Московское золото и нежная попа комсомолки. Часть Четвёртая.

Глава 1

Вдох глубокий, руки шире!

Вторая половина июня 1937 года. Штаб франкистов, самый центр города Авила, 100 км от Мадрида.

Комендант Авилы, майор Хуан Менендес, был разбужен среди ночи так, будто уже начался Страшный Суд.

Сначала позвонил дежурный офицер и с надрывом в голосе проорал, что на мост напали, что взрывы, стрельба, часовые мертвы и вообще «¡Dios mío!». Затем связисты сообщили, что связь с блокпостом на мосту пропадала. За ними последовал этот железнодорожный придурок со станции, который кричал в трубку так, что Менендес почти физически чувствовал его слюну у себя в ухе.

Но самым неприятным был звонок командующего фронтом.

— Менендес! — заревел генерал, едва комендант поднял трубку. — Вы что там, спите⁈ Что у вас с мостом⁈ Дорога перекрыта! Поезда стоят! Боеприпасы не могут пройти, подкрепление застряло! Вы понимаете, что это значит⁈

Менендес сдержал стон. О, он прекрасно понимал, что происходит!

— Синьор генерал… — начал он.

— Закройте рот! — рявкнул Гомес. — Если вы в ближайший час не обеспечите прохождение составов с боеприпасами, то завтра я лично отправлю вас в окопы, и там вашу толстую задницу республиканцы используют по назначению!

Трубка грохнулась на рычаг.

Менендес остался сидеть в тишине, тупо глядя на телефон.

Суки! Козлы в больших погонах! Мост-то выдержал! Да, был взрыв. Да, были жертвы. Но охрана героически сумела сохранить мост! Однако этого, видимо, было недостаточно.

За последние полчаса ему позвонили все, кто мог. И даже те, кто не мог, тоже позвонили.

От мэра, вопившего, что гражданские требуют разъяснений, до какого-то связиста с аэродрома от какого-то Кнюппеля, который вообще не понял, почему его дёрнули среди ночи и зачем ему теперь лично докладывать коменданту, что самолёты готовы взлетать.

— Дьявол вас всех подери, — пробормотал Менендес, хватаясь за виски, с удовольствием посылая в задницу и мэра, и аэродром.

Рассвет уже приближался, а он не спал ни минуты. В штабе царил хаос.

Он уже отдал все необходимые приказы. Поднял всех, включая комендантскую роту и жандармов. Сапёрам приказал проверить мост до последнего камня. Кроме того, на прочёсывание местности был брошен маршевый батальон из свежего пополнения.

Теперь оставалось ждать.

Но, честно говоря, в глубине души комендант сильно сомневался, что они найдут этих проклятых республиканцев. Если эти ублюдки были достаточно хитры, чтобы пробраться к мосту незамеченными, то и уйти они тоже умели. Но раз сам генерал приказал — значит, надо искать.

В пять утра Менендес не выдержал.

Когда в трубке раздался голос начальника штаба армии, орущего, что движение поездов к чёртовой матери парализовано, что в Саламанке стоят составы с боеприпасами, Менендес окончательно понял — пора!

Получив доклад от командира сапёров, что мост, похоже, цел, но требуется дополнительная проверка, он наорал на ни в чём не повинного капитана и душевно шваркнул трубку на рычаг.

Хуян Мендес взял бутылку, плеснул в стакан, залпом выпил, морщась от крепкого привкуса.

Поставив стакан на стол, он потер красные глаза, затем махнул рукой в сторону дежурного офицера:

— Отстучите по телеграфу: Дорога в порядке. Пусть пускают поезда.

Мост устоял. А значит, ему всё-таки повезло.

Вторая половина июня 1937 года. Пасторальный пейзаж в окрестностях города Авила.

Обсудив озвученный Лёхой план, сотоварищи стали готовиться в меру сил и возможностей.

В силу ограниченной подвижности Илью затолкали в кабину Шторьха вручив ему пулемет и коробку с патронами.

На скулёж Старинова, что он спарится сидеть в этой консервной банке в такую жару, наш авиационный специалист не колеблясь предложил его тут бросить, а лучше сразу и пристрелить, что бы не мучился.

— Времени заталкивать одноногого капитана Флинта в аэроплан точно не будет! —

— Капитан Флинт был одноглазым! — поправил нашего специалиста Старинов.

— Одноглазым говоришь! — уставился на него Лёха с жуткой ухмылкой.

— Э! Э! Хренов ты это брось! Не надо на меня так пристально смотреть!

Изрядно помудохавшись, Лёха снял правую дверь, и теперь пулемёт имени Хайрема Максима в исполнении товарища Токарева грозно уставился своим стволом за пределы самолётика.

— Будешь стрелять, главное не попади сюда — наш герой ткнул в подкосы крыла, — А то крылья сложатся и мы точно скопытимся куда нибудь.

Таким образом наш попаданец автоматически стал главной действующей диверсионной единицей.

Он напряжённо вглядывался в унылую окружающую его действительность. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы разогнать ночную прохладу, и тени начали укорачиваться. День вступал в свои права, а это означало, что с каждой минутой оставаться здесь становилось всё рискованней.

— Ты говоришь, вчера первый состав прошёл в восемь? — Лёха покосился на Илью, который сидел в кабине самолётика, привалившись спиной к противоположному борту и гладя ноющую ногу.

— Угу, — хрипло отозвался Старинов, поднимая усталые глаза. — Четыре состава. Первый в восемь, потом один в четырнадцать, перед обедом, ещё один вечером, в восемнадцать тридцать и последний уже почти после заката, в двадцать три.

Лёха бросил быстрый взгляд на часы. Половина седьмого утра.

Не понятно. Если франкисты придерживаются расписания, то до появления поезда у них есть ещё минимум полтора часа. Но было ли оно неизменным? Кто знает, как повлияла ночная диверсия. Учитывая, что мост не рухнул, составы могли уже пойти, а могли и задержаться.

Солнце пригревало уже во всю и маскрировка из веточек стала ощутимо увядать. Разглядывая окрестности, Лёха размышлял. Ему не нравилось сидеть сложа руки в ожидании, особенно когда ситуация оставалась неоднозначной. В итоге, он вылез из под крыла «Шторьха» одёрнул ремень, проверил Браунинг и сказал Илье:

— Я быстро прошвырнусь по окрестностям. Вон недалеко каменный пупок какой то торчит, попробую залезть на него, посмотрю вокруг… Ты если что, кричи, должно быть слышно.

— Главное не геройствуй, Хренов, сразу используй ноги, — пробормотал разомлевший в кабине Старинов. Было видно, что он сам жалеет, что не может пойти в разведку.

Лёха кивнул и трусцой побежал к каменному выступу, торчавшему примерно в километре от самолёта. Это был невысокий, но удобный для обзора холм с почти голой вершиной — ни деревьев, ни густых зарослей, только серые, выветренные временем камни. Примерно десять минут он карабкался вверх, цепляясь за выступы, нащупывая трещины в скалах, пока наконец не выбрался на вершину.

Он вскарабкался на выступ, упёрся руками в горячий от утреннего солнца камень, стряхнул пыль с ладоней и, прищурившись, высунулся вперёд.

Опа! Железная дорога.

Всего каких-то пятьсот — шестьсот метров до неё — прямая видимость. И вокруг только редкие кусты, скопления камней, пересечённый рельеф — приличного укрытия, за которым можно было бы спрятаться, не наблюдалось. Рельсы вились вдоль долины, поблёскивая в утреннем свете, словно глядя прямо ему в глаза. Словно напоминая, насколько близко он оказался к линии движения вражеских войск.

Но это была только половина беды.

Лёха напряг зрение, посмотрел в сторону Авилы — и внезапно застыл.

Охренеть!

Где-то в трёх километрах по обе стороны от рельсов двигалась цепь людей. Движение было медленным, размеренным, как будто эти ребята никуда не торопились, но Лёха отлично знал, что это значит.

Испанцы не оставили инцидент у моста просто так и начали прочёсывание местности. Облава активно развивалась.

— Никогда такого не было и вот опять! — высказался Лёха себе под нос, процитировав незабвенный мем от Виктора Степановича, и судорожно облизал губы.

Франкисты шли цепью, медленно, методично. Они осматривали кусты, заглядывали в низины, изучая в каждую складку местности. Насколько он мог видеть цепь растянулась около километра в их сторону.

И если уж они прочёсывают вдоль рельсов, то их маршрут проходит в опасной близости от их с Ильёй поляны с самолётом!

Лёха судорожно сглотнул, вжимаясь в нагретый камень. Ему казалось, что сердце стучит настолько громко, что его могли бы услышать даже эти солдаты вдалеке.

Вот дерьмо же…

Он перевёл взгляд на холмы. Там, за скалами, кустами и редкими деревьями, оставался их тщательно замаскированный «Шторьх». Он стоял среди густых зарослей, но этого может быть недостаточно. Если хоть один из патрульных свернёт чуть в сторону, если кому-то вздумается заглянуть в ту рощицу…

Лёха медленно выдохнул, заставил себя сфокусироваться и стал вглядываться в другую сторону.

Там, на северо-западе, где-то за холмами, должен был показаться поезд. Где он? Хоть бы дымок паровоза, хоть бы проблеск пара, хоть бы металлический отсвет на рельсах…

Товарищ напряг зрение, всматриваясь в даль… Вроде есть маленькое чёрное пятнышко. Или это блики…

Лёха снова бросил взгляд на цепь приближающихся солдат, прикинул скорость их движения и свои шансы добраться обратно.

Надо валить. И чем быстрее, тем лучше.

Он осторожно отодвинулся от края, медленно развернулся и, стараясь не срывать камни вниз, начал спускаться.

Вторая половина июня 1937 года. Палаточный городок немецкой эскадрильи, аэродром в окрестностях города Авила.

Капитан Хервиг Кнюппель был искренне возмущён. Нет, он был не просто возмущён — он был в ярости!

Его, офицера доблестного рейха, аса Люфтваффе, человека с безупречной родословной, и ещё более ярко сверкающей репутацией, послал в задницу какой-то грязный, вшивый, небритый испанский комендант!

Это было настолько невероятно, что его сознание сначала просто отказалось воспринимать реальность.

Когда в палатку влетел бледный как простыня телефонист и, заикаясь, начал что то сбивчиво объяснять на испанском, Кнюппель не сразу уловил смысл. Нет, он вполне был способен общаться на этом языке папуасов. Мог заказать себе пива в баре или договориться с местной сеньоритой о благосклонности, но тут… тут пришлось посылать за переводчиком.

Эта свинья из Восточной Фрисландии, толстый, неповоротливый Фокко Поппен появился через полчаса, сонный, с недовольной физиономией, зевая так, будто его насильно оттащили от чего-то действительно важного — например, очередного куска жаренной колбасы.

Фокко Поппен лениво козырнул начальнику, покосился на взъерошенного телефониста, перевёл взгляд на капитана Кнюппеля, который всё ещё сидел с лицом человека, не до конца понимающего происходящее и тяжело вздохнул.

— Что опять?

— Разберись с этим идиотом, — рявкнул Кнюппель, тыча пальцем в телефониста. — Этот кретин не может толком объяснить, что именно мне передал испанский комендант города!

Фокко Поппен вальяжно махнул дрожащему телефонисту рукой, мол, давай, говори, и с полминуты молча слушал сбивчивый испанский поток.

Упитанный переводчик прищурился и стал задавать короткие вопросы и выслушивать на них пространственные ответы.

Внезапно, его лицо расплылось в широкой ухмылке и стало похоже на масленичный блин с маленькими щелками глаз.

А потом он заржал. Громко и заразительно. Как умеют ржать толстые, наглые и годящиеся уже только на колбасу или там на сосиски люди.

Так, что у телефониста задрожали коленки, а у капитана лицо стало красным от подозрения, что смеются вовсе не над испанцами, а над ним лично.

— Что⁈ — рявкнул Кнюппель, глядя, как Фокко Поппен буквально рыдает от смеха. — Что он сказал⁈

— Ха-ха… господи, ну и день… — Поппен облокотился на стол, вытирая глаза, перевёл дыхание и, всё ещё посмеиваясь, сообщил: — Вас послали в «пешее эротическое путешествие», Хер Капитан!

Кнюппель моргнул. Осторожно подался вперёд.

— Куда послали? — вкрадчивым шёпотом поинтересовался он.

— Ну… — Фокко Поппен расплылся в улыбке, — суть в том, что этот испанский ублюдок предложил вам, как бы это сказать… отправиться в далёкое путешествие совершенно одному… в коричневое отверстие в тыловой части организма и желательно очень долго не возвращаться…

Кнюппель секунду молчал, впав в ступор. Затем он задумчиво приподнял бровь.

Потом тихо поинтересовался:

— Это в… Задницу что ли?

— Так точно, Хер Капитан! Именно вас и именно в задницу! — громко на весь штаб озвучил Фокко Поппен лучезарно улыбаясь.

Кнюппель моргнул. Помолчал. Задумчиво почесал бровь. Посмотрел на телефониста и потом повторил:

— Эль куло? Дер Арш? В… задницу?

Телефонист видимо понял этот международный поток слов и отчаянно кивнул, весь вытянувшись в струнку.

Капитан медленно, словно пережёвывая сказанное, перевёл взгляд на аппарат, затем снова на телефониста, затем снова на аппарат.

— Ты… ты хочешь сказать… — он говорил медленно, с ужасом осознавая реальность, — что этот грязный испанец… этот… этот деревенский козопас… этот офицеришка какой-то третьесортной комендатуры… послал меня… меня… в задницу⁈

Телефонист сглотнул и снова медленно, обречённо кивнул.

Кнюппель заходил по палатке, размахивая руками, потрясая кулаками, хрипло бормоча проклятия, перемежающиеся с «Himmel!», «Donnerwetter!» и прочими немецкими экспрессивными выражениями.

— Я… я лично… я этому козлу… — он развернулся к телефонисту, ткнув пальцем, словно обвиняя его в измене, — я этому грязному испанцу покажу, что значит немецкий офицер!

Фокко Поппен лишь хмыкнул:

— Ну, удачи. Ветер в спину так сказать. Только напомню — наш мордастый генерал просил не портить отношения с испанцами. Они очень нужны нашему фюреру!

Кнюппель замер. Поджал губы и с трудом проглотил то, что собирался выдать вслух.

— Я… этого так не оставлю, — наконец, процедил он.

Вторая половина июня 1937 года. Пасторальный пейзаж в окрестностях города Авила.

Лёха мчался к маленькому самолёту, спрятанному в кустах, что было сил. Если бы сейчас нашёлся кто-нибудь, кто замерил бы его скорость, то, он бы очень удивился. Может быть, чемпионом Олимпийских игр он бы и не стал, но вот кандидатом в мастера спорта — запросто.

По мнению автора, для полного чемпионства спортсмену не хватало стимула. Например только что подожжённой динамитной шашки в кармане галифе или разъяренной тигра, кусающего за галифе. А так наш герой немного подхалтуривал. Однако первый разряд по бегу на пересечённой местности он точно брал, причём с приличным запасом.

Лёха, продираясь через кусты, перескакивая через кочки и корни, мысленно отмечал, что давно так не бегал. Секунд десять назад ему казалось, что он несётся со всех сил, но когда впереди мелькнули знакомые очертания «Шторьха», он каким-то чудом ещё прибавил. Наверное, рефлексы. Или инстинкт самосохранения, который громко вопил в его голове: «Быстрее, чёрт тебя дери, иначе останешься тут навсегда!»

Самолёт был уже в нескольких десятках метров. Лёха перепрыгнул через последние кусты, выскочил к машине и, запыхавшись, рванул к кабине, на ходу скользнув ладонью по капоту, словно приветствуя боевого товарища.

Пихнув разомлевшего от жары Илью, Лёха автоматически щёлкнул тумблером магнето и выругался. Он-то был готов к тому, что придётся запускать двигатель вручную, но сейчас, с адреналином в крови и горящими пятками, необходимость бегать вокруг самолёта казалась особенно идиотской.

— С добрым утром, командир! Вдох глубокий, руки шире! — заорал он, тряся Старинова за плечо. — Не спешите три — четыре! Утренняя зарядка! Просыпайся, через пять минут сюда толпа злобных папуасов набежит, и, боюсь, нас они не побалуют!

Илья открыл глаза, моргнул, увидел Лёху, который уже метнулся к капоту, и глубоко зевнул, явно стараясь вернуться в реальность.

— Уже, встаём и уходим, — хрипло пробормотал он, сгибая больную ногу и силясь подняться.

Лёха тем временем выскочил из кабины, упёрся руками в винт и коротко, нервно прокричал себе:

— Давай, «Чебурашка», не подведи!

Рывок. Винт дёрнулся, мотор чихнул один раз… но не завёлся.

Лёха подогнал винт вверх и дернул за него ещё раз, вкладывая весь свой бараний вес в рывок.

Рывок. Мотор выстрелил пару раз и пыхнул вонючим дымом… Громче и дольше, чем в первый раз. И снова заглох…

Лёха снова провернул винт, поймал момент компрессии, громко и затейливо выругался и со всей силы крутанул лопасть винта вниз…

Глава 2

Улыбаемся и машем!

Вторая половина июня 1937 года. Пасторальный пейзаж в окрестностях города Авила.

После двух подряд попыток прокрутить винт и завести аэроплан, подсаженная курением дыхалка кончилась. Лёха склонился и упёрся в колени, стараясь отдышаться.

«Если мотор не заводится, значит или бензина нет, или искры. Или бензин идет не в тот цилиндр, где есть искра. Или искра фигачит туда, где нет бензина. Видать никак они не встретятся…» — вихрь мыслей пронесся в голове нашего героя.

Время утекало, словно песок сквозь пальцы. За спиной, где-то там, за кустами, методично двигались франкисты. И если сейчас, вот прямо сейчас этот бюргерский мотор не оживёт…

Он с усилием прокрутил винт пару раз, стараясь поймать момент сжатия, компрессия в цилиндрах чувствовалась. Вроде бы вот так…

— «Чебурашка»! Я тебе все уши оболтаю! Живо заводись! Сейчас сюда крокодилы набегут! — прохрипел Лёха, поднимаясь на носках, чтобы дать максимальный мах пропеллеру. Собрав всю силу, и в третий закинул старик невод… тьфу, третий раз крутанул винт с такой яростью, словно пытался сдвинуть этим проклятым «Шторьхом» саму землю.

Двигатель кашлянул, выплюнул вонючий выхлоп прямо в нос нашему товарищу, словно возмущаясь таким к себе отношением, и вдруг — взревел и заработал!

— Есть контакт! — Лёха развернулся и рванул обратно к кабине, надеясь, что Старинов уже проснулся от звука такого громогласного будильника со встроенной вибрацией.

Вторая половина июня 1937 года. Противоположная сторона пасторального пейзажа в окрестностях города Авила.

Лейтенант запаса Педро Очоа — из уважаемого рода потому что, понимаете ли, совершенно не хотел воевать. От слова совсем.

Ещё две недели назад он спокойно ходил по утрам в свою юридическую контору в Саламанке, уютно восседал за широким столом из красного дерева, подписывал жалобы, любовно составлял иски и с удовольствием представлял своих клиентов в судах. Особенно приятно было, когда он защищал одну сторону, а его кум, та ещё сволочь, между нами конечно — противоположную. А потом они оба брали деньги с истца и ответчика и, конечно, делились с судьёй за «правильное» решение.

Ах, какое это было время!

В обед он ходил в ресторан напротив, смаковал свой «меню дель диа» с бокальчиком прекрасного винца, неспешно болтал с коллегами о последних сплетнях. Обсуждал, сколько стоило право на бордель в центре города и главное, как это удалось залегендировать перед женой борделе-владельца или как «вытащить» кузена клиента из долговой ямы, да так, что он теперь всю оставшуюся жизнь будет работать на ловкого юриста. Работа была не только прибыльная, но и душевная.

Но нет же!

Какое счастье, что его мама не дожила до этого позора! Она его всегда говорила маленькому Педре:

— Педро Очоа, ихо мио! Слушай, что тебе учительница говорит! А то останешься тупым и пойдёшь в армию!

Правда потом почти шёпотом добавляя — Как твой тупой отец.

И вот оно!

Чёрт бы побрал этого Франко и его мобилизацию!

Нет, Педро Очоа, конечно, как любой уважающий себя человек, культурно купил индульгенцию — аккуратную такую, со штампами, подписями, на самом настоящем гербовом листе! Она освобождала его от всех военных обязанностей и гарантировала, что он продолжит заниматься своими такими важными юридическими делами на благо генерала Франко. Педро Очоа даже повесил портрет этого презренного камадрильо в своей конторе!

Но! Этот чёртов майор.

Этот говнистый майор Эстебан Кастро, который не вовремя занёс свою жирную тушу в его контору, хотел развода!

И всё бы ничего — таких клиентов у Педро Очоа было предостаточно и среди военных. Но! Случилась ошибка! Это даже хуже, чем преступление! Что бы его компаньону гореть в аду на самой большой сковородке! Его компаньон не разобрался во время в родственных связях, и оказалось, что жена этого майора — эта страшная, вечно громко орущая, габаритами напоминающая двух беременных мулов Кончита Сосо — была дочкой какого-то очень важного генерала! И главное друга чуть ли не самого Франко!

И вот он плачевный результат.

Педро Очоа уже вторую неделю числится командиром этого сраного батальона! Он вынужден орать на солдат, махать руками и пытаться пинками и кулаками сделать из этого сборища бездельников, алкоголиков и тупиц хоть какое-то подобие боеспособного подразделения. А ему это надо!

Сначала он надеялся, что всё образуется. Он договаривался, подмазывал, писал письма — и почти уже перевёлся в охрану города, к много уважаемому сеньору Мендесу. В сравнении с полевыми условиями это был почти курорт — мягкий матрас, тёплый суп, бордель в шаговой доступности и никакого фронта или вылазок в дикую местность.

Но тут этот чёртов мост.

И теперь вместо того, чтобы сидеть в кабинете и наслаждаться составление рапортов и отчётов, он с этим проклятым сбродом топает по холмам, прочёсывая местность, пытаясь поймать каких то республиканских шпионов.

Вы думаете, они ловят шпионов?

Да ничего подобного!

Главное в облаве это чтобы никто не прое**ал оружие, не отстрелил себе яйца или не выстрелил случайно в соседа и самое главное — не сбежал к чертям собачьим!

И тут…

Педро Очоа нахмурился и остановился, замерев.

Вторая половина июня 1937 года. Пасторальный пейзаж в окрестностях города Авила. Изначальная сторона.

Лёха лихорадочно сдирал ветки с самолёта, проклиная всех и вся на этом свете — и себя за излишнюю предусмотрительность, и этих чертовых франкистов, так не вовремя пожаловавших в гости, и даже Илью, который вместо того, чтобы помочь, скорбно вздыхал, полулежа в кабине, опираясь на пулемёт.

Заранее трогать маскировку попаданцу было стрёмно — не дай бог заметят раньше времени. Теперь же, носясь вокруг тарахтящего на холостых оборотах самолётика и рискуя попасть под лопасть винта, он судорожно выдирал ветки, сучья и листья, разбрасывая их в стороны. Всё вокруг напоминало подготовку к неведомой сельскохозяйственной катастрофе — листья летели в лицо, ветки кололись, пыль забивалась в глаза, но время поджимало, и задерживаться было нельзя.

— Ну что, как там дела? — поинтересовался Илья Старинов из кабины, перекрикивая грохот двигателя.

— Не дождётесь! И уж точно пока лучше, чем у всех этих ребят за кустами, — сквозь зубы ответил Лёха, выдергивая остатки зелени и одновременно вытягивая шею, чтобы попытаться разглядеть, не приблизилась ли к их позиции цепь солдат франкистов.

— Ты мне тут философию не разводи, залезай давай! — крикнул Илья.

Лёха отшвырнул последний пучок зелени, убедился, что крылья и хвост полностью освобождены, и моментально запрыгнул в кабину.

Привычно окинув взглядом приборы, он поёрзал тощей задницей по сиденью и на автомате обернулся, проверяя, как Илья устроился на своём месте пассажира. Увидев Старинова приникшего к пулемёту с заправленной лентой, он улыбнулся. И тут же получил сумасшедший оскал в ответ.

— Ну, понеслись по кочкам…

Перекрестившись на всякий случай — вдруг сверху кто подстрахует? — Лёха двинул сектор газа до упора.

Моторчик взревел, винт завертелся с диким свистом, и маленький «Шторьх» рванул по не слишком ровному полю, весело подпрыгивая на кочках и ямах. В кабине эта «весёлость» выражалась в бешеной тряске и рывках, от которых зубы лязгали, как у зубного врача без наркоза.

— Вот это трясёт… — клацал сзади зубами Старинов, вжимаясь в сиденье и стараясь зафиксировать пулемёт.

— Это он только разминается! — крикнул Лёха, удерживая машину на неком, достаточно условном курсе.

Земля под ними лихорадочно мелькала — трава, кочки, какие-то выбоины — проклятье, он даже не заметил, что поле было настолько ухабистое! Колёса барабанили по грунту, самолёт било так, что, казалось, ещё немного, и его можно будет собирать по частям.

Но… ещё чуть-чуть!

Потянув штурвал на себя, Лёха почувствовал, как «Шторьх» нехотя, словно упрямый мул, оторвал колёса от земли.

— Давай, «Чебурашка»! Старайся! Взлетай, не позорь меня…

Маленький самолётик, наконец, разорвал связь с землёй, выровнялся, и стал шустро набирать высоту. Внизу, в конце поля, макушки деревьев уже стремительно неслись им навстречу. Лёха ещё чуть-чуть дотянул штурвал, проходя буквально в десятке метров над верхушками.

И тут, буквально в последний момент, он увидел их.

Прямо под ними, всего в сотне метров, по полю, пригибаясь и озираясь, двигалась цепь франкистов. На несколько секунд солдаты замерли, словно не веря своим глазам. А потом стали радостно махать им руками. Сразу несколько винтовок вскинулись вверх на головами, но выстрелов не последовало.

Лёха только усмехнулся, давая машине ещё больше газу.

Маленький самолётик в франкистскими крестами на крыльях и черным кругом на фюзеляже, взмыл прямо над головами идущих цепью пехотинцев Франко…

— Эй, Илья! Улыбаемся и машем! — Лёха повернулся к Илье и приветливо махал в ответ проносящимся внизу по правому борту солдатам. — Как думаешь, в каком веке последний раз в этих краях видели самолёты с фашистскими крестами, да еще так близко?

Их аэроплан на всей возможной скорости устремился вверх, оставляя позади цепи франкистов, которые, приняв его за свой, даже не подумали поднять тревогу.

Лёха ухмыльнулся и, не удержавшись, слегка качнул крыльями, будто приветствуя наземные войска. В ответ с земли ему снова радостно замахали, не ожидая подвоха.

Но в этот момент за спиной коротко простучала пулемётная очередь.

Лёха аж дёрнулся в кресле, покосившись назад, увидел, как Илья, прижав приклад пулемёта к плечу, хмуро всматривается вниз.

— Ты чего творишь⁈ — проорал он что было силы, перекрикивая рёв мотора.

— А ты глянь туда, — хрипло ответил Старинов, махнул рукой указывая на землю.

Лёха скосил глаза вниз и только сейчас заметил, что насыпь железной дороги разделяла две цепи прочёсывающих местность франкистов. Те, что находились ближе к их самолёту, действительно приняли их за своих и радостно махали им всеми подручными средствами. А вот вторая цепь, находившаяся за железнодорожным полотном, как раз сейчас бросалась на землю, пытаясь уйти от свинца, который только что полетел в их сторону.

Лёха уже собирался выдать очередное крепкое слово, как увидел, что франкисты с обеих сторон насыпи в замешательстве начали палить друг в друга.

— Они… они реально думают, что их обстреляли враги⁈ — Лёха чуть не поперхнулся.

— Ну, на месте тех, кто за полотном, я бы тоже так подумал, — проорал Илья, поправляя пулемёт.

Снятая дверь открывала ему шикарный обзор и прекрасный сектор обстрела, но дуло из нее нещадно. Ветер порывами гулял по всей небольшой кабине маленького самолётика.

Внизу началась неразбериха. Те, кто находился ближе к самолёту, теперь уверенно палили в сторону насыпи, те, кто за ней — отвечали огнём, всё больше погружаясь в панику.

Лёха сжал губы, разрываясь между желанием как можно быстрее уйти отсюда и желанием остаться посмотреть, чем всё это закончится.

— Сделал гадость — сердцу радость! — радостно пропел он, наблюдая, как франкисты внизу активно перестреливаются, поливая друг друга свинцом.

— Хрен с ними, Лёха, давай валим отсюда! — рявкнул ему на ухо Старинов, разглядывая цирк внизу. — Пока никто не понял, что случилось.

Лёха заржал, не в силах сдержать веселье от увиденного бардака внизу. Франкисты продолжали палить друг в друга, не понимая, кто первый открыл огонь. А он, воспользовавшись суматохой, резво завёл машину в вираж, набирая высоту и направляя её на запад, вдоль железной дороги.

«Цирк уехал…» — подумал пилот боевой табуретки, сумевшей внести хаос в развернутые порядки противника.

— Я всегда знал, что эти ублюдки сами друг друга перестреляют, — в восторге орал Илья, скалясь во все свои тридцать два зуба. — Надо только немножко помочь вначале!

Вторая половина июня 1937 года. Небо над окрестностями города Авила.

Лёха, не переставая ухмыляться, уверенно завёл машину в крутой левый вираж, самолёт встал на крыло почти вертикально, Илья сзади раскорячился придавленный пулемётом.

«Ох! А с правым виражом надо аккуратнее! А то Илья повторит свободный полёт немецкого механика…» — он быстро стабилизировал аппарат в горизонтальном полёте.

Набирая высоту, он вывел самолёт на северо-запад, вдоль полотна железной дороги, извивающейся, как гигантская змея среди холмов. Рельеф был сложный — видно, что строителям пришлось изрядно попотеть, пробивая путь через эти зелёные складки земли.

Вспомнив карту, Лёха сориентировался и через пять минут они пересекли первый туннель. Чёрный провал в горе мелькнул под крылом — достаточно короткий, метров четыреста, а буквально в двух километрах впереди уже виднелась арка второго, чуть длиннее, около пятисот метров. Железная дорога буквально выписывала внизу петли.

Лёха сосредоточенно всматривался вперёд, когда вдруг сзади раздался радостный рёв Ильи:

— ДЫМ! Лёша! Паровоз! Вон смотри, впереди, справа!

Лёха чуть не дёрнул штурвал от неожиданности.

— Где?

— Вон там! — Старинов ткнул рукой вперёд, в сторону горизонта.

И правда — далеко впереди, на горизонте, над землёй парило крошечное тёмное облачко дыма. Оно подрагивало в нагретом воздухе, словно мираж, но с каждой секундой становилось всё чётче, приобретая форму.

Султан густого чёрного дыма вырывался из трубы паровоза, взмывал в чистое синее небо, клубился над верхушками деревьев и размазывался жирным хвостом в жарком воздухе. Чуть ниже мелькали серебристые точки — солнце отражалось в окнах вагонов.

Лёха сузил глаза, пристально вглядываясь в приближающийся состав. Скорость у поезда приличная, они неслись навстречу составу и приближались к нему быстрее, чем хотелось.

— Ну что, по плану? — пробормотал он, чуть повернув голову, но не отрывая взгляда от цели. — Сколько у тебя патронов?

Старинов проверил коробку под пулемётом, прикинул остаток и на секунду задумался, оценивая ситуацию. Затем достав запасную ленту из под сиденья, стал её менять:

— Одна полная на двести пятьдесят и еще около сотни примерно в старой.

— Тогда как обсуждали! Делаю сейчас круг, догоняем состав с хвоста, со стороны Саламанки. Снижаюсь и ловим его перед туннелем.

— Погнали! — крикнул Илья, потом широко улыбнулся, блеснув зубами, и утвердительно кивнул.

Лёха, не скрывая азартного огонька в глазах, уверенно наклонил машину влево, выходя на курс для обхода поезда.

* * *

Через пятнадцать минут, дав широкий круг, Лёха снова стал сближаться с составом, на этот раз уже догоняя его.

Впереди уверенно дымил паровоз, выбрасывая в небо густые клубы дыма. Видно, уголь был сомнительного качества — за поездом тянулся плотный, чёрный след, будто гигантская змея в бескрайнем испанском небе.

За локомотивом тянулась длинная цепь товарных вагонов. Лёха начал их считать и сбился на втором десятке.

«Фиг с ними, штук двадцать пять — тридцать…» — решил он

Пассажирских среди них не наблюдалось, но стоило Лёхе внимательнее всмотреться, как его взгляд зацепился за нечто куда более неприятное.

Открытая платформа, обложенная мешками с песком, прицепленная сразу перед паровозом.

А на ней — похоже станковый пулемёт.

Какой именно, пока разобрать было сложно, паровоз закрывал её часть, но суть от этого оставалась неизменной.

— Да уж… — тихо выдохнул Лёха, сжимая штурвал.

И самое мерзкое во всей этой картине было даже не это.

Такая же платформа с мешками и пулемётным расчётом была ясно видна и в самом хвосте состава…

И если там стояло что то типа «Максима», а франкисты решат повеселиться, их с Ильёй и игрушечный аэроплан ссадят их с неба буквально за пару очередей.

Лёха сбросил газ, давая машине плавно опуститься, мягко подкрадываясь к поезду. Теперь он шёл метрах в ста слева от полотна, держа высоту в двести метров, стараясь не делать резких движений.

Лёха крепче сжал штурвал, прищурился, прикидывая, сколько у него есть времени, пока поезд не уйдёт в туннель.

С платформы в хвосте состава им уже махали тряпкой — похоже, приняли за своих. Франкисты, конечно, были не самыми доверчивыми лопухами, но кто станет подозревать немецкий самолёт с их же опознавательными знаками?

Лёха ещё чуть убрал газ, позволив самолёту мягко оседать, будто лениво наблюдая за поездом. Дорога внизу крутилась, уходя в петлю, подводя состав к тёмному провалу туннеля, спрятанному между складками холмов.

Лёха нахмурился, оценивая расстояние. Поезд шёл ровно, уверенно, как огромная гусеница, вползающая в своё логово. Вроде бы никто не кидался к пулемёту, не разворачивал в их сторону. Поравнявшись с крайней платформой, он начал обгонять состав.

Рассчитывать скорость? Да какой там к хренам расчёт!

Всё было в ощущениях. В потоке. В том, как идёт машина, как движется воздух, как складывается картинка в голове.

— Илья! Сядь повыше и лениво маши лапой этим придуркам! Как я заору — падай и лупи очередями в паровоз! — крикнул он, кидая короткий взгляд на Илью.

— Извозчик! За кобылой смотри! Ты мне прицел в последний момент не сбей главное! — буркнул в ответ Старинов, проверяя оружие. Но важно расселся над пулемётом и стал вальяжно помахивать лапой в ответ.

Лёха усмехнулся, и, набрав в лёгкие воздуха, плавно повёл машину вниз, сближаясь с паровозом.

Отступать было некуда.

До туннеля оставалось сто пятьдесят метров. Лёха уже поравнялся с паровозом и медленно его обгонял. Пара человек из расчета пулемета передней платформы сидели на краю и махали ему руками, что то крича. Третий же не встал из-запулемёта, хотя и не наводил на него ствол. Лёха помахал рукой в ответ экипажу придурков на передней платформе…

Секунда. Две. Три.

— Давай!!! — что есть мочи заорал иновременный попаданец.

Сзади послышалось грузное падения тела, словно мешка с картошкой, и гулко загрохотал пулемёт.

Но буквально на секунду, потом что то звякнуло и очередь оборвалась…

Поезд мчался в туннель… Изумлённые испанцы грозили и орали в их адрес что то явно не печатное.

— Бл***!!! — орал Илья, лязгая чем то в пулемёте…

Глава 3

Это все потому что у кого-то слишком узкие двери!

Вторая половина июня 1937 года. Небо над железнодорожным туннелем в окрестностях города Авила.

— Бл***!!! — заорал сзади Илья, лязгая чем то в пулемёте… — Сука! Патрон перекосило!

Лёха только рыкнул в ответ, не отрываясь от управления. Он добавил газ, потянул штурвал на себя, плавно убирая механизацию. «Шторьх» послушно рванул вверх, перебирая лопастями воздух, подскакивая на турбулентности, оставленной паровозом.

Внизу поезд без единой заминки влетел в тёмное жерло туннеля, как в пасть ненасытного зверя, утаскивая за собой вереницу вагонов. Лёха, пересекая вершину холма, завалил машину в левый вираж, скользя по краю склона.

Вот и всё. Окно возможностей закрылось.

Он прикусил губу. Всё пошло не по плану. Через анальное отверстие! Теперь вряд ли их так просто подпустят снова. В лучшем случае отгонят очередью рядом. В худшем, что более вероятно, начнут стрелять на поражение без лишних разговоров.

А попасть под пулемётный огонь, сидя в крошечной, медленной и совершенно не защищённой машине — это гарантированное превращение в швейцарский сыр.

Лёха судорожно вспоминал в голове карту местности.

После первого туннеля железная дорога делала огромную петлю — изгибалась сначала влево, потом вправо, петляла по рельефу, а потом, километров через пять, снова ныряла в пологий холм, скрываясь во втором туннеле, метров на пятьсот. Холмы были пологими и спрятаться там было абсолютно негде.

Он прикинул, сколько времени у них есть.

Паровоз на таких поворотах не мог идти быстрее двадцати пяти — тридцати километров в час. Значит, у них было около десяти минут, прежде чем поезд доберётся до второго туннеля.

Лёха обернулся и искоса глянул на Старинова.

Тот тяжело дышал, морщась, в ажиотаже возился с пулемётом, проверяя патронник.

Очередь, что он дал, была очень короткая. Пять, может быть, шесть патронов. Критического удара по паровозу не вышло. Если только случайность не сыграла на их стороне и какая-нибудь шальная пуля не задела жизненно важный узел…

— Посмотрим, как паровоз себя поведёт после туннеля, — пробормотал Лёха, наклоняя голову, глядя вниз.

Если машинист поймёт, что на него было нападение, он мог попытаться ускориться, но не на много, профиль пути не даст, да и смысл. А мог наоборот, остановить поезд и поднять тревогу.

«Но это вряд ли», — усмехнулся неудавшийся диверсант. — А вот задняя платформа, скорей всего, ничего не видела. И вряд ли что то слышала в таком грохоте…

А значит…

— И передать что-то в хвост — это надо по крышам бежать, — ухмыльнулся он, уже прикидывая новый манёвр.

А это шанс!

Вторая половина июня 1937 года. Палаточный городок немецкой эскадрильи, аэродром в окрестностях города Авила.

Капитан Кнюппель успокоился. Вернее, перегорел. Первая ярость, вызванная наглым поведением испанского коменданта, схлынула, но осадок остался. Просто так оставлять оскорбление он не собирался.

Когда поступил приказ выслать самолёты на патрулирование и поиск республиканских диверсантов, он, разумеется, не стал спорить. Годы службы научили его, что с начальством в армии не спорят. По крайней мере, не в открытую.

— Яволь! — бодро ответил он в трубку на приказ выделить самолёты, после чего добавил про себя, — А не пошли бы все в сраку, господа штабные офицеры! Только штаны просиживать да рапорты составлять умеете.

Приказ — это ещё не значит, что его нужно выполнять так, как хотят наверху.

Главное — исполнить его так, чтобы придраться было невозможно. А что волосы на заднице встали дыбом у испанских камарадов, ну так кто же в этом виноват!

Кнюппель мгновенно отрапортовал о принятии к исполнению. Бумага ушла в канцелярию, и формально он подготовился и закрыл собственный тыл. Но теперь оставалось самое интересное — как именно он его выполнит.

Он вызвал начальника штаба эскадрильи.

— Фридрих, выделите один Heinkel 51, — сухо приказал он, сложив руки за спиной. — Пусть пройдёт от Авилы вдоль железной дороги до границы района и обратно.

Лицо капитана оставалось невозмутимым, но внутри он ухмылялся.

Республиканцы, с их новыми советскими истребителями, показали, что немецкие самолёты в одночасье превратились в старьё. И «Хенкель 51», ещё полгода назад бывший грозным оружием, стол просто устаревшим бипланом, который уже немного стоит в схватках с новейшими И −15 и тем более И-16. Эскадрилья спешно переучивалась на новейшие «мессершмитты». Сам Кнюппель буквально влюбился в скоростной и мощный истребитель.

— Получен приказ. Группа республиканских террористов, ориентировочно до роты, пыталась взорвать мост и теперь пытается унести ноги. Очень сомнительно, что они пойдут на запад, но приказ есть приказ и мы его исполним. Так что любая подозрительная активность внизу — открывать огонь без предупреждения.

Офицер кивнул, записывая.

— Остается открытым вопрос кого отправить на патруль в тыл. У нас каждый опытный лётчик на счету… — в раздумье добавил Кнюппель.

Он сделал вид, что задумался, и «случайно» вспомнил, что недавно в эскадрилью прибыл новичок и как раз вчера получил допуск с самостоятельным полётам.

Зелёный и неопытный, но зато племянничек одного из начальников штаба «Кондора».

Вот его и отправим.

Если он накосячит — никто его не накажет, родственничек прикроет. Если же нарвётся на республиканцев — что ж, значит, судьба такая. В любом случае, Кнюппель будет чист, и придраться будет не к чему.

Офицер кивнул, записывая имя новенького пилота — Отто Капутнахер.

— Будет исполнено, господин капитан. Остальные машины?

Капитан Кнюппель медленно, с явным удовольствием ухмыльнулся.

— Остальные машины… — он выдержал паузу. — Отправить на Мадрид. По пути путь внимательно осмотрят землю на пути. Проинструктируйте лётчиков.

Офицеры переглянулись.

— Но главный приказ на сегодня от нашего генерала Шпеле — Кнюппель поднял глаза к потолку, намекая откуда у него сведения, — добиться значимой победы. Любой разумной ценой. Любой. Разумной. Ценой!

Это уже было не обычное патрулирование. Это была атака на республиканские позиции.

Кнюппель прекрасно понимал, что республиканцы не оставят удар по мосту без внимания. Они наверняка будут пытаться компенсировать провал, возможно, нанесут ответный удар по аэродрому или железной дороге.

Ну что ж. Вот пусть эти вонючие испанцы и думают, как выкручиваться. А так да, легион «Кондор» всё ещё их лучший союзник.

А он… Он в этот момент устроится в кресле, нальёт себе что нибудь прекрасное и будет ждать. Ну может позовет какую сеньориту… скоротать досуг так сказать.

Ждать, как обернётся эта маленькая война.

Вторая половина июня 1937 года. Небо над железнодорожный туннелем в окрестностях города Авила.

Лёха плавно накренил самолёт влево, проходя над пологими холмами. Он не торопился, стараясь сохранить высоту и не терять из виду выход из туннеля. Время работало на него — стоило только дождаться, когда появится султан чёрного дыма, сигнализирующего о выходе паровоза на открытый участок.

Прошла минута, и вот, над верхушками деревьев, сначала робко, затем всё увереннее начал клубиться чёрный дым. Всё шло по плану.

— Илья! Еще минут пять и я зайду на паровоз! Как там пулемёт?

— Готов! Проверил всё что мог! — лаконично крикнул Старинов в ответ.

Лёха уже собрался заложить вираж, выходя на удобный угол атаки, когда внезапно…

Из-за холмов со стороны Авилы не высоко небе вынырнул одинокий биплан, несший на себе цвета франкистов.

«Хенкель пятьдесят первый» — автоматически выдало сознание.

— Ах вы толстые пожиратели сарделек! Вас вот тут только не хватает!… — Лёха мысленно аж сплюнул от расстройства, как не вовремя появился немецкий самолёт. Он сбросил скорость и чуть прижался у земле.

Расстреливать паровоз под носом у немецкого самолёта было бы просто верхом изощренной формы самоубийства. Этот устаревший, но всё ещё скоростной манёвренный биплан мог превратиться в огромную проблему. В отличие от его «Шторьха», который, по сути, был мирным транспортником, этот аппарат был вооружён и передвигался быстрее них как минимум в два раза.

Лёха рефлекторно скорректировал курс, сместившись ещё ниже, к самой земле, сливаясь с рельефом местности. Он скользил над верхушками деревьев, стараясь держаться в тени холмов, но не терять из виду ни состав, ни биплан.

Биплан спокойно, казалось даже лениво чуть подправил курс и вышел прямо навстречу пыхтящему дымом паровозу.

И тут…

С передней платформы ударил пулемёт!

Тонкие огненные нити прошили воздух, и биплан, явно не ожидавший такого тёплого приёма от союзников, дёрнулся, словно ужаленный, свалился набок и тут же шарахнулся в сторону, совершая резкий манёвр уклонения.

Лёха даже моргнул о неожиданности.

Что то было, чёрт побери⁈ Неужели франкисты настолько плохо разбираются в самолётах, что стреляют по своим же? Или это мы своим акробатическим выступлением так знатно подставили немца под пули франкистов⁈

Но не успел он додумать, как «Хенкель» резко перешёл в атаку и, словно обиженный мышами орёл, сорвался вниз, в пикирование, нацелившись прямиком на паровоз.

И секунду спустя он открыл огонь.

Тонкие огненные линии пулемётных очередей пересекались, множились, сходились где то за холмами, в месте откуда валил в небо густой чёрный дым. Со стороны состава ответил пулемёт на передней платформе.

Теперь это был настоящий дуэльный поединок — пулемётный расчёт на поезде против самолёта.

— Сука недорезанная! — Лёха аж подпрыгнул в кресле, вцепившись в ручку управления. — Этот идиот сейчас испортит мне паровоз раньше времени! Где я ему другой найду!

Биплан, резким движением дёрнулся вверх, выходя из пикирования, прошёл вдоль поезда, продолжая поливать его свинцом, и, сделав вираж, снова пошёл на разворот.

Паровоз нёсся, выпуская из трубы густой чёрный дым. Машинист, видимо, инстинктивно дернул за свисток и окрестности огласились громким, пронзительный гудком.

Лёха, всё ещё державшийся на удалении, покачал головой, следя за развивающимся сюжетом.

— Упертый, зараза! Нет бы сразу свалить на доклад к своим камрадам.

Биплан снова заложил вираж, в этот раз заходя ещё круче. Теперь он заходил прямо на паровоз.

Немецкий пилот завалил машину в крутое пикирование, буквально падая на головы людей в пыхтящем внизу составе.

Трассеры снова потянулись к составу, спрятанному от взгляда где то за холмами. Очередной заход и очередной шквал огня с обеих сторон. Франкистские пулемётчики на передней и задней платформах буквально сошли с ума от злости, поливая несущийся к ним самолёт длинными очередями.

Лёха, наблюдая за этим цирком, сощурился и лишь крепче сжал ручку управления.

Но у судьбы видимо были свои планы в этом противостоянии. Пилот биплана несколько не воспринял потенциальную опасность. Один точный выстрел с платформы, пуля попала в мотор и привет семье!

Лёха заметил, как самолёт дёрнулся, завалился на крыло, и из под капота потянулась струйка темного дыма. немецкий биплан, судорожно подрагивая, выровнялся и развернулся прочь от состава, оставляя за собой дымный след. Лёха проводил удаляющийся самолёт пристальным взглядом. Казалось, поле битвы осталось за паровозом. Противовоздушная оборона железнодорожных войск победила в этом кратком столкновении военно-воздушные силы.

— Ну, значит, кто-то тут забыл, чьё небо… — высказался наш попаданец.

Он добавил газа и слегка поднял свой игрушечный самолётик над землёй, пилотируя так низко, как только мог, без опасения влепится куда то на бреющем при выходе в свою атаку.

— Ага! — радостной Лёха усмехнулся вслед исчезнувшему вдали биплану, довернул, направляя свой аппарат на перехват мятежного паровоза. Он накренил «Шторьх», развернув его в нужном направлении и понесся вперед, стараясь выскочить прямо перед паровозом.

Шанс! Теперь или никогда! Он должен был успеть до того, как поезд нырнёт в следующий туннель!

Лёха мчался наперерез паровозу, напряженно вглядываясь в султан дыма за холмами и одновременно отруливая препятствия на пути. Казалось руки вцепились в ручку управления мёртвой хваткой. Маленький «Шторьх» трясся в потоках воздуха, упорно рвался вперёд, обгоняя пространство.

Впереди же справа поезд тоже не сдавался. Паровоз с отчаянием беглеца нёсся к туннелю, утягивая за собой грохочущие вагоны, лязгая колёсами и выбрасывая из трубы чёрный угольный дым.

На миг Лёха глянул назад, кинув взгляд через правое плечо.

Илья, напряжённо сидел сзади, припав к пулемёту, его пальцы крепко сжимали рукоять приклада. Он неотрывно смотрел на приближающийся состав, выбирая момент. Перфорированный ствол нашаривал добычу, глядя в открытый провал двери.

— Готовься! — рявкнул Лёха, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди.

Они выскочили над очередным холмом и цель внезапно появилась перед глазами — всего-то пятьсот метров. Четыреста…

Атака немецкого биплана не прошла даром! Передняя платформа больше не представляла угрозы. На ней был полный хаос — пули самолета вспороли защитные мешки с песком, изломанные тела пулемётного расчета валялись вповалку, ворох каких то ремней, тряпок болтался по полу, а пулемёт безжизненно завалился на бок, пробитый очередью.

Но чертов поезд продолжал мчаться, словно берсерк в битве, ему было плевать на всё.

Лёха ощутил — они не успевают!

— Поздно — крикнул Лёха, прожигая взглядом расстояние. До состава ему оставалось метров триста.

Но чертов паровоз был уже в ста метрах от туннеля. Десять секунд и он исчезнет в спасительной темноту туннеля.

Он дал левую ногу, отворачивая «Шторьх» чуть в сторону и открывая Старинову сектор для стрельбы.

— Давай! Илья! ДАВАЙ! — заорал он, что было мощи в лёгких, перекрикивая грохот мотора.

Сзади резко загрохотал пулемёт — отрывисто, злобно, словно кого-то пронзил приступ ярости. Стреляли длинными очередями, но убийственно точными очередями, на расплав ствола.

Огненная струя трассеров со свистом впилась в кабину машиниста. Вспышки осветили тёмные очертания внутри, на мгновение выхватывая хаотичные движения. Потом пули поползли дальше, прошивая броню, вгрызаясь в металл, пробивая заклёпки и прожигая путь к самому сердцу паровоза.

Паровозу оставалось пятьдесят метров до туннеля.

Старинов чуть повёл ствол, переводя огонь на котёл. Пули ударяли в закопчённый металл, выбивая мелкие искры, разрывая его, словно гвоздями вгоняя боль в неистового железного зверя.

Тридцать метров до туннеля.

Монстр содрогнулся, но продолжал нестись вперёд. Он скрипел, скрежетал, натужно ревел паром и стоном железных суставов. Из пробоин в боку повалил пар, но он всё ещё шёл, упрямый, слепой, ведомый бездушной силой механизмов.

Пятнадцать метров до туннеля.

Лёха оглох от грохота выстрелов, пулемёт за ним плевался огненными стрелами не останавливаясь.

И тут…

Глухой хлопок разорвал воздух. Не взрыв, не треск — звук, скорее похожий на то, как огромная невидимая ладонь шлёпнула паровоз, словно гигантский охотник прихлопнул докучливую муху.

Металл не выдержал.

Сначала появилась тонкая, едва заметная струйка белого пара. Она рванулась в сторону, словно змея, нашедшая брешь в броне. Потом пар вырвался уже во все стороны, бешеный, слепящий, клубящийся, будто сам дьявол разверз пасть и дохнул из преисподней.

Как и всякое слабое место, тонкий кожух котла не был предназначен для пулемётного обстрела. Разъярённые пули пробили метал, найдя путь к перегретому пару под бешеным давлением.

Оглушительный взрыв разнёс его в клочья. Обломки трубок — раскалённые, безжалостные — разлетелись в стороны, словно гигантские спагетти в безумном блюде. Пар рванул в стороны, огромное белое облако окутало голову состава.

По инерции паровоз исчез в тёмном жерле туннеля, увлекая за собой грохочущий состав. Вагоны, гружённые людьми и грузами, один за другим ныряли в чёрную пасть коридора в холме, оставляя позади себя лишь дрожащий воздух и клубы пара, перемешанные с дымом и копотью.

Но скорость падала.

Вот первый вагон исчез в туннеле. Второй… Третий…

Состав замедлялся, точно зверь, загнанный в логово, но ещё не осознавший своей беспомощности.

Лёха, не теряя времени, чуть подтянул ручку управления, заставляя «Шторьх» плавно подняться вверх, уходя над холмом. Всё, что сейчас требовалось, — уйти в вираж, не попадая под огонь.

Очередь! Ещё одна!

С задней платформы поезда, словно последняя злобная насмешка, в их сторону полетела длинная очередь — она рванулась вверх, как огненный хлыст, прочертив небо прямо перед кабиной «Шторьха».

Рефлексы сработали быстрее разума.

Лёха рванул ручку на себя. Самолёт словно подпрыгнул вверх, потом закрутился влево, резким рывком снова устремился вверх, уходя из-под огня. Манёвр был жуткий — желудок тут же взбунтовался, выворачивая всё внутри, кровь хлынула к голове, а зрение на мгновение стало туннельным. Казалось, ещё секунда — и его вырвет прямо на панель приборов.

Но, чёрт возьми, сработало!

Очередь просвистела выше, пронеслась в пустоту, не задев ни машину, ни людей.

И вот…

Поезд замер.

Последние вспышки выстрелов затухли. Паровоз окончательно исчез в туннеле, утянув за собой почти все вагоны, оставив снаружи только четыре последних и злополучную пулемётную платформу в хвосте.

Время будто замерло.

Лёха глубоко вдохнул, переводя дыхание. Сзади Илья Старинов хлопал его по плечу, крутя рукой над головой и крича:

— Давай еще круг! Надо добить! Разворачивайся!

Глава 4

Говорят мы бяки-буки!

Вторая половина июня 1937 года. Небо над железнодорожным туннелем в окрестностях города Авила.

Поезд после взрыва котла, словно раненый зверь, рванулся вглубь туннеля, утягивая за собой вагоны, оставив снаружи, торчащие из-под каменного свода, только последние четыре вагона и заднюю платформу с пулемётом. Проклятый состав всеми силами цеплялся за жизнь.

— Надо добить! — закричал сзади Старинов, перегибаясь вперёд. — Сделай ещё один круг!

Лёха коротко кивнул, потянул ручку на себя, повёл машину вверх, вдавил педаль, заложил пологий вираж влево и вывел «Шторьха» прямо над туннелем, перпендикулярно железной дороге. Теперь поезд был как на ладони. Управитель немецкого аэроплана сбросил скорость, позволяя самолёту буквально зависнуть в воздухе, точно коршун, высматривающий добычу.

Сзади снова загрохотал пулемёт — тяжело, хлёстко, длинными и безжалостными очередями. Грохот выстрелов перемежался с рваным металлическим визгом, эхом отдаваясь в пространстве.

Илья Старинов не жалел ленты. Он бил точно, жёстко, методично, удерживая линию огня на крышах вагонов. Трассеры рвались вперёд, прочерчивая в воздухе алые нити, впечатываясь в металл с глухими ударами. Первые пули очередей пробивали мелкие дырки, следующие уже вспарывали кровлю, а затем, словно хищники, жадно раздирали её в клочья.

Дерево не выдерживало и летело в щепки, крыши трещали, прогибаясь под натиском свинца. Где-то внутри раздавался звон разбитого стекла, кто-то с платформы внизу кричал, но этот звук мгновенно тонул в общем хаосе.

Из пробоин в вагонах взвивались тонкие струи дыма. Разорванные листы обшивки подрагивали на ветру, обнажая перекрученные балки и выбитые внутренности. Горячие клочья древесины и металла поднимались вверх, вихрем кружась в воздухе.

И тут…

Над крышей крайнего вагона появился пулемётный ствол, и, будто последний смертельный плевок, к самолёту рванулась очередь.

Огненная очередь взревела в небе, оставляя за собой алые хвосты, и рванулась прямо в брюхо «Шторьха». Визг пуль, рвущий воздух, пронёсся сквозь фюзеляж, заставляя машину содрогнуться от попаданий.

Всё произошло в одно короткое, жуткое мгновение, когда инстинкты оказались быстрее осознания.

Илья Старинов среагировал мгновенно.

Не целясь, чисто на рефлексах, он рванул пулемёт в сторону источника огня и полоснул очередью. Свинец с бешеной скоростью пронёсся по платформе, вгрызаясь в металл, вышибая куски настила. Пулемёт вздрогнул, будто не вовремя проснувшийся зверь, которого ткнули ножом в брюхо.

Где-то внизу кто то дёрнулся, мелькнули руки, ухватившиеся за станину, но было уже поздно.

Пули, вспарывая воздух, пронеслись сквозь тело пулемётчика, перебили ленту, разворотили кожух ствола. Ствол задрался вверх, пулемёт, накренившись, словно ослепший, дёрнулся в сторону, выпуская последние патроны в пустоту.

Лёха, заметив успех, чуть отработал ручкой, чуть прижимая машину к холму под ним. Теперь оставалось только добить, чтобы поезд остался тут надолго, желательно навсегда. Самолёт, вроде бы, пока нормально отзывался на работу органов управления.

Хренов, особо не думая, дал правую педаль, разворачивая самолёт вдоль торчащего хвоста состава. Земля мелькнула под крылом, смазанным пятном ушла куда-то назад, а сам «Шторьх» почти повис в воздухе.

Сзади пулемёт продолжал яростно лупить. Илья бил уже не по крышам, а целенаправленно по бортам вагонов, прошивая их, как картон. Пули входили глубоко, вырывая наружу обрывки металла, дерева и всего, что попадалось на пути. Где-то внутри состава что-то загорелось, повалил едкий дым. Казалось, запах палёного железа и масла пробирается во всё вокруг. Даже через вой мотора и свист воздуха со стороны состава слышились взрывы.

И вдруг… щелчок. Пулемёт замолчал.

— Лента! — зло проорал Старинов, дёрнув бесполезный затвор.

И в этот самый момент, будто судьба решила сама поставить точку в этой мясорубке, вагон в хвосте поезда взорвался.

Всё началось с резкого хлопка, настолько громкого, что он перекрыл даже гул мотора. Следом вверх взвилась крыша, сорванная, будто крышка кипящего котла, разметав во все стороны горящие обломки. Металлические стойки стенок вагона разошлись, выгнулись наружу, выпуская изнутри ревущий поток огня. Взрывная волна швырнула пламя в воздух, будто гневная пасть дракона, изрыгнувшего свой последний, смертельный выдох.

Самолёт ударило горячей воздушной волной, дёрнуло, резко накренило и потащило вниз.

— БЛ**ДЬ! — заорал Лёха, судорожно цепляясь за ручку управления и двинул газ до упора.

«Шторьх» вздрогнул, дрожь пробежала по крыльям, ручка управления забилась в руках, мотор взревел, протестуя.

Самолёт, трепыхаясь, как бумажная птица на ураганном ветру, с трудом начал выправляться. Краем глаза Лёха видел, как вокруг проносились ошмётки металла, горящие обломки, целые куски развороченного вагона, отлетевшие, словно выбитые зубы. Под ними проносились низкие кусты, хаотичные нагромождения камней и выгоревшая на солнце, словно старая холстина, трава.

Казалось, всё. Сейчас они рухнут вниз, в этот раскалённый ад, и наступит самый распоследний конец.

Но нет. Немецкая инженерия выдержала.

