Вячеслав Огрызко

Юрий Бондарев

* * *

© Огрызко В. В., 2025

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2025

Вместо предисловия

Неразгаданная скрытность

Юрий Бондарев – одна из вершин советской литературы. Он – зачинатель «лейтенантской прозы», его повесть «Батальоны просят огня» давно стала классикой. Романы «Горячий снег», «Тишина», «Берег», «Выбор» многократно переизданы и экранизированы. Много лет он входил в руководство Союза писателей России, а позже возглавлял его.

Но что известно о его жизни? Да почти ничего. Почитайте его включённые в пятый том автобиографий советских писателей (он вышел в 1988 году) записки. Пять страниц текста – но даже без перечисления этапов жизненного пути.

Чем было вызвано это желание писателя не касаться подробностей своей биографии? Может, Бондарев отличался излишней скромностью? Я бы так не сказал – он имел и тщеславие, и амбиции. Один только пример. Ещё в начале 80-х годов прошлого века он задумался о судьбе собственного архива и стал откладывать даже квитанции от почтовых переводов из журналов. И потом на протяжении многих лет к нему регулярно приезжали из Ленинграда сотрудники Пушкинского Дома – чтобы все накопленные квиточки, записочки, блокнотики вместе с рукописями переправить в Институт русской литературы, в архиве которого уже был создан фонд Бондарева.

К слову, очень долго ничего в печати не сообщал о себе и другой писатель военного поколения – Владимир Богомолов. Но он, правда, и не создавал в академических институтах свои фонды. Позже нашлось одно из объяснений многолетней скрытности Богомолова. Он ещё в 1944 году перешёл служить из системы Наркомата обороны в органы государственной безопасности, и, видимо, не все эпизоды, связанные с участием Богомолова в особых отделах армейских подразделений, подлежали рассекречиванию. Но Богомолов молчал не только о своей службе. Он никогда не рассказывал, почему до 1949 года носил фамилию Войтинский, что заставило его потом взять фамилию матери Богомолец и когда он стал подписываться Богомоловым. Какие-то вещи выяснились уже после его смерти (и то, подчеркну, не все).

А что было скрывать Бондареву? Почему он никогда не рассказывал о том, какой сложный и в чём-то трагический путь прошёл его отец? Кое-что можно было предположить только после чтения романа писателя «Тишина». Или другой вопрос: почему Бондарев, направленный незадолго до Победы в военное училище, не стал продолжать военную карьеру и демобилизовался? Как складывалась его творческая судьба, как родились его первые произведения? На эти вопросы, важные для любого писателя, ответов тоже нет.

Мне не раз приходилось встречаться с Юрием Бондаревым. Первый раз я беседовал с ним ещё в 1988 году, а последний – весной 2015 года. В каждую встречу я пытался задавать писателю вопросы биографического характера, но он почти всегда от них уклонялся. Ну не хотел Юрий Васильевич рассказывать о своём прошлом! И ничего поделать с ним было нельзя.

В какой-то момент я полез в архивы, а потом стал расспрашивать знакомых писателя. И мне многое открылось. Самое главное: Юрий Васильевич прожил очень долгую и интереснейшую жизнь, в которой было всё: война, любовь, предательство друзей, творческие взлёты и поражения, зависть коллег, травля идейных противников, – и ничто его не сломило. Такая судьба во многом поучительна. О ней не грех рассказать во всех подробностях.

А почему сам Бондарев очень многое о себе скрывал, остаётся только догадываться…

Родом из детства

Стало уже аксиомой: мы все родом из детства. Но что известно о детстве Юрия Бондарева? Очень и очень мало.

Сам Бондарев в разные годы опубликовал несколько автобиографичных текстов, но ни в одном из них никаких подробностей не привёл. «Родился в 1924 году на Урале, – написал он в горбачёвскую перестройку. – Детство провёл в Москве. После окончания средней школы ушёл на фронт» («Советские писатели. Автобиографии». Том V. М., 1988. С. 92). Кто были его родители и каким образом они попали в Москву, об этом писатель никогда особо не распространялся.

Биографы Бондарева – а их у него было немало, вспомним хотя бы Ивана Козлова, Юрия Идашкина и Владимира Коробова – тоже по поводу происхождения писателя и первых лет его жизни были не очень словоохотливы. То ли не имели на этот счёт подробной информации, то ли писатель сам когда-то запретил им углубляться в эту тему.

Помню, я как-то перешерстил все статьи критика Ивана Козлова, который сошёлся с Бондаревым ещё в конце 50-х годов прошлого века. В конце концов я наткнулся на его предисловие к двум повестям писателя, «Батальоны просят огня» и «Последние залпы», переизданным в Гослитиздате в начале 1966 года. Критик сообщил, что Бондарев родился 15 марта 1924 года на Южном Урале, в городе Орске, в семье народного следователя. Позже общавшийся много лет с Козловым другой критик, Борис Леонов, посоветовал мне поискать в архивах черновики этого предисловия. Но разве Козлов – классик, чтобы наброски к его статьям держать в главных архивохранилищах страны?

Как выяснилось, однако, Леонов знал, что рекомендовал. Козлов классиком не был, но многие материалы, которые он готовил в середине 60-х годов для однотомника Бондарева, сохранились в РГАЛИ в фонде издательства «Художественная литература». Так вот: когда критик написал заказанное ему предисловие, редактор содрогнулась – в нём была одна вода. Она потребовала, чтобы Козлов хотя бы немного рассказал о биографии своего героя. Тогда критик сделал несколько вставок к своему тексту. В частности, он сообщил, что Бондарев родился «в семье сотрудника ВЧК» (РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 9. Д. 200. Л. 5). Однако это уточнение издательское начальство в текст предисловия так и не вставило.

Впоследствии чуть больше, чем Козлов, рассказал об отце Бондарева другой критик – Владимир Коробов. В 1984 году он в своей монографии о писателе сообщил, что по отцу у его героя корни были уральские, крестьянские. «Василий Васильевич Бондарев, отец будущего писателя, – утверждал Коробов, – только начал крестьянствовать, как был призван на войну, Первую мировую; в девятнадцатом году, во время Гражданской, вступил в партию большевиков, активно участвовал в становлении Советской власти на Урале. Работал народным следователем, а потом, получив юридическое образование, в коллегии адвокатов. Жизнь и работа складывались так, что все двадцатые и начало тридцатых годов прошли в постоянных разъездах и переездах. Уже с сыном на руках Бондаревы колесили по Оренбуржью, Южному Уралу, Средней Азии. Путь в Москву (в конце 1931 года) пролегал через Ташкент» (Коробов В. Юрий Бондарев. М., 1984. С. 21–22).

Но всё ли Коробов сообщил об отце Бондарева? Сдаётся, что он многое по каким-то причинам утаил. Что я могу добавить? Пока не очень многое. Прежде всего назову год рождения Василия Бондарева: 1896-й. И место: село Новомихайловка Оренбургской губернии.

А дальше-то что было? Все биографы Бондарева всегда подчёркивали только одно, что отец писателя работал (или всё-таки служил) народным следователем. Такие должности действительно одно время существовали. Впервые их ввели ещё в 1918 году, но положение о них было принято лишь осенью 1922 года. Каждый народный следователь закреплялся за конкретным следственным участком, имел при себе секретаря и рассыльного и при содействии милиции вёл предварительное следствие. Однако в 1928 году институт народных следователей упразднили, а все их полномочия отошли к органам прокуратуры.

Должен признаться, что мне пока ни в одном архиве не удалось выявить ни одного документа, в котором бы рассказывалось об отце Бондарева как народном следователе. Одно время я много общался с историком Олегом Капчинским, работающим на кафедре теории, истории государства и права в Академии труда и социальных отношений. Так вот, он давно занимается двумя темами: историей ВЧК и исследованием взаимоотношений спецслужб с отечественным кинематографом. И в одной из бесед Капчинский сказал мне, что ему не раз попадались документы, в которых Василий Бондарев фигурировал как сотрудник информотделения Орского отдела то ли ВЧК, то ли уже ОГПУ. Правда, он не мог вспомнить, в какие конкретно годы отец Бондарева работал в спецслужбах: до или после назначения его народным следователем. Остаются открытыми и другие вопросы: с какой должности Василий Бондарев в конце 1931 года отбыл из Ташкента в Москву и куда его в столице определили? Вряд ли ему предложили место рядового адвоката. Работавший одно время в аппарате Союза писателей России под началом Юрия Бондарева прозаик Борис Шереметьев как-то признался мне, что лично видел документы, в которых отец писателя значился как бывший военный прокурор.

Сам Бондарев ниаких воспоминаний о своём отце не оставил (во всяком случае, мне они не попадались). Есть только одна его небольшая миниатюра из цикла «Мгновения», которая так и называется: «Отец». Но это – чистая лирика. Бондарев рассказал, как весной 1936 года двенадцатилетним мальчишкой вдруг по-другому посмотрел на отца. «Мне бросилось в глаза: он оказался невысокого роста, короткий пиджак, некрасив, брюки, нелепо поднятые над щиколотками, подчёркивали величину довольно стоптанных старомодных ботинок, а новый галстук, с булавкой, выглядел словно бы ненужным украшением бедняка. Неужели это мой отец? Лицо его всегда выражало доброту, уверенную мужественность, а не усталое равнодушие, оно раньше никогда не было таким немолодым, таким негероически-безрадостным».

Но, заметьте, писатель не проронил в этой миниатюре ни слова о том, кем же был его отец.

Не очень много Бондарев и его первые биографы рассказали и о матери писателя. Её звали Клавдия Иосифовна, в девичестве она носила фамилию Гришаенко. Коробов выяснил лишь, что отец Клавдии Иосифовны родом был из Полтавы и какое-то время работал на железной дороге. А где и когда мать писателя встретила Василия Бондарева и вышла за него замуж, пока остаётся неизвестным.

Итак: 15 марта 1924 года в семье Бондаревых родился первенец. Уже на склоне лет писатель в беседе с нижегородским литературоведом Валерием Сдобняковым рассказал о том, что осталось в его памяти о проведённом в Орске на берегу Урала раннем детстве: «До сих пор ясно помню знойный полдень, июль, горячий песок обжигает пятки, Урал блещет, сверкает, как расплавленное серебро, он весь в фонтанах искр, в радужных брызгах купающихся, повсюду ликующий детский смех, радостные крики – воскресный день на сказочной реке, куда мама привезла меня порезвиться в прибрежном песке и, конечно, в воде. Помню несказанное наслаждение барахтаться и кувыркаться на мелководье, куда допускала меня мама, наблюдая за мной с берега. Я упирался ручонками в дно, бултыхал ногами, изображая плавание взрослых и, ожидая одобрения, смеясь, смотрел на маму, следившую за мной счастливыми, порой тревожными глазами. Это был детский рай…» («Литературная Россия». 2011. 22 октября).

Кое-что Бондарев успел перед смертью поведать о своих первых годах в Орске и журналисту из газеты «Правда» Виктору Кожемяко (журналист привёл слова писателя уже после его смерти). «Я, – рассказывал Бондарев журналисту, – родился на Урале, в городе Орске. Хорошо помню знойный день, залитую солнцем реку Урал и себя, барахтающегося в первозданно чистой воде, где над донной галькой мелькали тёмные спины пескарей. Мне было тогда года три. И хорошо помню дом с резными наличниками, стоявший на бугре у самого берега» («Правда». 2020. № 34. 15–18 мая).

Вскоре после смерти Бондарева Кожемяко вспомнил ещё один рассказ писателя из его детства. Приведу и его: «Мой отец был народным следователем, всю свою молодость ездил по южным уральским степям. С отцом ездили мать и я. Любовь к степи, жаркому запаху трав, безграничному простору синевы, к полыхающим в ночи звёздам, к утренней росе, печальным осенним закатам, к случайным дорожным встречам не остывает во мне до сих пор» («Правда». 2020. № 34).

В 1927 году Василий Бондарев был переведён в Ташкент. Но какую должность он занял на новом месте, пока выяснить не удалось. Точно известно, что почти сразу после переезда в Ташкент его жена родила второго ребёнка – дочь Элеонору.

В Центральной Азии Бондаревы провели почти четыре года. Но их сын это время почти не запомнил. Только в 2005 году поведал журналисту Владимиру Винникову: «И был жаркий, с арыками и карагачами, Ташкент, – где я прожил до шести лет» («Завтра». 2005. 1 ноября).

В 1931 году Василий Бондарев был вызван в Москву, но кто именно и для чего его позвали в столицу, до сих пор остаётся тайной. Пока неясно и то, какую ему в советской столице предложили работу (внучка писателя Вера не исключает, что её прадед имел отношение к спецслужбам). Жильё Бондаревым выделили в Замоскворечье, в Большом Спасоболвановском (ныне 1-м Новокузнецком) переулке, 4, в доме, который когда-то принадлежал конфетной фабрике. Они получили две комнаты в коммуналке, рассчитанной на шесть семей, с общим коридором и общей кухней. Все соседи оказались тоже приезжими – правда, они перебрались в Москву из близлежащих к столице губерний.

Добавлю: когда уже Бондаревы крепко осели в Замоскворечье, мать Юрия перевезла в Москву из Полтавы своего отца – деда Иосифа, как его звал маленький Юрий. Этому дедушке приспособили небольшой уголок в одной из комнат, который от других помещений был отделён шифоньером.

В ту пору самого Юрия более всего тянуло на Яузу пускать кораблики и в голубятню. История района его тогда не интересовала. Он не сильно задумывался о том, что по соседству с его домом в течение многих десятилетий находился храм Спаса Преображения, который власть закрыла прямо перед переводом отца в Москву (снова он открылся только в 1992 году). Вообще в семье Бондаревых тогда не были приняты разговоры о прошлом и о вере – все предпочитали грезить светлым будущим.

В 1936 году Клавдия Бондарева родила третьего ребёнка – сына Евгения. Проблем в доме, естественно, прибавилось. А она ведь ещё продолжала работать в детском саду. Поэтому часть забот легла на плечи старшего сына Юрия. Он стал отвечать за походы в булочную и молочную. На него также повесили переноску со двора в квартиру дров и доставку воды. Но стоило появиться свободной минутке, как парень сломя голову бежал на улицу или на Яузу.

Его увлечения в 1984 году подробно перечислил критик Владимир Коробов: «гимнастика в школьном зале до закрытия, футбол и волейбол на всех площадках и до полного обалдения, купание в Канаве, Яузе и Москве-реке до синих цыпок, велосипед (чаще всего чужой) до поры, когда уже и с зажжённой фарой ничего не видно; и страшные истории, рассказанные в сарае, и киношка (куда надо попасть без билета) про войну, и тайные папироски за липой на заднем двору, и поиск челюскинцев по репродуктору, и праздничные колонны демонстрантов (пристроиться и вместе с ними прошагать), и первая личная тайна – конопатая девчонка из соседнего двора» (Коробов В. Юрий Бондарев. М., 1984. С. 11).

Замоскворечье стало для Бондарева во второй половине тридцатых годов самым родным уголком. Позже герой его романа «Горячий снег» – командир огневого взвода Николай Кузнецов скажет: «…ни за что я своё Замоскворечье не променяю, сидишь зимним вечером, в комнате тепло, голландка топится, снег падает за окном, а ты читаешь под лампой, а мама на кухне что-то делает». В слова Кузнецова Бондарев вложил свои чувства конца 30-х годов.

Другим очень близким для него уголком перед войной стала деревенька Чемша на берегу реки Белая. Там жил его дядя Фёдор Гришаенко (мамин брат). У дяди подрастал свой сорванец – Сашка, который был на полтора года старше Юрия. С ним Бондарев во второй половине 1930-х годов проводил каждое лето: вместе рыбачили, бегали за местными девками, бузили.

А интересовала ли Бондарева тогда, в школьную пору, литература? Уже в 1979 году он в интервью критику Юрию Идашкину признался: «Но в 9-м классе литературу невзлюбил: то, что нас заставляли делать с образами классических героев, очень напоминало прозекторскую» (журнал «В мире книг». 1979. № 2. С. 61). Правда, это не помешало ему перед войной поучаствовать в выпуске школьного юмористического журнала.

Ещё несколько важных добавлений. В Москве Бондарев учился в школе № 516 (она располагалась на Лужниковской улице, которую впоследствии переименовали в улицу Бахрушина). Там его в сороковом году приняли в комсомол. После девятого класса он, по одной из версий, переехал в Ташкент. Одно время я был уверен в том, что Бондарев перебрался к отцу, который, видимо, вновь получил назначение в Центральную Азию. Но я ошибался. 3 апреля 1951 года Бондарев, впервые подав документы в Союз писателей, сообщил, что в Москве он окончил 9 классов. «Затем по состоянию здоровья я уехал к родственникам в Ташкент, там окончил 10-й класс». А занимался он, добавлю, в ташкентской школе № 157. Впрочем, по другой версии, в Ташкенте Бондарев учился первую военную осень.

Как бы то ни было, в июне 1941 года Юрий Бондарев вернулся в Москву. Но для чего: для летнего отдыха или для получения аттестата? Это до сих пор остаётся неясным.

Отдыха в любом случае не получилось – вскоре началась война.

«Всё сверкало, всё скрипело»

В конце июня 1941 года Бондарев и многие другие московские подростки были вызваны в райкомы комсомола. Ребятам предложили отправиться на рытьё окопов.

«Нас, – вспоминал Бондарев за три года до смерти, – послали под Смоленск и под Рославль. Всё было почти по-военному; всех разбили по взводам, расселили в крестьянских избах. Определили дневную норму: на каждого три кубометра земли» (Волгоградская правда. 2017. 14 марта). Уточню: местечко, где Бондарев рыл окопы, называлось Заячья Горка.

В самом конце июля немцы прорвали севернее Рославля нашу оборону. Занятые на рытье окопов московские подростки чуть не оказались в окружении. Начальство едва успело посадить ребятишек в последний поезд на Москву.

Вернувшись в столицу, Бондарев прямо с Киевского вокзала помчался к себе домой, в Замоскворечье. Но там он никого из родных не застал. Мать, бабушка, сестра и младший брат уехали в эвакуацию в Казахстан, в городок Мартук. Где в тот момент находился его отец, Юрий Васильевич в 2017 году журналистам не уточнил.

Ещё раньше, в 2009 году, писатель в беседе с публицистом Александром Арцибашевым рассказал, что отыскал уехавших из Москвы мать, сестру и брата в Мартуке: «Там были угольные шахты. Чтобы поддержать семью, летом устроился в местный колхоз. В аккурат уборка хлебов. Мужицких руков не хватало. Работал на лобогрейке, которую тянули две лошади. Меня поставили отгребать скошенную пшеницу. Ох, и тяжела работа! Вздохнуть свободно было некогда. На арбах возили скопы на зерноток, где их скирдовали, а потом молотили. По осени выдали четыре мешка пшеницы» («Наш современник». 2009. № 3. С. 245).

Но всё ли Бондарев рассказал в этих интервью? Ничего не запамятовал, ничего не перепутал? Он ведь так и не пояснил, когда и где закончил школу: в Москве в мае 1941 года или в первую военную зиму в Ташкенте. К тому же в беседе с Арцибашевым обнаружилась как минимум одна неточность. Писатель сообщил: «В марте 1942 года призвали на службу». Но по обнародованным Минобороны документам его призвали не в марте, а в августе 1942 года. Это сейчас несколько месяцев кажутся мелочью, но в войну был другой счёт. А до призыва Бондарев сначала работал на шахте в Казахстане, а потом в школе. К слову: на шахте тогда директорствовала его родная тётя, мамина сестра Мария Гришаенко.

Я нашёл в разных архивах несколько вариантов автобиографии Бондарева и собственноручно заполненные им листки по учёту кадров. В них свой первый военный год писатель осветил по-разному.

Сравним три документа. Первый – это автобиография, написанная Бондаревым 29 сентября 1955 года при поступлении на киносценарные курсы. Читаем: «В 1941 г. в июле месяце находился на оборонных работах на подступах к Москве, в Смоленской области. После окончания работ я поехал к семье, эвакуированной в Среднюю Азию. 10-ый класс заканчивал в Ташкенте» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 26. Д. 10. Л. 3).

Второй документ – это автобиография Бондарева, датированная уже 6 октября 1964 года. Она писалась для Комитета по Ленинским премиям. Писатель в ней также указал, что десятый класс заканчивал в эвакуации в Ташкенте (РГАЛИ Ф. 2916. Оп. 2. Д. 161. Л. 26).

Третий документ датирован осенью 1950 года. Собираясь принять участие во Втором всесоюзном совещании молодых писателей, Бондарев заполнил кучу разных анкет и, кроме того, написал новый вариант своей автобиографии. «В начале войны, – рассказал он о себе, – был на оборонных работах в Смоленской области. В период с октября 1941 г. по август 1942 г. работал в селе Вознесенском Чкаловской области. Работал в колхозе, учителем в средней школе, затем откатчиком и забойщиком на шахте „Мартук-уголь“. В августе 1942 г. призван в армию» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 35. Д. 140. Л. 2). Про окончание Бондаревым школы в Ташкенте в этом документе ничего не сказано.

После сравнения трёх автобиографических текстов возникает вопрос: так Бондарев сразу после возвращения с рытья окопов уехал к эвакуированной матери в Мартук и находился там до самого призыва в армию или всё же сначала вернулся в Ташкент, чтобы получить аттестат, и только после этого выехал в Мартук, откуда потом ушёл в армию?

Кое-какие ответы я нашёл в автобиографии, которую Бондарев собственноручно написал 3 апреля 1951 года для Союза советских писателей. «После окончания ‹оборонных› работ, – сообщил писатель, – я вернулся в Москву и поехал к семье, которая была эвакуирована в Казахстан, село Вознесенское. В Москве оставался отец. В селе Вознесенском Мартукского района Чкаловской области я работал в колхозе „Заветы Ильича“, на шахте „Мартукуголь“, затем – учителем в средней школе, преподавал военное дело и физкультуру».

Всё это Бондарев тогда же, в 1951-м, отразил и в личном листке по учёту кадров. Приведу фрагмент из заполненного им 21-го пункта «Выполняемая работа с начала трудовой деятельности»:

«август 1941 – октябрь 1941 – работал в колхозе „Заветы Ильича“, Чкаловская обл., Мартукский район, село Вознесенское.

октябрь 1941 г. – декабрь 1941 г. – откатчик и забойщик на шахте „Мартукуголь“, Чкаловская обл., Мартукский р-н.

декабрь 1941 г. – август 1942 г. – преподаватель физкультуры и военного дела, Вознесенская средняя школа».

Тут только одна неточность: Мартукский район на тот момент граничил с Чкаловской (позже Оренбургской) областью, но входил в состав Актюбинской. Но в этот листок по учёту кадров никак не вписалась учёба в ташкентской школе № 157. А эта учёба была – писатель сам это подтвердил в более позднее время. В годы, которые сейчас называют застойными, он несколько раз выдвигался на Государственные премии и в связи с этим регулярно заполнял листки по учёту кадров и заново писал автобиографию. И вот что он сообщил о себе 28 октября 1975 года: «Десятый ‹класс› заканчивал во время войны, эвакуированный вместе с семьёй в Среднюю Азию (Ташкент), затем – Казахстан (Мартук)» (РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 3. Д. 98. Л. 34). Спустя семь лет, 15 декабря 1982 года он в листке учёта кадров в графе «Трудовая деятельность» заполнил: «1941 – средняя школа № 157, учащийся, г. Ташкент» (РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 4. Д. 195. Л. 12 об.).

В августе 1942 года Мартукский райвоенкомат призвал Бондарева в армию и направил его во Второе Бердичевское пехотное училище. Что это было за учебное заведение? Его создали зимой 1940 года на Украине, в городе Славута, поэтому именовали сначала Славутским училищем. Через полгода с небольшим командование перевело его в Бердичев. Когда началась война, училище передислоцировали сначала в Тамбов, а затем в Чкалов, где тогда размещался также штаб Южно-Уральского военного округа. Но в Чкалове условия для жизни и занятий курсантов отсутствовали. Начальство вынуждено было разместить ребят в четырёх бараках, каждый из которых вмещал пятьсот человек. Спали курсанты на трёхъярусных нарах. В училище были страшные недокомплекты учебных винтовок, станковых и ручных пулемётов, миномётов. Поэтому летом 1942 года командование перевело его в Актюбинск, где остались пустыми казармы переброшенной на фронт 101-й стрелковой бригады.

Главной задачей пехотного училища было ускоренное обучение курсантов, подготовка из них младших командиров, и прежде всего командиров взводов для стрелковых полков. Но до сих пор неясно, в каком качестве Бондарев находился в военном училище: в качестве курсанта или солдата из роты обслуживания. Документы на этот счёт исследователям до сих пор недоступны. Бытует версия, что осенью 1942 года ситуация на фронте из-за немецкого наступления на Сталинград резко обострилась, нашим войскам стало остро не хватать живой силы, поэтому часть курсантов, учившихся в Актюбинске, командование оторвало от занятий и направило в военно-формировочные лагеря под Тамбов, откуда была только одна дорога – на фронт. Но, по другим данным, даже в конце труднейшего сорок второго года военное начальство курсантами не разбрасывалось. Да, оно всё больше сокращало сроки обучения ребят в училищах, но всех их отправляло на фронт уже как минимум младшими лейтенантами и командирами взводов. А Бондарев получил только сержантскую должность командира расчёта 82-миллиметровых миномётов, но не стрелкового отделения.

Сразу скажу: я не собираюсь из этого делать какие-то глобальные выводы и кого-то в чём-то подозревать. Я считаю, что в войну нужны были и солдаты-пехотинцы, и сержанты-артиллеристы, и курсанты, и лейтенанты – командиры взводов. Все несли свою службу. Всем приходилось несладко. И все как могли приближали Победу. Но точность всё-таки никогда не была лишней. И почему писатель избегал детализировать армейскую часть своей биографии, какие у него имелись мотивы, пока остаётся неясным.

После тамбовских лагерей Бондарев был направлен в 308-й стрелковый полк 98-й дивизии. Она была сформирована осенью 1941 года на Дальнем Востоке и первое время обороняла наши дальневосточные границы. Но в середине лета 1942 года, когда немцы начали новое наступление, её срочно перебросили на Дон. Самые тяжёлые бои тогда завязались в районе Клетской, там 98-я дивизия понесла большие потери, и её вывели в резерв под Тамбов. На тот момент соединением командовал полковник Иван Серёгин. Вновь на фронт дивизию направили в начале зимы 1942 года. 11 декабря она высадилась на перегоне Верхние Липки – Лог, далее последовал двухсоткилометровый марш, а уже 18 декабря доукомплектованная дивизия вступила в первый бой на южном фланге Сталинградской битвы.

Спустя годы Бондарев кратко изложил свой боевой путь в автобиографии, в том варианте, который он представил чиновникам, отбиравшим и утверждавшим участников Второго всесоюзного совещания молодых писателей. 30 сентября 1950 года он сообщил: «Воевал на Сталинградском фронте в составе 98 стрелковой дивизии 308 стрелкового полка. В декабре месяце контужен и получил обморожение. После госпиталя (Ст‹арая› Рачейка, Куйбышевской области) направлен в 23 Киевско-Житомирскую стр‹елковую› дивизию 89 стр‹елковый› полк. В ноябре 1943 г. ранен, пролежал в госпитале до января 1944 г. Затем в рядах 121 Рыльской-Киевской Краснознамённой дивизии участвовал в боях за освобождение Левобережной Украины, Польши, дошёл до границы с Чехословакией. В конце 1944 г. послан в Чкаловское училище зенитной артиллерии им. Орджоникидзе. После окончания училища в декабре 1945 года со званием „младший лейтенант“ уволен в запас по ранению.

Награждён 2-мя медалями „За отвагу“, медалями „За оборону Сталинграда“, „За победу над Германией“.

В члены ВКП(б) вступил в 1944 г. на фронте» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 35. Д. 140. Л. 2–2 об.).

Но вернусь к тому, как Бондарев в декабре 1942 года попал на фронт. Уже в 2011 году он рассказывал литератору из Нижнего Новгорода Валерию Сдобнякову, как сложился его первый день: «Мой первый день на фронте – это железный скрип снега под ногами, встречный ледяной ветер, ожигающий до колючей боли лицо, почти срывающий с головы ушанку, одеревеневшие пальцы в рукавицах, ошпаривающее свирепым холодом железо нашего орудия. И первая ночь – подобие сна на снегу, на ветру, под горящими в косматых кругах сталинградскими звёздами в чёрном небе. Тогда мы были молоды, полны надежды и веры, и нами владело неисчезающее чувство: скорее, скорее на передовую! И было потом первое утро войны, когда в кромешном аду перемешались небо и земля, орудия и танки, неузнаваемые лица солдат и пикирующие „Юнкерсы“» («Литературная Россия». 2011. 22 октября).

В одном из первых же боёв под Котельниковом Бондарева контузило. Правда, Владимир Коробов в своей монографии утверждал, что его героя тогда ранило осколком в левую ногу. Он, писал критик, «пролежит несколько чесов на тридцатиградусном морозе в ожидании санитаров, обмороженного, его отвезут в медсанбат, оттуда в полевой госпиталь для тяжелораненых в Старую Рачейку, станцию в Куйбышевской области» (Коробов В. Юрий Бондарев. С. 28).

Другой биограф писателя, Татьяна Синицкая, писала, будто в боях под Котельниковом Бондарев был «контужен, получил обморожение и лёгкое ранение в спину» (сеть «Дзен». Синицкая Т. «Мы научились согревать…». 2020. 1 апреля).

