропотно карабкаются по горным перевалам с бочонком на шее, а в какой-то момент — отнимаются ноги, и псы молча уходят в свои пушистый, ласковый рай, где везде — эти руки, эти глаза, этот голос. А чего же большего можно пожелать от Рая?!

Только нужно дожить до смерти. Человек — страшно живучее мясо, и век ему намерян не собачий. На востоке смерть от Любви — приравнивалась к смерти за Веру. Не знаю, уходили ли этой тропой восточные девушки, с оттенком спелой алычи по контуру глазного райка, грустящие в своих гулких башнях — Коран холоден к женским биографиям, но совершенно отчетливо представляю хрупких смуглых мальчиков с гнедыми глазами (так не похожих на крикливые составляющие петербургских пивных фестивалей), которые ложились под онемевшими башнями на горячий песок — и просто умирали. Внутренний джихад. Кто выживал — погибал в категоричном огне внешнего. А тут бродишь по жизни с ощущением такой уже собственной тонкости и ранимости, но, как показывает практика, на самом деле — ломом не прибьешь.

Больно, Дин… И, чую, будет стократ больнее. Так это все… непросто. Уже и утро все более и более настойчиво намекает, что оно собирается произойти, заглядывая в сизую от табачного дыма комнату, а письмо — беспомощная иллюзия диалога — никак не хочет кончаться. Затеянное ради того, чтобы прояснить, наконец, ситуацию, оно не в силах этого сделать. Я не смею, позорно не смею сказать причину, которая вяжет мне руки, причину, которая в наш раскрепощенный век и за причину-то не почитается. Да и, действительно, такая, в сущности, гиль. Но я смертельно боюсь оскорбить Тебя. Я знаю гиблую силу данностей. Чего уж проще — взять и представиться. Но губы уже обожглись на таком молоке, что теперь дуются на любую воду. А эта вода, — какая же она любая! — подлунная вода, по которой небожители ходят аки посуху, вода, полирующая стенки всех предвечных Граалей, безаналоговая влага. Как тут не окаменеть. Ну, пойми же сама, если я никак не смею признаться, догадайся, Дина, ты же такая умница! Все так прозрачно. Приглядись к тотальному отсутствию в моих посланиях грамматических уточняющих. Отсутствие которых и в Твоих ответных записках сводит меня с ума. Может быть, Ты с самого начала все прекрасно понимаешь. И разве есть что-либо в моих бесконечных свихнувшихся строчках, что может хоть на йоту оскорбить?! Проклятая анонимность…

Или иначе — инкогнито. Если отринуть всю болезненность факта отсутствия инициалов под текстом, то, становится очевидно, что есть в этом какой-то лукавый фокус в стилистике приморских кофеен начала прошлого века. То, что льнет скорее к честному трагизму Гудини, чем к ликующим фанфарам Дэвида Копперфильда. Ведь если Ты догадываешься, кто пишет Тебе эти письма, даже если Ты абсолютно уверена в персонификации автора, инкогнито все равно оставляет едва заметный зазор. И в эту щель, перед которой библейские верблюды, пообточившие бока об игольные ушки, беспомощно застывают, в это пространство, где два микроба, отчаявшись сыграть в теннис, предложили бы друг другу пинг-понг, — тем не менее, каким-то чудесным образом вмещается весь мир, начинающийся там, где кончаюсь я: все бесчисленные сотрудники кинофестиваля, с разной силой значимости, озабоченности и вальяжности, все гости мероприятия, курящие на лестницах и обеспечивающие стабильную выручку чайного домика, все разноязычно-разноплеменные участники, в полной мере своей сильно или слабо выраженной оригинальности и говорливости, все масс-медийные журналюги, что-то вечно снимающие, фотографирующие или просто тусующие в рамках контактного бомонда, все мальчики с переводными радиоприемниками, все девочки за информационными стойками, все эти в меру пошлые и непошлые, шумные и не очень знакомцы и знакомицы, с коими сталкиваешься в холле, все силуэты дневных и вечерних показов, все старушки с пуделями на скамейках в скверике напротив, все пуделя, рвущие поводок в сторону жирных суетливых голубей, все голуби у луж, тотально отрицающие аксиому животной грациозности, все лужи с отражением поникших облаков, все облака, мерцающие краткими дождями, всё, всё, всё то, что обречено было, вступив в огнистый всплеск Твой тени — вывернуть наизнанку доспехи собственной биографии.