«Шторьх» вздрогнул ещё раз, ухватился за воздух и, вопреки всему, вышел из пикирования буквально в трёх метрах над землёй, едва не цепляя верхушки кустов.

Лёха, стиснув зубы, трясущимися руками потянул машину вверх. Медленно, тяжело, но она послушалась. Секунда, ещё секунда — и вот уже десять метров, двадцать, сорок…

И тут снова толчок.

Теперь не такой резкий, но всё же ощутимый.

Сзади, там, где ещё секунду назад был поезд, что-то с глухим рёвом ещё раз рвануло, и за ним пошла цепная реакция. Один за другим, с грохотом, огнём и выбросами дыма, взрывались оставшиеся вагоны.

Лёха вывел машину в горизонтальный полёт на сотне метров высоты, выдохнул сквозь стиснутые зубы и бросил взгляд в сторону туннеля.

Туннеля больше не было…

Там, где ещё минуту назад зияла чёрная пасть входа, теперь была лишь груда камней, из-под которых рвались языки пламени. Перекрученные куски металлоконструкций торчали в огненной массе, похожие на кости великана, погребённого под рухнувшей горой.

Вокруг лежали разбросанные обломки, в воздухе висела гарь, перемешанная с дымом и чем-то более едким, горьким, словно сама смерть оставила здесь свой след.

Прокладку железной дороги можно было начинать заново. Желательно в новом месте — так выйдет дешевле и быстрее.

Сзади раздался оглушительный вопль, заглушив даже гул мотора:

— ЕЕЕЕЕЕСТЬ!!!

Старинов не просто орал — он ревел, выплеснув всю накопившуюся напряжённость, всю злость, весь адреналин последних минут. Его голос был похож на боевой клич дикаря, который только что загнал в угол бешеного зверя или прижал в тёмном углу первобытную комсомолку и сейчас планировал… да какая разница, что он там планировал!

Не дожидаясь ответа, он принялся сотрясать Лёху за плечо, хлопая так, что тому пришлось захлопнуть начавшую улыбаться пасть, чтобы не прикусить язык.

— Лёха! Лёха, мать твою! Ты это видел⁈ Видел, как оно рвануло⁈

Пилот этажерки, всё ещё мёртвой хваткой вцепившийся в ручку управления, только выдавил сквозь зубы:

— Вижу… и слышу… И если ты не перестанешь трясти меня, мы прямо сейчас присоединимся к празднику внизу.

— Да пошло оно всё! — радостно рявкнул Старинов, но, наконец, убрал руки. — Ну ты, товарищ Хренов, и псих! Просто ненормальный псих! Мы же были в трёх метрах от земли, в трёх! Я думал, не выйдем!

Лёха коротко выдохнул, чуть ослабляя хватку рукоятки. Пальцы ныли от напряжения, по спине стекала липкая испарина, но внутри уже разливалось знакомое ощущение — смесь усталости и осознания того, что они живы.

— Ага… — пробормотал он, проворачивая шею, — скажи ещё, что это я попал куда то так.

— Да ты, чёрт побери, нас вытащил! — Старинов тряхнул головой, по-прежнему сверкая глазами. — Я думал, всё, кирдык к нам подкрался! Но нет, ты, придурок ненормальный, взял и вытащил!

Он снова хохотнул, откинувшись в кресле, а потом уже более спокойно добавил:

— Ну и дерьмовый же ты сукин сын, Алексей!

— Взаимно, — весело буркнул в ответ Лёха, следя за горизонтом.

— С такими же абсолютно дерьмовыми планами… — а потом совершенно не логично закончил, — Но мне нравится летать с тобой.

Лёха усмехнулся.

— Ты приходи ещё, покатаемся!

Вторая половина июня 1937 года. Палаточный городок немецкой эскадрильи, аэродром в окрестности города Авила.

Гауптман Кнюппель занимался исключительно важным делом. Он кушал.

И надо же такому случиться! Он был буквально выдернут из-за стола, не успев даже донести до рта наколотый на вилочку прекрасный кусок испанского хамона, когда в столовую влетел дежурный — бледный, как мел, и, задыхаясь, завопил что-то про садящийся самолёт.

— Что за херня⁈ — не стал изображать политкорректность господин гауптман, отбрасывая вилку и вскочив на ноги.

Он выбежал наружу, ещё не до конца понимая, что происходит, и в ужасе застыл.

Прямо на полосу заходил его биплан. Один из его бипланов.

Он качался, болтался из стороны в сторону, словно пьяный, заваливаясь то на одно крыло, то на другое. Колёса едва коснулись земли, когда машина снова высоко подскочила, чуть не встав на нос, но каким-то чудом не скапотировала. Оставляя за собой пыльный след, биплан помчался по полосе вперёд, шустро пробежал ещё несколько десятков метров и, словно вздрогнув, остановился у самого командного пункта.

Кнюппель выругался, сплюнул недоеденный кусок хамона и бросился к машине. За ним побежали все, кто был поблизости.

Из кабины, цепляясь за борта, вылез мальчишка — тот самый новенький, которого он утром отправил в патруль.

— Доннерветтер… — кто-то выдохнул.

«Я же отправил его в самый безопасный патруль! В тыл!» — в отчаянии лихорадочно раздумывал Кнюппель.

Да, да! Это был сам Хейно Капутнахер.

Он держался за задницу, ноги у него подгибались, а лицо было мокрым от слёз и пота.

Он рыдал. Нет, не просто плакал — это была настоящая истерика.

— Что с ним⁈ — спросил кто-то, но Капутнахер не мог выговорить ни слова, только судорожно всхлипывал.

Вперёд протиснулся медик, расталкивая толпу, и, не церемонясь, сдёрнул с немецкого лётчика штаны.

И тут кто-то присвистнул.

На белой коже упитанной задницы молодого пилотаровной линией шла здоровенная… Нет. ЗДОРОВЕННАЯ! Длинная и ровная, глубокая кровавая царапина, пересекающая его задницу наискосок.

Мальчишка ещё всхлипывал, а медик уже рылся в своей сумке, вытаскивая бинты и йод.

— Вот ведь ослиное дерьмо… — пробормотал техник, переглядываясь с коллегами.

Кто-то тихо засмеялся, но быстро замолчал, когда Капутнахер поднял голову, размазал по лицу слёзы с соплями и, заикаясь от волнения, начал говорить:

— Я… я… Я полетел! Как вы и приказали!

— А-а-а-а!!! — раздался душераздирающий крик, заставивший вздрогнуть даже самых хладнокровных наблюдателей.

Капутнахер взвыл так, будто его доктор пытал его каленым железом, а не просто обрабатывал рану. Он дернулся, едва не сбив медика, и вцепился в ближайший край крыла.

Доктор, не обращая внимания на агонию пациента, спокойно, методично и очень щедро лил йод прямо в пилотскую задницу на рану, словно святой водой окропляя грешника. От толчка лётчика, жидкость разлилась, растекаясь по коже, и моментально впитываясь, превращая задницу в желто-зелёную картину абстракциониста.

— Ай-ай-ай-ай-ай! — Капутнахер заорал ещё громче, дёрнулся, но тут же схлопотал по затылку от доктора.

— Стой смирно, герой хренов! — проворчал медик, продолжая обрабатывать рану.

— Вы меня убиваете! — захлёбываясь соплями, взвыл Хейно. — Лучше бы пуля сразу в голову, чем этот ваш проклятый йод!

Вокруг раздались смешки.

Лётчик Хейно Капутнахер стоял, придерживая дрожащими пальцами лётный комбинезон, пока доктор бинтовал его тыл. Он, заикаясь от волнения, выплёвывал слова, перескакивая с одного на другое.

— Я… я… на патрулирование! Осмотреть эшелон! Я увидел его… зашёл… осмотреть только!

Он снова всхлипнул, подтянул штанишки и наконец сумел закрепить их на талии.

— А они! Они сразу по мне очередь дали! Открыли огонь!

Толпа загудела.

— Кто они⁈ — рявкнул Кнюппель, перебивая истерику.

— ПОЕЗД!! — завопил Капутнахер. — Эти хреновы испанцы! Этот чёртов эшелон!

Кто-то нервно хохотнул.

— Я, как было приказано, зашёл в атаку, спикировал… Открыл огонь… Открыл огонь по эшелону! Попал. Попал в этот пулемёт. А они… Они…

Толпа в изумлении стала переглядываться и перешёптываться.

— Что, чёрт возьми⁈ — выдавил кто-то.

Вновь переживаемый ужас плескался в глазах пилота. Он судорожно кивнул, побелевшими пальцами вцепился в свой лётный комбинезон и произнес:

— А они изувечили мой самолёт к чёртовой матери и чуть меня не убили! Вот!

Капутнахер снова попробовал повернуться к начальнику задницей, чтобы продемонстрировать повреждённый тыл своего организма, но был остановлен решительным взмахом начальственной руки.

А Кнюппель медленно перевёл взгляд на самолёт. Дыры на фюзеляже, пробитая стойка шасси, разорванное полотнище крыла… не сказать что бы критично, биплан действительно был подбит.

Но самое ужасное — его пилот атаковал дружественных испанцев…

Если разбираться, это запросто может привести ко всеобщему пи… Нет. К упитанному русскому пушному зверьку размером с корову! Значит…

Как из поражения сделать победу? Объявить о победе первым и объяснить, в чём именно она заключается. Главное не сомневаться и действовать быстро.

— ВСТАТЬ! — заорал Кнюппель, что вороны на ближайшем дереве дружно опорожнили свои желудки и взлетели с криком.

— СМИРНО! — Вороны дружно перешли на повышенную скорость махов крыльями и рванули прочь.

Капутнахер вскочил, забыв про раненую задницу, вытянулся по струнке, придерживая штаны руками и поедая начальство глазами.

Толпа шустро изобразила подобие строя и замерла, внемля откровениям командира.

Кнюппель медленно прошёлся перед замершими пилотами.

— Республиканские бандиты захватили эшелон! Они открыли огонь по нашим самолётам!

Но!!!

— Наш бравый Капут… наш храбрый Нахер! наш доблестный Капутнахер!

— Не взирая на опасность, атаковал мятежников и уничтожил эшелон! Да! ВЕСЬ эшелон!

Не зря говорят, врёт как очевидец! И вот сейчас Кнюппель активно делал из окружающих самых убежденных очевидцев!

Он похлопал раненого засранца по плечу:

— Берите пример с нашего героя! С Хейно Капутнахера! Он был серьёзно ранен, но выполнил боевую задачу! — подвел итог своего короткого выступления.

— Хейно! За мной! — бросил Кнюппель и быстрой походкой помчался в штаб. К телефону!

Вторая половина июня 1937 года. Небо над железнодорожным туннелем в окрестностях города Авила.

Старинов завозился на заднем сиденье, пытаясь придвинуться ближе к краю, хотя и прекрасно понимал, что это не лучшая идея. Больная нога ныла, а открытая дверь сбоку словно манила вниз, туда, в пустоту. Но инстинкт любопытства оказался сильнее.

Он вытянул шею, приподнялся, почти высунулся наружу, цепляясь за обшивку, и, щурясь, посмотрел на правое крыло над головой.

— Придурок! Аккуратнее. Выпадешь нафиг со своей ногой! — Командир воздушного судна провёл краткий брифинг по технике безопасности полётов.

Где-то там, сзади, в вихре воздуха, мелькало и клубилось что-то странное.

— Лёша! — крикнул Илья, стараясь перекричать рёв мотора. — А что это за след за нами тянется⁈

Лёха, не отрываясь от контроля полёта, мгновенно напрягся.

— Какой ещё след⁈ — бросил он, дёрнув головой.

Старинов глубже высунулся, уже сильно рискуя сверзиться в открытый провал, но подтвердил увиденное:

— Полоса! Тёмная, будто дым от сигареты на ветру в жгут закручивается и тащится за нами!

Он вдохнул носом — и тут же поморщился.

— И бензином жутко воняет!

Лёха побледнел, быстро пробежался взглядом по приборам, и уставился на топливный датчик, а затем повернул голову вбок, пытаясь хоть краем глаза увидеть крыло, но ракурс был неудобный.

Если у них реально пробит бак, через пару минут стрелка начнёт опускаться быстрее, чем падающий в штопор самолёт.

Лёха быстро глянул вправо,

— Илья, ты видишь, откуда течёт⁈

— Да прямо с правого крыла и течёт, ближе к фюзеляжу! — Старинов щурился, пытаясь понять, откуда именно уходит бензин.

Внутри у Лёхи всё сжалось.

Глава 5

Как выносит нас земля!

Вторая половина июня 1937 года. Правая сторона железнодорожного полотна со стороны города Авила.

Услышав стрельбу, Педро Очоа, упал первым. Ну или одним из первых.

Когда до него дошло, что одна часть его батальона радостно истребляет другую, засевшую с другой стороны железнодорожного полотна, он едва не сорвал голос, пытаясь остановить этот фарс. Педро Очоа почувствовал, как у него задергался глаз.

Он надрывал голос и размахивал руками, но впрочем не спеша подниматься.

— СТОП, ИДИОТЫ! НЕ СТРЕЛЯТЬ! — орал он, но его голос терялся в хаотичном треске винтовок.

Ещё несколько выстрелов, чей-то истошный вопль, и наконец грохот стих. С трудом остановив перестрелку, которую устроили его же бойцы с разных сторон железнодорожного полотна, подождав, когда к нему подойдут сержанты, он опасливо поднялся. Педро Очоа глубоко вздохнул, сжав кулаки так, что побелели костяшки.

— ЦЕЛЫХ ДЕСЯТЬ МИНУТ потребовалось, чтоб привести этих придурков в чувство! — выдохнул он сквозь зубы.

Когда, наконец, порядок был восстановлен, и бойцы перестали палить друг в друга, выяснилось самое интересное.

Его косорукие и косоглазые воины, которые никогда не могли попасть в мишень, тут вдруг проявив завидную меткость, ухлопали аж троих своих же товарищей!

— Браво, сеньорес! — процедил Педро Очоа, не веря своим глазам.

Ротные и взводные пытались навести порядок, собирая потрёпанных бойцов в шеренги, но Педро Очоа даже не обращал на это внимания.

Его злило не только то, что половина его батальона оказалась безмозглыми идиотами с винтовками, но и то, что теперь ему предстояло как-то объяснить, КАК ЭТО ВООБЩЕ МОГЛО ПРОИЗОЙТИ!

Так что Педро Очоа в этот момент срочно решал другую проблему: Как, мать его, отмазаться от заслуженного пендаля в свой юридически неподкупный зад? И тут до него дошло.

Он не успел отследить, когда и как, но… все трое убитых уже были раздеты и обобраны его трусоватыми орлами. Они были раздеты. Нет, не просто раздеты — их обобрали подчистую.

Бойцы его батальона, в прошедшем бою трусливо палили куда то зажмурив глаза, но зато успели обшмонать убитых товарищей так, что у них не осталось ни сапог, ни поясов, ни даже носков.

Педро Очоа моргнул, осознал, что это значит, и… улыбнулся.

А почему бы и нет?

— Так даже лучше…

В голове быстро складывалась легенда.

Вот тебе, пожалуйста, и три шпиона! Тех самых, на поиски которых его отправили!

Он мысленно похлопал себя по плечу за находчивость и уже начал диктовать донесение своему начальнику штаба — бывшему мирному владельцу похоронного бюро, который, казалось, мог бы расписать на красивой бумаге даже собственную кончину.

Педро Очоа перевёл дух, сжал кулаки, на секунду закрыл глаза и, когда снова их открыл, начал диктовать донесение таким тоном, будто они только что захватили вражескую столицу.

— В самоотверженной атаке, при поддержке союзной авиации… — Педро Очоа не забыл лизнуть в задницу немцев, для солидности. Он сделал паузу для эффектности, — батальон уничтожил… отделение вражеских…

Штабист моргнул, изогнул брови, выражая крайнюю степень удивления таким незначительным размером происшедшего. И не спеша записывать подобную глупость.

— Нет, что я говорю! Взвод!

Он прикинул число жертв и решительно добавил важности…

— Нет, ДО РОТЫ диверсантов!

Штабист тихо кивнул, грустно улыбнулся и принялся старательно выводить текст, словно писал важнейший документ в своей жизни.

Но тут…

Вдалеке грохнул взрыв!

Очоа резко повернул голову, приставляя руку ко лбу, вглядываясь вдаль.

Что там ещё⁈

Ротные и взводные, отбросив все вопросы, начали быстро строить бойцов. Педро щурился на горизонт.

Что там ещё произошло? И кто снова начудил? Если не разобраться первым, то разберутся за него. А это последнее, чего ему хотелось.

— Бегом марш!

И он погнал своё потрёпанное, но теперь уже безусловно «победоносное» войско вперёд, надеясь новым героическим эпизодом культурно прикрыть свой прошлый косяк. И главное отвести любые подозрения, от того как он состряпал красивую, но совершенно фальшивую победу.

Вторая половина июня 1937 года. Небо в окрестностях города Авила.

Лёха пристально вглядывался в горизонт, прокручивая в голове карту местности. Он по мере возможности сориентировался и направил самолёт по прямой к позициям республиканцев. Но даже так до ближайшего аэродрома истребителей в Сото оставалось как минимум километров восемьдесят, а то и все девяносто.

К глубокому сожалению нашего героя, чуть в стороне под ним тянулась дорога из города в сторону аэродрома.

Движение на дороге было редким. Он обогнал пару пылящих грузовиков, несколько повозок устрашающего вида, запряжённых понурыми лошадьми. К счастью, просто марширующих по дороге пехотинцев он не заметил.

Дорога, поля, перелески и редкие рощицы мелькали под крыльями, но не давали главного ответа: где приземлиться?

Он снова бросил взгляд на приборную панель, и сердце сжалось неприятным холодком. Стрелка топливомера падала на глазах. Начав с половины бака, она уже перешагнула отметку четверти и уверенно приближалась к красной зоне. Бак не просто подтекал — он истекал, как пробитая артерия.

Услышав крик Ильи про утечку топлива, первым делом он щёлкнул тумблер, переключая подачу топлива на резервную магистраль. В душе молясь, чтобы был повреждён топливопровод, но, похоже, дело было в самом баке.

Лёха сбросил газ до минимальных оборотов, когда самолёт уверенно держался в воздухе, надеясь замедлить утечку топлива. Он снова огляделся в поисках места для посадки. Выбирать не приходилось — он либо сядет сам, либо самолёт сам сделает это за него. До республиканцев топлива не хватало в любом случае.

И сейчас перед ним во весь рост встал вопрос: где?

Лёха, не отрывая взгляда от горизонта, крикнул назад, перекрывая гул мотора:

— Илья, сколько у тебя патронов⁈

Старинов, ворча, покопался под сиденьем, шаря в темноте среди всякого хлама — тряпок, кучи пустых стреляных гильз и какого-то мусора, который Лёха таскал с собой, будто это могло когда-нибудь пригодиться.

— Ща, погоди! — донеслось сзади.

Лёха на секунду оглянулся, а в этот момент Старинов радостно заорал:

— Ещё одна лента! Та самая, что ты привёз!

Он выдернул её наружу, размахивая трофеем, словно охотник, нашедший последний патрон перед атакой на медведя.

Лёха кивнул, облегчённо выдохнув. Хоть что-то.

Но тут же Старинов озвучил ещё одну новость:

— А вот еды, Лёша… еды вообще нет ни хрена!

Наступила короткая пауза.

Лёха только скривился, ощущая, как внутри неприятно сжался пустой желудок. Ел он, надо сказать, уже больше суток назад.

— Ну и ладно, пожрём потом… если доживём. — пробормотал он, снова сосредотачиваясь на управлении.

Сзади недовольно забурчал Старинов, явно не согласный с таким распределением ресурсов.

Лёха плавно заложил вираж блинчиком в сторону от дороги.

Ну же! Где хоть клочок нормальной земли⁈

Пальцы сжались на ручке управления.

Перед ним стоял выбор, от которого зависело всё.

Уже потом можно было решать, что делать дальше — попытаться устранить течь и найти где-то топливо или поджечь самолёт и уходить пешком.

Первый вариант, конечно, исключительно рискованный. Даже если он залатает бак, то где взять бензин?

Второй — ещё хуже. Пешком по чужой территории, да ещё и с раненым Ильёй. Уже прошло больше суток с момента ранения, и, по-хорошему, нужно было срочно двигаться в госпиталь. Антибиотиков пока не было, и всё зависело от того, насколько хорошо и своевременно обработана рана.

Но всё это отходило на второй план.

Сначала — приземлиться.

И срочно.

Вторая половина июня 1937 года. Палаточный городок немецкой эскадрильи, аэродром в окрестности города Авила.

Гауптман Кнюппель точно знал главное правило выживания в армии: первый, кто доложит, того и тапки… в смысле, тот и прав, и главное, задаст тон всей истории.

А если задать тон правильно…

Значит, можно не только избежать разноса, но и выжать из скользкой ситуации максимум пользы. Он поколебался несколько мгновений, в голове выстраивая непротиворечивую, а главное, выгодную ему картину произошедшего.

Ложь должна быть простой. Ложь должна быть убедительной. Ложь должна приносить награды.

Кнюппель вздохнул, кивнул связисту и решительно взял трубку.

— Господин генерал. Так точно. — Голос его был чётким, уверенным, как будто он докладывал не выдуманную ахинею, а только что выигранное сражение за Мадрид.

— Докладываю! В соответствии с вашим гениальным приказом были отправлены самолёты на поиск бандитов.

Он сделал небольшую паузу, чтобы генерал успел осознать важность момента.

— Благодаря вашему предвидению, во время патрулирования была обнаружена диверсионная группа противника численностью до усиленной роты.

Хрен его знает, кто в кого и почему стрелял. А рота, да ещё и усиленная, звучит солидно.

— Бандиты сумели захватить поезд у этих идиотов… Э-э-э… этих разгильдяев испанцев. И прорывались на нём к линии фронта.

Кнюппель уже начал разгоняться, а дальше оставалось только разбавить историю красивыми мазками.

— Обнаружив захваченный эшелон, наш самолёт был обстрелян бандитами. Наши лётчики героически атаковали состав.

Факт.

— С риском для жизни, несколько раз пикировали на состав. Усилиями наших лётчиков эшелон был остановлен.

Факт. Ну, почти факт.

— С наилучшей стороны проявил себя лейтенант Капутнахер.

Полуправда.

— Да, наш мальчик, тот самый. Племянник нашего… да-да, ваш протеже.

Бинго. Неоспоримый факт.

Кнюппель даже услышал в трубке, как генерал шевельнулся и довольно заворчал что-то на том конце провода.

Теперь ударный момент:

— Он был серьёзно ранен, но сумел уничтожить состав мятежников!

«Был ранен» — сто процентный факт.

«Уничтожил эшелон» — это уже не полуправда. Это откровенная ложь.

Но КТО теперь будет проверять? И главное ведь, может, и правда уничтожил!

Наступила короткая пауза.

Кнюппель выжидал, слушал нравоучения генерала и ждал его реакции.

И вот, наконец…

— Есть написать представление на отличившихся к «Железному кресту».

Генерал поддержал его! Теперь эта история покатится по всем инстанциям, обрастая подробностями, как снежная лавина при сходе с горы.

Картина завершена. Остаётся только дорисовать детали.

Он положил трубку и медленно выдохнул. Отлично. Всё получилось даже лучше, чем он ожидал. Лёгкая испарина вышла на лоб, но внутри разлилось приятное тепло.

Теперь задача номер два.

Он поднял глаза на штабиста — хмурого, противного и молчаливого типа, который мог излучать скуку даже на праздновании собственного дня рождения в пивной.

— Нужно написать представления. — Кнюппель щёлкнул пальцами.

Штабист молча кивнул, занял место за столом и приготовил бумагу и ручку.

— Лейтенант Хюйно Капутнахер — за проявленную отвагу и героизм при уничтожении бандитов — Железный крест второй степени.

Штабист кивнул, неторопливо скрипя пером и периодически макая его в чернильницу.

— Наши лётчики, принимавшие участие в налёте на Мадрид, посмотрите там в расписании, кто именно — упоминание и благодарности в приказе по части.

Штабист вновь кивнул. Перо заскрипело по новой, выводя красивые буквы на листе бумаги, превращая вымысел в историю.

Гауптман Кнюппель сделал паузу, опёрся руками на стол и задумался.

Потом медленно, совершенно не дрогнув, выдал последнее дополнение:

— Гауптман Кнюппель… Железный крест первой степени.

Штабист на мгновение поднял глаза. Тяжёлое молчание зависло в воздухе.

— Обер-лейтенант Краутеншвайн… наградить…

С лица штабиста стало можно писать картину «Опять двойка».

— Нет! Это недостаточная награда, — на ходу переобулся Кнюппель, — Обер-лейтенант Краутеншвайн… Выписать денежную премию из нашего фонда эскадры.

Штабист заулыбался, опустил взгляд обратно на бумагу, кивнул в третий раз и перо снова заскрипело, превращая вымысел в исторические факты для потомков.

Кнюппель довольно откинулся на стуле:

— Вот так, ребята, делается история! — довольно щурясь продекларировал гауптман.

Вторая половина июня 1937 года. Небо в окрестностях города Авила.

Лёха ещё раз прошёлся глазами по земле, стараясь разглядеть хоть что-то, что напоминало бы нормальную посадочную площадку.

И вот — метрах в четырёхстах от дороги, за небольшим перелеском, мелькнуло поле. На первый взгляд ровное.

Не идеально, конечно, но лучше, чем врезаться в холмы или пикировать в гущу деревьев.

Хренов завёл самолёт в плавный вираж, прошёл над полем, внимательно всматриваясь в неровности, развернулся, делая крюк над дорогой.

Грузовики и повозки остались далеко позади, никто не выглядывал из перелеска с винтовкой наготове, и в воздухе не было ни одного вражеского самолёта.

Казалось, они тут одни.

Наш герой, не отрываясь от управления, крикнул назад, перекрывая гул мотора:

— Илья, держись изо всех сил, садимся!

Сзади донеслись невнятные ругательства и возня — Старинов, похоже, пытался найти, за что ухватиться, одновременно проклиная всё на свете.

Не отвлекаясь на разговоры, Лёха старался лишний раз не накренять самолёт, филигранно работая ручкой управления и педалями, плавно зашёл на посадку.

Шасси коснулось земли — сначала мягко, потом резко подскочило на неровности.

Самолёт запрыгал, словно на брусчатке, пару раз чуть не завалился набок, но Лёха держал его, стиснув зубы.

Несколько долгих секунд машина болталась, как пьяная, но затем успокоилась.

Колёса катились по траве, поднимая за собой пыльный след, а «Шторьх» переваливался на кочках, пока, наконец, не начал замедляться.

Впереди была рощица — Лёха повёл самолёт в её сторону, так, чтобы он оказался в тени деревьев, подальше от лишних глаз.

Они сели. Человек не из этого времени выдохнул. Небо отпустило их.

Самолёт, преодолев последние метры по полю, наконец замер у края рощицы. Товарищ пилот выключил зажигание, мотор вздёрнулся напоследок и захлебнулся тишиной. После гула винта и вибрации фюзеляжа тишина буквально оглушила.

Лёха обернулся назад и увидел, как Илья Старинов, раскорячившись и уперевшись ногами в стойки, вцепился в пулемёт, словно это был последний якорь в бушующем океане.

— Ну и как тебе полёт? — с нервной усмешкой поинтересовался Лёха.

Старинов, не спеша завозился, сделал кислую мину.

— Уже всё? Можно перестать бояться? Да как на телеге по булыжной мостовой, только ещё веселее, — пробурчал он. — Если бы не этот чёртов пулемёт, вообще кайф.

Ловкий погонщик немецкой табуретки, правда, уже, похоже, в отставке, хмыкнул, выскочил из кабины, вдохнул воздух и сморщился.

Пахло бензином. Резко и сильно.

Не туманным следом, который мог остаться от утечки в воздухе, а живым, свежим запахом, явно подсказывающим, что где-то топливо продолжает сочиться.

Лёха быстро пробежался вокруг самолёта, пытаясь увидеть пятна на фюзеляже или траве.

— Держись, Илья, сейчас тебя выгружу, — бросил он через плечо.

— Неужели долетались? — проворчал Старинов, пытаясь разогнуться.

Переквалифицированный в механика пилот, подбежал, помог Илье выбраться из кабины, стараясь не задеть его раненую ногу.

— Давай я тебя вон туда, к деревьям оттащу. С пулемётом. Гляди в сторону дороги, а я пока посмотрю, где у нас течёт.

Старинов, захватив пулемёт и передвигаясь с осторожностью, улёгся в тени, у корней дуба, взглянул в сторону дороги, что виднелась метрах в трёхстах за перелеском.

— Какие у нас планы, товарищ воздушный извозчик? Ты, кстати, уверен, что нас тут никто не заметит? — спросил он, вытягивая ногу и закусывая губу от боли.

— Если нас заметят, ты об этом узнаешь первым, — бросил Лёха, залезая под крыло, — просто потому что в тебя начнут стрелять.

— Оптимистично, Хренов! Исключительно оптимистично! Я вообще хочу заметить, что флотские лётчики вообще производят впечатление самых позитивно заряженных людей человечества! После минёров, конечно.

Товарищ проигнорировал это замечание, откручивая крепёж и начиная снимать обшивку.

— Илья, лучше скажи, что будем делать, если бак пробит так, что залатать невозможно?

Старинов покрутил головой, оценивая местность.

— Тогда уходим пешком. Ты помнишь, что я с простреленной ногой? Придётся тебе захватывать средство передвижения!

Лёха вытащил одну из панелей обшивки потолка кабины, покрутил её в руках и, не сомневаясь, выкинул в сторону леса. Он заглянул внутрь, пошарил рукой, куда смог дотянуться. Запах бензина стал резче.

Он выругался.

— Дерьмо…

— Нашёл? — раздался крик Старинова.

— Похоже, нашёл. И оно мне не нравится.

Алексей Хренов глянул на Старинова.

— А у тебя нож есть?

Глава 6

Удача пахнет керосином

Вторая половина июня 1937 года. Склады у железнодорожной станции города Авила.

Где-то на окраине Авилы, у склада возле железнодорожной станции, в воздухе стоял тяжёлый запах бензина, пота и пыли. Жара раскаляла рельсы и крыши вагонов, солнце отражалось от металлических бочек, сложенных неподалёку от грузовика. Топливо выгрузили с эшелона, пришедшего в конце прошлой недели, и теперь распределяли по разнообразным потребителям. Аэродром Авилы был в числе приоритетных, бывало, их машины приходили до четырёх-пяти раз в день.

Фельдфебель, невысокий, но жилистый немец, стоял, уперев руки в бока, и наблюдал за работой. Топливо пришло из Германии, и он собирался лично проследить, чтобы ни одна капля не исчезла на сторону у этих испанских бездельников. Испанские солдаты, ворча и переглядываясь, катили тяжёлые бочки по деревянному настилу. Одна глухо бухнулась на подстилку из мешков, другая чуть было не прищемила ногу грузчику, но тот вовремя отпрыгнул.

Основная колонна ушла уже часа два назад, а его грузовик застрял на этом проклятом складе. Сначала молодой и неопытный водитель заглох, сдавая задом, и никак не мог завести новый немецкий грузовик. А потом прямо перед ним влезли танкисты со своим лейтенантом. Против лейтенанта он не потянул по званию, и пришлось ждать.

В кузове грузовика «Опель Блиц» уже ждали отправки ряды аккуратно поставленных бочек. Пространства оставалось немного, но нужно было втиснуть ещё канистры, и испанцы попытались просто набросать их сверху. Рявкнув, как рассерженный лев в зоопарке, фельдфебель добился, чтобы каждая бочка и канистра была ровно поставлена и плотно зафиксирована. Он лично проследил, чтобы ничего не вытекало и все крышки были надёжно закручены.

— Давай быстрее! — рявкнул он, похлопав себя по ремню, где висел парабеллум.

Испанцы бурчали что-то явно нелицеприятное для него себе под нос, но ускорились. Они запихали последние канистры, ещё раз проверили, чтобы груз не болтался слишком сильно, и наконец работа была закончена. Грузовик был загружен под завязку — три тонны, не меньше.

Фельдфебель довольным взглядом окинул машину, покрутил в руках ремень планшетки и подписал кладовщику накладные. Он вытер ладонью пот со лба, показывая, как он устал, словно лично перетаскал все бочки. Удовлетворённо кивнув, фельдфебель махнул рукой:

— Готово. Поехали!

Двое испанцев с винтовками забрались в кузов и уселись у заднего борта на узких деревянных лавках, привычно поставив оружие между ног и придерживая его коленями.

Сам фельдфебель залез в кабину, важно плюхнувшись на место пассажира.

За рулём сидел ещё один немец — молодой водитель из снабженцев, обиженный на фельдфебеля за утреннюю выволочку и теперь угрюмо сопящий в усы.

Мотор рыкнул и мерно заурчал, грузовик качнулся, взревел выхлопной трубой и медленно тронулся в сторону выезда из города. Колёса с глухим звуком вкатывались в выбоины грунтовой дороги, подвеска жалобно скрипела. В кузове бочки лязгали, канистры подпрыгивали на каждой кочке, создавая глухой дребезг.

Испанцы, сидящие сзади, переговаривались вполголоса, сплёвывали в пыль, лениво озирались по сторонам. Пропетляв минут десять по кривым улочкам города грузовик выехал на грунтовое шоссе. Скрытые тентом кузова от глаз немецкого надсмотрщика, испанские карабинеры украдкой достали сигареты и, наплевав на технику безопасности, закурили. Немецкий фельдфебель молчал, сосредоточенно глядя вперёд. Ему было плевать на неудобную дорогу, мрачного водителя и на болтовню этих испанских чертей.

Мыслями он был далеко, дома в Аугсбурге, размышляя и подсчитывая, сколько марок у него должно остаться после этой испанской кампании и хватит ли этого, чтобы посвататься к Грете, дочке бакалейщика через дорогу от его дома.

Вторая половина июня 1937 года. Дорога от железнодорожной станции города Авила до аэродрома.

Лёха, не теряя времени, экспроприировал у Ильи нож, упёрся в сиденье и начал разрывать обшивку потолка кабины. Края ткани поддались легко, потянув за собой куски утеплителя, а следом открылся доступ к баку, топливопроводам и прочей тряхомудии, культурно спрятанной под панелями.

Снизу бак выглядел вполне себе целым. Лёха провёл рукой по металлу, нащупал края пробоин и хмыкнул.

— Ну, что сказать… Илья! Нашему везению можно позавидовать!

— Повезло? — недоверчиво буркнул Илья, пытаясь поудобнее устроиться у дерева. — Ты вообще слышишь себя⁈ У нас пробитый бак, нет топлива, мы сидим в чёрти-каких кустах, и ты говоришь «повезло»⁈

Лёха усмехнулся и похлопал по баку.

— Ага. Потому что могло быть значительно хуже.

Пуля прошила бак наискось — аккуратная дырочка на входе, чуть выше ребра, где днище переходит в боковую стенку. На выходе, правда, дело обстояло хуже — там она уже прилично разорвала металл, пробив верхнюю поверхность бака.

Но бак не взорвался и не потёк, как дуршлаг. В нынешнем состоянии из 240 литров полной заправки в баке осталось литров десять, может, пятнадцать. Именно они плескались внутри, тихонько перекатываясь при каждом движении.

И это был шанс.

Лёха внимательно, буквально по сантиметру, исследовал бак из кабины, потом даже залез снаружи на крыло, осмотрел повреждения. Самозванец, выдающий себя за механика самолёта пришёл к своему, единственно правильному мнению — залатать можно.

Он огляделся, подобрал палку подходящего размера и сунул её Илье в руки вместе с ножом:

— Давай. Строгай чопики! Первый вот такого примерно размера. — Он продемонстрировал Илье свой грязный большой палец.

Илья удивлённо повертел палку в руках, потом посмотрел на новоявленного учителя, явно ожидая обоснования нарезанного ему фронта работ.

— Хренов, я тебе плотник, что ли⁈

— Ты не плотник! Ты артист деревянного зодчества. — Лёха заржал. — Ну и спаситель наших задниц по совместительству! Так что ты лежишь тут, или сидишь и стругаешь, пока я бегаю вокруг самолёта и разбираюсь с повреждениями.

— Прямо сейчас начинать или можно перекурить перед трудовым подвигом?

— Курить вредно! — безапеляционно произнес сторонник ЗОЖ — да и сигарет нет больше.

— Ну, если хочешь, могу тебе ещё политинформацию прочитать взамен. Не хочешь? Зря ты отказываешься от политического просвещения в трудной боевой обстановке да ещё и от своего проверенного товарища!

— Иди, балаболка, проверяй свой аэроплан, язык у тебя без костей! — отозвался Старинов, начав выстругивать.

Видимо, на нервах словесный понос мутной волной подхватил нашего товарища и унёс. Илья вздохнул, улыбнулся, обречённо махнул рукой и начал строгать. Лёха почувствовал прилив бодрости. Настроение резко улучшилось.

А почему бы и нет?

Мало того, что они живы, так ещё и есть реальный шанс улететь отсюда. Лететь гораздо быстрее, чем шариться по вражеской пересечённой местности, прячась от патрулей и рискуя получить пулю.

Плюс ко всему — он летать любил. А бегать — вот совсем не очень.

Так что идея была отличной. Он заглянул в самолёт, посмотрел на приборную панель. Стрелка топливомера почти упала в ноль, но топливо явно хлюпало в баке. Значит, если заделать пробоину, ещё можно будет что-то вытянуть.

— А бензин ты где возьмёшь? — саркастически спросил Илья, не отрываясь от выстругивания деревянных затычек.

Лёха лукаво усмехнулся, щёлкнул пальцами и со всей уверенностью в мире выдал:

— Скоро испанцы привезут.

Старинов замер, перевёл на него подозрительный взгляд и недоверчиво переспросил:

— Какие ещё испанцы⁈

— Те, что везут топливо на аэродром. Они скоро подъедут, а мы у них его экспроприируем.

Илья отложил нож, глубоко вздохнул, задумчиво почесал затылок и посмотрел на Лёху, как на психа.

— Ты сейчас серьёзно⁈

— Как никогда.

— То есть ты хочешь сказать, что где-то тут, неподалёку, к нам едет грузовик с горючкой, и мы такие выйдем, помашем ручкой, и они сами нам его добровольно отдадут?

— Почти добровольно. Только не машем, а целимся, и не ручкой, а пулемётом.

Видя непонимающее лицо Старинова, Лёха решил снизойти до объяснений:

— Илья, смотри. — Наш герой махнул рукой вправо. — Туда километров через семь — восемь аэродром франкистов.

Потом менеджер логистики махнул лапой в другую сторону.

— А туда — примерно столько же станция со складами, куда приходит топливо. Знаешь, сколько истребитель жрёт топлива за вылет? А бомбер? Лично я заливал… — поймав скептический взгляд Старинова, товарищ менеджер решил честно уточнить:

— Ну ладно, ладно, спиз… видел в общем, как заливают почти полторы тысячи литров.

Прямо на аэродром железка не приходит, значит, и бензовозы сновать должны тут регулярно.

— Главное, чтобы они не катались колоннами под прикрытием солдат. Но тут тыл… Был, до нашего появления, так что вряд ли они так уж перестраховываются. Да и думаю, у них на весь аэродром один-два бензовоза.

Так что ждём «поставщиков топлива».

Старинов нахмурился, окинул взглядом лес, дорогу, затем Лёху и, наконец, пулемёт.

— Знаешь, Лёша, у меня есть одна большая просьба.

— Какая?

— Если нас в итоге пристрелят за твои охренительные идеи, скажи мне об этом заранее. Я хоть присяду, чтобы не падать с высоты.

Лёха расхохотался:

— Договорились! Ты одним глазом следи за нашими «поставщиками топлива» на дороге!

Старинов тяжело вздохнул и продолжил строгать чопики.

А Лёха удовлетворённо кивнул и помчался осматривать самолёт на предмет прочих повреждений.

Вторая половина июня 1937 года. Аэродром Сото, окрестности Мадрида.

Утром Иван Евсеев ходил мрачным, хотя сам не понимал, отчего так скверно на душе. Нет, он не жаловался на жизнь, не терзался отчаянием, но где-то внутри грызло неприятное чувство вины, липкое, как смола. Он старался отмахнуться, но оно цеплялось, скреблось, нашёптывало что-то неприятное.

Вчера на аэродром нагрянул местный НКВДшник с водителем. Невысокий, с обширными засылинами и колючими глазами, несмотря на такую жару он был кожаном плаще. Он деловито расспрашивал пилотов о том самом вылете, когда Ивана сбил его собственный ведомый. Иван невольно напрягся, ожидая, что сейчас начнётся классический допрос: «Как стрелял? Куда попал? А не специально ли?» Но оказалось, что чекиста больше интересовал не он, а… Алексей Хренов.

Когда это выяснилось, Иван внутренне расслабился, но всё равно отвечал на вопросы сдержанно, рублено: «Да» и «Нет». Всё остальное пускай объясняет Казаков. В конце концов, он здесь командир. Однако, несмотря на облегчение, ощущение, будто он чем-то подставил Хренова, никуда не делось.

Чекист ушёл к начальству, к Осадч… хм. Точнее, тут его звали Казаковым и он терпеть не мог, когда кто-то ошибался в фамилии.

Иван поморщился, вспоминая этого нахального морского бомбера, который умудрялся сочетать в себе и отвагу, и цинизм, как будто одно поддерживало другое.

Хренов. Этот бомбер ещё и спорил с ними, с ним и с Казаковым, спорил до хрипоты, размахивал руками, показывал перестроения самолётов в воздухе. Говорил, что нужно летать парами, а не тройками. Казаков тогда смотрел на него исподлобья, но Иван заметил, через пару дней Казаков «втихаря» из двух троек сделал три пары. И летать сразу стало удобнее. А Хренов? Этот наглец лишь ухмыльнулся при очередном прилёте на своей летающей табуретке в цветах врага, и больше на эту тему ничего не говорил. Словно знал, что так и будет.

А потом… потом Иван вспомнил Надю.

Надю из «Комсомольской правды». Когда он впервые увидел её в Мадриде, его словно ударило током. Он влюбился без памяти, как мальчишка. Пытался ухаживать, оказывать знаки внимания, а она… она улыбалась, благодарила, но смотрела как-то мимо, будто мысли её были где-то далеко.

Позавчера Надя примчалась в Сото. Иван помнил этот момент до мелочей: её раскрасневшееся от быстрой езды лицо, волосы, выбившиеся из-под берета, рыжие кудри и широко распахнутые глаза, полные тревоги.

— А где Алексей⁈ — первое, что она спросила, даже не поприветствовав никого.

Иван помнил, как у него внутри что-то оборвалось. Он стоял молча, сжав кулаки в карманах, пока кто-то из механиков говорил, что Хренов улетел в ночь перед ее приездом. Он увидел, как погасли её глаза, как она прикусила губу и отвернулась, будто не хотела, чтобы кто-то увидел её разочарование.

Тогда ревность ударила в грудь, растеклась по телу горячей волной, заставила сжать зубы. Он боролся с ней, гнал прочь, но она не уходила. Потом вроде бы отпустило, но ненадолго. Она просто спряталась в угол сознани, поджидая удобного момента.

А теперь вот это чувство вины… Может, его подкормили остатки ревности? А может, просто было стыдно перед тем парнем, кто его спас?

Он плюнул, решив больше не копаться в себе. Лучше уж лететь в бой, чем гонять по кругу бессмысленные размышления.

Сегодня их «ишачки» — две пары — сопровождали три пары И-15х, летящих на штурмовку с бомбами. Настоящие истребители прикрывали братьев-«чайников» — впервые за утро улыбнулся Иван, это было важно. А остальное…

С остальным разберёмся потом.

Вторая половина июня 1937 года. Дорога от железнодорожной станции города Авила до аэродрома.

Минут через тридцать чопики были готовы. Один потолще и подлиннее, другой потоньше и покороче, оба с небольшой конусностью. Илья выстругал их с таким усердием, что хоть в музей деревянных изделий отправляй.

Лёха взял их в руки, покрутил, оценил работу.

— Ну вот! — довольно сказал он, покачивая головой. — Надо бы ещё резьбу по дереву добавить, вообще произведение искусства было бы.

— Иди ты к нафиг! — отмахнулся рукой Илья. — Теперь забивай их сам, тут я тебе не помощник.

Лёха хмыкнул, залез в кабину и начал установку затычек. На забивание у него ушло ещё полчаса. Подручных инструментов не было, так что Лёха использовал всё, что мог — рукоятку ножа, приклад пистолета, собранные в округе булыжники — лишь бы чопики сели как можно плотнее.

Закончив, он сел на край кабины, вытер пот с лица и осмотрел свою работу.

Нижний чопик сидел как влитой. Ни одной капли не просочилось.

— Ну, этот держать будет. — констатировал Лёха, похлопав по нему ладонью.

А вот верхний…

С ним всё было не так радужно. Там и дырка была более рваная, и края загнулись наружу, и сам чопик побольше

— Как он тебе? — поинтересовался Старинов, с любопытством наблюдая Лёхину суету.

— Сел, конечно. — Лёха ещё раз влез на вернее крыло и оглядел бак. — Но если на взлёте начнёт трясти как следует, я бы на него не поставил.

— То есть либо мы полыхнём ярким факелом, либо мы взлетим и будем нюхать пары бензина? — попытался пошутить Илья.

— Примерно так. — улыбнулся в ответ наш герой.

— Лёша, ты мне и нервы лечишь.

— Не благодари. Посттравматические стрессовые расстройства психики — мой конёк! — не задумываясь выдал в ответ наш попаданец, чем вызвал очередную оторопь у Старинова.

Лёха вновь отряхнулся, стряхнул древесную стружку с ладоней и вылез из кабины.

Теперь оставалось главное — достать топливо.

За всё время ремонта по дороге прошло несколько машин — в сторону города.

* * *

Как всё гениальное засада была устроено просто. Илью с пулеметом устроили в кустах с одной стороны дороги. Лёха занял позицию с другой и ближе к городу. Илья должен был дать очередь по кабине и остановить бензовоз. Лёха отстрелить выскочивших из кузова солдат. И вуаль! Бензин наш!

На такую засаду Старинов плевался, как верблюд обожравшийся колючек, но ничего лучшего в их репертуаре не проглядывалось.

Минут через двадцать в сторону города показалась неторопливо ковылявшая телега с сеном, управляемая стариком, который выглядел так, будто застал ещё Наполеона.

Старик держался прямо, а его тёмные глаза бегло оглядывали местность, словно оценивали дистанцию для стрельбы.

Лёха тихо наблюдал за ним из-за кустов, но дед будто почувствовал его взгляд. Кобыла, пыхтя, остановилась прямо напротив Лёхи.

— Эй! Военный! — внезапно крикнул старик, щурясь и глядя прямо на него. — Здесь плохое место прятаться! Тебя издалека видно!

Глава 7

Лайди-лайди, лайди-лайдай…

Вторая половина июня 1937 года. Дорога от железнодорожной станции города Авила до аэродрома.

Через двадцать минут вдали показалась неспешно приближающаяся запряжённая в нагруженную сеном телегу лошадь, которая выглядела так, словно успела поучаствовать во вторжении в Россию вместе с самим Наполеоном. Управлял ею сухощавый, морщинистый дед. Старик сидел с прямой спиной, словно на параде, а его цепкий и внимательный взгляд быстро скользил по окружающей местности, будто высчитывал дистанцию до цели перед выстрелом.

Лёха, старательно укрывшись в кустах, не сводил с него глаз. Однако погонщик кобылы, казалось, просветил кусты рентгеном. Он слегка натянул вожжи, и кобыла, пыхтя и недовольно поводя ушами, остановилась прямо напротив укрытия Лёхи.

— Эй, военный! — вдруг окликнул старикан с телеги, прищурив один глаз и внимательно вглядываясь в зелень. — Ты что, думаешь, хорошо спрятался? Да тебя за километр видно!

Лёха поморщился, не торопясь встал, отряхнулся и спокойно вышел из укрытия.

— Добрый день, уважаемый! Как ваши дела, какие виды на урожай? — Лёха включил максимум своего обаяния и знания испанского.

Через пару минут обсуждения кто, кого и сколько раз, а также откуда он и почему говорит, растягивая слова, как эти лентяи с юга, дед воскликнул:

— О! Руссия! — тон его резко сменился. — Молодец, Руссия! Ты лучше отойди вон до тех камней! Там самое место засаду устраивать!

Он ткнул костлявым пальцем метров на триста дальше по дороге, где виднелась груда камней.

— Там поворот, дальше отличное место для охоты. Как достали эти немцы и итальяшки! Всё поворовали, всё отняли… Фача гаврон! Девок всех перепортили! — продолжал жаловаться дед.

Лёха молча слушал, а старик тем временем, вдохновлённый вниманием, ударился в воспоминания.

— Эх, мало я этих немцев пострелял в ту Мировую войну! — проворчал он, хрустнув костяшками пальцев.

— Когда это вы воевали? Испания же нейтральной была.

— Ох, давали мы жару! — дед расправил плечи. — Целый испанский батальон был у лягушатников в их Легионе! Шеф-сержант! А воевать я начал ещё на Кубе, и с Америкой больше десяти лет сражался!

Лёха усмехнулся. Вот тебе и незаметный деревенский старик.

— Поезда под откос пускал лет десять после окончания войны? — пошутил он.

— Нет! Поезда не удалось! — расстроенно произнёс не понявший шутки дед. — Вот пароход, да! Взорвал! — лицо престарелого милитариста снова расцвело радостью от воспоминаний.

На вопрос о еде дед молча полез в узел, достал половину круглого каравая хлеба, пару луковиц и огурцов, аккуратно завёрнутых в чистую тряпочку.

Лёха без слов вспорол шов подкладки своей куртки, вытащил золотую монету в 25 песет и протянул старику.

— Спасибо. Это тебе, отец.

Старик отшатнулся, будто увидел призрак.

— Ты что, Руссия⁈ — в ужасе запротестовал он. — Сейчас бумажные деньги ничего не стоят! Это много! Очень много! У меня телега с лошадью меньше стоят! А тебе ещё далеко идти!

Лёха приподнял брови, задумался… и тут его осенило.

— Дед! А давай я у тебя её куплю!

Старик настороженно прищурился.

— Кого купишь?

— Телегу и лошадь куплю!

— А тебе она зачем, моя Динамита?

Лёха глянул на дорогу, затем снова на старика.

— Смотри… Ты подъедешь вон туда, за камни, встанешь, сено сбросишь. — Он ткнул пальцем в сторону каменной насыпи.

— Будто авария. Так, чтобы телега или машина с трудом, но проехали, а грузовик — уже не смог.

— И зачем? — старик всё ещё не понимал гениального замысла нашего попаданца.

— Если испанцы — подвинешься чуть, чтобы проехали. А если немцы или итальянцы — падай и прячься.

Старик нахмурился.

Лёха выдохнул и добавил, не скрывая ухмылки:

— Грузовик встанет, немцы выйдут, начнут орать… А тут мы их и прищучим.

Старик потёр подбородок, недоверчиво покачал головой, явно взвешивая предложение.

— Хитро ты задумал… Динамиту только жалко! Так мою кобылу зовут, — пояснил дед. — Ей, конечно, не сегодня-завтра уже пора на встречу с создателем, но всё равно жалко её…

Он молчал добрую минуту, потом махнул рукой и забрал золотую монетку:

— Ладно. Смерть в бою всё лучше, чем на колбасу переработаться! И этих фашистов, как ты сказал, прижучим. Но если моя кляча выживет — я её заберу обратно!

Лёха улыбнулся и кивнул:

— Договорились.

Легче всего прошло перемещение Ильи. Дед, увидев ещё одного русского с автоматическим дрыном в руках, заулыбался, долго и любовно гладил пулемёт, бормоча испанские ругательства.

— Лёша, а о чём дед разговаривает с пулемётом? — поинтересовался Старинов.

Наш полиглот прислушался, после чего синхронно перевёл:

— «Сын грязной шлюхи, какая же ты чудесная, ебу**ая адская пиписька! Святое дерьмо, как же мне твоей зашибенной поливалки не хватало на Кубе! С тобой мы бы размазали тех поганых абизянов в полный дерьмовый фарш…»

Дед явно был в восторге, и, кажется, будь у него возможность, он бы ещё и поцеловал пулемёт, но Старинов поспешил забрать свой агрегат подальше, пока тот не начал делать с оружием что-то совсем непристойное.

Спустя пять минут…

Телега со сброшенным сеном застряла поперёк дороги. Кляча спокойно стояла, пережёвывая роскошное пиршество рядом с собой, не подозревая, что участвует в гениальной военной операции.

Дед, словно старый полковой конь при звуках трубы, взбодрился, вытащил из телеги устрашающих размеров тесак, ускользнул на безопасное расстояние и затаился в зарослях.

— Да, Хренов! Тебе точно в диверсанты переквалифицироваться нужно! — промямлил свою мысль Илья, активно заталкивая в рот хлеб с луком.

Лёха хмыкнул в ответ, хрустя огурцом:

— Мы храбрые разведчики, трусливые шпионы — это у врага! Ну что, ждём гостей?

И буквально через десять минут неспешного ожидания на горизонте показалось облако пыли…

— Илья! Внимание! Кто доставку бензина заказывал⁈

Вторая половина июня 1937 года. Палаточный городок немецкой эскадрильи, аэродром в окрестности города Авила.

Гауптман Кнюппель встал сегодня с ощущением, что день обещает быть дрянным. С утра он уже успел выслушать несколько докладов о текущей обстановке, и чем дальше шло утро, тем мрачнее становилось его настроение.

После подрыва туннеля снабжение аэродрома превратилось в настоящий кошмар. Весь бензин, что у него был, ушёл подчистую на предыдущие вылеты. Теперь каждый литр топлива был на вес золота, и получить новый было практически невозможно. Туннель, через который шли основные поставки из Саламанки до железнодорожной станции Авила, теперь представлял собой груду дымящихся камней. Испанцы, конечно, уже начали строить временную платформу перед завалом и прокладывать дорогу к ней, но это было делом не одного дня, а топлива не хватало уже сейчас.

Он раздражённо сунул в рот сигару, но даже не смог её подкурить — не было времени. Кнюппель провисел на телефоне почти час, пытаясь выбить хоть пару бензовозов из командования снабжения. Те, в свою очередь, распинались о сложностях, о перегруженности логистики и о том, что приоритет у крупных аэродромов, а не у их «дырявой задницы в испанской пустыне», как выразился один из интендантов.

— Schweinehund! — сплюнул Кнюппель, грохнув трубку о стол.

Вместе с бензовозами, Он был вынужден отправить обычные бортовые машины, в надежде разжиться бензином с бочках.

Теперь им придется делать огромный крюк, тащиться по разбитым дорогам далеко в сторону, что только усугубляло ситуацию. Это означало дополнительные километры, лишний расход и так дефицитного топлива и, как итог, ещё больше головной боли.

Он выдохнул и посмотрел на расписание вылетов. Конечно, об интенсивных операциях можно было забыть. Без бензина не было ни ударных миссий, ни долгих патрулей. Каждый взлёт теперь стоил как маленькое состояние.

Кнюппель, нахмурившись, скользнул взглядом по списку лётных экипажей. Внутренне ругнувшись, он пересчитал прикинул оставшиеся топливные ресурсы и отдал короткий приказ:

— Взлетают только два «Хенкеля 51» на патрулирование. Всё остальное — к чёрту!

Офицеры молча переглянулись, но спорить не стали.

— Выберете самых опытных. Без фокусов. Разделите район патрулирования. Горючее — считать на каждом этапе. Если увидят что-то подозрительное, сразу доклад, желательно без погонь и перестрелок.

Штабист рядом кивнул и быстро вышел, отправляя приказ дальше вниз по цепи.

Кнюппель устало сел за стол, вдавливая пальцами виски.

Этот проклятый туннель… Если бы у него была возможность, он бы самолично пристрелил этого мудацкого Капутнахера, который его взорвал. Хотя и только что сам же и наградил его.

Но у него не было времени на ненависть. Ему нужно было думать, где взять бензин.

Вторая половина июня 1937 года. Дорога от железнодорожной станции города Авила до аэродрома.

Пыльное облако на горизонте постепенно трансформировалось в очертания грузовика. Серый немецкий тентованный «Опель Блиц» неспешно полз по ухабистой дороге, его колёса тяжело врезались в пыльную грунтовку, поднимая за собой густой хвост пыли. Машина лениво подпрыгивала на кочках, подвеска жалобно скрипела, а из выхлопной трубы валил едкий дым, смешиваясь с пылью и размывая очертания машины в дрожащем воздухе.

Лёха, затаив дыхание, замер в кустах и пригнулся ещё ниже, внимательно наблюдая за приближающимся «немцем». Где-то за спиной послышался тихий свист — это Старинов дал команду, что готов. Старик с клячей тоже не подвёл — телега по-прежнему раскорячилась поперёк дороги, создавая вполне правдоподобное препятствие. Кобыла, как будто понимая важность момента, лишь лениво щипала остатки травы у обочины, не проявляя никакого интереса к окружающему миру.

Грузовик, не снижая скорости, медленно приближался к их засаде. В кабине чётко угадывалось двое — водитель и старший машины на пассажирском сиденье. В кузове под брезентовым тентом, скорее всего, сидели охранники. Испанцы? Немцы? Пока было неясно главное — был ли там бензин. А если это маршевая рота?

Лёха непроизвольно сжал в руке верный «Браунинг», ощущая, как сердце ускоряет ритм. Всё шло по плану — пока что.

Машина подпрыгнула на очередной кочке, затем вильнула, объезжая яму. Водитель, очевидно, заранее заметил препятствие, он сбросил скорость, но пока не останавливался.

— Сейчас начнут материться, — пробормотал Лёха вслух.

Грузовик медленно катился вперёд, и вот уже стало видно, как водитель потянулся к рычагу переключения передач, а офицер в кабине что-то раздражённо высказал, мотая головой.

Пятьдесят метров до телеги.

Внятно стал слышен металлический стук и дребезжание из кузова. Бочки! Задний борт грузовика оказался прямо на уровне укрытия Лёхи.

Лёха перевёл взгляд на каменную насыпь, где залёг с пулемётом Старинов. Достал крохотный кусочек зеркала, поймал солнечный зайчик и направил его в сторону Ильи, махнув пару раз.

Раздался скрип тормозов, и колёса грузовика замерли в паре десятков метров от телеги, кузов слегка качнулся от резкой остановки.

Дверь водителя распахнулась, и молодой немец в сером кителе выпрыгнул из кабины и стал что-то орать на немецком, обращаясь к лошади. Та полностью проигнорировала его претензии, продолжая меланхолично щипать траву.

Так повторилось ещё раз, после чего водитель стал медленно подходить к телеге.

— Тут никого нет, господин фельдфебель! — удивлённо крикнул он, обернувшись к грузовику.

— Ну так немедленно оттащи эту дохлую клячу с дороги! — проорал в ответ начальник, высунувшись из кабины.

Малохольный водитель грузовика опасливо подошёл к кобыле. Видимо, парень был городской и продвинутый в технике, а лошадей видел только в детстве на картинках. Он не придумал ничего лучше, чем ткнуть её в зад винтовкой. Лошадь философски проигнорировала такое поползновение.

У нервно наблюдавшего этот цирк из кустов Лёхи в голове заиграла группа «Монгол Шуудан».

— Однажды в студёную зимнюю пору, Лошадка примёрзла…

Начальник водителя опять нетерпеливо что-то проорал. Водитель, уже ругаясь, снова попробовал простимулировать упрямое животное аналогичным образом.