А что рассказывал сам писатель? Читаем его «Мгновения»: «Нет, я никогда не забуду жестокие холода под Сталинградом, когда всё сверкало, всё скрипело, всё металлически звенело от мороза: снег под валенками, под колёсами орудий, толсто заиндевевшие ремни и портупеи на шинелях. Мы своим дыханием пытались согреть примерзавшие к оружию руки, но это не помогало. Потом мы научились согревать руки о горячие стреляные гильзы. Мы стреляли по танкам и лишь согревались в бою и хотели боя, потому что лежать в снегу в мелком выдолбленном окопе возле накалённого холодом орудия было невыносимо».

Однако подробности первых боёв под Котельниковом Бондарев не сообщил. Только в 2009 году он кое-что согласился поведать публицисту Александру Арцибашеву. По его словам, стояли крепкие морозы: «Из наспех перевязанной ноги сочится кровь. Кругом степь – ни души. В азарте наступления все ушли вперёд, а меня подтащили к стоявшему в поле разбитому трактору и оставили одного, сказав, что скоро вернутся. Вот уже и сумерки – никого нет. На мне телогрейка и шинель. Озяб. Достал флажку со спиртом, подаренную наводчиком, сделал несколько глотков. Вроде согрелся. Не знал, что алкоголь только усиливает кровоток. Боли не чувствовал. Одна мысль в голове: „Не замёрзнуть бы“. На небе высыпали крупные оледеневшие звёзды. Стал впадать в забытьё, перед глазами поплыли круги, какие-то видения… Всю ночь пролежал на снегу. Обморозил лицо, руки. Впоследствии кожа сходила пластами» (Наш современник. 2009. № 3. С. 246).

Так что всё-таки произошло с Бондаревым в декабре 1942 года? Весной 2024 года Министерство обороны рассекретило несколько хранящихся в Центральном архиве ведомства документов о советских писателях и разместило на сайте в мультимедийном историко-познавательном разделе «Живые книги о главном. Правда войны в произведениях писателей-фронтовиков». Так вот, в этом разделе указано, что Бондарев получил контузию и обморожение пальцев обеих стоп и был госпитализирован. Минобороны даже привело на интернет-сайте подлинник карточки учёта раненых и больных. Из нее следует, что 28 декабря 1942 года Бондарев попал в эвакогоспиталь 3632, а 24 февраля 1943-го был переведён в эвакогоспиталь 3275, который располагался на станции Старая Рачейка в Куйбышевской области (под него власти отдали помещения Дома отдыха имени Чапаева и сельской больницы).

После лечения Бондарева сначала демобилизовали. Этот факт был зафиксирован в картотеке раненых, которая велась в эвакогоспитале 3275. Приказ вышел 18 июня 1943 года, но потом его отменили, и Бондарев отправился в 89-й стрелковый полк 23-й стрелковой дивизии Воронежского фронта, который уже в середине осени был преобразован в 1-й Украинский фронт. В полку его назначили командиром уже 76-миллиметрового противотанкового орудия. Из своего орудия он палил по фашистам близ Сум и за это был в первый раз представлен к медали «За отвагу».

Правда, награда нашла Бондарева лишь в конце осени 1943 года. 14 ноября вышел приказ по 89-му полку. В нём было сказано: наградить… Далее цитирую текст приказа:

«1. Командира орудия 76 м/м пушки гвардии сержанта Бондарева Юрия Васильевича за то, что он в боях в районе села Боромля, Сумской области с 13 по 17 августа 1943 года, следуя в боевых порядках нашей пехоты, метким огнём своего орудия уничтожил три огневых точки, одну автомашину, одну противотанковую пушку и 20 солдат и офицеров противника.

1924 года рождения, член ВЛКСМ с 1942 года, русский, призван в РККА Актюбинским городским Военным комиссариатом. Домашний адрес: город Москва, Большая Спасская улица, Болвановский переулок, дом 14, квартира № 2».

В этот приказ закрались несколько неточностей. Одна из них: Бондарева призвал в армию не Актюбинский горвоенкомат, а Мартукский. Вторая описка касалась номера дома, в котором семья Бондаревых жила до войны: 4, а не 14.

В сентябре 1943 года войска Воронежского фронта полностью освободили Сумщину и вышли к Днепру. Дальше предстояло форсирование Днепра. Но для успешного наступления необходимо было захватить и удержать хотя бы несколько клочков земли на правом берегу Днепра. Частям 23-й стрелковой дивизии было приказано создать плацдарм на Каневском участке.

Операция началась 26 сентября. По некоторым данным, расчёт орудия, которым командовал сержант Бондарев, высадился на правом берегу Днепра одним из первых. О том, с чем тогда столкнулись наши бойцы, отчасти можно представить по сохранившемуся в Центральном архиве Министерства обороны журналу боевых действий 23-й дивизии (ЦАМО. Ф. 1096. Оп. 1. Д. 5). Читаем:

«26.9.43.

Боевое распоряжение от 26.9.43

23 сд приказано форсировать р. Днепр с задачей захватить Селище и дальше наступать в направлении выс‹от› 175.9, 137.8, 2.32.8, 131.5 с ближайшей задачей овладеть рубежом: Бобрица (исх) Ситники.

27.28. 9.43. Части выполнили поставленную задачу.

29.9.43. Боевое распоряжение

23 сд с 1845, 1593 ИПТАП, дивизионом 83 ГМП при поддержке 334 ОГМД до ввода в бой 3 гв. стр. МК наступать в направлении Студенец, Куриловка, Казаровка с ближайшей задачей овладеть рубежом: Зай Скаты выс. 223, 8, Студенец

30.9.43 Боевое распоряжение

23 сд с прежними средствами удаления с утра 30.9.43 наступает в направлении Студенец.

Ближайшая задача овладеть: выс. 223, 8, Студенец и войти на рубеже: Зай Скаты выс. 223, 8, Студенец.

1.10.43 Боевое распоряжение

Составлено о проведённом наступлении 117 и 225 от 30.9.43, где отмечены существенные недостатки в ведении наступления.

2.10.43 Боевое распоряжение

Командир дивизии решил:

С наступлением темноты ввести в бой прибывшее пополнение и к исходу дня 2.10.43 выйти на рубеж Справа – горизонтально Южнее буквы „Д“ ‹нрзб› „дача“.

Слева – вост. часть оврага у моста – вост. окр. Демице.

Справа – 30 сд (стрелковая дивизия. – В. О.)».

Каневский плацдарм 23-я дивизия удерживала почти месяц. Её заменили другими частями лишь 22 октября. А потом началось новое наступление. В ноябре Бондарев со своим орудием попал возле Житомира в окружение. Его тогда ранило, но однополчане своего командира не бросили. Его смогли вытащить и отправить под Киев в посёлок Загальцы в госпиталь. Там в палате он и узнал, что за бои на Сумщине награждён медалью «За отвагу».

Вновь в строй Бондарев встал в январе 1944 года. Правда, в старую, ставшую уже родной часть его не вернули – он получил назначение в 297-й артиллерийский полк 121-й стрелковой дивизии. Начались бои за освобождение Западной Украины. Бондарев вступил в партию и вскоре снова отличился. 30 марта он отразил танковую контратаку фашистов, и его представили к очередной награде.

Приказ о вручении Бондареву второй медали «За отвагу» был подписан командиром полка 21 июня 1944 года. Наградить, говорилось в приказе:

«3. Командира орудия 4-й батареи – гвардии старшего сержанта БОНДАРЕВА Юрия Васильевича за то, что 30 марта 1944 года противник, стремясь вернуть г. Каменец-Подольск, перешёл в контратаку при поддержке танков. Тов. БОНДАРЕВ встретил немецкие танки и пехоту огнём своего орудия с открытой ОП. Один танк был подбит и пехота рассеяна. Контратака противника была отбита.

1920 года рождения, член ВКП(б), русский. Призван в РККА Актюбинским РВК Казахской ССР. Домашний адрес: г. Москва, Большой Спасо-Богатовский переулок, дом 4, кв. 2».

В спешке, правда, начальство спутало год рождения Бондарева: он появился на свет не в 1920-м, а в 1924-м году. Ошиблось оно и в домашнем адресе Бондарева – переулок, как уже говорилось, назывался Большой Спасо-Болвановский.

Со своим полком Бондарев вошёл в Польшу и почти дошёл до Чехословакии. Однако в ноябре 1944 года его отозвали в штаб и направили доучиваться в военное училище, но уже не в Актюбинск, а в Чкалов, и не на командира стрелкового взвода, а на офицера-артиллериста.

В Чкалове Бондарев узнал о Победе. Естественно, его радости не было предела. Он, как и все курсанты, ликовал. Но буквально через несколько дней ему сообщили, что уже после официальной капитуляции гитлеровских войск в Австрии погиб его двоюродный брат Александр Гришаенко, с которым он в детстве вместе рыбачил на реке Белая у маминой родни.

В Чкалове Бондарев проучился до декабря 1945 года. После окончания училища его собирались направить на Дальний Восток, но он распорядился своей судьбой по-другому и, сославшись на имевшееся ранение, демобилизовался в звании младшего лейтенанта. Военная карьера оказалась ему неинтересна.

Годы в литинституте

Бывший фронтовик вернулся к родителям в Москву и стал искать себе место в мирной жизни. Какими были эти поиски? Есть несколько версий. Одну из них в середине 60-х годов привёл критик Иван Козлов. Он тогда по заданию Гослитиздата писал вступительную статью к готовившемуся переизданию двух повестей Бондарева – «Батальоны просят огня» и «Последние залпы», – но перемудрил по части теории, и редакторы попросили его заменить неудавшиеся куски с анализом бондаревских текстов на простые и внятные рассказы о судьбе героя. Выполняя задание издателей, критик встретился с писателем, порасспросил его о прошлом и потом набросал следующую вставку к предисловию: «В 1945 году Бондарев думал о Горном институте ‹…› Гражданской специальности у Бондарева не было. Помышлял о Горном институте, об авиационно-технологическом и даже начал заниматься на подготовительном отделении последнего. Но душа влеклась не к технике, а к искусству, и он поступил в институт кинематографии, а оттуда в 1946 году ‹перевёлся› в Литературный институт им. Горького» (РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 9. Д. 200. Л. 9).

Но всё ли Козлов изложил верно? Ничего ли не перепутал? Кстати, а что сам Бондарев рассказывал о своём послевоенном вхождении в мирную жизнь? Увы, развёрнутых описаний на эту тему писатель не оставил. Но кое-что он всё-таки поведал в конце 1967 года начинающей киносценаристке Рене Шейко, которая одно время крутилась в московских кинокругах. Бондарев признался ей:

«После фронта мне непреодолимо хотелось стать шофёром, может быть, потому, что всю войну служил в артиллерии на конной тяге и очень завидовал всяческим колёсам. Я поступил на шофёрские курсы. Но вскоре узнал, что есть в Москве институт ВГИК, который готовит людей, как мне казалось тогда, почти фантастических профессий – актёров, сценаристов, кинорежиссёров. И я попробовал рискнуть поступить туда. В это время один товарищ, прочитавший тетрадку моих военных рассказов, посоветовал мне подать заявление в Литературный институт имени Горького. И это решило мою судьбу. Так я попал в творческий семинар Константина Георгиевича Паустовского» («Литературная газета». 1967. 5 декабря).

Подведём предварительные итоги. Из черновиков критика Ивана Козлова к литературному портрету Бондарева и полузабытого интервью писателя следуют как минимум три вещи. Первое: бывший фронтовик после демобилизации поступил на шофёрские курсы. Второе: летом 1946 года он был принят во ВГИК. И третье: в том же году Бондарев, не дождавшись начала занятий во ВГИКе, перебрался в Литинститут.

Но что из перечисленного подтверждается документально? Только факт зачисления в 1946 году в Литинститут. Никаких материалов, которые указывали бы на поступление Бондарева на шофёрские курсы и во ВГИК, пока ни в одном архиве выявить не удалось. Возможно, он ни на курсы, ни во ВГИК никакие документы и не подавал, а только собирался. Правда, в нескольких листках по учёту кадров, заполнявшихся им в середине 60-х годов, я нашёл запись о пребывании его с января по лето 1946 года в Московском авиационно-технологическом институте. Бывший фронтовик занимался на подготовительном отделении, но почему его потом не зачислили на первый курс, выяснить не удалось (впрочем, нельзя исключать, что он сам бросил этот институт, предпочтя заняться литературным трудом).

Вернусь к интервью, которое Бондарев дал в 1967 году Рене Шейко. Из него следовало, что пробовать писать бывший фронтовик стал ещё в военном училище, и, когда демобилизовался, уже имел тетрадку с военными рассказами. Подчеркну: именно с военными. Бондарев сказал, что один товарищ посоветовал ему с этой тетрадкой отправиться в Литинститут.

Здесь всё верно, ничего не перепутано. (Жаль, правда, что Бондарев не упомянул фамилию и круг занятий своего товарища, указавшего ему дорогу в Литинститут.)

Чем это подтверждается? Косвенно – сохранившимися набросками Ивана Козлова к его вступительной статье. Он пишет, что до поступления в Литинститут у Бондарева уже имелись один рассказ и одна повесть. Героем рассказа был фронтовик, потерявший на войне обе ноги (с ним автор лежал в одном госпитале), но и в таком состоянии его не оставляло мужество. А в повести шла речь о солдате, который, придя с фронта домой, узнал об изменах любимой девушки.

Но есть и более убедительные доказательства того, что Бондарев пришёл летом 1946 года в приёмную комиссию Литинститута не с пустыми руками. В архивах сохранилась рецензия на первые его вещи (их, кстати, было не две, а три). Подготовил отзыв бывший эмигрант Александр Дроздов: он в то время был правой рукой у только что назначенного главным редактором журнала «Новый мир» Константина Симонова, но ещё подрабатывал и в Литинституте. И отзыв этот был вообще-то не в пользу Бондарева. Дроздова смутила не недостаточная выписанность бондаревских героев – ему не понравился уклон бывшего артиллериста в Леонида Андреева, творчество которого всегда вызывало у советских литначальников большие сомнения.

«Во всех рассказах Юрия Бондарева, – написал Дроздов 15 июня 1946 года в своём отзыве, – живёт чувство обречённости несчастью, мир его героев страшен и тяжёл, они не видят выхода из своих страданий. В первом рассказе боец, изуродованный войною, калека, лежит в госпитале и, по его ощущениям, нет ему возврата домой. Ни к матери, ни к любимой девушке. Кому он нужен? Его томят тяжёлые сны, и маниакальная идея владеет им: выброситься из окна. Довольно сильно описано, как этот калека забирается на подоконник. И ужас перед самоубийством.

Второй рассказ – о фронтовике, вернувшемся в опустошённый дом, где он никого не находит из семьи.

Третий – о девушке, которая любит другого, недостойного.

Смысл: страдание пришло в мир. Нагнетание страдальческих чувств в рассказах проведено назойливо, и самый отбор слов направлен к этой единственной цели. „Он ощущал себя невероятно опустошённым, с невыразимым чувством тоски и обиды, словно кто-то отнял у него святое чувство меры. Ему хотелось обнять руками фонарь, прислониться лбом к его холоду и заплакать“ („Он вернулся“). „Девушка поворачивает лицо к молодому человеку с обиженным внутренним огнём в больших глазах“ („Однажды вечером“).

Это уже что-то от леонид-андреевщины в её нарицательном смысле – что, впрочем, и отвечает намерениям молодого автора. Литературные способности у него несомненно есть, но они направлены в ложную сторону» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 1. Д. 1208. Л. 130).

Этот отзыв чуть не поставил крест на дальнейшей творческой судьбе Бондарева. Ну кому в Литинституте нужен был человек с декадентским, скажем так, душком?! Тем более что преподавательский состав института хорошо помнил, из-за чего в вузе в 1944 году произошла чистка и директора Гавриила Федосеева заменили на автора «Цемента» Фёдора Гладкова. Напомню: в институте в разгар войны уличили в «антисоветской деятельности» ученика Виктора Шкловского Аркадия Белинкова, который проповедовал непонятные многим чиновникам теории ОПОЯЗа, и только заступничество Алексея Толстого спасло этого студента от смертной казни (расстрел ему заменили восемью годами лагеря).

Кто отстоял Бондарева и добился его зачисления в 1946 году в Литинститут, до сих пор неизвестно. Правда, уже в нулевые годы критик Бенедикт Сарнов сообщил, что в 1946 году в институт ещё до сдачи вступительных экзаменов, сразу после рассмотрения творческих работ приняли всего трёх человек – Бондарева, Тендрякова и его. Об этом он узнал от своего отца, которого попросил выяснить итоги творческого конкурса, поскольку боялся зайти в Литинститут.

Сам Бондарев много лет везде и всюду утверждал, что его приняли исключительно благодаря Константину Паустовскому. Даже в одном из последних интервью – весной 2014 года – писатель говорил о роли Паустовского в его зачислении в Литинститут. «Поступая в Литинститут, – рассказывал Бондарев киноведу Алексею Коленскому, – показал секретарю приёмной комиссии несколько стихов. Очень умная девица попалась: прочитала, сложила листочки пополам, порвала и бросила в корзину. Сказала: „Юра, забудьте про это!“ К счастью, на рассказы обратил внимание Паустовский, зачислил на свой семинар – без экзаменов» (Культура. 2014. 12 марта).

Но Бондарева то ли память подвела, то ли он по каким-то причинам не захотел сказать всей правды. На первом курсе его консультировал не Паустовский, а другой советский классик – Фёдор Гладков. К слову, в 1946 году этот писатель был не просто преподавателем, он занимал пост директора Литинститута, и порядки при нём там царили похлеще, чем в солдатской казарме.

«Человек совсем неплохой, но, увы, непомерных амбиций, пытавшийся тягаться с самим Горьким, – рассказывал о нём критик (и, кстати, одногодок Бондарева) Андрей Турков, – он завёл в Литинституте свои порядки, порой граничившие с самодурством (например, велел убрать портреты Маяковского и Шолохова). В частности, вместо того чтобы просто, как то надлежало, вновь зачислить в студенты вернувшихся с фронта, таких как я, стал тому препятствовать: дескать, ещё надо выяснить, достойны ли они учиться в „его“ институте, не новое ли это „потерянное поколение“, наподобие того, о котором много писала западноевропейская литература после Первой мировой войны!» (Воспоминания о Литинституте. Кн. 1. М., 2008. С. 515).

Осенью 1946 года, кроме упомянутых Бондарева, Тендрякова и Сарнова, в Литинститут были приняты также Эдуард Асадов, Владимир Бушин, Виктор Гончаров, Григорий Поженян, Владимир Солоухин, Григорий Фридман (потом он взял себе псевдоним Бакланов), Семён Шуртаков…

К слову, Фридман вскоре стал лучшим другом Бондарева. У них оказалось много общего. Оба воевали в артиллерии, оба неровно дышали к технике (Фридман перед войной учился в авиационном техникуме, а Бондарев, напомню, всю весну 1946 года провёл на подготовительных курсах авиационно-технического института). Что ещё интересно? Так совпало, что летом 1946 года Бондарев и Фридман по отдельности проходили через сито Дроздова. Но если в рассказах Бондарева Дроздов уловил душок «леонид-андреевщины», то главы из романа Фридмана «Три года» ему не понравились натурализмом (по его мнению, молодой автор «охотней обращался к пережиткам, чем жизни»). В общем, с первого захода Фридман творческий конкурс не прошёл. И только после вторичного рассмотрения и обсуждения его рукописи Дроздов сказал, что принять Фридмана можно только в том случае, «если останется свободная вакансия». Ну а потом Бондарев и Фридман оказались в семинаре Фёдора Гладкова.

Я уже приводил фрагмент воспоминаний критика Андрея Туркова с рассказом о том, как Гладков относился к бывшим фронтовикам. Он опасался их самостоятельности. Ведь многие бывшие солдаты и офицеры не собирались подчиняться институтской дисциплине, могли позволить себе и выпивки в самых неожиданных местах, и неблагозвучную лексику, и ругань начальства.

Особенно много хлопот дирекции Литинституа доставлял бывший диверсант Григорий Поженян. Его в войну представляли к званию Героя Советского Союза, но, как впоследствии рассказывал адмирал Ф. Октябрьский, военный совет флота вынужден был отозвать документы, поскольку в ходе Эльтигенского десанта Поженян выбросил за борт политработника. А уже в институте бывший диверсант, как выяснилось, хранил несданный боевой пистолет.

5 ноября 1946 года Гладков потребовал провести с первокурсниками собрание и осудить Поженяна и попавших под его влияние Солоухина, Бушина и Ларина. Я нашёл в архиве протокол того собрания, приведу фрагмент:

«Присутствовало 19 человек (студенты)

Ведёт собрание парторг т. Годенко

Слово предоставляется секретарю партийной организации института т. Соловкину

1. т. Соловкин говорит о случае нарушения студенческой дисциплины, о факте хулиганства, совершённом группой студентов института (Поженян – Фофанова Лариса и др.). Такая безответственность студентов может превратить ин‹ститу›т в „шарашкину фабрику“. т. Соловкин призывает коллектив к критическому обсуждению студенческой дисциплины. Вопрос посещения, особенно по основам марксизма-ленинизма, является серьёзным вопросом, отражающимся на общей успеваемости. Удивление вызывает т. Солоухин, который всегда считался положительным товарищем и его участие является, вероятно, простой случайностью. Руководством института факты нарушения дисциплины воспринимаются с большим беспокойством. т. Соловкин призывает осудить явления непосещения и недисциплинированности. У нас нет неполитического искусства, а тем наиболее в литературе. Активисты – прошу от вас и серьёзности.

2. Выступает директор института т. Гладков. Он говорит – это не случайность (вечеринка и каждое проявление определённых нравов и стремлений). Есть люди, которые уродливо проявляют свой „задор“, вплоть до хулиганств и грубости. т. Поженян своим отношением к учёбе обрёк себя на исключение. Мы поверили Поженяну при поступлении, а он не оправдал себя ни как орденоносец, ни как человек. Солоухин, как, попал случайно. Прежде всего необходимо держать честь института и студента на должной высоте…» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 2. Д. 886, лл.1–1 об).

Из студентов наибольшую активность на собрании проявили Михаил Годенко, Григорий Фридман (Бакланов) и Бенедикт Сарнов. Но каждый из них вёл свою линию. Скажем, Годенко негодовал по поводу своего однокурсника Владимира Бушина («Сегодняшнее поведение т. Бушина требует серьёзного обсуждения»). Фридман просил пересмотреть решение об исключении Ларина, призывая проявлять «больше внимания друг к другу». А Сарнов хотел, чтобы начальство заменило доцента Витошкина на другого, который лучше бы разбирался в литпроцессе.

Бондарев, судя по протоколам, предпочёл на собрании отмолчаться, и Поженян этого не забыл. Может, поэтому он впоследствии отзывался о писателе лишь в негативном ключе.

Поступая в Литинститут, Бондарев собирался продолжить военную тему. Но Гладков, давно уже ориентировавшийся исключительно на Агитпроп ЦК, знал, что эта тема вызывали у верхов весьма болезненную реакцию и за нее легко можно было оказаться в ряду неугодных авторов. Неслучайно он настраивал своих студентов писать о мирном времени. И Бондарев с Фридманом упорствовать не стали – они нашли новые темы.

В целом Гладков был доволен этими двумя своими учениками. Подводя итоги их первого года обучения, он обоим выдал положительные характеристики. У Бондарева старый мастер отметил наблюдательность, вдумчивость и склонность к обобщению. «Если он ещё недостаточно свободно владеет литературной техникой, а бедность словаря мешают ему быть экономным в слове, – отметил Гладков, – его хорошее знание жизни и людей, чтение и работа над собой дают основание полагать, что он добьётся больших успехов. Это политически зрелый человек и в своих рассказах и в выступлениях обнаруживает широкую осведомлённость во всех областях советской действительности и всегда требователен к идеологической ясности в своих рассказах и в произведениях товарищей. Это один из самых строгих и принципиальных критиков. Его последний рассказ „Ранней весной“ вполне литературен, хотя в некоторых местах и требует внимательной доработки. Он рекомендован для напечатания в альманахе» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 1. Д. 1208. Л. 129).

Признал Гладков наличие таланта и у Фридмана. Но к нему он отнёсся более критически («Герои его рефлексируют и бредят ‹…› Ему нужно много работать и научиться находить нужные темы»).

Но вообще-то из всего курса тогдашнее литинститутское начальство более всего ценило Бондарева и Шуртакова. Давая в мае 1947 года информацию об итоговом заседании кафедры советской литературы и творчества (её тогда возглавлял критик Григорий Бровман), «Литературная газета» привела мнение преподавателей: «Хорошие рассказы о жизни современной колхозной деревни написали Бондарев и Шуртаков» («Литературная газета». 1947. Май).

К слову, вузовское руководство тогда ещё не предполагало, что часть первокурсников из числа бывших фронтовиков, объединившись с некоторыми студентами более старших курсов, выступят против Гладкова. В числе закопёрщиков оказался, в частности, Фридман-Бакланов. Он потом рассказывал: «Вообще Гладков имел виды на наш курс: фронтовики. И на отчётно-выборном партийном собрании он подходил к каждому из нас, дышал в ухо: надо избрать в партком представителя райкома. И указывал в президиум. Там уже сидели, привезена была на трон мужеподобная баба. И вот она станет секретарём парткома института. Нам это не понравилось, жив ещё был в нас вольный дух. Мы не избрали в партком ни её, ни его. Ректор – не член парткома, такого быть не могло. И Гладков подал в отставку. Шофёр передавал его слова: „Вместо адреса студенты поднесли мне пощёчину…“» (Бакланов Г. Жизнь, подаренная дважды. М., 1999. С. 100).

Правда, Бакланов умолчал о том, какое участие в тех событиях принял его тогдашний лучший друг Бондарев, с которым их позже развели идейные споры.

Но не надо думать, что вся учёба в Литинституте сводилась к обсуждению рукописей студентов на семинарах известных писателей и критиков. Программа вуза включала в себя и много других предметов, в частности таких, как история советской литературы и теория литературы. Какие-то курсы вёл ученик знаменитого Валерьяна Переверзева – Геннадий Поспелов. Он написал несколько учебников, в которых Бондарев мало что понял. Уже спустя годы он, работая в редакции «Литературной газеты», рассказывал коллегам на «летучке», как непросто ему было учиться что в школе, что в институте. Приведу фрагмент стенограммы редакционного совещания от 31 мая 1960 года:

«Преподавание литературы. У меня также возникла мысль об этом. Гоголя я, извините, до сих пор не понял и не особенно люблю, потому что в школе мне когда-то говорили: Манилов – продукт того-то, Чичиков – продукт того-то. Толстого я только в институте понял. Тургенева до сих пор переварить не могу. Был у нас такой учебник – Поспелова. Я, помню, пытался на уроке рассказать то, что прочитал в статье Писарева. „Садитесь, Бондарев, двойка. Нужно вот так – как в учебнике“» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 4. Д. 2533. Л. 61).

Сразу после ухода Гладкова из Литинститута встал вопрос: кому передать его учеников. Семинары прозы тогда в этом вузе вели Николай Замошкин, Валентин Катаев, Владимир Лидин, Константин Паустовский, Константин Федин… До сих пор неизвестно, сами студенты, занимавшиеся у Гладкова, выбрали себе новых руководителей или за них всё решило начальство. Мы знаем лишь итог: Бондарев и Фридман оказались в семинаре Паустовского. К Паустовскому перешёл и другой ученик Гладкова – Семён Шуртаков, но он в круг Бондарева – Фридмана не вписался.

Впоследствии про семинары Паустовского были сложены легенды. Один из учеников мастера – Михаил Коршунов – рассказывал:

«Почти все наши были с ранениями, контузиями, много пережившие, убивавшие сами и посылавшие на смерть других. Володя Тендряков, Юра Бондарев, опалённые сталинградским огнём. У Юзека Дика не было кистей обеих рук… Боря Балтер, Лёва Кривенко, Оля Кожухова, Гриша Бакланов. Да, будущая „лейтенантская проза“… У всех биографии по-своему непростые. Константин Георгиевич это понимал. К себе в семинар он мог принять по одной-двум фразам. У меня, например, одна-единственная была фраза в рассказе „Живее“ ‹…› и Константин Георгиевич меня взял».

А за что Паустовский приветил Бондарева и Бакланова?

К сожалению, пока не удалось разыскать дневники семинарских занятий Паустовского. Не исключено, что они были уничтожены или сгнили в каких-нибудь сырых подвалах. Но кое-что донёс до нас Бондарев. В новелле «Мастер» он писал: «Слушая Паустовского на семинарах, мы впервые понимали, что творчество писателя, его путь – это не бетонированная дорога с удручающей и лёгкой прямизной, это не левады самодовольства, не честолюбивый литературный нимб, не эстрадные аплодисменты, не удовольствия жизни. А это – „сладкая каторга“ человека, судьбой и талантом каждодневно прикованного к столу. Это мужество и напряжение всех физических и душевных сил».

Прозанимавшись с Бондаревым год, Паустовский убедился, какой это яркий талант, но ещё требовавший, как любой другой бриллиант, серьёзной огранки. В конце второго курса он дал о своем ученике следующий отзыв: «Бондарев пишет непритязательно, неторопливо, простым языком. Хорошо пишет о детях. Бондарев – добрый писатель, как бы всегда приветливо улыбающийся своим любимым героям. Во всём, написанном Бондаревым, чувствуется мягкость, понимание человеческих радостей и страданий. Недостатком Бондарева является некоторая приглушённость, бескрасочность его прозы» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 1. Д. 1208. Л. 128).

О другом своём ученике, Фридмане (Бакланове), Паустовский высказался более сдержанно. Он не отрицал, что Фридман по-своему интересен, но его смущало, что тот пытался в свои вещи вместить всё, что уже узнал – не утруждая себя отбором фактов и впечатлений. «Способный и думающий автор, – отметил мастер о Фридмане весной 1948 года, – старается включить в одну повесть чуть ли не весь свой жизненный материал. Это очень отягощает повесть и затягивает, а порой и совсем останавливает действие» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 1. Д. 2451. Л. 75).