Мне придется уничтожить этот волшебный зазор, собственными руками защемив в нем весь бесконечный, прекрасный мир.

Сколько будет идти письмо? Неделю? Больше? Передадут? И дойдет ли вообще? Судя по количеству страниц, оно уже превозмогает все почтовые стандарты. Как долго оно будут мурыжить на промежуточных пунктах неприлично вспухший конверт без обратного адреса. Но сам факт отправки — послужит для меня подгоняющим фактором Дамоклова меча. Ко времени его прибытия — я сделаю историю прозрачной, чего бы мне это не стоило. Этого требует элементарная мера человеческой порядочности. Потому что не рушатся Так в чужую жизнь… Господи! Какую уже не чужую! Насколько уже драгоценную и единственную!

Вот теперь-то я понимаю — оттуда, из детства — что же такое светилось в глазах старых чукотских охотников, смотрящих на зимние разломы Берингова пролива, где, ошалев от внезапности открытой воды, кувыркались нерпята. Они садились на берегу — смуглые морщинистые лица, похожие на сразу всех бесстрастных Северных идолов, — и долго-долго глядели на эту чудом возникшую синь, потом поднимались, лишь один раз качнув головой, и уходили прочь. И ни один из белых не смел после этого сунуться в манящий разлом, где, вот, только руку протяни, плещется драгоценный мех, для которого отрезаны все пути к отступлению. Даже самые жадные, самые отчаянные, гася ругань сжатыми губами, оставались на берегу, с бессильной яростью стачивая зрачки о прозрачные, сверкающие, солнечные горизонты, где ни одно облачко, ни одно холодное дуновение не предвещало непогоду. А через полчаса — начиналось. Знаешь, как на Севере приходит Большая Пурга? Небо просто берет и рушится на землю, молниеносно и мощно, с такой силой обваливаясь в эти мерзлые пространства, что на одно мгновение отскакивает, спружинив, чтобы после все погрести под собою. И торосы смыкаются, смыкаются с невообразимым треском, и лезут друг на друга, и нерпы кричат, кричат как женщины, потому что в этой каше острых громадных глыб не выживает никто. И сверху, снизу, везде — белое, со всех сторон — сплошной снег. Но в этой безоттеночной белизне — такая концентрация мрака, перед которой ничто — хваленые бархатные безлунные ночи на Днепре. Люди замерзают в полушаге от двери, потому что расстояния становятся абстракцией, сам мир становится абстракцией в этом вихре ярости, перед которой все — чудом выжившие песчинки. Любовь приходит той же походкой…

Я понимаю теперь, что же такое, неопределяемое в словах, светилось в двойном дне этих старых спокойных глаз, всегда ясных, с угольком негаснущего первобытного знания. В эти моменты они слышали Музыку Беды.

Ту самую Музыку, которая рвет сейчас изнутри мои барабанные перепонки. И тело, молодое здоровое тело, чихающее на понятие «недуг» как на терминологическое определение, выгибается в такую спираль физически ощутимого страдания, что сердце забывает биться, судорожно трепыхаясь на равнодушном шампуре боли. Когда сбоит сердце — всегда страшновато. Кто-то, оттуда, сильно сверху, предостерегающе похлопывает по плечу — эй, дескать, не много ли о себе навоображалось, ты — просто тленный кусочек мяска, дуну — не будет вовсе. Но когда ТАК болит, когда болит от ТАКОГО, ни одна, самая Вечная, самая Горняя рука не смеет покровительственно стукнуть по холке. Потому что это тоскующее, кричащее, несовершенное мясо чувствует себя — Бессмертным.

Остается лишь застывать бесконечными пустыми ночами, которые никак не научатся кончаться, сверля расплавленным взглядом бездушную лепнину потолков этого, все еще немного чужого, но уже абсолютно неизбывного мегаполиса. Ломая неприученное к молитве тело в желании процарапаться, пробиться сквозь все потолки, этажи, карнизы, перегородки, чердаки, тучи, вскипающие Тобой горизонты, добравшись до тех облаков, где есть же кто-то, в конце концов, — чтобы прошептать запекшимися от нежности губами, прямо туда, в заросшую диким мясом времени ушную раковину: По-мо-ги… Не можешь помочь, так, хотя бы, не погуби, не сломай одним презрительно-глумливым щелчком! А лучше, все-таки, помоги. Ты же видишь… Ну, не живется мне Без!..