И тут события понеслись вскачь. Для начала фельдфебель выстрелил в воздух из пистолета.

— Лайди-лайди, лайди-лайдай, Музыка громче, громче играй! — уже надрывалась мелодия в голове у нашего героя.

Видимо, он хотел ускорить процесс познания животного мира водителем, и надо признать, это ему удалось. Лошадь заржала, со всей дури лягнула копытом в лоб водителя, отправляя того в уже бессознательный полёт, и, вспомнив молодость, со всей дури рванула прочь по дороге. Винтовка зацепилась ремнём за телегу, дёрнула ногу водителя, и тот увязался за своим средством передвижения в увеселительной прогулке по дороге.

— Лошадка рванулась, забор обвалился…

Вслед за бодро удаляющимся трио из лошадки, телеги и водителя, из кустов настоящим берсерком выскочил дед. Грозно размахивая над головой своим здоровенным ятаганом и крича страшные ругательства, бодрым галопом отправился догонять цирковых артистов.

— И кучер с кибиткой **** накрылся…

Офигевший от такого представления фельдфебель наконец-то высунулся полностью из кабины, встал на подножку и, прицелившись как настоящий ковбой, приготовился снять деда первым же выстрелом. Правда, выстрелить ему, к счастью, не удалось.

— Дышали, и рвали, и грели свечою… — задорная мелодия в голове окончательно захватила управление мозгом.

От груды камней раздалась короткая, но гулкая пулемётная очередь, и воина великого Рейха снесло с подножки, перевернуло в воздухе и отбросило далеко в кювет. Видимо, ракурс стрельбы смущал Старинова — грузовик встал слишком близко к препятствию, и Илья боялся задеть взрывоопасный груз.

— Она так рванула, забор обвалился…

Испанские воины, сидевшие у заднего борта грузовика, от внезапного стресса полезли наружу. Один из куривших нарушителей противопожарной безопасности от испуга уронил зажжённую сигарету, и она укатилась куда-то под бочки с бензином. Это придало их героическому порыву покинуть кузов дополнительный стимул. Однако спешка и нехватка тренировок привели к плачевным результатам.

«Вас бы к моему прапору, научились бы из машины на раз-два-три выскакивать!» — пронеслась в голове у Лёхи мысль, пытаясь отогнать песню про лошадку в глубины сознания.

Сначала коллега нарушителя противопожарной безопасности при прыжке зацепился за борт ногой, сделав натуральное сальто и, перевернувшись в воздухе на сто восемьдесят градусов, вошёл в грунтовую дорогу головой. Испытав встречу с тупым и твёрдым предметом, в просторечии называемым головой испанского воина, дорога не поддалась натиску и вышла победителем из краткой схватки. Неудачливый прыгун тоже оказался ещё тем нарушителем, правда, уже правил обращения с оружием. Его винтовка прыгала из кузова вместе с бойцом, с патроном уже досланным в патронник и, скорее всего, не стоявшая на предохранителе… От удара винтовки о землю грохнул выстрел, пуля мгновенно разнесла голову его коллеги, ставя кровавую точку в судьбе нарушителя противопожарной безопасности.

— И так без *****, ошалевши от страха, Кучер с лошадкой помчалися на… — жизнеутверждающая музыка опять прорвалась в сознание музыкального ценителя.

Лёха выскочил из своего укрытия и рванул к заднему борту грузовика. Его взгляду предстала картина двух испанских трупов: один — без головы, второй — со свёрнутой шеей. Пространство вокруг было щедро забрызгано кровью, как из фильмов про резню бензопилой. Наш герой оторопел от такого продолжения циркового представления.

Он схватился за борт грузовика, подтянулся и заглянул внутрь.

Голубоватые языки пламени радостно плясали между бочек…

— МОЙ БЕНЗИН!!! — в ужасе заорал пилот легкомоторного самолёта.

— Лайди-лайди, лайди-лайдай, Музыка громче, громче играй! — громыхнул в мозгу заключительный аккорд.

Глава 8

Хренов знает что

Вторая половина июня 1937 года. Дорога от железнодорожной станции города Авила до аэродрома.

Лёха вцепился в борт грузовика, поставил ногу на подножку, подтянулся, чувствуя, как дрожат руки, и заглянул внутрь.

Голубоватые языки пламени весело плясали между бочками, пробегая по деревянному настилу. Видимо, постоянная перевозка топлива не прошла бесследно, доски настила напитались горючими парами, и теперь какая-то маслянистая субстанция радостно горела, сверкая лиловыми всполохами.

— МОЙ БЕНЗИН!!! — дико заорал пилот лёгкомоторного самолёта, осознавая, что добытое им с таким трудом топливо вот-вот отправится прямиком к чертям собачьим.

— Лайди-лайди, лайди-лайдай, музыка громче, громче играй! — громыхнул в мозгу ритм.

Кузов грузовика был плотно заставлен стандартными двухсотлитровыми бочками, стоящими вертикально. Вдоль бортов стояло несколько канистр, парочка из которых уже наклонилась на бок, едва удерживаясь на своих местах.

Между бочками, прямо на полу, весело разгоралось пламя. И тут же, как издёвка, в и без того многострадальную голову Лёхи хлестнуло воспоминание: он, ещё пацан, сидит у деда в гараже, с любопытством разглядывает те самые железные канистры с тремя ручками и защёлкивающейся горловиной. Тогда они пахли бензином, машинным маслом и чем-то терпким, металлическим. Теперь же они воняли только бензином и грозились сделать из него воздухоплавателя без участия самолёта.

Без огнетушителя гасить разгорающееся пламя было нечем, да и не пролезть просто так между плотно стоящими бочками.

Лёха, даже не раздумывая, рывком откинул борт и единым махом заскочил в кузов, едва не поскользнувшись на маслянистом деревянном полу. Жар становился всё сильнее.

Первая канистра! Он схватил её обеими руками, размахнулся тяжелой железякой и швырнул её через борт. Канистра с бензином приземлилась на дороге, тяжело бухнула и закрутилась, поднимая облако пыли.

Вторая! Следом за первой! Третья! От удара о землю крышка третьей канистры отскочила вверх и бензин стал толчками выливаться на землю…

— От падла! — только и сумел высказать свое отношение к происходящему наш герой.

Лёха судорожно огляделся в кузове. Канистры — это мелочи, да и не хватит их вполне себе прожорливому шторьховскому мотору. А если вспыхнет хотя бы одна бочка — все и вся в ближайшей округе отправятся прямиком на небеса.

Он шагнул к ближайшей бочке, схватил её за верх и изо всех сил потянул на себя. Полная! Ох и тяжёлая, зараза! Но адреналин бил по венам, пальцы цеплялись за металл, раз и — бочка повалилась на бок.

Вес у неё был что надо, но паника, бешеный выброс адреналина и безграничная жадность за сбережённое топливо творили с организмом чудеса.

— Ну давай, давай, родимая! — прорычал Лёха, ворочая её к краю. — ДАВАЙ, ЖИРОБАСИНА! — рявкнул он, толкая бочку вниз.

Бочка неохотно покатилась, наклонилась, перевалилась за задний борт грузовика и с грохотом шмякнулась на землю.

Лёха, вывалившись из кузова, плюхнулся в дорожную пыль рядом с ней. Железная бочка с топливом застыла рядом, в метре от грузовика. Он отдышался пару секунд, отфыркиваясь от пыли, упёрся в землю ногами и начал толкать её прочь от разгорающегося пожара. Бочка нехотя сдвинулась с места, затем с натужным металлическим скрипом покатилась вперёд, оставляя на дороге тёмные полосы.

Каждый толчок отзывался в мышцах неприятной дрожью — адреналин уже начинал отпускать, и тело требовало передышки. Ещё несколько шагов, ещё несколько рывков… Решив, что они с бочкой удалились достаточно далеко от грузовика, Лёха развернул бочку к кювету. И вот она плюхнулась в высокую траву, оказавшись чуть ниже уровня дороги. Лёха тяжело выдохнул, смахнул пот со лба, выпрямился и огляделся.

Грузовик теперь представлял собой довольно колоритное зрелище — пламя весело плясало в кузове, пожирая брезентовый тент, который с шипением и треском съёживался в огне. Горящие капли плавящейся прорезиненной ткани падали на землю, дым валил чёрными клубами, отчего казалось, будто вокруг машины сгущалась мгла.

Лёха прищурился.

— Будем надеяться, что в моей бочке просто бензин, а не скипидар какой-нибудь, — пробормотал он себе под нос, чувствуя, как жар от огня распространяется всё дальше.

И тут его внимание привлекло движение сбоку. Старинова он заметил только сейчас — тот лежал в нескольких десятках метров, полускрытый высокой травой, но его силуэт всё равно выделялся на фоне земли. А ещё было хорошо слышно, как он орёт.

— Хренов! Ты там с ума сошёл⁈ — проревел Илья Старинов, дико размахивая руками. — ВАЛИ ОТТУДА! ПРИДУРОК! ЛОЖИСЬ!

Осознание пришло как удар по голове. Бочку он откатил в кювет, это да. Но вот сам при этом остался стоять в каких-то тридцати метрах от грузовика. Который, к слову, горел уже довольно весело.

— Вот дерьмо, — выдохнул он.

Лёха развернулся и рванул прочь. Шаг, другой, третий…

Где-то сзади хлопнуло, словно кто-то щёлкнул гигантским хлыстом. Потом ещё раз. Шипение… Треск… Грохот! Взрыв!

Секунда — и ударная волна толкает его в спину, поднимает в воздух, закручивает, как тряпичную куклу. Всё превратилось в вихрь из пыли, жара и вспышки в глазах. Лёха взмахнул руками, пытаясь нащупать хоть какую-то опору, которая могла бы его остановить в воздухе, но земля уже стремительно неслась навстречу его голове.

Последнее, что он увидел, был небольшой, коротко спиленный пенёк, торчащий из земли под нелепым углом.

— От это пи… — додумать окончание фразы у парящего советского воина не хватило времени.

Он инстинктивно зажмурился, рефлекторно дёрнул голову в сторону и рухнул лицом вниз, жёстко втыкаясь в пенёк и обнимая землю.

Вторая половина июня 1937 года. Аэродром Сото, окрестности Мадрида.

Иван Евсеев сидел в тесной кабине своего И-16, плотно зафиксированный в мягкими кожаными ремнями. Они пристегнулся и плечевыми и центральным поясным ремнем, хотя в бою обычно оставляли только поясной. Плечевые мешали крутить головой по сторонам. Парашют под задом напоминал об опасности. Его «Ишак» тихонько покачивался на неровностях грунтовой взлётной полосы, улавливая дуновения горячего испанского ветра. Где-то в стороне он видел И-15, «Чато» — приземистые бипланы с округлыми капотами, привычно разбегающиеся по полосе в облаках пыли. Под их фюзеляжами покачивались небольшие бомбы. Они шли на штурмовку, и это было важно. Но его мысли были сейчас не о них.

В общем, Иван гордился собой. И чем дальше заходила война, тем сильнее эта гордость укоренялась в душе.

Во-первых, он был в Испании! В самой гуще событий, в самом центре борьбы, оказывая интернациональную помощь местным коммунистам. Попасть сюда было ох как нелегко! Желающих — десятки, а может и сотни, а мест — кот наплакал и отбор серьёзный. И всё же он сумел, он здесь.

Но самое главное — он попал не на старьё вроде И-15, а на самый современный И-16! Сильный, быстрый, манёвренный! После него бипланы казались допотопными архаизмами. Ну серьёзно, какие могут быть «Чато» в сравнении с «Ишаком»?

Евсеев усмехнулся, наблюдая, как «чайники» один за другим трогались со своих мест, катились по полосе, оставляя за собой пыльные шлейфы. Штурмовики. Работа у них была важная, но не такая, как у истребителей. Настоящие бои вершились там, в небе.

Он чуть сильнее сжал ручку управления, испытывая странное, но приятное чувство уверенности. В Испании у него всё складывалось как нельзя лучше. Отличные командиры, толковые механики, лётчики — настоящие друзья, а сам он уже неплохо наблатыкался в испанском. С местными, даже с сеньоритами, мог объясниться без особых проблем, а это многое значило.

А ещё он уже сбил одного! Пусть старый, пусть устаревший, но немецкий «Хенкель» отправился в землю именно благодаря его метким очередям! Первый сбитый! Личный счёт открыт.

Он немного поёрзал в кресле, откидываясь назад. Даже та дурацкая история с попаданием под дружественный огонь своего же ведомого, из-за которого пришлось прыгать с парашютом, была уже в прошлом. Конечно, над ним изрядно подтрунивали после этого.

«Как там, сосны Испании, мягкие?» — ухмылялись лётчики.

Но никаких организационных выводов не последовало, никто не тыкал в разбитый самолёт. Повезло.

Вот только с девушками пока никак не складывалось. Знакомиться с испанками было можно, и он даже уговорил одну сеньориту… а вот жениться на них прямо очень не рекомендовали политические работники. Оставалось немного советских девушек и женщин — переводчицы, секретари, журналистки…

Вот одна рыжая журналистка никак не шла у него из головы…

Сглотнув, он перевёл взгляд на взлётную полосу, выдохнул и плавно добавил газ.

Двигатель зарычал, пропеллер завертелся, срывая горячий воздух, самолёт дёрнулся и начал набирать скорость.

В этот момент он стал мечтать о бое, о враге, о победе!

Вторая половина июня 1937 года. Дорога от железнодорожной станции города Авила до аэродрома.

Лёха очнулся от того, что кто-то методично отвешивал ему звонкие пощёчины. Голова моталась то вправо, то влево, словно листок на ветру. Он зажмурился, хрипло вдохнул пыльный воздух и с трудом приоткрыл один глаз. Перед ним нависало знакомое лицо.

— Ты, придурок ненормальный, только попробуй сдохнуть! Кто нас обратно повезёт⁈ — зло прошипел Старинов, заряжая ещё один дружеский шлёпок.

— Всё! Всё! — Лёха слабо попытался отбиться, но руки слушались плохо, а голова трещала так, словно её пару раз приложили об бронеплиту.

Трогать лицо было страшно, но он всё же рискнул. Провёл пальцами по скуле и тут же с шипением отдёрнул руку. Боль пронзила черепушку ещё раз.

— Ага! Похоже, знатный фонарь будет, — радостно поднял его настроение Старинов.

— Главное — не глазом в сучок, а то ходил бы теперь, как какой-нибудь Нельсон. — успокоил себя не до конца освоивший прямохождение попаданец.

Медленно поднявшись на ноги, он покачнулся и, чтобы не повторить судьбу упокоившегося бензовоза, прислонился к ближайшему стволу дерева. Оглядевшись, он хмыкнул.

Грузовика больше не было. На его месте вяло чадила груда обгорелого железа. По дороге и вокруг валялись оплавленные детали, кое-где догорали тряпки — видимо, остатки брезента. Настоящий местный апокалипсис в миниатюре.

Лёха облизнул пересохшие губы, затем поднял голову и увидел её. Его Бочку. Ту самую, за которой он прыгал в кузов.

Аккуратно устроившуюся в кювете и засыпанную всяким мелким мусором, но, к счастью, оставшуюся целой.

— Ну слава тебе… кто там у нас за топливо отвечает? Спасибо тебе, небесный командир бензоколонок!

Он осторожно подошёл, наклонился, зажал рот, что бы не блевануть и осторожно ощупал стенки бочки рукой. Бочка была цела, ничего не сочилось, бензин изнутри не старался вырваться на свободу.

— Уцелела! — облегчённо крикнул он Старинову, улыбаясь как будто выиграл миллион в беспроигрышную лотерею.

Теперь на повестку дня во весь рост вставал другой вопрос: как дотащить её до самолёта и как перелить топливо?

Лёха встал, покачиваясь, и направился к тому, что ещё недавно было грузовиком. Теперь это напоминало груду обгорелого металлолома, щедро рассыпанного по дороге и обочине. Что-то потрескивало в раскалённых обломках, а воздух был насыщен горелым железом, дымом и чем-то неприятно сладковатым.

Осторожно обходя ещё дымящиеся обломки, он искал хоть что-то полезное. Спустя пару минут поисков удача ему улыбнулась — в стороне от основной кучи валялись две помятые канистры, видимо те самые, выкинутые им из грузовика, ещё вполне крепкие на вид.

— Полезный хлам, — пробормотал он, подбирая находки.

Лёха постоял, морщась от вони горелого металла, масла и прочих ароматов военного апокалипсиса, провёл рукой по лицу, стряхнул пыль и осторожно огляделся.

Он перевёл взгляд в сторону кювета. В противоположном кювете, слегка подкопчёной и неподвижной тушкой, лежал окочурившийся от точной очереди Старинова фельдфебель. Немецкое тело раскинулось неестественно, одна рука судорожно сжимала перевёрнутую планшетку, другая — бесполезно лежала на груди. Из-под него что-то торчало.

Лёха скривился, но, пересилив отвращение, осторожно приблизился. Даже не пришлось заглядывать под труп — из-под него явно виднелся приклад оружия.

— Ну и чего ты там под себя поджал? — пробормотал он, стараясь не вдыхать запах горелого мяса.

Лёха нагнулся, потянул тело за плечо, но в этот момент ударило волной тошнотворного жара, и к горлу подступила рвота. Он зажмурился, развернулся и, смачно проблевавшись в кусты, кое-как взял себя в руки.

— Вот тебе и немецкая пунктуальность, — прохрипел он, вытирая губы рукавом.

Ничего хорошего в мёртвом теле не было, но… раз уж хозяин оружия отправился в лучший мир, его вещи теперь никому не нужны. Придя в себя, Лёха снова потянулся к телу, перевернул его и, морщась, вытащил из-под него странного вида автомат. Закопчённый, с обгоревшей деревянной рукояткой, но вполне целый. На вид — что-то старое, наверное ещё Первой мировой, вроде немецкого MP-18, только с закопчёнными боками и подпалённым кожаным ремнём.

Лёха повертел автомат в руках, оценил вес.

— Ну-ну… и где ты такое выкопал, дружок? Трофей! — усмехнулся он и закинул находку за плечо.

Пока глаза не привыкли к картине боевого беспорядка, он заметил ещё одну деталь — чуть поодаль валялся «Парабеллум», выбитый, видимо, из рук фельдфебеля при падении. Лёха нагнулся, подобрал пистолет, проверил затвор — патрон в патроннике. И патронов целый магазин. Хорошо.

Он ещё раз покосился на бывшего владельца, затем быстро пошарил по карманам и выудил пару обойм.

— Спасибо за щедрость, фриц. — кивнул он и сунул находку за ремень.

Он огляделся в поисках чего-то ещё полезного. Вон там, в стороне, лежало что-то, похожее на немецкую каску, уже изрядно помятую и обгоревшую. Может, немецкая, а может, ещё чья то — сейчас уже сложно было сказать. Главное, что на ней был характерный отлив и знакомая форма.

Но долго разглядывать свои военные трофеи времени у нашего товарища не было. Он вспомнил про Илью, бочку и самолёт. Пора было валить. Кивнув сам себе, он наконец выпрямился, поднял канистры и направился в сторону Ильи.

Илья Старинов сидел на камне и без особого энтузиазма жевал травинку, вытянув раненую ногу.

— Ну что, товарищ советский шпион? — Лёха смачно хлопнул по металлическому боку бочки. — Переквалифицируемся в грузчики! Толкаем?

— Кстати на, держи! А то какой то ты не настоящий шпиён без «Парабелумма»! — Он протянул Старинову трофейный пистолет и запасную обойму. — Эх! Шляпы тебе не хватает! И тёмных очков!

Илья глянул на него с выражением глубочайшего скепсиса:

— Дурак ты, Хренов. И уши у тебя холодные. — но протянутый пистолет взял.

— Это да. — Лёха широко улыбнулся и потрогал свои уши. — Уши как раз горячие. Даже слишком! Но у нас есть бочка бензина, у нас есть канистры и ведро, и! Внимание! У нас есть самолёт! А вот времени у нас или совсем нет, или очень мало. Так что — пыхтим и толкаем!

Потом посмотрел на перевязанную ногу Ильи с проступившими на бинтах кровавыми разводами и уточнил диспозицию:

— Давай сначала вытолкаем бочку из канавы, ты хотя бы помоги зафиксировать её, потом оттащим тебя и канистры к самолёту. Ты начнёшь переливать, а я попробую… дотолкать бочку. Если что прикроешь меня из пулемёта.

Двое потрёпанных, измученных, но упрямых советских воина взялись за тяжёлую металлическую тушу. Они с трудом, надрываясь, вытолкали её из кювета, затем, пыхтя и матерясь, прокатили в сторону рощицы метров двадцать. Времени было в обрез. В любой момент могла появиться новая машина, могли нагрянуть враги.

Когда сил уже не осталось, а руки горели от напряжения, они уселись прямо на бочку, тяжело дыша.

И тут, словно по волшебству, из-за поворота появилась знакомая фигура…

Глава 9

Акробатика с привкусом

Вторая половина июня 1937 года. Где то около дороги от железнодорожной станции города Авила до аэродрома.

Лёха стоял и отплёвывался от травы, пыли и мелкого мусора, забившего ему рот и нос, пытаясь отряхнуться и прийти в себя.

— С такими приятелями точно до пенсии не доживёшь! — пробормотал он, вытирая лицо рукавом и с улыбкой косясь на слегка смущенного Илью.

А предшествовал этому эпический полёт и бурная «забота» товарища Старинова.

* * *

Усталые и измученные советские воины сели перевести дыхание на бочку. До самолёта оставалось метров четыреста, впереди было не самое ровное поле, да ещё и предстояло обогнуть рощу. Лёха прикинул расстояние, оценивая, хватит ли у них сил дотащить проклятую бочку, и главное — сколько это займёт времени.

За поворотом раздался шум подъезжающей повозки, и наши товарищи рухнули в траву. Верный «Браунинг» словно сам прыгнул в руку пилоту, а Илья возился с новоприобретённым немецким «Парабеллумом».

И тут, словно по мановению волшебной палочки, из-за поворота показалась знакомая фигура.

Дед сиял, как начищенный самовар на ярмарке, а его вечная спутница, кобыла, снова тащила телегу, меланхолично переставляя копыта. Впрочем, на сей раз дед действительно обзавёлся новым аксессуаром — через плечо у него висела винтовка, а на поясе болталась видавшая виды кобура.

Он действительно выглядел исключительно довольным, как кот, безнаказанно дорвавшийся до хозяйской сметаны.

Подъехав к советским воинам, он затормозил у обочины и с широкой ухмылкой оглядел их потрёпанные физиономии.

— Вы двое выглядите, как помои, — заявил он, усаживаясь на краю телеги. — Но бочка-то у вас целая… — дед покачал головой, затем прищурился. — Так, молодёжь, а чего сидим?

— Думаем, как её дотащить, — вздохнул Лёха, обессиленно хлопнув ладонью по бочке.

Дед хмыкнул, ухмыльнулся, подошел и наклонился ближе.

— Слышь, Руссия, а ты чего молчишь?

Радостно улыбающийся дед выяснил, что советский лётчик и минёр пытаются доволочь бочку с бензином вручную, и предложил помощь… оригинальным способом.

— ДинамИта! — радостно улыбаясь произнес дед, залезая под полы своей поношенной куртки.

И вот тут Илья, фигово говорящий по-испански, похоже, уловил страшное слово и сработали безусловные рефлексы минёра:

— ЛОЖИИСЬ!!! — разнёсся его рёв над окрестностями.

Следующее, что осознал Лёха — это то, как мощная рука его смахивает с ног, он летит в пыльную траву, а сверху на него падает не самый лёгкий товарищ Старинов, вдавливая в землю, словно профессиональный асфальтоукладчик.

— Пустиии! — сдавленно прохрипел Лёха, судорожно пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха, но тщетно — грудь была намертво зажата телом друга.

Дед, с любопытством смотрел на эту странную акробатику. Он обошёл бочку и с неподдельным интересом взирал на двух советских вояк, валяющихся на земле.

— А чё это вы делаете? — поинтересовался он, почесав седую бровь. — Тренируетесь наверное? Это правильно. Вот помню я в Марокко было дело…

— Уйди, милитарист престарелый, — простонал Лёха, отчаянно карабкаясь из-под Ильи, как пойманный в сети тунец.

— ДинамИта, говорю же, — пожал плечами дед и ткнул пальцем в свою кобылу.

Лёха застыл. Потом медленно поднял голову, перевёл взгляд на старого упрямого осла… вернее, на его лошадь.

— Так ты про лошадь? — простонал он, прикрыв глаза.

— Ну да, про кого же ещё? — удивленно пожал плечами дед.

Илья медленно повернул голову к Лёхе, его лицо выражало смесь облегчения и желания надавать пинков деду за такие шуточки.

— Руссия, так ты же знал!

— Ага, мне вот осталось теперь всех кобыл на своём пути запомнить. Какая разница, как твою клячу зовут! — тихо плевался наш герой, поднимаясь на ноги и отряхивая с себя всю пыль.

Дед тем временем похлопал лошадь по шее и довольно сообщил:

— Ну что, Руссия? Грузим бочку? Или может вам ещё потренироваться нужно?

Пара минут активной торговли, включая лёгкие, но довольно убедительные угрозы экспроприации уже один раз купленной кобылы в пользу мировой революции, и дед согласился.

Шустро развернув кобылу, поставив бочку на попа, трое махинаторов сумели затолкать драгоценную бочку в телегу.

Дед при этом активно стенал и причитал, переживая за свою любимицу, но тем не менее помогал с погрузкой с не меньшим рвением, чем сами советские воины. Видимо, перспектива «прищучить» ещё парочку фашистов его явно вдохновляла.

Когда всё было готово, Лёха устало вздохнул, отряхнул ладони и кивнул Илье:

— Ну всё. Вперёд, заправщики!

Дед, довольный новой военной операцией, уселся в телегу и махнул рукой:

— Поехали, Руссия!

И процессия тронулась в путь. Илья устроился на телегу, а Лёха попал в пособники лошади, подталкивая телегу на сложных участках.

Дед в какой-то момент, покосившись на Лёху, ловко поинтересовался:

— Руссия, а у тебя ещё деньги есть?

Лёха, который как раз проверял прочность телеги, остановился, прищурился и медленно перевёл взгляд на старика.

— А ты чего это спрашиваешь? — подозрительно уточнил он.

— Ну… — дед хитро подбоченился, чуть покачиваясь в седле. — Я вот думаю, кобыла то уже моя опять, а после такой работы, её кормить надо будет сколько, просто жуть! — дед весело ухмыльнулся.

Лёха закатил глаза, бросил взгляд на Илью, который еле сдерживал смешок, и устало вздохнул:

— Дед, ты бы хоть сделал вид, что помогаешь за идею, а не за премиальные.

— Так я и помогаю! Но если ты всё равно раздаёшь золото направо и налево, может, и мне перепадёт?

Лёха только махнул рукой и покатил бочку дальше.

— Вот хитрый чертяка… — пробормотал он себе под нос. — С золотом проблема, но премиальные тебе будут!

Вторая половина июня 1937 года. Кабинет наркомвнудела, Лубянская площадь, город Москва.

За окном была поздняя ночь, но Николай Ежов сидел в своём кабинете, уставившись на два лежавших перед ним рапорта. Вождь любил работать по ночам, и ему приходилось подстраиваться.

Оба рапорта были про одного и того же человека. Оба из Испании. В их системе стучать друг на друга было в порядке вещей, и наличие сразу двух рапортов как раз его не удивляло. Но насколько разнились эти донесения!

Первый рапорт был подписан представителем НКВД Александром Орловым. В нём сообщалось, что некий пилот Алексей Хренов крайне неблагонадёжен. Отпускает непочтительные шутки в адрес испанских товарищей и даже советских политработников. Замечен в чрезмерно тёплых связях с испанскими анархистками женского пола. Недостаточно идеологически устойчив. В бою самовольничает. Вопреки инструкциям атаковал немецкий линкор, вызвав международный конфликт.

Ежов криво усмехнулся, ему прекрасно помнилось то совещание у товарища Сталина, и он зябко передёрнул плечами.

В заключение Орлов писал: «Просим санкцию на изъятие и усиленный допрос с применением ускоренных методов.» Ежов плотоядно улыбнулся. «Ускоренные методы» допроса вовсю применялись с одобрения самых высоких чинов, чтобы расколоть до задницы всех этих подлых врагов народа.

Второй рапорт был от заместителя того же Орлова — Наума Белкина. Тот писал совсем в другом ключе: пилот исключительно храбр, таранил самолёт врага, спасая товарища, был сбит, но захватил и угнал немецкий самолёт. Проявил смекалку и героизм.

Ежов отложил оба листа, потёр лоб. Он лично не знал ни Орлова, ни Белкина, оба они были из старой гвардии. Однако он точно знал, что Орлов имеет прямой канал связи со Сталиным и выполняет его личные поручения. Сам Ежов тоже почти каждый день и подолгу бывал у вождя, возил ему пухлые папки с документами, докладывал о вскрытых заговорах и выявленных врагах народа, получал квоты и утверждал «контрольные цифры».

Ежов раздражённо бросил карандаш на стол и потёр виски. Почему он, он, правая рука вождя, его недремлющее око и карающая длань, должен разбираться с каким-то сраным старшим лейтенантом⁈

Какая, к чёрту, разница, кто он такой⁈ У него тут заговоры! Везде предатели, троцкисты, буржуазные элементы, вредители в самых высоких кругах! Он сутками выискивает их, разоблачает, держит страну в крепкой хватке, а эти… бездельники! Зажрались они там, в Испании.

Он откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы в замок и уставился на портрет Сталина, висящий напротив.

Хотя… Сколько старших лейтенантов вождь знает лично?

Ежов осклабился. Вот-вот! Тут можно легко промахнуться!

И он очень хорошо помнил ту историю с торпедированием этого немецкого «Дойчланда». Когда сам вождь, товарищ Сталин, тепло отозвался об этом лётчике и приказал его не трогать.

— Пока не трогать. — добавил Ежов негромко.

Тем более, почти готовы документы в работу на другого антисоветского элемента, шпиона, заговорщика и изменника — начальника ВМС РККА Владимира Орлова.

Тут Ежов заржал. Тоже Орлов. Вот уж совпадение!

Он провёл пальцем по краю бумаги, потянулся за карандашом и написал коротенький текст:

«Наблюдать. Собрать всю доступную информацию.»

Затем вызвал шифровальщика:

— Отправить в Испанию. Обоим этим…

Следом он уже самостоятельно добавил ещё одну пометку на полях первого рапорта, коротко приписав:

«Проследить за Орловым и Белкиным. Отдельно.»

Подумав, он нажал кнопку звонка и, вызвав секретаря, продиктовал указание:

— Начальнику 5-го отдела, бывшего особого отдела ГУГБ. Проверить биографию этого пилота. Как следует проверить.

Секретарь кивнул, исчез за дверью.

Ежов откинулся на спинку кресла и усмехнулся:

— В Испании он подвиги, понимаете ли, совершает! Пока мы тут, не жалея себя, боремся с троцкистами и фашистскими заговорами! Давить надо этих военных!

Ладно. Пусть этот старший лейтенант пока летает.

А он, Ежов, всё узнает и правильно доложит когда придет время.

Вторая половина июня 1937 года. Аэродром в окрестностях города Авила.

Хейно Капутнахер сидел в кабине своего Heinkel He 51, самодовольно ухмыляясь, пока механики проверяли самолёт перед вылетом. Бензина было мало, но для него нашлось. Пахнуло бензином — для него этот запах был ароматом победы.

Просто с утра он не увидел себя в расписании полётов. Это было странно. Да, вылетов сейчас было немного — топливо приходилось экономить, и боевые задания распределяли так, чтобы никто не простаивал, но его — Хейно Капутнахера, которому лично генерал вручил крест! — в расписании не было!

Непорядок.

Но Капутнахер был не из тех, кто будет просто сидеть и ждать милостей от природы или начальства, что в общем то одно и тоже. Он ловко подкупил сигареткой телефониста и тот не сильно ломался, через несколько минут уже соединял его с дядей в Саламанке.

— Дядя, как ваше самочувствие? Спасибо, и маме тоже передавайте привет и мою благодарность за вашу заботу. Тут кстати на аэродроме какая-то ошибка…

И он подробно изложил ситуацию на аэродроме, не забыв добавить вроде бы объективных обид и возмущения. Дядя, человек важный и вхожий куда следует, благосклонно выслушал племянника и пообещал разобраться.

Он перезвонил командиру «Легиона Кондор», излагая ситуацию в самых мягких тонах, но в то же время предельно прозрачных формулировках. Ну, разумеется, не забыв упомянуть талантливого племянника.

А командир Легиона просто взял и позвонил напрямую Кнюппелю.

И вот тут началось самое интересное.

Голосом, от которого, по рассказам, даже стены покрывались испариной, генерал натянул Кнюппеля на кукан так, что у того уши сами пытались оторваться от головы.

— Может, вы там совсем оборзели, Кнюппель⁈ — вежливо спросил генерал для начала разговора.

Как выяснилось, показатели денситометрии, да и акустические данные у генерала были в полном порядке. И пока он орал на Кнюппеля, давая понять, кто есть кто в этом Легионе, весь штаб аэродрома затих и остановил работу, с уважением прислушиваясь к точности формулировок.

А когда уже в самом конце он поинтересовался: «Летает ли известный теперь уже и в Рейхе пилот Капутнахер?», тут Кнюппель буквально побледнел.

А затем покраснел. А затем почернел от злости.

Аккуратно положив трубку на рычаг, «тупая колотушка» вызвал штабного офицера и, брызгая слюной, буквально выплюнул приказ включить Капутнахера в расписание.

Как он его при этом называл — даже механики постеснялись бы повторять. Но факт оставался фактом: сегодня Капутнахер снова летал.

И вот теперь, сидя в кабине, он довольно растягивал ухмылку, крепче затягивая ремни.

«Ну, ну! Попробуйте теперь меня забыть.»

Вторая половина июня 1937 года. Где то около дороги от железнодорожной станции города Авила до аэродрома.

Дед, водитель кобылы, сама кобыла, помощник кобылы в лице Лёхи и восседающий на телеге рядом с дедом Илья совместными усилиями оперативно дотащили весь скарб — пулемёт, бочку и пару канистр — до самолёта.

Дед, получив от Лёхи пару серебряных монет в 5 песо, остался более чем доволен.

— Давай! Удачи, Руссия! — Он радостно шлёпнул по крупу свою кобылу, и та, словно разделяя его удовлетворение, неспешно и степенно двинулась прочь.

Помощник из Ильи с его раненой ногой оказался фиговый. После краткого переругивания, когда он наотрез отказался лезть внутрь, его прислонили к левой опоре шасси.

— Ты у нас будешь работать «передастом», — пошутил Лёха.

Правда, его шутка прошла мимо сознания Ильи, который кивнул и со всей серьёзностью приготовился передавать канистры.

«Да, другая эпоха!» — покачал головой Лёха. — Столько приколов пропадает…

Разбираться в тонкостях заправки самолётика Хренову было некогда, и он влез прямо на мотор. Оказавшись наверху, он некоторое время балансировал, размахивая руками, пока не пристроил ногу на площадке у корня крыла. Теперь он стоял, расставив руки в стороны, как акробат на канате, покачиваясь на ветру. Затем всё-таки дотянулся до ближайшей пробки в левом крыле и открутил её. Заглянув внутрь, он зачем-то понюхал запах бензина и крикнул Илье:

— Подавай!

— Держись крепче, а то навернёшься и ногу сломаешь или даже шею свернёшь! А тебе ещё меня пилотированию учить! — подбодрил его Илья, с трудом подавая первую двадцатилитровую канистру.

Временный артист бесплатного цирка, чертыхаясь, принял канистру и, балансируя, начал совершать акробатические кульбиты, переливая топливо в жадную пасть бака.

Затем настала очередь второй канистры.

Лёха, не теряя времени, спрыгнул вниз и рванул переливать топливо из бочки в канистры. Теперь каждая секунда стоила очень дорого — грузовик-то рванул хорошо, взрыв могли услышать чёрт знает где.

Вы когда-нибудь пробовали перелить топливо из полной бочки в узкое горлышко канистры? Лёха раньше тоже не пробовал. Через пять минут он уже надеялся, что больше никогда в жизни ему и не придётся заниматься такими извращениями.

Записав всех немецких конструкторов скопом в общество обгадившихся любителей нетрадиционной ориентации и помянув их родню до десятого колена, он выработал какой-то приемлемый алгоритм.

Лёха наклонял бочку, и бензин начинал хлестать через край. Снизу Илья подставлял мятое ведро, набрав какое-то количество топлива, товарищи переливали его в пустую канистру. И процедура повторялась. В среднем на одну канистру уходило три-четыре итерации.

Руки дрожали, бензин хлестал во все стороны. Естественно, добрая часть проливалась мимо, щедро орошая землю, ботинки и штаны участников операции. К концу второй канистры оба уже были изгвазданы в бензине по самое «не боись».

— Ну что, Илья, вот так люди и выбирают здоровый образ жизни — курить бросают! Или, может, прикурить тебе сигаретку? — ехидно поинтересовался попаданец у неодобрительно глядящего Ильи Старинова.

Если бы кто-то сейчас чиркнул спичкой — тут бы всё вспыхнуло ярчайшим пламенем.

Второй раз процесс заливки двух канистр прошёл чуть легче, видимо, сознание отключилось, и процесс полностью перешёл под управление инстинктов. Наверху Лёха опять занимался акробатическими кульбитами и осушал одну канистру за другой, переливая их в бак. Пыхтел, матерился, но продолжал.

Залив четвёртую канистру, он увидел, что топливо уже плещется под самой пробкой.

Проверив, как воткнут верхний чопик имени Старинова, он снова спрыгнул. Второй, дальний бак он даже не стал пробовать заправлять — аккуратная очередь пуль буквально распилила фибровый бак, не оставив надежды.

Всё же Лёха не мог оставить добро пропадать.

— Илья! Давай ещё пару зальём, вдруг потечёт, и садиться снова придётся — и взлетаем нафиг!

От жадности товарищи снова залили обе канистры под горлышко.

К шестой канистре Илья взмолился:

— Не могу больше! Сейчас свалюсь, как есть, прямо под колёса!

Лёха вскинул голову и с удивлением заметил, что Илья и правда шатается!

— Держись, сейчас тебя уложим! — крикнул он, отставляя полную канистру.

Совместными усилиями, ворчащего, кряхтящего и протестующего Илью затолкали в кабину самолёта.

Голова плохо соображала, но Лёха прикинул:

— Сколько у нас вышло? Четыре по двадцать… Литров семьдесят — восемьдесят точно залили. А бак тогда сколько на самом деле?.. Да и хрен с ним. Километров на сто пятьдесят должно хватить, а больше и не надо. Это если чопики удержатся…

И вот, стоя у самолёта, окутанный резким запахом топлива, с руками в бензиновых потёках, он поднял голову и замер. Из-за поворота показался грузовик…

Глава 10

Поздно пить «Боржоми»

Вторая половина июня 1937 года. Где то около дороги от железнодорожной станции города Авила до аэродрома.

Время будто замедлилось.

Лёха замер как вкопанный, его взгляд застыл на дороге, откуда неспешно, будто насмехаясь над впавшим в ступор человеком, начал выползать капот грузовика. Мозг ещё не включился, но тело уже просилось куда бежать.

Секунда, другая.

Кабина с водителем и ещё каким то хмырём внутри показалась полностью. За ней полез в кадр тентованный кузов. Вот они, значит, и есть — незваные гости. И тут Лёху будто ударило током.

Он рывком сорвался с места, закинул вторую канистру в кабину, даже не особо целясь, и зарычал Илье:

— Пулемёт! Готовься! Взлетаем!

Одновременно с этим его руки уже ловили тумблеры в кабине.

Он щёлкнул магнето, затем дважды качнул ручной топливный насос, загоняя бензин в карбюратор. Ещё мгновение — и он уже вылетел наружу. Теперь самое главное — завести двигатель.

Лёха перехватил винт, ощутил его приятное тепло и тяжесть, глубоко вдохнул.

— Давай, Чебурашка, заводись!

Он прокрутил винт, поймал момент перед ВМТ, пристроился поудобнее и дёрнул винт со всей силы.

Рывок.

Лопасть сорвалась с места, проворачившись вниз, двигатель кашлянул, захрипел, но тут же схватил с пол-оборота и заурчал ровным, уверенным басом. Ровный гул мотора разорвал тишину.

— Красавец! Просто красавец! — крикнул на бегу наш герой.

Не теряя ни мгновения, воняющий бензином пилот «Чебурашки» обогнул вращающийся винт и в два прыжка влетел обратно в кабину. Запах бензина просто валил с ног. Щипало глаза, било в нос, будто они сидят внутри бензобаке, а не в кабине. Любой современный пожарник сразу выписал бы штраф всей своей жизни, ощутив такой аромат. Санэпедстанция тоже бы не осталась в стороне.

Он убрал тормоза, аккуратно добавил газу, максимально выпустив предкрылки. Самолёт дёрнулся вперёд, сначала лениво, потом с каждым мгновением ускоряясь. Поле под колёсами было неровным, кочки били в стойки шасси, каждая неровность встряхивала машину. В кабине всё дребезжало, болталось, в воздухе закружились мелкие частицы пыли.

Их трясло так, будто самолёт решил отыграться за все удары, которые получил за последние несколько дней.

— Лёша! Твою мать! — раскорячившись орал сзади Илья, вцепившись в пулемёт.

Мотор ревел, самолёт набирал скорость, вибрация становилась всё сильнее. Крылья начали подхватывать машину, ещё чуть-чуть, ещё мгновение — и они взлетят. И тут в левом шасси что-то хрустнуло так, что Лёха буквально задницей почувствовал этот звук. Он плавно потянул ручку управления на себя, заставляя самолёт оторваться от земли, несмотря на все протесты потрёпанной машины.

Мотор ревел, винт размылся в прозрачный круг, самолёт сначала едва заметно подпрыгнул, потом ещё раз, и, наконец, плавно оторвался от неровной поверхности поля. Лёха почувствовал мгновение невесомости, когда шасси больше не били по кочкам, а крылья окончательно приняли на себя тяжесть машины. Земля начала уходить вниз, сначала медленно, потом всё быстрее.

Внизу кусты мелькнули размытыми зелёными полосами, опасно близко. Лёха инстинктивно втянул голову в плечи, уже понимая, что если сейчас заденет… но не задел, не зацепил — ещё несколько сантиметров, и можно было бы прощаться Самолёт качнуло, он ещё не хотел полностью подчиняться, еле слышный свист в потоке воздуха подсказывал, что машина нестабильна. Вцепившись в управление, он осторожно ловил баланс. Короткие движения педалей, чуть ослабить натяжение штурвала — и вот, теперь уже можно было более уверенно взять курс,

Перед тем, как смотреть вперёд, он ещё раз скосил взгляд вниз.

Там, на дороге, грузовик уже остановился, а из него один за другим начали выскакивать солдаты.

Кое-кто размахивал руками, другие замешкались, оглядываясь вверх, но их реакция больше напоминала растерянность, чем реальную попытку что-то сделать.

Лёха ухмыльнулся про себя.

— Поздно, пить «Боржоми», парни, когда почки отвалились!

Теперь догнать их можно было только пулями.

Вторая половина июня 1937 года. Небо между аэродромом Сото и Авилой.

Хейно Капутнахер вёл свой пятьдесят первый «Хейнкель» уверенно и с ленивым самодовольством. Он любил патрулирование — это были полёты без спешки, с ощущением контроля. Можно пролететь над линией фронта, почувствовать себя хозяином неба, поиграть мышцами, а если повезёт — загнать кого-нибудь в землю.

В прошлый раз он конечно совершил подвиг, пикируя на этот состав. И ему выпала награда. И непростая, а высокая. Конечно, не без помощи дяди — старого хитрожопого интригана, который при всей своей полезности вызывал у него смешанные чувства.

«Надо будет подогнать ему коньяка», — подумал Хейно, щурясь на горизонт. Оставалось решить, сделать это из уважения или чтобы он быстрее сдох от пьянства.

Патрулирование шло по плану. Он проделал почти весь путь до гор, обозначивших дальний край маршрута, развернулся и лёг на обратный курс.

И вот тут заметил точку. Она шла встречным курсом, далеко, слева.

Хейно добавил газу, закладывая плавный вираж. В голове зудело предвкушение. Может, это будет скучная проверка, а может — быстрый бой, где он снова покажет своё мастерство.

Точка приближалась. И превращалась в… Что за чёрт? Перед ним был какой-то нелепый самолётик. Маленький, медленный, корявый. Пузатый фюзеляж, длинные ножки шасси, крылья, будто пьяный инженер пытался их слепить из разных моделей.

Хейно Капутнахер продолжал сближаться с неизвестным самолётом, пристально вглядываясь в его очертания. Чем ближе он становился, тем больше в нём было чего-то неправильного, несуразного. Это был явно не боевой истребитель, не бомбардировщик, да даже на обычный связной самолёт он походил с большой натяжкой. Узкое, вытянутое тело, большая стеклянная кабина, высокие шасси, какие-то слишком большие для такого крошечного фюзеляжа крылья.

Но самое главное — цвета.

Хейно нахмурился.

На боках самолёта были нанесены те же самые круги, что и на его машине. Бело-черные буквы «Х» на крыльях и хвосте говорили однозначно — этот самолёт принадлежал националистам. Таким же, как и он сам.

И вот тут что-то внутри ёкнуло. А что он делает в этом секторе? Эта машина шла прямиком в сторону гор, за которыми начиналась территория республиканцев. Никаких сообщений о союзных самолётах, работающих в этом районе, не поступало.

Что он забыл на этом направлении?

Эта штука летела не просто мимо — её маршрут выглядел осмысленным, целенаправленным. Пилот явно знал, куда направляется, и у него, без сомнений, была чёткая цель.

Аэродром в Авиле остался далеко позади, а впереди…

Мадрид. Столица, всё ещё удерживаемая республиканцами, город, за который шли бои с первого дня войны. И если этот самолёт направлялся именно туда… Хейно почувствовал, как пальцы сами ложатся на гашетку.

Другой бы он уже давно расстрелял. Никаких предупреждений, никаких раздумий — один залп, и пусть падает.

Но этот самолёт был окрашен в союзные цвета. Он на миг поколебался. И всё же вспомнил — у генерала был такой же. Это единственная мысль, которая остановила палец от нажатия. Хейно нахмурился ещё сильнее, принимая решение.

«Ладно, раз уж я тебя не сбил, давай посмотрим, что ты за птица.»

Плавно довернув, он заложил вираж, заходя в хвост странному самолётику.

«Дам предупредительную очередь, посмотрю, как себя поведёт пилот. Должен же он хотя бы попытаться уйти или подать какой-то знак.»

Но, к его удивлению, самолётик совсем не испугался.

Он не дёрнулся, не ушёл вниз, не рванул в сторону — вместо этого он неуловимо легко, просто выскользнул из прицела. Без всяких выкрутасов, без сложных манёвров — просто, но уверенно, как будто пилот заранее знал, куда пойдёт преследователь.

Хейно щёлкнул языком и раздражённо добавил газ. Хорошо, если не хочешь пугаться — тогда посмотрим, кто ты такой. Его машина резко набрала скорость, догоняя этот странный аппарат. Дело было плёвое — его «Хейнкель» намного быстрее.

Уродливый самолёт, как он его про себя уже окрестил, медленно тащился вперёд, словно и не подозревал, что рядом с ним в воздухе висит опасность.

Хейно резко сбросил газ, выходя на один уровень с кабиной. Теперь он мог разглядеть пилотов. То, что он увидел, заставило его на миг моргнуть.

Внутри сидело двое. Оборванцев.

Иначе назвать их было трудно. Потрёпанные комбинезоны, какие-то старые, помятые шлемы, общий вид — будто эти двое только что вылезли из полей и угнали этот самолёт из какого-то музея.

И самое странное — они ему радостно махали руками.

Будто встретили старого приятеля. Хейно поджал губы, соображая, какого чёрта.

И тут стрелок, сидящий сзади, широко ухмыльнулся, поднял руку и…

Показал ему средний палец!!! А следом загрохотала пулемётная очередь…

Вторая половина июня 1937 года. Небо между аэродромом Сото и Авилой.

Иван крутил головой в шлемофоне и очках в открытой кабине «ишака», внимательно всматриваясь в окружающее пространство. Закатное солнце било в глаза, заставляя щуриться, а чистое небо, казавшееся бездонным и бесконечно мирным, было в действительности полем боя, где враг мог появиться в любой момент.

Их пара И-16 шла позади и немного выше четырёх Р-5 с бомбами, которые, казалось, с трудом несли свою ношу. Они медленно, но упорно двигались к цели, словно не замечая собственной беспомощности перед любым нападением.

Иван с трудом сдерживал досаду. Он не любил летать в таком сопровождении. Штурмовики, особенно такие устаревшие, как эти «чайники», были хороши только против неподготовленного врага или беззащитных целей. Но если появятся истребители противника, этим самолётам не уйти. Единственная их надежда — прикрытие, но его у них сегодня почти не было.

Ещё утром он должен был лететь в другой группе, но в последний момент всё переиграли — почти все И-15 срочно отправили куда то на север, оставив Ивана с ведомым единственными, кто мог хоть как-то защитить медленные эр-пятые — «чайники».

Он чувствовал, как в груди нарастает глухое раздражение. Почему им оставили на попечение этих коров, зная, что на аэродроме противника появились новые истребители? Иван чуть сильнее сжал ручку управления, снова пробежал взглядом по горизонту. Пока что вокруг было спокойно, но это не успокаивало. Он хорошо знал это обманчивое чувство. Настоящая опасность всегда появляется внезапно, когда её меньше всего ждёшь.

Сегодня их целью был аэродром мятежников у Авилы. Совсем недавно туда прибыли новые немецкие самолёты — обтекаемые, даже элегантные и страшно быстрые.

Они пикировали с высоты, наносили точный удар и старались опять уйти в вертикаль. Сначала в отчётах просто писали — «скоростной моноплан», не зная, как их называть.

Тут Иван поморщился. Лёха Хренов, ухмыляясь, ляпнул: «мессеры», и надо же слово прилипло к ним намертво. Правда, потом выяснилось, это и правда «мессершмитты». Как только звучало это слово, у всех сжимался желудок, ладони начинали потеть, а взгляд сам начинал искать в небе серые силуэты.

Иван снова помрачнел, вспомнив Хренова. Он был ему благодарен. Очень благодарен. Хренов дал ему второй шанс, когда тот болтался, как ёлочная игрушка на ветках сосны, зацепившись парашютом. Иван поил бы его водкой хоть до конца жизни, но от этих мыслей становилось только хуже.

Ему перед глазами вновь вспыхнул образ — рыжие волосы, задорный, лёгкий смех, искрящиеся глаза цвета голубого моря.

Наденька.

Она казалась ему несбыточной мечтой. Она улыбалась ему, шутила, и он верил, что между ними что-то может быть. Пока не увидел, как она смотрела на Хренова. Нет, не специально… Просто так бывает. Злость поднялась где-то внутри, но он стиснул зубы и усилием вытеснил её из головы.

Сейчас не время. Сейчас нужно думать о своей работе.

Иван заставил себя сосредоточиться, снова посмотрел по сторонам, оценивая обстановку. Всё было спокойно. Чистое небо, ровный полёт, штурмовики, построившись какой-то «свиньёй», спокойно шли к цели, но тревожное ощущение никуда не исчезало.

Авила приближалась. До цели оставалось минут двадцать.

Вторая половина июня 1937 года. Небо между аэродромом Сото и Авилой.

Лёха заметил точку на горизонте ещё издалека. Она шла встречным курсом и несколько в стороне, но пока ещё была слишком далеко, чтобы можно было определить, кого им послала судьба.

— А вот этого нам сейчас только не хватало, — раздражённо плюнул Лёха.

Он инстинктивно попытался прижаться к земле, но вокруг было одно только плоское высокогорье. Поля, поля, бесконечные поля, почти без единого дерева или даже речушки. Ни складки рельефа, ни овражка — ничего, где можно было бы спрятаться.

Лёха снова выругался и всмотрелся вперёд. Похоже, их уже заметили.

Он рывком оглянулся назад и, не тратя времени на объяснения, заорал:

— Илья! Готовь пулемёт!

Ответа не последовало, но он услышал, как сзади завозился Илья, лязгая затвором пулемёта.

Точка стремительно приближалась. И вот уже становится ясно, что это… «Хенкель». Немецкий биплан. Он конечно прилично устарел, но для их игрушечного самолётика его было более чем достаточно.

Он быстро увеличивался в размерах, несясь прямо на них, явно намереваясь перехватить.

Лёха расстроенно сжал зубы, быстро прикидывая варианты.

Бежать — не вариант… Драться — тоже глупо. У них один пулемёт и не так уж много патронов.

— Попробуем сыграть в своих! — бросил он назад, не оборачиваясь.

«Хенкель» догнал их быстро. Лёха чувствовал его, даже не глядя — он приближался уверенно, стремительно, явно намереваясь выйти в хвост и взять их на прицел. Но Лёха не собирался сидеть смирно.

Как только биплан начал заходить сзади, он дал ногу, чуть сместился в сторону, откорректировал полёт и ушёл из-под прицела.

Просто, без резких движений. Как будто ему и в голову не приходило, что его могут сбить. «Хенкель» снова изменил положение, пытаясь их догнать. Лёха почувствовал, как что-то внутри сжимается.

Он буквально велел себе расслабиться, заставляя тело не выдавать напряжения, хотя каждая клетка организма кричала о немедленном манёвре, об уходе, о попытке спрятаться или сбить скорость, но малейшее резкое движение — и их сразу же скосят вражеские пулемёты.

Пилот «Хенкеля» пока не стрелял, но Лёха не обольщался — он мог просто всё ещё разбираться в обстановке, решая, что делать с этим странным самолётиком, летящим под националистическими опознавательными знаками.

Немец вышел чуть сзади, обгоняя и выравниваясь по высоте, и Лёха понял, что момент наступил.

Он шумно вдохнул, улыбнулся так, будто просто наслаждается прогулочным полётом в погожий день, а не сидит на волоске от смерти, и заорал назад, не оглядываясь:

— Илья! Стреляй только наверняка! Один шанс!

Они не имели права промахнуться.

Секунды растянулись, словно расплавленный металл.

Лёха почувствовал, как адреналин гулко бьёт в виски, дыхание сбивается, но он не даёт себе сорваться, не даёт рукам дрогнуть.

Они с Ильёй, как два полных идиота, синхронно заулыбались и радостно замахали руками, словно увидели старого приятеля, которого не встречали лет десять.

Это было последним, чего мог ожидать немецкий пилот.

Лёха успел заметить вражеское лицо в кабине — широко распахнутые глаза, замешательство, почти детское недоумение.

Этого мгновения хватило.

Раздался резкий, утробный грохот пулемёта.

Лёха почувствовал, как самолёт вздрогнул от отдачи.

Очередь вонзилась в мотор «Хенкеля», врезалась в его фюзеляж, оставляя вдоль обшивки рваные, дымящиеся дыры.

Секунду спустя из-под капота двигателя хлынул густой чёрный дым, окутывая самолёт, как саван.

Немец рефлекторно дёрнул машину вправо вниз, но уже не для атаки, а чтобы спастись.

«Хенкель» начал терять высоту, уходя в сторону, пытаясь выбраться из-под обстрела, таща за собой дымный хвост.

Очередь сзади оборвалась.

Но возвращаться истребитель явно не собирался — пилот отчаянно старался отвести повреждённую машину подальше, в надежде дотянуть хотя бы до ближайшего поля.

Лёха только теперь понял, что всё это время почти не дышал.

Он шумно выдохнул, быстро провёл взглядом по приборам, проверяя, не ушёл ли самолёт в неуправляемый крен.

Он чуть отклонил ручку управления, подправляя курс, и только тогда услышал щелчок.

Пулемёт молчал.

— Патроны всё! Больше нет! — заорал Илья сзади, перекрывая свист ветра.

Лёха скрипнул зубами, судорожно сглатывая сухость в горле.

Ну и весело же будет, если теперь прилетит ещё кто-то.

Глава 11

Удирантен унд стрелянтен ай моментен!

Вторая половина июня 1937 года. Испанска ферма в окрестностях аэродрома, около города Авила.

Хейно Капутнахер привык к неожиданностям. Война, небо, бой — всё это подразумевало, что сюрпризы будут случаться регулярно. Но когда он увидел двух оборванцев в кабине генеральского самолёта, радостно машущих ему руками, его мозг на мгновение просто отказался работать.

Он даже не сразу понял, что вообще происходит. Что эти двое там делают? Откуда взялся этот самолёт? Почему он вообще летит прямо туда, куда не должен?

Но самое главное — почему этот чёртов пассажир ухмыляется ему во весь рот и, что-то выкрикивая… показывает ему… задний оборванец ударил левой рукой по сгибу согнутой в локте и вытянутой к нему правой…

«Он что, послал меня на хрен?» — мозг со скрипом перерабатывал информацию.

Классический неприличный жест был изображён настолько самоуверенно, что Капутнахер даже не сразу сообразил, где мог этот придурок такому научиться. «У итальянцев, что ли?» — мелькнула запоздалая мысль.

А потом загрохотал пулемёт.

Очередь впилась в мотор, будто горячий нож в масло, и тот немедленно сдох, выпуская клубы густого чёрного дыма.

Хейно сработал инстинктивно. Дёрнул ручку, заваливая «Хейнкель» вправо, уходя вниз в крутой вираж. Воздух завибрировал от очередей, прошивающих небо, но его машина, словно обиженный гусь, плавно плюхнулась вниз, превращая падение в вынужденную посадку.

Надо было срочно приземляться.

Он нашёл глазами плавно снижающееся поле, в конце которого стояла какая-то небольшая постройка, сжал зубы, потянул ручку, уговаривая свою покалеченную машину дотянуть хоть до какого-нибудь ровного участка. Колёса чиркнули по земле, машину тут же начало трясти и подбрасывать так, что чуть не вышибло дух, но «Хейнкель» выдержал.

Почти.

Секунд за пять до полной остановки несущийся под уклон и слабо управляемый аэроплан перескочил низкий каменный заборчик и влетел в стену сарая, тараня его носом и распугивая окружающих кур и гусей.

Треск. Глухой удар. Самолёт качнуло, пропеллер с мотором исчез в дыре сарая, из которого раздалось испуганное мычание, оставив кабину с крыльями на улице. «Хейнкель» резко застыл.

Хейно, хорошенько треснувшись мордой о приборную доску, вылетел из кабины быстрее, чем это можно было бы себе представить, и, почти кубарем откатившись от самолёта, залёг за какими-то камнями, на случай если топливо займётся. Но пожара не случилось.

Он попытался отдышаться. Сердце грохотало, ладони вспотели. Отгоняя пинками пытающихся его атаковать гусей, он повернул голову к своему «Хейнкелю», разглядывая верный самолёт…

И тут буквально через минуту над ним просвистели республиканские «Попагайо» в сопровождении двух «Рата».

Он заметил, что один из «Попагайо» был подбит, таща за собой приличный дымный хвост. Видимо, его самолёт заметили. Оставшиеся три машины резко пошли в атаку на его многострадальный «Хейнкель». Хейно даже не успел выругаться, просто рванул прочь от самолёта, к ближайшему каменному заборчику и рухнул за него, вжимаясь в него спиной, закрыв голову руками.

Не было никаких сомнений, что задумали эти ублюдки. Над головой загрохотали пулемёты, прошивая брошенный самолёт, сея ужас и разруху на ферме, поднимая облака пыли и крошки камней. Капутнахер вжался в землю, злобно стиснув зубы.