По принятым в Литинституте правилам, все студенты после второго курса должны были пройти летнюю практику. Подразумевалось, что будущие литературные работники месяц-два должны провести в глубинке, окунуться в жизнь провинции и набрать материал если не для новых повестей, то как минимум для газетных очерков. Уже 31 мая 1948 года остававшийся за директора Литинститута Василий Сидорин направил в Союз писателей СССР список из девяти студентов, которых предполагалось направить в регионы на практику. Среди этих студентов был и однокурсник Бондарева – Владимир Солоухин. Сидорин и завкафедрой советской литературы и творчества Григорий Бровман выдали ему следующую характеристику: «В. Солоухин творчески одарённый человек. По отзыву В. А. Луговского и П. Г. Антокольского является способным поэтом. Печатается в „Комсомольской правде“ и альманахе „Молодая гвардия“» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 15. Д. 946. Л. 235).

Но Солоухин не хотел ехать на практику абы куда. 4 июня 1948 года он попросил Сидорина дать «творческую командировку в район г. Шуша – оз‹еро› Севан. Это мне необходимо для сбора материалов на поэму, которую я задумал и заготовки которой у меня уже частично имеются» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 15. Д. 946. Л. 239). Еще он попросил Сидорина помочь с финансированием поездки.

Бондарев определился со своими планами чуть позже. 19 июня 1948 года он сообщил дирекции Литинститута:

«Я работаю над повестью из жизни нефтяников. Начальные главы повести уже написаны. Для того, чтобы собрать дополнительный материал, чтоб узнать жизнь, быт и работу нефтяников глубже, я прошу направить меня на июль – август месяц в район 2-го Баку (Ишимбаево).

Я состою в семинаре К. Г. Паустовского. Там читал несколько рассказов из жизни шахтёров. Участники семинара и его руководитель дали положительную оценку» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 15. Д. 882. Л. 26).

Дальше всё пошло по общей схеме. Сидорин и Бровман тут же подписали Бондареву краткую положительную характеристику. А 2 июля 1948 года своё решение вынес и секретариат Союза писателей СССР: студенту Литинститута выделили на поездку из средств Литфонда тысячу рублей старыми деньгами. Кстати, одновременно писательское начальство оформило творческие командировки Поженяну в Севастополь и Льву Кривенко (он, как и Бондарев, занимался у Паустовского) в Курск. Кривенко заканчивал повесть из трёх частей: в первой рассказывал о фронте, во второй – о госпитале и в третьей – о послевоенной колхозной жизни в Курской области.

Вообще-то с летними практиками студентов Литинститута не всё обстояло гладко. Расскажу такой случай. Весной 1948 года политуправление военно-морского флота попросило отправить нескольких питомцев творческого вуза на военные корабли, но дирекция вуза эту просьбу проигнорировала. Адмиралы были удивлены. Сидорин с Бровманом в своей объяснительной заявили: «Мы не можем посылать студентов на практику вопреки их желанию» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 15. Д. 882. Л. 20). После этого Сидорина и Бровмана вызвали на ковёр – литначальство сделало им строгое внушение. Оно указало на «отсутствие должной политико-воспитательной работы среди студентов, в связи с чем дирекция оказалась на поводу отсталых настроений и ошибочных взглядов студентов на творческую работу» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 15. Д. 882. Л. 15). Не тогда ли критик Бровман попал на заметку соответствующим органам?

Что касается Бондарева, то он летом 1948 года не ограничился одной поездкой на бакинские нефтепромыслы. 20 сентября 1948 года он письменно доложил Бровману о результатах своей летней практики. «С 13 ‹июля› по 17 августа, – сообщил он, – я находился в Приуралье, в районе 2-го Баку, в рыболовецкой артели и в тайге. В течение этого времени приходилось встречаться с людьми самых разнообразных профессий – от рыбака до нефтяника – и был набран материал. На основе подобранного материала сейчас работаю над повестью о девушке-враче и над рассказом о рыбаке» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 1. Д. 1208. Л. 133).

Повесть, однако, не получилась. Не во всём удался и рассказ.

Тем временем в институте стала сгущаться атмосфера. В вуз зачастили различные комиссии, началось деление на «чистых» и «нечистых». Одним из первых пострадал упомянутый завкафедрой советской литературы и творчества Григорий Бровман, обвиненный в ненужном эстетстве и в прививании студенчеству снобизма. Критик был уволен, а затем из института изгнали другого мастера, Павла Антокольского. Как раз тогда в разных сферах советской жизни разворачивалась борьба с «буржуазным космополитизмом», носителями которого обычно объявляли людей с еврейскими и вообще «подозрительными» фамилиями. Блюстители идейной чистоты подбирались уже и к Паустовскому. Страх тогда охватил многих студентов, но Бондарев был уверен, что лично его начавшиеся гонения не затронут. Он ведь состоял в партии, имел боевые медали, в декадентских настроениях не замечался, да и в своих рассказах не богемой восторгался, а писал про обыкновенных людей.

Старался не лезть в большую политику и наставник Бондарева Паустовский. Он большую часть времени на своих семинарах тратил на объяснение деталей и учил студентов оттачивать фразы. Много позже Бондарев вспоминал уроки учителя в своей новелле «Мастер»: «Слушая Паустовского на семинарах, мы впервые понимали, что творчество писателя, его путь – это не бетонированная дорога с удручающей и легкой прямизной, это не лавры самодовольства, не честолюбивый литературный нимб, не эстрадные аплодисменты, не удовольствия жизни. А это – „сладкая каторга“ человека, судьбой и талантом каждодневно прикованного к столу. Это нечастые находки и горчайшие сомнения, это труд и труд и вечная охота за неуловимым словом. Это мужество и напряжение всех физических и душевных сил. И мы понимали, что писатель – человек, который всей мощью своих усилий, опыта, ценой своих радостей и страданий должен совершить чудо – чудо, которое совершает женщина, рождая ребенка, – написать рассказ, повесть, роман, пьесу, то есть сотворить жизнь; родить героя с неповторимым лицом, характером, страстями – значит вложить в книгу самого себя без остатка, до опустошения».

К слову, рассказ «Река» Паустовский позже порекомендовал Фёдору Панфёрову, и он в феврале 1950 года был напечатан в журнале «Октябрь» (перед этим рассказ Бондарева «В пути» опубликовал журнал «Смена», что стало первой публикацией начинающего писателя).

После третьего курса Бондарев вновь отправился, как тогда говорилось, познавать жизнь. Отчитываясь перед кафедрой творчества за проведённые каникулы, он 21 сентября 1949 года сообщил: «В течение июля и августа месяца я был в творческой командировке в районе подмосковного бассейна, в Калуге, в Туле, на шахтах Саратовугля. В результате поездки был набран свежий материал для повести о шахтёрах, которую я пишу. Я изучал жизнь шахтёров от забоя до молодёжного общежития. Меня интересовала молодёжь шахт, комсомольская работа в забое, быт молодёжи. На новом материале я написал 2 главы повести и рассказ о молодых врубмашинистах» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 1. Д. 1208. Л. 131).

Добавлю: в переработанном виде рассказ Бондарева о врубмашинистах (имелись в виду операторы механизмов, работавших на шахтах) «Свежий ветер» потом напечатал в журнале «Октябрь» Фёдор Панфёров. Правда, специалисты нашли в описаниях работы врубмашиниста много ошибок.

Вернувшись после каникул в институт, Бондарев обнаружил много перемен. В вузе появилась масса новых начальников. Так, инстанции прислали в институт нового заместителя директора – Василия Смирнова. А завкафедрой литературного мастерства вместо Бровмана стала Вера Смирнова. Нельзя сказать, что это были совсем неизвестные в писательских кругах люди. Смирнов жил в Ярославле и писал в основном о крестьянстве. Литературный генералитет ценил его за написанную перед войной повесть «Сыновья». А руководству Агитпропа ЦК ВКП(б) понравилась напечатанная в 1947 году в ленинградском журнале «Звезда» смирновская вещь «Открытие мира». Но Смирнов сам нуждался в хорошем образовании – университет он так и не окончил, хотя в конце 30-х годов кое-чего нахватался как заочник на первом курсе Литинститута. Однако для инстанций было важно другое: Смирнов всегда следовал партийным установкам.

Смирнов сам понимал свою уязвимость, но был согласен с тем, что Литинститут следовало реформировать. 1 сентября 1949 года он сообщил генсекретарю Союза советских писателей Александру Фадееву: «Я немного познакомился с Литературным институтом (программа, студенты, состав преподавателей) и только теперь понял всю важность, правильность и своевременность решения секретариата Союза по творческой кафедре. Что касается моей кандидатуры – то по-прежнему опасаюсь, что у меня маловато знаний» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 43. Д. 47. Л. 67).

К своим новым обязанностям Смирнов приступил 16 сентября. Первым делом он стал знакомиться со студентами: с кем-то лично, а с кем-то по представленным на кафедру литературного мастерства рукописям. Судя по всему, ему сразу приглянулись литературные опыты четверокурсника Бондарева. Похоже, Смирнов настолько впечатлился некоторыми вещами этого студента, что даже решил пробить их в печать. В тот момент он был связан лишь с редакцией ленинградского журнала «Звезда», которая напечатала его повесть «Сыновья века» – и послал туда рассказ Бондарева «Наступление».

Но в данном случае рекомендация Смирнова не сработала – ленинградцы присланную рукопись забраковали. 15 ноября 1949 года ответственный секретарь «Звезды» Дмитрий Левоневский и редактор отдела прозы журнала Анатолий Кучеров сообщили Смирнову: «Несколько слов о рассказе Вашего студента – Юрия Бондарева: рассказ свидетельствует о способностях автора, но мы не можем его опубликовать. Автор пытается передать чувства перед наступлениями двух своих героев и отчасти их передал. Но оба героя Бондарева изображены скорее зрителями событий. В рассказе нет поступков и дел. Он – лишь описание, далеко не всегда удачное» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 1. Д. 1208. Л. 126).

Более милосердным к Бондареву оказался московский журнал «Смена». Как уже говорилось, там в 1949 году напечатали его рассказ «В пути» (о том, как два выпускника института едут по распределению на работу и в дороге между молодым парнем и девушкой возникает чувство любви).

А дальше одна трагедия наложилась на другую. Сначала погиб младший брат Бондарева Евгений: его сбила возле дома машина (мальчишке было всего тринадцать лет). Затем арестовали отца – а за что, никто из правоохранителей не объяснил. Напомним, Бондарев был членом партии. В партбюро хотели, чтобы студент отказался от отца, но Бондарев на это не пошёл. Райкомовцы стали грозить ему исключением из партии и института, но за молодого автора заступилась дирекция вуза. Новый замдиректора Смирнов, хоть и побаивался, как бы ему не влетело, разбрасываться талантами не желал. А Бондарев за последний год в творческом плане сильно вырос. Это признавал весь преподавательский состав института.

14 мая 1950 года Паустовский, разбирая новые вещи своего студента, подчеркнул: «Бондарев – один из интересных молодых писателей, лирик. Последняя его вещь несколько слабее прежних из-за того же „греха“, которому поддался Фридман – желание шить свою вещь к готовым литературным шаблонам» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 1. Д. 1209. Л. 125).

Кстати, когда Паустовский узнал об аресте отца своего любимого ученика, он в отличие от других преподавателей Литинститута не стал сводить общение со студентом только к вопросам, касавшимся учёбы, а наоборот, ещё больше приблизил его к себе. Бондарев зачастил к своему наставнику домой. И сколько всего учитель и ученик тогда переговорили и обсудили!

Тот же Паустовский взял на себя миссию некоего посредника. Он понимал, что во всех редакциях Бондареву указали бы на дверь, зная об аресте его отца. Поэтому старый мастер сам позвонил в «Октябрь» Фёдору Панфёрову и убедил его, что Бондарев – это талант, нуждавшийся в поддержке. Почему Паустовский обратился именно к Панфёрову, а не, скажем, к Вадиму Кожевникову из «Знамени»? Он знал, что Кожевников, несмотря на свои связи в Агитпропе ЦК, был трусоват и из-за Бондарева вряд ли стал бы рисковать. Другое дело Панфёров – его в писательских кругах ругали за частые пьяные загулы и многое другое, но пьянки не сковывали советского классика в выборе авторов и тем для своего журнала. К тому же у него имелась надежная «крыша» – второй в стране человек Георгий Маленков, не раз выручавший писателя из разных переделок.

Когда подошло лето, перед Бондаревым, как и другими студентами Литинститута, вновь встал вопрос: куда отправиться на практику? Юлия Друнина попросила, чтобы ей выписали творческую командировку в Омскую область, Виктор Гончаров рвался на Кубань, Владимир Тендряков попросил денег на поездку в Киров.

А Бондарев? 2 июня 1950 года он написал в Комиссию по работе с молодыми авторами при Союзе советских писателей: «Прошу предоставить мне творческую командировку в город Подольск. Командировка мне необходима для завершения работы над повестью о молодёжи. Повесть будет закончена к зиме этого года. Командировка мне необходима с 15 июня» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 15. Д. 1170. Л. 32). Никто из писательского начальства возражать не стал, Бондареву даже выдали на поездку тысячу рублей.

Отчёт ученик Паустовского представил 14 сентября, доложив: «С 17 июля по 17 августа 1950 г. я был в творческой командировке в гор. Подольске. Мне необходимо было собрать дополнительный материал для повести о молодёжи „Шахта № 5“. Повесть запланирована в журнале „Октябрь“. В результате командировки я написал 2 главы – об училище, где действует и работает один из героев повести» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 15. Д. 1164. Л. 34).

Уточню: у Бондарева в то время действительно сложились очень хорошие отношения с редакцией журнала «Октябрь». Ему, безусловно, повезло: во-первых, его под свою опеку взял сам главный редактор этого издания Панфёров. Во-вторых, в журнале с его текстами стала работать один из лучших стилистов Ольга Румянцева.

Однако полностью подчинить себе «угольный» материал Бондарев не смог. Он потом попробовал вычленить из первого варианта повести рассказ «Свежий ветер», и Панфёров включил его в декабрьский номер журнала за 1950 год. Но включил не потому, что Бондарев создал сильную вещь. Он купился на актуальную тему: секретарь райкома партии поставил цель вывести отстающую шахту в передовики. Но рассказ оказался полон неточностей. Уже после того, как «Свежий ветер» появился в «Октябре», в редакцию «Литературной газеты» обратился лауреат Сталинской премии, кандидат технических наук И. Файбисович. «Как только в рассказе ‹Бондарева› речь идёт о технике, – сообщил он, – сейчас же начинается путаница» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 3. Д. 319. Л. 7). Файбисович утверждал, что автор так и не понял специфику работы машиниста врубовой машины и многое исказил.

Паустовский не знал о фактических неточностях в новых рассказах своего ученика. Но от него не укрылось другое: Бондарев толком ещё не расписался и потому пока нетвёрдо стоял на ногах. В конце 1950 года он сообщил: «Читал на семинаре два рассказа „Наступление“ и „Лена“. Рассказы хорошие, написаны Бондаревым с присущим ему (в меру его авторских сил) мастерством, но всё же не в полную силу. Бондарев умеет и может писать лучше. Сейчас Бондарев готовит книгу своих рассказов для печати. На семинарах Бондарев активен. Высказывания его всегда интересны» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 1. Д. 1209. Л. 124).

Но доделывать оба рассказа времени уже не было. Кафедра требовала скорейшего предоставления рукописи диплома. До защиты оставалось чуть больше двух месяцев, за которые предстояло собрать кучу характеристик и отзывов. Какие-то документы досдавались в последние дни – буквально накануне защиты диплома. Скажем, Паустовский отзыв на работу своего ученика занёс на кафедру лишь 2 апреля 1951 года. Но какой это был отзыв! Читаем:

«В работах Юрия Бондарева, актуальных по теме, ценным качеством являются непосредственность и искренность автора, свежесть его ощущений и беспокойство мысли. Этим своим качествам Бондарев изменял очень редко, охотно признавал свои ошибки и к ним не возвращался.

Юрий Бондарев – безусловно одарённый молодой писатель. Пишет он много, но это не „легкописание“. Работы Бондарева являются плодами напряжённой работы мысли и пера.

Язык у Бондарева большей частью чистый и образный. Особенно хороши у Бондарева описания природы, которую он знает и любит.

Рассказы Бондарева психологичны, но без излишнего нажима. Бондарев знает и любит детей и подростков. Ранний его рассказ „Поздним вечером“, написанный о детях, сразу же обнаруживает в Бондареве непосредственного и эмоционального автора» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 1. Д. 1209. Л. 1).

Скажем два слова о дипломниках Литинститута 1951 года. Всего на защиту тогда выходило 40 студентов – почти все они были из набора 1946 года. Понятно, что многие выпускники дрожали. Они знали, что в предыдущем, 1950-м году, из 29 студентов шесть человек так и не защитились, их работы были признаны слабыми, и им дали отсрочку на год для переписывания дипломов. Кстати, в 1950 году государственную экзаменационную комиссию возглавлял Константин Симонов, а он скидок никому не делал.

В 1951 году председателем госэкзаменационной комиссии (ГЭК) начальство вместо Симонова утвердило заместителя директора Литинститута по творческой части Василия Смирнова. Но студенты больше всего боялись не Смирнова, а двух других членов ГЭКа – нового директора историка-обществоведа Петра Фатеева и литературоведа Павла Новицкого, которые вполне могли прикопаться к любому студенту в идейном плане. В 1950 году Новицкий чуть не зарубил диплом поэта Владимира Корнилова, а Фатеев – поэта Константина Левина.

Первый день защиты дипломов был назначен на 6 апреля. В тот день через госкомиссию предстояло пройти шестерым выпускникам: Юрию Бондареву, Евгению Винокурову, Михаилу Годенко, Григорию Фридману и двум албанцам – Фатмиру Гьяте и Лазарю Силичи.

Первым на экзекуцию отправился Бондарев. Я нашёл в архиве протокол обсуждения его диплома. Этот документ начинается с описки: «1. Бондарев Юрий Васильевич – сборник стихов. Работа выполнена под руководством К. Г. Паустовского. При консультации В. А. Смирнова, В. В. Смирновой» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 2. Д. 28. Л. 51).

Секретарь комиссии явно ошибся: диплом Бондарев защищал не стихами, а прозой. Но описка символическая. Вспомним: Бондарев, когда в 1946 году поступал, принёс в приёмную комиссию свои поэтические опыты, но их сразу отвергли и приняли его в институт по рассказам.

Ещё меня заинтересовали две ссылки в протоколе: на Василия Смирнова и Веру Смирнову. Во-первых, раньше я никогда не слышал о том, что они консультировали Бондарева. И во-вторых: а что именно консультировали эти два писателя, в чём конкретно они помогли Бондареву? Я полез в архивы. Фонда Василия Смирнова нигде обнаружить не удалось, но в РГАЛИ оказался фонд Веры Смирновой, и в нём сохранились два письма Бондарева своей наставнице.

«Я всегда чувствовал с Вашей стороны, – писал Бондарев Вере Смирновой уже в январе 1964 года, – самое доброе и материнское внимание – помните наши разговоры о литературе, когда Вы редактировали первую мою студенческую книжку рассказов? Я запомнил и Ваши добрые слова на обсуждении военной прозы. Ваше отношение ко мне напоминает отношение К. Паустовского – я ощущаю искренность, любовь к литературе, к слову, к добру, без чего и я не могу жить» (РГАЛИ. Ф. 2847. Оп. 1. Д. 49. Л. 1).

И всё-таки: в чём именно выразилось консультирование Смирновых? Это пока неясно. Можно только предположить, что, скорее всего, они давали советы общего порядка. Напомню: Василий Смирнов на тот момент был заместителем директора Литинститута по творчеству, а Вера Смирнова заведовала кафедрой литературного мастерства.

Когда началась защита, Бондареву дали десять минут для того, чтобы представить госкомиссии свой диплом. Потом последовали вопросы, один из которых задал Паустовский. Мастера интересовало, почему Бондарев не включил в диплом рассказ «Наступление». Что на это ответил выпускник Литинститута, неизвестно: его ответ в протокол не попал. Скорее всего, Бондарев уклонился от честного объяснения. Ведь о чём было «Наступление»? О войне. А обращение недавних фронтовиков к военному материалу тогда, напомним, не приветствовалось.

Когда вопросы закончились, председательствовавший на защите Василий Смирнов попросил высказаться руководителя Бондарева Паустовского. Мастер был краток. Читаем протокол:

«На заседании ГЭК выступил руководитель по диплому К. Г. Паустовский, отметивший бесспорную одарённость Ю. Бондарева как писателя, его критическое отношение к себе. Характерным качеством Ю. Бондарева К. Г. Паустовский считает эмоциональность его рассказов, особенно детских. Ю. Бондареву свойственны беспокойство мысли, стремление к выразительности, чистота языка. Пишет он много, но напряжённо, рассказы его психологичны. Имеющиеся недостатки искупаются в целом достоинствами рассказов и относятся главным образом к языку и композиции» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 2. Д. 28. Л. 51 об.).

Мнение Паустовского разделяла и вся госкомиссия. Тем не менее замдиректора Литинститута счёл нужным поднять вопрос об идейности рассказов Бондарева. «В. А. Смирнов, – запротоколировала сотрудница вуза, – обратил внимание дипломанта на необходимость большей идейной насыщенности и глубины в его творчестве» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 2. Д. 28. Л. 51 об.). А стоило ли Смирнову делать подобное замечание? Разве Бондарев давал поводы для обвинений в безыдейности или в его студенческих работах хотя бы раз находилась идейная крамола? Нет. Просто Смирнов перестраховывался. Он знал, что у Бондарева посадили отца, и продолжал опасаться, как бы из-за этого руководство института не затаскали по инстанциям. К слову, годом ранее к институтскому начальству уже возникали претензии подобного рода. Правда, тогда цеплялись не к арестованным родственникам, а к самим студентам, заподозренным в нелояльности; в частности, ряд бдительных сотрудников требовали от дирекции не допускать к защите дипломов студентов Владимира Корнилова и Константина Левина. Обоих выпускников спас от исключения остававшийся в институте на хозяйстве Василий Сидорин, и в инстанциях ему это заступничество не простилось. Его так и не утвердили директором, а руководителем вуза был назначен историк-комиссар Пётр Фатеев, на дух не принимавший никакого свободомыслия.

Но, похоже, в госкомиссии все всё поняли и никто не стал развивать брошенный Смирновым упрёк Бондареву по поводу недостаточной идейной насыщенности рассказов. Диплом выпускника был оценён на «отлично», но госкомиссия этим не ограничилась. Она занесла в протокол дополнительный пункт: «3. Отметить, что Бондарев Ю. В. – бесспорно одарённый писатель, которому институт помог отточить своё мастерство» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 2. Д. 28. Л. 51 об.).

Такой же записи в протокол – об одарённости – в первый день защиты дипломов удостоился ещё поэт Евгений Винокуров, занимавшийся в семинаре Евгения Долматовского.

Добавлю, что из учеников Паустовского в тот день защищался с тремя рассказами ещё Григорий Фридман (Бакланов). Правда, у него оказались не два, как у Бондарева, консультанта, а три: уже известные нам Василий и Вера Смирновы и прозаик Владимир Лидин. Вся госкомиссия также оценила работу Фридмана на «отлично». Но третий пункт об особой одарённости выпускника она в протокол вносить не стала.

Позже о прошедшей защите рассказала одна из учениц Паустовского – Ольга Кожухова: «Под сводами, где читал свои стихи величайший поэт современности В. Маяковский, где в учёбе выросла целая плеяда советских поэтов, раздался спокойный голос первого из защищающих сегодня дипломы – прозаика Юрия Бондарева… Бондарев в качестве диплома представил рассказы из сборника.

– Юрий Бондарев – талантливый молодой писатель со своей темой и своеобразной манерой письма, – говорит его руководитель, писатель К. Г. Паустовский.

Высоко оценивает творчество Бондарева и писатель В. А. Смирнов.

– Если молодой прозаик будет упорно и настойчиво работать и дальше, он сможет стать одним из мастеров короткого рассказа, – говорит Смирнов» (Смена. 1951. № 10).

Защита дипломов продолжилась 13, 17 и 24 апреля и 28 июня 1951 года. Из учеников Паустовского обсуждались ещё два человека: Семён Шуртаков (он в качестве диплома представил свою повесть «Наступление продолжать») и Михаил Коршунов. Но если Шуртаков получил оценку «отлично», то Коршунов – «хорошо». Забегая вперёд, скажу, что в 1952 году на защиту диплома из учеников Паустовского вышел Борис Бедный, а в 1953 – Борис Балтер. Если же вспоминать прежние годы, то в 1951 году под руководством Паустовского свои дипломные работы выполнили Ольга Кожухова, очеркист Анатолий Злобин и рассказчица Лариса Левчик, тогда же вышедшая замуж за своего однокурсника – поэта Василия Фёдорова.

Из других выпускников 1951 года стоит отметить Инну Гофф, Владимира Солоухина, Владимира Тендрякова и Бенедикта Сарнова. Все они получили отличные оценки, а Солоухин и Тендряков ещё были выделены как наиболее талантливые литераторы. (Добавлю, что Гофф и Тендряков занимались в семинаре Валентина Катаева.)

Если кому из сокурсников Бондарева в 1951 году и не повезло, то в первую очередь молодому критику Владимиру Бушину. Он получил оценку «посредственно». Сам критик в своих мемуарах утверждал, что ему всё подпортил консультант по линии кафедры Андрей Турков, у которого якобы пошёл на поводу руководитель его диплома Александр Макаров. Турков, как утверждал Бушин, не мог простить коллеге его активного участия в общественной жизни института. Однако из сохранившегося протокола защиты диплома видно, что претензии к Бушину были не только у Макарова. Его сильно ругал и Иван Серёгин. «Для работы Бушина В., – отметил на защите Серёгин, – характерно смешение важного и наивного, излишняя дидактичность при отсутствии доказательности его положений» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 2. Д. 28. Л. 62 об.). К слову, Бушин потом долго мстил за эту тройку и Туркову с Макаровым, и всем своим однокурсникам, включая Бакланова, Бондарева, Солоухина и Тендрякова.

После защиты дипломов выпускникам Литинститута предстояло сдать ещё два госэкзамена. 4 июня 1951 года они продемонстрировали свои познания в области марксизма-ленинизма. Бондареву достался билет № 5. Он должен был рассказать о борьбе большевиков против ликвидаторов и отзовистов в годы столыпинской реакции (так тогда власть характеризовала период правления великого патриота России). Его ответ всех устроил и ему поставили «отлично». Меньше повезло друзьям Бондарева – Фридману (Бакланову) и Тендрякову. Фридман запнулся, когда его спросили, как Сталин разоблачал буржуазные аграрные теории, и поэтому получил на балл меньше. А Тендряков не смог во всех деталях живописать сотрудничество Ленина со Сталиным в начале двадцатого столетия, и тоже получил всего лишь «четвёрку».

Через три недели, 25 июня, выпускники Литинститута сдавали госэкзамен уже по русской и советской литературе. Бондарев вытащил билет № 13 с тремя темами: стихи Исаковского о родине и Сталине, «Герой нашего времени» Лермонтова и «„Задонщина“: товарищ Сталин о Дмитрии Донском». Он обо всём рассказал весьма внятно и без запинки. Фридману же и тут пришлось довольствоваться «четвёркой» (ему достались вопросы о Чехове, Горьком и сатирическом журнале Крылова).

Потом последовало нечто вроде бала с вручением дипломов. «Литгазета» это событие отметила «подвалом» Александра Макарова. «Из окончивших институт прозаиков, – писал этот критик в своей статье „Выпускники“, – наиболее сложившимся творчески нам кажется Юрий Бондарев. Он работает в жанре рассказа, и это особенно отрадно – молодые писатели мало жалуют эту форму, требующую терпения, труда, умения писать коротко. Некоторые из рассказов Бондарева печатались в журналах „Огонёк“, „Октябрь“. В них слышен очень свежий и чистый лирический голос» («Литературная газета». 1951. 12 июля).

Казалось бы, перед такими круглыми отличниками, как Бондарев, немедленно должны были распахнуться все двери. Но всё оказалось сложнее. Где надо, там не забыли об аресте отца молодого писателя, и из-за этого Бондарева долго нигде в штат не брали. Молодому писателю пытался помочь Паустовский – но он в те годы сам находился у властей под подозрением.

Сейчас я бы отметил другое: послевоенный Литинститут сформировал целую плеяду блестящих писателей. Они очень долго не просто приятельствовали друг с другом, а крепко дружили. Спустя десятилетия многие отношения, увы, распались, однако у всех осталась любовь к своим наставникам. Я в разгар горбачёвской перестройки спрашивал Бондарева, изменилось ли его отношение к Паустовскому. И писатель ответил: «Каждый должен ценить своих учителей и быть им благодарным до конца дней. Я пишу в иной манере, чем Паустовский. Но Константин Георгиевич привил мне самое главное – любовь к глаголу, к эпитету, к каторжному труду за писательским столом» (Легко ли быть молодым… / Автор-составитель В. Огрызко. М., 1988. С. 67).

«Очень незрелый, но растущий автор»

Ещё на пятом курсе Юрий Бондарев узнал, что весной 1951 года в Москве пройдёт Второе всесоюзное совещание молодых писателей. По большому счёту это совещание ему было не сильно-то и нужно. Всё или почти всё нужное в плане творческой учёбы молодой прозаик и так получил в Литинституте. Зря что ли три с лишним года с ним возился руководитель семинара Константин Паустовский?