Динуль… Я не знаю, куда вырулит эта история. Говорят, то, чего не может быть, не может быть никогда. — Постулат, где вместо неба висит потолок продажных земных ценностей. Но и сами Звезды сложились для Нас неудачно. Во всем сиянии устоев, традиций и предопределенностей судеб и гороскопов. Жестокие, блядские Звезды…

Но Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. По беспредельно Большому Неразменному счету. И за каждую букву, не дрогнув, отвечу на самых Страшных, Последних судах.

Мне кажется, эта та вещь, которую Тебе стоит знать и держать где-нибудь в уголке мозга. На всякий случай… Если вдруг возникнет необходимость применить мои силы, мою ярость, умения рук и глаз. Жизнь моя, в конце концов, для чего-нибудь понадобится. Сохрани в каком-нибудь уголке сознания, рядом с номером мобильника. Который отныне и навсегда — неизменен. Он будет замолкать, но возвращаться. И трубы будут ломаться и теряться, но всегда воскресать, круговоротом Фениксов нового поколения, пока, в конце концов, одна из них не переживет меня своим стойким пластиковым корпусом. Осияй, Господь, мобильные телефоны! Ведь именно они дарят мне возможность, даже не тревожа Тебя, ежедневно говорить: «Привет. Это все еще я. И ничего, ничего не изменилось». Сохрани, сохрани все это на периферии памяти. Хотя бы для мига, когда, — единственно правильным жестом, — Тебе захочется с самой высокой колокольни — просто наплевать на все эти бесстыжие, злые, беспардонно-прекрасные Звезды.

Остаюсь Всегда Я

СЦЕНАРИЙ ДОКУМЕНТАЛЬНОГО ФИЛЬМА

Азимут северной войны

1944–1945

Фильм режиссера Светланы Насенковой по этому сценарию Ольги Гусевой увидел свет под названием «Излом». Премьера состоялась 5 апреля 2005 года в петербургском Доме кино.

После поземки

Север… для тех, кто смотрел на Россию издалека — она вся казалась сплошным севером. Страна бородатых мужиков, — снега, самогонка, морозы, Сибирь. Кто-то уходил воевать в Африку — там жарко. А кто-то в Россию — страну сплошной зимы. Они утеплялись. Жизнерадостно, по-немецки аккуратно. Посмотрите на лица этих парней. Если бы не форма, вполне можно было бы принять это за советскую хронику польскую или американскую. Но ненадолго. Потому, что это лица победителей. Людей, которым сказали, что они победят. Пройдет несколько лет, и выражения этих лиц изменятся. Но пока финал далеко. Пока у всех — и у нас, и у них — долгая война в холодной России.

Пока что, — они легко получали то, что хотели получить. Неприлично легко для настоящих солдат. Поэтому первые трудности их даже радовали. Вот теперь-то будет о чем рассказать после победы, со смехом вспоминая знаменитые русские морозы.

Северная грань войны. Как ни странно, северные фронты более других обойдены славою земною. При упоминании о Великой Отечественной Войне в памяти всплывает прежде всего оборона Москвы, битва под Сталинградом, Курская дуга, взятие Берлина. И почти ничего, что связано с Севером. А ведь фронт на Севере был самым протяженным, — охватив территорию от Ладожского озера до Арктического Заполярья, он насчитывал тысячу шестьсот километров. Самые труднопроходимые места, самые низкие температуры, самое бездорожье, самые громадные необжитые пространства. Там, где действительно было холодно. Где атаки сквозь пургу, обмороженные губы, отмороженные ноги. Где борта военных кораблей стонали от натиска мерзлых глыб, а снасти и брови покрывались ледяной коркой, которая, стремительно нарастая, легко опрокидывала громадные боевые суда.

На пленных

Теперь это лица побежденных. Они уже не подшучивают над русскими морозцами. Наполеоновская армия отступала, кутаясь в бабьи платки и проклиная эти стылые края, где люди могут жить при таких температур. Пришли новые времена, зазвучали все те же старые песни.

На окончании и переходя в панораму неба

Именно здесь под низкими изменчивыми небесами и писалась история Северной войны.

В этом небе отражается небо старых военных хроник. Небо, которое помнит начало великой войны и ее финал. Начало конца второй мировой на севере на реке Свирь…

Свирь протянулась по всему Карельскому перешейку от Онежского озера до Ладожского. Рубеж, который немцы ни за что не хотели отдавать, рубеж, который нам смертельно важно было преодолеть, для того, чтобы спасти Ленинград, чтобы оставить за собой северные незамерзающие порты, чтобы переломить ход войны в Заполярье. Немцы возвели на своем берегу Цитадель, которая казалось неприступной. В районе Лодейного поля линия укреплений была шестиполосной, тысячи км. колючей проволоки, на каждом шагу — пулеметно-стрелковые гнезда.