— Nein! Nein, Scheiße! — твердил он, и в тот же миг пулемётная очередь прочертила его брошенный самолёт, поднимая клубы дыма и разбрасывая обломки.

Очереди прошлись по фюзеляжу его самолёта, превращая «Хейнкель» в решето. Хлопки разрывов, фонтанчики земли — штурмовики прошили его самолёт как кусок картона, вздымая пыль и куски обшивки.

Двигатели «Попагайо» затихли вдали, растворяясь в далёком небе.

Капутнахер осторожно выглянул из-за камней. Его самолёт застыл, источая чёрный дым. Хейно нервно облизнул губы.

Он больше даже не был самолётом — скорее, это было нечто, напоминающее остов разбитой повозки, из которого тянулся чёрный дым.

И тут, прямо посреди разгромленного двора фермы, показался хозяин этих мест — крестьянин в соломенной шляпе и с вилами в руках. Он медленно шёл в направлении Хейно, намерения его были предельно ясны.

Хейно даже не вспомнил про пистолет, болтающийся на поясе, он просто вскочил, перепрыгнул одним махом забор и бросился наутёк.

Вот теперь он реально был в полной заднице.

Вторая половина июня 1937 года. Небо над аэродромом франкистов, окрестности города Авила.

Иван ругался последними словами, крутя головой в открытой кабине своего «ишака», внимательно осматривая воздух и землю. Всё было как-то слишком… странно. Налёт, в целом, удался, но от этого чувство тревоги только усиливалось.

Штурман у «чайников» оказался толковым. Он провёл группу, сделав большой крюк, и они вышли к аэродрому со стороны тыла, застигнув мятежников врасплох. Аэродром оказался вымершим. Ни привычного воздушного патруля в небе, ни выстроенных в ряды самолётов на земле, ни обычной суеты аэродромной жизни. Пустота. Как будто кто-то заранее предупредил врага.

«Эр-пятые» с одного захода высыпали бомбы на постройки, вызвав хаотичные вспышки, клубы пыли и взметнувшиеся к небу обломки. Тут же проснулись малокалиберные зенитки — они хоть и проспали самолёты на подходе, но сработали быстро и на редкость метко. Иван видел, как очередь одной из них ударила точно в мотор идущего впереди «чайника». Тот тут же потащил за собой густой, маслянистый шлейф дыма, медленно, но неотвратимо теряя высоту.

И всё произошло, как всегда. Три оставшихся целыми штурмовика тут же развернулись на новый заход, чтобы добить зенитки пулемётным огнём, а повреждённая машина взяла курс прямиком на базу, таща за собой дымный след горящего масла.

Иван тяжело вздохнул. Он остался прикрывать атакующую тройку, нарезая круги и петли в высоте. Каждый раз одно и то же, пока весь боекомплект не изведут, оторвать штурмовики от этого дела было невозможно. А если сейчас подскочат «мессеры»?

К счастью, зенитки, дав ещё несколько очередей, замолчали. Видимо, расчёты либо залегли, либо разбежались. Сделав ещё пару заходов и оставив на земле рваные следы своих очередей, «чайники» наконец развернулись и пошли догонять дымящий самолёт.

Им потребовалось минут десять, чтобы нагнать повреждённый «эр-пятый». Тот летел низко, его двигатель продолжал дымить, но вроде как дым стал даже меньше, а экипаж явно изо всех сил тянул машину к своим.

И тут Иван снова увидел нечто странное.

На земле, метрах в трёхстах ниже и правее, виднелся столб дыма. В сгущающихся сумерках он выглядел особенно зловеще. Иван положил «ишака» на крыло, стараясь рассмотреть проносящуюся внизу картину. На небольшой ферме, расположенной на склоне пологого холма, из сарая торчал хвост самолёта, по самые крылья воткнутый в этот самый сарай. Опознавательные знаки не оставляли сомнений — франкисты. Вражеский биплан — «Хейнкель», скорее всего.

«Ого! Надо же так умудриться въехать!» — промелькнуло в голове.

«Чайники» снова дружно развернулись и, как заведённые, пошли на новый заход, поливая пулемётным огнём уже разваливающийся «Хейнкель».

Дымящий штурмовик тем временем всё больше исчезал вдали, постепенно выходя из зоны видимости.

И ещё на один заход. Иван тяжело вздохнул.

У него в груди всё сильнее нарастало глухое беспокойство.

Вторая половина июня 1937 года. Офис Banco Hispano Americano на набережной Аликанте.

Серхио ходил из угла в угол по своему крошечному кабинету в офисе банка на набережной Аликанте. Кабинет был тесным, но уютным, обставленным со вкусом и с лёгким налётом бюрократической респектабельности. На дубовом столе лежала кипа бумаг, аккуратно разложенных в кожаные папки, рядом покоилась чашка холодного кофе, о котором он совсем забыл.

Он не то чтобы волновался. Нет, конечно же нет. Бизнес шёл хорошо. Инвестиции приносили доход. Его лучший клиент, Алекс Херроу, английский коммерсант, тут Серхио понимающе улыбнулся сам себе, Секретной службы его Величества, вложил немалую сумму с его посредничеством. Но все операции были проведены чисто, без единой заминки и с немалой прибылью. В этом плане всё было в порядке.

Но сам Херроу исчез. Вот уже месяц от него не было ни писем, ни звонков, ни даже короткого сообщения через посредников.

— Шпион хренов! Вечно играют в свои стреляющие железяки, а когда у приличных людей возникает потребность пообщаться, вас нет! — выругался вслух Серхио.

Он остановился у окна, сунул руки в карманы жилета и уставился на неспешно текущую жизнь на набережной. Аликанте жил своей жизнью — богатые дамы прогуливались под зонтами, грузчики таскали ящики с вином на пристани, несколько матросов из британского торгового судна лениво курили в тени. Всё как обычно. Только вот Алекс исчез, и это было необычно.

Конечно, это не повод паниковать. Его деньги были в надёжных местах, активы работали. Но всё же…

Вопрос, который уже пару дней не давал Серхио спокойно спать был в том, что буквально два дня назад ему поступило очень интересное предложение из Франции. Исключительно заманчивое, чтобы заставить задуматься.

Но его основной клиент пропал…

Серхио снова зашагал по кабинету, слегка нервничая. Он не любил принимать решения поспешно, а тут ситуация ставила его в затруднительное положение. Если он решит подождать, возможный шанс с Францией может уплыть, а если согласится — то ему просто жизненно необходим этот английский шпио… коммерсант с его подвязками и сведениями.

— Что он скажет Херроу, если тот вдруг объявится? А если он его не найдет⁈

Париж! Эля просто бредила по нему, да и для детей там будет несравненно спокойнее, чем в раздираемой войной Испании.

— Но бизнес! Этот хренов Херроу! Куда он пропал!

Он вздохнул и постучал пальцами по столу. Ладно, время пока есть.

Три дня.

Он подождёт ещё три дня. Если за это время клиент так и не появится, он даст французам свой положительный ответ. Да и согласившись, у него будет ещё месяц на устройство дел тут…

Вторая половина июня 1937 года. Небо между Авилой и Мадридом.

В продуваемой всеми ветрами кабине, в потрёпанном самолётике без двери, с латками на баке и с откровенно изнасилованной аэродинамикой, Лёха с Ильей тарахтели в небе, пробираясь домой.

Летели они уже около получаса, и впереди, наконец, начали вырастать предгорья. Домой было пока ещё далеко, но если дотянуть до своих, можно будет хоть на дорогу садиться — там уже подберут.

«Если только зубы не повыбивают от радости поимки „немецких“ пилотов», — мрачно подумал Лёха.

И тут он заметил сзади точку. Чёрную, маленькую, еле различимую на фоне земли.

Секунду он ещё надеялся, что это просто обман зрения, хотя внутренний голос уже нервно постучал в затылок.

— Не нравится мне это, — крикнул он Илье, показывая рукой назад.

Илья тоже оглянулся.

— Лёша! А там сзади что-то летит! — выдал своё наблюдение капитан Очевидность.

Точка увеличивалась, и она не просто шла в их сторону — она их догоняла.

Минут через пять чёрная точка стала яснее, приобрела выраженные контуры, очертилась в строгие линии и растянулась в стороны крыльями.

Биплан.

Война научила Лёху узнавать силуэты машин ещё до того, как можно разглядеть их опознавательные знаки.

— Как же вы достали! Охотнички за привидениями! — протянул он. — Ну вот только не сейчас…

Силёнок прибавить скорость у их аэроплана уже не оставалось. А нынешние сто пятьдесят километров в час шансов оторваться от преследователя не давали.

А преследователь был явно настроен серьёзно.

— Илья, держись крепче, сейчас покатаемся на каруселях! — крикнул Лёха, внимательно следя за действиями приближающегося самолёта.

Разница в скорости была слишком велика, и биплан быстро их догонял. Он шёл ровно, целеустремлённо, отсекая им пути для манёвра.

Ещё пара минут — и расстояние сократилось до трёхсот метров. И тут заговорили пулемёты. Первая очередь с визгом прошла чуть в стороне, вспоров воздух рядом с фюзеляжем.

Лёха вильнул влево, потом резко вправо, крутанул машину в слабый вираж, выскальзывая из-под прицела. Биплан упорно следовал за ним, подстраиваясь под каждое движение, выбирая момент для новой атаки.

— Да чтоб вам не прос***ться! — выругался он.

Одним глазом он косил на небо, другим на преследователя, а третьим — на приборы. Топливо пока плескалось в баке, и мотор уверенно ревел, оставляя надежду выкрутиться.

Вираж, манёвр — и следующая очередь снова прошла рядом. И ещё одна — мимо.

Он резко крутанул самолёт, дал крен, проваливаясь вниз, пытаясь выбить у противника позицию для стрельбы. Биплан нырнул следом.

Очередь прошла выше, но преследователь уверенно висел на хвосте удирающего немецкого самолётика.

Лёха зашипел сквозь зубы, снова выравнивая машину.

Наш герой выкручивался как мог. Он закладывал крутые виражи, резко сбрасывал скорость, потом тут же газовал, уходил в сторону, резко заваливал самолёт на бок, но избавиться от шустрого биплана было сложнее, чем отлепить жвачку с подошвы ботинок.

В какой-то момент, в промежутке между очередными отчаянными виражами, Лёха успел разглядеть силуэт преследователя чуть лучше и увидел вторую кабину.

— Да это ж «Эр-пятый»! — вырвалось у него.

Советский штурмовик, тот самый «папагайо», как его называли франкисты.

Но раздумывать времени ему не оставили — биплан всё так же неотступно пытался сбить его с неба. Однако теперь, когда Лёха присмотрелся внимательнее, он понял ещё одну вещь.

Преследователь вёл себя… осторожно.

Нет, не так, как новичок, который всего опасается, и не так, как пилот, который выжимает из машины весь ресурс. Манёвры были плавными, без резких рывков, без отчаянных разворотов и затяжных петель. Он не насиловал мотор, избегал агрессивных движений, словно берег машину. И самое главное — он явно пытался поймать Лёху не за счёт манёвренности, а за счёт скорости.

Биплан шёл за ними без суеты, не стараясь закрутить их в карусель, а просто ожидая момента, когда они сами окажутся в перекрестье прицела.

И вот в какой-то момент Лёха с ужасом увидел, как буквально в тридцати метрах от хвоста «Чебурашки» вынырнул нос вражеского биплана. Глянцевый кок винта сверкал на солнце, словно зубы голодного хищника.

Секунда — и их распилит пополам пулемётная очередь…

Лёха вжал ручку в бок и на себя, одновременно выжимая педаль, но он понимал — не успевает.

И вдруг…

С громким хлопком что-то оторвалось от их самолёта.

Огромное, тёмное, неправильной формы пятно расправилось в воздухе, поймав поток ветра, и со свистом влетело прямо в сверкающий винт биплана.

Разлетевшись на миллион мелких клочков, это нечто окутало преследователя мелькающими лоскутками, засоряя стекло, прилипнув к козырьку, закрывая пилоту обзор.

Биплан резко качнулся, его пилот рефлексивно дёрнул ручку в сторону, и машина, срываясь, резко ушла влево, отваливая от хвоста Лёхи.

— Чем это ты его⁈ — в восторге заорал Лёха, выравнивая «Чебурашку» после очередного виража и оглядываясь по сторонам.

— Да тут у тебя какая-то тряпка здоровенная валялась, я и кинул её в дверь! — радостно отозвался Илья.

Лёха на несколько секунд аж обернулся и посмотрел на него, потом быстро взглянул на потерявший контроль биплан, отчаянно выравнивающийся в воздухе, и только потом до него дошло.

— Ты… ты просто выкинул какое-то немецкое дерьмо в окно⁈

— Ну да! — подтвердил Илья, радостно улыбаясь.

Лёха выдохнул, закатил глаза и, не сдержавшись, заорал:

— Гениально, бл*ть!!!

И тут откуда-то сверху мимо них просвистела пара «ишаков».

Глава 12

Подлодка с крылышками

Вторая половина июня 1937 года. Небо между Авилой и Мадридом.

Иван Евсеев слегка приподнялся в кресле, вытянул шею, напрягая глаза, пытаясь лучше разглядеть происходящее впереди. Ушедший вперёд штурмовик внезапно оказался не один — две точки кружили, вились у самой земли, будто сцепившиеся в неистовом танце.

Он быстро окинул взглядом растянувшуюся длинной цепочкой группу своих «эрок», на секунду задумался, но потом покачал крыльями, привлекая внимание ведомого, и, увеличив обороты двигателя, понёсся вперёд. Подбитый «чайник» явно нуждался в помощи, и Иван не собирался его бросать.

Но чем ближе он подлетал к месту боя, тем страннее становилась картина.

— Что за хрень! Всё чудесатее и чудесатее!— пробормотал он, хмуря брови.

Штурмовик, который он спешил спасать, вовсе не отбивался — наоборот, он гонял в небе какой-то маленький, нелепый самолётик с кругами франкистов на фюзеляже.

— Да ну не может быть! Вспомни не к месту и появится… — протянул Иван, не веря своим глазам.

Хренов! Точно Хренов!

Мозг взорвался внезапной догадкой. Он снова вылез. И опять вляпался в какую-то хренотень.

Внутри на миг мелькнула другая, гаденькая мысль. А ведь если этот «Шторьх» сейчас собьют… Наденька будет свободна. Свободна от него. Свободна для меня. И от этой мысли его самого замутило.

«Ну ты и сволочь, Евсеев», — процедил он про себя, отгоняя её, как навязчивого комара.

Передёрнув плечами, он резко добавил ручкой газа и направил свой «ишак» прямо в сторону воздушной карусели, в которой из последних сил суетилось и изворачивалось немецкое изделие.

Но прежде чем он успел вмешаться, Р-5 вдруг пыхнул чем-то, похожим на облако хлопьев, затем резко сорвался в крутой вираж и рванул прочь, оставляя за собой странный, переливающийся след.

Иван мимолётно подумал, что ему это что-то напоминает, но времени на размышления не было.

На всякий случай он дал несколько коротких очередей перед носом «Шторьха». Тот, вместо того чтобы попытаться уйти, лишь покачал крыльями, явно подавая сигнал.

Ага, значит, сдаётся!

Вдали показалась основная группа «чайников», спешащая влить свою порцию веселья в этот и без того хаотичный день. Иван тяжело вздохнул и снова бросил самолёт в вираж, пролетая теперь уже мимо своих, мимо «Шторьха», покачивая крыльями, размахивая рукой из кабины, показывая, что стрелять в это воздушное недоразумение не надо.

Поначалу он не был уверен, что его понимают. Но после нескольких заходов, когда «чайники» перестали пытаться немедленно сбить «Шторьха», а тот упорно продолжил держать курс на Сото, Иван выдохнул.

Ну и история.

Так вся эта толпа — потрёпанный «Шторьх» с франкистскими знаками, вереница «чайников» со всё ещё дымящим замыкающим, шедшая сзади, словно цепочка гусят за матерью, и наворачивающая над ними круги пара «ишаков» — дотелепалась до аэродрома в Сото…

Вторая половина июня 1937 года.Талавера-де-ла-Рейна, штаб авиационного командования националистов.

Кнюппель листал газету, лениво посматривая в окно. Его эскадра только вчера перебазировалась в Талаверу-де-ла-Рейну, и он едва успел устроиться, как его снова выдернули в штаб.

Он раздражённо сложил газету, когда в комнату влетел дежурный, бледный и взмыленный.

— Герр гауптман, вас срочно вызывают в штаб!

— Да чтоб вас всех… — Кнюппель откинул газету на стол, встал, поправил ремень и направился к командному пункту.

В Авиле он был самым важным боссом, а тут — всего лишь командир одной из эскадр, и положение это его откровенно бесило. Позавчера позвонил сам генерал Шперле — громыхнул трубку так, что в ухе звенело, и, тряся своими брылями, приказал срочно перебросить все новые машины в Талаверу. В Авиле оставили лишь звено старых «Хейнкелей» для патрулирования. Судя по тому, как в последние дни в Талаверу стягивалась авиация, что-то намечалось.

На командном пункте его тут же отловил старый приятель из штаба и, шепнув заговорщически, спросил:

— Знаешь, что отмочил твой Капутнахер?

Кнюппель скрестил руки на груди, сощурился и пошутил:

— Что, опять напился, потом самолёт въехал в сортир, и после этого потерял управление?

— Почему в сортир? В какой-то сарай на ферме въехал! — удивился приятель. — Его там чуть вилами на колбасу не разделали. Как только вы перелетели сюда, на аэродром в Авиле был массовый налёт республиканцев. Так он, один, представляешь, вступил в бой с шестью «Ратами»! Они прикрывали десяток «Попагайо», но он сорвал налёт на аэродром, только пару зданий немного повредило.

— Да ну нахер⁈ Капутнахер⁈ Да не может быть! Он что, совсем с ума сошёл? — Кнюппель аж приподнял бровь, точно зная «храбрость и отвагу» своего бывшего подчинённого.

— Нет, подожди, слушай дальше. Наземные войска подтвердили бой и сбитие! И даже одного «Попагайо» он сбил, ну или здорово повредил, тут правда мутная история! Самого его тоже сбили… и, не поверишь, ранили в задницу!

Приятель заржал, хлопнув Кнюппеля по плечу.

— Опять в задницу⁈ — совершенно искренне удивился гауптман.

— Ну, я ему портки не держал, но, по слухам, именно туда! В общем, его отправили в Рейх лечиться как героя, и говорят, его снова представили к награде!

Кнюппель, чертыхаясь, направился в штаб, мысленно думая, что самое время разжиться бутылкой коньяка и нанести визит к дяде Капутнахера, глядишь, и получишь свою порцию плюшек. С вареньем.

Бравый гауптман шёл и удивлялся, прикидывая, сколько же ещё сюрпризов ему преподнесёт эта война.

Вторая половина июня 1937 года. Аэродром Сото в окрестностях Мадрида.

После приземления Иван направился к толпе техников и аэродромного люда, обступившей немецкий самолётик. Раненого пассажира уже вытащили и теперь устраивали на носилках, готовясь тащить в медпункт, а затем вероятно в госпиталь. Хренов тоже уже выбрался из кабины и теперь стоял, общаясь с русско-испанской тусовкой, которая с интересом рассматривала его и экзотический трофей.

На посадке амортизатор Штрорьха сдох, отчего от скакал по полосе заваливаясь на больную ногу и теперь стоял слегка покосившись на бок.

Надо сказать, оба прилетевших выглядели как последние оборванцы, а от них так разило бензином, что подходить ближе пяти шагов мог только человек с абсолютно атрофированным обонянием.

Иван подождал, пока Хренов его заметит, и только потом подошёл ближе.

Хренов, увидев его, радостно заулыбался, вытер грязнющую руку о комбез, посмотрел на неё, засомневался, потом махнул ей в воздухе и бодро выдал:

— О! Привет, парашютист! Ну что, в расчёте⁈

И тут же заржал, довольный своей шуткой.

Иван не заметил, как губы сами собой растянулись в дурацкой улыбке. Он протянул руку Хренову, не обращая внимания на слой грязи. После чего взял его за локоть и оттащил чуть в сторону, подальше от ушей любопытствующих.

— Слушай, тут тобой особисты интересовались, — тихо сказал он. — Меня тогда после прыжка меньше трясли, чем тебя выспрашивали. Я им рассказал только то, что официально положено было долдонить, но… ты там, это… поосторожнее, что ли.

Он взглянул на Хренова чуть внимательнее. Тот перестал ухмыляться, на секунду задумался, потом усмехнулся краем губ.

— Спасибо, парашютист, понял, принял, обработал. Справимся!.

И подмигнул.

Вторая половина июня 1937 года. Советское представительство, отель «Палас», Мадрид.

Лёха с блаженной улыбкой развалился в тени какого-то сарая, вытянув ноги и прикрыв глаза. На солнце весело колыхались его постиранные пожитки — комбинезон, рубаха, кальсоны и носки, — а сам он наслаждался редким моментом отдыха, будучи облачённым в одни шёлковые труселя по колено. В аэродромном душе удалось отмыться, отскрести слой грязи и копоти и как то постирать вещи. Теперь он наконец мог почувствовать себя человеком. Впервые за долгое время от него не воняло смесью бензина, машинного масла и чего-то трудноопределимого.

Именно в этот момент на него и налетела буря.

— Попался! — радостно завизжала рыжая фурия в летнем платье, внезапно вынырнувшая буквально из воздуха.

Лёха успел только моргнуть, а Наденька уже ловко оседлала его, разглядывая в упор, словно высматривая что-то особенное. Потом она вдруг наморщила носик и заявила:

— А что это от тебя так бензином несёт⁈

— Эээ… — Лёха почувствовал, как все его жалкие попытки расслабиться пошли прахом.

— Опять черти чем занимался! — она обличительно ткнула пальчиком с красным маникюром ему в грудь.

— Так я ж только что помылся! — возмутился он.

— Халтурщик! Ну-ка марш обратно в душ! — не слушая ни слова, отрезала молодая женщина.

Она схватила его за руку, потянула вверх, и уже через пару минут Лёха, обряженный в ещё слегка недосохший комбинезон, несколько попахивающий бензином, сидел в машине, которую рыжая журналистка где-то раздобыла и гнала в сторону центра Мадрида.

По дороге она то пыталась его целовать, то морщилась и отстранялась, заявляя, что он воняет как ассенизатор. Лёха хотел напомнить ей, что в их деле без запаха топлива никуда, но благоразумно промолчал.

Вскоре машина остановилась у отеля «Палас», где квартировало советское представительство. Рыжая бестия с поразительной лёгкостью раздобыла ключ от дежурного номера, и Лёху загнали в ванную, чуть ли не затолкав внутрь, и приказали мыться «как следует».

Лёха с наслаждением подставил лицо под тёплые струи воды. В отеле, в отличие от аэродромного душа, вода была горячая. Голый лётчик даже понюхал кусок мыла — приятный запах навевал что-то тёплое и хорошее. Он уже закрыл глаза, растирая плечи, когда почувствовал, что кто-то ловко проскользнул к нему в душевую кабинку.

— Потом волосы сушить неохота… — прошептало худенькое существо, уже спрятавшее волосы под сеточку, прижимаясь к нему тёплым телом. Она обвила его руками, покачиваясь на носочках…

Лёха чуть не задохнулся.

— Дай угадаю… — прошептал он, сдерживая смешок. — Это чтобы проконтролировать, как я хорошо отмылся?

— Угу, — промурлыкала Надя, занимаясь делом.

— А если я вдруг окажусь недостаточно чистым?

— Придётся мыть ещё раз, — хихикнула рыжая ведьма и скользнула ладонями по его груди вниз… вниз…

Вторая половина июня 1937 года. Аэродром Лос-Альказарес в окрестностях Мадрида.

Лёха со скептическим прищуром осматривал аэродром, пока его перекрашенная и теперь вся из себя республиканская «Чебурашка» медленно снижалась, заходя на посадку. Время отсутствия оказалось не таким уж долгим, но по ощущениям, будто он вернулся не на свой старый, родной аэродром, а куда-то совсем в другое место.

Раньше здесь царил привычный, почти семейный порядок: знакомые люди, свои самолёты, отработанная рутина вылетов, техобслуживания, редких внеплановых тревог. А сейчас… Сейчас это место больше напоминало огромный восточный базар, куда свезли всё, что только можно, да ещё добавили сверху пару караванов диковинных товаров.

По всему периметру и даже на подъездных дорогах громоздились новенькие машины в разной степени готовности. Отдельно стояли длинные линии свежеприбывших «Ишаков», поблёскивающих на солнце свежей краской. Чуть дальше выделялась территория «И-15» — уже собранных, полностью готовых к боевым заданиям. Его родные СБ раскинулись чуть поодаль, окружённые техниками, снующими между самолётами, собирающие моторы и вооружение. А ещё дальше виднелись знакомые, даже можно сказать приснопамятные, хоть выглядящие архаично, но на самом деле только что собранные «Эр-пятые».

Лёха прикинул общее число машин и охренел — явно больше двух сотен.

— Да ну нафиг, откуда столько насобирали⁈

Счастливо приземлившись самостоятельно и, на этот раз, не будучи сбитым, он зарулил к своему знакомому ангару и… не узнал его.

Всё это многообразие людей и техники двигалось, гудело, рявкало моторами, бренчало инструментами, переговаривалось и шумело так, что у Лёхи невольно закралось ощущение, будто он попал на ярмарку военной техники, где за каждым углом можно найти новую диковинку.

Дежурное звено ПВО видимо совсем спать перестало, прикрывая аэродром и порт от налётов.

* * *

Встреча с Кузьмичом и Алибабаевичем превратилась в братание. Он и не мог подумать, что так соскучился по этим двоим кадрам.

Кузьмич пока не летал. Точнее, уже больше недели как не летал. Рана, полученная ещё на Майорке, — Лёхе подумалось, как давно это было, словно в прошлой жизни, — заживала плохо, и летать Кузьмич не мог. Со дня на день ждали приказа о возвращении его на Родину.

— У меня командир был был боевой лётчик, орденоносец! А тут к нам какой-то колхозник на стрекозе прилетел! — преувеличенно серьёзно молвил Кузьмич. — Даже не знаю, не зазорно ли мне жать ему руку!

— Ты, Кузьмич, на грубость нарываешь и всё обидеть норовишь! — заржал Лёха, понимая, как он рад его видеть. — Скажи ещё, генеральский поджопник прибыл!

Друзья обнялись.

— Камандира прилетела! — Алибабаевич улыбался так, что стал похожим на чеширского кота, — Пулемёта всё, патрон кончился! У Кузьмича тоже — патрон йок! — сразу доложил «свой маленький боль» стрелок.

Его любимая СБшка…

— Заездили лапочку, — очень тепло подумал Лёха о своём боевом друге. Нет, Кузьмич с Алибабаевичем бились насмерть, стараясь сохранить всю её уникальность, но оказалось, что наплыв нового народа на аэродроме привёл к дефициту буквально всего — от топлива до лампочек и гаечных ключей.

Первый день на родном аэродроме превратился в какой-то бесконечный калейдоскоп общения, пожимания рук, рассказов и историй.

Пообщавшись с механиками, Лёха выяснил, что новых самолётов прибыло много. По испанским меркам — так очень много. Но… вот с качеством поставленной техники полезли проблемы из всех щелей. Вроде пришли запасные моторы для СБ, и, по уму, надо было бы заменить двигатель и на его СБшке. Правда, пока она была не совсем его — по сути, это был дежурный самолёт в эскадрилье, на котором летал кто попало. Но Лёха твёрдо решил исправить это недоразумение в ближайшее время.

На завтра его вызвали в арсенал на доклад к Кузнецову, и наш герой честно решил завершить длинный день маленьким концертом. Он достал аккордеон, который не брал в руки уже пару месяцев. Всё началось спонтанно — сначала около Лёхиного ангара запели, потом кто-то подхватил, а через полчаса всё это плавно перетекло в полноценные танцы.

Самый конец июня 1937 года. Арсенал Картахены.

С утра Лёха почувствовал себя человеком. Во-первых, потому что ему наконец-то удалось нормально выспаться, а во-вторых — потому что он умудрился раздобыть приличный одеколон. Не абы какой, а настоящий испанский «Agua Lavanda Puig» — дорогая, благородная штука, которой щеголяли все уважающие себя кабальеро.

Теперь, свежевыбритый и приятно благоухающий смесью лаванды, цитрусов и лёгкого хвойного оттенка, Лёха оседлал своего «россинанта» и, добавив к аромату благородного одеколона густой шлейф сгоревшего масла и вонючего испанского бензина, усвистал в арсенал Картахены. К начальству!

Планы у него были самые прозаичные — разузнать новости, найти кого надо и выяснить, когда, наконец, ему снова дадут в руки исправный самолёт.

Но, как и следовало ожидать, день пошёл слегка не по плану. На вопрос, не видел ли кто Кузнецова, его отправили в порт или в арсенал. Лёха обречённо вздохнул. Ну почему начальство всегда норовит свалить туда, где его сложнее всего найти?

Спустя минут двадцать, когда он уже почти отловил Николая Герасимовича — «он вот прям сейчас тут был, но отошёл», его вдруг резко перехватил посыльный. Парень выглядел так, будто пробежал полгорода, и, хватая ртом воздух, выдал:

— Товарищ Хренов! Бегом в штаб, срочно!

Лёха закатил глаза.

— Прямо срочно?

— Срочнее некуда!

Ну что ж, срачнее — так срачнее. Не сказать, чтобы бегом, но товарищ лётчик переключился с расслабленного авиационного шага на вполне себе бодрую рысь. Он припустил в сторону штаба, и вскоре его благородный аромат «Agua Lavanda Puig» окончательно смешался с портовым перегаром, рыбным душком и запахом горячего железа.

Влетев в штаб, Лёха первым делом огляделся, выискивая Кузнецова, но быстро понял, что начальника здесь и в помине нет. Зато был дежурный по штабу, который, как выяснилось, и послал за ним.

— Хренов! Ты же лётчик! — встретили его с порога.

— Скорее да, чем нет, — прищурился Лёха, подозревая подвох.

— Как рисуется знак самолёта на карте?

Лёха моргнул.

— Серьёзно?

— Ну конечно! Мы тут не знаем, как правильно его рисовать!

Лёха медленно перевёл взгляд на карту.

— То есть, — протянул он, пытаясь осознать степень идиотизма ситуации, — меня срочно выдернули, и я бегом нёсся через весь порт, чтобы объяснить, как нарисовать знак самолёта на карте?

— Ну да, — человек совершенно искренне не мог понять степень Лёхиных претензий. — Так как рисовать-то⁈

Лёха поднял бровь и задрал глаза к потолку.

— Ты подводную лодку рисовать умеешь?

— Конечно! Вот, например!

— Ну вот так же, только с крыльями!

Штабист обиженно уткнулся в карту, а Лёха вышел в коридор, собираясь добраться наконец до начальства и потребовать, чтобы его ценную тушку использовали по назначению.

И тут же был перехвачен Кузнецовым.

— О! Нашлась моя потеря! — радостно объявил командир. — За мной!

Глава 13

Хроники альтернативного будущего

Начало июля 1937 года. Кабинет Кузнецова в арсенале Картахены.

Лёха стоял по стойке «смирно»… насколько вообще эта стойка совместима с расхлябанными авиаторами. Он глядел прямо перед собой, изо всех сил пытаясь не дать лицу растянуться в идиотской улыбке. Кузнецова он не видел больше месяца, и, чего уж там, был рад его увидеть почти так же, как встречают родного человека после долгой разлуки.

Да только сам Кузнецов выглядел… странно. Обычно собранный, сосредоточенный, спокойный и слегка насмешливый, он сейчас сочетал в себе противоречивые эмоции. С одной стороны, в его взгляде читалась радость — Лёха жив и стоит перед ним — пусть и с изрядной долей скепсиса. А с другой… с другой стороны, в глубине глаз пряталось какое-то напряжение, словно его что то сильно волновало и он что-то недоговаривал.

В первый момент всегда собранный и отглаженный Кузнецов расчувствовался и обнял Лёху, потом отстранился и внимательно рассмотрел нашего героя. Этот жест, простой и искренний, капитально выбил Лёху из колеи.

— Ну что, Алексей, опять где-то чертей гонял? — наконец сказал Кузнецов, внимательно оглядывая Лёху с ног до головы. — Смотрю, цел и даже выбрит. Удивительно просто.

— А как же! Я теперь личность широко известная в узких кругах! — Лёха изобразил гордость, но командир не улыбнулся в ответ, лишь кивнул и жестом пригласил его присесть.

Наш попаданец подробно рассказывал о своих приключениях. Он рассказал про отличные летные данные немецкого «Шторьха», про заброску группы, про атаку туннеля, про эпопею с добыванием бензина, про немецкий «Хенкель»… И ему показалось, что Николай Герасимович оттаял и искренне переживает всё произошедшее.

В какой то момент Кузнецов снова ушёл в свои мысли и Лёха буквально замер, не зная что предпринять, боясь нарушать задумчивость своего командира. Через какое то время начальник оторвал взгляд от стола, будто только что вернулся из далеких мыслей.

— Ты давно не читал советских газет?

Лёха фыркнул.

— Где же я мог их читать? У Франко подписку оформить или в кабине угнанного самолёта раздобыть? Да и времени не было, когда под самолётом бензином обливались.

— И радио тоже не слушал?.. И ничего не знаешь?..

Командир смотрел на нашего исключительно героя серьезно.

— Одиннадцатого числа состоялся суд над Тухачевским, Уборевичем, Корком, Якиром… — он выдохнул и будто бы сам не верил в то, что говорил дальше. — Они вели вредительскую работу, пытались подготовить наше поражение в будущей войне. Хотели восстановить власть помещиков и капиталистов.

— Что⁈ Серьезно⁈ — вырвалось у Лёхи.

Кузнецов молча достал из стола газету, развернул и подал ему.

— Вот здесь…

Лёха скользнул глазами по строчкам, но буквы прыгали, словно издевались. Он заставил себя вчитаться:

«Двенадцатого июня сего года суд приговорил подлых предателей и изменников к высшей мере наказания — расстрелу. Приговор приведён в исполнение в тот же день.»

Лёха шумно выдохнул.

Якир — предатель и изменник⁈ А маршал Тухачевский — бонапартист⁈ Эйдеман, Уборевич, Путна — прославленные герои гражданской войны — и все они тоже враги народа⁈

— Чудовищно, — согласился советник. — Невозможно поверить. Но ты же сам прочитал…

«Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!» — в голове попаданца из будущего всплыла крылатая фраза. Вслух он предпочёл не комментировать свои мысли.

Кузнецов наконец тоже хмыкнул, но взгляд у него оставался напряжённым и сосредоточенным.

— В ближайшие дни я сдаю дела Алафузову и убываю в Москву, — продолжил он, вставая и начиная ходить по кабинету. — В распоряжение Народного Комиссариата Обороны. «Для личной информации», как они выразились в телеграмме.

Было видно эта формулировка очень нервировало Кузнецова.

Лёха катнул желваки и прищурился. «Личная информация» в нынешние времена могла означать что угодно, включая очень нехорошие вещи. Он помнил, что в его прошлой жизни сам Кузнецов счастливо избежал репрессий, но как оно пойдет в этой реальности…

— Николай Герасимович, будьте аккуратнее там, на Родине. Видите, куда всё выруливает, — Лёха попытался иносказательно предупредить командира.

Кузнецов остановился, внимательно посмотрел на Лёху, пожевал губы, прошёлся по кабинету, обдумывая что-то, и, наконец, спросил:

— Как думаешь, будут развиваться события?

Лёха глубоко вдохнул, понимая, что разговор стал серьёзным и острым.

— Думаю, с придуманными внутренними врагами народа и вредителями бороться гораздо приятнее и эффектнее, чем раскрывать реальные угрозы. Внутренним органам тоже нужно регулярно отчитываться, получать власть и влияние. Боюсь, что ближайший год-полтора будут страшными для армии и флота. Потом, может, станет потише, но поиск врагов ещё долго не закончится.

— Думаю званиями и должностями нас, «испанцев», ну вернувшихся из Испании, закидают. И вряди это хорошо, что бы руководить нужно не только тут «мессеров» с «фиатами» насшибать, не у всех получится. Учиться много надо управлению.

— Всё таки «испанцев», мне кажется меньше репрессии коснутся, чем всех остальных. Ведь люди с реальным боевым опытом, хотя… чекистам плевать на боеготовность, у них своя отчётность, им о поимке шпионов отчитаться надо.

Кузнецов нахмурился и, помолчав немного, сказал с кривой улыбкой:

— Да, Алексей, дерьмо-то оно всегда из одних органов лезет…

Лёха рассмеялся, но не слишком весело. Он пожал плечами, изображая, мол, что тут сомневаться, и продолжил:

— А если говорить глобально… В Испании сами видите, какой бардак. Я не уверен, что республиканцы удержат страну и победят Франко.

— Гитлер в Германии ощутил вкус власти, — продолжил «ванговать» попаданец. — Ему мало Испании и немецкие фашисты потренировались тут немало. Думаю, полезут куда-нибудь ещё года через два, максимум три. Хорошо, если к французам и англичанам. Мы пока от Гитлера отделены белополяками, думаю, у нас в СССР, есть лет пять, чтобы всё привести в нормальную боеготовность.

А японцы… они уже полезли вовсю в Китай. Скорее всего, и нас захотят попробовать на прочность. Вот только, если мы их хорошенько приложим, они, вероятно, переключатся на США и их острова в Тихом океане.

Легко предсказывать, если знаешь хотя бы общее развитие истории.

Кузнецов смотрел на Лёху в некотором удивлении.

— Интересный ты человек, Хренов, — медленно проговорил он. — В твоём возрасте я больше девками да гулянками интересовался, а не делал прогнозы по мировой политике.

Лёха улыбнулся.

— Ну, я с девушками тоже не теряюсь, — улыбнулся Лёха. — Может быть, по старой памяти вас до Парижа на бомбардировщике прокатить? — пошутил он.

— Спасибо, Алексей, но сейчас каждый самолёт на счету. Я не тороплюсь, доеду на поезде, — отказался пока ещё главный, но уже бывший военно-морской советник. — Наслышан я, конечно, про твою рыжую подругу. Ты завтра в сетке расписания на сопровождение транспорта стоишь?

— Конечно, я, — улыбнулся Лёха. — Подвешу пару соток, ни одна сволочь не сунется.

Кузнецов поколебался пару секунд, но всё таки произнес:

— Я тебя за линкор и по совокупности дел на Героя подал, уже пару месяцев как… Вчера телеграмма пришла, причем прямая из Наркомата Обороны, типа во флоте ставленников Тухачевского полно оказалось… В общем Героя тебе завернули скорее всего… Ждем сегодня — завтра, что утвердили.

— Но ты конечно тут кадр редкостный, знаешь, что тебя в Испании нет?

— Как нет! А где я есть?

— А вас с Кузьмичевым отправили раньше приказа по РККА и вы как то за штат попали. Так что у тебя командировка только с мая этого года началась считай!

— Николай Герасимович! Можно просьбу напоследок? Верните меня в истребители!

И видя удивление Кузнецова поспешил объяснить:

— Кузьмичева в Союз оправляют по ранению, Алибабевича тоже грозят обратно во флот забрать, да и самолёт мой раздербанили. А тут же новые «ишаки» пришли, их ругают, что они все бракованные, крылья в полёте отваливаются, моторы греются и клинят, а так я опять под себя машину сооружу!

Кузнецов рассмеялся и протянул ему руку.

— Поговорю с Алафузовым. Береги себя, Алексей. Неизвестно, как всё повернётся.

Начало июля 1937 года. Аэродром Лос-АЛьказарес.

Налёт на Ибицу и последовавшие приключения дались Кузьмичу тяжело. Его рана никак не хотела заживать, а жара делала её ещё хуже. Кузьмич хромал на своей верной палочке, но виду старался не подавать, хотя все знали, как ему трудно. Даже в такой ситуации он оставался Кузьмичем — упрямым, сдержанным, но неизменно надёжным.

Совсем недавно пришла телеграмма, Кузьмича отзывали в Москву. Лёха, узнав об этом, не собирался сидеть сложа руки, он тут же начал уговаривать Кузьмича перевестись на Черноморский флот.

— Крым, Кузьмич, ты только подумай! Солнышко, море, никакой этой вашей северной пурги. Ну а главное — с ребятами своими будешь на солнце, подлечишься нормально, — Лёха был убедителен, как продавец страховых полисов.— Да и с Мурманском небо и земля!

Кузьмич фыркнул, но слушал внимательно. Конечно, перспектива юга выглядела заманчиво. Даже его привычное упрямство давало слабину перед картинами, которые рисовал Лёха.

— Крым, говоришь… Теплее, чем Мурманск, это да, — пробормотал он, будто взвешивая плюсы и минусы.

Но в итоге, привычный к своим решениям Кузьмич всё-таки остался верен себе. Он посмотрел на Лёху серьёзным взглядом и сказал:

— Лёша. Спасибо тебе за всё, правда. Но мне севера привычнее. Там всё своё, знакомое, родное. Какая бы там погода не была, мне там лучше.

Лёха лишь вздохнул, понимая, что Кузьмича не переубедить. Упрямство этого человека было частью его силы. Он вспомнил, сколько Крым был под оккупацией, и решил не влезать так сильно в изменение истории. Зато они с Кузьмичом посетили рынок и магазины Картахены, и Лёха, не стесняясь, накупил подарков всем, кому смог.

— Кузьмич, будешь в Москве, раздари мелочь в наркомате ВМФ, очень советую, — сказал Лёха озадаченному Кузьмичу.

За линкор, налёт на Майорку и ранение Кузьмича видно по совокупности свершений представили к званию капитана и ордену Красного Знамени — заслуженная награда, хоть сам он больше переживал за больную ногу, чем за ордена.

Лёху за линкор Кузнецов представил к званию героя и ордену Ленина, но когда раздулась история с атакой немецкого «Дейчланда» и вонью, поднятой немцами, представление тихо завернули в Наркомате Обороны. В итоге Лёха получил второй орден Красной Звезды, но честно говоря наш герой очень философически относился к орденам и регалиям и совершенно не забивал свой мозг подобными вещами.

— Я тебе всегда говорил Кузьмич! Настоящих морских волков всегда звездами награждают! С острыми краями! Знаешь почему?

— Да, знаю я, знаю! На тебя любая акула посмотрит и у ней и так сразу несварение желудка делается от одного твоего тощего вида!

Перед отъездом Кузьмич крепко обнял Лёху и, по привычке, завёл свою жалобную песню:

— Бедные мы, несчастные, Лёша, как же ты теперь будешь, один и без меня! Некому за тобой будет присматривать! — Кузьмич склеил бровки домиком. Но почти тут же он заржал, бросив эту игру, и хлопнул Лёху по плечу:

— Держи краба! Приезжай к нам на севера!

— Нет, уж лучше вы к нам, — посмеялся в ответ Лёха.

Начало июля 1937 года. Лионский вокзал, Париж.

Поезд, тяжело дымя и шипя паром, медленно подъезжал к Парижу. Паровоз протяжно дал свисток, словно объявляя всему миру о своём прибытии, и начал втягивать состав на Лионский вокзал. Серхио, прижавшись к окну, жадно разглядывал вид за стеклом. Париж! Город мечты, мифический центр, манивший художников, поэтов и всех, кто искал вдохновения.

У финансистов, конечно, Париж не вызывал такого оргазма, как Лондон или Нью-Йорк — с их бесконечными потоками капиталов и мощью фондовых бирж. Но для человека, привыкшего к провинциальной тишине Аликанте, Париж был воплощением цивилизации, движения и свободы. А главное — он был вдали от войны. Вдали от республиканцев, франкистов и всей этой безумной, кровавой круговерти, которая так долго окружала его.

Серхио перевёл взгляд на свою жену Элю. Она, пытаясь держать в узде двух их малолетних сорванцов, с ловкостью жонглёра одновременно складывала вещи и готовила детей к выходу. Её лёгкие движения и мягкая улыбка напомнили Серхио о том дне, когда всё началось. Англичанин, внезапно появившийся из ниоткуда, одним метким выстрелом освободил Элю от бандита. Этот день перевернул жизнь Серхио.

После того случая этот загадочный англичанин стал его важным и… неожиданно самым выгодным клиентом. Несколько сделок с золотом, переводы его в финансовые инструменты — всё прошло безупречно. Прибыль оказалась внушительной, а довольны остались все стороны. Серхио вспоминал об этом с удовольствием, теперь он ехал в Париж не нищим голодранцем, вынужденным заглядывать в рот начальству, а вполне себе состоятельным и уважаемым человеком.

Назначение в парижский филиал банка было мечтой и уж точно шагом вперёд. Пусть должность его была всего лишь чуть выше клерка, но это был Париж! Ради этого пришлось раздать немало благодарностей, «позолотить ручку», как пошутил тот же англичанин, когда узнал о переводе. Серхио улыбнулся, вспоминая это.

Он вспомнил свои волнения, когда его партнёр, Серхио покатал на языке это слово, пропал более чем на месяц. Ладно, пока это партнёр его жены… Но посмотрим, как пойдут дела!

Поезд замер, шипя и дыша паром. Париж встретил их шумом вокзала, запахом угля и звуками далёкого аккордеона. Серхио выпрямился, готовый к новой жизни, и помог жене с детьми. Город ждал.

Заключительный разговор с Алексом оставил у Серхио странное, двойственное впечатление. С одной стороны, он чувствовал воодушевление от открывающихся перспектив, с другой — всё больше убеждался, что его загадочный клиент, вероятно, связан с какой-то разведкой.

«Будем надеяться, английской», — с лёгкой усмешкой подумал он, вспоминая уверенность Алекса. Только этим можно было объяснить, как тот распоряжался огромными суммами и, главное, с какой точностью знал, что делать.

— Узнайте, как во Франции можно создать инвестиционную фирму, — спокойно произнёс Алекс. — А потом открыть от неё филиалы за границей. Скорее всего, вам, как сотруднику банка, самому нельзя заниматься предпринимательством.

Серхио кивнул. Алекс продолжил с лёгкой улыбкой:

— Зато у вашей жены таких ограничений нет. Мне кажется, она просто обязана стать талантливейшим финансистом!

Серхио согласно кивнул и усмехнулся.

— Вы планируете открыть бизнес в Лондоне? — спросил он с надеждой, осторожно, словно проверяя, не слишком ли назойлив этот вопрос.

— Обязательно, но не только. Наша цель — Соединённые Штаты Америки, — ответил Алекс так спокойно, будто говорил о поездке в соседний город.

Серхио удивлённо приподнял бровь.

— И да, я предлагаю вам стать младшим партнёром в нашей с вами компании, — неожиданно добавил Алекс, вызвав у испанца полное изумление.

Серхио не знал, что сказать. Весь его профессиональный опыт подсказывал, что такие предложения редко делаются просто так.

— Я не тороплюсь, — продолжил Алекс. — Но если вы примете моё предложение, единственное моё условие — это честность.

Внезапно, будто из воздуха, в его руке появился пистолет. Алекс слегка улыбнулся, удерживая оружие так спокойно, как будто это был бокал с вином.

— Только честность, — повторил он, а затем, всё так же добродушно улыбаясь, моментально убрал пистолет.

— Работая со мной, вы заработаете больше, чем могли бы себе представить.

Серхио кивнул, чувствуя, как в его душе борются осторожность и жадное желание попробовать. Алекс наблюдал за ним с лёгкой, но читаемой уверенностью в своей правоте.

Глава 14

Там кость одна!

Середина июля 1937 года. Аэродром Лос-Альказарес.

Лёха, выйдя из ангара, увидел Алибабаевича, гордо восседающего у своего самолёта. Тот сидел, выпрямив спину, и с необычайной сосредоточенностью рассматривал небольшой предмет в руках. Он тёр его пальцем, потом отстранял на вытянутые руки, снова подносил к груди, и, похоже, был доволен собой до предела.

Увидев Лёху, хвостовой стрелок засиял ещё больше, лицо его расплылось в широкой улыбке, и сам он стал похоже на маленького Будду. Правда, только лицом, а так вполне себе худенький и без необходимого для божества животика.

— От сматри, камандира! — радостно завопил он, размахивая своей находкой. — Орден дали! Моя с Кузьмичом шпиена в Мадриде поймать!

Лёха, заинтригованный, подошёл ближе и, прищурившись, рассмотрел предмет, который Алибабаевич с гордостью тыкал ему в лицо.

На его ладони лежал орден Испанской Республики — «Орден Доблести и Верности». Награда представляла собой пятиконечную звезду, покрытую белой эмалью, с золотистыми лучами между её концами. В центре сиял герб Испанской Республики — красно-жёлтый щит с короной и львом, окружённый венком из лавровых и дубовых листьев. К ордену прилагалась узкая красно-жёлто-фиолетовая лента — цвета республиканского флага.

— Ты глянь, как блестит! — восторженно сообщил Алибабаевич и ловко отобрал у командира орден обратно, продолжив демонстрировать, как орден сверкает на солнце.

— Генерала давала, сказала: «От, герой! Служи дальше!» и орден дали! Кузьмича тоже дали. Но моя сначала дали! Камандира, моя теперь знатный республиканец!

Лёха посмеялся и покачал головой.

— Ну ты даёшь, Алибабаевич… Так ты теперь у нас официальный герой Испании. Теперь точно ни в одном кабаке без халявной выпивки не останешься!

— А то! — гордо выпятил грудь стрелок. — Моя пить нельзя, моя командиру продавать бухло будет. Занедорого. Теперь советский орден завоюет! Может, ещё чего дадут!

* * *

Импортные патроны для «Браунинга» подошли к концу. Новых раздобыть не удалось, и Лёха, скрепя сердцем, заменил пулемёт на более доступный. Изрядно помудохавшись, нижний «Гочкис» переставили на верхнюю турель от «Протеза». Теперь длинная дура, или, как называл его Алибабаевич, «хер ишака», пугающе торчала над хвостовой частью фюзеляжа.

Беготня в порту и попытка получить ещё несколько таких же пулемётов, стоящих на вооружении республиканских эсминцев в достаточном количестве, сразу результата не дала, хотя все и пообещали решить вопрос в ближайшее время.

В итоге наш конструктор поставил присланные с очередной поставкой самолётов ШКАСы, выпросив их у зампотеха аэродрома. Конечно, они не могли похвастаться той огневой мощью, что прежние крупнокалиберные «Браунинги», но всё же были значительно лучше, чем «пукалки» имени Дегтярёва.

* * *

Лёха подошёл к самолёту, щурясь на солнце, и украдкой стал рассматривать нового штурмана. Вместо Кузьмича ему выдали молодого белобрысого парня из Белорусского авиаотряда. Его рекомендовали, как старательного и грамотного штурмана.

— Как звать-то? — поинтересовался Лёха, когда они готовились к вылету.

— Степан, — коротко ответил тот, сосредоточенно рассматривая карту.

— А откуда сам?

— Из Сибири. Иркутск. — Новый штурман был не многословен.

— А! Это у вас медведи прямо по дорогам ходят! — пошутил Лёха, стараясь расшевелить товарища.

— Не! Ну это врут! Откуда у нас в Сибири дороги… — степенно ответил новый член экипажа, проявив некоторое чувство юмора.

Лёха одобрительно хмыкнул.

— Ну, Степан, ты, главное, не теряйся. А если что увидишь — кричи в телефон!

Новый штурман кивнул, но выглядел несколько напряжённым, как натянутая струна на гитаре.

Обсудив со штурманом план полёта, Лёха полез устраиваться в кабине. Старая, знакомая приборная панель, привычный запах авиационного масла и пыли, солнечные блики на остеклении — всё это казалось чем-то родным, несмотря почти месяц отсутствия.

— Ну что, экипаж, парашюты пристегнули? — бросил Лёха в рацию, закончив стартовую подготовку.

— Курс готов, — спокойно ответил Степан.

Лёха усмехнулся. Парень основательный, это видно. Ну, посмотрим.

— Моя всегда готова орден получать, камандира! — влез со свей идеей фикс Алибабаевич.

* * *

Запустив моторы своего любимого, правда, несколько пошарпанного за время отсутствия бомбера, Лёха начал медленно выруливать на старт. Сегодня был знаменательный день — он вылетал обеспечить проводку парохода, на котором собрались ставшие ему дорогими люди.

Лёха пролетел над пароходом и, наклонив самолёт, покачал крыльями, передавая немой привет тем, кто был на палубе. Снизу мелькали маленькие фигурки, машущие ему в ответ. Ему хотелось верить, что он видит Кузьмича.

Моторы ревели, и их гул отдавался в кабине, солнце отражалось на воде, создавая обманчивое впечатление спокойствия и безопасности. Лёха заставил себя выгнать ощущение тревоги — он сделал всё, что мог, и даже немного больше.

«И Кузнецову удачи, как и в прошлой реальности», — пронеслась мысль, вызывая у Лёхи лёгкую улыбку. И пусть теперь в честь него назовут не этого недомерка, пребывающего в вечном ремонте, а нормальный авианосец!

— «Кузя!» — поржал про себя Лёха. — Пусть будет и в честь Кузьмича Кузьмичёва, — думал он, выныривая из грусти и возвращаясь к своему нормальному состоянию разгильдяйства и пофигизма.

* * *

— Что-то правое шасси не вышло… — с лёгким удивлением сказал Лёха, когда они уже заходили на посадку.

— Камандира, правая нога нет, — донесся в шлемофоне голос Алибабаевича.

Лёха кинул быстрый взгляд на индикаторы и сквозь зубы выругался и нахмурился.

— От невезение… точно не вышло.

Он дёрнул рычаг уборки-выпуска еще раз, но правое шасси продолжало упорно сидеть в створках.

— Алибабаич! Попробуй резервную ручку покрутить, — дал он команду в рацию.

— Ручка совсем не идет, — через минуту натужено пыхтя отозвался стрелок.

— Ладно, попробуем вытрясти, экипаж, держитесь, сейчас трясти будет, — буркнул он в рацию и, сжав зубы, закрутил самолёт в серию энергичных манёвров, пытаясь вытряхнуть застрявшее шасси. Самолёт мотало из стороны в сторону, Алибабаевич в хвосте наверняка ловил все эти виражи особенно остро. Шасси появляться отказалось.

Лёха и перешёл к более жёстким виражам. Виражи, рыскание, даже попробовал пару резких горок. Но шасси, зараза, даже не дёрнулось.

— Не идёт, командира, — доложил Алибабаевич из хвоста, выглядывая в иллюминатор.

— Сам вижу, — проворчал Лёха.

— Внимание экипаж, пристёгиваемся. Кто умеет — крестится, кто не умеет — сейчас научится, — с мрачной иронией выдал Лёха в переговорник.

— Штурман, отползай подальше и верхний люк со стопоров сними, если что, выбираться будешь… — дал команду наш герой.

Земля стремительно приближалась. Одноногий самолёт снижался. Лёха держал машину с небольшим креном влево, надеясь пробежать на одной ноге как можно больше и загасить скорость. Снижение было ровным, ветер не сильно мешал. Оставалось только надеяться, что самолёт не начнёт заваливаться, когда одна нога коснётся земли. Касание! Самолёт подскочил, и тут же его накренило вправо, Лёха отработал педалями и штурвалом, и в этот момент раздался хлёсткий металлический щелчок — шасси с глухим лязгом выскочило из створок и встало на место.

Самолёт плавно коснулся земли и осел на обе стойки, прокатился по траве и остановился. В наушниках повисла тишина.

— Это потому что я Аллаха сильно просил! — раздался в шлемофоне голос Алибабаевича, — Камандира, а может самый маленький медаль за такой посадка положен? — поинтересовался озабоченный орденоносец.

— Да уж, вроде все целы, — пробормотал Лёха, глядя на панель, — Ты Алибабаевич готовься! Сейчас набежит толпа и будешь отписываться, как ты грязными руками самогонку в нишах ставил.

— Командира! Моя руки мыла! Всегда рука чистый был! — возопил в рацию возмущенный таким поклёпом стрелок.

— То есть про саму самогонку ты не возражаешь? Занесешь начальственный камым тогда! — поржал Лёха, снимая стресс.

— Офигенно сели, командир! — выдал длинную тираду возбужденный штурман.

Лёха отстегнул ремни, вытер пот со лба и хмыкнул.

— Ну вот видишь, Стёпа, с почином тебя!

Середина июля 1937 года. Авиазавод около города Аликанте…

Видимо, разговор Кузнецова и Алафузова всё-таки состоялся, и Лёха получил самолёт. Ну, честно говоря, что значит «получил»?

Он договорился с начальством, регулярно летал на своей СБ-шке в разведку, в основном над морем, а после полётов, как сам выразился, «в свободное от работы время», собирал свой новый самолёт.

К раздаче основного пирога из поступившей авиатехники он опоздал, так что по привычному советскому остаточному принципу ему достался И-16, присланный «из наличия». И даже огромные деревянные ящики с этим бортом резко отличались от остальных — новых, пахнущих лаком и свежей краской машин с Казанского завода № 22.

Сборочная бригада завода, заглянув в ящик, сплюнула через плечо и буркнула:

— Оно нам надо?

А потом, увидев красные звёзды и номер тринадцать, нанесённый яркой жёлтой краской на фюзеляже, категорически отказалась собирать уже бывший в эксплуатации и, что значительно хуже, «чужой» самолёт. Никакие аргументы не действовали и Лёха стал подозревать, что настоящей причиной отказов было суеверие.

— Лёша! Мы тебя очень уважаем, но фиг его знает, откуда этот борт! — прямо заявил один из механиков на организованных Лёхой посиделках.

Наш товарищ, не страдавший подобными суевериями, только фыркнул и самостоятельно окунулся в новый проект.

Тем временем остальные ящики с деталями тоже подверглись некоторому каннибализму. В идеальном мире этот самолёт давно бы отправили на запчасти, но отчётность — наше всё, а значит, формально эта машина всё ещё числилась боевой единицей.

Лёха, оглядев это чудо авиации, вздохнул и подошёл ближе.

— Ну что, тринадцатый, будем знакомы…

Первым делом Лёха отправился делать инвентаризацию. Разложив списки, он скрупулёзно сверял, что осталось от самолёта, а что кануло в лету.

В конце первой сотни замечаний новый зампотех, Агафон Евлампиевич, сперва ещё пытался держаться и спорить, но потом махнул рукой и плюнул:

— Приходи, чем смогу, помогу! Только не показывай мне этот ужас в ближайшие дни, а то я сломаюсь психически!

Через несколько дней исключительно довольный и приятно пахнущий вином и паэльей, Агафон Евлампиевич отловил Лёху после обеда и, заговорщицки подмигнув, сказал:

— Пошли! Познакомлю тебя с человеком.

Человеком оказался щупленький, невысокий, но исключительно подвижный испанец с усами, как у Дон Кихота.

— Знакомься, это Хосе — главный инженер завода САТ-15 в Аликанте. Им поставили задачу организовать производство И-16 на месте. Мы им передаём один самолёт, они его разбирают, обмеряют, делают шаблоны. А потом соберут его обратно. Обещают собрать… Наши планируют комплекты поставлять, но без кузовных деталей, а двигатели испанцы хотят ставить свои, мадридские.

Лёха прищурился.

— Христофор Бонифатьевич! И я так подозреваю, что именно мой борт приготовлен на заклание!

— Я тебя пришибу когда-нибудь, Хренов! — буркнул зампотех. — Евлампиевич я! Отец отказался попу в церкви подношение делать по случаю моего рождения, вот поп и слепил всех самых захудалых святых! Тьфу!