Но старшие товарищи объяснили Бондареву, для чего ему нужно было попасть на это совещание. Отнюдь не ради того, чтобы профессионалы ещё раз поискали в его рассказах «блох» – всесоюзное совещание могло решить две задачи. Во-первых, появлялись шансы найти там своего издателя. На совещание обещали прибыть редакторы из «Советского писателя», «Молодой гвардии», Воениздата и других издательств. Бондарев уже давно мечтал о выходе первой книги. Она означала бы его признание в литературном мире и, главное, – сулила большие деньги, в которых бывший фронтовик, обременённый семьёй, всерьез нуждался. Во-вторых, самых сильных участников совещания обещали принять в Союз писателей, а Бондарев более других нуждался в корочке этого союза.

Напомню: у него ещё в 1949 году арестовали отца (а в 1950-м дали срок – восемь лет лагерей по статье 58–10, но за что именно, до сих пор остаётся тайной). Молодой литератор догадывался, что с такой анкетой ему после института сложно будет куда-либо устроиться. Перспективы перед ним открывались не самые лучшие: или после защиты диплома идти в дворники, или сесть на шею жене, но тогда его могли бы привлечь к уголовной ответственности по статье «тунеядство». Корочка члена Союза писателей автоматически давала статус работающего, но обычно в этот Союз принимали по уже вышедшим книгам. Журнальные публикации, как правило, не учитывались.

Впервые о собственной книге Бондарев задумался сразу по окончании четвёртого курса – летом 1950 года. Он составил из одиннадцати рассказов сборничек и сунулся с ним в издательство «Советский писатель». Издатели отдали его рукопись на суд Сарры Бабенышевой, которая тогда работала в аппарате Союза советских писателей консультантом комиссии по литературной критике.

Почему «совписовцы» в качестве рецензента избрали именно эту литфункционерку, а не кого-либо другого? На этом настояла имевшая вес в писательских кругах Вера Смирнова, которая к тому времени уже неплохо знала Бондарева и искренне хотела ему как-то помочь. По её мнению, Бабенышева имела немалый литературный вкус и была предрасположена к работе с молодыми дарованиями. «Ценнейшее качество С. Бабенышевой как критика, – писала Смирнова уже в 1957 году, – уменье и желанье поддержать всё то новое, молодое, талантливое, что появляется в нашей литературе, дать „путёвку в жизнь“ молодому писателя» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 41. Д. 32. Л. 41).

Бабенышева сразу сказала, что Бондарев человек не без способностей и выделила три его рассказа: «Лена», «На острове» и «Река». Но она была убеждена, что своей потенциал он до конца ещё не раскрыл и может добиться большего. Критик высказала замечание, что молодой автор слишком увлёкся бессюжетными вещами и портретными зарисовками встреченных им людей – вместо глубокого художественного осмысления происходивших в стране процессов. А два рассказа – «День рождения» и «Ранней весной» – Бабенышева и вовсе признала неудачей студента Литинститута (первый – из-за отсутствия динамики). Поэтому она предложила автору всю рукопись заново перелопатить, чем Бондарев, собственно, и занимался весь последний семестр в институте. На совещании молодых писателей он надеялся все-таки получить от издателей договор на этот сборник.

Кстати, попасть на совещание оказалось не так-то просто – надо было представить кучу рекомендаций и справок. Одно поручительство молодому автору дал Константин Паустовский. Это было вполне объяснимо – ведь Бондарев учился у него в Литинституте, и кому, как не учителю, продвигать своего ученика?

«Бондарев, – написал Паустовский, – очень серьёзный, думающий и одарённый писатель. Ему удаются небольшие рассказы – очень живые, проникнутые теплотой и искренним доброжелательством к людям, особенно к детям. Новый его рассказ „Река“ – интересен по замыслу, но очень затянут. В этом рассказе как бы соединены легко отделяющиеся друг от друга два рассказа – один, состоящий из прекрасного пейзажа и сильных ситуаций, и второй, составленный из необязательных и ненужных частностей. Всё, что является в прозе „отходом производства“, застряло в тексте этого рассказа. Люди, существующие в этом рассказе Бондарева, оставляют читателя равнодушным, может быть в силу того, что это всё люди с какой-то „упорядоченной“ психикой. Вместе с тем в рассказе есть меткие образы и точные детали» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 35. Д. 140. Л. 4).

Другую рекомендацию Бондареву дал главный редактор журнала «Октябрь» Фёдор Панфёров. «Редакция журнала „Октябрь“, – написал он литгенералитету, – просит ССП (Союз советских писателей. – В. О.) СССР направить на совещание молодых писателей молодого писателя Юрия БОНДАРЕВА. Тов. БОНДАРЕВ является членом литературного объединения при журнале „Октябрь“. Он печатается в ряде журналов. Его рассказ напечатан в журнале „Октябрь“. Ю. Бондарев растущий, талантливый автор рассказов на современные темы» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 35. Д. 140. Л. 4).

Заполняя перед совещанием анкету, Бондарев признался, что его переполняют различные замыслы. Отвечая на вопрос «Над чем работаете?», он сообщил: «Над сборником рассказов и над повестью о шахтёрах „Шахта № 5“» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 35. Д. 140. Л. 1).

На совещании Бондарев попал в семинар сталинского лауреата Павла Нилина. Почему именно к этому писателю? Возможно, из-за упоминания в анкете повести о шахтёрах. Ведь Нилин тоже свой путь в литературу начинал с романа о шахтёрах Донбасса «Человек идёт в гору», который он потом переработал в киносценарий «Большая жизнь». Впрочем, свои главные вещи – повести «Испытательный срок» и «Жестокость» – этот прозаик написал позже.

По некоторым данным, Нилин в целом поддержал Бондарева на совещании, хотя и без особого энтузиазма. Поддержала его тогда и критик Галина Колесникова. Она потом сказала: «Действительно это человек, который будет писать, у него есть чутьё слова, умение хорошо подметить, нарисовать» (папка с личным делом члена Союза писателей Бондарева, которая ещё ждёт своей передачи в архив. Л. 28). Точно известно, что, несмотря на добрые отзывы целого ряда мастеров, Бондарев в число официальных «звёзд» этого совещания не попал. Когда литначальство отбирало по итогам молодёжного творческого форума десять самых перспективных авторов, чтобы представить их тогдашнему первому секретарю ЦК комсомола Николаю Михайлову, любимого ученика Паустовского проигнорировали. Но не потому, что у кого-то были претензии к его рассказам, – чиновники боялись направить на встречу с главным комсомольцем страны человека, чей отец находился в заключении.

Сразу после совещания Паустовский стал нажимать на Бондарева, чтобы его ученик не тянул с подачей документов в Союз писателей. Он сам накануне защиты дипломов в Литинституте дал своему воспитаннику первую рекомендацию. 2 апреля 1951 года старый мастер написал в Комиссию по приёму:

«Юрий Бондарев в течение нескольких лет был слушателем руководимого мною семинара прозы при Литературном Институте имени Горького. Это дало мне возможность хорошо познакомиться с Бондаревым как с молодым писателем и человеком.

Я считаю Ю. Бондарева одарённым молодым писателем, который, безусловно, займёт заметное место в нашей советской литературе. Порукой тому – его искренность, непосредственность, свежесть ощущений, непрерывная работа над собой. Язык Бондарева прост и, за небольшим исключением, чист и образен. Темы его вещей (рассказов) актуальны. Особенно удаются Бондареву описания нашей природы, которую автор знает и любит» (папка с личным делом Бондарева. Л. 22).

Вторую рекомендацию Бондареву прямо на второй день после защиты им в Литинституте диплома, 7 апреля, дал Василий Смирнов. Читаем:

«Рекомендую принять кандидатом в члены ССП тов. Бондарева Юрия, автора ряда рассказов, напечатанных в „Октябре“, „Огоньке“, „Смене“ и др. журналах за последние годы.

Творчество Юрия Бондарева было положительно оценено на Втором всесоюзном совещании молодых авторов. Писатели, участвовавшие в обсуждении рассказов Бондарева (семинар П. Нилина) единодушно высказались за выдвижение кандидатуры молодого одарённого автора в Союз. Я присоединяюсь к мнению товарищей и считаю, что Юрий Бондарев, автор глубоко-познавательных рассказов „Наступление“, „Поздним вечером“, „На косе“, „День рождения“ и др. – может быть по праву принят кандидатом в члены ССП.

У нас так мало товарищей, серьёзно работавших в этом жанре (рассказ), что было бы совершенно несправедливо не принять в Союз писателей молодого, безусловно талантливого автора, каким является Юрий Бондарев, подготовивший сейчас свою первую книгу рассказов» (та же папка. Л. 26).

Важное уточнение: Смирнов предлагал на том этапе принять Бондарева лишь кандидатом в члены Союза писателей, а между кандидатством и полноценным членством существовала огромная дистанция. Кстати, прохождение кандидатской ступени было обязательным в КПСС (тогда ещё ВКП(б)), а в Союзе всё зависело от степени талантливости человека. В кандидатах начальство оставляло, как правило, лишь тех авторов, чьи произведения ещё не давали повода говорить о несомненной талантливости. Но талант Бондарева был очевиден – видимо, литначальников в данном случае опять смущал факт нахождения отца соискателя в лагере.

К слову: в предложенном Бондареву в апреле 1951 года для заполнения личном листке по учёту кадров графа о судимости ближайших родственников отсутствовала. Но в той анкете был 37-й пункт «Семейное положение в момент заполнения личного листка». Бондарев в этом пункте указал следующий состав своей семьи: «Жена, мать и сестра». На Валентине Никитичне Мосиной он женился годом раньше, а вскоре она окончила институт и устроилась библиографом в Ленинскую библиотеку. Про отца молодой прозаик по понятным причинам не упомянул.

Казалось бы, после двух рекомендаций не последних в советской литературе людей – Паустовского и Василия Смирнова – вопрос о приёме Бондарева должна была на ближайшем же заседании рассмотреть Комиссия по приёму в Союз писателей. Но дело именно этого выпускника Литинститута почему-то стало тормозиться.

Бондареву намекнули, что вопрос упёрся в отсутствие у него изданных книг (хотя истинной причиной опять-таки был находящийся в лагере отец). Тогда он решил вернуться к этой теме и, наспех что-то поправив в старой рукописи, вновь сунулся в «Советский писатель» и вновь напоролся на Бабенышеву, которая в тот момент сидела без работы (из аппарата Союза писателей её уволили, как рассказывала Лидия Чуковская, за то, «что она пыталась заступаться за „безродных космополитов“» (Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. М., 2007. С. 186).

У критикессы оказалась отличная память. Получив новый вариант рукописи Бондарева, она пришла в изумление – ведь в ней ничего нового не появилось. Бондарев слегка отредактировал несколько текстов и совсем убрал из своей рукописи два самых неудачных рассказа. Впрочем, Бабенышева в своем новом положении не стала привередничать. 20 сентября 1951 года она в своём заключении отметила, что основа для первой книги имелась и издательству стоило бы прикрепить к Бондареву редактора. По её мнению, лучше всего у молодого автора получился рассказ «Поздним вечером». Отметила она и рассказ «Свежий ветер». Эта вещь понравилась ей многопроблемностью, из неё, как ей казалось, мог вырасти интересный роман. Кстати, Бабенышева считала, что на этой стадии рукопись Бондарева для редактирования следовало бы передать Вере Смирновой, поскольку та уже давно была погружена в материал.

Мнения Бабенышевой оказалось достаточным, чтобы вопрос о приёме Бондарева в Союз писателей рассмотрела ещё одна комиссия этой организации – по работе с молодыми писателями. Лишь 19 октября 1951 года её ответсекретарь, поэт Василий Кулёмин сообщил, что он тоже за приём Бондарева, но пока только в качестве кандидата. «Очень радостно, – подчеркнул он в своём заключении, – что автор внимательно изучает нашу жизнь, умеет подмечать в ней новое, типическое. В настоящее время он работает над сборником рассказов и повестью о шахтёрах».

По существовавшим тогда правилам после предоставления всех рекомендаций и заключений различных комиссий публикации соискателя корочки члена Союза писателей отправлялись на отзыв двум или трём членам приёмной комиссии. В случае с Бондаревым было решено ограничиться одним рецензентом, которым стала бывшая жена генсекретаря Союза писателей Александра Фадеева Валерия Герасимова. Она похвалила Бондарева за выбор правильных тем: «Рассказы Ю. Бондарева „Река“, „Свежий ветер“, „На острове“ посвящены теме труда советского человека, его мужественной борьбе с природой („Гена“), его новаторским исканиям („Свежий ветер“)». Но её смутила непроработанность некоторых сюжетов и невыписанность ряда героев. Особенно много замечаний Герасимова высказала по поводу рассказа «Гена»: «Не совсем убедительно нарисованы обстоятельства гибели плота и чудесного спасения геолога Кедрина молодой девушкой доктором Аней».

Но в целом Герасимова не отказала Бондареву в таланте. Её вывод был таким: «Но в общем в рассказах Ю. Бондарева много свежести и авторской наблюдательности. Написаны они скупо, без нетрудных литературных „красот“, композиционно слаженно». Правда, литкомиссарша осталась недовольна малым количеством присланных ей на отзыв работ. Но, с другой стороны, с каких пор степень талантливости автора определялась объёмом, а не качеством рукописей?

Пока Герасимова писала свой отзыв, стало известно, что в издательстве «Советский писатель» рукопись первого сборника Бондарева всё-таки отклонили. На этом настоял Иван Карабутенко. Он нашёл подходящими к печати лишь три рассказа, но этого ему показалось мало. Карабутенко безапелляционно заявил: пусть автор сначала пополнит рукопись новыми вещами, тогда и начнётся разговор о целесообразности выпуска его дебютного сборника.

В общем, до приёмной комиссии Союза писателей (она тогда называлась несколько иначе – приёмочной) дело Бондарева дошло 21 декабря 1951 года. Обычно на этом этапе редко кто из мастеров погружался в анализ текстов обсуждавшихся кандидатов. Литфункционеры, как правило, вели разговоры на абстрактные темы и потом дружно голосовали. Но тут начался предметный разбор публикаций и рукописей Бондарева. Особую активность проявили Александр Яшин, Фёдор Гладков и Галина Колесникова.

Я бы особо выделил выступление Яшина. Он остановился на рассказе Бондарева «Перед наступлением» и назвал его лучшим в представленной молодым автором подборке. Этот рассказ был написан на фронтовом материале, что тогда, подчеркнем еще раз, не приветствовалось. А Бондарев вдруг нарушил табу и сразу заслужил благодарность бывшего фронтового политрука и свежеиспечённого сталинского лауреата Яшина.

«Я читал рассказы Бондарева, – признался Яшин на заседании приёмочной комиссии. – Рассказ „Перед наступлением“, в нём говорится, что лейтенант разведчик вызван в штаб за пакетом в канун наступления. Рассказ очень поэтический, ничего особенного не происходит, но когда лейтенант приезжает в штаб, все его ощущения, поведение бойцов-разведчиков передают атмосферу перед наступлением очень тонко и убедительно, Особенно мне понравилось, как очень тактично и деликатно передано ощущение, что Сталин приезжает в штаб. Ночью на крыльце штаба мелькают огоньки трубки, и хотя никто не говорит, что это наверняка Сталин, может быть приехал командир дивизии, но у всех ощущение, что приехал Сталин. Этот рассказ мне понравился больше».

Кстати, Яшин не отмахивался и от других рассказов Бондарева. Он, в частности, отметил рассказ «Свежий ветер». Но за что? Только за тему: секретарь райкома партии лично взялся вывести отстающую шахту в передовики. Но понравилось ли Яшину художественное исполнение актуальной темы? Нет. Он честно признался: «Рассказ на среднем уровне».

Судя по сохранившейся стенограмме заседания приёмочной комиссии, на котором обсуждался вопрос о Бондареве, накануне заседания в высоких кабинетах Союза писателей вокруг бывшего выпускника Литинститута возник ожесточённый спор. Видимо, близкие к Паустовскому люди убеждали литначальство, что Бондарева следовало принять в Союз без какого-либо кандидатства – за безусловный талант. Скорее всего, на этом настаивал Фёдор Панфёров. А некоторые литфункционеры, зная о сидевшем в лагере отце Бондарева, похоже, не хотели допускать молодого автора даже до кандидатства – как бы чего не вышло. До самого заседания консолидированная позиция литературного генералитета так и не была выработана.

На самом заседании были высказаны два мнения. Первое озвучил бывший директор Литинститута Фёдор Гладков. Он признал наличие у Бондарева таланта («Я могу сказать, что это молодой человек, который писать будет, может быть, даже неплохо, у него есть дарование»). Но что-то удерживало Гладкова от того, чтобы оказать своему бывшему ученику безусловную поддержку («Надо предупредить, чтобы он работал над собой. Это человек, который требует внимания к себе, и его надо воспитывать»). В конце концов маститый писатель с трудом выдавил из себя: «Может быть, принять в кандидаты». То есть он до последнего сомневался, стоило ли делать Бондарева даже кандидатом.

К этому склонялся и Александр Штейн. Он заметил, что Бондарев только пару лет как стал печататься: «Может быть, рановато?» Другое мнение имел Яшин. «У меня, – признался он, – было такое ощущение, что в кандидаты его принять безусловно можно – в члены Союза пока рано».

На том приёмочная комиссия и порешила. После голосования Яшин пригласил Бондарева на само заседание, чтобы объявить ему вердикт. Гладков не удержался и проворчал: «Совет от нас, стариков – прислушивайтесь к критике. Даже критика, которая неприятна, может быть даже несправедлива, будит мысль писателя, вызывает в нём самокритику. Это очень важно для писателя».

А кто бы с этим спорил? Тут Гладков, безусловно, был прав.

После получения статуса кандидата в члены Союза писателей СССР Бондареву предложили заполнить личную карточку. В ней существовал 32-й пункт, в котором надо было указать место работы. Бондарев 7 января 1952 года сообщил, что он «внештатный литературный консультант при журнале „Октябрь“». Так Панфёров помог молодому автору в очередной раз.

Чьи конкретно рукописи Бондарев рецензировал в «Октябре», выяснить не удалось. Имел ли он в 1952–1953 годах в журнале серьёзный вес, тоже пока неясно. Но точно известно, что работа молодого литератора в редакции не сводилась в ту пору только к литконсультациям. Уже после смерти Панфёрова Бондарев рассказывал, что его постоянно приглашали на собрания творческого актива и литконсультантов журнала. И самые интересные заседания проходили после поездок главреда в Поволжье. Панфёров на этих посиделках сначала делился впечатлениями об увиденном, а потом огорошивал всех неожиданными идеями. «Он, – вспоминал Бондарев, – ставил перед нами вопросы» («Литгазета». 1960. 13 сентября). Главред «Октября» как бы учил творческую молодёжь реальной жизни.

Забегая вперёд, скажу, что Панфёров и впоследствии продолжал следить за творческой судьбой Бондарева и по мере возможностей участвовал в его продвижении. Почему это было очень важно? Поскольку отец Бондарева продолжал сидеть в лагере, к молодому писателю правоохранители проявляли повышенное внимание, выискивая всё, к чему можно придраться. Одно время они видели в Бондареве потенциального тунеядца, а тогда за тунеядство легко можно было схлопотать срок. До какого-то момента у выпускника Литинститута существовали отговорки: мол, он только получил диплом и занимался поисками работы. Но на поиски работы после института по закону отводилось не более полугода. Бондарев рассчитывал, что с обретением корочки члена Союза писателей ему пойдёт начисление трудового стажа. А его приняли лишь кандидатом. Тут его и выручил Панфёров, заключив с ним официальный договор на выполнение обязанностей внештатного консультанта.

Пока я не нашёл в архивах никаких материалов, которые давали бы представление о том, чем конкретно занимался Бондарев как внештатный консультант «Октября». Скорей всего, рецензировал «самотёк» и получал за это небольшие деньги.

В 1952 году у него родилась первая дочь Елена. В связи с этим в семье существенно выросли расходы. А где было взять дополнительные средства? Бондарев мог рассчитывать только на гонорары. Ему позарез нужна была книга, точнее, даже не сама книга, а издательский аванс, который мог составить старыми деньгами 12–15 тысяч рублей, а то и больше.

Бондарев быстро пересоставил свой первый сборник и добавил в него наспех написанную повесть «В одном взводе» о жизни курсантов военного училища. Издатели попросили ознакомиться с новым вариантом рукописи двух опытных писателей – Александра Бека и Веру Смирнову. Первым свой отзыв представил Бек. 5 апреля 1952 года он дал заключение, что Бондарев «очень незрелый, но растущий автор» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 17. Д. 233. Л. 185). Особенно его смутила повесть «В одном взводе» («Искусственность, надуманность сюжета режет ухо»). Тем не менее Бек сказал, что издавать книгу Бондарева надо, правда, не сию секунду, а через годик – после серьёзных доработок.

Своё мнение оказалось у Веры Смирновой. Она потребовала «вытравить» из рукописи Бондарева эпигонские следы Горького и Паустовского. «Бондарев настолько робок, – заметила Смирнова, – по-ученически несмел в преодолении своих, может быть и хороших, учителей» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 17. Д. 233. Л. 196). По ее мнению, рукописи Бондарева чего-то не хватало. Она высказала идею: не добавить ли в неё какие-нибудь вещи злободневного порядка. А ещё ей не понравилось, что молодой автор собирался открыть свою книгу рассказом «Река». Заглавная вещь, как ей казалось, должна была быть другой.

Позицию издателей предстояло определить редактору Кире Ивановой. Она, не полагаясь только на мнения рецензентов, сама перечитала все вещи Бондарева и подготовила пятистраничное редзаключение. «В новом варианте рукописи, – констатировала Иванова, – 12 рассказов. Они написаны на различные темы современности: о труде шахтёра „Свежий ветер“, „Самое дорогое“, „День рождения“); о детях („Поздним вечером“, „На острове“). В двух рассказах даны эпизоды Отечественной войны („Наступление“, „Незабываемое“). В новом рассказе „В одном взводе“ рисуется жизнь курсантов военной школы – воспитание характера коллектива» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 17. Д. 233. Л. 170).

К удачам Бондарева Иванова отнесла пять рассказов: «Радуга», «Свежий ветер», «Незабываемое», «Поздним вечером» и «В одном взводе» (хотя Александр Бек последний разнёс в пух и прах). Особенно она отметила «Свежий ветер». Но, думается, в данном случае редактор лукавила – это была далеко не лучшая вещь молодого автора. Но она рассказывала о секретаре райкома партии, который взял неформальное шефство над начальником шахты. А это – то, чего требовала от писателей и издателей власть. Выведенный молодым автором образ партийца многое спасал и делал перспективной всю рукопись.

Не приняла же Иванова четыре рассказа. В редзаключении она отметила: «Наиболее неудачными рассказами в сборнике считаю: „Река“, „Дальний рейс“, „На острове“, „Однажды ночью“. В них автор вырывает своих героев из окружающей действительности, как-то обособляет их. Поступки, действия, побуждения действующих лиц не всегда обоснованы и мотивированы. Герои рассказов много говорят, мечтают и мало действуют» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 17. Д. 233. Л. 170).

Суммируя все впечатления, Иванова 16 мая 1952 года заявила, что из рукописи в 12 авторских листов пока для издания набирались тексты на восемь-девять листов. Её вывод был таким: «Следует заключить с автором соглашение, выделить редактора-консультанта для творческой помощи и довести рассказы до печати» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 17. Д. 233. Л. 172).

Начальство, ознакомившись с редзаключением, тут же предложило Ивановой лично взяться за окончательную редактуру текстов Бондарева. Но она отказалась, у неё и так работы было выше крыши: все силы забирал новый роман Василия Гроссмана. Вместо себя Иванова выдвинула Веру Смирнову, которая знала Бондарева с его студенческих лет и имела представление, как можно было вытянуть рукопись молодого автора.

Не дожидаясь выхода первой книги, Бондарев продолжал штурмовать журналы – ведь надо же было на что-то жить и кормить семью. Но из «толстяков» его охотно печатал лишь один «Октябрь», где к нему благоволил главред Фёдор Панфёров. Правда, не всегда было понятно, что старый мастер находил в тогдашних рассказах Бондарева. В них отсутствовали значимые темы, герои мало чем выделялись на общем фоне, да и социальности не хватало. А за рассказ Бондарева «Инженеры» редакцию «Октября» даже как-то отругала газета «Известия».

Критик Николай Жданов обвинил автора в уходе от изображения подлинной жизни. Он писал: «Характерен в отношении рассказ Юрия Бондарева „Инженеры“ – о том, как поссорились, а затем помирились муж и жена – инженеры. Для того чтобы создалась видимость конфликта, автор взял в качестве героя откровенного мещанина, полагающего, что жена должна главную свою обязанность видеть в заботах о муже, создании домашнего уюта, семейного очага. А жена прилежно работает в лаборатории, так прилежно, что забывает в день рождения мужа прийти пораньше домой. Муж изрекает тривиальнейшее: „Мы не сходимся характерами“ и покидает супругу, но затем, узнав, что она добилась заметного успеха в работе, идёт на мировую. Вот и весь рассказ. Будь герой хоть немножко посовременнее, а героиня – повнимательнее к мужу, и рассказ попросту не мог бы состояться. В этом произведении нет и следа самостоятельного и серьёзного авторского раздумья над жизнью. Писатель взял готовую, давно „освоенную“ идею и начал иллюстрировать её в банальном сюжете. Получилось, как и следовало ожидать, произведение примитивное, серое, лишённое свежести, новизны, поэзии» («Известия». 1953. 22 августа).

Позже публикации Бондарева в периодике изучил критик Игорь Золотусский. Он не стал столь категорично судить молодого автора, как это в своё время сделал Николай Жданов. Но и не смог найти, за что Бондарева стоило бы похвалить. «Рассказы, – отметил Золотусский, – были ясные и, как водится, со счастливыми концами ‹…› Он пробовал на случайной натуре» («Знамя». 1962. № 2. С. 210).

Трудное пробивание первой книги в печать тянулось больше года и сдвинулось с места – как и многое другое в советском обществе, – уже после смерти Сталина. В печать книгу Бондарева «На большой реке» издатели подписали 21 марта 1953 года (но без рассказа «В одном взводе» о курсантах). В выходных данных её редактором была указана Вера Смирнова. Позже, в январе 1964 года, Бондарев писал ей: «…помните наши разговоры о литературе, когда Вы редактировали первую мою студенческую книжку рассказов?» (РГАЛИ. Ф. 2847. Оп. 1. Д. 49. Л. 1).

Итак: в дебютный сборник Бондарева вошли одиннадцать рассказов молодого автора. Не все они оказались равноценными. Скажем, Юрий Нагибин уже в 1955 году выделил из всей книги только три вещи: «На большой реке», «Инженеры» (тот, который в «Известиях» разругал Жданов) и «Радуга». Он утверждал: «Лучший рассказ – „На большой реке“: о юной девушке-враче, отправившейся в далёкие края, в таёжную геологическую партию. Девушка с честью выходит из трудного испытания, она открывается читателю как сильный, верный характер, как чистая душа. Этот рассказ написан уверенно и зрело, он целен и убедителен» (папка с личным делом Бондарева. Л. 11).

Но прав ли был Нагибин? Я бы с ним поспорил. Мне в первой книге писателя ближе другой рассказ, «Незабываемое», построенный на военном материале и посвящённый медсестре полка, в котором воевал писатель – Лене Строчковой.

А вообще самую точную оценку ранним вещам Бондарева дал Владимир Амлинский. Правда, он это сделал уже в юбилейный для писателя год, когда тот отмечал своё 50-летие. Критик напомнил:

«До военных своих повестей Ю. Бондарев был автором рассказов, носивших следы мастерской Паустовского: с его вниманием к атмосфере, к тщательной отобранности эпитета, к осязаемой вещности предмета, пейзажу и, конечно, к человеческому чувству, до поры скрытому, осторожному, целомудренно невыявленному. В рассказах Ю. Бондарева ощущались и вкус и достаточная пластическая свобода, пожалуй, им не хватало подлинного самовыражения. Рассказчик рассказывал, а не открывался, не исповедовался, не прикасался к какому-то главному опыту своей жизни, к какому-то главному переживанию, хотя событийно оно и присутствовало…

Писатель мало говорил о войне, ещё меньше о войне и о себе. Мир, увиденный в мимолётных переживаниях, встречах, поездках и командировках, как это часто бывает, казался более лёгким для освоения, чем мир обожжённый и выстраданный, исполненный самых сильных и потому особенно трудных для передачи переживаний» («Новый мир». 1974. № 1. С. 261).

После выхода сборника «На большой реке» можно было уже подумать и о переводе Бондарева из кандидатов в члены Союза писателей. Но в этот момент возникли проблемы у одного из его покровителей – Фёдора Панфёрова. Советского классика обвинили в частом пьянстве, зазнайстве и «перегибах» и уволили из журнала «Октябрь». В писательских кругах говорили, будто Панфёров пострадал всё-таки не за пьянки, а за близость к одному из бывших сподвижников Сталина – Георгию Маленкову. Мол, новое руководство страны во глве с Хрущёвым, увольняя Панфёрова, тем самым посылало знак Маленкову, что тому тоже следовало бы задуматься об отставке. Но, по другой версии, всё было сложнее. После смерти Сталина Кремль захотел многое обновить, в том числе и Союз писателей, и решил сменить часть литгенералитета, поэтому Панферов и был убран со сцены.

В 1954 году наконец из лагеря был выпущен отец Бондарева, но домой он вернулся с туберкулёзом. За его лечение взялась жена однокурсника писателя Михаила Коршунова – замечательный врач Виктория Терехова.

К вопросу о переходе из кандидатов в члены Союза писателей Бондарев вернулся весной 1955 года. 12 апреля он подал соответствующее заявление. «В 1951 году меня приняли кандидатом в члены Союза советских писателей, – напомнил молодой автор. – После этого в течение 1952–1955 г. у меня вышли 2 книги рассказов: сборник „На большой реке“ (Советский писатель, 1953 г.) и небольшой сборник „Незабываемое“ (Воениздат, 1954 г.). Кроме этого, был напечатан ряд рассказов в журналах ‹…› В настоящее время я закончил для издательства „Советский писатель“ повесть „Юность командиров“, рассказывающую о послевоенной армии, об офицерском училище. Прошу принять меня в члены Союза советских писателей и прошу бюро секции прозы поддержать меня в этом».