Именно там и наступило время славы командующего Карельским фронтом Кирилла Афанасьевича Мерецкова. Он был вызван в ставку. «Мне нужно не меньше одной армии, и прорыв будет осуществлен». «Вам не дадут армию, вам дадут корпус. Он заменит вам армию». И это оказалось правдой.

Корпус воздушно-десантных войск генерал-лейтенанта Миронова прибыл. Группа десантников-добровольцев решилась на дерзкий маневр. Отвлекая противника от дислокации основных частей, в речные волны ринулись плоты с муляжами солдат. А по изумленным карельским болотам двинулись бесконечные колонны пехоты и техники.

Чтобы покорить Свирь, было стремительно перегруппировано 80 процентов всей армии. В момент прорыва у нас было вдвое больше солдат, вчетверо — авиации, в шесть раз — техники и артиллерии.

Штурм начался. Вскипели Свирские волны. Яростно вздыбились берега. Армия перешла в шестимесячное наступление.

Эта переломившая ход войны победа досталась нам дорогой ценой. Метафора древних поэтов о волнах, покрасневших от крови, оказалась былью. Тогда, летом 44-ого, прозрачное небо над Свирью было пронзительно дымно. От взрывов, от ярости, от душ погибших солдат.

Впереди был Петрозаводск — столица Карелии, края тысячи озер. Чувствуя за спиной Финляндию, немцы намертво вцепились в город. Но мы уже ощутили вкус победы, отныне мы хотели только побеждать. Два года готовилась Свирско-Петрозаводская операция, два года сжималась пружина, которая теперь, распрямляясь, сметала все на своем пути. К войскам присоединилась Онежская и Ладожская водные флотилии, и город был освобожден.

Отступая, немцы стремились оставлять нам только руины и трупы. Но фронт наступал слишком быстро, чтобы их планы успели осуществиться. Освобождение Петрозаводска стало пропуском в жизнь для двадцати тысяч узников немецких лагерей смерти.

Изнурительное ожидание в траншеях и блиндажах осталось позади. Мы уже не оборонялись. Отсюда — вперед — и только вперед. Мы будем наступать, нанося один за другим сокрушительные удары, которые позже назовут Сталинскими. Освобождение Выборга войсками Ленинградского фронта, открыло второе дыхание наступлению на Карельском перешейке.

Мы подошли к границе с Финляндией. Успешные операции ленинградского и карельского фронтов под командованием Говорова и Мерецкова поставили Финляндию на грань катастрофы. 14 сентября страна капитулировала. Вслед за Румынией из войны был выведен еще один союзник Германии.

Теперь у нашей армии появилась возможность завершить освобождение Прибалтики. Северные фронты разделились. Ленинградский совместно с первым Прибалтийским под командованием Баграмяна, вторым Прибалтийским под командованием Еременко, и третьим под командованием Масленникова, приступил к Прибалтийской операции. Освобождены Таллинн, Моонзундские острова, Рига. Венцом наступления стало освобождение города Мемель. Группа армии «Север» оказалась отрезана от восточно-прусских соединений. Наши войска вышли к Балтийскому морю. В это время Карельский фронт стремительно продвигался на Север.

Осип Юльевич Де Граве служил в четырнадцатой эскадрилье связи. Он был воздушным разведчиком, как творилась история — он видел сквозь смотровое стекло кабины истребителя.

Если у погибших самолетов есть души, может быть, сегодня они кружат именно здесь, над старым военным аэродромом, с которого взлетают уже новые могучие машины.

Техника союзников, новая, мощная, пугающе незнакомая. Но наши летчики освоили ее. Было не до робости. Шла великая война.

После Де Граве

Ведь сколько судов шло. Вы посмотрите, кто участвовал в арктических конвоях. Англия, Америка, Россия, Австралия, Канада, Норвегия — половина мира творила страшную и героическую сагу полярных конвоев.

Мы забыли, как важны были друг другу тогда. Все тянули на себя общую победу, а целые поколения выросли на полуправде. Честнее всех по отношению к прошлому оказались проигравшие.

Но тогда, в безжалостных ледниках Арктики все было просто и искренне.

Важность полярных конвоев трудно переоценить. 41 караван — 811 судов, — 58 из которых навсегда остались обелисками Северной войны.