— Смотри, про твой самолёт… Где его так раздели — неизвестно, он тридцать вторым пришёл, вроде как запасным. А по документам он вообще сельско-хозяйственой сеялкой числится и передали его давно испанцам. Сейчас переписку устроили между наркоматом, испанской транспортной компанией, портом и нами. Так что когда и будут ли вообще запчасти — очень большой вопрос. А тут целый завод! Всё, что тебе нужно, там есть и главное им позарез самолёт нужен. За месяц обещают управиться.

Через пару дней Лёха примчался на завод на своей «моторпердолине» и был впечатлён успехами испанцев. Они работали самоотверженно, и самолёт уже превратился в набор конструктора «Сделай сам» для снятия шаблонов.

Следующие две недели Лёха носился, как угорелый, между аэродромом, портом и заводом в Аликанте, стараясь везде успеть.

Он увидел двигатель, который испанцы планировали ставить на самолёты. Это был «Райт-Циклон» — двоюродный брат советского М-25, имеющие одного предка, собранный на заводе Hispano-Suiza под Мадридом. Лёха, приглядевшись к качеству сборки, и пообщавшись с инженерами, не сомневаясь, решил поменяться на него не глядя.

* * *

В один из дней, захватив с собой любопытствующего и болтающегося без дела Алибабаевича, Лёха участвовал в процессе сборки, активно мешаясь рабочим в цеху завода. Атмосфера была рабочей, трудовой, сборщики занимались привычным делом, миролюбиво посылая Лёху к начальству, что в переводе с испанского означало «иди нафик, мальчик», пока внезапно не раздался мерзкий хлопок.

Сорвало вентиль на заполненном воздухом небольшом баллоне под высоким давлением.

Баллон, ощутив свободу, резко сорвался с места и начал исполнять в мастерской программу высшего пилотажа, врезаясь в стены, шкафы, ящики, столы и снеся чертёжную доску. Народ, почувствовав инстинктивную угрозу, бросил всё и в панике разбежался, словно тараканы при включённом свете.

Один только Лёха, опытный товарищ, оценивая риски, просто встал в простенке между шкафами и с философским спокойствием наблюдал за бешеным снарядом. Баллон скакал, кружился, взмывал вверх, долбил потолок, уходил в штопор и снова рикошетил от стен, как будто был одержим демонами.

И тут, сделав последнее судорожное подпрыгивание, эта железная дрянь замерла.

— Ну, сдулся, — констатировал Лёха, расслабленно выходя из-за шкафа, чтобы посмотреть, куда в итоге забросило баллон.

И в этот момент он понял, что совершил роковую ошибку, потому что именно в этот миг, баллон последних сил рванул вперед. Наш герой заторможенно смотрел, как ему навстречу неслось всё увеличивающееся дно баллона. Единственное, что он успел сделать — это немного инстинктивно присесть.

По этому баллон не сломал ему шею. Вместо этого он идеально влепился ему прямо в кумпол.

В глазах взорвалась целая вселенная искр, звёздочек и прочих спецэффектов. И Лёха с достоинством рухнул на пол.

Очнулся он от того, что кто-то методично лупил его по щекам.

— Камандиира! — раздался очень знакомый голос Алибабаевича. — Повезло! Хорошо твой башка тупой попалась, там кость одна! Толстый!

«Был бы испанский механик, он бы сотряс мозга бы заработал однозначно!» — мутно промелькнули мысли в плохо соображающей голове Лёхеи.

— Так, народ, разошлись, ему ж ничего не будет! — бодро объявил кто-то.

Лёха, наконец, сфокусировал взгляд. Над ним склонились Алибабаевич, пара механиков и ещё несколько сотрудников цеха, из числа наблюдателей, явно делавших ставки на то, когда он очнётся.

— Руссия, ты как? — заботливо поинтересовался один из них.

Лёха промолчал. Он не мог решить, что сильнее — боль в лбу или желание убивать. Но потом всё же выдохнул, с трудом приподнялся и процедил:

— Не дождётесь!

Механики понимающе кивнули.

— Хароший фонар будет, камандира! В темноте теперь свет давать будешь!

Лёха снова прищурился, ощупал лоб и хмыкнул.

— Уйди, сын нерусского народа! Это просто подготовка к встрече с приборной доской кабины.

* * *

Встал вопрос с вооружением. Пулемётов на заводе не было. Приходящие И-16 несли всего пару пулемётов ШКАС в крыльях, а ШКАСы были, мягко говоря, далеки от идеала — маленькие, с бешеной скорострельностью, но кусающие, как комары. Лёху это категорически не устраивало.

— Куда ты собрался опять, Хренов? — крикнул ему Агафон Евлампиевич, когда тот снова оседлал свою моторпердолину.

— За счастьем! — выдал Лёха, газанул, и его затёртая «пердолина» рванула в сторону порта.

В этот раз удача улыбнулась. В арсенале Картахены Лёха наконец-то сумел раздобыть пару французских пулемётов «Гочкис на 13,2 мм ». Как он это провернул — отдельная история, в которой фигурировали советские советники и их испанские визави, грозные бумаги с подписями начальников, несколько бутылок. Но дела сдвинулось с мёртвой точки благодаря купленному за наличные лично Лёхой ящику кубинских сигар и помощи одного очень общительного интенданта.

Главное, что пулемёты были в полном порядке.

Заводчане искренне обрадовались новым игрушкам, как дети мороженному.

— О! «Гочкис»! Это хорошо! — хлопнул в ладоши Хосе, главный инженер завода. — Они во французских поставках были. Пулемёт знакомый, на кораблях стоит, ленты есть, патроны есть, так что сделаем в лучшем виде.

На заводе закипела работа. Инженеры шустро сварганили из подручных материалов подачу на 300 патронов на ствол, соорудили крепления и подогнали прицелы.

Через три дня его И-16 уже стоял в ангаре, с гордо торчащими из крыльев двумя здоровенными стволами.

— Красота! Разнесенная масса конечно увеличилась, и может вираж чуть медленнее пойдёт, зато залп что надо получился. — радовался Лёха, ласково похлопав своего боевого коня по фюзеляжу.

Глава 15

Одна сплошная Ебатури

Вторая половина июля 1937 года. Картахена

В армии и на флоте, начальники по складу характера делятся на командиров, а на начальников штабов. Командир — это лидер, человек, который ведёт людей за собой, принимает решения в моменте и несёт за них полную ответственность. Он действует, даже если времени на размышления нет, а исход неясен.

Начальник штаба — совершенно другой тип. Это человек точности, расчёта и порядка. Он тот, кто планирует действия, организует их, прописывает все распоряжения, составляет схемы и контролирует документооборот. Его сила — в деталях и последовательности, в том, чтобы каждый знал, что делать, а система работала, как часы.

Эти роли настолько различны, что обычно хороший командир будет плохим начальником штаба, и наоборот. Командир, привыкший действовать быстро и порой импульсивно, теряется в бесконечном потоке бумаг, требующих кропотливой работы. Начальник штаба, привыкший всё предусматривать и просчитывать, редко решается выйти за рамки плана, а значит, ему трудно быстро принимать решения и управлять людьми в непредсказуемой обстановке.

Каждый хорош в своём деле, и чтобы команда работала идеально, командир и начальник штаба должны быть не просто профессионалами, но и понимать, насколько они взаимозависимы.

Отозвав Кузнецова, Москва назначила новым главным военно-морским советником его заместителя, начальника штаба, капитана третьего ранга Владимира Антоновича Алафузова. Это назначение не стало неожиданностью, человек надёжный, опытный, Алафузов, по своему характеру, был совершенно не похож на своего предшественника. Спокойный и даже немного флегматичный, он предпочитал тишину кабинета и работу с бумагами вместо прямого общения с людьми. Как истинный начальник штаба, он умел выстроить чёткую систему распоряжений, где каждое слово было выверено, а действия тщательно просчитаны.

Его подход к управлению сразу же почувствовали подчинённые. Если Кузнецов старался лично бывать на аэродроме или в порту, чтобы руководить на месте, Алафузов действовал в основном через бумаги, приказы и совещания. Это обеспечивало порядок, но многим не хватало той энергии, которая двигала людей вперёд под руководством Кузнецова.

Лёху изменения коснулись не сразу, разве что теперь он стал гораздо чаще вылетать на поддержку разведку наземных войск, чем кораблей в море.

Таких дружеских отношений, как с Кузнецовым, у Лёхи с новым начальником не сложилось. Даже больше — ещё в бытность начальником штаба при Кузнецове, Владимир Антонович относился к Лёхе… не сказать, чтобы негативно, но скорее с некоторым опасением.

В его взгляде, полном профессиональной сдержанности, читалось что-то неоднозначное. Возможно, причина крылась в постоянных Лёхиных приключениях, которые неизбежно следовали за Лёхой, словно шлейф выхлопа от работающего мотора. Возможно, в том, что он слишком легко нарушал уставные рамки, находя способ делать так, как виделось правильным ему, а не как прописано в инструкциях.

Теперь, когда Кузнецов отбыл в Москву, а Алафузов занял его место, Лёха вдруг ощутил, что ему стало… тесновато. С Кузнецовым можно было, пусть и в определённых пределах, спорить, что-то предлагать, выходить за рамки стандартных решений. Алафузов же был человеком чёткой дисциплины. Он не спорил — он приказывал. Не обсуждал — доводил до сведения.

Обстановка на фронтах тоже менялась. Теперь каждый вылет требовал предельного внимания и точности, франкисты усиливали противовоздушную оборону, стали массово появляться новейшие «месершмитты». Лёха приспособился к новой тактике, предпочитая внезапные налёты на малой высоте и как можно более быстрый отход из зоны обстрела.

Если раньше он чувствовал себя частью больших операций, то теперь всё чаще сталкивался с одиночными заданиями или с полётами небольшими группами и честно говоря Лёху это устраивало.

Постепенно звено Лёхи начали разбирать на части сухопутные авиационные начальники. Острякова отправили куда-то под Барселону, Проскуров большую часть времени проводил на заданиях для армейцев. Сам Лёха хотя и получил приказ вылететь на Майорку и сфотографировать порт и окрестности, ждал с нетерпением, когда ему отдадут с завода его оттюнингованного «ишака». Испанские товарищи обещали завершить все свои работы в течении недели, максимум двух…

Вторая половина июля 1937 года. Аэродром Лос-Альказарес, пригороды Картахены.

На аэродроме было неспокойно. Народ возбуждённо шумел, суетился, сбегался в одно место. Новость распространялась быстрее, чем пламя по сухой траве: приехала Долорес Ибаррури, легендарная «Пасионария», голос и гнев испанской революции, святая и грозная мать республики.

Лёха, которому было плевать на весь этот политический цирк, лениво брёл в сторону скопления людей. На митинги он, конечно, не горел желанием ходить, но всё же был человеком любопытным. Тем более уж очень много беготни началось среди испанцев, даже зампотех «Бонифатич», который ещё минуту назад орал матом на механиков, вдруг преисполнился воодушевлением и с важным видом направился в сторону сцены.

Импровизированная трибуна была сооружена из пары грузовиков с поставленными в кузовах пустыми ящиками, на которых зачем-то красовалась потрёпанная шинель. В центре действия уже маячил их политрук с довольной рожей — такой вид у него был всегда, когда ожидалась серьёзная политическая движуха.

Надо сделать небольшое отступление. Как и любое действие в армии или флоте СССР, оно было немыслимо без участия комиссара и особиста. Так и добровольная помощь в борьбе испанского народа не могла обойтись без внимания обоих этих товарищей. Если на первых порах обязанности комиссара на аэродроме исполнял один из лётчиков, то за прошедшие полгода Главное управление политической пропаганды РККА уже прислало ответственных советников и на аэродром, и в порт Картахены. Причём, видимо, среди профильных политвдохновителей не нашлось желающих, или в результате хитрых подковёрных игр прислали двух замполитов из РККА: один из пехоты попал на флот, а кавалерист — к авиаторам. И в этот редкий раз они оба соединились и отдавали всю свою политическую энергию митингу, искренне радуясь, будто предлагая всем бесплатно съездить на курорт.

— Товарищи! — загремел флотский политрук, махнув рукой, требуя тишины. — Сегодня на наш аэродром прибыла великая революционерка, символ борьбы трудового народа, товарищ Долорес Ибаррури! Похлопаем, товарищи!

Народ, разумеется, заорал, загремели аплодисменты, кто-то радостно взмахнул кепкой, Лёха слегка склонил голову набок, разглядывая, кто же она, эта легендарная фигура.

Долорес действительно была яркой женщиной — небольшого роста, но с таким взглядом, что даже бывалые мужики в строю вытянулись. Она шагнула вперёд, и её голос, сильный, горячий, пробежался по толпе:

— Товарищи, братья по оружию! Сегодня, как никогда, важно помнить, что наш общий враг — это фашизм! И только плечом к плечу мы сможем его одолеть!

Лёха с интересом разглядывал стоящую на трибуне молодую женщину. Он мысленно повернул её и так, и эдак…

— Не, я бы не стал… — родилась в мозгу циничного человека XXI века мысль.

Толпа снова зашумела, и даже Лёха нехотя признал, что голос у женщины поставлен будь здоров.

— ¡No pasarán! — раздалось где-то с краю.

И постепенно, как круги по воде от брошенного камня, лозунг разошёлся, и толпа стала как один скандировать:

— ¡No pasarán!

Прислушавшись, Лёха явно выделил, как Алибабаевич тоже радостно скандирует:

— Не-ПаСр@л! Не-ПаСр@л!

Он, не задумываясь, присоединился к этому веселью и тоже в полный голос стал орать:

— Не-ПаСр@л! Не-ПаСр@л!

Долорес говорила про братство, про борьбу, про поддержку Советского Союза, про героизм лётчиков и солдат. Всё шло по проверенному сценарию.

Но вот под конец кавалерист от авиаторов вдруг сияюще улыбнулся и добавил:

— Товарищи! Чтобы ещё крепче скрепить нашу боевую дружбу, есть предложение! Давайте все вместе внесём пожертвование в фонд республики! И на собранные деньги мы закажем в СССР настоящий боевой самолёт!

Обойдённый на повороте флотский пехотинец мстительно подумал, что потом-то они едут с Долорес в порт, и вот там… Ему прямо улыбался в видениях целый торпедный катер! И почётная грамота… А может быть, и орден… Да, лучше орден!

Толпа, разогретая пламенной речью, снова загудела и разразилась аплодисментами. Армейский комиссар заорал:

— ¡Viva la República!

— ¡Viva! — эхом отозвались вокруг.

Задетый этой инициативой меньше всех окружающих, Лёха флегматично почесал стриженную макушку под пилоткой, потом лениво обернулся к Алибабаевичу и с чисто авиационной ехидцей выдал:

— Чего-то мне подсказывает, что скидываться будут из наших зарплат.

— Камандира, а моя всё! Нету зарплата больше! А если было, я не давать! — тут же оградил себя от возможных потерь стрелок.

Авиа-политрук, улыбаясь, уже махал листком, в который аккуратно заносились суммы «добровольных» взносов.

— У советских добровольцев нужные средства будут вычтены централизованно из зарплаты! — бодро объявил он, ослепительно улыбаясь, как на рекламе зубной пасты.

Лёха качнул головой, соглашаясь с ранее высказанными мыслями. Алибабаевич рядом чуть не подавился воздухом. Он вытаращился на комиссара, потом на Долорес, потом снова на комиссара.

И вдруг Алибабаевич громко и, главное, чисто, на весь аэродром крикнул:

— Да здравствует «Сбор на Ебатури!»

Лёха заржал, в толпе кто-то фыркнул, обобранные советские добровольцы мстительно заулыбались, а оба радостных комиссара вдруг ощутимо побледнели.

Но было поздно.

Непонятный для испанцев клич уже понёсся по аэродрому, передаваясь от одного советского добровольца к другому.

И пока где-то в казармах политруки тихо заполняли ведомости с новыми суммами, добровольцы, у которых изымали зарплатные песо, уже осторожно делились друг с другом соображениями, называя это исключительно как:

«Ну что, на сколько тебя отЕбатурили⁈»

Вторая половина июля 1937 года. Барселона.

Барселона потихоньку приходила в себя. Мятеж анархистов и троцкистов был подавлен, и теперь власть твёрдо удерживали республиканцы под контролем компартии.

Александр Орлов, рождённый Лейбой Фельдбиным, был специалистом… широкого профиля — по сомнительным, а иногда и откровенно грязным делам.

Тех, кто ещё вчера громче всех кричал про свободу и анархию, теперь сажали в подземелья и отправляли к стенке. Ну а он, Александр Орлов, человек с гибкой моралью и исключительно чутким нюхом на власть и деньги, занимался тем, что у него всегда получалось лучше всего — зачисткой и борьбой с врагами революции.

Но зачищать можно было тоже по-разному. Он не просто устранял анархистов — он делал это так, чтобы выгодные ему люди оставались живы, а нужные связи укреплялись.

Официально он работал под эгидой НКВД, но в действительности его игры были куда сложнее. В его «копилке» оказались два особо ловких представителя анархистского движения — не слишком умные, но до невозможности жадные и беспринципные типы, готовые ради хорошей жизни пойти на что угодно.

Можно было не расстреливать всех подряд, а оставить парочку «полезных идиотов».

Где-то в подвалах уже шли допросы, где-то на окраинах города продолжались аресты, а два откровенных бандита — Гильермо «Гуталин» и Хуан «Торшер» — сидели перед Орловым и потели, как мыши на кошачьем собрании.

— Так вы говорите, что всю жизнь боролись за дело революции? — лениво протянул Орлов, постукивая по столу кончиком карандаша.

— Да-да! — закивал Гуталин, с усилием прилаживая на лицо выражение искренности и показывая, что всю жизнь мечтал служить Советскому Союзу. — Только за дело революции!

— Само собой! — поддакнул Торшер, улыбаясь щербатым ртом. — Мы всегда готовы пристукнуть… того… в общем, кого вам надо.

Орлов затянулся сигарой, выпустил дым и долго смотрел на них. Потом чуть улыбнулся.

— Вот что, граждане бандиты. Придётся вас расстрелять.

Гуталин от неожиданности чуть не навернулся со стула, Торшер пару секунд молчал, соображая, не шутка ли это.

Вербовка началась. Вошедшие симовцы — республиканские чекисты — растащили парочку по разным камерам.

Александр Орлов был мастером манипуляций и знал, как работать с людьми, особенно с теми, кто находился в отчаянном положении. Вербовка анархистов в его исполнении не была грубой попыткой запугивания или примитивного подкупа. Он использовал комбинацию психологического давления, ложных обещаний и хитроумных уловок, чтобы заставить их работать на себя.

Анархисты не были единой структурой, скорее — пёстрым набором фракций, часто враждующих между собой. Первым делом он определил, у кого есть личные счёты с товарищами, кто чувствует себя обманутым или преданным, кого можно было выставить «жертвой обстоятельств».

— Гильермо, а ведь тебя же твои же товарищи сдали? Пока ты совершал подвиги, их даже не пытали в подвале. Они продали тебя, чтобы самим выбраться. Они теперь с деньгами, а ты — на дне. Разве это справедливо?

— Хуан, а ты знал, что твой командир забрал себе золото, выделенное на оружие? А ты рисковал жизнью ради него! Если бы я не прикрыл — тебя бы уже пустили в расход. Вот таковы твои братья-анархисты.

Анархисты, пережившие разгром в Барселоне, остались без денег, без оружия и без поддержки. Орлов не сомневался: деньги и возможность нормально жить — сильный мотиватор.

— Вы можете бегать по подворотням, скрываться, питаться подачками, надеяться, что вас не сдадут. А можете стать полезными. А полезных людей не выбрасывают на помойку.

Он не врал, но и не договаривал. Он мог дать деньги, мог дать временное прикрытие — но лишь пока это ему выгодно. Он не давал гарантий — он создавал зависимость.

Для многих анархистов переход на сторону НКВД был морально неприемлем. Но Лейба не зря так долго вертелся в этом «бизнесе» и был хорош в том, чтобы убедить человека, что он не предаёт свои идеалы, а просто «выживает».

— Гильермо, ты же не собираешься умереть за красивые слова? Весь этот базар про свободу народа — это для идиотов. Анархисты проиграли. Ты хочешь быть проигравшим?

Ему не нужно было заставлять их менять идеологию — достаточно было размыть их принципы.

Он не собирался давать им никакой власти или важной информации. Он использовал их как «грязные руки», которых всегда можно было списать.

— Вам не нужно ничего понимать. Вам просто нужно делать то, что я скажу. Не обязательно работать на меня — просто помогите разобраться с одним человеком. За это получите хорошие деньги. А потом можете жить как хотите.

Не самый сильный морально человек оказался перед выбором: либо сотрудничать, либо исчезнуть. Оба выбрали сотрудничество.

— Вы же знаете, кто я. Вы знаете, что я могу сделать. У вас нет никого, кто вас спасёт. Вы либо работаете со мной, либо кончаете в канаве. А если не верите — спросите у остальных, кто уже «исчез».

Он знал: ничто так быстро не разлагает коллектив, как подозрения и доносы.

Через час Гуталин «выдал» Торшера, уверяя, что тот слушает вражеское радио. А Торшер написал донос на Гуталина, утверждая, что тот втихаря продаёт контрабанду без разрешения начальства.

Орлов даже не скрывал своей улыбки. Дело было сделано.

* * *

Гуталин и Торшер мгновенно превратились в его уши и глаза на улицах Барселоны. Они знали, кто прячется, о чём шепчутся в подворотнях, кто с кем спит, кто кому должен и кто готов продаться за недорого. И пока они копошились в тени, Орлов выжидал, надеясь получить «добро» из Москвы.

А когда указания пришли, он едва не сломал карандаш о стол.

Москва сказала: «Не трогать Хренова, наблюдать».

Орлов не был наивным романтиком. Если Белкин так рьяно взялся прикрывать этого лётчика, которого его встречали в Мадриде как героя вместе с этим минёром, Стариновым, значит, Хренов влез в какое-то очень серьёзное дело.

Но он ничего не забыл.

Не забыл ни странных сообщений о Хренове, ни вопросов о золоте, ни того, как Кузнецов, внезапно выдернутый в Москву, перед отъездом долго разговаривал с Белкиным.

Теперь, когда Кузнецов уехал, а Белкин погряз по уши в делах, настало время всё вспомнить…

Глава 16

Чудо-Юдо

Вторая половина июля 1937 года. Аэродром Лос-Альказарес, пригороды Картахены.

Лёха дремал в гамаке, устроенном с редкой для военного ангара заботой о комфорте, наслаждаясь послеобеденным отдыхом. С самого раннего утра он успел сгонять на СБ-шке на разведку моря и теперь, усадив штурмана Степана писать рапорты за весь экипаж, наслаждался благословенным ничегонеделанием.

Протянутая в закутке ангара между стальными шкафами, вытертая брезентовая ткань с парой перекладинок, изображая гамак, едва поскрипывала, мягко покачиваясь. В этом ритме было что-то морское, почти корабельное. Привязанная к ноге пилота и прицепленная к металлическому шкафу верёвка делала покачивание почти автоматическим, как у маятника.

Вообще-то Лёха находился на дежурстве. Буквально полчаса назад он заступил в наряд «Антитеррор». Кавалерийский комиссар недавно продвинул через начальство идею: лётчики должны помогать караулу охранять аэродром и быть готовыми вступить в бой с диверсантами. Бывший кавалерийский политработник никак не мог смириться, что пилоты и так таскают пистолеты круглосуточно, а выдача «настоящего» стрелкового оружия им как-то не задалась.

Надо сказать, что в Испанию не поставлялись разве что пищали с раструбами. Разнообразие винтовок всех моделей и вариаций зашкаливало. На аэродром спихнули совершенный хлам, решив, что авиаторам в атаку цепью не ходить, а для караульной службы и такие сойдут. Аэродромной службе в Лос-Алькасарес достались французские винтовки Gras почти полувековой давности под патрон 11 мм и длиной чуть ли не метра полтора. Лёха разочек стрельнул из «карамультука», набил себе на плече приличных размеров синяк и потерял интерес к изделию французских оружейников.

Лётный состав сумел как-то отбояриться от выдаваемого антиквариата, зато политрук отыгрался на технической службе. Сначала одну выданную винтовку просто потеряли. Комиссар устроил адский шухер, и в результате ствол был обнаружен спокойно стоящим в углу за бочками. Штык, больше похожий на небольшую саблю, был изъят у испанских товарищей, нарезающих им колбаску, с воплями и руганью.

Вторая попытка всучить винтовку также провалилась. Отлялябасенные в извращенной форме механики недолго думая прикрутили винтовки к стене здоровенным кронштейном с гайкой и повесили рядом на цепочку гаечный ключ… который скоро понадобился и ушёл. Поэтому при учебной тревоге «антитерроровцы» остались стоять толпой у стены, любуясь на прикрученные винтовки, построившись гуськом и сжимая в руках штыки… тоже сидящие на одной здоровенной цепи.

Ну а Лёха… Сходить на «антитеррор», как он это называл, никогда не отказывался. Как любой настоящий лётчик, он умел устроиться удобно в самых неподходящих условиях. В гамаке, в закутке, под редкое покачивание, он чувствовал себя гораздо лучше, чем в командирском кресле своего бомбардировщика.

Тут зашумел прибывший из города грузовик, и в ангар влетел раскрасневшийся, с безумными глазами Алибабаевич.

Он споткнулся о ведро с тряпками, шарахнул плечом по стойке с железяками техников, чуть не уронив лопасть от винта, и, шатаясь, подбежал к гамаку. Глаза у него действительно были, как у совы, которую разбудили в разгар дня и заставили понюхать нашатырь. Руки тряслись, зрачки — как блюдца, и он, запинаясь и дрожа, выдохнул:

— Лёша! Медаль! Медаль — всё! Нету больше!

Лёха приподнялся на локте, приоткрыл один глаз и, щурясь, посмотрел на стрелка. Вид у того был такой, будто он только что пережил авианалёт, исповедь и изнасилование одновременно.

— Моя… в город ездил. Сеньориту опять встречать. Ну, ту, что в прошлый раз «ля-ля бася» три раза делать… Ещё ты говорил — сиськи, как баллоны от ЗИСа! Вдоль порт гулял. Она улыбался! Моя за жопа хватать! Много хватать! Хороший жопа. Она наклонись… и оно — плюх! — в воду. Мой медаль! В порту! У причал! Где мазут, дохлая рыба и какие-то консервный банки!

Из дальнейших сбивчивых объяснений выяснилось, что Алибабаевич повёл очередную распрекрасную сеньориту смотреть на звёзды и прогуляться вдоль порта совмещенное с надеждой на непременное совокупление молодых организмов.

Как водится, он начал хвастаться — показал ей испанскую медаль, ту самую, что ему выдали за поимку шпионов в Мадриде. А потом — смех, и пристраивание, неловкий жест… вдруг буль! В самый ответственный медаль выскользнула и плюхнулась прямо в мутную портовую воду у самого причала.

— Я туда! — всхлипывал он. — Прыгнул! Моя нырять! Ничего не видно, Лёшаааа, там тина, мазут, вода как каша! Там глубоко, метров пять или семь точно, может, и больше!

Лёха только печально вздохнул.

Глубина у причала была метров восемь, а то и больше — не Марианская впадина, но и не донырнуть. В мутной воде у стенок валялось, без сомнения, множество всякого хлама.

Алибабаевич, конечно, попытался нырнуть. Снял куртку, вдохнул побольше воздуха, прыгнул с края причала и пошёл ко дну, как мешок с камнями.

Ушедшая в пучину медаль представляла собой не просто кусок металла — это был символ, реликвия, которой гордился наивный Алибабаевич. Утратить её означало навсегда лишиться морального права хвастаться перед товарищами.

Лёха вспомнил, как на каком-то складе он видел местное снаряжение для подводных работ — такой себе «спуск в ад для энтузиастов»: тяжеленный шлем-шар с круглыми смотровыми стёклами на задрайках, массивный резиновый комбинезон, в котором двигаться можно было только на уровне престарелой беременной черепахи, и компрессор на берегу, который накачивал воздух через шланг с фильтром.

— Не наш профсоюз, — скептически высказался Лёха и вернулся в ангар.

Вторая половина июля 1937 года. Порт Картахены.

Лев Лазаревич, он Александр Орлов нервно жевал сигарету, глядя из-за ближайших складов на причал, где с какой-то очередной фигнёй возился ненавистный ему лётчик Хренов. Дело дошло уже до такой степени раздражения и нетерпения, что Орлов даже не поленился отправить двух проверенных, хотя и туповатых барселонских анархистов — Гуталина и Торшера — прямо в порт с простым, как три копейки, заданием.

Перед тем как отправить их на дело, Орлов терпеливо, словно учитель в младших классах, разжёвывал детали плана уже третий раз подряд:

— Значит, ещё раз: находите лётчика Хренова в порту. Если будут спрашивать, вы коммунисты из Барселоны из PSUC, вас послали согласовать его полёты в Каталонии. Бумаги у вас есть. Подходите к нему, — Орлов пристально посмотрел на Гуталина, — не орать, не материться и тем более не стрелять, раньше времени!

— Да всё понятно, товарищ Александр, — заныл Гуталин, — чего вы нас совсем за идиотов держите?

— Не совсем, — отрезал Орлов. — Потому ещё раз слушаем: подходите к нему, когда он один, ты Гуталин спрашиваешь, «Вы товарищ Хренов? Вам привет из Барселоны!», а ты, Торшер, бьёшь его кулаком по кумполу. Один раз, но сильно. Потом, ты Торшер, хватаешь Хренова под руки и изображаешь его лучшего друга.

— Это я запросто, — ухмыльнулся здоровяк Торшер, потирая здоровенный кулак, словно уже обнимал добычу.

— Дальше, — продолжил Орлов, — Гуталин достаёт бутылку анисовки и поливает ею этого мерзавца. Только аккуратно, чтобы выглядело правдоподобно. Потом вы изображаете трёх пьянчуг, и спокойно, без паники, выводите лётчика из порта. Ясно?

Торшер тупо кивнул, а Гуталин всё же переспросил:

— А потом чего с ним делать-то?

— Потом сажаете его на лавочку возле парка, в трехстах метрах от порта, как будто друг у вас перебрал и ему нехорошо. Дальше ваша работа окончена. Мы с моим человеком сами его заберём.

— И всё? — искренне удивился Торшер. — Даже пальцы его ломать не будем?

Орлов закатил глаза:

— Всё. Пальцы ему сломаю лично, если понадобится. Вам ясно?

— Яснее ясного, товарищ Александр, — закивал Гуталин, ухмыляясь и толкая локтем товарища, — пошли, Торшер, а то этот хрен ещё сбежит куда-нибудь.

— Только не испортите ничего, — напоследок проворчал Орлов, — вы и так уже сегодня отличились, когда вместо того, чтобы его тихо остановить, умудрились получить по морде и чуть не выдать себя с потрохами!

Анархисты понуро переглянулись и, не говоря больше ни слова, двинулись на территорию порта, снабженные поддельными бумагами от Единой социалистической партии Каталонии, PSUC.

Встретив местного флотского комиссара, они сумели достать свои бумаги и вдохновленный писульками от товарищей барселонских социалистов, тот даже сам предложил проводить их до причала.

Вообще-то Орлов рассчитывал обойтись без лишних хлопот. Он заранее спланировал и подготовил засаду на дороге, по которой Хренов должен был проехать на своём раздолбанном мотоцикле. Но в шесть утра случилась непредвиденная накладка. Подельники-анархисты как раз растягивали поперёк дороги проволоку, чтобы остановить лётчика, когда внезапно Хренов пронёсся мимо них с оглушительной скоростью. Стоящий по средине дороги Торшер успел только растерянно вскинуть руку. Тут же он получил по морде чем то от пассажира мотоцикла и рухнул в дорожную пыль, матерясь и хватаясь за начавший надуваться фонарь под глазом.

Пришлось, чертыхаясь и ворча, плестись следом за унесшейся в порт жертвой, рискуя засветиться и вызвать нежелательные вопросы местных. Орлов сжимал зубы, терпеливо наблюдая издалека, как двое идиотов в компании бравого комиссара бодро шагают по территории порта в сторону причала, где, как ни в чём не бывало, копошился Хренов.

Орлов вздохнул и снова глянул на причал. А там, вопреки всему логичному и нормальному, уже творилось нечто абсолютно непонятное…

Вторая половина июля 1937 года. Аэродром Лос-Альказарес, пригороды Картахены.

Лёха, конечно же, не подозревал о том, что за его кумпол уже объявлена награда. У него были заботы посерьёзнее.

Потеря медали вызвала такую вселенскую печаль у несчастного стрелка, что он даже отказался от обеда — а это уже симптом тяжелейшего душевного кризиса.

Когда Лёха услышал печальную историю о том, как бедолага Алибабаич умудрился уронить свою драгоценную испанскую медаль в мутную и маслянистую воду у причала, он сначала расхохотался, а потом задумался, внезапно вспомнив, что в своей прошлой, почти забытой жизни не раз нырял с аквалангом на Красном море в Египте.

Перед глазами тут же всплыли картины беззаботного отдыха — прозрачные коралловые рифы, пёстрые рыбёшки, стройные сексапильные девчонки в обтягивающих гидрокостюмах и строгий инструктор, заставивший его сдать на PADI-шный сертификат. Лёха тогда только посмеивался, но конструкцию акваланга, на своё счастье, запомнил довольно чётко. Там, в принципе, ничего особо сложного и не было: кислородный баллон с первой ступенью регулятора, загубник с дыхательным клапаном, манометр да пара вентилей для настройки…

Эта мысль так захватила нашего героя, что он, мгновенно загоревшись идеей, выскочил из гамака, забросив остальные дела, и принялся сооружать собственный акваланг, как обычно, из того, что под руку попадётся.

Вспомнив своё инженерное прошлое, Лёха взялся за решение проблемы с той безудержной изобретательностью, за которую он обычно получал взыскания, но иногда, по большим праздникам, бывали плюшки с пряниками.

— Медаль спасать твою будем! — бодро провозгласил он. — Сейчас сваяем акваланг! — И, видя полное непонимание Алибабаича, пояснил: — Такой аппарат для ныряния делать будем. Достанем твоё счастье из этой мутной водички!

Через пару часов в полевом ангаре вся его мастерская уже была завалена деталями сомнительного происхождения.

На рабочем столе лежала маска от советского противогаза Ш-1 — страшное изделие советской резино-технической промышленности с круглыми стёклышками и резиновым намордником, делающим его обладателя похожим на слоника, у которого на лбу вырос здоровенный рог. По идее советских конструкторов, туда можно было засунуть палец и протереть стёклышки изнутри, не снимая противогаза.

На полу красовался тяжёлый баллон высокого давления, позаимствованный из кислородной системы самолёта.

Тут надо уточнить, что когда бомбардировщики СБ появились в Испании, они оказались быстрее любых истребителей националистов и летали без прикрытия на комфортных высотах. Кислородные системы были сняты с большинства самолётов за ненадобностью и оказались складированы в ангарах технической службы.

Выпросить набор «сделай сам» у складского начальства стоило Лёхе бутылки орухо — крепкого испанского напитка из жмыха — и клятвы дать попробовать нырнуть, ну и непременно вернуть всё в целости и сохранности.

Особую гордость Лёха испытывал по поводу только что сляпанного на коленке редуктора из латунной коробки, резиновых мембран, пружинок и случайных вентилей, которых на складе валялось в изобилии. Самодельный прибор внушал уважение, хотя, возможно, только самому Лёхе.

В общем, всё шло замечательно, пока Лёха не добрался до манометра. Стянутый с того же СБ прибор никак не хотел встраиваться в конструкцию. Плюнув и махнув рукой, он решил, что пока можно будет просто временно подключать этот неуклюжий прибор для контроля давления перед погружением.

— Да фигня, там метров восемь, может десять. Если что, выскочит из воды. Минут на пятнадцать и так хватит воздуха. Наверное. Поди, и так сойдёт! — сам себя успокоил он, окончательно смирившись с несовершенством собственной инженерной конструкции.

Наконец, вдохновлённый плодами своего труда, Лёха дал команду, и компрессор радостно застучал, закачивая воздух в баллоны. Первые испытания страшноватого изделия в огромной бочке с водой были признаны изобретателем вполне успешными, хотя воздух поступал то слишком мощно, то наоборот — с удручающей экономией. После ряда громких проклятий и относительно точной настройки акваланг, к изумлению собравшихся поглазеть товарищей, всё-таки заработал нормально.

На следующее утро, с первыми лучами солнца, Лёха уже вовсю грузил на свой потрёпанный мотоцикл всю эту тряхомудию, сопровождая процесс громкими командами и яростной жестикуляцией, подгоняя сонного Алибабаича:

— Алибабаич, бери пару баллонов! Не так, самка ишака! Они закачены! Рванёт, если вот эту хрень заденешь! Осторожно, редуктор погнёшь — тогда на дне так и останешься!

Алибабаич только вздыхал и молча навьючивался:

— Икс-пердальная верблюда готова! — ввернул Алибабаич недавно подслушанное слово.

— Экспериментальный! Ты у нас верблюд-мальчик!

— Да! Моя такая икс-пердаль-менталь! — навьюченный Алибабаич загрузился на заднее сиденье двухколёсного аппарата.

По дороге, чуть не сбив какого-то придурка и проорав весь набор испанских и советских ругательств, Лёха внезапно успокоился и почувствовал себя лучше.

В порту, выбрав местечко с водой чуть почище, Лёха натянул выпрошенный у аккумуляторщиков костюм химзащиты, изготовленный из прорезиненной ткани, приладил себе на голову страшную маску и, предварительно перекрестившись на всякий случай, шагнул в мутную воду.

— Ассистент! Вентиль! — крикнул он напарнику.

Алибабаич с опаской повернул вентиль, и воздух с шумом ворвался в систему. Поначалу ничего хорошего не вышло: видимость была отвратительной, маска запотевала или её заливало водой. Лёха пару раз чуть не задохнулся, а один раз подача воздуха, наоборот, раздула маску так, что Лёха выпустил шланг изо рта, и маска стала напоминать шар, грозя лопнуть прямо на физиономии.

Однако после нескольких мучительных заходов и очередной серии тонких настроек чудо-система наконец начала исправно снабжать самозванного дайвера кислородом. Лёха стал уверенно нырять и даже попытался поплавать у самого дна, проверяя возможности конструкции.

— Ну как там? — спросил сверху Алибабаич.

— Да нормально, ну как… нормально в общем… — крикнул из воды Лёха, стащив маску и отплевавшись от мутной гадости из-под неё. — Конечно, до «Скубапро» или «Мареса» далеко, но жить можно. Медаль твою щас найдём, будешь снова модный и красивый!

И, убедившись в том, что система хоть как-то работает, Лёха, гордый собой, нацепил костюм на подопытного Алибабаича и стал дрессировать его нырять на мелководье. Через полчаса менеджер и идейный вдохновитель аквалангического проекта признал первого туркменского дайвера состоявшимся.

— Сертификат ПаДи торжественно присваивается…

— Лёша! ПаДэ — это «полный дурак», значит⁈

Менеджеру пришлось убеждать подозрительного ныряльщика в своей искренности.

Собрав барахло, товарищи отправились к злосчастному причалу с твёрдым намерением выловить пропавшую медаль и заодно доказать всему личному составу, что инженерная мысль советского лётчика всё-таки сильнее любых испанских обстоятельств.

* * *

Алибабаича запихнули в прорезиненный комбинезон, подсоединили баллон, натянули ему на голову противогаз и выпустили в воду у причала с напутствием «не задохнись там, дружище!»

Лёха, расположившись на причале и разматывая на всякий случай привязанную к первому туркменскому дайверу веревку, то и дело выглядывал за край:

— Что он там может рассмотреть⁈ — удивлялся Лёха, глядя на мутноватую воду, в глубине которой угадывался Алибабаич.

В ответ ему булькало нечто невразумительное.

И вот, когда напряжение достигло предела, на причал, цокая модными ботиночками сапогами по мостовой, пожаловал флотский комиссар — Геннадий Афанасьевич Кишиненко — бывший пехотинец и ныне смотрящий за Полиморсоссом — политико-моральным состоянием флотских товарищей. За ним шагали двое подозрительных персонажей, чьи лица сразу показались Лёхе не внушающими доверия.

Комиссар приблизился, хмыри за ним подползли ближе. Геннадий громко прокашлялся и официально заявил:

— Товарищ Хренов! Эти люди присланы от Единой социалистической партии Каталонии! Из Барселоны! Они хотят пообщаться с лучшим флотским лётчиком! — Он строго поправил красивую чёрную фуражку. — Есть мнение отправить вас на помощь нашим барселонским товарищам совершить полёты на разведку!

Не успел комиссар закончить свою мысль, как Торшер, не меняясь в лице, треснул его тяжёлым кулачищем по голове, и тот мягко рухнул на причал. Лёха даже глазом не успел моргнуть, как перед ним вырос ствол: Гуталин, ухмыляясь и кривляясь, явно ощущал себя победителем.

— Не шевелись, морячок, и будешь цел, — прошипел Гуталин, наводя дуло чуть ниже Лёхиной груди. — Пойдёшь с нами в гости к одному уважаемому человеку, с тобой поговорить хотят!

Нда… прямо лихие девяностые, — пронеслось в голове у Лёхи.

Бандиты обступили нашего героя, медленно тесня его к выходу.

Лёха уже собирался сказать что-то в ответ, как за спинами бандитов из мутных вод гавани, словно морское чудовище из древних легенд, внезапно возникла фигура слона. Вернее, не совсем слона, а прямоходящего чудища с рогом во лбу, лысым черепом и жуткими перчатками, облепленного грязью и водорослями. Глаза за мутными стёклами маски выглядели грозно и слегка безумно.

Страшное существо протянуло лапищи и с чувством постучало по плечам ошалевших бандитов, издав жуткий хрип…

— Хрр-Брр-Фрр!!!

Обернувшиеся дебилы в ужасе уставились на страшилище.

— Мама Мия! Мадонна сенсо комиче! Мадре де кальсоне! А-а-а! — завопили оба, увидев перед собой грязного гиганта в странной резиновой оболочке.

Этого отвлекающего момента хватило Лёхе, чтобы решительно и с удовольствием выдернуть пистолет и треснуть Гуталина по морде, отправив того валяться на деревянные доски причала, и не сомневаясь прострелить Торшеру ногу.

Разборка вышла короткой и энергичной. Не прошло и пары минут, как на причале валялись крепко связанные бандиты и приходящий в себя от удара комиссар.

Из-за складов, обозрев эту неудачу, товарищ Орлов только зло сплюнул, затушил сапогом сигарету и стремительно ушёл, поняв, что сегодняшний день явно не его.

Итог этой истории вышел, надо сказать, удивительный. Комиссар расписал эпический подвиг, и Геннадию Афанасьевичу с Алибабаичем, ко всеобщему удивлению, вручили по Ордену Боевого Красного Знамени за храбрость и ловкость в задержании опасных преступников.

Лёхе сняли ранее наложенное взыскание и премировали фотографией у Красного Знамени порта, записав всё на счёт его изобретательности и преданности долгу.

А испанскую медаль так и не нашли. И Хренов, оседлав верного «Россинанта», сгонял к знакомому ювелиру в Аликанте и заказал у того совершенно неотличимую копию. Благо, все документы у Алибабаича остались на руках.

Так закончился день, полный событий, нелепиц и заслуженных наград. И только Орлову, мрачно шагающему по улице Картахены, весь этот сюжет казался очередной несправедливой насмешкой судьбы.

Глава 17

«Слоненок»

Вторая половина июля 1937 года. Аэродром Лос-Альказарес, пригороды Картахены.

Пример Лёхиной СБшки, щеголявшей крупнокалиберными Браунингами, давно уже мозолил глаза всем авиаторам республики, начиная еще со времен Смушкевича. Многократные попытки раздобыть столь же мощные пулемёты, неизменно разбивались о бюрократию и трудности поставок и пока остальные самолёты морской группы в лучшем случае щеголяли «Шкасами» у стрелка, а у многоих самолётов у штурманов часто оставались ещё авиационные пулемёты Дягтярёва.

Ранним утром Лёху отловил Николай Остряков, недавно ставший командиром небольшой морской авиагруппы. Он не обращая внимания на явно сонный вид подчиненного, сразу приступил к рассказу. Надо сказать, наш герой успел искренне привязаться к своему командиру, хотя регулярно оказывался объектом вот таких воспитательных бесед.

Николай вообще отличался тем, что никогда не позволял себе кричать на подчинённых, предпочитая обстоятельно разъяснять им, где и как те ошибались. Казалось, он был старше Лёхи лет на десять, хотя на самом деле разница была всего два года. И в эти моменты выглядел Николай, словно старший брат, терпеливо пытающийся вправить мозги своему младшему и чрезмерно озорному родственнику.

— Салуд! Товарищ Армандо Гарсиа! — вытянувшись и изобразив заговорщический вид, шутливо отсалютовал Лёха.

— Хренов, кончай придуряться! — спокойно, но твёрдо прервал его Николай.

— Вот ты, Лёша, всё мечтаешь обратно в истребители пересесть, ждёшь, пока тебе на заводе самолёт доклепают. Слышал как наши на Тэруэль сходили? — начал Остряков, хитро улыбаясь и явно наслаждаясь моментом.

Лёха, зевая и моргая, лишь кивнул, готовясь услышать очередную поучительную историю.

— Вчера пришла информация про экипаж Коли Зобов, из нашей морской группы, который отправили на помощь армейцам в район недалеко от Теруэля. Ты должен их знать, там штурман — Саша Ергунов, из последнего пополнения и стрелок у них — Бровкин.

Лёха согласно кивнул, что мол знает ребят.

— Казалось бы, обычный вылет, почти тренировка. Район там никакого особого интереса не представляет, просто передовая с окопами, полигон можно сказать, чтобы навыки бомбометания поддерживать. Ну, и полетели наши ребята, спокойно себе сделали два захода, всё чинно и благородно…

Лёха уже предчувствовал подвох и начал подозрительно прищуриваться.

— А вот на третьем заходе, — продолжал Остряков, выдержав выразительную паузу, — когда экипаж уже вышел на боевой, внезапно как из засады в воздухе возникли три итальянских «Фиата» и шесть немецких «Хейнкелей». Видимо немцы под прикрытием итальяшек куда бомбить летали.

Лёха хмыкнул, качая головой.

— Наши ребята только в самый последний момент опасность заметили. Те заходят с разных сторон, а у наших ни прикрытия, ни возможности уйти сразу, бомболюки то уже открыты. Думали, конец делу… Ан нет! Атака-то макаронников, к счастью для наших, не особо удачной оказалась. Хотя им двадцать пробоин насчитали после посадки. И на этом всё! Никто не ранен даже! Представляешь, каким чудом они на полном газу ускользнули и сели на этом друшлаге спокойно в Лирии?

Остряков с довольным видом посмотрел на Лёху, словно ждал восхищения или хотя бы удивления.

Лёха ухмыльнулся:

— Понял, Николай Алексеевич, буду внимательней и на тренировках тоже, а то мало ли какие «фиаты» с «хейнкелями» там у вас по полигону без присмотра разгуливают.

Оба рассмеялись, направляясь на завтрак.

За завтраком Остряков продолжил беседу: — «Бонифатьич» сказал, что твой аэроплан встаёт на плановую замену моторов, и раньше двух дней нам его не видать. У них, видите ли, и без нас полно дел. Я тебя на завтра в план поставил на вторую половину дня, возьмешь у Зобова машину в эскадрильи и в качестве ПВО над портом в подежурите. Освоишь новую специальность, так сказать! — Улыбнулся Остряков, — Наши «чатосы» в Аликанте отослали. В общем — Всё как ты любишь!

Здесь надо сделать небольшое лирическое отступление. Именно Лёха когда-то окрестил Агафона Евлапьевича, зампотеха аэродрома, «Бонифатьичем». Зампотех с его трубкой и манерами был точь-в-точь вылитый капитан Врунгель, и однажды, невзначай высказав это среди лётчиков, Лёха запустил новое прозвище в массы. Удивительно, но сам Агафон Евлапьевич отнёсся к этому философски спокойно, вероятно, устав от необходимости постоянно объяснять происхождение собственного имени, и даже охотно жал всем руку, представляясь теперь исключительно как «Бонифатьич».

— Ты же на своей вонючке прикатил? — продолжал Николай. — Тогда сразу после завтрака, хватай «Слоника» своего с баллонами и катим в порт. Антонович просил подъехать, обсудить план полётов и заодно посмотреть твоё очередное чудо техники.

Лёха ехидно ухмыльнулся, заранее предвкушая реакцию командира:

— Тогда, товарищ Николай, придётся тебе надеть «слоника». Ты же слыхал, испанцы наконец-то придумали правила дорожного движения! Пассажир мотоцикла теперь обязан ехать в шлеме. Так что цепляй баллоны на спину, слоника на морду и ласково обнимай меня всю дорогу!

И тут Лёха загорелся. Как известно в любом, даже сильно взрослом мужчине, где то глубоко сидит мальчишка:

— А давай правда наденем маски перед въездом и приедем в таком виде в порт! Мы посланцы с Марса! Прилетели помогать вам воевать с Франко!

Николай притворно тяжело вздохнул, закатив глаза, сказал:

— Ну и на кой чёрт я с тобой вообще связался, товарищ Хренов? Нас или пристрелят, как марсианских шпионов, или в психбольницу сдадут, для опытов!… Так, где там твоя маска⁈ Эх! Еще бы копыта где нибудь раздобыть!

Вторая половина июля 1937 года. Штаб республиканского флота, порт Картахены.

Тем временем в штабе республиканского флота в Картахене Владимир Антонович Алафузов — главный военно-морской советник в Испании — внимательно смотрел на вошедшего в кабинет Ивана Дмитриевича Елисеева, назначенного советником на эскадру республиканских эсминцев.

— Иван Дмитриевич, — начал он неторопливо, разглаживая на столе какие-то бумаги. — Пришёл к нам с тобой неожиданный привет от Николая Герасимовича. Да-да, именно от Кузнецова, — заметил он на изумлённый взгляд Елисеева.

— Интересно, что же он нам подготовил на этот раз? — осторожно поинтересовался Елисеев.

— А подготовил он весьма любопытную вещь, — улыбнулся Алафузов, словно заранее предвкушая эффект от своих слов. — Николай Герасимович в своё время убедил испанцев заказать шведские зенитные орудия «Бофорс» — прочитал он по бумажке. Только вот заказ этот, будешь смеяться, сделали через поляков. И вот сейчас по моей просьбе эти самые зенитки грузят на пароход во Франции.

— Почему не по железной дороге? Было бы быстрее и безопаснее, — удивлённо спросил Елисеев.

— Безопаснее для зениток… ну может быть… — хмыкнул Владимир Антонович. — Тогда эти стволы или в Барселоне осядут, или в ПВО Валенсии пойдут, где сейчас вся верхушка республики сидит и делит вооружение. До Картахены, боюсь, только пара стволов если и доберется, и то чудом. Так что, Иван Дмитриевич, готовь свои эсминцы. Завтра жду на столе план встречи транспорта.

— А дальше куда? На эсминцах ПВО поменять? У меня авиаторы всю плешь проели, требуют отдать им крупнокалиберные «Гочкисы», — пробурчал Елисеев, явно не очень довольный перспективой очередных переделов вооружения.

— Получим — посмотрим, как поделить, — примирительно махнул рукой Алафузов. — Но одну точно срочно отправим в Союз. Нам на своих, советских кораблях с ПВО тоже давно уже что-то делать надо.

Елисеев вздохнул, кивая, и вышел из кабинета замороченный с не простыми раздумьями. Ему уже виделась эта канитель с перегрузкой, делёжкой орудий и бесконечными спорами. Но в глубине души он был благодарен Кузнецову и Алафузову за такую возможность хотя бы немного улучшить защиту своих кораблей.

* * *

Миновав КПП порта, наши приятели дружно натянули маски «Слоников» на лица и развернули слепленный на бегу транспарант: «Все на борьбу с мятежниками! Труженики Марса с вами!» и таким колхозом гордо покатили к штабу флота через весь порт. Хренов рулил, Николай размахивал флагом и периодически оглушительно дудел, выпуская воздух из баллона Лёхи.

У входа в штаб они едва не столкнулись с выходящим Елисеевым.

— Отдай пулемёты лётчикам, Иван Дмитриевич! — загробным голосом прогудел Хренов. — Совет эльфов Марса прислал нас за ними!

— А в шинку тебе не пукнуть! Хрен тебе, а не пулемёты! — ехидно ухмыльнулся капитан-лейтенант, быстро рассмотрев мечту любого мальчишки — потрёпанный и прекрасно известный в порту мотоцикл.

Подошедший комиссар Кишиненко задумчиво осмотрел наглядную агитацию и вопросительно уставился на двух кадров в противогазах. Устав от масок, друзья их сняли, явив начальству красные, вспотевшие лица.

— Проводим наглядную агитацию, совмещённую с борьбой против религиозных предрассудков! — бодро отрапортовал Хренов, поправляя волосы.

— А! Кто бы сомневался! Товарищ Хренов! А вы товарищ Остряков, как оказались в этой компании?

— Совмещал средство передвижения с агитацией трудящихся!

— Вот, товарищ Елисеев, учитесь! Лётчики молодцы, проявляют инициативу и творчество, — бывший пехотный замполит, явно хорошо помнящий Лёху после недавней истории со шпионами, развернул ситуацию в позитивное русло, — думаю товарищи марсиане смогут помочь нам, морякам, с разгрузкой боеприпасов.

«Времена меняются, а своеобразное чувство юмора комсостава остаётся прежним!» — подумалось нашему попаданецу.

— Непременно! Сперва совершим срочный доклад командованию, а потом — со всеми нашими марсианскими силами! Лучше всего мы, марсиане, умеем руководить! У нас талант на этой почве! — радостно отозвался Лёха, довольно удачно и без серьёзных последствий съезжая с темы.

Вторая половина июля 1937 года. Штаб республиканского флота, порт Картахены.

Проторчав минут пятнадцать в коридоре, пока Николай Остряков обсуждал в кабинете начальника планы полётов, Лёха, наконец, был запущен в кабинет — вместе с кучей железок под названием акваланг.

— О! Гроза шпионов, проходи. да, подали твоего Алибабаича аж на Знамя. Цени! И не за каких-нибудь там очередных шпионов, а за сбитый самолёт. Хотя с такими результатами ему уже пора в контрразведку переходить! — поприветствовал Лёху Владимир Антонович, не то шутя, не то всерьёз:

— Гавари, проклятый сабак, гидэ твой самый большой бонба спрятан! — спародировал Алибабаича обычно меланхоличный Алафузов.

Речь быстро перешла к самому главному — к аквалангу.

— Ну, показывай, как твой «слоник» работает! — сказал капитан второго ранга с тем же выражением лица, с каким обычно смотрят на шкатулку, из которой вот-вот должен выпрыгнуть чертёнок.

— Что, прямо нырять будем? — Лёха чуть не уронил баллоны, не ожидая такой прыти.

— Ну не прям. Сначала расскажи, как задумано, а потом дуй с Николаем на пирс, у мола. Мы с Елисеевым подойдём через полчаса.

Лёха шумно вдохнул — скорее, чтобы собрать мысли, чем для показательной демонстрации системы дыхания — и начал:

— «Слоник» рассчитан на минут двадцать непрерывного дыхания метров до десяти глубины. Но честно — мы не проверяли. Лёха говорил, пока стягивал с плеч баллоны и аккуратно выкладывал на расстеленный брезент свою гордость.

— Вот 5-литровый баллон со сжатым воздухом, их с СБ-шек поснимали. Давление в нём — под сто тридцать атмосфер, заправлен обычным воздухом.

Он повернул баллон, показывая ввинченный латунный редуктор.

— Через редуктор давление понижается до рабочего — где-то полторы-две атмосферы. Проверяю манометром перед погружением. Дальше — воздух идёт по шлангу к лёгочному автомату. Он поднял шланг, указав на врезанную у основания противогаза круглую коробку:

— Автомат самодельный. При вдохе открывается, подаёт воздух, при выдохе — перекрывает. Вот кнопка принудительной подачи кислорода, если что.

Он повернул маску боком и показал маленький клапан с медным ободком на лёгочном автомате.

— А это — выдох. Встроенный обратный клапан, я его с дыхательного мешка снял, с КПА-3. Выдох сразу уходит в воду. Весь фокус — чтобы воздух шёл только когда надо, тогда расход меньше.

Лёха взял шлем:

— Маска — это наш противогаз Ш-1, со шлемом и «рогом» на лбу. Родом из гражданской обороны, но стеклышки держат, резина мягкая, крепление надёжное, и — главное — вот как раз под шланг подошёл.

Лёха пощёлкал зубами по мундштуку.

— Шланг — армированный, авиационный, с внутренней подмоткой. Давление держит, изгибается как надо. Всё в лучших традициях — взять, что было на помойке, и заставить работать.

— А «слоником» почему зовёшь? — спросил Елисеев, прищурившись.

— Сзади баллон, а спереди — хобот. — Лёха пожал плечами, — если пользователь дышит как бешеный, то и трубит как слон, похоже.

В кабинете коротко хмыкнули и попросили показать всё на практике.

Лёха кивнул, подхватил свою ношу и пошёл с Остряковым к выходу показывать в деле конструкцию.

Вторая половина июля 1937 года. Причал у мола, порт Картахены.

На пирсе Лёха скинул гимнастёрку, рубаху, сапоги — остался в одних потрёпанных трусах цвета неопределённой, выцветшей смелости. Под хохот Острякова и Елисеева и молчаливый прищур Алафузова он натянул свой страшный резиновый комбинезон. Тот скрипел и тянулся, как старая велокамера, но сидел плотно. Сверху он нацепил самодельные ласты из кусков толстой авиационной резины, стянутые проволокой и ремешками.

Потом Лёха осторожно взвалил на плечи «Слонёнка» — баллон, шланги, клапаны, вся эта штуковина смахивала на нечто, собранное в условиях, когда человек больше надеется на смекалку, чем на заводскую гарантию.

— Алексей! — крикнул сверху Алафузов, облокотившись на парапет. — Тут, с торпедного катера, в прошлом месяце ящик утопили. Говорят — случайно. Посмотри на дне, вдруг найдёшь этот «случай».

Лёха махнул рукой в ответ, поправил ремень на плече, нацепил маску противогаза и шагнул с пирса. Вода глухо приняла его, с гулким бульк, как будто затянула за шиворот.

На поверхности остались лишь круги и редкие пузырьки, выходившие каждые несколько секунд — чуть в стороне от пирса. Глубже, под рябью, то и дело угадывалось тёмное пятно — тело дайвера, медленно скользившее по дну.

На глубине, между ржавыми корками водорослей, Лёха заметил стандартный армейский ящик. Он лежал наполовину в песке, уткнувшись боком в камни.

Лёха подплыл ближе, зацепил его под днище рукой и убедился: ящик не закреплён, просто утонул. Он достал страховочный конец и, обмотав пару раз вокруг ручки ящика, привязал его и начал подниматься. Пузырей стало больше, они всплывали по диагонали, точно указывая путь вверх, к свету.

Наверху Остряков уже оторвал взгляд от часов, а Алафузов медленно потянулся за сигаретой.

— Похоже, наш Слоник что-то вытащил, — сказал он. — И вроде бы пока жив.

В результате товарищи командиры вытащили ящик с винтовками, хотя и помудохались знатно: тяжёлый, обросший ракушками, да ещё и зацепился за сваи. Вскрыли — внутри оказались залитые водой три карабина, правда аккуратно упакованные в промасленную ткань.