На этот раз собирать новые рекомендации Бодареву не понадобилось. Его книги и журнальные публикации литфункционеры передали на рецензирование Владимиру Немцову и Юрию Нагибину. Однако Нагибин к представленным вещам Бондарева отнёсся сдержанно. «Автор, несомненно, талантлив, – согласился он, – внимателен к жизни, пишет не „на тему“, а из внутренней потребности». Но требовательному Нагибину этого было мало. Поэтому он честно дал понять, что прежде чем решать вопрос о переводе Бондарева из кандидатов в члены Союза писателей, следовало бы дождаться выхода новой книги соискателя.

Приёмная комиссия рассмотрела дело Бондарева 27 июня 1955 года. На ней выступил второй рецензент Немцов, который присоединился к мнению Нагибина: подождать публикации новой повести молодого автора. К такому же выводу склонялся Моргулис.

Переломила ситуацию Вера Смирнова. Она резонно спросила: к чему формальности? Её поддержала Маргарита Алигер: мол, раз дело уже дошло до приёмной комиссии, нечего затягивать решение вопроса («Не будем же буквоедами. Вопрос уже поставлен, мы знаем, что человек работает, и нет никаких оснований откладывать этот вопрос до осени»). Соломоново решение предложил Всеволод Иванов. «Мы можем его принять, – сказал он, – а до Президиума ‹Московской писательской организации› прочесть его новую повесть». Правда, старый мастер не пояснил, какое заседание Президиума он имел в виду: ближайшее или одно из…

Судьба Бондарева решилась не на ближайшем, а на одном из заседаний Президиума, которое состоялось только через полгода – 21 ноября 1955 года. Вёл тот Президиум Константин Федин. Евгений Долматовский попытался уколоть приёмную комиссию: мол, зачем она подсунула Президиуму автора с ещё не вышедшей книгой об армии. Но Федин полемики не допустил. Проглотив реплику Долматовского, он сразу предложил подвести итоги. Цитирую протокол: «К. А. Федин. Я буду голосовать. Кто за то, чтобы перевести т. Бондарева из кандидатов в члены ССП? Кто против? Нет. Кто воздержался? Двое. Принимается решение при двух воздержавшихся». Но имена воздержавшихся в протокол не попали.

Ну а проанонсированная в приёмной комиссии и на заседании президиума столичной писорганизации книга Бондарева «Юность командиров» вышла уже весной 1956 года в издательстве «Советский писатель».

«Убрать из сценария мрачное»

Первые отношения с кино у Юрия Бондарева возникли, видимо, в конце лета или начале осени 1955 года. Он тогда только закончил работу по последним замечаниям редактора издательства «Советский писатель» Клавдии Ивановой над своей первой большой вещью на армейскую тему – повестью «Юность командиров». У молодого автора возникла пауза, оставалось решить, чем её заполнить: отдыхом на море или сбором материалов для нового произведения, может быть, даже романа. Конечно, отдых был бы предпочтительней, но это когда карманы переполнены монетами. А если в кармане ни шиша? А на твоём содержании жена, дочь, да и мать с недавно выпущенным из лагерей отцом нуждались в материальной поддержке… И тут Бондареву весьма кстати кто-то сообщил, что при кинематографическом главке Министерства культуры функционировали какие-то сценарные мастерские, где слушателям вроде бы выплачивали небольшие деньжата.

Я подозреваю, что этим «кем-то» был лучший в то время друг писателя – Григорий Фридман-Бакланов. Он, как выяснилось, стал обивать пороги киноорганизаций ещё с пятьдесят четвёртого года, а то и раньше. Ему доходчиво объяснили, что без имени и связей шансов сразу найти понимание на «Мосфильме» у него нет, но можно попытаться пролезть в мир кино через сценарный отдел Минкультуры, который отбирал перспективные сценарии и рассовывал их по периферийным киностудиям. Недолго думая, Бакланов попробовал предложить в этот отдел свои вещи о современной деревне: мол, чем чёрт не шутит. Но его ждал полный облом: в июне 1955 года редактор Семёнова доложила руководству, что уже долгое время ничего не может принять от этого автора. «В журнале „Партийная жизнь“, – рассказала Семёнова 21 июня на заседании редсовета сценарной студии, – напечатали рассказ Бакланова, который является перепевом старого и напоминает Ардаматского» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 21. Д. 754. Л. 137). Речь шла о какой-то простенькой вещи писателя Василия Ардаматского, посвящённой колхозной деревне (о подвигах разведчиков он стал писать позднее). Начальник сценарной студии Василий Дулгеров тут же приказал Семёновой: «Так и скажите Бакланову, что его тема совпадает с темой Ардаматского и поэтому мы заниматься ею не будем». Но Бакланов оказался настойчив. Не получив одобрения на экранизацию одного своего рассказа о деревне, он стал просить, чтоб его определили в сценарную мастерскую и там дали возможность или дошлифовать старую вещь, или написать новую.

Пример Бакланова оказался заразителен для Бондарева. 29 сентября 1955 года он тоже подал в эту мастерскую своё заявление. «В этом году, – сообщил молодой автор, – я закончил большую повесть о послевоенной армии „Юность командиров“, которая выйдет, очевидно, в начале 1956 г. В настоящее время я задумал написать сценарий о нашей молодёжи. Прошу зачислить меня на курсы сценаристов» (РГАЛИ. Ф. 2378. Оп. 26. Д. 10. Л. 4).

К этому заявлению Бондарев приложил свою краткую автобиографию. Он писал:

«Родился в 1924 г. в гор. Орске Чкаловской области.

В 1931 г. семья переезжает в Москву, где я поступил учиться в 516 среднюю школу.

В 1941 г. в июле месяце находился на оборонных работах на подступах к Москве, в Смоленской области. После окончания работ я поехал к семье, эвакуированной в Среднюю Азию. 10-й класс заканчивал в Ташкенте. Затем в селе Вознесенском Мартукского района Чкаловской области работал в колхозе, на шахте Мартукуголь, некоторое время работал учителем в школе, преподавал военное дело и физкультуру.

В августе 1942 г. был призван в армию и послан учиться во 2-ое БПУ (Бердичевское пехотное училище, которое на тот момент дислоцировалось в Актюбинске. – В. О.]. В октябре месяце училище было направлено на Сталинградский фронт. Я был зачислен в 98 г.д. 308 с.п. В декабре месяце контужен и обморожен. С февраля 1943 г. по апрель месяц лежал в госпитале на ст. Старая Рачейка Куйбышевской области. После выздоровления служил в 23 Киевско-Житомирской дивизии 89 с. полку. В ноябре 1943 г. был ранен и пролежал в госпитале до января 1944 г. Затем направлен в 121 Рыльско-Киевскую Краснознаменную дивизию, 297 артполк, в котором пробыл до октября 1944 г. Затем был послан в Чкаловское училище зенитной артиллерии им. Орджоникидзе, которое окончил в декабре 1945 г. По ранениям был демобилизован, уволен в запас со званием „младший лейтенант“.

В члены ВКП(б) вступил в 1944 г. в рядах Рыльско-Киевской Краснознаменной дивизии. До этого с 1940 г. был в комсомоле» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 26. Д. 10. Л. 3).

Чем и как занимался Бондарев в сценарных мастерских, в точности неизвестно. Я до сих пор ни в одном архиве не нашёл документы, которые определяли бы регламент их работы. Нигде нет точной информации о составе слушателей и преподавателей этих курсов, сроках продолжительности учёбы, какие предметы там изучались и т. д. Пока я установил одно: примерно в то же время на эти курсы были зачислены Юлия Друнина, Юрий Трифонов, Борис Васильев, Александр Нолле (Кулешов), которого молва выдавала за незаконнорожденного сына Александра Блока, будущий классик молдавской литературы Ион Друцэ… Их всех разбросали по разным мастерам. Скажем, Алексей Каплер взял к себе Друнину и Нолле, Трифонов попал к Евгению Габриловичу, на Васильева положил глаз Николай Погодин, а Бондарев и Бакланов получили направление в группу Марии Смирновой.

Смирнова действительно была большим мастером. Правда, сейчас её мало кто знает, а зря. Ведь ей мы обязаны единственной прижизненной экранизацией вещей великого русского художника слова Андрея Платонова. В 1930 году она написала по рассказу гения русской литературы «Песчаная учительница» сценарий фильма «Айна». Уже после войны Марк Донской снял по сценарию Смирновой фильм «Сельская учительница», за который они вместе получили Сталинскую премию первой степени. Очень душевную картину по другому её сценарию – «Полюшко-поле» – сделала в середине 1950-х годов Вера Строева. А на момент знакомства с Бондаревым Смирнова мучилась над экранизацией повести Николая Атарова о первой любви.

Работа в мастерских начиналась, видимо, с обсуждения заявок. Потом слушатели должны были написать либретто. Это сейчас слово «либретто» имеет два значения: первое – словесный текст большого музыкально-вокального произведения, и второе – сценарий балетного спектакля. А в 50-е годы прошлого века под либретто нередко понимали также некий эскиз повести. Авторы одобренных либретто могли рассчитывать на заключение договора по созданию уже литературного сценария. А там могла замаячить перспектива прикрепления к студиям и конкретным режиссёрам.

Так вот, за два с половиной месяца занятий в мастерской Смирновой Бондарев написал либретто «История одного инженера» (этот текст объёмом 26 страниц хранится в РГАЛИ, ф. 2372, оп. 21, д. 445), а его друг Бакланов – «Степь да степь». Смирнова была довольна своими учениками и предложила обсудить их работы на редколлегии сценарной студии Минкультуры.

Бондарев с Баклановым думали, что всё будет как на защите дипломов в Литинституте: чиновники по примеру литинститутской профессуры начнут цепляться к мелочам и вылавливать в текстах блох. Однако все карты спутал популярный в кругах киношников сценарист Евгений Помещиков (по его сценарию Иван Пырьев в 1947 году снял «Сказание о земле Сибирской»). Придя 11 февраля 1956 года на редколлегию, он предложил не наводить тень на плетень, а сразу принять решение. Два представленных либретто, заявил Помещиков, «являются важным доводом для заключения с т.т. Бондаревым и Баклановым договора на сценарий. Устраивать многократные обсуждения излишне» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 21. Д. 755. Л. 42). С Помещиковым согласился Евгений Габрилович. И Бондарев с Баклановым немедленно получили авансы под создание уже полноценных литературных сценариев.

А вскоре состоялся ХХ съезд партии. По тогдашним неписанным правилам все предприятия должны были одобрить принятые в Кремле решения и составить планы по реализации съездовских установок. Сценарная студия не стала исключением. Начальник этого подразделения Василий Дулгеров лично призвал коллег мобилизовать писателей на сочинение нужных сценариев, а в пример он поставил работу с Юрием Бондаревым. Дулгеров рассказал на редсовете: «Возьмём, например, договор с тов. Бондаревым на сценарий „История одного инженера“. Это тема о пути советского человека-специалиста. Здесь затрагиваются вопросы производительности труда. А вопросам производительности труда на XX съезде партии было уделено большое внимание. Мы должны понять, что проблемы эти для нас не публицистического характера, а художественного» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 21. Д. 756. Л. 28).

Тут же подсуетился и заместитель Дулгерова Илларион Барашко (он когда-то был распорядителем музея подарков, присланных со всего мира Сталину на 70-летие вождя). Его интересовало, можно ли под это дело подверстать либретто Григория Бакланова «Степь да степь». Дулгеров безапелляционно (и безграмотно) отрезал: нет. «В либретто „Степь да степь“ Г. Бакланова неправильно определена тема, что это сценарий о трёх поколениях. Это не основа трёх поколений – воспитание нашего общества».

Первый вариант литсценария «История одного инженера» Бондарев представил чиновникам в мае 1956 года. Вокруг него сразу в сценарной студии Минкультуры разгорелись жаркие споры. На редколлегии сценарной студии столкнулись две точки зрения. Первую озвучил Евгений Габрилович. В целом положительно отнесясь к работе молодого автора, он тем не менее разругал его за традиционную сюжетную конструкцию, традиционность фабулы и традиционных героев. Другое мнение высказал тогдашний классик Николай Погодин. Он тоже признался, что в целом ему представленный на обсуждение сценарий симпатичен, но он не понял, для чего «История» писалась. «В сценарии есть правда жизни, нужно только чётко определиться – ради чего всё это делается. Нам сейчас нужен Дон Кихот, в хорошем смысле этого слова, а не человек, который за звёздочкой поехал куда-то» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 21. Д. 755. Л. 113).

Дальше понеслось: редколлегия стала выяснять за автора, на чём всё-таки в сценарии должен держаться основной конфликт. У Бондарева весь драматический стержень выстраивался вокруг отношений главного героя, инженера Вадима Свиридова, с Ритой. Всё остальное было только фоном. Но редактор Семёнова хотела эту вещь социально заострить, сделать центральным другой конфликт, производственный, и всё выстроить вокруг спора, стоило ли в маленьком посёлке закрывать шахту или следовало вдохнуть в эту шахту новую жизнь. На производственный момент напирал и Габрилович: «Драматичнее должна быть сцена завала шахты. Катастрофу нужно сделать страшнее».

И только редактор Нина Беляева полностью была на стороне Бондарева («В сценарии я ощущаю умный и хороший подтекст»). Она буквально умоляла корифеев – Габриловича и Погодина – не портить замысел молодого автора, не призывать его к масштабности, а позволить ему сосредоточиться на истории одной любви, которая, однако, могла определить судьбу всей маленькой шахты, которая ничего не значила в угольной отрасли, но её закрытие обрекало целый район даже не на угасание, а на верную смерть. Во многом благодаря настойчивости Беляевой редколлегия постановила: «Принять сценарий как основу будущего фильма и выплатить автору второй аванс» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 21. Д. 755. Л. 118).

На устранение замечаний у Бондарева ушло чуть больше двух недель. Смирнова считала, что «Историю» уже можно предлагать студиям и режиссёрам. Дулгеров в принципе не возражал, но хотел подстраховаться. Выступая 8 июня 1956 года на совещании редакторов студии, он сказал: «Бондарев представил новый вариант сценария, который редактировала М. Н. Смирнова. Дать т. Погодину на отзыв и после отзыва Погодина, если он сообщит, что учтены все замечания, послать на ознакомление Чекину» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 21. Д. 756. Л. 125).

Выполнил ли Погодин просьбу Дулгерова и, если да, то как он отозвался о работе Бондарева – этого выяснить пока не удалось. Также остаётся неизвестной реакция Чекина, который в 1956 году возглавлял сценарный отдел «Мосфильма» и организовывал рассылку одобренных сценариев по режиссёрам. Скорее всего, летом сценарий Бондарева лежал без движения и им никто не занимался. Все – и в сценарной студии, и на «Мосфильме» – отдыхали. Осень же началась с обсуждения на редсовете работы второго ученика Смирновой – Бакланова. Она называлась уже не «Степь да степь», а «Зятья», но поднимала всё те же проблемы подъёма целины.

К слову, Бакланову на редсовете 29 сентября досталось больше дифирамбов, нежели его другу Бондареву. Габрилович буквально умолял молодого автора: «Я прошу тов. Бакланова посвятить сценарию три месяца, и ‹будет› сделано первоклассное произведение» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 21. Д. 755. Л. 231). Бакланов под конец обсуждения не сдержался и пустил слезу: «Тронут». И тут же добавил: «Я не драматург, и всё, что здесь есть драматургического – от М. Н. Смирновой» (Там же. Л. 235).

Однако ни одна киностудия по разным причинам интереса к «Зятьям» Бакланова не проявила. Бондареву тут повезло чуть больше – ему пришёл вызов из Казахстана. Там как раз Юрий Победоносцев заканчивал съёмки фильма о первоцелинниках «Берёзы в степи», и ему подыскивали новые темы, а угольная проблематика Казахстан интересовала не меньше, чем подъём целины. Правда, Бондарева сразу попросили подумать над другим названием – так появилась «Цена человека».

Но роман с Алма-Атой у писателя не получился. Уже 13 сентября 1957 года он, вернувшись в Москву, доложил редсовету сценарного отдела Минкультуры СССР: «Когда я был в Алма-Ате и представил на студию свой сценарий, они приняли его, но с предложениями убрать пьянку и главного героя сделать казахом. Мне не понравилось последнее предложение – делать героя казахом. Хотя я и прожил в Алма-Ате год, но всё же я не мог написать о казахе. Затем ‹режиссёр› Победоносцев отказался снимать картину там (в Алма-Ате. – В. О.), намучившись с постановкой картины „Берёзы в степи“. Директор Алма-Атинской киностудии тов. Семёнов говорил, что сценарий закрепили за их студией. Но из-за недоброжелательного отношения к ней местных товарищей я решил переделать сценарий для другой студии и убрал казахский колорит. Я предложил это Н. В. Беляевой, и она со мной согласилась. Я изменил врача Григорьеву: раньше она была казашкой. Несколько изменил образ Гончаренко. Убрал теневые стороны» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 21. Д. 759. Л. 237).

И тут в сценарном отделе разразился грандиозный скандал. На бедного Бондарева набросились почти все редакторы отдела: как писатель посмел поссориться с Алма-Атинской студией и сделать всех героев русскими? Николай Соловьёв возмутился тем, что в сценарии сменились акценты: если в первом варианте рассказывалась история жизни сильного человека Вадима Свиридова, то теперь главной фигурой стал какой-то пройдоха и пьяница Гончаренко. Не устроили его и новые интонации в сценарии. Другой редактор – Семёнова – ему поддакнула: мол, автор перегнул палку в показе бедствий: «В сценарии есть перебор в том, что дети мёрзнут, телята мёрзнут, нет угля и из-за этого происходят все бедствия». Она также считала, что поселковая шахта, оборудованная по последнему слову техники, просто обязана была помочь землякам. Подлила масла в огонь Белова, потребовавшая переделать линию Риты. Туда же клонила и редактор Елена Магат («История борьбы и победы – это Вадим», – утверждала она, хотя Бондарев писал вовсе не о битве Вадима с косностью и мракобесием).

Писатель был растерян. «Может быть, – заикнулся он, – мне показать большую шахту» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 21. Д. 759. Л. 243). Но ему сказали: поздно переходить на другие масштабы. Потребовали только «снять мрачное», против чего он, в принципе, не возражал. Но оставались другие вопросы: кому после изъятия «тёмных мест» предлагать сценарий, на каких ориентироваться режиссёров? Да, был звонок с Урала, к «Истории одного инженера» проявил интерес директор Свердловской киностудии В. Пястолов. Но чиновники решили, что сначала Бондарев должен убрать мрак, а уже потом определяться со студией и режиссёром.

Бондарев скис. «Я постараюсь сценарий переделать, – вяло пообещал он. – Но мне самое трудное изменить интонацию вещи. Мне надо дать и радость» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 21. Д. 759. Л. 243). Однако с радостью что-то не получилось. Автор за два месяца кое-что в сценарии подправил, но несильно. Следующее обсуждение его работы было запланировано на 14 ноября 1957 года, но писатель на редсовет не явился. Через знакомых он передал: если у редакторов есть желание что-то исправить, пусть сами и вносят правки, но без него.

Бондарева можно было понять. Пока в чиновничьих кабинетах бодались, он закончил повесть о войне «Батальоны просят огня». И она получилась во много раз сильнее, чем его сценарий. Писателю уже было неинтересно возвращаться к себе раннему, и он доверился судьбе.

А вот чиновники из сценарного отдела Минкультуры не на шутку разозлились. «Бондарев не сделал того основного, – возмутилась Беляева, – что ‹было ему› предложено». В новом варианте, негодовала она, сценарий очень разбух. Положение попыталась спасти Белова. «Если бы был режиссёр, – робко заметила она, – тогда можно было бы работать». Но на Белову сразу все зашикали – мол, хватит молодого автора баловать и идти у него на поводу. Короче, сценарный отдел наложил табу на передачу сценария Бондарева какой-либо киностудии и отказался прикреплять к нему режиссёра.

Добавлю: писателю вся эта история была, видимо, очень неприятна. Он никогда не рассказывал о ней в своих интервью. Бондарев вообще до конца жизни умалчивал о своей учёбе в сценарных мастерских, занятиях у М. Н. Смирновой и обсуждении своего первого сценария в больших кабинетах с участием таких корифеев кино, как Евгений Габрилович и Николай Погодин.

А что стало со сценариями других слушателей? Практически то же самое, что и с работой Бондарева. Скажем, «Зятья» Бакланова долго лежали без движения. Писатель взялся потом за либретто «Место жизни» («Земляки»). «Он (Бакланов. – В. О.), – напомнила летом 1958 года начальству редактор Нина Беляева, – сделал первый сценарий, но судьба его трудная, пока он не поставлен» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 21. Д. 760. Л. 110). А в новом его либретто руководство не устроили герои. «Наших товарищей, – доложила Беляева, – смущает то, что в либретто взяты главными героями инструктора обкома ‹партии›». Услышав такое, главный редактор журнала «Знамя» Вадим Кожевников предложил компромисс: убрать из либретто всех инструкторов обкома, а с Баклановым заключить договор на продолжение работы над сценарием. Но доводка текста ничего не дала. Правда, впоследствии к первому сценарию Бакланова обратился режиссёр Иосиф Хейфиц и выпустил в 1961 году фильм «Горизонт», но он событием не стал.

Не был запущен в производство и сценарий Юрия Трифонова «Олег Купренин» («Утренний город»), хотя начальство сразу признало талант автора. «Я по руке товарища Трифонова вижу, – призналась 31 января 1957 ода на редсовете сценарной студии Минкультуры редактор Семёнова, – что входит в кино новый интересный автор» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 21. Д. 759. Л. 57). Также не запустился со сценарием «Ранняя черешня» Ион Друцэ.

Не дошёл до съёмок и сценарий Юлии Друниной «Вера» (во втором варианте – «Солдаты милосердия»). Но Друнина хотя бы обрела во время учёбы в сценарных мастерских личное счастье – в неё влюбился её наставник Алексей Каплер. Друнина какое-то время сдерживалась, а потом и её накрыли чувства. Они несколько лет пытались скрывать свой роман, и только в 1960 года Друнина окончательно ушла к Каплеру от поэта Николая Старшинова.

Запуститься в производство смог лишь Борис Васильев. В 1958 году по его сценарию режиссёр Рафаил Гольдин снял на Свердловской киностудии фильм «Очередной рейс». В какой-то момент в министерских кругах пришли к выводу, что подготовку сценаристов следовало поменять. И в 1960 году были созданы качественно новые мастерские, которые назвали Высшими сценарными курсами. Для этих курсов, рассчитанных на два года обучения, были разработаны специальные программы: первый год слушателям предстояло изучать теорию, а второй – писать сценарии. А первым директором курсов стал бывший подполковник НКВД Михаил Маклярский. Первый набор составил 30 человек, которых распределили в шесть мастерских (кстати, отбором занимался Каплер). И это переформатирование курсов вскоре дало свои плоды.

К слову, буквально через несколько месяцев после создания курсов начальство организовало двухчасовую встречу первых слушателей с Бондаревым и Баклановым. Открывая встречу, Бондарев признался: «Я и Бакланов не ветераны в кино, мы только начинаем работать, и наболевшие вопросы у нас во весь рост ещё не возникли, но какое-то отношение к кино у нас создалось» (РГАЛИ. Ф. 3173. Оп. 1. Д. 16. Л. 2).

Что же касается дальнейшей киношной судьбы Бондарева, то весной 1959 года киностудия «Мосфильм» предложила экранизировать его повесть «Последние залпы». Режиссёром был назначен Леон Сааков. Во время съёмок этого фильма всему миру стало известно о 49-дневном дрейфе в Тихом океане баржи с четырьмя советскими солдатами. С подачи главного редактора газеты «Известия» Алексея Аджубея Кремль дал указание сделать о подвиге наших воинов качественный фильм. Сценарий руководство поручило написать трём литинститутским друзьям: Григорию Бакланову, Юрию Бондареву и Владимиру Тендрякову. На первом этапе режиссёром картины был утверждён Михаил Ромм, но затем за дело взялся Генрих Габай. Фильм «49 дней» вышел на экраны в 1962 году.

Сам Бондарев в конце 1960 года стал одним из инициаторов создания на «Мосфильме» нового творческого объединения писателей и киноработников. Потом он подтянул в это объединение и Григория Бакланова, и Юрия Трифонова, и некоторых других писателей, с которыми в конце 1955 – начале 1956 года занимался в сценарных мастерских.

Кстати, Бондарев на одном из первых заседаний худсовета этого объединения, 9 февраля 1961 года, пообещал к декабрю представить сценарий о лётчиках-испытателях. Он собирался списать главного героя с легендарного Марка Галлая. Однако летом его попытался вернуть в свою орбиту Леон Сааков: режиссёр включил писателя в группу по созданию сценария фильма об архитекторах «Моё и твоё». Но Бондарева новые планы Саакова, только что закончившего снимать фильм по его повести «Последние залпы», не впечатлили. В его голове уже крутились мысли, связанные с романом «Тишина».

Преодоление страха

В Литинституте Бондарев приобрёл неплохой опыт рассказчика, но ему не хотелось замыкаться только в одном жанре. Несколько раз он подступался к повестям. Сначала у него появилась идея повести о послевоенных инженерах «Шахта № 5». Бондарев опирался на воспоминания о своей недолгой работе откатчиком в первую военную осень на Южном Урале, на стыке административных в ту пору границ России и Казахстана и на те впечатления, которые приобрёл во время студенческих поездок в Подмосковный угольный бассейн. Однако именно эта повесть у него почему-то не пошла. Возможно, не хватало понимания, как делались такого рода вещи, а может, он просто взялся не за свой материал.

На последнем курсе института Бондарев вдруг переменил тему, обратившись к курсантской жизни. Это ему оказалось ближе. Бондарев ведь сам дважды попадал в военное училище: первый раз осенью 1942 года и второй – в конце 1944 года. Заканчивая Литинститут и собираясь вступить в Союз писателей, он 3 апреля 1951 года в своей автобиографии написал: «Сейчас пишу повесть „Курсанты“ о жизни послевоенного училища» (папка с личным делом Бондарева. Л. 19).

Впоследствии писатель признался, что эта повесть «была попыткой познать „сладость и горечь“ нового жанра, попыткой преодолеть в себе робость и страх перед неощутимым и как бы скрытым потёмками концом работы, перед задуманными персонажами, которые, мнилось, неспособны так долго жить на страницах книги» (Бондарев Ю. Взгляд в биографию. М., 1971. С. 4).

Первый вариант повести Бондарев набросал к весне 1952 года и включил его в рукопись своего дебютного сборника, который отнёс в издательство «Советский писатель». На тот момент у этой вещи появилось новое название – «В одном взводе». Её прочитал автор знаменитого романа «Волоколамское шоссе» об обороне Москвы в первую военную зиму Александр Бек, но ему ничего не понравилось. Весь тот вариант повести крутился вокруг проступка курсанта Бориса Блинова. «Искусственность, – заявил Бек, – надуманность сюжета режет ухо» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 17. Д. 233. Л. 185). Так что в первую книгу Бондарева «На большой реке» повесть о курсантах не попала.

Но молодой автор в этот раз не отказался от прежних заготовок, как это было с набросками к повести «Шахта № 5». Он попробовал добить её и в итоге повесть разрослась у него до романа объёмом 29 печатных листов. В романе один из героев, Блинов, превратился в Брянцева. Этому варианту писатель дал название «Юность командиров».

Весной 1954 года Бондарев отнёс свои рукописи сразу в два места: в редакцию журнала «Октябрь» и в издательство «Советский писатель». Почему именно туда? Всё просто. В «Октябре» к нему благосклонно относились и главный редактор Фёдор Панфёров, и заведующая отделом прозы Ольга Румянцева. Бондарев ещё с литинститутских лет стал для них своим. Они лелеяли и пестовали его не меньше, чем Паустовский. Всегда привечала его в «Октябре» и одна из редактрис – Цецилия Дмитриева.

К слову, именно в «Октябре» Бондарев в своё время впервые столкнулся с другим бывшим фронтовиком и начинающим прозаиком – Владимиром Богомоловым. Они даже недолго вместе посещали литобъединение при «Октябре». У них оказалось немало общего: оба смотрели на мир в чём-то одинаково, оба ненавидели фальшь в литературе. Нечужие Бондареву люди работали и в «Советском писателе». И более всех там к нему хорошо относилась редактор Кира Иванова, которая была известна тем, что вела почти все рукописи Василия Гроссмана.

Однако мечты об «Октябре» Бондареву вскоре пришлось оставить. Там Кремль, как уже говорилось, сменил редактора. Панфёрова уволили, и на его место пришёл бывший председатель Комитета по делам искусств Михаил Храпченко, который сразу же стал гнуть свою линию и отодвигать в сторону всех любимчиков предшественника.

В «Совписе» же Иванова встретила Бондарева весьма приветливо. Но переступить существовавшие тогда правила она не могла и полученную рукопись отправила на рецензирование трём литераторам: Николаю Атарову, Алексею Мусатову и Константину Буковскому. Самым именитым из этой троицы был Мусатов, которому ещё в 1950 году присудили Сталинскую премию за детскую повесть «Стожары». Начальство его всегда держало при себе (он много лет, в частности, руководил в Союзе писателей детской секцией). Атаров тоже всегда крутился вокруг начальства и на тот момент занимал важный пост в «Литгазете», из-за чего перед ним лебезили все графоманы. Правда, в отличие от Мусатова, Атаров иной раз мог позволить себе отругать охранителей и вступиться за либералов. А очеркиста Константина Буковского, писавшего в основном про сельское хозяйство, сейчас знают только как отца диссидента, которого Брежнев в своё время обменял на чилийского коммуниста Луиса Корвалана.