Десятки тысяч танков и самолетов, оружие и оборудование, сталь и боеприпасы. Одних паровозов было привезено конвоями в 22 раза больше, чем произведено в Советском Союзе в годы войны.

Количеством еды, которая составляла треть корабельных грузов, можно было прокормить всю армию в течении всей войны. Караваны грузовых судов сопровождались кораблями охраны Английского корабельного флота. Боевые корабли противника как хищники кружили вокруг судов. Сердца стучали одну мелодию — прорваться.

Десятки подводных лодок противника торпедировали конвой. Одно удачное попадание — и груженная боеприпасами лодка гибнет. А вокруг — ледяная вода, в которой 5 минут смертельны. А лавина бомбардировщиков со смертоносным дождем с перерывом в 15 минут. Шторм и шквальный огонь. Кипящий ад.

Впервые в истории человечества война подобралась так близко к макушке планеты. Никогда еще азимут сражений не становился таким заиндевелым. Были льды и обмороженные скулы и отчаянная молитва в тревожные горизонты: Боже! Проведи нас между глубинных бомб, сохрани в ледяной воде, Господи, помоги дойти до дома!

Мурманск. Мирный торговый порт, неожиданно ставший в те грозные годы северной крепостью страны. Флот, который мы имели на Севере, не был подготовлен к таким внезапным нагрузкам. Приходилось приспосабливаться к ситуации. Что-то переделали из грузовых судов. Что-то переправили с Дальнего востока. Город боролся.

Самый северный незамерзающий порт, он был конечной гаванью для Арктических конвоев и объектом ненависти для немецкой авиации. Мурманск яростно выживал в огне и бомбежках и Мурманск выжил.

Николай Иванович Малыгин в годы войны служил в северных морях, взламывал полярные льды на ледоколе «Сталин».

Эсминец «Гремящий». Живое эхо великой войны. Последний из кораблей тех лет. Словно мощная морская кошка, «Гремящий» потерял счет своим жизням. Он сменил несколько палуб, но каждый раз возвращался в строй. В тот строй, где он стоит и сейчас.

Долина смерти под Мурманском. Это был тот рубеж, сквозь который немцы так и не смогли прорваться. Здесь, среди холодных равнодушных скал смерть можно было потрогать руками. Чудовищные Заполярные температуры вели свою собственную войну. С обеих сторон вымерзали целые полки.

По реке Лице проходила северная линия фронта.

В середине 44 года мы сдвинули ее вперед. Война наконец-то ушла с русской земли. Началась Пецамо-Киркинесская операция.

Левитан

Норвегия была седьмой освобожденной нами страной. После времен викингов, Норвегия была мирным государством. Фьорды, небольшие городки. У нее не было ни агрессивности, ни захватнических амбиций. Зато у нее был никель, заводы по производству тяжелой воды, северные порты и удобное географическое расположение. Этого оказалась достаточно, чтобы война рухнула на маленькое государство во всем своем зловещем великолепии. К границам страны подошли войска захватчиков. От непрерывных бомбежек целые города превращались в руины. Норвегия была не в силах противостоять столь мощному натиску. Немцы наводнили страну. 360 тысяч немецких войск, 100 тысяч военнопленных в выросших по всей стране лагерях, жесткий оккупационный режим. Население вывозили из страны для принудительных работ, на нем пробовали методы новой войны — биологической, заражая дизентерией и дифтерией. В страну пришел страх, пришел голод.

Вспоминает Нильс Хенри Йохансенн

В Киркенес и Южный Варангер прислали целую армию солдат и много оборудования. В итоге здесь, в Южном Варангере было размещено сто тысяч немецких солдат. Мы все понимали, для чего. Мы следили за политическими событиями. Это были оккупационные войска.

В глубокой тайне, нелегально, мы создавали фронт сопротивления для борьбы против немцев.

Наступление на Северную Норвегию планировалось Кириллом Мерецковым на Карельском фронте. Начавшееся 7 октября 1944 года, наступление было таким стремительным, что немцы не успели угнать людей из Киркенеса.

24 октября, в полночь, мы вышли на свет и прислушались. Мы услышали команды красноармейцев, отголоски боя и множество других звуков. Это было в полночь. В 2 часа в ночь на 25 октября к людям, прятавшимся в туннеле, зашли четверо первых советских солдат. В шахте находилось около четырех тысяч человек. Вокруг царило всеобщее ликование, слышались крики «Ура!». И мы спели наш национальный гимн, впервые за пять лет.