Алафузов, отряхнув руки и не вынимая сигарету изо рта, оглядел всех и объявил, не повышая голоса:

— Алексей, весь аппарат раскручиваешь. Упаковываете всё — и баллоны, и маску, и ласты, и шланги. Пишешь инструкцию: что, как, зачем и почему. И ближайшим пароходом отправляем всё это в Ленинград, во НИИВК — научно-исследовательский институт военного кораблестроения.

Он уже развернулся, но вдруг остановился и, не глядя, добавил:

— Да. И со всех — подписку о неразглашении. Про соблюдение секретности объяснять не буду.

Присутствующие лётчики, стоявшие поодаль, притихли, переглянулись.

— Думали как лучше, получилось как всегда! — повторил наш герой незабвенный перл от Черномырдина.

Вторая половина июля 1937 года. Аэродром Лос-Альказарес, пригороды Картахены.

Утром Лёха валялся на чехле под крылом подменной морской СБ-шки, закинув одну руку за голову и прикрыв лицо рукавом гимнастёрки. Официально он числился в составе дежурного звена ПВО, но неофициально — просто спал. Спал, пока есть возможность, как спят те, кто знает: разбудит не солнце, а сирена.

На аэродроме Лос-Алькасарес осталась всего пара полуживых И-15, и их берегли, как икону при артобстреле. Потому, на время замены моторов на своём самолёте, Лёху с Алибабаевичем выделили на усиление противовоздушной обороны порта — на только что вышедшем из ремонта бомбардировщике Зотова. Просто потому, что других не было.

В порт Картахены вчера под ночь прибыл пароход с оружием, и всё сопровождение, что могли поднять в воздух, — это два хрипящих «Чато», И-15. Для усиления срочно притянули СБ из группы Острякова — ту самую, что теперь грелась боком к солнцу, давая прохладу валяющемуся на тентах под крылом Лёхе.

Первый раз бомбардировщик встал на дежурство с восьми утра и провёл патрулирование над бухтой до десяти. Спокойно, без эксцессов. Затем его заправили, и в начале двенадцатого Зотова сменил второй экипаж — Лёха с Алибабаевичем и Стёпой — с приказом находиться в готовности к вылету.

Сквозь сон Лёха услышал рёв сирены и голос Алибабаевича:

— Камандира! Палетели! Ракета дали!

Глава 18

Бобики в гостях у Барбоса

Вторая половина июля 1937 года. Аэродром Лос-Альказарес, пригороды Картахены.

Лёхе снилась Наденька. Она почему-то танцевала почти голая — в одних стрингах и лифчике, размером с напёрстки, у шеста, постепенно становясь всё дальше — посреди кромешного песка, как будто шоу шло посреди пустыни Сахара. Наденька виделась с улыбкой на пол-лица, как у лучших японских анимэшек, с глазами, в которых искрилась какая-то нарочно-бесстыжая насмешка. И она всё крутила, крутила своей замечательно круглой попой — то влево, то вправо. Двигалась мягко, вальяжно, будто знала, что он смотрит на неё не отрываясь. Мельком оглядывалась через плечо и улыбалась.

И именно в этот момент где-то рядом, в реальности, завыла сирена.

А где-то сверху — будто в продолжение сна — влез хорошо знакомый голос Алибабаевича:

— Камандира! Палетели! Ракета дали!

Лёха дёрнулся, вытер лоб, глотнул воздуха и пробормотал в окружающую его действительность:

— Зараза… Хоть бы раз в халате приснилась.

Наш герой выкарабкался из-под самолёта, очумело оглядываясь по сторонам. После сна мир казался каким-то душным и липким, будто его засунули в тёплый парник и забыли открыть верх. Воздух стоял тяжёлый, с привкусом масла, пыли и какой-то неясной тревоги.

Не раздумывая, он подхватил ведро, заботливо оставленное механиками у шасси, и вылил себе на голову. Вода оказалась тёплой, казалось, пахла керосином и, судя по всему, уже успела согреться на ярком южном солнце. Освежило его, впрочем, мгновенно.

— Ух ты, бодрящий октан… — почему-то буркнул Лёха, абсолютно не представляя, в каких единицах измеряется степень крутости керосина. Моргая, он отшвырнул пустое ведро в сторону.

Не дожидаясь повторных приказов, он добрался до крыла, подтянулся и полез в кабину.

Лёха плюхнулся в кресло, защёлкнул поясной ремень и только тогда выдохнул. В голове всё ещё крутилась Наденька.

— Извини, душа моя… Нам на работу срочно надо.

В кабине загудело. Где-то внизу заработал стартер. Начинался очередной вылет.

Лёха окинул взглядом самолёт. Ну что сказать — вроде бы одинаковые самолёты, сделанные на одном и том же советском заводе, в одно и то же время, а отличались они, как любимая, облизанная девочка и нелюбимая, затравленная падчерица. Всё вроде бы на месте — но…

— Нет души! — высказался вслух Лёха.

Первое, что бросилось Лёхе в руки, — это огромный железный руль, как от автобуса. Назвать это убожество штурвалом язык у него не повернулся. Довольно грубый, слегка скрипящий, с зазубринами по краям, как будто его обрезали в слесарке в обеденный перерыв, а потом бросили, не заполировав, сказав: «И так сойдёт».

Его старый штурвал — когда-то ловко экспроприированный с французского «Протеза» — радовал руки аккуратно отполированными деревянными вставками и удобными рукоятками. Сейчас вспоминался с ностальгией. Там всё было как надо: и усилие поворота, и обратная связь, и ощущение, будто ты управляешь самолётом…

— А не вытаскиваешь за рога пьяную корову из канавы, — подумалось нашему герою.

Связь со стрелком и штурманом отсутствовала как класс. СПУ — самолётного переговорного устройства — просто не было. Световая сигнализация и пневмопочта!

Лёхе вспомнился прикол имени Кузьмича: когда тот, отослав пневматическое письмо Алибабаевичу, вызвал экстренное срабатывание бомболюков. Кстати, почти на всех самолётах после этого почту заблокировали. Некоторые смелые испанские лётчики всё ещё баловались такими посылками. Лёха, конечно, обсудил со штурманом систему цветовой сигнализации… но как она сработает в бою — оставалось непонятно.

Но самое главное, что удручало Лёху, — это стандартное стрелковое вооружение. Вся эта, с позволения сказать, оборонительная мощь самолёта, которую ему предстояло использовать в бою, вызывала у него устойчивое ощущение какого-то сюра.

Наверное, товарищу маршалу Ворошилову сильно икалось всё это время, когда его вспоминал Лёха, да и другие лётчики — узнав, что по его инициативе на отправленных в Испанию СБ поменяли и так не самые мощные ШКАСы на совсем уж убогие авиационные пулемёты Дегтярёва.

Нет, Николай Зобов — основной лётчик этого самолёта — честно постарался в меру сил. Машина была в приличном состоянии, и он даже раздобыл ШКАС для стрелка. Лёха хмыкнул, понимая, чего стоило раздобыть даже один пулемёт, вспоминая, как Эрнст Шахт выменял подаренный ему автомобиль на четыре зенитных ШКАСа у испанцев.

Так что, конечно, респект Николаю. Но…

Но был нюанс. Вернее, целый грёбаный альбом нюансов.

Во-первых, пулемёт ШКАС был только в верхней точке. Один. Как глаз у циклопа.

А внизу — голая задница, если выражаться технически. А снизу-то, как известно, любят заходить не только кошки, но и вражеские истребители.

Во-вторых, даже эта верхняя точка была со стандартным сдвижным колпаком, сделанным из вполне себе мутного целлулоида, который, казалось, специально прошёл цикл обработки в серной кислоте и пыльной степи. Через него стрелок мог разве что угадать, где небо, а где — отражение собственной морды.

Так что приходилось выбирать: либо сидишь внутри и не видишь ни хрена, либо открываешь фонарь и высовываешься наружу, ловя бешеный поток воздуха, выветривая даже самую крепкую хмель.

Отважный Алибабаевич, конечно же, лез наружу и торчал в набегающем потоке, как флюгер при пожаре.

У штурмана стояла пара Дегтярёвых и набор из шести дисков — аж по шестьдесят три патрона каждый — пристроенных по бокам кабины.

Ещё один авиационный Дегтярёв торчал писькой барбоса снизу фюзеляжа, гордо именуясь «нижней оборонительной точкой».

А ещё знаете, в чём был самый большой прикол? Нет?

Это был бомбардировщик ПВО.

Истребители улетели в Аликанте по какой-то вышестоящей надобности, и в компанию к единственной паре И-15 в усиление противовоздушной обороны на дежурство отрядили эту СБ-шку.

Лёха раз, другой и третий выругался вслух на идиотизм окружающей его действительности, пнул край рулевого колеса и плюнул за борт кабины.

Чтобы куда-то попасть с таким вооружением, надо было обогнать цель и подставить ей задницу, как краб — тогда, может быть, Алибабаевич и попадёт.

Наш герой затянул ремень потуже, глянул назад в зеркало на стрелковую точку, где только что скрылся маячивший силуэт Алибабаевича, и буркнул:

— Ну что, братан… готовься дышать свежим ветром. У нас опять цирк с клоунами.

Самый конец июля 1937 года. Небо в районе порта Картахены.

Свеженазначенный бомбардировщик ПВО оторвался от полосы легко, будто сам сомневался, почему его так долго держали на земле.

Незагруженная бомбами машина с удовольствием снова полезла в небо. Лёха аккуратно выставил газ, и самолёт, подрагивая, начал ленивый набор высоты. Воздух дрожал, винты гудели с натугой, пейзаж постепенно отдалялся, пропадая внизу.

Через десять минут СБ неспешно пошёл в первый разворот над бухтой, описывая широкий круг. Внизу оставалась Картахена: порт, краны, крыши и несколько кораблей, приткнувшихся к причалам, как коты к печке.

Лёха молчал — собственно, и разговаривать-то было не с кем. Он вглядывался в горизонт, щурясь, пока не начало колоть в глазах. Солнце било в остекление, всё дрожало, как в мареве нагретого воздуха. Пока — пусто.

На втором круге, со стороны моря, что-то мелькнуло. Сначала — просто пара чёрных точек. Через миг — уже три.

— Похоже, у нас гости… — выдохнул он. — Что-то как-то низко они идут.

Он крутанул СБ, выравнивая машину на встречный курс. Самолёт отозвался с ленцой, но вполне послушно. Точки начали расти на глазах — сначала размером с мошку, потом с птичку, и вот уже стало неясно, то ли плакать, то ли смеяться — навстречу летели «несуразные» гидросамолёты. Три штуки. Шли клином, держа высоту около тысячи метров.

Лёха покачал головой. Его искренне удивляла эта война. Он добавил газу и, взяв большой круг, зашёл параллельно летящим ниже самолётам. Вражеские машины — чёрные круги на фюзеляжах и чёрные на белом кресты на хвостах не оставляли сомнений — были двухмоторными бипланами с огромными поплавками и моторами, прилепленными между крыльев.

— Немцы, что ли?.. — подумал новоявленный пилот ПВО. — На «Хейнкели», пятьдесят девятые, что ли, похожи…

Эта кавалькада торжественно тащилась аж на скорости в двести километров в час, с подвешенными под фюзеляжами бомбами.

Что ж, пришла пора сказать им решительное «нет».

Лёха добавил газ, завалил самолёт влево и стал заходить в хвост крайнему биплану. Его машина была как минимум вдвое быстрее, и он мог диктовать рисунок боя.

От гидропланов к нему потянулись тоненькие нити ответного огня.

Итого — шесть пулемётов… нет, пять. С крайнего гидроплана стрелял только хвостовой.

В первом заходе он выбрал левую машину врага.

— Ну, пошли знакомиться, — тихо сказал Лёха, и СБ пошёл в бой.

Провалившись чуть ниже и затем добавив газа, Лёха зашёл точно снизу в хвост левому замыкающему. В штурманской затрещали пулемёты Дегтярёва, и к немецкому летающему недоразумению потянулись тоненькие огненные нити. Было хорошо видно, как одна из них ткнулась в левый мотор врага и… тут же осеклась, как будто ей перекрыли кислород.

Лёха глянул в малепусенькое окошко в кабину штурмана и увидел, как Степан суетится, стоя на коленях, меняя диски.

— Бл**ть… От ведь «женщина пониженной социальной ответственности», — выругался Лёха — не то в адрес маршала Клемента Ефремовича, не то в сторону этих ублюдочных немецких гидропланов.

Он добавил газа, дал небольшой крен, чтобы стрелку было видно сектор обстрела, и повёл машину в обгон этой медленно сидящей в небе процессии. В атаку.

«Будешь ты стрелком-радистом, хоть в душе — пилот, будешь ты летать со свистом, задом наперёд…» — вспомнились Лёхе строчки из ещё не снятого фильма «Хроника пикирующего бомбардировщика».

Где-то сзади завозился Алибабаевич — уже успевший открыть фонарь и теперь торчащий в потоке набегающего воздуха, как красноликий Будда.

ШКАС сзади дал несколько коротких, пристрелочных очередей — и затем одну длинную, уверенную, в направлении противника.

Пауза.

Ещё одна очередь — длинная, визжащая, надрывная.

В ответ на это с самолёта Лёхи сорвались сразу несколько трассирующих огней — вражеские стрелки не молчали.

ШКАС сзади снова застрочил, пытаясь порвать вражеские самолёты на клочья. И вдруг главная огневая точка атакующего бомбардировщика — многострадальный ШКАС — заткнулась.

И почти сразу гроздь мелких, но от этого не менее противных попаданий простучала по фюзеляжу СБ.

— Суко! — подумал Лёха, уходя вперёд и вверх от очередей гидропланов.

Сделав большой крюк, бомбардировщик снова зашёл в хвост пыхтящих к порту немецких летучих корыт. И снова — как в дежавю — повторилась сцена первой атаки: СБ подкрался сзади, лёг на курс, штурманские пулемёты с натугой заорали в сторону противника.

Несколько громких, надсадных, злобных очередей — больше для острастки, чем прицельно — и, наконец, от правого мотора одного из поплавочных недоразумений потянулся густой дымный след. Раненый гидроплан не стал дожидаться развязки. Он аккуратно вывалился из строя, перевалился на крыло и пошёл на посадку в спокойное в этот час море. Плюхнулся с брызгами, оставил за собой пенный след — и остался качаться над волнами, как старая ванна без пробки.

СБ вырвался вперёд, набрал высоту и пошёл в новый разворот. Лёха скосил взгляд в боковое окошко и заглянул в кабину штурмана. Степан, сидящий на коленях у пулемётов, развёл руки и скрестил их над головой. Ясно, как день — патронов больше нет.

— Ну что, теперь только таранить, — сплюнул Лёха.

Ситуация, в которой он — лётчик с боевым самолётом — ничего не мог поделать с тремя устаревшими ещё до своего рождения вражескими корытами, просто убивала. Хотелось орать, материться, стучать шлемофоном о приборную доску — да только толку было ноль.

И тут… он заметил, что оставшиеся два гидроплана вдруг развернулись, сбросив свой смертоносный груз в воду — прямо в море. Тяжёлые бомбы ушли в волны, оставив лишь крошечные всплески на фоне шершавой поверхности. Гидросамолёты, не теряя строя, резко отвернули и начали уходить прочь от берега.

— Испугались, суки… — пробормотал Лёха. — Или прикинулись умными.

Он проследил за ними взглядом, не отрываясь, пока они не стали всего лишь точками. Сердце ещё стучало, в ушах гудел мотор, а в душе стояло мерзкое чувство — недоделанной работы, недобитого врага и пустого пулемётного магазина.

Зло сплюнув Лёха развернул свой самолет по направлению к родному аэродрому Лос-Альказарес.

* * *

Уже почти дотянув до аэродрома, на снижении, с выпущенными шасси, когда бомбардировщик шел к посадке, со стороны Аликанте, словно из ниоткуда, показался одинокий биплан.

— Наших что ли на помощь прислали, — подумал пилот бомбера, деля внимание между приближающейся землей и бипланом в высоте неба.

Тот держался выше почти на километр выше, продолжая свой спокойно-ровный курс, как будто просто проходил мимо. Курносый силуэт, знакомый, как своё отражение в зеркале, сразу напомнил Лёхе испанский «Чатос» — И-15.

— Свой… — машинально отметил Лёха, уже почти переводя внимание обратно к земле.

Но не тут-то было.

Подойдя ещё чуть ближе, пилот «Чатоса» покачал крыльями — вроде как приветливо. И тут же, без предупреждения, свалил машину через крыло в атаку.

Он спикировал с резким креном, быстро набирая скорость. За счёт потери высоты атака получилась резкой, быстрой, почти безукоризненной — если бы наш герой глянул вверх на несколько мгновений позже, гореть бы бомбардировщику прямо перед аэродромом.

Но не срослось.

— Козел! С ума сошёл⁈ Не видишь, что я на посадку захожу! Придурок! — не то подумал, не то выкрикнул Лёха, вжимаясь в сиденье.

Он буквально выкрутил органы управления, выжимая все ресурсы из самолёта, резко заваливая СБ в сторону, заставляя тот совершить безумный, нерасчётный, дикий манёвр, чтобы уйти из-под удара. Самолёт взвизгнул от такого отношения, надсадно заскрипел, но выполнил требуемое.

И всё равно — очередь задела бомбардировщик. Сухо. Зло. По касательной. Удар пришелся по хвосту самолета, один из тросов на руле направления перекусило, и хвост загудел от вибрации.

— Сука… — Лёха сжал зубы. Что это было? Ошибка? Невнимательность? Или…

Предательство?

Он с трудом выровнял машину, сбросил скорость, выпустил закрылки и всё так же с выпущенным шасси пошёл на посадку. На зубах у него висел глухой вопрос: «Что это было, мать вашу?».

Пилот «Чатоса» — только что лупанувший по советскому бомбардировщику — исчез. Не стал добивать, не вышел на связь, просто растворился в небе, будто его и не было.

Лёха притёр свой самолёт к посадочной полосе. Шасси СБ запрыгали по траве — жёстко, но без лишней амплитуды. Лёха ощутил в кабине запах пота, а уже потом — пришедший следом запах горелого масла. Руки дрожали. Он зарулил на стоянку, пользуясь подсказками высунувшегося из верхнего люка штурмана, и выключил двигатель.

Он ещё какое-то время сидел в тишине, глядя вперёд, тупо думая, что же за хрень творится. Он не смог сбить какие то устаревшие гидропланы и сам чуть не стал жертвой дружественного огня.

Как-то боком в голову прокрался сигнал — он не видит привычно-жизнерадостную рожу Алибабаевича! Тот всегда вылезал первым и сразу норовил дать командиру совет по ведению прошедшего боя.

Лёха вылез из кабины и увидел, как техники, стараясь действовать осторожно, вытаскивают из стрелковой кабины тело Алибабаевича…

Лёха буквально взвыл и одним прыжком оказался рядом с другом. Нога стрелка в комбинезоне была покрыта ржавыми разводами, голова бессильно болталась, глаза были закрыты.

— Алибабаевич!!! — заорал в ужасе Лёха!

Глава 19

Шахер — махер

Самый конец июля 1937 года. Центральный гостпиталь Картахены.

Лёха сидел с Алибабаевичем на берегу самого настоящего Средиземного моря, и они рассуждали о жизни. После приземления выяснилось, что стрелок получил ранение… в нижнюю часть спины, где она теряет своё гордое название и становится — просто ж@пой.

В пылу боя Алибабаевич, как настоящий мужик, отмахнулся от боли и долбил из своего ШКАСа, пока тот не заклинило. А потом — увидел здоровенное пятно крови на штанине комбинезона и решил, что всё: жизнь кончилась, яйца отстрелили и он непременно умирает прямо здесь и сейчас. И потерял сознание прямо в кабине.

Кстати, атаковавший их «Чатос», И-15 так не нашли.

Теперь он щеголял шикарной повязкой прямо поперёк задницы, гордо демонстрируя её из-под больничных шаровар всем, кто не успевал увернуться. Правда, это совсем не охладило его сексуального темперамента, и женский медперсонал госпиталя уже прятался, чтобы не получить от него очередной «наряд вне очереди».

Алибабаевич сейчас возлежал на кушетке на заднем дворе госпиталя, ловко устроившись на подушках, словно полевой шах-полководец, и рассуждал с командиром о великом.

— Камандира! Приезжай ко мне в Туркменистон! Обязательно приезжай! Такой великий праздник будем делать! Три дня! Нет — четыре дня гулять будем! Моя теперь герой! Два ордена — это тебе не хухры-мухры! Может, за мой раненый ж@па ещё какой-никакой медаль дадут. Морской самолёт сбил же! Его в порт вчера притащили. Теперь моя уважаемый человек! Вся родня довольна будет!

Это была чистая правда. Сбитый Лёхиным экипажем и севший на воду гидроплан республиканский эсминец действительно притащил в порт на буксире — с полупритопленными поплавками, сильно покоцаннный и побитый жизнью. Теперь его выставили на всеобщее обозрение на центральной площади Картахены, как символ победы, героизма и международной солидарности трудящихся.

Республиканцы не подвели — ловко организовали митинг с речами, флагами и криками «¡Viva la República!» каждые три минуты. Музыка, аккордеон, трубачи и даже живой барабанщик. Гидроплан обвесили транспарантами, и даже приладили к нему пафосную табличку «Немецкий Подарок Республике».

Немецкий экипаж — побитый, оборванный и явно не готовый ко встрече с радостным народом — едва не стал главным блюдом на этом празднике. Толпа, воодушевлённая видом вражеской машины и подогретая митинговой риторикой, метнулась к ним со всей испанской горячностью.

Советские моряки, срочно собранные Алафузовым, успели вмешаться в последний момент. Им пришлось орать, махать руками и почти силой вырывать пленных из рук особо ретивых граждан.

Немцев спасли от немедленного расстрела. С большим трудом. Теперь они торжественно сидели в местной тюрьме, самом безопасном для них месте республиканской Испании, под охраной. В документах Алафузов назвал их поприличнее — «обменный резерв». На случай обмена на сбитых советских лётчиков или захваченных в плен моряков.

— Что, Алибабаевич, теперь сразу первый секретарь Компартии Туркмении будешь? — подколол его Лёха.

— Ты что, камандира! Такой ужасный слова говоришь! Совсем мало понимаешь в большой политика!

Моя совсем молодой ещё! Вернётся домой, моя герой — сразу на комсомол рулить поставят. Я из хороший урус! Очень хороший! Род, по-вашему. Ахалский текинец. Сначала местком, райком, потом горком… может, и обком… Может, третий секретарь, а может — сразу второй…

Алибабаевич закатил глаза, вдохновлённый масштабом будущего.

— Женицца только надо хорошо!

— Красивую жену найдёшь? Чтобы любила тебя? — поинтересовался Лёха.

— Камандира! Да какая разница, какая морда!!! Аппарат только быть должен!

(Алибабаевич употребил другое слово, но автор волюнтаристически заменил его подходящим по смыслу.)

— Большой махер давать буду! Выкуп. Чтоб из хороший урус была!

— Тогда, и сразу в комсомол горком в Ашхабад можно… Но махер много давать надо. И как потом собирать? Хлопка столько не приписать сразу! И даже за три года не приписать!

Товарищи помолчали. Море шуршало о камни где-то внизу, за стеной госпиталя. Пахло солью и табаком.

Алибабаевич заворочался на кушетке, почесал зад сквозь повязку и, понизив голос, будто говорил о государственной тайне, зашептал:

— Камандира… вот скажи, как деньга в Союз провезти, а? Ну вот как?

Он глянул по сторонам, потом снова на Лёху:

— Деньги у моя есть! Не волнуйся! Как шпионов в Мадриде словил, ещё оттогда остались. Но разве это деньга? Это же песеты!

Он выразительно сплюнул в сторону кустов:

— На песеты что? Только подарка покупать можно! Подарки — дело хорошее, очень нужное! Всей родне надо покупать! И в наркомат, и в райком, и начальник шахер — тоже надо, как без этого…

А вот в Союзе песета зачем?

Он замолчал на секунду, прикинул:

— Надо как-то на манат менять, ну, в смысле — на ваш московский рубль.

— Главное — чтоб не шимонали по приезду! А то скажут — Алибабаевич капиталист, буржуй!

— Потом бегай, доказывай, что не враг народа, а просто экономно миллионы хранил в трусах, — пошутил Лёха. — Давай, выздоравливай! Познакомлю тебя с одним третьим помощником с нашего парохода — решите свои вопросы.

Стрелок замер на секунду, прищурился и заулыбался во всю свою и так уже лоснящуюся физиономию:

— Вот стану первый секретарь — сразу на свой шахер названий переделаю! Наш шахер, город в смысле, всегда «КААКХА» был! А ваши, русские, — тут он неодобрительно покосился на Лёху, — называли просто КАКА!

Он скривился, словно проглотил тухлую дыню.

— А теперь, ты смотри, какой-то «Гинзбук» назвал! Безобразий полный! Наверное, героический еврей был! Только у нас он не был!

— Алибабаевич! — не выдержал Лёха и расхохотался. — А как ты Гинзбурга переназовёшь, если дадут?

— Ясный дело! — воодушевился Алибабаевич и поднял палец вверх. — «КОММУНИЗМ»! Шахер «КОММУНИЗМ». Прямо так и напишу!

— Большую табличку на въезде сделаю, чтоб человек знал, куда он попал — в «КОММУНИЗМ». А с обратной стороны, на выезде, опять напишу — «КОММУНИЗМ», но перечёркнут будет! Чтобы человек точно знал, из какой хороший сесто уехал!

Он довольно захихикал, потом осёкся и добавил:

— Если первый секретарь туркмен — то второй всегда русский. Или наоборот, как сейчас. Но это неправильный секретарь!

Родня писала — первого секретаря скоро расстреляют совсем. Тогда сразу первый туркмен будет, русский только второй.

— Лучше не надо зачеркивать! — хмыкнул Лёха. — У вас и так весёлый такой карьерный лифт.

Алибабаевич кивнул, встал на локте и, морщась, снова почесал задницу сквозь повязку:

— Такой у нас шахер-махер! Главное — чтоб человек из хороший урус был. Тогда правильный уважений будет. Даже если, как я, в ж@па ранетый!

— Знаешь, меня записали — тяжёлое ранение спины! Вот так! Моя совсем правильный герой!

— Так что, командир, приезжай обязательно! — уже на совершенно чистом русском выдал Алибабаевич.

Самый конец июля 1937 года. Аэродром Лос-Альказарес, пригород Картахены.

Жара стояла такая, что казалось — небо вот-вот расплавится и стечёт по крыльям. Над аэродромом Лос-Алькасарес воздух дрожал, как в котле, перемешанный с парами бензина и гарью раскалённого железа. Всё это висело в воздухе тяжёлым, липким маревом.

Спрятаться было некуда. Ни в тени, ни под крылом — даже там воздух стоял, как в духовке, и пах смесью пота, керосина и выжатых нервов. Люди выглядели как выжженные куклы — комбинезоны носили на голое тело, но рукава давно были сняты и болтались, завязанные узлом на поясе.

Механики и мотористы ходили полураздетыми, плечи лоснились от пота, на коже выступали тёмные разводы от бензина и масла — словно абстракционисты неаккуратно разрисовали их тела. Пилотки и панамы выцвели добела, только по краям оставались соляные каймы.

Где-то копались во внутренностях мотора, где-то ставили очередные латки на полученные пробоины, где-то камарады сидели, откинувшись к ящику с запчастями, глядя в раскалённое небо, где пока было пусто.

Но пусто — не значит спокойно.

Вернувшись из разведывательного полёта и проведя три часа в самолёте, Лёха растянулся в тени ангара, пытаясь прийти в себя.

А наутро, буквально перед вылетом, он оказался в сложной ситуации.

Его новый стрелок, жизнерадостный испанец Хулио, накануне решил отметить какой-то повод со своими знакомыми. Он выбрал самое странное блюдо из меню — какую-то местную живность в раковине, которую бородатый официант называл то ли almeja viva. Мелкие ракушки выглядели шикарно — на них капнули лимонным соком и подали на стол. Сначала было даже ничего: только вкус соли, лайма и какой-то странной… жвачки. Потом у новоявленного стрелка наступила тяжесть, его живот задумался, а затем и вовсе решил восстать.

На следующее утро медик поставил диагноз одним словом:

— Gastroenteritis. Расстройство желудка. Хронически заслуженное…

И добавил:

— Нечего есть то, что ещё шевелится.

Хулио к утру выглядел бледным и почти зелёным. Он лежал со страдальческим выражением лица, сжимая живот, и жалобно стонал. Ни о каком полёте с ним речи идти не могло.

Расстроенный таким поворотом событий, Лёха отправился к начальству в поисках хоть какого-нибудь решения. Без стрелка взлетать было невозможно. После короткой беседы с командиром и дежурным ему выделили «замену» — случайно оказавшегося под рукой молодого испанского товарища. Тот, судя по виду, только что прибыл на аэродром, но горел желанием проявить себя.

— Пулемёт на картинке видел? — поинтересовался Лёха, оглядывая худощавого паренька. — Пошли, будем из тебя летающий ужас для вражеских самолётов делать.

Паренёк с жаром кивнул, вытянулся и убежал изучать привалившуюся ему матчасть. Лёха лишь тяжело вздохнул, понимая, что полёт может стать непростым.

К счастью, вылет был над морем и прошёл спокойно. «Мессеров» в воздухе не встретилось, и через три часа Лёхина СБшка спокойно притерлась колёсами к родному аэродрому.

* * *

Когда солнце село, на аэродроме стало чуть легче дышать. Тепло всё ещё держалось в земле и металле, но не давило, а просто присутствовало — как фоновая боль, к которой уже притерпелся.

Лёха сидел в тени ангара. Устроившись на деревянном ящике из-под авиабомб, он достал своего старого друга, которого не брал в руки уже очень давно. Его гордость — аккордеон Hohner — вынырнул из чехла и мелодично раздувал свои полированные бока.

Наш герой не торопился — можно даже сказать, медитировал.

Из-за горизонта доносился далёкий гул мотора. Всё это не имело значения.

Лёха смотрел на небо и играл. Тихо. Для себя.

«Утомлённое солнце…» — мелодия пошла сама, без усилий.

Воздух вокруг стал густым, почти вязким. Сквозь открытые створки ангара было видно, как темнеет небо. Где-то вдали брезжила полоска огней — порт или деревня. Тепло садилось вместе с солнцем, и всё вокруг замирало.

Он не думал о словах. Он их и так знал.

Наденька… уехала утром.

Она не плакала. Он — тоже. Она запрыгнула на него с ногами, повисла, потом они обнялись и не могли расцепиться до самого отхода поезда и пообещали друг другу непременно встретиться.

«Нежно с морем прощалось…» — звук уходил в сумрак.

Птицы не пели. Люди не мешали. Даже ветер решил не встревать.

«В этот час ты призналась, Что нет любви…»

Это была неправда, и они оба знали — и много раз дурачились по этому поводу.

Он играл, пока не кончился воздух в аккордеоне. Потом просто сидел. Смотрел на чернеющее небо. Ждал, пока станет совсем темно. Чтобы никто не видел — как это больно, когда в душе пусто.

Самый конец июля 1937 года. Лёхина берлога в городочке Лос-Альказарес.

Прощание с Наденькой вышло нежным и одновременно душераздирающим.

Её отзывали в Москву, предлагали хорошую должность в редакции «Комсомольской правды». По крайней мере, так было сказано в пришедшей телеграмме. Она отказалась лететь на попутном борте через Париж и организовала своё отправление на поезде, а примчалась в Картахену и поселилась у Лёхи почти на неделю.

— Грузовой пароход до Одессы тебя не вдохновляет⁈ — пошутил Лёха, услышав историю возникновения маршрута.

— Значит так, Хренов. Только попробуй геройски сдохнуть! Я тебя буду ждать, у нас ещё три малыша в плане! — строго сказала она, сидя на кровати и прикрывая грудь одеялом.

— Почему три? Ты вроде четырёх всегда хотела? Ты что… беременна? — в шоке от услышанного спросил Лёха.

«Вроде я успевал… или пользовался альтернативными способами…» — по привычке лихорадочно анализировало его сознание.

Надя залилась счастливым смехом и, глядя ему в глаза, нахально заявила:

— Не бойся, Лёшенька, шучу я, шучу! Четыре в плане, все четыре! Но мне нравится, что ты уже согласен на всех четверых малышей! — она притянула его к себе и чувственно поцеловала в губы.

И на полчаса они снова выпали из реальности.

Отдышавшись и восстановив способность здраво рассуждать, Лёха сказал:

— Надя, мне нравится твой настрой. Обязательно продолжим тренировки по планированию малышей. Теперь смотри сюда серьёзно.

И он протянул ей паспорт Второй Испанской Республики.

— Он настоящий. Был потерян и удачно найден вместе с твоей новой фотографией. Думаю, ещё года два-три будет действовать.

Надя подняла левую бровь и в некотором изумлении открыла документ и стала разглядывать свою фотографию. Подняв глаза на Лёху, она спросила вовсе не то, что ожидал Лёха:

— Получше фото не мог найти? Я тут на какую то мымру похожа!

Лёха отсмеялся, налил себе воды и начал рассказ. Чего ему стоило раздобыть этот документ, он скромно умолчал.

— Что творится в СССР, ты читаешь чаще меня: все эти чистки и поиски врагов народа. Ты, Ржевская, женщина молодая, перспективная, этому не дала, этому не дала — посмеялся Лёха, — и завистников у тебя хватает.

— А сколько недоброжелателей у твоего высокопоставленного отца — не сосчитаешь, — продолжил Лёха. — Боюсь, если прилетит твоему отцу, то и на тебе постараются отыграться. Посадить, а возможно, и расстрелять. Извини, что так цинично рассказываю.

Насколько он узнал её за это время, Наденька не тешила себя иллюзиями по поводу происходящего СССР, а помотавшись по испанским передовым, прониклась местными реалиями. Лёха не верил, что она могла что то сболтнуть подруге по-женски.

Он хотел дать ей шанс и подобие запасного парашюта.

— Если твоего отца вдруг снимут с должности и переведут на какую-то второстепенную работу, значит, у него будет от нескольких дней до месяца до ареста. И неважно, кто он, что он делал и чего не делал. И писать товарищу Сталину, что произошла «ужасная ошибка», боюсь, бессмысленно.

— Мой тебе совет: собрать чемодан, официально сделать себе командировку на год в один крупный город и свалить под неё же в другой, не говоря никому ничего.

— Понимаешь, солнышко, Краснодар и Красноярск — это ни хрена не один и тот же город. Это даже не по пути! Но твоя рыжая голова вовсе не обязана знать подобные тонкости!

— Сам ты штурман Хренов! Нет у меня картографического кретинизма! — влезла рыжая в повествование.

— А если и там начнутся подозрительные шевеления вокруг, то смело бери пример с великого русского композитора Сергея Рахманинова. Он сначала не понял русскую революцию и переехал в Швецию.

— А потом понял? — заинтересовалась рыжая ценительница музыки.

— Потом понял. И переехал еще дальше, в Америку.

Ты корреспондентка испанской газеты Mundo Obrero. Там, в паспорте, нарисована въездная-выездная виза. В Хельсинки зайди в банк КОР. Там на это имя будут деньги на первое время. Пиши раз в месяц про свои журналистские успехи на почтамт Парижа, до востребования. Как-то так. — Лёха завершил выдавать инструкции.

— Но это на самый крайний случай, который, я надеюсь не наступит.

— Спасибо тебе Лёша, а то мы прямо как шпионы. Мне страшно! — Огненно рыжая комсомолка смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными слез. — Ты лучше сам приезжай за мной в Москву!

— В Москве моря нет, — пошутил Лёха.

— Ладно, тюфяк бесчувственный, я передумала бояться! Поедем к тебе на Чёрное море! — твёрдо заявила вдруг появившаяся прежняя деловая девушка.

— И вообще, Лёшенька, я ожидаю от тебя не только левый паспорт, а обручальное кольцо на палец! Вот на этот! — ввела Лёху в ступор активная и нахальная комсомолка, продемонстрировав тот самый палец, куда Лёхе требовалось раздобыть кольцо.

Лёха прищурился, взял её руку, внимательно её осмотрел и сказал:

— Ну, пока не всё так страшно, но я очень тебе советую перейти в спортивную редакцию или вести колонку про домоводство.

Надя сделала вид, что не слышит, а снова перешла к поцелуям.

Глава 20

Полундра и Куча мусора

Самое начало августа 1937 года. Аэродром Лос-Алькасарес, пригород Картахены.

— Стёпа! Ну ты и олень феерический! Ты посмотри, что ты пишешь! — Лёха заглянул через плечо к пыхтящему над рапортом о боевом вылете штурману. — Как сейчас сказал бы наш Алибабаевич: «Зачем ты такой дурной слова писать!» — спародировал он широко известного в узких кругах туркмена.

— Ну вот смотри, какой у тебя перл: «В результате бомбового удара предположительно была потоплена подводная лодка мятежников». Стёпа! Знаешь, в чём самый прикол? Видишь ли, Степан, у франкистов нет подводных лодок!

— А кого же мы тогда потопили? — в ужасе поинтересовался слегка наивный сибирский штурман.

— Скорее всего макаронников! — его командир не страдал излишней политкорректностью.

Самое начало августа 1937 года. Аэродром Лос-Альказарес, пригород Картахены.

Лёха развалился на чехлах в тени крыла СБ-шки. Под головой он пристроил старые чехлы, под ногами — ящик из-под авиабомб, а над всем этим — добротная тень и горячее небо, которое, кажется, вот-вот упадёт на голову. Вдали гудел аэродром, в ангаре механики пытались реанимировать заклинивший мотор, и где-то вдалеке кто-то ювелирно играл на гитаре — нестройно, но с душой.

К нему неслышно подошёл его командир, Николай Остряков. Лёха не видел его больше недели — пыльный, усталый, но довольный, как человек, только что вернувшийся из Мадрида целым и невредимым.

— Ну как там, в столице свободы и равенства? — лениво спросил Лёха, приподняв панаму в знак уважения к командиру.

— Да всё по-прежнему, — отозвался Остряков, улыбаясь. — Зад свой оторвать от лежанки в честь счастливого лицезрения командира — не желаете? А то лежите тут, как бревно, — усмехнулся он.

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант! Счастлив вас лицезреть живым и здоровым! Лучше строй заход на посадку сюда! — Лёха подвинулся, освобождая командиру лучшее место. — Можно подумать, ты бы не хотел растянуться на пару часиков, — Лёхино лицо засияло дурацкой улыбкой. — Ну что, столицу посмотрел?

— Был. Мадрид как Мадрид. Не поверишь — сходил на настоящую корриду, — Остряков устроился рядом с Лёхой. — На старой арене. Барабаны, флаги, пыль столбом… и бык, и тореадор — всё как в кино показывали. Это в осаждённом городе, представляешь!

Лёха приподнялся на локте и фыркнул:

— Ага. Коррида в Мадриде, говоришь? Это всё фигня, ваша коррида! У нас в Картахене тут неделю назад, в субботу, тоже решили провести корриду. Но, знаешь ли, не судьба!

— Это почему же? — искренне удивился Николай.

— А вот слушай. Произошёл самый настоящий казус! Решили, значит, устроить корриду — ну или хоть что-то на неё похожее, первый раз с начала войны! Собрали людей, развесили плакаты, поставили флагштоки. А для антуража решили быков до арены прогнать прямо по улицам. Ну, чтобы как в старые добрые времена — пробежка по кварталам, публика, крики, праздник.

Остряков даже присел рядом, заинтересованный.

— И что?

— А вот тут начинается веселье.

Как только бедных быков выпустили и они рванули по улицам, тут откуда ни возьмись через забор перепрыгнуло несколько неизвестных личностей в синих тельняшках с наколотыми якорями на руках и плечах!

— Не может быть!

— Лично видел! И с криками: «За Сталина! За морфлот!» — они этих быков пинками, кулаками, матюками и какими-то сугубо морскими терминами загнали обратно в стойла! Без единой потери с нашей стороны!

— Да ладно! — Остряков уже катался от смеха. — Ты-то, небось, участвовал?

— Обижаешь! Конечно, участвовал! — важно кивнул Лёха. — Я же не мог такой блудняк пропустить.

Мы, морская авиация, мы не орём — мы рычим! Я с другого фланга зашёл, как положено, и вопил что есть сил:

«Полундра, гады! Торпеду вам в борт!» Наши подхватили — и с воплями «Полундра!» всех быков и разогнали.

Один бык вообще в мэрию влетел и отказался выходить оттуда. Обгадился, говорят, там знатно и до сих пор там, вроде, сидит.

— И что теперь? — Остряков почти рыдал от смеха.

— А теперь, говорят, быки ссутся, когда слышат крик «Полундра» — и отказываются выходить на улицы. Коррида под угрозой!

— Алафузов теперь не может отбиться от запросов — с него требуют, чтобы этих наших пацанов с парохода отправили военными советниками в интербригады!

Они смеялись так, как умеют смеяться только в молодости — задорно и беззаботно, как будто завтра не существует.

А потом затихли, глядя, как на горизонте начинает ржаветь небо — к вечеру. Жара спадала.

* * *

— Тяжело сейчас под Мадридом, да и вообще по всей Испании стало труднее, — стал серьёзным Остряков и, закуривая, продолжил: — По сравнению с ноябрём прошлого года, скажу тебе — небо стало совсем другим. Франкисты за это время сделали реальный рывок вперёд. И по количеству, и по качеству аппаратов.

Лёха покосился на него:

— С «мессерами»-то сталкивался?

— А как же. Встретились, — кивнул Остряков. — У фашистов новые машины появились, двухмоторные бомбардировщики с такими плавными, округлыми крыльями. Шли на встречных. Мы — на четырёх километрах, а они — ну, так, километра на два выше точно. Шпарим мы парой с армейцами в гордом одиночестве и видим, как почти навстречу нам три самолёта идут — и с истребительным прикрытием. «Мессеры» парами так синхронно и спикировали сверху. Мы в стороны, стрелки открыли огонь, увернулись, конечно, но с большим трудом. А они даже повторно атаковать не стали — потянулись обратно на высоту, к своим бомбёрам.

— Свезло, — пробурчал Лёха. — Могло быть хуже.

— Да уж. А ребята с Алькалы рассказывали, старые «Юнкерсы-52» почти исчезли в дневных налётах, и эти итальянские… как их… «пипистроне» — тоже. Теперь почти всегда новые двухмоторники идут. А они, зараза, шустрые. И-15 толком-то их вообще не догоняют, да и «ишаки», если и могут догнать, то с трудом.

Лёха фыркнул, вспомнив свой опыт атаки гидропланов:

— Сбить такого бомбера из пары пулемётов калибра «на затворной тяге» — это уже из раздела сказок. Или сразу на орден Ленина можно отличившихся подавать. Строчишь, строчишь, а как шёл, так и прёт. Только его пулемётчики осыпают тебя очередями — не жалея патронов…

Николай согласно кивнул головой и продолжил делиться впечатлениями:

— Слышал, Якушин с Серовым ночью «Юнкерс пятьдесят второй» как раз завалили. На И-15-х. Но, в общем-то, случайно получилось. Заметили выхлоп и силуэт на фоне неба, подкрались, как тени, и в упор, по незащищённому топливному баку, который у фюзеляжа — длинными очередями… Пламя сразу полыхнуло — вот и взорвался фашист.

— Да. И ещё — тактика у франкистов сильно изменилась. «Хенкели-51», бипланы, теперь только на штурмовку работают, по тылам, где наши не летают. В боевые стычки стараются не соваться. «Фиаты» же, итальянские, ходят здоровенной толпой, с «чатос», с И-15-ми вполне себе охотно в стычку идут, а с «ишаками» стараются не связываться.

— Знают, суки, что делают, — кивнул Лёха.

* * *

— Лёша, я в штабе днем был. Пару наших, точнее один наш, а второй испанский пароход утопили. Мы провели разведку маршрута перед выходом, вражеских судов не обнаружили, о чем и доложили…

— Похоже, ихние подводники активизировались… — резюмировал наш герой.

— У тебя завтра с самого раннего утра снова вылет на сопровождение, — напомнил Остряков. — Морской патруль. Возьми пару соток, на всякий случай. Или даже лучше четыре сотки… случаи разные бывают.

И жизнь продолжалась — с быками, тельняшками и со своей собственной, испанской войной.

Самый конец июля 1937 года. Средиземное море между Картахеной и Алжиром.

Джузеппе Трипанелли, пока ещё всего лишь « теренте ди васцелло» Королевского флота Италии — то есть капитан-лейтенант, если переводить на более понятные читателю звания — стоял на мостике своей подводной лодки «Каппони» и вдыхал ночной воздух полной грудью.

Выйдя из Ла-Специи неделю назад, он теперь с экономичной скоростью патрулировал вдоль берегов республиканской Испании, направляясь от Аликанте в сторону Картахены, пересекая возможные маршруты испанских и советских транспортов, везущих оружие.

Позади были годы учёбы, учений, тренировок и, самое главное, — отпихивание локтями своих соратников — моряков — подводников. И вот теперь он, ещё молодой офицер, командовал своей собственной лодкой!

Он, родившийся в Бразилии в семье эмигрантов из Сорренто, отлично помнил разговор с адмиралом, командующим подводными силами:

— Пиппо, сынок! Я хорошо знаю, что ты был первым на курсе. Я видел твой послужной список. Я бы гордился, имея такого сына. Но поверь, это максимум, что я могу для тебя сделать — дать тебе даже это старьё. Моя мать и отец были родом из Сорренто — этого ты не найдёшь в документах. Сам знаешь, у нас все должности сплошь заняты северянами. Нам, южанам, очень тяжело пробиться наверх!

Да, его лодка была прародительницей всех остальных и находилась в строю уже больше восьми лет, но он сумел за полгода привести её в образцовый порядок, а главное выдрессировать экипаж. И теперь он собирался утереть нос этим выскочкам и любимцам начальства — Джанфранко Приароджа и его командиру Карло Феча ди Коссато.

Напутствие адмирала прозвучало коротко:

— Топи их всех: сынок. Главное — чтобы не осталось следов и не взяли за ж@пу на горячем.

Так он и получил свой приказ — лично от адмирала, командующего подводным флотом Италии: топить корабли, направляющиеся к испанским республиканцам, оставаясь при этом «неизвестным подводным судном».

Он вспомнил беседу с немецким нахалом, устроившим ему экскурсию по своей лодке, стоящей рядом у причала в Ла-Специи. Больше всего его поразил аппарат расчета торпедной стрельбы. Немец просто вводил в здоровенную железную машину данные курсов и скоростей и получал готовую для стрельбы торпеду! Его собственный показался ему просто вчерашним веком.

Вчера он уже атаковал пароход, шедший в Картахену, но позиция была неудачной, и обе торпеды прошли мимо цели. Сегодня он не намеревался упустить шанс. Замучив своего штурмана манёврами и расчётами, Трипанелли надеялся занять идеальную позицию для атаки.

Ветер с моря приносил запах соли и чего-то, что он готов был принять за вкус свободы. Трипанелли чувствовал, как сердце наполняется гордостью и решимостью.

Подводная лодка скользила по воде, оставляя за собой белую пенную дорожку. Лишь лёгкая рябь на поверхности выдавала её присутствие. Джузеппе посмотрел в сторону горизонта, где начинали вырисовываться очертания испанского побережья.

«Вперёд, — подумал он. — Пусть весь мир узнает, на что способен Джузеппе Трипанелли. Мальчик из Сорренто!»

Самое начало августа 1937 года. Аэродром Лос-Альказарес, пригород Картахены.

— Ну что, твой вылет! — Николай хлопнул зевающего Лёху по плечу, — Давай, заводи свою свиристелку!

В этот вылет ничего не предвещало особенно героического. Обычный патруль, и ничего в нём не могло быть необычного. Лёхина СБ-шка взлетела с Лос-Алькасареса чуть позже рассвета. Воздух ещё был полон прохлады и прекрасного испанского лета. На «хреновых» самодельных кронштейнах имени ст. лейтенанта Хренова, под крыльями СБ-шки висела пара стокилограммовых бомб, ещё пару Лёха подвесил на почти штатных узлах подвески, на центроплан, переделанных под имеющиеся в наличии стокилограммовые бомбы.

Весело, но лететь можно.

Через пять минут после взлёта Лёха, развернув самолёт, вышел к морю. Картахена уже оставалась справа за спиной, и впереди начиналась ровная синева Средиземного моря. Где-то впереди должен был быть наш, советский пароход, ради безопасности которого сегодня Лёхе предстояло провести три часа в неудобном сиденье самолёта.

Он занял высоту в полтора километра и скоро справа по борту появился чёрный, в потёках ржавчины, грузовой пароход. Он обильно дымил густым чёрным дымом из единственной трубы, шустро удирая от Картахены в сторону африканского побережья.

«Заря Мировой Революции», — вспомнил Лёха название советского каботажника.

— Чем более убогий пароход, тем более пафосное у него имя! — подумалось Лёхе.

Он только начал было разглядывать пароход, как в наушниках зашипело. Степан, штурман, громко и очень хрипло сказал в переговорное устройство:

— Командир, смотри, по правому борту, тёмный силуэт, впереди по курсу парохода! — доложил штурман.

Лёха чуть положил самолёт на крыло, стараясь рассмотреть, глянул сквозь остекление вниз и увидел сам, как на фоне чуть подёрнутой ряби, почти в прозрачной толще воды едва уловимо темнел продолговатый, вытянутый силуэт. У самой поверхности, метрах в десяти, чуть в стороне от курса парохода.

— Подлодка, — произнёс Лёха. — Под перископом, на боевом курсе и прямо на наш подопечный пароход. Это так нам глаз на задницу натянут за утопление советского транспорта!

Лодка была чуть в стороне, но её нос был обращён под тем самым углом, с которого проще всего пустить залп в борт пароходу.

— Степан, строй заход! Сбрасывай все сразу! Рассчитывай, если что — я подверну! — голос у Лёхи сорвался. Советский бомбардировщик лёг в вираж, заходя по курсу подводной лодки.

Сделав полукруг, СБ-шка вышла на прямую — на курс, приводящий её вдоль корпуса субмарины. Лёхе подлодку было не видно. Он ещё раз вспомнил лихими словами конструктора Туполева. Иногда проявлялось мигание лампочек, и наш герой старательно отруливал по указаниям штурмана.

Лодка двигалась очень медленно, но она уже была точно на позиции. Ничего не подозревающий транспорт неумолимо накатывался на точку пуска торпед.

* * *

Трипанелли стоял в боевой рубке, руками вцепившись в рукоятки перископа. На лице его читалось сосредоточенное выражение человека, который не только ищет цель — он уже её нашёл.

— Horizzonte… vuoto, — пробормотал он. Горизонт был подозрительно пуст. Ни одной республиканской шаланды не было выделено для охраны транспорта.

Он чуть приподнял бровь, повернул перископ на несколько градусов, смахнул платком пот со лба и снова вгляделся в пыхтящий транспорт.

Трипанелли улыбнулся: цель сама накатывала в перекрестье прицельных линий.

— Торпедные аппараты — готовность! — бросил Трипанелли в сторону боцмана, не отрывая взгляда от перископа.

Он снова прижался к окулярам перископа и крутанул маховик, когда вдруг…

Прямо на него шёл самолёт. Двухмоторный. С раскрытыми, чёрт побери, бомболюками.

— Madonna santa! — выдохнул Трипанелли.— Срочное погружение! Emergenza! — завопил он так, что у находящихся в центральном посту заложило уши. — Tutti sotto! Tutti! Быстро!

Он снова приник к перископу, и последнее, что увидел Пиппино в своей жизни — это отделяющиеся от самолёта бомбы…

Самое начало августа 1937 года. Кабинет военно-морского советника, арсенал порта Картахены,

Вся ситуация сильно напоминала Лёхе старые добрые времена. Когда он стоял на вытяжку перед Кузнецовым и получал очередную дыню за какой-нибудь особенно выдающийся блудняк.

С той только разницей, что сейчас он стоял не один — рядом маячил его начальник, Николай Остряков, тоже слегка вытянувшийся, как ученик на разборке у завуча. А напротив, за столом, чинно и даже немного торжественно, сидел капитан первого ранга Владимир Антонович Алафузов. На носу у него виднелись круглые очки в тонкой металлической оправе, которые придавали ему вид профессора из института дальновидного терпения.

Он поправил пенсне, перелистнул бумагу и, не поднимая головы, пробормотал в сторону лётчиков:

— У меня ощущение, что незабвенный Алибабаевич, наш родной, никуда не уплыл. Или, как минимум, оставил после себя вполне себе достойную замену…

Затем Алафузов поднял взгляд, прошил обоих лётчиков сверху вниз и уже вслух, с выражением и лёгкой интонацией как у актёра-одиночки, читающего монолог на сцене, продолжил:

— «В результате нештатного срабатывания аварийного сбрасывателя бомбовой нагрузки, экипаж наблюдал большое масляное пятно, набор экскрементов человеческой жизнедеятельности и кучу мусора, безуспешно пытавшихся атаковать наш транспорт…» — он сделал паузу, вздохнул и, отложив листок, добавил:

— Вот вот! «Большое масляное пятно пытавшееся атаковать наш транспорт»! Вы, товарищи, в курсе, что прежде чем это великолепие попало ко мне, оно ушло в центр? По линии комиссариата внутренних дел! Про набор экскрементов человеческой жизнедеятельности и кучу мусора я, заметьте, даже не заикаюсь!

Лёха даже бровью не повёл, но внутри у него всё сжалось:

— От ведь жопа… — подумал он. — Но откуда он Стёпин черновик раздобыл! Я ведь лично следил, как официальный рапорт составляли!!! Так вот и спишут надолго на работы общественного характера.

Остряков тем временем смотрел в одну точку, излучая внутреннее спокойствие, как будто происходящее его никак не касалось. Он вообще умел входить в режим «я просто здесь стою» с олимпийским достоинством.

Алафузов снял очки, зачем от протёр их, сложил и, глядя поверх бумажной кипы, сказал уже устало, но без злобы:

— Ну и что мне с вами делать, морские лётчики?

Лёха решился:

— Товарищ командир, мы ситуацию спасали. Наш пароход был под угрозой и если бы не аварийное срабатывание, то подводная лодка вполне успевала ему торпеды в борт всадить. А так мы подводную лодку не наблюдали, только мусор и экскременты.

Алафузов впервые за всё время едва заметно улыбнулся. Почесал висок и буркнул:

— Идите отсюда. И чтоб не попадались мне на глаза.

Остряков ответил за обоих:

— Есть! Мы всё поняли! Исправимся! В следующий раз будем наблюдать ящики и детали обшивки!

— Как у вас, кстати, у вас сработал аварийный сброс? — спросил Алафузов уже в спину уходящим лётчикам.

— В полном соответствии с инструкцией! Товарищ командующий, — не оборачиваясь, честно ответил Лёха. — В абсолютно прозрачной испанской атмосфере, и в режиме максимального патриотизма, и прямо по итальянской субмарине!

И шмыгнули они с Остряковым за дверь, как студенты, сбежавшие после пересдачи, но не до конца уверенные, что их отпустили окончательно.

Глава 21

Дерьмо и Мировая Революция

Вторая половина августа 1937 года. Аэродром Лос-Алькасарес, пригород Картахены.

Лёха сидел на деревянном ящике и вместе с испанским механиком в застиранном комбезе и медитативно возил кисточкой по внутренностям карбюратора. Механик — молчаливый парень по имени Рамон, с вечно запачканными пальцами и философским выражением лица — кивал одобрительно и так же методично промывал жиклёры.

Лёха макал кисточку в ведро с бензином и вырисовывал внутри корпуса сложные узоры, будто вытравливал проклятия с запекшегося металла. Возня была кропотливая, но местами даже успокаивающая — каждое движение словно вычищало не только грязь, но и накопившуюся за день дурь и тревогу из головы. Главное — не спешить. Надо пролезть в самые труднодоступные уголки, где обычно и сидит вся эта копоть, пыль и прочая механическая зараза.

Но вся эта работа казалась безмятежной ерундой на фоне того геморроя, что переживали испанские механики на «чатос» и «ишаках» — этих сумасшедших истребителях, где воздушное охлаждение и суровая судьба делали каждый запуск двигателя маленьким испытанием на выживание.

Вчера Лёха как раз заглянул в гости к истребителям. Отлично общались, травили байки, много смеялись, попутно занимаясь обслуживанием мотора «ишака».

Всё шло прекрасно, пока из-за ворот ангара не вырулил товарищ Кишиненко — замполит, в недавнем прошлом кавалерист, а теперь гроза политической сознательности на аэродроме.

Надо сказать, очередной блудняк развивался неожиданно, но строго по классике.

Началось с очередного бредового указа правительства республики: запретить шприцевание моторов бензином. Мотив был благой — экономия ГСМ. Зато маразм был полным: на фоне боевых вылетов и сожжённых цистерн топлива, кому-то пришло в голову, что несколько литров на шприцовку — это угроза обороне страны. Указ, как бы сказали товарищи из органов, имел все признаки вредительства.

Моторы с воздушным охлаждением, особенно у «ишака», были настоящим кошмаром для механиков. У цилиндров — куча ребристых секций и потайных уголков, куда регулярно затекало масло, грязь и всё, что могло превратить поршневую в похоронный оркестр. А без нормальной шприцовки — здравствуй перегрев и гудбай компрессия.

Зампотех Бонифатьич, узнав об указе, завыл как раненый в жопу гиппопотам и рванул, не разбирая дороги, на командный пункт. Свидетели утверждали, что по пути он орал по-русски, матерился по-испански и ещё на трёх диалектах, не распознанных переводчиком. Испанское начальство послушало, покрутило пальцами у виска, крякнуло и подключилось к концерту, возмущаясь:

— ¡Vaya gilipollas con corbata! — Что это за придурки в галстуках!

— ¡Que se meta el informe por el culo! — Пусть он себе этот приказ в зад засунет!

Но официально шаг в сторону делать не стало, а решило по-хитрому: шприцевать, пока никто не видит.

Вот и сидел Лёха вечером с механиками, лениво травя байки, попивая вино и наблюдая, как они шприцуют мотор чистейшим авиабензином из здоровенного ручного насоса.

И всё было хорошо — пока не вырулил товарищ Кишиненко. Глаза у него горели революционным огнём, пальцы твёрдо были сжаты в кулаки, подбородок сиял как нос у собаки пограничника в метро на станции «Площадь Революции».

— Тааак! — протянул он, будто вызывал на допрос пьяного курсанта. — А что это тут такое творится? Что делаете, товарищи?

Механик, не особо вникая, поднял глаза, пожал плечами и быстро исчез за мотором. А Лёха, ловко успев заныкать бутылку, остался один перед лицом политического начальства.

— Мотор шприцуют, товарищ замполит, — бодро ответил он, стараясь дышать в сторону.

— Чем шприцуете? — подозрительно спросил Кишиненко.

— Бензином. Авиационным, — честно признался Лёха, даже не подозревая в какую пропасть он падает.

— Как бензином⁈ А указ вы не читали⁈ — у замполита аж усы завибрировали.

— Так это… мы только отработанным, товарищ замполит, — с непоколебимым лицом, полным партийной преданности, глянул ему в глаза Лёха.

Кишиненко помялся, подозрительно посмотрел на нашего героя, и ушёл, поглядывая через плечо, но мысль явно затаил.

А на следующий день на аэродроме было собрание. Всё аэродромное братство — пилоты, механики, повара, связисты — собралось в главном ангаре Лос-Альказарес.