Отзыв Атарова на первую повесть Бондарева со временем затерялся, а вот рецензии Мусатова и Буковского сохранились. И тот и другой в один голос сразу заявили, что рукопись Бондарева весьма перспективна. «Роман интересен по своей теме, – признал Мусатов в своём отзыве 3 мая 1954 года, – в нём есть живой, свежий материал, нащупаны острые и значительные конфликты» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 18. Д. 209. Л. 7).

А самое главное – этот материал не был выдуман. Бондарев почти всё взял из реальной жизни. Как и герои его вещи, он успел побывать на фронте, получил ранение, а затем направление в военное училище. На его глазах молодые офицеры очень быстро сходились, ибо у них было много общего – и прежде всего фронт, – но так же нередко и расходились: иногда по карьерным соображениям, но чаще из-за того, что не поделили девушку.

Но и у Мусатова, и у Буковского по ходу чтения рукописи Бондарева возникло немало вопросов. Оба пришли к выводу, что роман оказался сильно растянутым и вообще нуждался, скажем так, в доводке. «В целом, – заключил Мусатов, – роман требует ещё большой и серьёзной доработки. Надо произвести решительное его сокращение, отбросить всё лишнее и ненужное, углубить и разработать намеченные конфликты, продумать композицию произведения и в первую очередь сделать живыми и убедительными характеры положительных героев романа» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 18. Д. 209. Л. 7).

В таком же ключе высказался и Буковский. Его вывод был таким: «Повесть в основном написана. Характеры очерчены, надо только их выписать более тонким пером» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 18. Д. 209. Л. 12).

Второй вариант своей вещи Бондарев представил в издательство через полгода. На этот раз начальство отдало рукопись на прочтение одному Буковскому. Критик признал, что автор проделал немалую работу. Во-первых, объём рукописи сократился с 29 до 25 печатных листов. А главное – «очистился язык, меньше стало примитивизмов». Но это вовсе не означало, что вещь состоялась. «Автор, – сурово отметил 16 ноября 1954 года Буковский, – не внял нашему совету. Это его право. Он может предлагать вместо повести в двенадцать листов роман на двадцать пять или тридцать. Но основы для такого романа у автора нет» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 18. Д. 209. Л. 16).

К тому времени у Бондарева наладились отношения и с редакцией журнала «Знамя»: именно туда после увольнения из «Октября» Панфёрова перешла хорошо ему знакомая Цецилия Дмитриева. Правда, в «Знамени» она мало на что влияла, но постаралась, чтобы рукопись Бондарева передали на рецензирование разбиравшемуся в военных вещах литературоведу. Таковым оказался член редколлегии журнала, легендарный генерал Пётр Вершигора.

К слову, до сих пор непонятно, кем же был этот человек: талантливым актёром и кинорежиссёром, искусным разведчиком, выполнявшим личные задания Сталина, или опытным партизанским командиром. Известно только, что после войны он преподавал в Академии Генерального штаба и его весьма ценил наш генералитет. Хорошим ли был Вершигора писателем? Тут однозначно тоже не ответить. Он, несомненно, чувствовал слово, а лучшей его книгой стала повесть «Люди с чистой совестью». Правда, в своё время она чем-то не понравилась Сталину, и генерал надолго оказался в опале. Только после смерти вождя Вадим Кожевников включил Вершигору в редколлегию своего журнала «Знамя».

В архиве сохранились короткие заключения Вершигоры на отобранные в журнале к публикации рукописи. Я приведу некоторые из них. 31 января 1955 года он заметил по поводу очерка Елены Ржевской «В последние дни». «За. Рукопись была интересней (по сравнению с отредактированным материалом. – В. О.). Замечания на полях» (РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 16. Д. 202. Л. 8). В тот же день Вершигора одобрил и цикл стихов Семёна Гудзенко «Моё поколение» («Читал. За. К сожалению, нет самых интересных стихов этого цикла. Почему?»). Понравилась ему и подборка Вероники Тушновой «О твоём счастье». 3 февраля 1955 года Вершигора пометил: «Хорошие стихи. За. Умно. Сердечно и метко». Положительно оценил он и стихи Бориса Слуцкого.

Но какие-то вещи вызывали у Вершигоры раздражение. Скажем, его разозлил мемуар Веры Смирновой. «По-моему, – написал он, – статья путанна. Что-то автор хочет сказать, а что – и не поймёшь. Я бы воздержался для прояснения мыслей автора» (РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 16. Д. 202. Л. 14). Не вызвали восторга у Вершигоры и стихи Алигер. «Милая М‹аргарита› Осиповна что-то не похожа на себя, – отметил он 28 февраля 1955 года. – Заметки на полях, а чувства никакого нет» (РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 16. Д. 202. Л. 26).

Вот к такому взыскательному судье в начале 1955 года попала рукопись Юрия Бондарева, которая, к слову, насчитывала 617 (!) страниц. Прочитанным Вершигора остался недоволен, и заключение его было резко отрицательным. Цитирую:

«Тема и сюжет романа Ю. Б‹ондарева› заслуживает одобрения. Показ формирования мл. командира и офицера Советской Армии – дело благородное. Автор знает жизнь военного уч‹или›ща. Намечены характеры.

К сожалению, лит. исполнение подвело. Хорошая тема и сюжет для небольшой повести, размазанная на сотни страниц, привела не просто к длиннотам (авторские отступления иногда на несколько страниц), описательным главам, но и к потере чувства меры и времени. Это совершенно убило вещь. Задуманное хорошо и во многом интересное произведение стало скучным, тягучим, литературным по самому сюжету и характерам. Простыми купюрами и редакцией стиля тут делу не поможешь.

В таком виде роман печатать нельзя.

Если бы автор переписал его заново (раза 2–3), изложив этот же сюжет и характеры на 4–5 печатных листах, могло бы получиться.

Сейчас не получилось.

После 2 съезда ‹писателей› такие произведения не имеют права на публикацию» (РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 16. Д. 202. Л. 18).

После Вершигоры рукопись Бондарева прочитал критик Иосиф Гринберг. Он, конечно, не был столь резок. После той травли, которую ему устроила пишущая братия в конце 1940-х годов как «космополиту», эстет Гринберг уже высказывался очень осторожно, предпочитая обтекаемые формулировки. Тем не менее и он оценил роман молодого автора как творческую неудачу. После этого Бондареву продолжать отстаивать первоначальные идеи смысла не имело. Надо было садиться за стол и всё переписывать заново. Так появился вариант, ужатый до двадцати печатных листов.

Теперь переработанная рукопись попала в «Знамени» уже к Александру Крону, чьи пьесы «Глубокая разведка», «Офицер флота» и «Кандидат партии» тогда ставились в лучших театрах страны. Не знаю, известно ли ему было, как оценил предыдущий вариант «Юности командиров» Вершигора, но его мнение не сильно отличалось от выводов генерала.

Заключение Крона было таким: «Автор – одарённый человек, он умеет видеть и слышать, но рукопись ещё очень сыра, композиционно не слажена, полна натяжек, белые нитки торчат отовсюду. Живая логика характеров нередко нарушается автором в угоду понятой сюжетности или надуманному претенциозному обороту» (РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 16. Д. 217. Л. 38).

Под заключением стояла дата: 3 мая 1955 года.

Крон не исключал, что руководители «Знамени» могли бы тут же предложить ему довести рукопись Бондареву до ума, но он не собирался в это погружаться. Поэтому свой отзыв писатель закончил так: «Однако редактурой повесть‹Бондарева› не дотянуть. Автор должен учиться, ему надо помочь, и он должен находиться в поле „Знамени“».

Но чему именно следовало Бондареву поучиться, Крон уточнять не стал. А молодой автор, видимо, хотел услышать конкретику – и не только для абстрактного будущего. Он, похоже, ещё не терял надежды найти какие-то компромиссы с Кроном и редакцией и добиться публикации своей вещи в журнале. На одном из экземпляров рецензии Крона осталась помета, которую сделала сотрудница «Знамени» Цецилия Дмитриева: «Автор (Бондарев. – В. О.) придёт с рукописью ‹повести› для беседы с А. Кроном в понедельник 16.V. 1955 г.» (РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 16. Д. 217. Л. 201). Но чем завершилась встреча Бондарева с Кроном, выяснить пока не удалось. Видимо, каждый остался при своём мнении.

Тем временем с новым вариантом повести Бондарева начали работать в издательстве «Советский писатель». Свой новый отзыв туда принёс Буковский. Он с удовлетворением отметил, что на сей раз автор услышал его и отсёк ненужные главы и сократил количество персонажей в своей вещи и одновременно более чётко расставил акценты. В повести вместо пяти или шести линий в качестве главной остались две: одна – борьба двух школ воспитания офицеров: старой, когда ставка делалась на муштру (её олицетворял майор Градусов), и новой, призывавшей к сознательной дисциплине (она воплотилась в образе капитана Мельниченко). Вторая – столкновение двух курсантов-фронтовиков: Алексея Дмитриева и Бориса Брянцева, которые в военном училище из друзей превратились в соперников и даже врагов.

Буковский констатировал, что теперь повесть уже готова для редакторской работы. Он предлагал дальнейшую работу провести по части сокращения первых глав, отказа от мест, подчёркивавших аскетизм Мельниченко, и изъятия фигуры майора Сельского. Эту дальнейшую работу издательское начальство возложило на старшего редактора Киру Иванову. Она к предложениям Буковского 27 мая 1955 года добавила несколько своих замечаний. Во-первых, ей показался неудачным образ Вали. Во-вторых, она не поняла, для чего автор написал последние семь страниц повести, где всё зачем-то разжевал. И третье: её смутил «пересол» в изображении быта курсантской жизни, особенно яд в подколках героев и тяжеловатый юмор, может, и допустимый в казарме, но неприемлемый в высокой литературе.

Совместная работа редактора и автора, видимо, продолжалась всё лето. Сбросив с себя это ярмо, Бондарев решил сменить пахоту в литературе на кино и собрался на киносценарные курсы Министерства культуры. Подавая документы, писатель 29 сентября признался: «В этом году я закончил большую повесть о послевоенной армии „Юность командиров“, которая выйдет, очевидно, в начале 1956 г.» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 26. Д. 10. Л. 4).

В то время Иванова вносила в рукопись Бондарева последние правки. 28 ноября 1955 года она доложила начальству, что вместе с писателем всё довела до ума. «Основная работа шла по линии углубления характеров Дмитриева, Брянцева, – сообщила Иванова. – Более чётко, обоснованно показаны теперь эгоизм Брянцева, его тщеславие, желание стать первым для себя» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 18. Д. 209. Л. 24). Бондарев, отметила Иванова, сделал конфликт между Дмитриевым и Брянцевым острее, и одновременно более человечным стал образ майора Градусова. Кроме того, автор согласился изъять из окончательного варианта линию любви Мельниченко к Нине и главу поездки Дмитриева в Ленинград. Согласился Бондарев и чуть смягчить финал («в нём звучал некий воинственный налёт, носивший некоторый оттенок подготовки к ‹новой› войне, которой не избежать»).

Этот окончательный вариант Бондарев хотел увидеть напечатанным также в журнале «Знамя», где к нему помимо Цецилии Дмитриевой успел привязаться один из замов Кожевникова – критик Александр Макаров. Но тут возникло новое препятствие. В «Знамени» график публикаций был расписан вплоть до лета 1956 года, убрать кого-то из уже утверждённых планов и вставить Бондарева было нереально. А засылать в июльский или августовский номер смысла уже не имело: к тому времени «Юность командиров» должен был выпустить отдельной книгой «Советский писатель». Единственное, что удалось сделать Бондареву, это договориться о публикациях фрагментов повести в журнале «Смена» и газете «Вечерняя Москва» (в «Смене» ему помогла однокашница по Литинституту фронтовичка Ольга Кожухова).

Добавлю: «Знамя», несмотря ни на что, совсем от Бондарева не отказалось. Журнал, как и просил его Крон, оставил писателя в поле своего внимания. Правда, больше десяти лет редакция лишь наблюдала за ним, а в печать запустила лишь в 1969 году – с романом «Горячий снег».

В прессе «Юность командиров» прошла почти незамеченной. На неё откликнулся, кажется, лишь один Бенедикт Сарнов, и то не потому, что увидел в этой повести что-то исключительное, а потому, что эту вещь написал его сокурсник (Сарнов вместе с Бондаревым в своё время учился в Литинституте, и оба входили в число любимцев Паустовского). Конечно, ему бросилось в глаза несовершенство бондаревской книги, но критик смог подобрать и добрые слова. «„Юность командиров“, – утверждал он, – книга, написанная размашисто, с широким жизненным фоном, с переплетением сложных человеческих судеб» («Комсомольская правда». 1956. 14 ноября).

Тут следует отметить, что в «Юности командиров» Бондарев сделал заявку на будущее. Молодой писатель чётко выразил недовольство своего поколения тем, как в литературе и искусстве освещалась недавно законченная война, в которой участвовали его одногодки. Помните такого персонажа по фамилии Дроздов? После просмотра одного из фильмов он заявил приятелям: «Всё пригладили и прилизали ‹…› Представляю, как лет через двадцать-тридцать люди будут смотреть эту картину и удивляться: неужели такая игрушечная была война? Сплошное „ура“ и раскрашенная картинка для детей. Стоило герою бросить гранату на высотку, как немцы разбежались с быстротой страусов. Разве так было? Немцы дрались до последнего, а мы всё-таки брали высотки ‹…› Война – это пот и кровь. А герой – это работяга. Это бы только не забывать» (Бондарев Ю. Собрание сочинений. Т. 1. М., 1984. С. 361).

Бондарев устами Дроздова, по сути, делал заявку на «лейтенантскую прозу».

Позже писатель не раз признавался, что в процессе работы над повестью «Юность командиров» прошёл весьма полезную школу учёбы, которая нацелила его на взятие первой высоты – имеется в виду повесть «Батальоны просят огня», которая стала классикой советской литературы. Однако много лет писатель к тексту этой повести не возвращался и никуда его не включал. Но в конце 1960-х годов издательство «Молодая гвардия» предложило ему выпустить сборник старых повестей, и он, поразмыслив, решил включить в этот томик и «Юность командиров», но в новой редакции, причём правка делалась уже в вёрстке, что вообще-то издателями никогда не приветствовалось.

1 июня 1971 года Бондарев написал главному редактору издательства «Молодая гвардия» Валентину Осипову: «Работая над вёрсткой повести „Юность командиров“, мне пришлось внести корректуру, превышающую, быть может, установленную норму. Правку же я делал совершенно для вещи необходимую – вносил в текст мельчайшие, но существенные детали (глагол-жест, определения, уточняющие фразы). Прошу Вас разрешить мне эту сверхнормативную правку» (РГАСПИ. Ф. м. – 42. Оп. 5, ч. X. Д. 58. Л. 13). Конечно, разрешили – в те годы Бондарев был уже признанным мэтром, редакторские мытарства давних лет остались далеко позади.

Наверное, сейчас повесть «Юность командиров» не читается и особо не воспринимается. Но не будь её, я уверен, Бондарев вряд ли бы создал свой шедевр «Батальоны просят огня».

Кровь и пот войны

Сегодня уже никто не оспаривает, что взлёт «лейтенантской прозы» начался в конце 1957 года с появления в журнале «Молодая гвардия» повести Юрия Бондарева «Батальоны просят огня». В своё время Василь Быков честно на весь мир сказал, что всё поколение фронтовых писателей вышло из бондаревских «Батальонов». И это сущая правда. Виктор Некрасов с его повестью «В окопах Сталинграда» – не в счёт. Он только наметил новое направление в нашей литературе, но так и не смог удержать занятый рубеж. Дальнейшую атаку повёл Бондарев, за ним в бой вступили Григорий Бакланов, Константин Воробьёв, Виктор Курочкин, Борис Васильев… А последним в этом поколении проявил себя Вячеслав Кондратьев – помните его бессмертного «Сашку»?

Напомню, о чём рассказывали «Батальоны…». О том, как непросто происходило форсирование Днепра. Мы тогда столько своих ребят потеряли! Многие из них даже вкуса жизни не успели познать: только раз и поцеловали девушку и ушли в небеса. Но ушли святыми.

Своим главным героем Бондарев избрал артиллериста Бориса Ермакова. Правда, в первом варианте повести он наделил его другой фамилией – Левашёв. Молодой офицер накануне переправы через Днепр сбежал из госпиталя, но уже в полку узнал, что его батарею передали другому человеку. Ермакова прикомандировали к чужому батальону. Плацдарм на правом берегу Днепра этот батальон захватил, но попал в окружение и целых шестнадцать часов, так и не получив обещанной поддержки и оказавшись без связи с полком, из последних сил дрался за клочок земли. К своим из всего батальона вышли лишь четыре бойца и капитан Ермаков. Молодой офицер был в ярости. Он хотел узнать, кто отдал целое подразделение на заклание и ради чего были принесены такие жертвы. И если командир полка Гуляев, когда увидел Ермакова, нашёл нужные слова, то комдив Иверзев вступать в какие-либо объяснения поначалу отказался. Это не означало, что Иверзев оказался плохим командиром – у него была своя правда, которая в той стрессовой ситуации далеко не сразу дошла до Ермакова.

Позже критики долго гадали, с кого Бондарев списал своего героя. Одни указывали на рядового Василия Свинина, который служил в артполку НКВД (он единственный выжил в описанном Бондаревым бою, правда получив тяжёлое ранение). Другие считали, что прототипом Ермакова послужил старший лейтенант Николай Епимахов, чей артдивизион 29 сентября формировал Днепр и огнём поддержал наши части, захватившие плацдарм на правом берегу Днепра.

Уже осенью 1986 года Бондарев на встрече с читателями в Свердловске признался: «В ходе работы над романом я встречался с Василием Свининым. Но, к сожалению, он оказался замкнутым человеком. Писать с него образ Ермакова мне не хотелось. Ведь в этом случае пришлось бы додумывать, а я хотел написать максимально правдивую историю. Тогда я вспомнил командира соседнего дивизиона, с которым мы стояли на левом берегу Днепра, Николая Епимахова ‹…› Мы были знакомы с ним совсем недолго, но образ этого человека я запомнил очень хорошо – настолько он выделялся среди других офицеров ‹…› Безусловно, что-то в образ капитана Ермакова я добавил от себя».

Ещё раньше, в конце 1966 года, Бондарев опубликовал в «Литггазете» статью «Герой из повести». Он рассказал о звонке журналиста Александра Шварца, который утверждал, что нашёл героя бондаревской книги. В герои Шварц записал слесаря-механика по ремонту тепловозов Владимира Ластовского. Бондарев встретился с этим человеком. Выяснилось, что осенью 1943 года Ластовский командовал ротой и первым со ста сорока бойцами из 21-го полка 180-й стрелковой дивизии форсировал Днепр в районе между Вышгородом и Киевом. Многое, о чём Бондарев рассказал в своей повести, происходило в конце сентября – начале октября и с ним тоже. Однако в войну пути Бондарева и Ластовского не пересекались. Они узнали о существовании друг друга и впервые встретились лишь через двадцать с лишним лет после Победы. Таким образом, Ластовский мог стать героем писателя, но не стал.

Так с кого же Бондарев списал своего Ермакова? Сам писатель так точного ответа никогда и никому не дал. Но нельзя исключать, что отчасти он списал Ермакова с себя (хотя осенью 1943 года был всего лишь сержантом, а не капитаном). Вспомним, где в те дни находился Бондарев и какую должность занимал: он в составе 89 стрелкового полка 23-й стрелковой дивизии занимал Каневский плацдарм на правом берегу Днепра и командовал артиллерийским орудием. То есть всё, о чём он спустя годы написал в повести «Батальоны просят огня», им ещё тогда было пропущено через себя.

Косвенно это подтверждает сохранившийся в Центральном архиве Министерства обороны журнал боевых действий 23-й стрелковой дивизии (ЦАМО. Ф. 1096. Оп. 1. Д. 5). В этом журнале есть и короткие отчёты командира одного из подразделений. Давайте вместе прочитаем их:

«24.9.43.

В течение ночи на 24.9.43 был сильный артогонь, прикрывая отход арьергардных частей. К утру отошёл на зап. берег р. Днепр. Производит окопные работы в р-не выс. 175, 9. На протяжении 2-х км обнаружено 25 огневых точек. Взят пленный.

25.9.43.

В течение дня укрепились на Зап. берегу р. Днепр, оказывал сильное огневое сопротивление на р-нов: Зап. скаты выс. 175, 9, Аглице, Студенец. Отмечены 2 вылета самолётов ФВ-189.

26.9.43.

В течение ночи на 26.9.43 и дня оказывал сильное огневое сопротивление продвижению переправившимся частям на Зап. берег р. Днепр.

В 9.00 силою до роты предпринял 3 контратаки с Юго-Зап. скатов выс. 175, 9. Три самолёта Ю-88 бомбили и обстреливали вост. берег р. Днепр.

27.9.43.

В 10.45 подбросил в Селице 5 автомашин с пехотой. Наблюдением установлено: батарея 105 м/м орудий – Студенец; батарея 75 м/м орудий – в 5 км сев. Ситники.

28.9.43.

В течение всего дня вёл методичный артминомётный огонь по боевым порядкам пехоты в р-не переправы. Наблюдением установлено:

В 9.00 в центре Студенц движение пехоты и автотранспорта. На южн. окр. Селице – 2 танка и 4 самоходных пушки.

В 13.00 подбросил в р-н Селице 10 автомашин с пехотой.

В 14.35 в р-не Селице развернулись 10 танков, одновременно в селе замечено движение автомашин и пехоты.

В 14.50 к южн. окр. Селице подошло 7 танков из Бобрица.

В 15.00 отмечалось интенсивное движение танков и автомашин с пехотой из Студенец и Селице на Бобрица.

В 15.10 7 танков вели огонь с южн. окр. Селице.

29.9.43.

В течение первой половины дня сильным арт. мин. огнём препятствовал продвижению. Замечалось движение групп и шум танков в р-не Студенец.

30.9.43.

Наблюдением установлено в кустах на вост. окр. Селице у пар. замаскировано 10 танков.

В 13.20 по дороге из Грушенцы на Сейники замечено движение до б-на пехоты, 18 танков, большое количество автомашин с прицепами.

1.10.43.

В 8.45 до роты (полного состава) при поддержке артминогня контратаковал из р-на кустарников, что сев. – вост. Студенец; в р-не Студенец накапливается пехота и танки.

2.10.43.

В течение дня предпринимал ряд огненных контратак пехоты с танками при поддержке сильнейшего арт. мин. огня».

Это очень похоже на конспект событий, которые Бондарев описал в своих «Батальонах».

Первый вариант повести Бондарев назвал «Суровость». Когда Бондарев его закончил, перед ним как всегда встал вопрос, куда и кому нести рукопись. Соваться в «Знамя», где так и не прошла его предыдущая повесть «Юность командиров», особого желания не было. Но ни в «Новом мире», ни в «Дружбе народов» его не ждали. «Новый мир» тогда рассматривал возможность публикации ещё не завершённого романа о войне своего главного редактора Константина Симонова, и Бондарев со своей повестью мог бы перебежать дорогу живому классику. Свои предпочтения имела и «Дружба народов», которой тогда управлял Борис Лавренёв.

И тут на горизонте замаячил другой вариант: Кремль возобновил издание журнала «Молодая гвардия», выпуск которого был прерван в войну. Правда, курс этого издания оставался пока ещё неясным. Но Бондарева грело то, что туда устроились несколько его знакомых по Литинституту: Андрей Турков возглавил отдел критики, а управление прозой взял на себя один из перспективных учеников Паустовского – Борис Бедный. Да и назначенный главредом «Молодой гвардии» Александр Макаров был нечужим ему человеком: во-первых, он ходил на его занятия по текущей литературе в Литинституте и, во-вторых, имел с ним дело, когда тот числился замом Вадима Кожевникова в «Знамени». Все трое дружно сказали Бондареву: конечно же, тащи свою новую повесть нам, в «Молодую гвардию».

Во многом благодаря Борису Бедному 7 мая 1957 года Макаров заключил с Бондаревым договор на повесть «Суровость». В документе было отмечено, что эта вещь объёмом в 14 печатных листов расскажет «о форсировании Днепра в дни Великой Отечественной войны» (РГАСПИ. Ф. м. – 42. Оп. 1. Д. 9. Л. 12). Писателю гарантировали публикацию повести в двух номерах в конце того же года и гонорар в размере 42 тысяч рублей старыми деньгами – по тем временам это было целое состояние.

На этой волне Бондарев отправился ещё и в издательство «Советский писатель» к своему редактору Кире Ивановой. Её новая повесть бывшего фронтовика очень впечатлила. По её мнению, она большой редактуры не требовала, однако сразу сдать рукопись в набор Иванова не могла. Правила были правилами: следовало обязательно получить не менее двух внутренних и, естественно, положительных рецензий.

Иванова хотела отдать «Батальоны» на чтение людям, имевшим фронтовой опыт и разбиравшимся в литературе. Но начальство распорядилось иначе. Оно попросило ознакомиться с повестью Бориса Дьякова и Павла Омилянчука. Что эти люди понимали в литературе? Дьяков в 30–40-е годы делал в провинции карьеру партийного редактора. Но в 1949-м ему припомнили знакомство с расстрелянным перед войной Иосифом Варейкисом и арестовали. Выпустили через год после смерти Сталина, в номенклатуру уже не вернули, но и совсем пропасть не дали. Старые приятели пристроили его в «Советский писатель» на рецензирование самотёка.

Биография Омилянчука во многом повторяла судьбу Дьякова. Он тоже долго редактировал в провинции партийные газеты и тоже в какой-то момент угодил под каток репрессий. Правда, в отличие от Дьякова, он был пообразованней. После смерти Сталина ему поручили писать послесловия к сочинениям Джека Лондона.

Из них двоих Омилянчук оказался более бдительным. Свой отзыв – а он был представлен в издательство 2 августа 1957 года – этот бывший партийный редактор начал с заявления, что «Батальоны» – вещь весьма спорная и в предложенном издательству виде их печатать нельзя. Рецензент утверждал: «Основная идея повести порочна» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 18. Д. 211. Л. 10). А в чём заключалась эта порочность? Первый аргумент Омилянчука был таким: «Автор заканчивает повесть следующими словами: „Так кончается эта повесть о любви, ненависти и надежде“». Почему-то рецензент увидел в этом страшную крамолу.

Другой порок Омилянчук усмотрел в том, что писатель рассказал не о том немце. Он, видимо, привык к штампам, когда всех немецких солдат в нашей печати изображали или последними негодяями, без разбора уничтожавшими советских людей, или недалёкими придурками. А враги были разными: среди них встречались смельчаки и трусы. Омилянчук возмущался: «Для показа врага автор взял не типичного гитлеровца, который мог бы вызвать ненависть у читателя, а одурманенного рабочего, который не ведает что творит и который в своём неведении всё же вызывает чувство уважения как стойкий и мужественный солдат. Чувства ненависти этот враг не вызывает» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 18. Д. 211. Л. 14).

А самый главный просчёт Бондарева, по мнению Омилянчука, заключался в том, что автор сгустил краски и показал слишком много смертей, а это, по его понятиям, могло подорвать у читателей веру в мудрость начальства. Для окончательного развенчания рецензент и вовсе прибег к запрещённому приёму – уподобил «Батальоны» нашумевшему роману Владимира Дудинцева «Не хлебом единым»: мол, раз власть осудила тот роман, признав его вредительским, то точно так же следовало поступить и с рукописью Бондарева.

В отличие от Омилянчука, Дьяков был не столь категоричен. Он не считал, что Бондарев в своей повести допустил много ошибок идейного плана. Тем не менее и у него оказалось несколько замечаний. Самыми безобидными выглядели упрёки в частом использовании писателем вульгаризмов и даже сквернословия. Более серьёзным было второе замечание: выверить образ санинструктора Шурочки. Но главная претензия Дьякова касалась заголовка. «Название повести „Батальоны просят огня“, – подчеркнул рецензент, – мы считаем неправильным, так ‹как› оно не отражает идеи произведения» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 18. Д. 211. Л. 9). Ничего себе вывод! А чего же просили наши бойцы на захваченном на правом берегу Днепра плацдарме? Не тушёнки же! Они просили именно огня – без этого удержать плацдарм было невозможно.

Редактор издательства Кира Иванова оказалась в сложном положении. После разгромного отзыва Омилянчука она должна была или завернуть вещь Бондарева, или представить мотивированные возражения, которые бы убедили начальство в неправоте рецензента. Конечно, Иванова хотела спасти «Батальоны», но она знала, насколько осторожны были директор «Совписа» Николай Лесючевский и главред Валентина Карпова. Поэтому избрала третий вариант: совместную с писателем доработку повести. Она настояла на том, чтобы автор, нарисовавший жуткие картины боёв, более чётко выразил мысль: понесённые жертвы были не напрасны, люди шли на гибель ради одного – защиты Родины.

Позже Иванова представила начальству подробную справку о том, как проходила доводка рукописи. Она сообщила: «Автором написана целая глава о командире дивизии полковнике Иверзеве. В этой главе глубже разработан образ, интереснее и точнее нарисована операция дивизии и сложившаяся обстановка на плацдарме. Эта операция батальонов стала суровой необходимостью в создавшихся условиях, так как в это время произошло наступление немцев на севере, близ города Днепрова. Наступление это грозило потерей самого большого плацдарма дивизии. Действия батальонов и понесённые жертвы были необходимы во имя большой победы и успешного наступления нашей армии» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 18. Д. 211. Л. 20).