У нас не было муки, совсем не было. Но мы нашли старые немецкие пекарни, полевые пекарни. И мы отремонтировали эти старые немецкие печи. Советская армия дала нам 50 тонн муки. Так мы начали печь хлеб.

Не уверен, но, скорее всего это использовали для обогрева землянок. Здесь их много. А на другой стороне долины находился целый земляной город.

А вот это я купил у саамов за ящик пива. Хочу передать в музей второй мировой войны Южного Варангера.

Водопад войны накрыл страну куда более бурно, чем потоки сдержанного ландшафта Финмарка.

А кругом бои, разрывы бомб, смерть, ужасы оккупации. Доверять можно было только собственной земле. И норвежцы — прильнули к ней сердцем. Словно племя гордых и терпеливых гномов, они ушли под землю. Пещеры, тоннели, целые города притаившихся в ложбинках землянок. Земля прикрыла их, сохранила, сберегла.

На чужие земли мы приходили как освободители. Поэтому после пересечения границы, вступал в силу суровый приказ о поведении военнослужащих.

Немцы здесь все сожгли. Повсюду был огонь, везде шли бои. Вот чего я не знал, так это того, что русские меня заметили. Те, кто перешел реку, увидели, конечно, стоявшего в отдалении человека. Я тогда был совсем мальчишкой, мне было лет 14–15. А русские, скорее всего, подумали, что я шпион и слежу за их передвижениями. Они послали троих солдат схватить меня. И они меня схватили, да еще как. Сейчас я стою здесь и рассказываю вам это только потому, что в тот день я так перепугался, что не кинулся переходить реку, а застыл неподвижно на одном месте. Вот они и подошли ко мне с трех сторон.

Колле Вара

Как нам потом сообщили, здесь погибло 150 немецких и 50 русских военных. Так что немцы потеряли здесь много людей.

Бывают города, каждой черточкой своего нарядного облика, отвергающие идею разрушения. Глядя на сегодняшний Киркинесс, трудно представить, что сюда могла прийти большая беда, что война превратила этот городок в руины, промокшие от человеческих слез.

Норвежцы пережили войну. Для них она закончилась навсегда. Они вспоминают о ней спокойно, с теплой улыбкой в адрес своих освободителей.

Люди постепенно забывают войну, как уже давно забыли о ней невозмутимые фьорды, многое повидавшие на своем бесконечном веку.

Память о войне… Она еще живет в глазах очевидцев. Но человеческие глаза не вечны. Когда уйдут последние из помнящих, нам останутся музейные залы, где муляжи наглядно демонстрируют картинки грозного прошлого, где ржавые обломки сражений лишний раз подтверждают, насколько все это далеко от нас, насколько окончательно сгинуло в небытие.

Муляжи дерзости на реке Свирь — изображали живых солдат, муляжи памяти в военных музеях — напоминают нам о людях, давно умерших. Настолько давно, что сам факт их смерти, факт конечности этих человеческих судеб и тел, уже не потрясает. Похоронки превратились в семейные реликвии. Курганы из убитых и истерзанных — принадлежат пространству кинохроник и старых фотографий.

От тогдашних смертей до нас дошли только обветренные от времени кости, внушающие спокойное, немного брюзгливое любопытство.

И бесчисленные кладбища и монументы, раскиданные по всем континентам.

Молчаливое напоминание миру о горьком уроке великой войны.

Тогда охмелев от победы, швыряя вражеские штандарты покоренных армий, мы чувствовали законную гордость. Финал войны вырос на нашей крови и нашем отчаянии. Мы пережили беду. Мы стали мудры.

Теперь войска, входящие под музыку автоматных очередей в восточные страны, называются миротворцами. Новые снаряды летят в новые дома. А от старых снарядов до сих пор погибают солдаты.

Закончилась ли на Земле хоть одна война?

Content

Гусева Ольга Юрьевна Излом

СТИХИ

***

Я уезжаю

***

***

***

***

***

Главы из поэмы «Житие Бога»

***

***

***

***

***

***

***

***

из цикла «Сказки не про нас»

***

Взаимность

***

Санкт-Петербург

***

***

***

***

***

Пожелание

***

***

***

Какому-то художнику

СТАТЬИ

Слово о стоне княгини Ярославны

Сага о двух северах

Елагин остров

ПРОЗА

Мыши на этаже

Письма к Дине

СЦЕНАРИЙ ДОКУМЕНТАЛЬНОГО ФИЛЬМА

Азимут северной войны