Замполит вышел с бумагой, кашлянул и толкнул речь про революцию, испанский народ, братскую помощь, оголтелый фашизм… Цитаты товарища Сталина вылетали из него как пули из ШКАСа. Лёха сначала пытался считать, сколько раз упоминается великий вождь, но сбился на восьмом или девятом. Переводчик к тому времени уже переводил с перерывами — то ли устав, то ли смирившись.

И вот наступила кульминация действия:

— Берите пример с советского лётчика, товарища Алексея Хренова! Он правильно понимает политику Партии! Помогает испанским механикам и шприцует моторы только отработанным бензином, в отличие от некоторых!

Переводчик не дрогнул:

— ¡Solo con gasolina usada! — Только отработанным бензином!

Наступила тишина.

Испанский командир покраснел и начал тихо давиться от смеха. Лётчики у входа уползли в курилку. Лейтенанты на задних рядах закрыли лица руками. А советские командиры экипажей, кому посчастливилось получить место в первом ряду, скрестив руки на груди, твёрдо держали жёсткую верхнюю губу.

А Лёха… А Лёха надолго стал героем ангарного фольклора. Каждый второй, проходя мимо, подмигивал и спрашивал:

— Ну чё, Хренов, нам бы отработанного бензинчика… Шприцануть надо. У тебя не завалялось?

Вторая половина августа 1937 года. Кабинет Сталина, Кремль, город Москва.

Товарищ Сталин сидел за массивным столом в кремлёвском кабинете. Перед ним лежала кипа докладов, бумаг и донесений. В воздухе витала привычная тишина, изредка нарушаемая шелестом страниц и скрипом стульев от неловкого движения задов присутствующих — правда, моментально затихающего.

Наркома внутренних дел, товарища Ежова, на совещании не оказалось в силу его отсутствия в Москве, и его первый зам, комкор Фриновский, докладывал вождю лично. И чувствовал он себя при этом очень и очень неловко. Товарищ Сталин был не в духе — он не задавал вопросов, не особо реагировал на доклад и лишь кивал время от времени — коротко, без выражения.

Когда совещание уже почти подошло к концу, и воздух окончательно наэлектризовался от сдерживаемого раздражения вождя, Фриновский, словно вынув из рукава туза, выложил на стол перед Сталиным свежую оперативную бумагу. Отчёт из Испании, добытый стараниями НКВД и использованный в большой политической игре.

— Товарищ Сталин, — сказал он тихо, но с нажимом. — Вот один из докладов военно-морских лётчиков из Испании. Иллюстрация… к состоянию нашего военно-морского командования, — произнёс Фриновский, кидая камень в огород Ворошилова, которому пока подчинялись ВМС.

Михаил Фриновский прекрасно знал, что бывший начальник ВМС Владимир Орлов был уже арестован и из него выбивают показания на Лубянке, а назначенный на его место Михаил Викторов ещё не вступил, по сути, в должность. Во время доставки грузов в республиканскую Испанию было потеряно несколько пароходов, и у вождя в этот момент действия флота вызывали довольно сильное раздражение.

Сталин, не поднимая глаз, взял листок и прочитал вслух:

«В результате нештатного срабатывания аварийного сбрасывателя бомбовой нагрузки, экипаж бомбардировщика наблюдал большое масляное пятно, набор экскрементов человеческой жизнедеятельности и кучу мусора, безуспешно пытавшихся атаковать советский транспорт „Заря Мировой Революции“…»

Затем он, видимо, прочитал ещё раз — уже про себя. Потом медленно отложил бумагу и впервые за всё совещание взглянул прямо на Фриновского.

— «Заря этой самой Революции» дошла до Одессы? — вдруг спросил Сталин почти спокойно, глядя из-под лобья.

— Дошла… но, — начал Фриновский, собираясь вставить что-то неприятное для моряков.

Сталин отмахнулся рукой. Его лицо по-прежнему оставалось каменным. В комнате повисла пауза.

— К нам были претензии… по линии иносранных дел? — специально коверкая слова и не поворачивая головы, спросил Сталин.

— Нет, товарищ Сталин! — поспешно вскочил представитель от НКИД, словно только этого и ждал.

Сталин вновь взял бумагу, медленно, тщательно прочитал её ещё раз. Потом — ещё. И вдруг, неожиданно, его плечи слегка затряслись. Он засмеялся. Сначала тихо — в усы, потом уже открыто, не громко, но явно от души. И даже отложил трубку, которую мучал с самого начала совещания.

— Правильно ли я понимаю, товарищ Фриновский?.. Это буржуйское дерьмо и куча мусора… не смогли утопить Мировую Революцию! — с усмешкой сказал он, качая головой.

Он, ухмыляясь, повернулся к Фриновскому:

— И вы, товарищ комкор, хорошо поступили. Верно довели до меня этот текст. Вовремя. С юмором у вас, выходит, тоже порядок. Мне кажется, есть мнение направить вас на усиление флота… из НКВД? Нэт?.. Партия подумает над этим.

Фриновский, уже жалея, что полез в эти морские дела, в ужасе позволил себе изобразить тонкую полуулыбку.

— Выясните, кто из лётчиков писал рапорт, и доложите! — сказал Сталин, откладывая листок в сторону.

— А мы, товарищи, — Сталин обвёл пристальным взглядом присутствующих, — запомним, что будет с теми, кто ещё будет пытаться топить Мировую революцию… с помощью дерьма…

Вторая половина августа 1937 года. Аэродром Лос-Алькасарес, пригород Картахены.

День на аэродроме Лос-Алькасаресе клонился к завершению. Жара, наконец, начала отпускать. В воздухе висел запах солёной пыли, выхлопов и разогретого металла. В небе медленно гас последний отблеск дня, где-то вдали вяло рычал мотор. Лёха сидел на деревянном ящике у стены, делая вид, что бросает курить. На деле он просто развалился в тени навеса на лежанке, сколоченной из ящиков из-под бомб, и мечтал лишь об одном — чтобы его сегодня больше никто не трогал.

Со стороны командного пункта, из-за угла ангара, раздались крадущиеся шаги. Наш герой вздрогнул и обернулся. Из предвечерней тени, пружинисто ступая, проявился его непосредственный начальник — Николай Остряков, слегка помятый, с усталым лицом, но со знакомым хитрым прищуром человека, который сейчас скажет что-то крайне интересное.

— Здравия желаю, товарищ командир! Раз вы не поленились лично прокрасться до нашего скромного ангара… — поприветствовал его Лёха, делая вид, что привстаёт с лежанки для приветствия начальства.

— Привет, физкультурникам! — Остряков махнул в ответ рукой. — Пресс качаешь?

— Вообще-то, хочется перейти к пассивному аква-аэробному восстановлению в антигравитационной среде, — выдал на автомате Лёха фразу из арсенала тренеров личностного роста будущего. И, видя офигевшее выражение лица начальника, заржал и перевёл на нормальный язык: — Хотел в бочку с водой залезть, искупаться!

— Хренов! Вот откуда ты такие выражения добываешь? Чувствуешь себя рядом с тобой, как ты любишь выражаться, полным лохом! — обиженно сплюнул в сторону Остряков.

— Ты же наверняка читал моё личное дело — там аж целый первый курс Московского государственного университета прописан! — гордо произнёс наш товарищ.

— А потом что, куда делся учёный и откуда появился этот вот разпи… разгильдяй? — спросил Николай, заинтересовавшись карьерой своего подчинённого.

— А потом произошла катастрофа! — Лёха театрально вздохнул. — Знаешь историю, когда лейтенанта спрашивают, попадал ли он в железнодорожные катастрофы? Он и говорит так неохотно: было, всего то один раз… Еду в купе с генералом и его дочкой. Влетаем мы в длиннющий туннель — и тут-то и произошла катастрофа! Я в темноте вместо дочки отодрал я самого генерала!

Остряков на секунду замер, переваривая историю, а потом радостно заржал — до слёз.

— Вот и я имел неосторожность закрутить с дочкой декана факультета… и тут то мне и улыбнулась Красная Армия!

— Я бы не удивился, узнав, что ты поимел декана МГУ! — в слезах смеялся Николай.

— Попросил бы без намёков! — ржал в ответ Лёха, — всего то, плотно пообщался с любвеобильной девицей!

Отсмеявшись, Остряков вытер уголком не слишком чистого платка глаза, тяжело вздохнул и вдруг посерьёзнел. Он потер руки, оглянулся по сторонам, будто проверяя, не подслушивает ли кто, и заговорил тихо, почти без интонации:

— Слышал новости с севера? Похоже, всё. Северный фронт сыпется. Фашисты уже почти в Сантандере. Ещё немного — и наши там окажутся в настоящем мешке. Помнишь, когда мы линкор утопили? Там же. Пришел приказ из Москвы, нашим срочно эвакуироваться оттуда. Мне звонил Алафузов, там большие испанские и советские начальники посовещались и его попросили помочь.

— Эсминец пошлют? — спросил Лёха с лёгкой надеждой.

Остряков усмехнулся — коротко, почти с горечью.

— Хотел бы я посмотреть на этот эсминец, как он мимо Гибралтара будет пробираться… Утопят. Вот ты и не угадал, всезнайка! Наши толи арендовали, толи просто спёрли где-то пассажирский двухмоторный самолёт во Франции. Но нужен лётчик! Догадываешься, почему я с тобой говорю?

— Думаю основной вопрос в том, что у меня свободный французский язык на уровне «Окэй, ёби-ёби»? — улыбнулся Лёха, — и произношение у меня убедительное, особенно когда я затвор «Браунинга» передергиваю.

— И это тоже, — посмеялся Николай, — но не известно чего там во Франции раздобыли. А ты летал уже, по-моему, на всяком хламе, что может хоть как-то оторваться от земли. Так что освоить новый тип за полчаса для тебя не проблема.

Остряков помедлил и договорил мысль до конца:

— А ещё у тебя есть то, чего ни в одной лётной инструкции не пишут — ты, зараза, Лёша, везучий!

— Так что собирай вещмешок. Сейчас сдашь свой самолёт Зобову и с ним же, в бомболюке, прямо сегодня ночью прокатишься в Лериду. А там уж как-то сам до французского Перпиньяна доберёшься. У нас два борта под наступление на Сарагосу забирают, а у Зобова как раз самолёт из ремонта никак не выйдет, — пояснил Остряков расклад. — Так что бегом к нашему комиссару — получай у него деньги и документы. Он тебе и расскажет, к кому там обратиться.

* * *

Получив у комиссара очень сомнительный на вид паспорт Испанской Республики — с какой-то выцветшей печатью, несколько криво вклеенной своей фотографией и, разумеется, привычным именем и фамилией Juan Jereno — Лёха уже даже не удивился. Он просто хмыкнул, полистал документ, покосился на подпись какого-то неразборчивого «секретаря комитета» и, криво усмехнувшись, пробормотал:

— А точно с этим пустят во Францию? Не шлёпнут сразу, как гондураского шпиона, а то наши лётчики будут лить крокодильи слёзы в Сантандере…

Комиссар, товарищ Кишиненко, бывший кавалерист, а ныне страстный поборник дисциплины и бумажной отчётности, сдвинул брови так, будто собирался вызвать гром и молнии на голову Лёхи в отдельно взятом кабинете аэродрома. Он вздохнул и с лёгким рычанием, затем щёлкнул пальцем по гербу на обложке паспорта, как бы проверяя его на подлинность, и, прочитал коротенькую лекцию о международном положении. Минут на двадцать.

Затем Кишиненко между делом выудил из стола свёрток и, глянув на Лёху строго, пересчитал два раза тоненькую стопочку разноцветных бумажек:

— Вот тебе командировочные. Распишись. Тут, тут, вот тут и еще один раз тут. Смотри, не шикуй! До Перпиньяна тебе должно хватить. Там тебя встретит наш доверенный представитель, товарищ Хорьков. Дальше он всё устроит!

— Он и с самолетом поможет? — уточнил Лёха.

— С головой он тебе поможет, — коротко отрезал Кишиненко. — А с самолётом ты уже сам. У тебя ж… опыт. География. И профиль подходящий.

— Спасибо за доверие, товарищ комиссар! — Лёха прижал пачку к груди и сделал глаза как у котенка из мультика про Шрэка.

— Эх! Мне бы самому, конечно, поехать… Но нельзя! Не на кого тут всё оставить! — доверительно поделился с ним комиссар. — И ты это… главное — будь поуверенней, товарищ Хуан Херéно. — Он разрешающе кивнул на дверь.

Лёха поднялся, сунул деньги и паспорт во внутренний карман, отдал честь и вышел, не дожидаясь ещё одного официального напутствия.

Глава 22

Чико, где Нико?

Конец августа 1937 года. Аэродром Альфес, «337», пригород Лерида (ныне Льейда).

Лёха стоял посреди ночи на лётном поле аэродрома Лерида. Темнота была кромешная, звёзды над головой сияли так, что казалось — можно их достать рукой, а трава под потрёпанными английскими берцами шуршала подозрительно, будто это вовсе не трава, а искусственный газон. Собственно, предыдущие два часа наш герой провёл в бомбоотсеке своего же любимого СБ, держась за кольцо парашюта и вспоминая, как Кузьмича некогда вышвырнуло из этой же «СБшки» под Картахеной — событие столь живописное, что в отряде до сих пор любили его вспомнить под хорошие посиделки.

В середине ночи, при тусклом свете фар автостартера и некотором количестве экспрессивной лексики, Лёху заловили у его же самолёта двое испанских механиков. Один держал парашют, второй — помогал навьючить его на подопытного командира. Ему, уже одетому в лётный комбез, нацепили на плечи этот мешок с лямками, подогнали ножные обхваты, защёлкнули и проверили карабины на груди, хлопнули по спине — и с болтающимся под задницей парашютом затолкали в бомбоотсек.

Тут автору придётся сделать краткое лирическое отступление.

Расставаться со своим верным «Браунингом» наш товарищ категорически не хотел. А поскольку сильно сомневался, что французские пограничники будут лояльны к гражданину с левым паспортом и пистолетом, он запрятал «Браунинг»… в аккордеон.

Ну а что вы хотели — в спешке, не придумав ничего лучше, бывший командир экипажа, а нынче просто странствующий артист, товарищ Хренов пихался в нутро своего же бомбера с тощим вещмешком и аккордеоном на перевес. Причём в этом аккордеоне, помимо музыкальных дарований, ехали неучтённые франки из заначки и пистолет с парой запасных магазинов. Естественно, Лёха вызвал шквал юмора у аэродромных остряков.

— Сеньор Херéно, вы сразу из бомбоотсека играйте! — ржали механики.

Перед тем как створки закрылись, Зобов — летевший тем же рейсом, но на куда более почётном месте командира — успел постучать по обшивке и радостно проорать:

— Осторожно, двери закрываются! Следующая станция метро — Парк Культуры! Ты если прыгнешь — сначала дёргай за кольцо и сразу играть начинай! Оркестр с доставкой прямо до места!

«Наверное, так и рождаются мемы. Интеллигент, хренов, выдал фразу, которая позже стала хитом в московском метро,» — подумал Лёха Хренов, поудобнее устраивая чехол с таким дорогим аккордеоном.

Попаданец не заставил себя упрашивать дважды — и из-за закрытых створок полилась мелодия. И хотя к тому моменту её уже было плохо слышно за рёвом моторов, его бомбер так и порулил на старт под аккомпанемент «Прощания Славянки».

Сидеть в бомбоотсеке было ещё то удовольствие. Холодно, темно, как у негра в заднем проходе, да ещё весь реквизит вокруг дрожит, дребезжит и норовит треснуть тебя побольнее, стоит только зазеваться. Уже на земле, когда СБ замер на траве аэродрома Лериды, люк медленно и лениво приоткрылся, и Лёха, оглохший и ошалевший за время полёта, выпал наружу. Он отстегнул парашют и с удовольствием вдохнул тёмную испанскую ночь полной грудью.

Вокруг было темно, суетились встречающие, и только самолёт урчал остывающими моторами. Испанские механики отправили Лёху на командный пункт — узнавать о попутном транспорте.

— Ну, путешественник, — весело сказал он сам себе под нос, найдя на небе Полярную звезду, — держи курс на восходящую звезду социалистического братства.

Лёха вздохнул, закинул на плечо полупустой вещмешок и, устроив поудобнее аккордеон, словно бродячий артист, отправился в оздоровительный туристический поход до вокзала, руководствуясь смутными объяснениями дежурного.

* * *

Дойдя до блокпоста на краю аэродрома, Лёха был остановлен начальником патруля, которому сильно не давал покоя вопрос, куда это среди ночи подозрительно прётся человек с аккордеоном. После десяти минут бодрого и всё более дружественного общения выяснилось, что скоро в город, на вокзал, отправляется грузовик за продуктами. «Авиадорос руссос» тут же был со всем испанским энтузиазмом запихнут в его кузов с твёрдым наказом водителю доставить ценную тушку на вокзал в лучшем виде. Лёха со всем удобством устроился в кузове старенького английского грузовичка Bedford с правым рулём.

Но счастье его продолжалось ровно до того момента, пока грузовик не тронулся и весело помчался по испанским направлениям. Дорогой это Лёхины части тела называть сразу отказались. Кузов был деревянным, с высокими бортами и — судя по ощущениям — абсолютно без какой бы то ни было амортизации. Лёху трясло, мотало и подбрасывало на каждой кочке, он хватался за борт, чтобы не вылететь на поворотах, и самоотверженно амортизировал аккордеон своим телом. Пыль от дороги забивалась в глаза и рот, а скрип подвески временами заглушал даже его собственные мысли.

Через полчаса такой тряски здание вокзала Лериды показалось Лёхе самым красивым и желанным сооружением на планете Земля — с высокими арочными окнами, несколько облупленным неоклассическим фасадом и колоннами, будто охранявшими вход в другую эпоху. Местами на стенах виднелись следы недавних бомбёжек — выбитая штукатурка, трещины и заколоченные досками окна напоминали, что война сюда уже заглядывала.

Наш герой с облегчением выскочил из кузова и рысью направился к кассам — в надежде раздобыть билет до Барселоны.

Конец августа 1937 года. Аэродром Альмерис, пригород города Уеска.

Лейтенант Йопп Бухвален, пилот разведывательного самолёта, лежал под фюзеляжем новенького, ещё пахнущего краской Dornier Do 17 и храпел во всё горло, абсолютно игнорируя окружающую его действительность.

Надо сказать, Йопп был исключительно доволен жизнью.

Сын мелкого торговца из Фюккена, как он сам любил рассказывать, он вовремя понял, куда дует ветер, и записался в активные сторонники фюрера. Его весёлый нрав, крепкие кулаки, лужёное горло и умение зажечь собрание пламенной речью быстро выдвинули его вперёд среди прочих соратников. И ему явно улыбалась бы карьера штурмовика, но… у судьбы, видимо, было желание пошутить на его счёт.

Дело было в том, что Йопп страстно, искренне и всем нутром полюбил огненную воду.

Именно из-за этой любви он и попал в авиационную школу возрождающихся люфтваффе — сначала излишне усердный взмах рукой на митинге, а уже потом, по пьяной случайности, он прошёл медкомиссию и отбор. В анкете он честно написал «трезвенник», так как в этот момент ещё не успел приложиться к заветной фляжке. Сумев попасть в авиашколу, он моментально снова стал партийным активистом. Летал он, надо сказать, средне. Не было у него чувства единения с самолётом. Инструкторы, правда, ставили партийному курсанту всегда «отлично» — так, на всякий случай.

Изначально его распределили в бомбардировщики. Вроде бы всё складывалось удачно, но оказалось, что ни один командир не желал иметь в звене пилота, который любит вечером излишне активно принять «кружку для промывки души». Его списывали. Аккуратно, но упорно. В результате вместо боевого полка Йоппа отправили принимать самолёты с авиазавода!

На заводе Йопп быстро установил спиртовую таксу за приёмку каждого борта и, казалось, он наконец-то обрёл счастье в жизни. Но в Испании начался кризис! И когда фюреру понадобилось срочно перебросить туда новые Dornier, завод с лёгким сердцем избавился от такого сомнительного товарища: «Пусть наш Йопп на них и повоюет!»

И вот Йопп, только вошедший в гармонию с миром, оказался в испанской жоппе мира под названием Хуеска.

Нет, тупые испанцы не произносили первую букву, но Йопп умел читать и на зрение не жаловался. Он ясно видел название городка — Хуеска! Значит Хуеска! Как звучит, так и пахнет.

Он, лейтенант Йопп Бухвален, был назначен пилотом новейшего разведывательного Dornier Do 17F!

А вечер вчера у Йоппа удался. Испанские механики приволокли откуда-то подозрительный самогон, именуемый ими orujo de la muerte и воняющий чем-то средним между скипидаром и виноградом. Йопп выпил, как должен пить лётчик — не разбавляя, сразу и с тостом:

— Für den Sieg, и чтоб не обосраться в воздухе!

Сегодня он уже не был настолько уверен, что второй пункт тоста сработал как надо.

Будучи единственным разведывательным экипажем на аэродроме, Йоппу здесь всё нравилось. Испанцы кормили отлично, погода стояла тёплая, командование было далеко, а главное — никто не следил за его флягой.

Завтра утром, а если точнее — в шесть утра, ему предстоял вылет на Барселону и далее аж до французской границы.

Очередной разведывательный полёт по заданию Генерального штаба. На борту его Dornier Do 17 уже зарядили плёнкой оба фотоаппарата, штурман возился с картой, нанося координаты, переданные из штаба. Все три пулемёта были тщательно проверены и заряжены, ленты разложены, стволы заклеены полосками перкаля, чтобы не набивалась пыль, моторы прогреты, системы проверены.

А пока лейтенант Йопп Бухвален дрых, перерабатывая испанскую отраву богатырским организмом в не менее ядовитый выхлоп.

Конец августа 1937 года. Поезд Лерида — Барселона.

Расписание было довольно условным и скорее выражало благое пожелание его составителей, чем строгое правило. Поезда в республиканской Испании ходили по возможности. Но Лёхина счастливая звезда подмигнула своим таинственным светом, и, к его удаче, через час отправлялся поезд на Манресу — и даже было клятвенно обещано, что, если повезёт, то и до Барселоны доедет.

Вагон ему достался третий класс — старый, с деревянными скамейками, скрипучий, с самым разнообразным народом, одетым кто во что горазд. Даже через ряд от него ехала женщина с козой. Лёха с ностальгией вспомнил советские электрички и их шикарные, в пересчёте на местные реалии, деревянные лавки. Он ловко втиснулся к окошку, спрятал паспорт Хуана Херено за подкладку, задвинул под сиденье аккордеон, обнял вещмешок и привалился головой к стеклу в надежде немного поспать.

Поезд тронулся с жутким скрипом, набрал скорость неспешного пешехода и, под мерный перестук колёс, Лёха стал постепенно проваливаться в сон.

Очнулся он, когда народ вокруг начал шевелиться, и до Манресы оставалось минут пятнадцать. Поезд скрипел и покачивался, неторопливо тащась по рельсам и переваривая каждый стык своим престарелым нутром. Лёха дремал у окна, прижав к себе вещмешок и аккуратно уложенный рядом аккордеон — с виду музыкальный инструмент, а по сути — передвижной арсенал и заначка в одном флаконе.

А потом в жизни Лёхи случился большой бах. Даже скорее — БА-БАХ. Дверь в вагон буквально вынесло с грохотом.

В вагон втиснулся огромный лысый мужик. Такой огромный, что в дверной проём он прошёл, слегка повернувшись боком. Мятое пальто со стоячим воротником, ботинки, давно не знавшие обувной щётки, и лицо — как у борца сумо, которому запрещено улыбаться.

Мужик был одет в чёрное — традиционный цвет анархизма, подумалось Лёхе. Именно такой — в чёрном, с красным платком на шее и без капли лишнего движения — и был вошедший в вагон предводитель.

Следом за ним в вагон ввалились четверо деятелей с пистолетами. Двое — в чёрных кожанках с клёпками. Байкеры хреновы, подумалось нашему герою. Один — с красной повязкой на руке, и следом — мелкий дрищ в странной фуражке, весь какой-то дёрганный. Они ввалились в вагон стремительно, обтекая лысую громадину со всех сторон.

— ¡Al suelo! ¡Todos quietos! ¡Las manos donde pueda verlas! — На пол! Всем стоять! Руки, чтобы я их видел! — заорал мужик с повязкой.

Пассажиры повалились кто куда — на пол, на соседей, под лавки. Сидящая напротив женщина упала лицом в корзину. Бабка сдёрнулась на пол, как новобранец по команде Газы. Коза, как будто дрессированный Мухтар на границе, тоже шустро легла рядом с бабкой.

— Началось в колхозе утро, — подумал наш герой.

Лёха вжал голову в плечи и замер, с внезапной тоской вспоминая, что его верный Браунинг сейчас надёжно спрятан в аккордеоне — завёрнут в тряпочку, застёгнут ремешком и вообще не в доступе. В такие моменты очень жалеешь, что ты не фокусник.

И тут один из налётчиков — особенно мелкий дрищ, рьяный, с глазами навыкате и флягой на ремне — торжественно заорал:

— ¡Ni Dios, ni amo! — Ни бога, ни хозяина!

— ¡Ahora vamos a robar… y violar! — А сейчас мы будем грабить… и насиловать!

Народ оцепенел. Стало слышно, как поскрипывает вагон. Даже коза замерла, оценив пафосность момента.

Старший в кожанке и с повязкой взглянул на часы и буднично отрезал:

— No. Solo robar. No hay tiempo. — Нет. Только грабить. Времени нет.

И тут, из-под лавки, где расположилась бабка с той самой козой, раздался возмущённый голос:

— No señor. ¡Como quedamos! — Нет уж. Как и договаривались!

Наступила абсолютная тишина.

Один из налётчиков закашлялся. Другой зачем-то поправил пистолет. Старший нахмурился, пробормотал:

— Bueno, bueno… — Ну ладно, ладно…

И вот в этот самый момент к Лёхе подошёл тот самый огромный лысый мужик.

Внимательно осмотрев вагон, он неторопливо прошёл к Лёхе и сел напротив, важно сложив руки на приличного размера животе. И, делая вид, что ничего не происходит, занялся прицельным рассматриванием нашего героя близко посаженными глазами. От такого неоднозначного внимания Лёхе некстати в голову заползла мысль, что только в оптический прицел снайперской винтовки точно видно твоё ближайшее будущее.

Периодически мужик двигал левой бровью и прищуривал один глаз, отчего его лицо теряло симметрию и становилось похоже на Будду, которого тяпнула в глаз оса.

Лёха сделал вид, что очень занят изучением собственных шнурков.

Мужик нагнулся, пристально глянул Лёхе в глаза — и заговорщицки спросил тоненьким голосом:

— ¿Chico, dónde Nico? — Чико, где Нико?

Лёха моргнул. Подумать он не успел — да и нечего было придумывать.

— Ni idea, — пожал плечами Лёха. — Понятия не имею.

— ¡Ah! ¡Aquí no hay ningún Nico! — Тут нет Нико! — громко крикнул лысый с облегчением, как будто получил индульгенцию.

Старший махнул рукой — и вся группа с оружием хлынула в следующий вагон. За ними осталась только пыль, запах пота, затоптанная связка лука и одно очень озадаченное животное с рогами. Лёха выдохнул, выпрямился, поправил воротник, глянул в окно и тихо спросил:

— Это вообще что было?.. — не громко произнес наш герой.

Ответа, как обычно, не последовало.

Конец августа 1937 года. Аэродром Эль Прат, пригород Барселоны.

На Лёхино счастье рейс задержали. Он уже приготовился выслушать, как что-нибудь сломалось, не долетело или не долили, но вместо этого увидел… самолёт. И остановился как вкопанный.

Лёха ожидал, что перед ним будет стоять какой-нибудь птеродактиль времён братьев Райт — с парой винтов на верёвках и пилотом в форменной кепке велосипедиста. Но к его удивлению, на лётном поле возвышался весьма современный, обтекаемый, двухмоторный самолёт с глянцевыми иллюминаторами, хромированными деталями и видом, вызывающим уважение даже у избалованного глазом авиатора.

Лёха даже хмыкнул, прочитав на борту:

— Breguet 470. Надо же… французы сбацали что-то приличное. Видимо производители часов постарались с дизайном, — пошутил советский путешественник.

Самолёт и правда был на удивление близок по облику к будущему Ли-2 — та же пузатая форма фюзеляжа, те же два мотора на крыльях, всё это стояло под солнцем как будто выдернутое из послевоенного каталога авиакомпании «Аэрофлот».

Он обошёл его с интересом, но на радостях зашёл слишком далеко — к трапу. Там его уже ждали с лицами, выражающими извиняющуюся вежливость, переходящую в твердолобую категоричность.

— Сеньор, всё распродано. У нас полный рейс. Двенадцать мест, и все заняты.

Лёха пытался обаянием. Потом — настойчивостью. Потом по-своему, по-русски — с усталой прямотой. Но билеты были проданы каким-то шишкам — и с советским лейтенантом, как выяснилось, никто особенно разговаривать не собирался. Разводили руками, улыбались и говорили одно и то же: не можно!

Лёха развернулся, выругался про себя и направился к стоящему чуть поодаль домику пилотов. С виду — небольшая сараюшка под жарким испанским солнцем. На деле же — святая святых, где хранятся карты, кофе, и принимаются настоящие решения.

Через пять минут там шёл активный диалог. Обнаружилось огромное количество общих знакомых, пересечения по аэродромам и частям, схожие поломки и даже один и тот же Бонифатьеич из Картахены, о котором отличные лётчики — Хосе и Хуан из авиакомпании LAPE — отзывались с одинаковой любовью. К этому добавилось немного хороших слов, твёрдое рукопожатие, парочка обнадёживающих банкнот и мягкий, но понятный намёк, что советский путешественник никакой не пассажир, а очень даже запасной пилот. И главное — молчать он умеет.

И вот через двадцать минут Лёха лежал на мешках с почтой в крохотной кухне между кабиной пилотов и пассажирским салоном. Отгораживала его от прохода лишь занавеска. Самолёт с рёвом покатился по полосе.

Он был тринадцатым пассажиром или третьим пилотом. Как считать. Без билета. Без кресла. Зато с ногами на мешке с почтой и сердцем, радостно подскакивающим при каждом толчке колес по траве.

Лёха улыбнулся в потолок и шепнул:

— Спасибо, товарищи испанцы. Вот умеете, когда захотите.

* * *

Самолёт мягко оторвался от земли — легко, как лодка от причала. Лететь было чуть больше часа, и Лёха, не спавший нормально больше суток, провалился в чёрную, уютную пустоту без снов, свернувшись калачиком на мешках с почтой.

Проснулся он резко — в ровный, успокаивающий гул моторов вплелись чужие, резкие нотки. Низкое тук-тук-тук, будто кто-то лупил по фюзеляжу раскалёнными костяшками.

Он приподнялся, отдёрнул угол занавески и выглянул в иллюминатор. В правом крыле чётко виднелась цепочка аккуратных дырок — как будто их оставил гигантский степлер. В следующий миг фюзеляж дёрнуло, и пули хлестнули по обшивке, как злые осы. Где-то в салоне громко завизжали.

Запах крови ударил в нос резко и тяжело. Кто-то заорал. Стекло треснуло. Металл рвануло в нескольких местах сразу. Одна из пуль больно клюнула Лёху в левое предплечье — будто ткнули с размаху раскалённым шомполом.

Он отшатнулся, зажав руку, и уже без занавески увидел, как человек форме республиканской армии рухнул вбок, оставив на подлокотнике то, что секунду назад было ухоженной кистью…

Глава 23

Йопп

Конец августа 1937 года. Аэродром Альмеиз, пригород Хуески.

Йопп глубоко вдохнул кислород из бортовой системы, задержал дыхание на пару секунд, чтобы прочистить голову, и вернул маску на крючок. Надо было прийти в себя — и выглядеть собранным на постановке задания, которую вот-вот начнёт этот заносчивый хлыщ Кнюппель. Тот считал себя, кажется, не просто гауптманом, а чуть ли не наместником Всевышнего или фюрера, что, в общем-то, одно и то же — особенно на этом пыльном, забытом аэродроме, где даже трава росла с неохотой.

Хотя какое там задание — всё и так ясно. Прямой курс: полтора часа до Барселоны, разворот, полчаса до французской границы, снова разворот и обратно. Точно, чётко, как по транспортиру. Да и зачем притворяться, будто они не гоняют этот маршрут чуть ли не каждый чётный день.

Вчерашняя пьянка — а точнее, дипломатическое укрепление боевого духа в обществе пилотов 3-й группы — всё ещё гудела в висках глухим эхом. Йоппа выдернули из сна слишком рано, и он был зол. Он бы с удовольствием поспал ещё полчаса. А лучше час. Или два. Но — увы.

Тонкий, как карандаш, его Dornier привычно разогнался по полосе, встряхнул корпусом, будто утрясал багаж внутри, и пошёл на взлёт. Воздух подхватил машину с почти родной лёгкостью. Йопп взглянул на приборы, поправил регулятор шага винта и вывел курс строго на Барселону, неспешно набирая высоту.

Через полтора часа, по расписанию и без сюрпризов, они прошли над аэродромом Эль-Прат. Йопп с ленивым интересом наблюдал, как снизу выныривали республиканские истребители. Поздно. Это просто возня. Те только начинали взлёт, а его разведчик уже уходил на пяти километрах — прямиком в сторону порта. Петля над доками, несколько секунд на наблюдение, ровный курс для фотографий и направление к лягушатникам, к самому началу Пиренеев.

Минут через пятнадцать штурман, дремавший с полураскрытым планшетом на коленях, вдруг подался вперёд и ткнул пальцем в стекло слева.

— Там… борт. Слева десять и ниже на тысячу. Похоже, идёт параллельно с нами на север.

Йопп посмотрел. Чуть левее и почти на километр ниже двигался шустрый, толстенький серебристый силуэт — скорее всего, транспортник. Не прятался. Не маневрировал. Шёл уверенно, параллельным курсом, словно знал, что ему всё дозволено.

— Республиканец, — пробормотал Йопп. — Ни у нас, ни у итальяшек таких не бывает. — И уж точно не здесь и не на этой высоте.

Он слегка отрулил влево, чтобы лучше рассмотреть попутчика. Транспортник шёл снизу и чуть впереди — слишком чётко, уж больно заманчиво.

Сбить борт для разведчика — это редкость… Тут можно и плюшек получить как следует… А Кнюппель, при всей своей говнистости, умел ладить с начальством… — промелькнуло в голове, как ворох шелестящих мыслей.

Йопп убрал руку с руля, включил интерком и коротко бросил:

— Штурман, пулемёт к бою.

Dornier плавно ушёл в пологое пикирование. Самолёт под ним дрогнул, ускорился, и нос медленно начал склоняться в сторону неизвестного борта.

— Сейчас посмотрим, кто там у нас такой смелый. Может, пришло время подправить график республиканской авиапочты.

Конец августа 1937 года. Небо между Барселоной и Перпиньяном.

Самолёт вдруг резко повело влево — с сильным, нервным креном, будто невидимая рука дёрнула его за крыло. Двигатели завыли на высокой ноте, как испуганные звери, а фюзеляж завибрировал, заходя в глубокий и опасный разворот.

Лёха, как мог, перетянул ноющее и кровоточащее предплечье ремешком от сумки и с трудом выбрался из своего закутка. Воздух гудел и дрожал. Он вцепился в поручни и, пригибаясь, пополз вперёд, наступая на разбросанную почту. Как и в любом пассажирском самолёте, хвостовая часть была абсолютно слепой — из неё ничего не было видно, кроме бледных лиц и страха в глазах пассажиров.

Толкнув дверь кабины, он едва не отшатнулся — запах крови и отчаяния ударил в лицо. Сильный, тяжёлый, как удар мешком. Внутри царил хаос, звенел аварийный зуммер, хрипели моторы.

Хосе, сидевший на левой чашке, завалился в проход. Его поза, открытые глаза и угол наклона головы не оставляли сомнений — повреждения были несовместимы с жизнью. Тело, недавно живое и шумное, теперь было просто массой в лётной куртке.

С правой стороны Хуан вцепился в штурвал, лицо его было белым как мел. Он бросил короткий взгляд на Лёху и прохрипел:

— Ayuda!.. Помогай!

— Йопп тв… мать! — не к месту вспомнил Лёха маму пилота фашистского разведчика.

Лёха не стал переспрашивать. Он схватил Хосе под руки и потянул — тело оказалось неожиданно тяжёлым, будто не хотело уходить. Волоча его в проход, он задел коленом какой-то рычаг, откуда потянулись обрывки проводов. Хосе осел в узком простенке у переборки, голова безвольно стукнулась о стенку.

Лёха перелез через тело, ввалился в кресло, забрызганное кровью, и попытался сориентироваться. Панель приборов рябила, стрелки дёргались, штурвал оказался липким на ощупь.

Хуан что-то снова пробормотал — невнятно, бессвязно. Затем, выдохнув, откинулся на спинку кресла. На его левом плече расползалось тёмное пятно. Кровь медленно пропитывала форменный китель, капала на пол, впитываясь в обивку кабины.

Самолёт дёрнулся, слегка просел, затем затрепетал, словно сам решал — падать или пока ещё побарахтаться.

Лёха вцепился в штурвал, выводя машину из крена, и глухо выдохнул:

— Давай… попробуем не сдохнуть.

И он остался один на один с самолётом.

Конец августа 1937 года. Небо между Барселоной и Перпиньяном.

К удивлению Йоппа, цель оказалась далеко не простой. Сначала всё шло как по учебнику — он зашёл сверху, с хвоста транспортника, аккуратно выровнял самолёт и сблизился почти в упор. До борта оставалось метров сто, не больше, и с такой дистанции Йопп рассчитывал, что одной короткой очереди будет достаточно, чтобы посадить республиканца на брюхо. Но…

Штурман, сидевший в носу, выждал момент, выжал гашетку и дал первую длинную очередь. Пули прошили воздух с сухим треском, но попали лишь в край крыла, оставив на обшивке аккуратную строчку дырок — будто в кого-то метили швейной машинкой. Йопп только скрипнул зубами. Он уже понял: лёгкой охоты не будет.

Республиканский транспортник оказался неожиданно резвым. Йопп узнал в нём современную машину — хорошо собранную, с приличной скоростью и чистыми обводами. Его Dornier был быстрее — но совсем ненамного. И это «ненамного» сейчас играло против него.

Вторая очередь штурмана прошла удачнее — она срезала кабину и задела борт салона. В воздухе замелькали мелкие обломки, изнутри что-то вырвало, и в этот момент транспортник вильнул, будто очнулся. Он резко завалился на левое крыло, сорвался вниз, потом выровнялся и снова ушёл в пике — уже под углом, вываливаясь из прицела. Манёвр был грубый, но эффективный. Борт исчез из сектора огня как по волшебству.

Йопп рявкнул что-то нецензурное, вцепился в штурвал обеими руками и стал отруливать свою не слишком охотно слушающуюся машину. Dornier заворчал моторами, начал разворачиваться, но быстро делать это он не умел. Мгновение — и республиканец был уже где-то сбоку, а ещё через секунду — почти внизу.

Йопп потел, ругался, держал штурвал и пытался снова загнать шустрый транспортник в сектор обстрела штурмана. Но тот, кто сидел в кабине у врага, был явно не новичок. Всё указывало на то, что погоня только начинается — и лёгкой прогулки здесь не будет.

Конец августа 1937 года. Небо между Барселоной и Перпиньяном.

Лёха действовал скорее на автомате, чем сознательно — по наитию, на рефлексах, по той самой въевшейся в кровь привычке, которая рождается в результате долгих полётов на грани — между удачей и последним прощай. Он дал двигателям разножку — почти убрал обороты нижнего мотора, добавил газ верхнему, одновременно подхватив крен штурвалом, словно взял самолёт на поводок.

Французское изделие — пусть и сделанное с претензией на комфорт, с иллюминаторами и модными креслами — вдруг проявило характер. Машина резко пошла на крыло, почти встала на нож и врезалась в вираж, которого точно не было ни в одном описании, и уж тем более не предусматривалось у господина конструктора.

— Ох и нихрена себе, — выдохнул Лёха, прижимаясь к сиденью и следя за положением самолёта.

Изделие французских самолётостроителей оказалось не только красивым, но и чертовски резвым.

Он выровнял борт, резко дал крен в другую сторону и, не теряя темпа, тут же поменял разножку двигателей. Теперь он сбросил правый и дал жару левому. Машина затряслась, но повиновалась, уходя в новый, теперь правый, ещё более злой вираж — в противоположную сторону. Почта поползла по полу, а кто-то в задней части салона заорал, судя по звуку — сильно приложился к обшивке.

И тут, как по заказу, над его кабиной с резким свистом пронёсся силуэт — тёмно-серый, стремительный, с чёткими франкистскими крестами на крыльях и хвосте. Тощий двухмоторный бомбардировщик просвистел прямо над Лёхиной головой, явно не ожидая от лайнера таких манёвров.

— Сука! Кузьмича бы сюда! — мелькнуло в голове. Лёха даже машинально поймал в воображаемый прицел тень фашиста и дал ему вслед пару мысленных очередей.

Он аккуратно, без резких движений, перевёл самолёт вправо и начал крутое, почти пикирующее снижение — не падение, а скорее целенаправленный уход вниз, в сторону побережья. Под брюхом начали мелькать полосы полей, оливковые рощи, крыши ферм и пятна дорог. Впереди виднелась тёмно-синяя полоска моря.

Конец августа 1937 года. Небо между Барселоной и Перпиньяном.

Йопп просвистел над транспортником, как фанера над Парижем — почти по касательной. Он вжимался в кресло и одновременно с этим, с совершенно чётким ощущением внутренней беспомощности, сжал ягодицы. Как бы он ни кичился своей выучкой, сколько бы ни хвалил себя в рапортах, но прекрасно знал: если в этом республиканском ящике есть хоть один пулемёт — сейчас из его Дорнье сделают дуршлаг.

Но — пронесло. Йопп даже принюхался, пытаясь понять — сильно ли пронесло, или терпимо.

Видимо, лайнер был не вооружён, либо уже мёртв, либо слишком занят тем, чтобы не грохнуться в виноградники Пиренеев.

Он уже собирался положить свой Дорнье в вираж и попробовать поймать ловкий транспортник ещё раз, как вдруг в наушниках раздался голос штурмана — словно запыхавшийся, весь в эмоциях:

— Герр обер-лейтенант! Мы над Францией! И… вижу впереди несколько точек прямо по курсу! Скорее всего — французы!

Йопп зло, с громким звуком, сплюнул на пол под кресло. Чёрт бы побрал этих нейтралов. Ещё чего не хватало — чтобы какие-нибудь моралистически заряженные «Мораны» решили потренироваться на его Дорнье, как на мишени в показательных стрельбах.

Но он тут же собрал лицо в кучу, снова включил внутреннюю связь и торжественно, с напускной суховатой гордостью, произнёс:

— Штурман! Объявляю благодарность за меткую стрельбу. Поздравляю экипаж с первым сбитым республиканским бомбардировщиком!

Штурман не ответил, но по тону дыхания в наушниках Йопп понял: тот просто сияет.

— Штурман! Курс на Хуеску!

И Йопп аккуратно, без резких движений, положил самолёт в пологий разворот на запад. Спина всё ещё была влажной от пота, ладони чуть подрагивали, но голос Йоппа уже стал спокойным. Они шли домой.

Над Пиренеями клубились облака, а сзади внизу медленно погружался в дымку французский берег, и где-то там болталась чёрная точка — республиканский борт, который, возможно, уже не долетит. А может, всё-таки долетит.

Но теперь это была уже не Йопповая проблема.

Конец августа 1937 года. Аэродром Льябанер, 5 километров к северо-западу от центра Перпиньяна.

Лёха выровнял самолёт на высоте около двухсот метров и постарался осмотреться. Воздух больше не дрожал от перегрузок, моторы урчали почти спокойно, словно ничего и не было. Слева, далеко в стороне и несравненно выше, медленно исчезала в дымке чёрная точка — бомбардировщик, атаковавший их ранее. Враг, как Лёха окрестил его про себя, не стал рисковать и преследовать пикирующий транспортник. Похоже, решил, что сбил его.

Лёха сбросил газ и наконец-то позволил себе перевести дыхание. Теперь, когда небо вокруг было относительно спокойным, он впервые за всё это время осознал одну простую вещь: он понятия не имел, как управлять этим самолётом. То, что ещё минуту назад, когда он крутил на французском лайнере фигуры, явно не предусмотренные заводской инструкцией, казалось естественным продолжением его инстинктов, теперь требовало осмысления. Он медленно уставился на приборную доску, пытаясь сообразить, что крутить, где чего добавлять, а где убавлять, чтобы не превратиться в кратер где-нибудь среди виноградников.

Машина слушалась — и вполне охотно, но всё же… Лёха плавно поднялся до пары километров высоты, взглядом выцепил внизу блестящую ниточку железной дороги и решил идти вдоль неё. На север. Туда, где, если повезёт, не будут сразу стрелять. Через двадцать минут на горизонте показался крупный город. Наверное, Перпиньян, — подумал Лёха. Чуть в стороне от него был виден приличных размеров аэродром. Скорее всего, военный, но, может быть, и гражданский. Выбирать не приходилось.

Он сбросил газ, повозился с рычагами, понажимал кнопки — и, к счастью, шасси как то нехотя, но всё-таки вышли. Самолёт, слегка переваливаясь, начал заход. Высота, скорость, рули — всё примерно, всё на глазок. Снижение шло не по правилам, а по наитию, но в этом наитии было больше опыта, чем во многих уставных курсах.

Breguet ударился колёсами о траву — резко, с глухим звуком, подпрыгнул, снова шлёпнулся, ещё раз подскочил и, наконец, понёсся по посадочной полосе, медленно гася скорость. Тормозить сильно Лёха не рискнул — не хватало для полноты картины скапотировать. Самолёт добежал до самого конца полосы и, наконец, замер, потрескивая остывающими моторами.

В салоне началось шевеление. Кто-то вскрикнул, кто-то завозился, кто-то, кажется, зарыдал.

Лёха вылез из кресла, кинул взгляд на Хосе — тому уже требовался не врач, а священник. Он осмотрел Хуана и перетянул ремнём раненую руку. Пуля прошла навылет, кости вроде бы не задела. Потеря крови была приличная, но выжить он должен был. Лёха наклонился к Хуану. Тот был бледен, но сознание, похоже, возвращалось. Приоткрыл глаза, пошевелил губами.

— Живой, дружище? — спросил Лёха, одновременно ощупывая его руку и плечо.

Хуан хрипло втянул воздух и слабо кивнул. Лёха нервно прохрипел:

— Ну ты и герой, Хуан… Ушёл от фашистского стервятника, а?

Хуан попытался усмехнуться, но вместо этого закашлялся. Через пару секунд, переведя дыхание, он ответил с полупридушенной улыбкой:

— Ладно тебе, Херено Руссия… Если бы не ты, мы бы костром горели давно в виноградниках!

Лёха нервно заржал, доставая из бортовой аптечки бинт, и уже споро работая руками — сначала перетянул Хуану рану, потом принялся за свою:

— Ты что, Хуан! Меня тут не было! Я вообще почта! С аккордеоном!

Хуан слабо рассмеялся, потом снова поморщился, зажмурился от боли, но в его лице уже было больше жизни, чем минуту назад.

— Да, почта… — пробормотал он. — прямое отправление. Я твой должник Херено Руссия!

Лёха хмыкнул, крепко затянул повязку и похлопал его по здоровому плечу:

— Не ссы, товарищ. Мы в Франции. Значит, всё только начинается.

Глянув в салон, где начинали шевелиться представители начальствующего состава, Лёха понял, что тянуть нельзя — и герой решил действовать. Немедленно.

Ждать он не стал. Он не был уверен, как именно встретят безбилетного пилота французские пограничники, но рассчитывать на дружеские объятия явно не стоило.

Резво откопав под завалом мешков с почтой свой вещмешок и аккордеон, он закинул всё на спину, откинул трап и, не оглядываясь, вынырнул наружу.

Последнее, что видело ошарашенное республиканское начальство, высунувшееся из дверей салона, — это поджарая фигура в измазанном кровью комбинезоне, стремительно удирающая к границе аэродрома с аккордеоном за спиной и таким видом, будто он просто немного задержался на концерте и теперь очень спешит на поезд.

Глава 24

Марселлес Уоллес сам кого хочешь на***ет!

Вторая половина августа 1937 года. Северо-западная окраина Перпиньяна.

Старший лейтенант Гена Хорьков, совсем недавно ставший старшим из просто уполномоченного испанского отдела НКВД, в местном быту известный как Камарада Хурон, нервно мерил шагами комнату в маленьком домике на самом краю Перпиньяна, почти у границы с аэродромом Льябанер. Домик был снят на подставное имя и по фальшивым документам на неделю. Ремонта в комнате не было с момента постройки, из кухни пёр чудовищный запах, но сейчас это не имело для Гены никакого значения.

Две недели назад Гена получил приказ из центра. Суть была проста и одновременно невозможна — приобрести самолёт. Самому, не используя официальные каналы. Хотя денег из фондов в советском посольстве в Париже ему отсыпали, надо сказать, более чем прилично. И Камарада Хурон, применив чудеса советской изворотливости, полуправды, давления и откровенного шантажа, каким-то образом действительно купил самолёт. И Гена даже совершил подвиг — при всей его боязни высоты, он долетел на нём из Парижа в Перпиньян, как предписывала инструкция из центра, правда, почти всю дорогу не открывая глаз.

Да-да, совсем небольшой, но самый настоящий самолёт — с крыльями, двумя моторами, с пропеллерами, пропуском на стоянку и даже с регистрацией, выписанной не очень трезвым французским чиновником в субботу вечером.

Теперь этот сарай с крылышками стоял на краю аэродрома, в самом дальнем углу, рядом с ангаром для почтовиков. Никто пока не задавал вопросов, но с каждым днём Гена всё больше сходил с ума. Надо было дождаться пилота. Он должен был прибыть в ближайшие дни. А прошёл уже четвёртый день, и каждая лишняя минута ожидания казалась шагом к катастрофе.

Гена боялся, что к самолёту проявит интерес местная полиция, жандармерия или, хуже того, французская контрразведка. Денег за стоянку уходило неприлично много, а француз, заведующий сектором, начал коситься и делать слишком уж дружелюбные рожи.

— Где же ты, чёртов лётчик… — скрипел Гена сквозь зубы.

Когда на пятый день ожидания, в самую глухую ночь, в дверь раздался осторожный, почти вежливый стук, Гену с просонья аж подбросило с кровати. В дверь кто-то скрёбся. Еле слышно.

— Полиция! Они меня вычислили! — прошила молния сквозь плохо соображающий со сна мозг. Рука сама нырнула в ящик у изголовья кровати.

— Просто так я не дамся проклятым буржуям! — в затуманенном сном мозгу Гены билась единственная мысль.

Чекист вытащил из-за ящика новенький ТТ. В комнате не было света, и от этого мерцающий в руке ствол показался ему особенно зловещим.

И, сунув пистолет за пояс, гроза шпионов крадучись подскочил к окну, приоткрыл раму и, не раздумывая, вылез наружу. И повис на руках. Под ногами зияла чёрная пустота ночи.

— Сука! Высоко же! — полыхнула ужасом в голове всепоглощающая мысль.

Высоты Гена боялся с детства. Даже в разведшколе, где их учили прыгать с парашютом, он всячески отмазывался от этого действия и единственный раз прыгнул с вышки с выражением осуждённого. И вот теперь он висел, вцепившись пальцами в подоконник, ногами упираясь в стену, и лихорадочно думал — что делать дальше?

— Придурок… ноги опусти! — шепнул голос на чистом русском у него над ухом.

Гена вздрогнул и послушно опустил ноги. И тут до него дошло — он же живёт на первом этаже! Это в Париже у него была мансарда под крышей на седьмом этаже, а здесь, в этой дыре на окраине Перпиньяна — почти на уровне тротуара.

— Ты кто⁈ — зло прошипел Гена, сжимая непонятно как оказавшийся в руке пистолет.

— Славянский шкаф с тумбочкой! — отозвался голос из темноты. — Лётчик Хренов! Ты только сдуру не долбани из своего ТТшника, а то будет фейерверк на весь квартал!

Ещё через пару минут коротких, но на редкость насыщенных препирательств выяснилось главное — Хренов, лётчик, прибыл. Жив, цел, слегка покоцан, но с документами, знанием маршрута и готов улететь немедленно и, наконец-то, избавить Гену от этого проклятого самолёта.

Гена перевёл дух, спрятал пистолет и, глядя на блеклую луну над крышами, впервые за четыре дня чуть-чуть расслабился. Теперь дело сдвинулось с мёртвой точки, а значит — его работа сделана. И, возможно, очень хорошо оценённая работа.

Вторая половина августа 1937 года. Аэродром Льябанер, 5 километров к северо-западу от центра Перпиньяна.

Маленький самолетик с двумя моторами шустро рассекал голубое небо Франции.

Если бы кто-то сумел бы заглянуть в его кабину, то очень бы удивился, увидев за штурвалом нашего героя, плюющегося и возмущенно бормочущего себе под нос:

— Вы хотели нае***ать вашего партнёра по бизнесу Маселлеса Уоллеса! Маселлес Уоллес сам кого хочешь нае***ёт!

(Автор должен соблюсти авторские права и признать, что Лёха шепчет слова из фильма «Криминальное чтиво» в переводе Гоблина).

* * *

С самого раннего утра, не выспавшиеся от событий ночи, лётчик Лёха в сопровождении оперуполномоченного Гены вышли к самолёту — небольшому аппарату с французскими опознавательными знаками, грустно стоящему в самом углу огромного аэродрома Перпиньяна.

Вид у самолёта был знакомый. Лёха уже встречал такие — республиканская авиация использовала несколько этих машин для перевозки особо важных персон: министров, генералов, командования ВВС. Хотя, вроде, и бомбить с них пытались, вспоминал наш герой.

В голове тут же всплыл эпизод, как он однажды встрял в очередной блудняк, ляпнув при замполите.

Тогда, выруливая из-за ангара, он увидел приземлившийся и уже рулящий к командному пункту Envoy и, не оглянувшись, прокомментировал:

— О! Членовозка прилетела!

На его беду, рядом оказался бдительный товарищ Кишиненко и услышал Лёхино определение:

— Хренов! Вы кого сейчас членом обозвали⁈ — вкрадчиво поинтересовался охранитель морали, грозно сверкнув глазами.

Самолёт остановился, из него начали вылезать какие-то важные фигуры.

— Я вот члена правительства имел в виду, — Лёха ткнул в первого попавшегося вылезающего из самолётика толстенького человечка, — а вы про какие члены спрашивали, товарищ комиссар? — с самым наивным видом поинтересовался Лёха.

Осваивая кабину, он увидел овальный медный шильдик, на котором красивыми вензелями значилось:

AS.6 Envoy III — Airspeed Limited — York, England, 1936

Теперь, изучая этот почти новый, даже где то ещё сверкающий борт, Лёха отметил, что попался ему экземпляр хоть и свежий, но в самой «дешманской» комплектации. Плюс, похоже, его вообще не жалели во время эксплуатации. На памятной ему республиканской «членовозке» стояло шесть мягких кожаных кресел, и даже было смонтировано подобие кухоньки. А в его — Лёха уже считал самолётик своим — стояло аж восемь убогих сидений, обтянутых серым полотном и прикрученных к полу. Зато, кроме основного бака в центроплане, Лёха обнаружил заливные горловины ещё и в консолях крыла.

Но в баках, можно сказать, было сухо! То ли ловкие испанские деятели слили весь бензин, то ли самолёт никто и не собирался заправлять…

На вопрос про бензин Хорьков ловко начал съезжать с темы.

Гена, как человек партийно закалённый и по-своему лукавый, попытался мягко обойти тему, как будто это не он привёл Лёху к пустым бакам. Он приподнял плечи, развёл руками, даже усмехнулся:

— Ну ты же понимаешь… Самолёт вот он, целый, стоит. Я свою задачу выполнил. Тебе же должны были выдать деньги на бензин⁈

Лёха прищурился. Сделал шаг, обошёл самолёт, будто разглядывая его заново, потом обернулся:

— А заправка — это уже не входит в комплект?

Гена начал мяться. Его реплики становились всё менее чёткими, а руки всё чаще уходили в карманы.

Лёха просто смотрел. И дожидался, пока в Генином голосе не появится та самая нота — паники, замешанной с попыткой удержать лицо. Потом молча развернулся.

Он шагнул к кромке площадки, наклонился, открыл свой старый пыльный рюкзак. Не спеша вынул из него планшет в кожаной обложке, карту с пометками карандашом, свернул аккуратно, вложил одно в другое. Потом достал носовой платок, тщательно обтёр очки, вернул их на место и с особой, почти театральной неторопливостью продолжил собираться.

Рядом с ним мог бы стоять фотограф и снимать сцену прощания: вот он медленно застёгивает застёжку на рюкзаке, вот кидает быстрый взгляд через плечо, вот выпрямляется и забрасывает на плечо аккордеон, и словно в каком-то полусмешном, полутрагическом спектакле, сообщает:

— Ну что ж. Прощай, ГеННадий! Рад был видеть.

Тон был таким, будто они расставались не на аэродроме, а на палубе в шторм, и Лёха собирался шагнуть в бушующее море.

Гена вздрогнул. Растерянно заморгал.

— Ты куда?

— На поезд до Барселоны, — не меняя интонации ответил Лёха. — А там — в Картахену.

— Да, ты не волнуйся, я так в рапорте и напишу: что ты сделал всё, что мог, и раздобыл прекрасный самолёт. Но ответственные товарищи не обеспечили финансами на бензин. Кто виноват в этом, я не знаю. Я же не следователь.

Лёха уже развернулся, уже сделал первый шаг прочь — с таким выражением лица, будто уходил не от самолёта, а от чего-то гораздо несравненно большего.

И именно в этот момент в Генином сознании что-то щёлкнуло.

Взгляд, которым Гена посмотрел на Лёху, можно было ставить в музей мимики как экспонат человека, у которого горит всё внутри, но приходится держать лицо.

— Ладно! Придётся задействовать исключительно особый фонд! — пафосно произнес Гена, словно человек, только ради дела, решившийся рискнуть жизнью и броситься со скалы в бушующее море.

Он ещё говорил что-то о фондах, об особом счёте, о проблемах с квитанциями. Говорил — и с каждой фразой голос его трепетал и срывался всё выше, как воздушный змей в грозу.

Зато через полчаса у самолётика остановился престарелый грузовичок-заправщик. Пыхтя и скрипя таким же престарелым насосом, он начал закачивать топливо в баки. Лёха получил аж почти шестьсот литров бензина. Сев на корточки и посчитав палочкой на пыльном песке, он получил примерно тысячу километров дальности.

— Ну, как минимум до Сантандера хватит, а там надеюсь подкачают топлива, глядишь и обратно осилим, — завершил свою арифметику Лёха.

Товарищ Геннадий с чувством облегчения крепко потряс Лёхе руку и оставил его одного около теперь уже полностью его самолёта.

Через полчаса маленький самолётик растворился в голубом небе Перпиньяна и взял курс… на Париж!

Вторая половина августа 1937 года. Банковский квартал Парижа.

Слегка располневший от сытой и размеренной жизни Серхио Гонсалес вышел из дверей Banco Hispano Americano на улице Могадор в Париже. Дверь с латунной ручкой респектабельно захлопнулась за его спиной, блестя на солнце почти так же ярко, как гладко выбритая физиономия бывшего испанского управляющего.