Эта справка убедила Лесючевского не препятствовать выходу «Батальонов» в вверенном ему издательстве. Впрочем, главным аргументом для директора «Советского писателя» стало не редзаключение Ивановой, а появление спорной повести Бондарева в двух последних книжках за 1957 год журнала «Молодая гвардия». Правда, в журнале она была напечатана не в полном виде. Макаров сделал несколько важных купюр. Я на эту тему разговаривал с Бондаревым в апреле 2015 года. Писатель не был тогда расположен к длительной беседе, но когда речь зашла о его «Батальонах», расчувствовался.

«Я написал её (повесть. – В. О.), – сказал он, – когда мне было всего тридцать лет. Тут как раз воссоздали журнал „Молодая гвардия“. Главным редактором этого издания стал критик Александр Макаров. Я вроде сразу нашёл с ним общий язык. Но в последний момент Макаров потребовал снять заключительную главу.

– Что его так напугало?

– Гибель главного героя. Макаров даже встал на колени передо мной – лишь бы я убрал эту главу.

– Это было желание самого Макарова, или кто-то надавил на него сверху?

– Не знаю. До меня доходили слухи о том, что высокое начальство было страшно недовольно первыми номерами воссозданного журнала, и кто-то вроде даже ставил вопрос об отставке редактора. Но имели ли все эти разговоры отношение к моей повести, не знаю. Может, и впрямь кто-то надавил на Макарова. Ведь тогда было кому давить. А может, Макаров сам решил перестраховаться. Я сейчас жалею о другом, о том, что не сохранил текст этой финальной главы» («Литературная Россия». 2015. 29 апреля).

О чём же была утерянная последняя глава? Я это выяснил. Помните, герой повести капитан Ермаков, когда с четырьмя бойцами вышел к своим, не сдержался и бросил комдиву Иверзеву обвинения в гибели батальона? Комдив после этого распорядился арестовать уцелевшего офицера. Ермакова ждал военный трибунал и расстрел – так на войне случалось, Бондарев тут ничего не выдумывал. Он даже набросал в последней главе повести сцену гибели своего героя, но она привела в ужас редактора журнала Макарова.

Ведь какие выводы напрашивались? Иверзев – подлец, показавший в ходе военной операции полную бездарность и напрасно погубивший сотни солдат, но вместо того, чтобы понести за это суровое наказание, расстрелявший настоящего героя. На самом деле он ещё не имел большого военного опыта и, конечно, совершал немало ошибок, но он не был подлецом. Иверзев не забыл про удерживавший плацдарм батальон Бульбанюка. Но он действительно ничем не мог помочь погибавшим солдатам, потому что все резервы были брошены на другой, более важный участок фронта, а батальон Бульбанюка выполнял отвлекающую роль.

Макаров никак не мог допустить, чтобы советский генерал Иверзев в глазах читающей публики превратился бы в главного злодея, а то и во врага народа. Он не должен был допустить расстрела Ермакова – и Бондарев придумал мирное разрешение вспыхнувшего между комдивом и офицером-артиллеристом конфликта. Впрочем, даже такая концовка не спасла повесть «Батальоны просят огня» и её автора от гнева Главного политуправления армии и примкнувших к генералам-политработникам влиятельных охранителей из Союза писателей.

Я не могу сказать, что «Батальоны» в художественном плане во всём получились безупречны. Шероховатостей в них было хоть отбавляй. Писатель не избежал ненужных красивостей («Траурный пепел сыпался на шинели» – это о бойцах, которые проходили через сожжённое село). Он также перенасытил повесть случайными персонажами, исчезающими после одной-двух реплик.

Но у Бондарева нельзя было отнять другого. Он уловил и передал дух военного времени. А это дорогого стоило. «Трагический колорит „Батальонов“, – писал молодой критик Игорь Золотусский, – это колорит правды, правды человеческого переживания на войне и сильнее других – правды смерти; она как итог, как кульминация этого переживания. Это смерть Кравчука, что „с мучительной нежностью потёрся небритой щекой о плащ-палатку, будто хотел и не мог приласкаться к этой ставшей неуютной земле“ (переправляя его через Днепр, Шура думает: он никогда больше не увидит „даже такого вот неприятного, сырого тумана“). Это смерть братьев Берёзкиных, смерть Жорки и смерть Ерошина, от которого остался „почему-то уцелевший в своей первозданной чистоте новенький лейтенантский погон“» (Знамя. 1962. № 2. С. 212).

Как раз этот трагический колорит не разглядели ревнители идейной чистоты – а если и разглядели, то сочли дополнительным доказательством «вины» молодого писателя.

Первый залп по Бондареву дал в «Красной звезде» некий полковник П. Николаев. С одной стороны, он признал: «Сама картина боя батальона, попавшего в окружение, дана в повести ярко, убедительно» («Красная звезда». 1958. 19 января). Но с другой, заявил: «Обстановка, в которую автор поставил батальон, нам кажется искусственной». Но разве Бондарев что-то напридумал? Неужели на фронте то, о чём рассказал писатель, никогда не случалось? Заодно полковник разругал Бондарева за изображение комдива Иверзева – мол, в нашей армии таких командиров не было и нет. В общем, за статьёй Николаева были видны уши больших людей из Главного политуправления. По сути, «Красная звезда» защищала честь мундира, оказавшись не в состоянии подняться над чисто ведомственными интересами.

После этого на Бондарева накинулись и другие газеты и журналы. Как негодовала, к примеру, руководимая Всеволодом Кочетовым «Литературная газета»! 12 июня 1958 года она поместила статью Владимира Никонова «Граница добра и зла». «Если не видеть дальше батальона, – говорилось в этом материале, – действия командования бестолковы и бесчеловечны. Но ведь иначе полёг бы не батальон, а вся дивизия, и, может быть, не добившись победы. Конфликт предельно заострён. Но, найдя верное решение, писатель на эту задачу как раз и не мобилизовал подвластных ему художественных средств. Краски повести распределены так, что агония обречённого батальона по силе изображения, заслонив всю операцию, обвиняет командование, чьи высшие соображения оправдываешь умом, но не сердцем».

К слову, Никонов не был случайным человеком. Он имел неплохой художественный вкус и о войне знал не понаслышке. Больше того, незадолго до Победы его по ложному обвинению арестовали и бросили в тюрьму, так что он многое испытал и сам. Тем не менее ему не хватило мужества признать, что бондаревские «Батальоны» – великая и очень правдивая книга.

Спустя две недели после «Литературки» на Бондарева обрушился молодой критик Анатолий Ёлкин. «Мы, – с пафосом писал он, – не можем согласиться ни со многими образами рядовых солдат, выведенных в повести, ни с той ролью которую вольно или невольно приписал Ю. Бондарев Иверзеву в событиях последней войны. Написан Иверзев так, что порой теряешь ощущение, где у него кончается ошибка и начинается преступление. Какая-то смутность идейная и художественная нечёткость чувствуется во всём повествовании» («Комсомольская правда». 1958. 26 июня).

Но смутным, точнее мутным, был сам Ёлкин. В отличие от Бондарева, он никогда не имел твёрдых убеждений, а всегда плыл по течению: то громил в Ленинградском университете космополитов, то осуждал в молодёжной печати окопную правду фронтовиков, то разоблачал одного из основоположников «исповедальной» прозы Анатолия Гладилина. За эту безотказность его одно время держал в «Комсомолке» зять Хрущёва Алексей Аджубей.

Позже атаку на Бондарева продолжил в журнале «Москва» Михаил Шкерин. Чего стоило одно название его рецензии: «Правда или неправда»! Во-первых, он усомнился, была ли в реальности та история, которая легла в основу сюжета повести – как будто писатель обязан излагать только реальные события, не отступая от них ни на шаг! Во-вторых, критик признал все художественные обобщения писателя фальшивыми. В-третьих, его возмутило, почему беспредел комдива Иверзева не остановили коммунисты части. Вывод Шкерина был и вовсе ужасным: он обвинил Бондарева ни много ни мало в пересмотре опыта и итогов Великой Отечественной войны.

Поверьте, все эти нападки были далеко не безобидны. За Ёлкиным, как уже говорилось, стоял зять первого человека в стране. Шкерин на тот момент работал в издательстве «Молодая гвардия» и пользовался особым доверием главного комсомольца страны Александра Шелепина. Именно после их выпадов в адрес Бондарева перед писателем напрочь закрылись двери в «Молодую гвардию»: тогдашний директор издательства Иван Васильев и главный редактор Сергей Потёмкин сказали, что если когда и согласятся издавать Бондарева, то исключительно его вещи на современные темы, но никак не о войне. И они твёрдо держались этой позиции. Книга Бондарева впервые в их издательстве вышла только в 1962 году – это был тонюсенький сборничек «Поздним вечером» из шести рассказов, в котором война описывалась лишь в рассказе «Незабываемое».

Уколы разных николаевых и ёлкиных напугали не только издателей – затряслись и киночиновники. Режиссёры побоялись браться за экранизацию «Батальонов». Никто из них не хотел попасть под раздачу Агитпропа ЦК и Министерства обороны.

Уже в 1962 году Бондарев, когда сам стал дни и ночи пропадать на «Мосфильме», припомнил свой двухчасовой разговор с одним из мэтров советского кино. «Он мне сказал: напишите что-нибудь такое, что было бы злободневно. Я говорю: что вам писать злободневного? Я пишу роман (имелась в виду „Тишина“. – В. О.), может быть, по нему буду делать сценарий. Вот, хотите, ставьте по „Батальону“, вы читали? – Да, читал. Не хочется как-то вспоминать, слишком много крови, всяких ужасов и т. д.» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2388. Л. 6).

В результате к экранизации «Батальонов» киношники обратились лишь в 1984 году. За дело взялся пятидесятилетний режиссёр Александр Боголюбов, до этого выпустивший два мультфильма: «Приключения Незнайки и его друзей» и «Волшебник Изумрудного города». Он планировал снять восьмисерийный телефильм с многочисленными лирическими отступлениями и сам вызвался написать сценарий. Но многие его идеи пришлись не по душе не только гендиректору «Мосфильма» Николаю Сизову, но и самому Бондареву. В итоге Боголюбов был отодвинут на вторую роль, а в качестве главного режиссёра начальство утвердило бывшего фронтовика Владимира Чеботарёва, служившего в войну, как и Бондарев, в артиллерии (у него были ещё плен, побег из фашистского лагеря и проверки нашего Смерша), которого страна знала прежде всего по фильму «Человек-амфибия».

Новая метла сразу начала по-новому мести. Во-первых, тут же было принято решение сократить картину с восьми серий до четырёх. Во-вторых, Чеботарёв оперативно заменил исполнителя роли капитана Ермакова Юрия Демича на Александра Збруева. Потом у режиссёра случился конфликт с Вадимом Андреевым, которого Боголюбов ранее утвердил на роль рядового Деревянко. Андреев приехал на съёмки в Чернигов уже подшофе и тут же поругался с художницей по костюмам, а та оказалась женой Чеботарёва. Режиссёр, когда об этом узнал, распорядился у Андреева роль отобрать, и только чудо помешало администраторам киногруппы выполнить этот приказ.

Всё ли получилось у Чеботарёва? С одной стороны, он собрал звёздную команду: в фильме снялись Олег Ефремов, Николай Караченцов, Игорь Скляр, Александр Панкратов-Чёрный, Александр Феклистов и другие знаменитости. А с другой стороны, что-то режиссёр так и не дотянул. Может, он переусердствовал со звёздами. Печально, но большим событием его четырёхсерийный телефильм не стал. Возможно, всё-таки с самого начала следовало больше доверять Боголюбову, который хотел полностью сохранить дух бондаревской повести – а в сериале часть этого духа, увы, улетучилась в угоду новым веяниям.

Так что я всем советую всё-таки «Батальоны» Бондарева в первую очередь читать, а уже потом смотреть.

«Дело это – политическое»

Осенью 1955 года небольшая группа либерально настроенных писателей, которую составляли Маргарита Алигер, Александр Бек, Вениамин Каверин, Эммануил Казакевич, Константин Паустовский и ещё несколько человек, выступила с инициативой создания нового альманаха «Литературная Москва». Поскольку погода в культуре после смерти Сталина заметно изменилась, литфункционеры сопротивляться не стали. 24 ноября того же года они согласились официально утвердить редколлегию нового издания и назначили главным редактором Казакевича, правда в качестве одного из заместителей приставив к нему Георгия Берёзко. Партаппарат тоже мешать не стал.

Уже 1 декабря редколлегия рассмотрела имевшийся портфель рукописей. Изюминкой первого выпуска мог бы стать роман Владимира Дудинцева «Изобретатель», позднее получивший другое название – «Не хлебом единым». Но все карты инициаторам альманаха спутал Константин Симонов. Он возмутился: как это так, рукопись романа давно принял его журнал «Новый мир», редакция уже почти полностью отредактировала текст, и вдруг роман на глазах у всех уплывал в другое издание! Тогда Казакевич своей властью вместо романа Дудинцева распорядился заверстать в первый выпуск альманаха свою весьма объёмную вещь: «Дом на площади», которая, однако, мало кому показалась интересной.

Первый выпуск вышел ближе к лету 1956 года, а 22 декабря того же года пришёл и сигнальный экземпляр второго выпуска. Что в них приглянулось читающему народу?! Прежде всего полузапрещённые в то время стихи Марины Цветаевой, заметки о драматургии Александра Крона и, конечно же, рассказ Александра Яшина «Рычаги».

Редколлегия альманаха не собиралась сбавлять темпы. Ещё не дождавшись выхода второго сборника, она приступила к формированию третьего. В архиве сохранился протокол состоявшегося 9 ноября 1956 года заседания редколлегии. Читаем:

«2. СЛУШАЛИ. Утверждение плана третьего сборника „Литературная Москва“.

ПОСТАНОВИЛИ: Наметить следующий план сборника:

ПРОЗА, ПОЭЗИЯ, ДРАМАТУРГИЯ

Паустовский К.Г. – Повесть (Тотчас по представлении рукописи автором передать на чтение членам редколлегии и после одобрения сдать в Гослитиздат).

Тендряков В.Ф. – Повесть (Просить автора закончить доработку повести к 20/XI(1957 г.]» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Д. 3. Л. 18).

Дальше перечислялись произведения, которые предполагалось включить в сборник. Редколлегия распределила, кто и что из намеченных к включению в третий выпуск альманаха должен был прочитать и оценить и при необходимости даже отредактировать. В частности, Николаю Чуковскому (сыну Корнея Чуковского) она поручила ознакомиться с рукописями О. Эрберга, А. Глебова и Х. Херсонского, а также дать заключение на «Мольера» М. Булгакова.

Помимо намеченных к включению в альманах произведений, редколлегия рассмотрела список других семнадцати представленных рукописей. Все их тоже было решено направить на рецензирование. Так, Вениамина Каверина редколлегия попросила прочитать рукописи Стрельниковой, Юрий Гаецкого и Григория Свирского. Кроме того, 9 ноября редколлегия отклонила вещи одиннадцати авторов. Но поскольку все эти авторы были уважаемыми в писательском сообществе людьми, было решено, что с каждым из них переговорит кто-нибудь из инициаторов альманаха. Скажем, Александр Бек лично вызвался провести беседы с Г. Мунблитом, В. Потёмкиной и Р. Левиной.

Окончательно состав третьего выпуска альманаха определился к концу 1956 года. Точно известно, что 25 декабря Зоя Никитина все рукописи отвезла в редакцию русской советской литературы Гослитиздата, где пообещали сразу после новогодних праздников все материалы заслать в набор. Но тут зашевелились охранители. Литгенералы, недовольные тем, что они «пролетели» мимо этого издания, начали плести интриги. Это стало известно Георгию Берёзко, и он, чтобы не рассориться с литначальством, предпочёл по-тихому из редколлегии выйти. Либералы плакать не стали – на его место они продвинули Николая Чуковского, который, правда, в отличие от своего либерального отца, давно уже тянулся к охранителям.

Гонения на создателей альманаха начались в конце зимы 1957 года. Первым в атаку пошёл журналист Иван Рябов, напечатавший в журнале «Крокодил» весьма злобный фельетон, а точнее пасквиль. Потом «Литературная газета» поместила обвинительную статью Дмитрия Еремина. Издатели, реагируя на критические публикации, потребовали от редколлегии альманаха пересоставить третий номер. Алигер с Кахакевичем и Беком упрямиться не стали. Они разбавили острые материалы официозом и 11 апреля сдали в Гослитиздат второй вариант сборника. Издатели пообещали всё в течение месяца изучить. Но в мае все карты спутал советский лидер Никита Хрущёв. Подогреваемый охранителями, он обрушился на вышедшие номера альманаха в ходе своих встреч с литературными генералами. Более того, вождь публично оскорбил одну из главных составительниц этого издания – Маргариту Алигер.

Искушённые в интригах литфункционеры тут же порекомендовали организаторам альманаха угомониться и хотя бы на время прикрыть свой проект. Но все инициаторы «Литературной Москвы» оказались стойкими людьми и продолжили борьбу за своё детище. Правда, Казакевич сообщил в инстанции, что если кого-то из сильных мира раздражает конкретно его фигура, то он ради продолжения издания «Литературной Москвы» готов уступить место главного редактора какому-нибудь другому энтузиасту. Но у других организаторов альманаха была другая позиция. Чтобы замириться с начальством, они предложили дополнительно ввести в редколлегию кого-нибудь из нейтралов, пользовавшихся доверием партаппарата. Но кого конкретно? Паустовский настоял на кандидатуре одного из своих учеников – Юрия Бондарева: он был членом КПСС и имел выходы на разные структуры.

Обновлённая редколлегия «Литературной Москвы» собралась 22 июня 1957 года. Правда, не в полном составе: пришли только шестеро. Интересно, что в протоколе они были перечислены не в алфавитном порядке, а, видимо, по степени значимости: Маргарита Алигер, Юрий Бондарев, Александр Бек, Василий Казин, Эммануил Казакевич и Иван Макарьев.

Казакевич доложил, что в портфеле для третьего выпуска альманаха имелись:

«М. А. Булгаков „Мольер“

Ю. Н. Либединский „А. А. Фадеев“ (Оставить вопрос открытым. Просить прочитать И. С. Макарьева и В. В. Казина)

П. Г. Антокольский: Воспоминания

В. Ф. Огнев – статья

С. П. Антонов

Е. А. Евтушенко

С. С. Виноградская. Рассказы, кроме „Концерт Шаляпина“

М. А. Светлов

А. А. Коваленко‹в›

Я. Хелемский» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Д. 4. Л. 9).

Но это для полноценного номера альманаха явно было мало. Казакевич призвал коллег поискать новые талантливые рукописи, особенно на темы современности, и сразу организовать их рецензирование, а то и редактирование.

В эту работу немедленно включился Юрий Бондарев. Я нашёл в РГАЛИ в фонде альманаха «Литературная Москва» отзывы писателя, сделанные в июле – августе 1957 года. Прежде всего он отметил рассказ Фриды Вигдоровой «Маша и Катя». «Это одна из лучших вещей сборника, – констатировал он. – Не очень-то много встретишь в нашей литературе подобных произведений: тонкое проникновение в детскую психологию, глубину раскрытия детского характера, великолепное чувство современности. Я совершенно убеждён, что „Маша и Катя“ сыграют большую воспитательную роль для нашей молодёжи, да и не только молодёжи» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 1. Д. 6. Л. 12).

Бондарев вновь высказался за публикацию повести Норы Аргуновой «Случай на линии» (хотя против этого выступал Трегубов из Гослитиздата). Неплохое впечатление на него произвели также рассказы Александры Бруштейн «Суд идёт» и Фёдора Кнорре «Один раз в месяц». Это не значило, что у Бондарева совсем не было к авторам никаких замечаний. «В рассказе ‹Аргуновой›, – заметил он, – есть затянутые места, некоторое злоупотребление техницизмами, и нуждается в сокращении и в стилевой правке» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 1. Д. 6. Л. 7). Порекомендовал он и немного подсократить в рассказе Бруштейн сцену разговора героя с возницей.

Сложнее оказалось отношение Бондарева к повести Владимира Тендрякова «Чудотворная». С одной стороны, он приятельствовал с Тендряковым ещё с литинститутовских времён, но с другой, ему показалось, что писатель не всё доработал в своей вещи. Поэтому отзыв Бондарева получился не столь похвальным. 2 августа 1957 года он написал: «Это очень интересная повесть, затрагивающая антирелигиозную проблему. Характеры ярки и, как всегда у Тендрякова, самобытны. По-моему, стоит автору подумать над образом председателя колхоза, образом эпизодическим, но играющим, на мой взгляд, важную роль для характеристики главного героя повести – Родьки. Стоит подумать в психологическом плане над концом повести – обосновать последний поступок Родьки. Повесть надо печатать» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 1. Д. 6. Л. 36).

Речь шла о повести «Чудотворная». Правда, потом выяснилось, что эту вещь Тендрякова уже собиралось печатать другое издание. Расстроенный Паустовский оставил помету на рукописи: «Тендряков не идёт. Поэтому я его не читал».

Отмёл Бондарев из того, что прочитал, только очерк Ирины Ирошниковой «На одном заводе». «Это, – заявил он, – неудачная вещь: рыхло по композиции, есть оттенок газетного очерка (встречи-разговоры), главная мысль не отчётлива» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 1. Д. 6. Л. 18).

Новое заседание редколлегии альманаха состоялось 9 сентября 1957 года. К шести присутствовавшим на сборе 22 июня добавились Константин Паустовской и Николай Чуковский. Вопрос был один: степень готовности третьего номера.

Тон задал один из зачинателей советской пролетарской поэзии Василий Казин. Его интересовало, как редколлегия учла критику Хрущёва и как в альманахе будет отмечено приближавшееся 40-летие Октябрьской революции. Он считал, что третий номер альманаха следовало открыть специальной передовицей, в которой надо было б покаяться за старые грехи и присягнуть на верность властям. «Передовица нам нужна, – согласился Казакевич, – но нельзя её поручать со стороны. Написать передовую должны мы с Макарьевым» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Д. 4. Л. 17). Макарьев добавил, что в третий номер следовало бы включить также речь Константина Федина на прошедшем в мае писательском пленуме с признанием ошибок редакции альманаха, а может, даже и текст выступления Хрущёва перед писателями.

Но, понятно, что «гвоздём» третьего номера могли стать не стенограммы разных пленумов, а чей-нибудь роман. А с этим возникли проблемы. «У нас, – признался Макарьев, – есть центральное произведение – Г. Бакланова, хотя это и не совсем то, что нужно для центральной печати». Вероятно, Макарьев имел в виду повесть Бакланова о войне «Южнее главного удара».

Из прозы в редакционном портфеле имелась ещё повесть Норы Аргуновой, но она очень смутила Николая Чуковского. «Там, – предупредил он, – надо провести редактуру, выкинув ненужные куски, в частности, о 37 годе». И тут прорезался голос Бондарева. «Мне кажется, – высказал он своё мнение, – что повесть Аргуновой надо печатать, исключив только одну фразу, напоминающую о 37 годе. Это совершенно не нужно для общей конструкции повести» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Д. 16. Л. 17).

Потом пошли споры о стихах. А здесь практически вся редколлегия проявила трусость и высказалась за снятие из третьего номера стихов Ахматовой и пересмотр подборки Евтушенко.

В общем, выпустить третий номер альманаха к 40-летию революции у активистов не получилось. Они сдали рукописи третьего варианта составленного им сборника в Гослитиздат лишь 30 ноября 1957 года. Естественно, издатели, напуганные прозвучавшими весной из уст Хрущёва гневными филиппиками в адрес организаторов альманаха, стали все полученные материалы читать под лупой. Процесс затянулся.

Терпение зачинщиков альманаха лопнуло в начале весны 1958 года, ведь от них стали уходить многие авторы, которые до этого возлагали на «Литературную Москву» большие планы. Да что авторы! Из редколлегии альманаха вышел Макарьев, а он выполнял функции зама главного редактора. Да и активность главреда Казакевича явно пошла на убыль.

В общем, Алигер потребовала срочного созыва всей редколлегии. Заседание было назначено на 14 марта. На этот раз на него пришло также почти всё руководство Московской писательской организации, включая Сергея Смирнова и Сергея Баруздина. Алигер сразу покатила бочки на издателей. «Работа ‹над третьим номером альманаха› была проделана большая, – доложила она. – Однако Гослитиздат повёл себя странно. Ходили слухи, что сборник рассыпан, не выйдет, авторы забрали рукописи. Гослитиздат мало чем помог составителям сборника. Положение редколлегии стало несколько ненормальным» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Д. 4. Л. 23).

Писательница пригрозила, что будет более резко ставить вопросы. А она это могла: если весной 1957 года ее не запугали даже окрики самого Хрущёва, то что ей были какие-то чинуши из Гослитиздата или из аппарата Союза писателей?

В тон Алигер, правда, может быть, не так резко, выступил также Николай Чуковский. Он с обидой заметил, что часть авторов альманаха, не дождавшись выхода третьего номера, уже перебежали в другие издания. В частности, Шарова, Тендряков и Кнорре пристроили свои вещи в журнал «Знамя», а Николай Заболоцкий нашёл приют в журнале «Москва». Высказал свою обиду и Бондарев («Была проделана очень большая работа в поисках современной вещи для альманаха»).

Литфункционерам слушать такое было неприятно. Они заволновались и стали убеждать зачинщиков альманаха, что ни у кого и в мыслях не было прикрыть их детище. «Сборник, – заявил зампред правления Московской писательской организации Сергей Смирнов, – крайне желательно сохранить. Дело это политическое». Смирнову вторил секретарь парткома Московского отделения Союза писателей Виктор Сытин. Он сказал, что надо не раз в год выпускать этот альманах, а каждые полгода. Но при этом все литначальники резонно заметили, что пока в рукописи третьего номера отсутствует центральная вещь. Другими словами, литгенералитет намекал, что редколлегия альманаха сама отчасти была виновата в том, что третий выпуск не ушёл в набор.

На этом же заседании редколлегии было решено, что новыми заместителями главного редактора альманаха станут Александр Бек и Юрий Бондарев. Они сразу после заседания отправили в Гослитиздат завредакцией русской советской литературы Андрею Трегубову план третьего номера альманаха. Издательский функционер посчитал нужным пройтись по всем представленным рукописям, ранее одобренным редколлегией. Он сразу отклонил поэму Владимира Корнилова «„Шофёр“ как очень слабую, по его мнению вещь» и повесть Норы Аргуновой «Случай на линии», а также повесть Юрия Куранова «Под ласточкиным гнездом» («к этой вещи у нас отрицательное отношение»). Потребовал Трегубов и пересоставить подборку стихов Александра Твардовского.

Бек с Бондаревым приуныли, но со всеми претензиями Гослитиздата согласились. Они пообещали издателям заново пересмотреть весь редакционный портфель, по новой отрецензировать уже отобранные вещи и поискать более интересные произведения. Тому же Бондареву на переоценку были переданы девять рукописей.

К началу лета 1958 года нарисовались первые очертания четвёртого варианта третьего номера альманаха. 26 июня редколлегия подвела предварительные итоги. Зоя Никитина законспектировала краткий отчёт Бондарева. Приведу выдержку:

«Ю. В. Бондарев:

Вальцева – Повесть интересная, но не готова. Отклонить (Возможно, на это решение повлиял скандал с другой вещью писательницы, которая годом ранее была напечатана в журнале „Москва“. – В. О.)

Юфит – Рассказ интересен. Тема интересна. Актёр, набирающий „тему жизни“. Я полностью за. Написан хорошо.

Антонов – 27 ‹июня› даст сценарий и представит в первых числах ‹июля› окончательный вариант» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 3. Д. 4. Л. 25).

Подвела итоги заседания несгибаемая Маргарита Алигер: «Надо укрепить редколлегию. Получается, что работают двое коммунистов». Этими двоими были она и Бондарев.

А уже 9 июля 1958 года президиум правления Московской писательской организации ввёл в редколлегию альманаха и утвердил его редактором Всеволода Иванова, который имел большие связи в аппарате ЦК КПСС и которому благоволили секретари ЦК Пётр Поспелов, Екатерина Фурцева и даже Михаил Суслов (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 39. Д. 2375. Л. 92). После этого всё вновь забурлило. Энтузиасты продолжили искать талантливые рукописи и разбираться со старым портфелем.

12 августа 1958 года Никитина отправила письмо Вигдоровой. Она писала: «Уважаемая Фрида Абрамовна! Работа над третьим сборником „Литературная Москва“ подходит к концу. Н. В. Чертова (зам. председателя Московской писательской организации. – В. О.) сказала мне, что Вы взяли рукопись в Московском отделении СП для переработки. Редакторы Гослитиздата должны ознакомиться с новыми вариантами в ближайшие дни. Я Вам звонила неоднократно домой, но безуспешно. Очень Вас прошу позвонить мне и сообщить, когда я могла бы получить от Вас рукопись» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Д. 29. Л. 11).

Растерянная Вигдорова 19 августа 1958 года ответила: «Уважаемая Зоя Александровна! Две недели назад А. А. Бек сообщил мне, что „Маша и Катя“ отложены до 4-го номера. Вот почему я не спешила с отсылкой рукописи. Теперь посылаю её. Редакция альманаха не давала мне никаких конкретных указаний, меня просто просили заново посмотреть рукопись, ведь с тех пор, как она была принята, прошло более года. Кроме того, мне было сказано, что т. Чертова нашла многие записи бестактными» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Д. 29. Л. 12). На том же этапе свои вещи для третьего выпуска подослал по рекомендации Паустовского и Юрий Казаков.

К концу августа 1958 года третий номер альманаха виделся уже в новом виде. Его основу должны были составить новые повести Константина Паустовского, Александра Бека и киносценариста Сергея Антонова. Обрамить эти крупные вещи планировалось небольшими по объёму рассказами Вс. Иванова, Ю. Нагибина. Ф. Вигдоровой и некоторых других авторов. Бруштейн, Рудный и Багриновская уходили в резерв.