Серхио слегка поправил воротничок рубашки, довольно хлопнул ладонью по животу — ланч обещал быть приятным — и бодро зашагал в сторону любимой кафешки на углу. Он ходил туда уже несколько месяцев — маленькое заведение с мраморными столиками, зелёными тентами и слегка разболтанными официантами.

Он почти пересёк улицу, когда издалека заметил свой столик — тот самый, в самом углу, с видом на витрину булочной и церковный шпиль. Но сегодня за его столиком кто-то сидел, развалившись по-хозяйски и сверкая бокалом в руке.

Серхио замер, как будто кто-то выстрелил в воздух. Он даже не сразу понял, насколько у него отвалилась челюсть. Лицо было знакомо. Не просто знакомо — именно это лицо было причиной его успеха в Аликанте и последовавшего перевода в Париж.

Алекс! Тот самый Алекс, его лучший клиент, обладатель баснословного и увеличивающегося состояния — и, скорее всего, английский шпион.

— Нет! — Серхио поймал себя на крамольной мысли. — Сотрудник британской разведки! Шпионы — это у врага. Но как⁈ Откуда⁈ Как он меня нашёл⁈ — вихрем пронеслось в голове.

В прошлый раз он видел его в Испании и, получив план действий, тщательно его выполнял. Не без собственной выгоды, конечно.

Алекс — или, как он иногда себя называл, Льйоха — приветливо махнул рукой и поставил бокал:

— Сеньор Гонсалес! Какая встреча! Сегодня будет чудный день! Не желаете ли немного белого?

Серхио оглянулся, будто проверяя, не смотрит ли за ним вся банкирская полиция Франции, и уверенно двинулся к столику. И вдруг улыбнулся. Он почему-то был искренне рад видеть этого молодого, весёлого и полного загадок и денег человека.

Кубики льда весело звякнули в бокале Лёхи — и в этот момент Серхио ощутил, что начинается новая, возможно опасная, но безусловно интересная история.

Вторая половина августа 1937 года. Небо между Парижем, Бордо и Сантандером.

Париж маячил в голове у Лёхи ещё с Барселоны — и не хотелось, но надо. Без этого не двинешься дальше. Финансы — хоть и не самая любимая тема, но жизненно важная.

Лёха сомневался. Полёт в Париж означал минимум один потерянный день, а в Сантандере его самолёт уже ждали советские лётчики.

Однако, пообщавшись с Хорьковым, он услышал свежие новости из посольства: фронт далеко, франкисты пока не двинулись, и в ближайший месяц в Сантандере, скорее всего, ничего не случится.

Решив, что второй такой возможности — встретиться с Серхио с глазу на глаз — может долго не представиться, Лёха, скрепя сердцем, всё-таки направил свой «Энвой» в сторону Парижа.

— Сто миль для бешеной собаки не крюк, — посмеялся Лёха над собой.

Полет получался неблизким, около семисот километров, но самолётик оказался просто сказкой и буквально влюбил Лёху в себя. Он был шустрый, без проблем держал крейсерские триста километров в час, позволив за два с половиной часа домчаться до Ле Бурже. С очень отзывчивым и чётким управлением. И… он был удобным! Ну, как минимум по сравнению с Лёхиным бомбером.

Он только раз переключил подачу топлива, да чуть сбросил обороты моторов, стараясь держаться около трёх километров высоты.

Скоро показались серые окраины Парижа, а слева по борту прошли ряды складов, блеснула стеклянная башенка терминала — и вот он, Ле Бурже.

Он ожидал… другого. После военных аэродромов Испании Ле Бурже его впечатлил. Нет, не поразил — но впечатлил. Бетонная полоса, широкая, твёрдая, с чёткой разметкой. Остеклённый терминал в стиле ар-деко с горделивой надписью Le Bourget Aéroport de Paris. Флаги, пальто, перчатки, трости, дамы в мехах и с сигаретами в длинных мундштуках. Целый мир, занятый своими делами, не обращающий внимания на одиночный самолётик, который только что вкатился на стоянку.

Рано утром, коснувшись колёсами своего Envoy бетонной полосы Ле Бурже, днём Лёха уже обедал в вычисленной кафешке своего парижского визави. Встреча с финансистом вышла несколько сумбурной, но исключительно плодотворной.

Обсудив план действий на ближайшее время, выдав несколько замечаний — беззлобных, но точных — и получив через час толстую пачку франков, Лёха рванул обратно в аэропорт.

Он заправил самолёт уже за свой счёт — на этот раз очень шустро и без скандалов. Бросил прощальный взгляд на стеклянные арки терминала и, оставив под крылом гостеприимный Париж, рванул на юг со всей доступной скоростью.

И через два часа, когда вечернее солнце клонилось к горизонту, Лёха уже снижался над виноградниками Бордо, заходя на посадку в аэропорту Мериньяк.

На утро, проснувшись вместе с рассветом, и снова заправив полные баки, Лёха наскоро прожевал свежий багет с сыром, запил его крепчайшим кофе и взлетел, держа курс юго-запад. Впереди его ждали Бискайский залив и окруженный Сантандер, откуда надо было вывезти советских лётчиков.

Вторая половина августа 1937 года. Аэродром Ла Альберисия, западнее Сантандера.

Видимо, от усталости, или просто потому, что пролететь почти двести километров над морем без штурмана — не такое уж простое дело, — Лёха слегка промахнулся. Вместо того чтобы выйти к аэродрому Ла Альберисия около Сантандера, он внезапно оказался ровно над линией фронта.

В отличии от предсказаний Хорькова, внизу всё кипело. Фронт был в нескольких километрах от города. Под крылом земля курилась дымом, пылала, шевелились маленькие точки, полз броневик, и не успел Лёха толком понять, где именно оказался, как сразу с двух сторон в небо полетели свинцовые очереди.

— Да чтоб вас всех… — выдохнул Лёха и вдавил педаль, — Давай! Членовозочка! Вывози! — заорал Лёха, уводя свой деревянный самолётик в резкий вираж.

Глава 25

«Хрен меня сломишь, жизнь хороша!»

25 августа 1937 года. Аэродром Ла Альберисия, западнее Сантандера.

Пролететь почти двести километров над морем без штурмана — дело непростое, и Лёха несколько промахнулся с направлением. Или просто устал. Как бы то ни было, вместо аэродрома Ла Альберисия он вывалился прямо над линией фронта.

Внизу вовсю кипел бой — дымилась и горела земля, полз броневик, стреляли с обеих сторон. Едва наш герой успел понять, где оказался, как воздух вокруг засверкал трассерами, посылаемыми по Лёхину душу с обеих сторон.

— Да чтоб вас всех… — ругнулся попаданец, вдавливая педаль. — Давай! Членовозочка, вывози! — уже орал Лёха, сваливая самолёт в крутой вираж.

Один трассер пронёсся в метре от правого крыла, другой — едва не развалил кабину пилота пополам. Кто стрелял — франкисты или республиканцы — Лёха не понимал, да и не имело это уже никакого значения. С земли по нему лупили все — пассажирский «Энвой» в небе выглядел как мишень на полигоне.

Лёха выдал бешеную серию противозенитных манёвров. Уйдя с линии огня и немного отдышавшись, он сориентировался и взял курс в сторону республиканского аэродрома.

Лайнер прошёл внаглую прямо над Сантандером, на бреющем, едва не цепляя винтами крыши домов. Промчался над портом, рыбацкими баркасами, портовыми кранами, перескочил линию складов — и, наконец, Лёха увидел полоску аэродрома Ла Альберисия.

В конце августа выгоревшее на ярком солнце поле было с проплешинами, кое-где ещё зелёным, но в основном истоптанным колёсами самолётов. Несколько бортов стояли, прикрытые маскировочными сетками недалеко от здания командного пункта.

Лёха сделал круг над аэродромом, сжав всё тело и особенно половины филейной части, ожидая, что сейчас, прямо по его курсу, вспухнут дымные шапки выстрелов или трассер врежется в кабину. Но, на удивление, обошлось.

Лёха посадил машину чуть грубовато. «Членовозочка» подпрыгнула, зависла на секунду в воздухе и затем снова мягко коснулась земли, начав катиться по не очень ровному полю, гася скорость. Не выключая двигателей, Лёха аккуратно развернулся к зданию командного пункта.

Толпа встречающих около здания шевельнулась, кто-то замахал руками, показывая, куда поставить самолёт.

Лёха, не снижая оборотов, медленно подрулил прямо к ним, тормознул в двух десятках метров, сбросил газ и заглушил двигатели. Пропеллеры, прокрутившись еще несколько оборотов, остановились, словно облегчённо вздохнули.

Он открыл люк и выбрался наружу. И тут на него навалились свои, советские лётчики.

— Хренов! Лёша! — заорал идущий первым товарищ.

Тут уже обнял его и попытался поцеловать с такой искренней радостью, что на мгновение показалось, что это кино. Надо признать, что Лёха так и не смог понять, привычку местного населения лезть целоваться по поводу и без. И как то это не воспринималось… с неправильным уклоном, скажем, как в будущем.

— Вот где дорогой Леонид Ильич нахватался дурных манер, — успел подумать Лёха, ловко уклоняясь от этой «гомосятины».

— Иван⁈ — Лёха удивленно уставился на пытающегося его обнять товарища в лётном комбинезоне.

Да, это был Иван Евсеев — тот самый, которого он буквально пару, или точнее почти три, месяца назад назад снимал с развесистого дуба после неудачной атаки его «Шторьха».

Увидев, что Лёха тоже его узнал, Иван снова радостно полез целоваться. Наш засланец из будущего, будучи подготовленным, снова ловко избежал лобзания в десны и стал просто жать руки окружившему его народу.

Улыбки расцвели на обветренных лицах ожидающих людей. Толпа засмеялась. Но смеялись как-то устало. Улыбки были настоящие, но глаза — тревожные.

— Что тут у вас творится? — спросил Лёха, отрываясь от ладоней и рукопожатий.

25 августа 1937 года. Аэродром Ламиако, районе Лейоа недалеко от Бильбао.

Итальянский пилот по имени Бонифаций Пастафабрицио был алкоголиком, бабником, заядлым картёжником, хамом, жмотом, а в особо плохие дни — ещё и поэтом. Это был именно тот тип, которого вы не стали бы звать на семейный ужин, не дали бы в долг, не доверили бы перевести старушку через дорогу — и уж точно не ожидали бы увидеть в кабине боевого самолёта. Однако судьба, как всегда, полна сюрпризов и не устаёт подкладывать людям сомнительные подарки.

Совратив в один прекрасный вечер дочь одного очень уважаемого человека из Болоньи, к огромному своему сожалению, Бонифаций прямо на следующий день повстречался с её многочисленными родственниками. Разговор был недолгий, но исключительно насыщенный. В кульминационный момент обсуждения, когда речь зашла о дате свадьбы, Бонифаций опрометчиво предложил потенциальному тестю:

— Baciami il culo. — Поцелуй меня в задницу.

Слабо воспитанный дядя девушки, зато с кулаком размером с шлем мотоциклиста, не поняв тонкой игры слов поэтической души Бонифация, засветил ему точно в репу. Да так, что он слетел с копыт, обзавёлся шикарным бланшем на левую половину лица, а один из его зубов отправился искать свободу в придорожной пыли.

Всё бы ничего, но у пилота и до этого был характер не геройский, а теперь и вовсе Бонифаций уверился — пора валить!

На следующий же день, приложив к лицу холодную бутылку с остатками граппы, он нацарапал рапорт командиру с просьбой отправить его добровольцем в Испанию. И немедленно — «на славу Италии и против большевиков, si prega urgentemente». Так он оказался в составе Aviazione Legionaria, на только что захваченном аэродроме Ламиако — или, как он сам это произносил с ленивой небрежностью, «Ля-Мяка».

Базу он воспринял как нечто между дачей и ссылкой. Местные бараки были, конечно, обшарпанные, еда однообразная, но зато рядом был океан, иногда удавалось достать мадеру, а в городе полно интересных девушек, которых не сопровождали разгневанные родственники. Единственное, что его угнетало, — отсутствие любимых спагетти.

Каждое утро Бонифаций, подтянув свои мятые штаны и зализав волосы назад, с серьёзным, даже трагическим лицом забирался в кабину своего Fiat CR.32. Первые месяцы его машина была настоящим королём неба: лёгкий, манёвренный, зубастый, с парой пулемётов «Breda-SAFAT», словно сделанный по образу и подобию самого Пастафабрицио. Он чувствовал себя всемогущим героем. И даже записал на свой счёт пару сбитых Ньюпоров.

Но война — штука злая, особенно когда в небе появились новые русские машины. Они приходили толпой, как угрюмые привидения, не пугались, не играли, а просто били точно и злобно. Один раз Пастафабрицио привёл обратно свой «Фиат» аж с тридцатью двумя дырками в крыльях и одной — в штанах. После этого он уже не пел по утрам и не рисовал на борту голых девушек. Он пил молча, играл в карты осторожнее, а главное — старался не ввязываться в «собачьи свалки» с русскими.

Хорошо, что самолётов в эскадрилье было с избытком. Обычно они вылетали гуртом: десять, пятнадцать, иногда и больше, шли плотным строем на прикрытие фронта или в облаву на бомбардировщики. Правда, догнать этих русских бомбардировщиков им почти никогда не удавалось — те держались на высоте и шли с большей, чем его «Фиат», скоростью, не сбиваясь с маршрута.

25 августа 1937 года. Аэродром Ла Альберисия, западнее Сантандера.

Иван скривился, как будто хлебнул уксуса вместо рюмки огненной воды.

— Бардак полнейший, вот что. Франко заслал агитаторов, льют в уши, что они за порядок воюют — переходите к нам, и лучше вместе с техникой. Воевать из местных никто не хочет. Испанцы из нашей эскадрильи шарахаются от боевых, как чёрт от ладана. Не идут на полёты: на взлёт выруливают — и, глядишь, обратно катят. То неисправность придумают, то болеют. А за глаза говорят, что смысла воевать нет. Слухи ходят, что Сантандер передадут итальянцам в обмен на обещание эвакуации всех желающих в случае капитуляции.

— Пиз***т, как Троцкий, — выдохнул Лёха. — Итальяшки передадут город Франко — и всё, с нас взятки гладки. А те сначала пообещают всех отпустить, потом организуют трибунал и повеселятся. Всё как всегда. А самолёты наши где?

— Позавчера «астурианосы» из Хихона были, передали им все живые борта. Эти упрямые, будут до последнего сражаться! — гордо ответил Евсеев.

Лёха оглядел собравшихся.

— Ну что, товарищи советские лётчики! Полетели? Пока нас, как подарки в красивой обёртке, Франко не сдали.

И тут выяснилось…

Иван усмехнулся, но в этой усмешке не было ни радости, ни облегчения. Горечь сквозила в напряжённых складках лица, в тяжёлом вздохе, сорвавшемся с губ.

— Нас тут… — начал он медленно, будто каждый слог давался ему с усилием, — одиннадцать человек осталось.

Он перевёл взгляд в сторону, словно пересчитывая в уме всех по головам.

— Восемь человек из моей эскадрильи, включая меня, — продолжил Иван, понизив голос и, как вспомнилось Лёхе, по старой своей привычке взял его за руку и отвёл немного в сторону.

— Подполковник, точнее, ваш капитан второго ранга Александр Александров… моряк, флотский советник. Ещё один полковник — Виктор Адриашенко, наш уже советник по авиации. И Борис Смирнов… — он неопределённо махнул рукой в сторону навеса.

Лёха обернулся туда, куда указывал Иван. Под низким навесом, на выцветших деревянных ящиках, лежал человек, укрытый серым солдатским плащом. Он был сильно бледен, почти сливался лицом с тряпичной подстилкой. На груди у него темнел большой бинт, пропитанный пятнами крови. Смирнов шевелился, но едва заметно, как будто даже дыхание давалось ему через силу.

Лёха невольно задержал на нём взгляд, а потом медленно повернулся обратно к Ивану, пытаясь осмыслить сказанное.

— Одиннадцать? — переспросил он, всё ещё не веря до конца в услышанное. Хлопнул себя по боку и добавил, усмехнувшись:

— Плюс я. Двенадцать.

Эти слова повисли в воздухе, будто становясь тяжёлым, неприятным фактом, от которого никуда было не деться.

— Особо упитанных нет, так что считай — килограмм по восемьдесят на тушку. Двенадцать человек — это почти тонна. А моя «членовозка» ровно тонну и поднимает, вместе с бензином. Бензина входит шестьсот литров, — вслух считал Лёха, — это примерно четыреста килограммов, минус сюда… я литров, ну, сто пятьдесят спалил. Итого литров четыреста пятьдесят должно быть в баках. Ну да, датчики как раз три четверти и показывают. Это ещё, считай, килограмм триста…

— Итого — килограмм триста с лишним перевес… — подвёл итог невесёлым подсчётам наш герой.

Лёха огляделся вокруг. Вздохнул тяжело, как человек, на которого свалилась ответственность за всех и сразу. Потом бросил короткий взгляд на свой самолётик — красивая машина, вся какая-то родная в этой чужой стране.

А затем перевёл взгляд на этих своих товарищей…

25 августа 1937 года. Бискайский залив, северо-восточнее Сантандера.

Сегодня Бонифацию выпала работа, которую он по-настоящему любил: морской патруль. Точнее — патрулирование прибрежных вод в районе Сантандера. Красота! Ни тебе злобных русских на «Москах», ни этих бешеных виражей, от которых потом два дня всё болит и дёргаются оба глаза. Шикарно — летишь себе над водой, вглядываешься в серо-голубую гладь, выискиваешь торговые суда, что пытаются проскользнуть сквозь блокаду, разбегаясь, будто тараканы по кухонному полу.

Иногда мелькнёт какой-нибудь пароход, дымок — и тогда можно красиво зайти на боевой разворот, как в кино, сделать пару предупредительных очередей по носу. Иногда — и не предупредительных. Всё зависело от настроения и поведения парохода. В такие дни Бонифаций чувствовал себя не просто пилотом, а настоящим хищником — одиноким охотником над морем, в своём Fiat CR.32. Он мысленно представлял себя даже с сигарой в зубах.

Никаких тебе собачьих свалок, где вокруг всё визжит, гремит и стреляет. Сегодня был его день. С запахом морской соли и свободы.

25 августа 1937 года. Аэродром Ла Альберисия, западнее Сантандера.

Лёха вздохнул ещё раз, залез повыше, хлопнул ладонью по деревянному борту фюзеляжа и, повысив голос, чтобы все слышали, объявил:

— Ну что, товарищи красные военлёты и к ним примкнувшие моряки! Есть желающие поработать? — он выдержал паузу, оценивая, как доходит. — Срочно нужна помощь! Выдираем кресла из самолёта! Всё лишнее, что не влияет на скорость и управление, — выбрасываем к чёртовой матери!

— Багаж оставляем здесь. Всё понимаю и сочувствую! Но у нас четыреста, — Лёха округлил в нужную сторону, — килограммов перегруза! Это пять человек! А оставлять мы никого не будем.

Советские лётчики и один моряк неуверенно переглянулись.

— Так что — всё барахло остаётся здесь! — продолжил руководить Лёха. — Берём с собой паспорта, деньги и зубную щётку, бритву. Пистолеты, у кого есть, — ныкаем за обшивку салона. Там, где она останется.

Он говорил коротко, чётко, с такой интонацией, что никто не рискнул возразить. За дело взялись мгновенно. Кресла вырывали из салона без особых сантиментов — монтировкой, руками и ногами. Через десять минут от аккуратного салона осталась только голая обшивка.

Лёха стоял у борта, командуя, как заправский сержант на строевой подготовке, размахивая сложенной в трубку картой, словно указкой:

— Смирнова — вдоль борта, аккуратно укладываем! Все остальные — как парашютисты! На корточки, один в затылок другому!

Он обвёл всех тяжёлым взглядом, приготовившись воевать с вещами и прочим перевесом. А потом вдруг понял, что этих людей не надо пугать, заставлять или угрожать. Отвоевав по полгода в чужой стране по приказу Родины, молодые, в общем-то, пацаны спокойно смотрели и прекрасно понимали: раз надо — значит надо. Если уж грохнемся, то все.

Смирнова, бледного, почти без сознания, аккуратно положили вдоль стенки. Советские лётчики спокойно, с неизменными шуточками, стали устраиваться в салоне, как было велено. Прижимаясь друг к другу, они сгруппировались, как сельди в консервной банке, и, на удивление, сумели распихаться в общем-то не таком уж большом салоне самолёта.

Готовые к самому худшему, они шутили, улыбались и старались подбодрить самого Лёху.

Лёха же скользнул взглядом к любимому аккордеону, лежащему в сторонке. По законам выживания пистолет с обоймой и пачка франков уже давно перекочевали к нему в карманы. Аккордеон остался, как немая память о другом времени, другом настроении.

Он подошёл, поднял инструмент, взвесил его в руках, вздохнул — тяжело, с сожалением, прощаясь с другом. Затем медленно растянул меха, и над аэродромом поплыла энергичная и жизнеутверждающая мелодия.

Лёха, что делал исключительно редко, запел:

— Нервы ржавеют, потому что из стали,

— Стали ни к чёрту — меня достали!

— Но я в сапоги заправляю клеша!

— Хрен меня сломишь — жизнь хороша!

Лёха про себя искренне попросил прощения у Шнура, надеясь, что Серёга в другом времени напишет её же ещё раз.

Через пять минут в салоне «Энвоя» лежал один и сидели вповалку десять человек — как парашютисты перед выброской, на корточках, буквально обняв друг друга за плечи.

Лёха забрался в кабину, уселся за штурвал и, обернувшись, окинул взглядом это безобразие, хмыкнул и крикнул в салон:

— Ну, товарищи шпроты, все готовы. Осталось вас только банку закатать. Держитесь там!

Моторы взревели, самолёт пронзила нервная дрожь, и он, тяжело переваливаясь, покатился на старт. Лёха дал полный газ. «Энвой» долго-долго разгонялся по полосе, словно собираясь со всеми оставшимися силами. Наконец, уже у конца полосы, он поднялся хвост, и Лёха плавно потянул штурвал на себя.

Самолётик напрягся и, чудом не черканув колёсами о волны, полез вверх. Перегруженный «Энвой», гружёный до отказа людьми, упрямо набирал высоту — прочь из умирающего Сантандера.

25 августа 1937 года. Бискайский залив, северо-восточнее Сантандера.

Моторы ревели почти на пределе, выбрасывая из себя лошадиные силы с такой яростью, как будто вгрызались в небо железными зубами, вырывая себе каждый метр высоты. Топливо уходило в ужасающем темпе — казалось, оно просто испаряется на глазах. Перегруженный самолётик, с трудом цепляясь за воздух, как трудолюбивый муравей, медленно затаскивал своих пассажиров всё выше и выше.

Лёха взял курс на северо-восток — в море, туда, где горизонт был чист и пуст, и не должно было быть истребителей националистов с крестами и кругами. Пять тысяч футов — или, по-человечески, полтора километра — он набирал аж за десять минут, всё это время поглядывая на приборы, прикидывая: выдержат ли моторы? Удалившись от берега километров на сорок, Лёха аккуратно потянул рычаги и чуть сбросил обороты. Но самолёт тут же начал проваливаться, вяло опускаясь, как раненая птица — не падал, но терял высоту уверенно, упрямо.

— Как бы не перегреть моторы… — думал Лёха, нервно глянув на датчики температуры двигателей, дрожащие у красной черты. Плюнув, он решительно довернул штурвал, сменив курс — теперь строго на восток, к ближайшему французскому аэродрому, решив, что риск искупаться в Бискайском заливе от заклинившего мотора всё же выше, чем от встречи с истребителями врага.

Хорошо, когда у тебя много иллюминаторов по обоим бортам и полный самолёт лётчиков. Примерно через двадцать минут полёта наш герой услышал крик:

— Справа по борту! На четыре часа! Вижу «Фиат»! В полутора километрах! Заходит!!!

Глава 26

Опля!

25 августа 1937 года. Небо над Бискайским заливом, северо-восточнее Сантандера.

Так получилось, что Иван Евсеев сидел скрючившись в хвосте самолёта, прямо у единственной двери по левому борту. Не потому, что был самым младшим или самым незначительным — просто сначала он устраивал раненого Смирнова, потом начальство, потом своих лётчиков, а потом уже так распределились места. Иллюминатора ему не досталось, и всё, что оставалось — это смотреть вперёд, поверх спин и затылков товарищей, надеясь ухватить хоть клочок неба.

Сидеть было, прямо скажем, не особенно удобно — потолок давил на макушку, ноги пришлось поджать под себя, а каждый толчок фюзеляжа чувствительно отзывался в окончании поясницы, где она начинает называться задн… Хвост всегда трясёт сильнее — любая воздушная яма, вибрация, любая болтанка — всё ощущается особенно ярко и как-то уж слишком лично. В будущем это назовут турбулентностью и придумают умные фразы вроде «пристегните ремни», но сейчас, в этом самолётике, с фанерными бортами и гулким грохотом под днищем — тут всё чувствовалось уж очень по-настоящему.

Но Иван не жаловался. В целом он был даже доволен. Ему удалось выбраться из Сантандера, а это уже половина дела. Ещё вчера они пытались договориться с рыбачьей шаландой в надежде улизнуть из находящегося в блокаде города националистов — и тут вдруг прилетел Лёха Хренов. Появился, как чёрт из табакерки, вместе с маленьким, но настоящим пассажирским самолётиком.

Иван мысленно сплюнул. Не сказать, чтобы Лёха был ему сильно приятен. История его прыжка с парашютом была до сих пор в ходу у аэродромных остряков. А Хренов был слишком… яркий, самоуверенный, да и вообще — как инопланетянин, вот, посланец с Марса!

Но всё же… Хренов рискнул и забрал всех. И за это Иван был ему благодарен.

Самолёт тяжело набирал высоту. Как лётчик, Иван буквально нутром ощущал, как тяжело карабкается машина вверх, будто взбирается по каменистому склону. Потом, почти незаметно, крыло повело вправо, самолёт чуть накренился, будто припал одним боком к невидимой стене, но затем стабилизировался и пошёл ровно.

Иван расслабился, прислонился к двери и попытался задремать, но, минут через десять, тишину сотряс вскрик — впереди, где сидел лётчик из его отряда, у иллюминатора раздался тревожный возглас:

— Самолёт!

Голоса впереди моментально ожили, лётчики полезли к иллюминаторам, кто-то сдавленно выругался. Иван приподнялся, насколько позволяла поза, и вытянул шею. Перед ним сидел Сергей Васюк из Мозыря — здоровенный и флегматичный. Видно было плохо. Слишком тесно, слишком много тел. Он услышал, как крикнули спереди:

— Справа по борту! На четыре часа! Заходит!

25 августа 1937 года. Аэродром Мераньяк, пригород Бордо.

Капитан в отставке Люсьен де Шляпендаль, или, как он любил себя называть, Lucien de Chlependal, pilote d’essai, лётчик-испытатель, проснулся затемно — задолго до того, как первые лучи солнца пробились сквозь занавески его квартиры в Сен-Жан-д’Илляке. Будильник не понадобился — внутренний механизм, закалённый годами службы в ВВС Франции, сработал сам.

День обещал быть шумным и вонючим от пороха. На завтрак — по уже заведённой традиции — он с удовольствием слопал свежайший багет, ветчину с прожилками и каплей горчицы и, конечно, французский кофе. Люсьен считал, что любой другой кофе достоин только того, чтобы на него смотреть, а не пить. Он допил кружку уже стоя, закусил последним куском багета и вытер губы носовым платком с вышитой надписью «Escadrille de rien».

К восьми утра он уже сидел в кабине новенького опытного Bloch MB.150, выкаченного на перрон аэродрома Мераньяк под Бордо. Лётное поле дышало туманом и бензином, мотор его самолёта был прогрет, самолёт блестел свежей краской и словно просился в полёт. Сделав контрольный осмотр, де Шляпендаль расписался в бланке механика — коренастого, мрачноватого бретонца Ива Дубиля.

— Боезапас загружен, мсье Шляпендаль, — буркнул Ив, не поднимая глаз. — Всё, чтобы сделать красиво: «петарды», «пробойники» и «фейерверки».

Шляпендаль удивлённо поднял бровь и вопросительно кукарекнул:

— Уи⁈

Дубиль поднял взгляд:

— Так я и докладываю, что полный комплект загружен: фугас, фугасно-зажигательный, бронебойный, снова фугас и затем трассер, — уже серьёзно произнёс Дубиль, три раза постучав по обшивке. — Двадцать миллиметров, по шестьдесят снарядов на каждую пушку Hispano-Suiza. Вот, записал всё в журнале.

К тридцати трём годам Люсьен понял, что армия — не его судьба. Вечно молодой лейтенант с отличной реакцией и аллергией на строевую подготовку, он поначалу пытался быть правильным офицером и отличным лётчиком. Но в штабе не любили лётчиков с развитым чувством юмора, особенно когда оно проявлялось на совещаниях. После национализации авиационной промышленности, когда частные фирмы влились в государственные концерны, он воспользовался знакомствами и устроился шеф-пилотом испытательной эскадрильи компании SNCASO. Ни тебе муштры, ни утренних построений, ни обязательных докладов. Зато — зарплата как у полковника, а риск… Люсьен считал, что риск того стоил.

Сегодняшний вылет был относительно спокойным. В плане полёта — перелёт на юг, короткая заправка в Биарритце, затем практическая стрельба на полигоне у берега Бискайского залива. Несколько очередей по щитам-мишеням в море, дым, грохот и, если повезёт, приличный обед по возвращении.

Люсьен щёлкнул переключателями, посмотрел на указатели. Педали чуть люфтили, но в допустимых пределах — как всегда. Он слегка приподнялся и козырнул механику — профессиональная примета перед взлётом. Ив Дубиль отбежал и махнул рукой в ответ.

Мотор ожил, самолёт тронулся и, разогнавшись, оторвался от полосы легко, как мыльный пузырь в весеннем воздухе.

Впереди была гладкая полоска побережья, под крылом замелькали виноградники известнейшего региона красного вина.

Люсьен усмехнулся и плавно потянул ручку на себя.

25 августа 1937 года. Аэродром Ламиако, районе Лейоа, недалеко от Бильбао.

Утро у Бонифация не задалось. Он проспал. Проклятый будильник промолчал, и вместо полноценного завтрака ему досталась только жестяная кружка с обжигающим кофе, заботливо сунутая в руку механиком. Он в три глотка всосал горький напиток, обжёг язык, буркнул:

— Спасибо, — и, не глядя, полез в кабину.

— ¡Sin salpicar!, Don Boni! Не обляпайся! — хмыкнул механик, вытряхивая остатки из термоса. — Всё равно выливать собирался, остыл уже.

Боня, прозванный так испанцами, уже затянув ремни, подумал с тоской, как же он соскучился по нормальному кофе. По итальянскому. Настоящему. Из глиняной чашки, с ароматом, который идёт сразу в нос и в сердце. А не по этой кипячёной бурде, которую сливают из термоса как машинное масло.

В небо он ушёл натощак. Через час болтания над абсолютно пустым, вылизанным ветром морем, где даже облака стеснялись появляться, его желудок начал протестовать. Сначала вежливо, затем более настойчиво. Бонифаций становился раздражительным. Его бесило всё — ветер в лицо, слепящее солнце, звенящая тишина одиночества. Даже мотор «Фиата» раздражал своим ровным, безошибочным гудением.

Через час терпение закончилось, он положил машину на крыло, решив возвращаться на базу. Боня представлял, как спрыгнет на бетон, сорвёт с головы шлем и, даже не раздевшись, пойдёт искать что-нибудь съестное.

Впереди, справа, на солнце что-то блеснуло. Бонины чувства мгновенно обострились, в голове словно щёлкнул переключатель. Кто-то пустил солнечного зайчика.

Маленькая чёрная точка неспешно ползла по небу, направляясь к Франции.

— Опля! — пробормотал он, возвращая самолёт на прежний курс, но теперь уже с намерением перехватить незнакомца.

Через несколько минут точка превратилась в самолёт — светлый, серебристый, двухмоторный, совсем не военный. Гражданский борт.

— Небось начальство Республики драпает во Францию, — скривился Боня.

«Фиат» был быстрее и постепенно нагонял машину нарушителя блокады. Уже стали различимы формы фюзеляжа, потом — хвост, на котором гордо маячил французский триколор.

Бонифаций противно усмехнулся.

— Попались, братцы французские кролики. Над океаном вы хоть «Юнион Джек» рисуйте, лягушатники!

Он шёл сверху и справа, аккуратно подбираясь на дистанцию атаки. Боня резко опустил нос, разгоняя «Фиат», вжимая педали, выводя в прицел изящный силуэт француза. Расстояние быстро сокращалось — пятьсот, триста метров, двести…

Боня сжал гашетки — гулко простучали пулемёты, отправляя беглецам пламенный свинцовый привет.

Но…

Самолётик вдруг как-то тяжело дёрнулся, свалился на крыло и исчез из прицела! В следующее мгновение он провалился вниз, вывалился из поля зрения и оказался позади, почти под брюхом «Фиата».

— Чёрт! — выругался Бонифаций. — Плакали мои премиальные!

Он рванул штурвал вправо, закладывая вираж, стараясь поймать мерзкий, юркий силуэт в перекрестие прицела.

— Ах ты, паскуда! Второй раз не увернёшься! — прошипел он сквозь зубы. — Ну ничего… Сейчас папочка тебя отчпокает — и никто и не найдёт вас в волнах!

25 августа 1937 года. Аэродром Небо между Парижем, Биарритцем и Сантандером.

Сжимая штурвал до побелевших костяшек, Лёха напрягал каждый мускул, будто он сидел не в кабине, а весь самолёт держал на руках, чтобы тот не сорвался вниз. Пальцы слиплись с рычагами, спина покрылась потом, а моторы хрипели с таким натужным рыком, словно вот-вот собирались взлететь в стратосферу.

Он обернулся в салон, где сидели, висели, держались и не по уставу молились советские лётчики.

— Смотрим в окна! — крикнул Лёха, его голос вдруг странно захрипел. — Кричим расстояние, громко! Двести метров — кричим «ПОРА»! Если урод откроет огонь раньше — орём немедленно!

Он не стал объяснять, что будет делать. Говорить слова было некогда, да и незачем — люди в салоне прекрасно сами понимали происходящее.

В принципе, его «Энвой», когда пустой, был почти сравним по скорости с «Фиатом». Без груза и пассажиров Лёха бы извертел этот сраный «Фиат» на болту, не давая открыть огонь и ускользая из прицела. Но… вышло погано. Самолёт был набит до отказа, и в нём сидели люди, чьи жизни зависели от мастерства Лёхи.

Сзади лётчики быстро организовались. Лёха услышал голос — чётко отсчитывающий расстояние, как метроном:

— Пятьсот! — Триста! — Двести! — Сто пятьдесят!.. «ПОРА»!!!

Лёха резко убрал газ, дал в пол левую педаль, помог штурвалом — и самолёт буквально провалился влево, словно споткнулся о набегающий поток воздуха. Они вывалились с линии атаки в последний момент, когда пилот «Фиата» уже в нетерпении нажал гашетки.

Но… перегруженный «Энвой» после такого пинка категорически отказывался возвращаться к понятию «полет». Он камнем устремился к мерцавшей внизу поверхности воды. Всё, что оставалось нашему герою, так это дать полный газ и тянуть штурвал на себя — до упора, до скрежета, до судорог в руках.

Он видел, как стремительно море несётся навстречу, не слышал, что кричат сзади, и почти не дышал. Он чувствовал, как воздух под крыльями мнётся, ломается, поддаётся… и вот — медленно, нехотя, будто вынырнул из глубины — самолёт выровнялся. Горизонт, как натянутая струна, снова стал ровным.

Резко, хлопком, Лёхе вернулись звуки, восстановилось ощущение полёта и присутствия людей вокруг.

— Так пару раз — и мы в подводники переквалифицируемся! Эй, сзади! Штаны чистые? — нервно пошутил Лёха.

Манёвр стоил лайнеру метров пятисот с таким трудом набранной высоты.

Сзади, теперь уже наблюдатели правого борта начали свой неумолимый отсчёт — несколько более медленный, но новый и потому угрожающий:

— Пятьсот! Четыреста! Триста! Двести пятьдесят!

На горизонте появилась и стала приближаться полоска земли.

Франция.

25 августа 1937 года. Небо между Парижем, Бордо и Сантандером.

Пехотинец в окопе видит в прицел врага и может стрелять в ответ. Танкист, пусть и в стальной коробке, но видит в окулярах силуэт вражеской машины и знает, что пушка заряжена — а значит, есть шанс. Пилот истребителя сжимает ручку управления и гашетки, и если судьба благосклонна — можно зайти противнику в хвост и запустить вперёд свинцовый рой.

Но если ты сидишь в фанерном ящике под жуткий вой моторов, под тобой — горючее, над тобой — небо, а где-то сзади, невидимый, заходит противник… тогда приходит другое чувство. Сырое, холодное, липкое осознание собственного бессилия.

Кто-то впереди достал наган. На него зашипели, заставив убрать. Глупо, конечно, но даже просто держать его в руке, гладить рукоять — придаёт немного уверенности…

Самолёт резко завалился влево, будто его поддела невидимая рука. Кабина качнулась, и в следующий миг людей в салоне швырнуло вбок — кто-то просто врезался плечом в товарища, кто-то полетел на пол, по пути сбивая других. Самолёт задрожал, казалось, от напряжённого натиска живой массы.

Двигатели взвыли на высокой ноте — натужно, зло, словно тоже боролись с невидимой силой, которая тянула самолёт вниз. Воздух за обшивкой загудел, как натянутый трос. Самолёт вошёл в пике.

Иван молчал. Не из храбрости и не из спокойствия. Просто челюсть свело — от напряжения, от страха, о котором не хочется говорить, когда рядом сидят люди. Он упёрся в Васюка, пытался дышать ровно, но каждая секунда растягивалась до предела. Глаза метались, не в силах оторваться от потолка, в который прижатым казалось небо.

Выход из пикирования был мучительно долгим.

Вокруг зашевелились лётчики, послышались пожелания врагу с указанием направления, сексуальной ориентации стрелявшего и пожеланиями встретить старость без известных органов. А Иван продолжал молчать, будто так он мог хоть чуть-чуть сохранить в себе равновесие, пока всё вокруг теряло опору.

Наган — это, конечно, глупо, но не сидеть же слепыми котятами в мешке и ждать, пока собьют! Он порылся в своём вещмешке, лежавшем под его головой, и нашарил там пару «ананасов» — гранаты Ф-1, припрятанные ещё на аэродроме. Тяжёлые, металлические, с крупными насечками. Родные. Их вес успокаивал.

Спереди раздался крик:

— Двести пятьдесят!

— Принимай, фашист, пламенный комсомольский подарок! — наконец, чуть заикаясь, произнёс Евсеев заинтересованно смотрящему на него Васюку.

Сжав гранату левой рукой, он дёрнул чеку, сильнее сжимая запал. Правой потянулся к двери, чтобы выкинуть к чёрту этот кусок смерти навстречу летящему врагу — может, даже зацепить его.

И тут самолёт резко тряхануло. То ли воздушная яма, то ли очередь врага прошила крыло.

Левая рука сильно ударилась о жёсткое ребро двери. Ивану показалось, что хрустнула кость, и электрический разряд прошил его насквозь. И в ту же секунду пальцы сами разжались — от боли, от рефлекса, от ужаса.

Граната, щёлкнув запалом, покатилась по полу салона, вызывая короткую панику. Время пошло. Иван на секунду застыл. Даже не закричал. Он замер, сжимая вторую гранату, глядя, как первая — чёрная, тусклая — медленно простучала по фанерной обшивке, перепрыгнула через его ногу и подкатилась к Васюку.

Васюк, казалось, даже не вздрогнул. Он спокойно перевёл взгляд вниз — туда, где на полу, покатившись по фанерной обшивке, остановился чёрный шарик с насечками. Она легла у его сапога, будто специально выбрала это место, как капризный мяч на детской площадке. Он, не меняясь в лице, ловко дотянулся и поднял её одной рукой, как картофелину, словно в этом не было ничего особенного.

Затем Васюк неторопливо приподнялся и флегматично метнул гранату наружу — как будто отправлял пустую консервную банку за борт. Граната блеснула в воздухе и исчезла в ревущем потоке за бортом.

Не теряя темпа, он вытащил у замершего Ивана вторую гранату из руки. Щёлк — чека ушла. Плавный, уверенный бросок — и вторая граната последовала за первой.

А потом, будто ничего не произошло, Васюк ухватил Ивана за ремень, когда тот, полуприсев, хотел выглянуть наружу, понять, что там, где враг и кто стреляет. Белорус ловко дёрнул его обратно, как котёнка за шкирку, хлопнул дверцу, проверил защёлку, почесал плечо сквозь комбинезон и, наконец, улыбнулся — той своей ленивой белорусской улыбкой:

— Не бузи, камандзір, — весело проорал он, перекрикивая рёв моторов. — Во. А цяперь, як людзі, паляцім.

Самолёт вздрогнул.

Иван понял, что давно не дышит, и заставил себя вздохнуть.

Глава 27

Де Шляпендаль

25 августа 1937 года. Небо между Бильбао и Биарритцем.

Боня завалил свой «Фиат» в крутой вираж, развернулся так круто, как только позволил самолёт, и наконец пошёл на сближение — настойчиво, уверенно, с тем цепким упорством, которое всегда появлялось у него, когда пахло кровью. Целью был тот самый упрямый транспортник, который всё никак не желал покорно попадаться в прицел. Он как будто знал, что за ним идут. Знал — и упрямо не давался.

Боня зашёл сверху, стараясь держаться в слепой зоне — чуть сзади и чуть выше, вне сектора прямого обзора. Но транспортник вертелся и крутился, как уж на горячей плите, всё время оставляя его чуть сбоку и сбивая итальянцу прицел. Размашисто, тяжело, но — хитро и с упреждением. Будто кто-то у руля всё-таки понимал, что делает.

Боня злился. Каждый раз, когда он почти входил в линию атаки, транспортник дёргался вбок или срывался в плавный, но сбивающий разворот. Было ощущение, что тот просто издевается, как загнанный зверь, который знает лес лучше охотника.

Наконец расстояние сократилось — метров двести, не больше. Уже хорошо различимы опознавательные знаки, ещё чуть-чуть — и будут видны даже заклёпки на хвосте. Боня, вжавшись в сиденье, почувствовал, как его пальцы легли на гашетки, а по лицу поползла хищная улыбка — голодная, злая и настоящая. Та самая улыбка, которая у него появлялась, когда всё складывалось как надо.

И тут…

От транспортника резко что-то отделилось. Маленькое, тёмное, в то же мгновение потерявшееся в воздушной волне. Боня не сразу понял, что это, но в следующий миг небо перед его винтом пукнуло тугим, жирным хлопком. Облако дыма — чёрного и плотного — на мгновение развернулось прямо перед кабиной.

— Что за чёрт?.. — только успел выдохнуть он.

И сразу последовал второй взрыв, чуть ниже, ближе, точнее. Самолёт слегка вздрогнул, будто на что-то наткнулся в воздухе. Винт звонко взвизгнул, и по самолёту пошло лёгкое биение — как будто его схватила судорога.

Совершенно инстинктивно Бонифаций отдёрнул руку от гашеток, вцепился в штурвал, ловко двинул ручкой и вжал правую педаль, заваливая самолёт в очередной вираж.

Проклятый транспортник опять исчез из перекрестья прицельных линий.

И кто бы это ни был, тот в транспортнике знал, что делает.

А вот Боня — пока нет.

25 августа 1937 года. Небо около побережья Биарритца.

Люсьен де Шляпендаль спокойно набирал высоту над мерцающей гладью Бискайского залива. Погода стояла ясная, синяя, будто нарисованная, и его новенький «Блох» чувствовал себя в небе уверенно и даже немного самодовольно — почти как сам пилот.

Он так шикарно провёл время в Биаррице, пока техники возились с топливом. Успел перемыть кости начальству, обсудить с местными лётчиками последние слухи про перегруппировку подразделений и даже — что особенно ценно — насладился чашкой настоящего кофе, с терпкостью, как у хорошего коньяка.

Полигон оставался правее, под крылом — сегодня планировался заход со стороны моря, и Люсьен уже мысленно прокручивал, как он развернётся, выровняет машину и аккуратно пройдёт над мишенями, подарив операторам красивую серию вспышек.

Он бросил привычный взгляд по горизонту и уже начал плавный разворот, когда небольшая неправильность в небе царапнула его глаз. Где-то на пределе видимости, низко над водой, маячили две крошечные чёрные точки.

— Опять эти придурки прутся в закрытую зону! — раздражённо буркнул Шляпендаль, машинально подправляя курс. Он приник к козырьку прицела и даже слегка зажмурил один глаз, стараясь рассмотреть, кто же это такие умные.

25 августа 1937 года. Небо около побережья Биарритца.

Лёха буквально сросся с самолётом. Он не управлял им — он им был. Чувствовал каждое движение, каждый лёгкий изгиб фюзеляжа, каждый взмах пропеллера, каждый «вздох» мотора, когда обороты проседали или, наоборот, взмывали вверх, как испуганная лошадь. Самолёт дрожал под ним, шептал, тянулся, сопротивлялся — но слушался.

Из салона сыпались короткие команды:

— Слева! Заходит! Триста!

— Триста пятьдесят! Справа в горизонте!

— Двести пятьдесят, вправо уходит, наверх!

Он слышал и впитывал их, как сводки с фронта, даже не отвечая. Ответом были действия. Реакция и инстинкт.

Сзади, в небе, вязко и упорно висел «Фиат» — упрямый, словно идущий по следу пёс, то набирая, то теряя, но не отставая. Лёха вспомнил всё, что умел, весь свой богатый арсенал финтов, виражей, обманок и наё***ок, которые выделывал даже когда ещё летал на ободранном «У-2» под Севастополем.

Он заставлял спокойный, ранее гламурный лайнер — послушный, в меру надёжный, в целом сейчас вялый — выделывать небывалые трюки. Это был не бой — это был цирковой номер, поставленный в отчаянии, но с проклятой точностью.

Он показывал, что уходит вправо — вяло, будто сдался. И в последний момент сбрасывал обороты левому мотору, резко давил на левую педаль, и самолёт нырял вбок, сваливаясь почти в штопор — но не до конца. Он вырывал его в середине пути, ломая через крыло, и «Фиат» снова проскакивал мимо, теряя возможность стрелять, теряя драгоценные секунды.

Но каждый манёвр пожирал высоту. По чуть-чуть. По десяткам метров. Потом по тридцати. Потом по пятидесяти. Это был обмен — свобода за пространство, жизнь за небо.

И небо, чёрт побери, постепенно кончалось.

25 августа 1937 года. Небо около побережья Биарритца.

Точки росли и вскоре стали уже узнаваемыми силуэтами — биплан и моноплан, один за другим, с небольшим превышением. Люсьен прищурился, рука на штурвале чуть дрогнула.

— Биплан… На «Фиат» очень похож! А второй… какой-то явно двухмоторный транспортник.

Ситуация начала складываться в странную картину. Периодически от «Фиата» в сторону транспортника тянулись дымные трассы, он явно вёл огонь, атаковал, потом отваливал в сторону и поднимался снова, стараясь занять удобную позицию. А транспортник, тяжёлый, явно перегруженный, пытался изо всех сил уйти от атаки, делая невозможные для своей конструкции пируэты.

— Ну что за ерунда! — удивился Люсьен и выругался по-французски, коротко, зло, почти про себя:

— Putain de merde!

Он даже не осознал, что сказал это вслух — просто гнев вырвался наружу, сквозь зубы, как пуля сквозь ткань. Всё происходящее — атака на гражданский самолёт, дёрганый силуэт «Фиата», дым над морем — казалось настолько абсурдным и грязным, что другого языка для реакции у него не осталось.

Он толкнул ручку газа почти до упора вперёд. Мотор радостно рявкнул, резво добавил обороты, и «Блох» мягко, как хорошо выдрессированная собака, рванулся навстречу приближающейся парочке. Люсьен чуть наклонился вперёд, приник к прицелу и уже в полном сосредоточении начал сокращать дистанцию, стараясь в голове сопоставить высоту, скорость, угол захода.

Самолёты неслись почти навстречу друг другу с сумасшедшей скоростью, и совсем скоро Люсьен к своему удивлению ясно разглядел гражданский серебристый двухмоторный самолёт — с обтекаемыми гондолами двигателей, с закруглёнными консолями крыла и аккуратной остеклённой кабиной, и рядом сверкающих на солнце иллюминаторов. Элегантный, лёгкий — совсем не военный. Настоящий гражданский лайнер. Даже слишком изящный для военного неба.

А вот на киле лайнера — сначала расплывчато, потом всё резче, как всплывающее изображение в проявителе, — вырисовались три вертикальные полосы. Голубая, белая, красная.

Французский триколор! Как его часто рисуют на бортах почтовых машин и правительственных самолётов.

Люсьен даже прищурился на всякий случай, глядя на сияющие на солнце разноцветные полосы, но ошибиться было невозможно.

Это был французский самолёт!

У него внутри что-то дёрнулось — не гнев и не страх, а нечто гораздо более личное. Как будто он увидел, как кто-то подтирается знаменем полка.

На глаза словно легла пелена.

— Nom de Dieu… — выдохнул Люсьен почти с омерзением. — Какие суки… какие-то суки пытаются сбить французский борт!

Он больше не думал. Не анализировал. Все разговоры о нейтралитете Франции, закрытых секторах, о том, чья сегодня очередь проставляться за вылет, — всё исчезло. Осталась кровь, нервы, реакция, всё то, что много лет забивалось под китель, когда он служил в ВВС.

Правая рука, как будто без команды, щёлкнула тумблеры в боевое положение. Зелёная лампочка призывно подмигнула ему, давая понять — система готова. Пальцы привычно легли на гашетки, легко, уверенно и не впервые. Он слегка наклонился вперёд, вбирая всем корпусом линию прицела, и пушки теперь глядели точно туда, где скакал на бреющем полёте итальянский биплан.

Где-то в глубине памяти, невесть почему, всплыла известная картина, хранимая в семье — шевалье Франсуа де Шляпендаль, лейтенант мушкетёров при дворе Людовика XV — смотрит на него, опираясь на шпагу.

Именно он, согласно семейным преданиям, поймал в Бресте переодетого английского шпиона, был ранен, за что и получил от короля титул виконта. Потом была Революция, побег в Бельгию и годы забвения.

И вот теперь, спустя полтора века, его далёкий потомок Люсьен де Шляпендаль снова был капитаном.

Снова военным лётчиком.

И у него была цель.

25 августа 1937 года. Небо около побережья Биарритца.

Лёха выровнял свой «Энвой» после очередного сумасшедшего финта прямо над самой водой, так низко, что казалось, винты вот-вот начнут чертить пенные борозды на поверхности. Самолёт казался повис у него на руках, был тяжёлый, вялый, как выжатый лимон, и Лёха с остервенением, почти судорожно пытался вытянуть его вверх, выгрызая у неба хоть сколько-то метров высоты.

Рукоятки оборотов были вдавлены вперёд до упора, настолько, что, казалось, уже загнулись вокруг стопоров — как будто сами рвались ещё дальше, в пустоту, в невозможное. Двигатели выли, напрягаясь, крича не просто на высоких оборотах — а на пределе отчаяния. Стрелки температуры давно дрожали в красной зоне.

На горизонте уже бледно-жёлтой полоской вырастал пляж, тот самый, французский, широченный, песочный. С шансом. С границей.

Сзади прозвучал голос — без паники и без надрыва. Ровный и спокойный, как приговор:

— Зашёл справа. Двести. Выше — сто.

Лёха не оглянулся. В этом не было смысла. Он и так знал, чувствовал, словно второй самолёт дышал ему в затылок.

В боковом стекле уже была видна цепочка аккуратных пулевых пробоин, вытянутая на левом крыле, будто кто-то протыкал карандашом металл. Осколки краски, задранный алюминий, полоска рваного металла — но пока это было не критично.

В мозгу Лёхи мелькнула предательская мысль. Быстрая и короткая, как моргнуть, но пронзившая всё:

«А если… если прямо сейчас сбросить обороты? Аккуратно приводниться — и, глядишь, их спасёт французская береговая охрана… флот… или таможня?..»

Руки не послушались. Они продолжали бороться и жили своей жизнью. Крепко держали штурвал, всё ещё чувствовали, как крыло подрагивает в потоке набегающего воздуха, как немного — самую малость — приподнимается нос.

25 августа 1937 года. Небо около побережья Биарритца.

Мимо капота на миг мелькнул удирающий французский борт, и Люсьен, поймав в прицел силуэт биплана — знакомый до боли, с огромным ртом воздухозаборника и дурацкими тонкими ногами в обтекателях, — сжал губы, взял упреждение и нажал на гашетки.

Две 20-миллиметровые пушки на консолях крыльев взревели с такой силой, будто он на полной скорости переехал стиральную доску, и самолёт затрясся, словно мечтая вырваться из его рук. Люсьен вцепился в ручку управления, зарычал сквозь зубы, как будто это помогало удерживать курс, и аккуратно соединил огненную струю трассеров с корпусом биплана.

Механики свели пушки его «Блоха» — выставили convergence de tir — на четыреста метров для стрельбы по щитам, и именно на этой дистанции «Фиат» и вошёл в пекло. Снаряды ударили в левое крыло, в двигатель, в фюзеляж — и биплан налетел на очередь, как дровина на циркулярную пилу.

В детстве Люсьен гостил у деда по матери на лесопилке в Ландесе и на всю жизнь запомнил, как целое ещё дерево налетает на бешено вращающийся диск циркулярной пилы. Взрыва не последовало — просто резкий рывок, звук рвущейся плоти и летящие в стороны ошмётки. Только сейчас вместо древесины в стороны полетели части, только что бывшие самолётом.

«Фиат» распилило пополам. Буквально. Лопнувшее крыло, вывернутый двигатель, дым, что-то отвалилось и загорелось в воздухе.

Видимо, лётчику всё же повезло. Уже когда Люсьен, развернувшись, прошёл мимо обломков и снова взял курс на транспортник — а теперь он видел точно: это был пассажирский самолёт, с широкими окнами и гражданской маркировкой — над морем качался купол парашюта.

Грязно-белый, словно выцветшая совесть итальянца.

Люсьен скривился, сбросил обороты и пробормотал сквозь зубы:

— Охладитесь, итальяшки проклятые… Полезно искупаться. Пока наша береговая охрана вас не вытащит и не поспрашивает как следует. Если акулы с вами раньше не проведут воспитательную беседу. Qu’ils crèvent, ces salauds…

Шляпендаль сбросил газ, двигатель послушно смягчил рёв до ровного, уверенного гула. Скорости самолётов почти выровнялись, и «Блох» плавно подошёл сбоку, слева от серебристого французского лайнера — метрах в тридцати — и понемногу начинал обгонять своего подопечного.

Люсьен скользнул взглядом по изодранному крылу — обшивке со следами пробоин, дымящему левому мотору, надорванной кромке крыла…

И вдруг — он увидел лицо пилота.

За штурвалом, в шикарно остеклённой кабине транспортника, сидел совсем молодой парень — лет двадцати пяти, не больше. В шлемофоне с сетчатой вставкой сверху, какой больше годился военному лётчику, чем гражданскому пилоту. Лицо у него было усталое, заросшее щетиной, с синяками под глазами, но в тот момент, когда он заметил Шляпендаля, его лицо преобразилось. Он заулыбался и радостно помахал рукой, как будто это был не воздушный бой, а случайная встреча на шоссе.

Люсьен в ответ вскинул руку, двумя пальцами коснувшись края шлема, будто слегка отдал честь — по-лётному, с тем изящным и чуть ленивым французским шармом, с каким кивают знакомым на набережной.

Ещё миг лицо его было сурово-невозмутимым, но через пару секунд губы дрогнули, и он улыбнулся — неофициально, по-человечески, как улыбаются незнакомцу, которого вдруг очень хочется видеть живым.

Вечер долгого дня 25 августа 1937 года. Аэродром Биарритца.

Махнув крыльями в прощальном жесте, истребитель легко, как ласточка, умчался вдаль, скользя по небу.

Лёха с облегчением нашёл глазами полосу — аэродром недалеко от побережья. Биарритц, французская полоса спасения и — возможно — новая головная боль.

Самолёт зашёл на глиссаду с тяжёлой вальяжностью, будто сам не верил, что вот сейчас его приключения закончатся. «Энвой» грузно плюхнулся, коснулся колёсами травы, подпрыгнул, снова коснулся и начал долго-долго катиться по полосе, будто не мог остановиться, будто хотел накатом дотянуть прямо до стоянки.

Наконец тормоза взяли своё, шасси скрипнули, и самолёт медленно свернул с полосы, заруливая на стоянку.

Как только самолёт замедлил ход и свернул на стоянку, в салоне будто прорвало плотину. До этого все сидели сжатыми, молчаливыми тенями, но теперь, когда фюзеляж перестал дрожать, когда стало ясно, что они на земле, раздался гул голосов. Лётчики заговорили все сразу — перебивая друг друга, возбуждённо, хрипло, словно стремясь не упустить момент, пока небо не передумало и не утащило их обратно.

Лёха, не торопясь, стащил шлемофон и обернулся в салон. Он помедлил, как перед прыжком в ледяную купель на Рождество, а потом медленно, с усилием вылез из кресла.

— Ну что, товарищи испанские туристы, служба экспресс-доставки приветствует вас на гостеприимной земле Франции! — громко крикнул он, перекрывая шум в салоне. — А теперь начинается самое интересное!

Лётчики замерли и с интересом уставились на самозваного руководителя туристического бюро.

Наш герой оглядел салон, поправил вихры на голове, снова обрёл привычную нагловатость и добавил:

— Оружие прячем немедленно. Сдаём паспорта мне. Моментом. Я попробую договориться с таможней за всех. Если будут что-то спрашивать — улыбаемся и машем. И говорим длинный набор испанских слов — без разницы каких! И ни слова по-русски. Даже неопределённое местоимение «бл**» — только через зубы.

Салон загудел, засмеялся и зашевелился.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Московское золото и нежная попа комсомолки. Часть Четвертая

Content

Московское золото и нежная попа комсомолки. Часть Четвёртая.

Глава 1 Вдох глубокий, руки шире!

Глава 2 Улыбаемся и машем!

Глава 3 Это все потому что у кого-то слишком узкие двери!

Глава 4 Говорят мы бяки-буки!

Глава 5 Как выносит нас земля!

Глава 6 Удача пахнет керосином

Глава 7 Лайди-лайди, лайди-лайдай…

Глава 8 Хренов знает что

Глава 9 Акробатика с привкусом

Глава 10 Поздно пить «Боржоми»

Глава 11 Удирантен унд стрелянтен ай моментен!

Глава 12 Подлодка с крылышками

Глава 13 Хроники альтернативного будущего

Глава 14 Там кость одна!

Глава 15 Одна сплошная Ебатури

Глава 16 Чудо-Юдо

Глава 17 «Слоненок»

Глава 18 Бобики в гостях у Барбоса

Глава 19 Шахер — махер

Глава 20 Полундра и Куча мусора

Глава 21 Дерьмо и Мировая Революция

Глава 22 Чико, где Нико?

Глава 23 Йопп

Глава 24 Марселлес Уоллес сам кого хочешь на***ет!

Глава 25 «Хрен меня сломишь, жизнь хороша!»

Глава 26 Опля!

Глава 27 Де Шляпендаль

Nota bene