Правда, в какой-то момент выяснилось, что Антонов не успевал закончить свою рукопись о молодёжи к намеченному сроку и мог всех подвести. На этот случай Антонова согласился подстраховать Бондарев. К одному из протоколов редколлегия сделала примечание: «В связи с тем, что повесть С. Антонова не сдана и может задержаться, в резерве имеется киноповесть Ю. Бондарева о шахтёрах Донбасса» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Д. 12. Л. 33 об.). Скорей всего, тут имелся в виду сценарий писателя «История одного инженера», который был сочинён им в пору учёбы в сценарной киностудии Министерства культуры СССР.

Но и в этот раз подготовленный к печати третий номер альманаха «Литературная Москва» в набор так и не ушёл. Началась подготовка к намеченному на весну 1959 года Третьему съезду советских писателей. Партаппарат хотел быть уверенным, что никакие неприятные сюрпризы к этому форуму преподнесены не будут. Поэтому на всякий случай притормозили все работы по запуску в производство нового выпуска альманаха «Литературная Москва», успевшего прослыть гнездом опасных либералов. А уже в марте 1959 года главный литначальник Алексей Сурков провёл через президиум Союза советских писателей следующее постановление: «Выпуск третьего сборника „Литературная Москва“ признан нецелесообразным».

Авторам стали возвращать их рукописи. Так 15 апреля 1959 года ушло письмо Казакову. В нём говорилось: «Уважаемый Юрий Павлович! В своё время Вы передали через К. Г. Паустовского редакции сборника „Литературная Москва“ свои рассказы. Третий сборник „Литературная Москва“ не будет выпущен, в связи с чем возвращаем Вам Вашу рукопись» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Д. 29. Л. 32).

Кстати, литначальство боялось, что среди членов редколлегии «Литературной Москвы» могли бы найтись несогласные и, более того, бунтари. Оно не было уверено даже в Бондареве: чтобы писатель не поддержал никакую бучу, ему пообещали хорошее место в обновлённой «Литературной газете».

Жизнь и смерть

Повестью «Батальоны просят огня» Юрий Бондарев занял очень важный для нашей литературы плацдарм. Но этот плацдарм не менее важно было отстоять – и Бондарев продолжил натиск.

В начале 1958 года писатель предложил журналу «Молодая гвардия» свою новую – объёмом в 14 печатных листов – повесть о войне «Лейтенант Новиков». Её быстро прочитал завотделом прозы Борис Бедный (а с ним Бондарев учился в Литинституте у Паустовского). Бедный считал, что «Лейтенанта», несмотря на ворчание охранителей, следовало печатать. Оставалось убедить в этом нового главного редактора журнала Илью Котенко (Макарова уже успели снять за публикацию якобы идейно ущербных стихов Евгения Евтушенко и некоторых других, по мнению комсомольского руководства, крамольных вещей).

Котенко был человеком с очень сложной биографией. Ему в начале войны сильно не повезло: он попал в окружение. Представляете, каково ему было пробираться в незнакомых лесах к партизанам и оставаться в оккупированных немцами райцентрах в подполье? В итоге Котенко смог перейти линию фронта, но свои встретили его без объятий. Ему пришлось долго доказывать свою невиновность, потом вновь был фронт, а уже перед самой Победой его ранили.

Когда Бедный подсунул ему договор на новую вещь Бондарева, Котенко поначалу заёрзал. Он помнил о выпадах против предыдущей повести писателя двух близких к секретарям ЦК ВЛКСМ критиков – Анатолия Ёлкина и Михаила Шкерина. Правда, сам Котенко тоже не был взят с улицы, его давно связывала дружба с тем же зятем Хрущёва Аджубеем. Поэтому он при удобном случае поинтересовался мнением старого товарища. И тут выяснилось, что лично у Аджубея никогда претензий к Бондареву не было – более того, ему даже понравилась повесть «Батальоны просят огня». Это оказалось для Котенко открытием, и 15 февраля 1958 года он подписал с Бондаревым договор с выплатой аванса в размере 14 700 рублей старыми деньгами. В договоре было сказано, что «повесть рассказывает о 1944 годе – о боях в Карпатах, на подступах к Чехословакии» (РГАСПИ. Ф. 73. Оп. 1. Д. 9. Л. 62).

Однако дальше начались проблемы. Котенко не понравились многие порядки, которые в журнале установил его предшественник Макаров. Он считал, что либеральный дух в этом издании следует полностью изжить. Но с этим оказались не согласны несколько членов редколлегии, прежде всего Борис Бедный, Андрей Турков и Евгений Винокуров. Первым уволился ответсекретарь Александр Шамаро (он перешёл в журнал «Смена»), затем подал заявление Турков. Дольше всех держался Бедный. На этом фоне рукопись Бондарева в журнале зависла.

Впрочем, писатель не сидел сложа руки: всё лето 1958 года он занимался новой редакцией своей повести. 26 августа Бондарев сообщил заведующему редакцией прозы издательства «Советский писатель» Ивану Козлову: «Я работаю сейчас над повестью о Великой Отечественной войне. Повесть эта называется „Последний залп“, она будет рассказывать о последнем годе войны (1944 года) – о боях в Карпатах на подступах к Чехословакии. Героизм советских людей, подвиги солдат и офицеров в исключительно трудных условиях Карпат – вот тема вещи, которую я заканчиваю сейчас.

В центре повествования – судьба артиллерийской бригады. В эпизодах боёв за Карпатские высоты, играющих важную роль в общей наступательной операции, мне хочется развернуть образы основных героев – командира батареи капитана Новикова, санинструктора Лены Колосковой, командира орудия сержанта Сапрыкина, командира дивизиона майора Гулько, солдат Перехонько и Рамзина – людей разных по характеру, разных по довоенным профессиям, объединённых войной.

Главный герой повести – капитан Новиков. Он очень молод по годам, „мальчик“, но он уже прошёл достаточную военную школу, возмужал, внешне огрубел; внутренне же он сохранил нетронутую войной юность – чистую, романтическую, светлую. Новиков – один из представителей того поколения, о котором я писал в повестях „Юность командиров“ и „Батальоны просят огня“.

О судьбе этого человека, о его ненависти и любви, о героической гибели его будет рассказывать сюжет этой повести.

Объём повести – 14 п. листов.

Повесть представлю в издательство в ноябре – декабре 1958 г.

Прошу заключить договор» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 18. Д. 210. Л. 10).

Но руководство «Советского писателя», обжёгшись с предыдущей повестью Бондарева, спешить не стало. Оно прознало о том, что автор успел связаться с журналом «Молодая гвардия». Издатели решили сначала дождаться публикации новой вещи писателя в журнале, посмотреть, какую она вызовет реакцию в коридорах власти, и только потом определять своё отношение к рукописи.

Бондарев, когда разгадал замысел «Совписа», сник. Он не знал, на кого следовало давить. Борис Бедный делами журнала уже не интересовался, а с Котенко личные отношения у него никак не складывались. Помогла писателю зам Котенко – Нина Филиппова. Её многие в писательских кругах воспринимали как креатуру руководства ЦК комсомола. Она действительно в своё время не один год провела в комсомольском аппарате. Но это вовсе не означало, что Филиппова всегда и во всём была послушна комсомольским боссам. У неё имелись свои представления о литературе. Кроме того, её муж Андрей Турков считался неплохим литературным критиком и регулярно просвещал жену по части литературы.

Филиппова оказалась очень амбициозной дамой. Она с самых первых шагов по воссозданию «Молодой гвардии» задалась целью превратить это издание в один из самых уважаемых литературных журналов, который бы ценился в писательском сообществе и читательских кругах не менее, а может, и более, чем «Новый мир». Но первый её начальник в «МГ» Макаров повёл себя не как орёл, а Котенко норовил повернуть журнал в сугубо официозном направлении.

Сама Филиппова править текст Бондарева не собиралась. Она хотела, чтобы этим занялся новый заведующий отделом прозы. Правда, его ещё предстояло найти. Муж – Андрей Турков – порекомендовал обратить внимание на аспиранта МГУ Игоря Виноградова. Филиппова навела справки. Выяснилось, что отец Виноградова занимал должность заместителя заведующего международным отделом ЦК КПСС и имел выход на главного идеолога партии Михаила Суслова. Правда, сам Виноградов родственными связями старался не пользоваться. Даже когда завистники провалили защиту его кандидатской диссертации, он за поддержкой к папе не бросился. Филиппова, когда про это услышала, сильно удивилась и втайне от Котенко предложила несостоявшемуся кандидату наук посотрудничать с журналом, а позднее без ведома главреда оформила его на должность заведующего отделом прозы.

Несколько слов о самой повести Бондарева. Она в чём-то продолжает «Батальоны». Даже главный герой у этих двух вещей кажется одним и тем же. Только в «Батальонах…» он носил фамилию Ермаков, а в «Последних залпах» его стали звать Новиковым. Тогда Ермаков в составе батальона шестнадцать часов отстаивал на правом берегу Днепра наш плацдарм. Кончилось всё тем, что от батальона остались четыре бойца и сам Ермаков. Теперь часть Новикова вышла к советской границе, и начался ночной бой, затянувшийся на двое суток. Всё кончилось гибелью главного героя, а перед этим промелькнули и сцены любви, и картины ненависти, и многое другое. И всё это – без ненужных красивостей, которые еще встречались в «Батальонах». Писательский талант Бондарева явно рос и совершенствовался.

«Последние залпы» были напечатаны в первых номерах «Молодой гвардии» за 1959 год, что было во многом заслугой Филипповой. Но Котенко такой чересчур самостоятельный зам был не нужен – уже осенью 1959 года он от неё избавился. К тому времени Бондарев уже занимал большую должность в «Литгазете» и в благодарность за публикацию «Последних залпов» помог Филипповой устроиться в это писательское издание заведующей отделом науки.

После выхода номеров «Молодой гвардии» с «Последними залпами» зашевелилось наконец и руководство издательства «Советский писатель». В марте 1959 года оно передало повесть Бондарева на рецензию военному корреспонденту газеты «Правда» Сергею Борзенко.

Почему выбор издателей пал на Борзенко? Ведь он, хотя и успел напечатать какую-то повесть, в литературе разбирался плохо. Объяснение простое: директор издательства Николай Лесючевский слыл страшным трусом, ему понадобилось прикрытие. А Борзенко, во-первых, единственный из журналистов имел звание Героя Советского Союза за реальные подвиги в войну и, во-вторых, обладал корочкой главной газеты страны. Всё, что Борзенко публично говорил, можно было выдать за мнение «Правды», а следовательно, и ЦК партии.

Что в своём отзыве написал Борзенко? Он начал с того, что назвал Бондарева «выдающимся явлением в советской литературе» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 18. Д. 210. Л. 1). Правда, далее он на шести страницах не столько анализировал повесть Бондарева, сколько пересказывал её содержание. А из серьёзных замечаний у него было одно: название. «Вызывает возражение и заголовок повести – „Последние залпы“, – ворчал Борзенко. – Почему последние? Ведь описывается осень 1944 года, после которой было ещё так много залпов, да ещё каких, один Берлин чего стоит?!» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 18. Д. 210. Л. 6). Рецензент, видимо, так и не понял, что для героя повести Новикова последний залп прозвучал именно осенью 1944 года.

В итоге «Совпис» опередила «Роман-газета»: она перепечатала «Последние залпы» в сентябре, а книжное издание повести появилось лишь в ноябре 1959 года.

К слову, за третью повесть Бондарева пресса уже не травила. Наоборот, её везде начали нахваливать. Особенно постарались Григорий Бакланов и Александр Борщаговский (первый дал в июле 1959 года тёплый отзыв в «Новом мире», а второй в октябре того же года поместил хорошую рецензию в «Дружбе народов»). Исправился даже ортодокс Михаил Шкерин: он, стиснув зубы, вынужден был процедить несколько добрых слов о «Последних залпах» в главном рупоре Министерства обороны – газете «Красная звезда».

Но самому Бондареву, как говорили родные писателя, дороже всего была оценка его учителя Константина Паустовского. Весной 1959 года старый и больной мастер, задумавшись о будущем литературы, набросал заметки «Кому передать оружие?». И в них он привёл список надежд русской прозы. В нем было всего тринадцать имён: Владимир Тендряков, Юрий Казаков, Ричи Достян, Юрий Бондарев, Борис Балтер, Борис Бедный, Сергей Никитин, Иосиф Дик, Лев Кривенко, Анатолий Злобин, Макс Бременер, Михаил Коршунов, Инна Гофф. Обратите внимание: Бондарева мастер поставил на четвёртое место. Он писал: «Юрий Бондарев. Его вещи о войне резко выделяются среди множества вялых военных рассказов и повестей, написанных как бы „по долгу службы“».

Проницательные критики считали, что после «Последних залпов» Бондареву следовало перейти к освоению романного жанра. На этом настаивал, в частности, Михаил Кузнецов. Он писал: «…его (Бондарева. – В. О.) художественный опыт, проявившийся в этих двух повестях, послужит не только ему, но и другим романистам для создания того большого и ёмкого романа, которого так ждёт вся наша общественность» («Литературная газета». 1960. № 2. С. 250).

К написанию романа подталкивал Бондарева и критик Игорь Золотусский. «В следующей книге Бондарева, – писал он, – хочется узнать всего Новикова. Наверное, это будет книга о нём, о человеке его поколения. О Новикове после войны, о Новикове сегодняшнем. Новая, большая жизнь прожита им с тех пор, как отгремели последние залпы. Новая ответственность легла на его плечи» («Знамя». 1962. № 2. С. 217).

Ещё одна деталь. Под конец 1959 года Бондарева даже выдвинули за повесть «Последние залпы» на Ленинскую премию. Инициатива исходила от вернувшегося в журнал «Октябрь» Фёдора Панфёрова. В своём представлении в Комитет по Ленинским премиям он 1 декабря написал:

«Особенностью незаурядного творческого дарования Ю. Бондарева является умение выразить через трагически сложившиеся обстоятельства и поведение в них советского человека – всё величие таящейся в его сердце, в его помыслах преданности Родине. Ю. Бондарев – певец той симфонии чувств, которая звучит в человеческой душе в минуту подвига. Он как бы оживляет перед читателем, делает достоверной ту чудесную энергию, что бросала в последний бой Николая Гастелло, Александра Матросова, наполняла вновь и вновь души защитников Брестской крепости. Редколлегия „Октября“ видит в произведении Ю. Бондарева бесспорное достижение нашей литературы и в смысле художественного мастерства» (РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 1. Д. 215. Л. 20).

Тогда же засуетился и Котенко. 22 декабря 1959 года он провёл собрание редакции и актива журнала «Молодая гвардия» и поддержал выдвижение «Последних залпов» на Ленинскую премию. «Автору, – писал он в своём ходатайстве, – удалось создать обаятельный образ офицера капитана Новикова, вобравшего в себя лучшие черты советского человека» (РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 1. Д. 215. Л. 23). Правда, в заключительный тур повесть Бондарева так и не вышла и премии не получила.

Номера «Молодой гвардии» с повестью «Последние залпы» сразу же заинтересовали «Мосфильм». В первом творческом объединении этой киностудии – а им руководил прославленный режиссёр Григорий Александров – писателю предложили подумать о создании литературного сценария. Однако Бондарев сразу вспомнил историю первого своего несостоявшегося фильма. Он в 1956 году написал сценарий об одном инженере-шахтёре, но фильм так и не сняли, а главную причину случившегося писатель видел в том, что изначально работал без режиссёра. И Бондарев поставил условие, что возьмётся за экранизацию «Последних залпов» только в том случае, если к нему прикрепят авторитетного киномастера.

Выбор руководства 1-го объединения «Мосфильма» пал на Леона Саакова. Это был весьма опытный режиссёр: свои первые фильмы он снял ещё в начале 1930-х годов. Для Бондарева имело значение, что Сааков сам прошёл войну, как и один из его операторов – Владимир Сущинский. В 1958 году Сааков, отталкиваясь от фронтовой судьбы Сущинского, снял очень хороший фильм «На дорогах войны».

Летом и осенью 1959 года Бондарев вместе с Сааковым сделал два варианта литературного сценария «Последних залпов». Сейчас эти тексты хранятся в РГАЛИ. Что любопытно, второй вариант объёмом 103 машинописных страницы скрыт в деле Александра Довженко, и более того – приписан ему! Читаем обложку: «Довженко. Повесть пламенных лет. Литературный сценарий, разработанный по одноименной повести Ю. Бондарева» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 1. Д. 555). Хотя Довженко к вещам Бондарева никогда никакого отношения не имел. Это были слишком разные люди: и по взглядам, и по художническому почерку. Видимо, архивисты когда-то что-то перепутали и уже много десятилетий не хотят исправлять свою ошибку.

Санкцию на запуск литературного сценария «Последних залпов» в режиссёрскую разработку в ноябре 1959 года в отсутствие Григория Александрова дали председатель худсовета 1-го объединения «Мосфильма» Григорий Рошаль, главный редактор Михаил Папава и редактор Нина Беляева. Сааков режиссёрский сценарий и первые кинопробы представил на обсуждение руководству 17 июня 1960 года. Начальство в целом осталось довольно. «Мне, – признался на обсуждении директор 1-го творческого объединения „Мосфильма“ Глеб Харламов, – очень понравилась повесть ‹Бондарева›, и я немало приложил сил к тому, чтобы эта повесть нашла своё отображение в кинематографии. И мне нравится, что в режиссёрской разработке авторы (Бондарев и Сааков. – В. О.) ушли от показа батальных сцен» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 198. Л. 25).

К слову: то, что режиссёр и оператор сделали ставку на крупные и средние планы людей, произвело впечатление на весь худсовет. Крупные планы, по мнению специалистов, позволили усилить внимание к героям.

Но это не означало, что киносценарий получился безупречным. Скажем, Ефим Дзиган нашёл, что первую треть сценария авторы неоправданно затянули. Но больше всего споров возникло по поводу кинопроб. Сааков пригласил на главную роль капитана Дмитрия Новикова сразу двух актёров: Юрия Назарова и Бориса Новикова. Николай Олоновский (он был вторым оператором в знаменитой картине «Летят журавли») сделал несколько кадров и с тем и с другим. Абрам Роом предложил сразу отлучить от дальнейшей работы над фильмом Бориса Новикова («Это, – высказал он своё мнение, – неудачный актёр».). И с ним в принципе все согласились – Назаров играл ярче.

Больше всех настаивал на Юрии Назарове сам Бондарев. «Чем больше я смотрел пробы с Назаровым, – признался писатель, – тем всё больше у меня возникало хорошее, радостное чувство. Может быть, внешне Новиков (в исполнении Назарова. – В. О.) несколько не соответствует тому, что я представлял себе, но у него есть фронтовая достоверность в лице. Не чувствуешь, что взяли актёра, надели шинель, и он играет какого-то капитана, а создаётся впечатление, что именно таковы окопы, шинелишка и т. д. Я доволен выбором этого актёра» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 198. Л. 9).

Но как дружно все члены худсовета высказались за Юрия Назарова, так же дружно они отвергли актрису, которую попробовали на роль Лены Колосковой. Более всех возмущался Григорий Рошаль. «Лена, – размышлял режиссёр, – человек очень большой. Она здесь самая большая, Новиков к ней пристраивается. Весь регистр – женское, человеческое, прощающее, материнское – всё в ней. Это должна быть по диапазону актриса типа Марецкой» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 198. Л. 39).

Рошаль сначала вспомнил Людмилу Касаткину, но потом стал рассуждать о потенциале Татьяны Самойловой, блестяще сыгравшей в фильме «Летят журавли», и Зинаиды Кириенко. Он посоветовал Саакову: «Самойлову нужно пробовать, без проб не выйдет. Кириенко. Ещё неизвестно, что она умеет, вы посмотрите её диапазон – „Воровка“ и „Тихий Дон“. Мой вам совет – попробовать Самойлову и Кириенко, она складная, с длинной шеей» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 198. Л. 39). Но в итоге Сааков позвал на роль Лены Колосковой Валентину Куценко.

В начале 2024 года я встретился с исполнителем роли Новикова Юрием Назаровым и попросил его вспомнить, как он оказался на съёмках и что ему говорили Бондарев и Сааков. По словам Назарова, всё в общем-то произошло случайно. В 1959 году он учился на последнем курсе Щукинского театрального училища и, как и все выпускники, бегал по Москве в поисках, кому бы показаться и за что бы зацепиться. Один раз он попался на глаза ассистенту режиссёра Владимира Жилина, который хотел пригласить его на пробы в фильм «Исправленному верить», но режиссёр выбрал другого актёра – Владимира Гусева. В другой раз на него обратил внимание кто-то из команды Григория Чухрая, который готовился к съёмкам фильма «Баллада о солдате», и вновь на главную роль утвердили не его, а другого Владимира – Ивашова. В самом училище были затеяны два спектакля для дипломников: «Слуга двух господ» и «Весна в Москве», но Назарову предложили поучаствовать лишь в последнем спектакле. И как предложили! Он должен был сыграть малюсенькую роль милиционера на мосту, а всё остальное время выполнять функции ассистента режиссёра: давать команды сокурсникам, кому и когда выбегать на сцену, и сигнализировать, когда опустить занавес.

Артист со смехом вспомнил, как после первого прогона дипломного спектакля к нему подошла руководитель курса Вера Константиновна Львова и сказала: «Назаров, выражаю вам благодарность». А за что? За то, что не перепутал, когда надо было вытолкнуть на сцену Петю, а потом Машу. А когда уже все расходились по домам, к Назарову подошла какая-то женщина, сказала, что она с «Мосфильма», предложила прочесть за пару дней какой-то сценарий и потом заглянуть к ней на студию. При новой встрече эта женщина поинтересовалась, хотел ли бы Назаров кого-нибудь в этом фильме сыграть. Конечно, хотел бы. А кого? Какого-нибудь солдатика. И только? Ну, может быть, лейтенанта Алёшина… А капитана Новикова? Так Назаров был взят сначала на фотопробы, а потом и на кинопробы. Кого ещё пробовали на роль Новикова, ему не сообщили.

Тем временем надо было куда-то устраиваться на работу. Все ребята с курса Назарова пытались зацепиться за Москву, а он, не рассчитывая на столицу, завязал отношения с Новосибирском. Ему устроили вызов в театр «Красный факел». Назаров в ответ дал телеграмму и попросил выслать ему подъёмные в размере двух стипендий. Деньги из Новосибирска ещё не пришли, зато пришёл приказ «Мосфильма»: Назарова утвердили на роль Новикова, и надо было собираться в киноэкспедицию в Закарпатье. Поэтому Назаров отбил в Сибирь вторую телеграмму – о своём увольнении.

Краем уха он в те дни услышал, что режиссёр фильма Леон Сааков очень хотел заполучить в свою картину какую-нибудь звезду. Говорили, что кто-то вроде бы встречался с Татьяной Самойловой, но она сослалась на занятость, а свободной оказалась куда менее известная Валентина Куценко. Но одну звезду ассистенты всё-таки уговорили: Михаила Козакова.

Назаров признался, что именно Козаков тогда и стал его главным учителем в кино. Сааков уже был тяжеловат на подъём и во время съёмок в Закарпатье больше молчал. «Я сыграю очередную сцену, – рассказывал Назаров, – и сразу глазами искал Козакова. Мне важна была его реакция. И он тут же меня успокаивал: мол, всё путём. А когда что-то его не устраивало, он потом подходил, брал за плечо и давал понять, что я что-то не то сделал и надо бы попросить Саакова какой-то эпизод переснять».

Приезжал ли Бондарев на съёмки в Закарпатье? Приезжал, но в основном наблюдал со стороны и почти всегда молчал. Правда, один раз у писателя во время съёмок сорвалось: мол, Назаров носит гимнастёрку правильно, так же как и он носил её в войну. Но ни одной рюмки чая с артистом Бондарев в Закарпатье не пропустил – он этим делом не баловался.

Назаров даже спустя много десятилетий считает, что финал картины получился смазанным. Почему? Потому что Сааков снял концовку в середине съёмочного процесса, когда актёры ещё не полностью втянулись в картину и не всё осознали. По его мнению, сначала следовало снять самые острые сцены, скажем, расстрел труса, показавшего немцам проходы в минном поле. Артисты во время съёмок этой сцены пережили настоящий стресс – после этого и играть стали по-другому. Они бы и в финале раскрылись иначе, лучше, но финал уже был снят.

А когда съёмочная группа вернулась в Москву, Михаил Козаков привёл на студию ещё никому не известную Майю Кристалинскую, которая очень тепло исполнила для фильма одну из песен на слова Булата Окуджавы – «Вёрсты, вёрсты…». Помните:

Вёрсты, вёрсты, так далёки, так нелегки,

Всё смотрю я из-под руки,

Улетели журавли за моря.

Им давно бы пора воротиться,

Оттого мне, наверно, не спится,

Оттого, знать, бессонна и надежда моя…

Черновой вариант «Последних залпов» был готов к середине осени. И 18 ноября 1960 года худсовет собрался вновь – теперь уже для того, чтобы посмотреть и оценить первую версию картины.

В целом фильм Саакова всем понравился. Претензии сводились в основном к двум моментам. Первый: роль Лены Колосковой. Игра Валентины Куценко никого не впечатлила. Борис Барнет прямо сказал: сцены с Куценко следовало бы переснять. И второй: финал – он тоже мало кого устроил. Редактор фильма Нина Беляева считала, что зря режиссёр в ходе съёмок отошёл от первоначальных планов. «В сценарии были очень интересно задуманы три сна Новикова, – заметила она. – Первый сон в первом эпизоде, когда он возвращается после этой передышки; второй сон после любовной сцены и третий, когда его уже нет, отыгрывается на финале» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 212. Л. 8). Сааков на последнем этапе отказался от первого сна, и это, по мнению Беляевой, смазало картину.

Своё решение предложил писатель Григорий Бакланов. Их с Бондаревым сближали не только семинар Паустовского, не только фронтовое прошлое. Они оба были возмущены расплодившимися в конце 1940-х – начале 1950-х годов лакировочными романами о послевоенной деревне и замалчиванием окопной правды о минувших боях. Из-за многочисленных преград Бакланов и Бондарев вынуждены были какое-то время набивать руку на производственных очерках, но надолго их не хватило. И они оба в середине 50-х годов на свой страх и риск взялись за «лейтенантскую» прозу, за что официальная критика их чуть не загрызла. Ну а потом и тот и другой попытались свои «окопные» повести переложить на язык киносценариев.

Бакланов подробно разобрал финал черновой версии фильма Саакова. «Действительно, нет образа конца, – согласился он, – причём, когда я смотрел материал гибели Новикова, мне очень понравилось, но здесь это меньше звучит. Почему? Там есть момент, когда сошлись два горящих танка, потом что-то ещё происходит, потом кадр гибели Новикова. Мне как раз казалось бы, что он должен погибнуть в момент радости. Как только происходит этот взрыв, сюда я бы вмонтировал лицо Куценко с этой гимнастёркой. После этого рассеивается дым, и видна его белая рубашка. Нужно, чтобы она не знала, что происходит. А потом смерть, потом сам конец. Может быть, я начал бы совершенно отвлечённо с панорамы идущих войск, потом показал бы реку, купаются молодые весёлые ребята, и вдруг у них виноватое чувство – проезжает на машине Куценко и они смотрят ей вслед. И тут трагедии, по-моему, не будет. А панорама, на которую она наезжает, ничего не даёт. Для меня картина окончилась, а лента крутится» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 212. Л. 13).

Надо сказать, что к некоторым замечаниям Бакланова Сааков прислушался.

В объединении приём картины назначили на 29 декабря 1960 года. От имени худсовета заключение сделал Ефим Дзиган. «В фильме, – написал он, – есть ряд актёрских удач. Особо стоит отметить исполнителя главной роли, молодого актёра Ю. Назарова. Его игру отмечает глубокая внутренняя наполненность при внешней сдержанности. В новом интересном качестве выступает в фильме актёр М. Козаков, исполняющий роль Горбачёва» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 1. Д. 569. Л. 2).

Дзиган высоко оценил также работу оператора Николая Олоновского, который совершил поистине чудо. Ведь большая часть действия в фильме происходила ночью. А попробуйте красиво снять ночь!

Придрался же Дзиган всего к нескольким эпизодам. Во-первых, он предложил кое-что из готового фильма изъять. «Могут быть, – написал он в заключении, – сокращены следующие сцены: первая сцена в блиндаже Новикова, сцены Лены и Горбачёва, на огневой Овчинникова, ряд других сцен и, наконец, финал. Без ущерба для финала можно изъять сцену Порохонько, подшучивающего над Лягаловым (рассказ о польской графине)» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 1. Д. 569. Л. 3).

Одновременно Дзиган потребовал доснять два эпизода: вторую сцену в блиндаже Овчинникова и лирическую сцену с участием Новикова и Лены. И самое главное – опытный мастер советского кино остался недоволен финалом. Ему показалось, что финал, во-первых, затянут, а во-вторых, может вызвать ненужные ассоциации. Цитирую подписанное им заключение: «Последнее замечание относится к финалу фильма. Необходимо убрать или заменить последние слова Алёшина, обращённые к отъезжающей Лене и повторяющие реплику, ранее сказанную Новиковым („Я найду тебя, Лена“). Эта же реплика в устах Алёшина придаёт нежелательный смысл происходящему в конце фильма» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 1. Д. 569. Л. 4).

Сааков вынужден был принять почти все поправки Дзигана и спешно внести в снятый фильм коррективы.

Премьера «Последних залпов» состоялась на День Победы – 9 мая 1961 года. А вскоре этот фильм посмотрел Андрей Тарковский. Он тогда только-только окончил ВГИК, хотел снимать «Андрея Рублёва», а его в это время уговорили взяться за пересъёмку «Иванова детства» по рассказу Владимира Богомолова (начальство пришло к выводу, что предыдущий режиссёр Эдуард Абалов всё завалил). Увидев Юрия Назарова в «Последних залпах», Тарковский решил, что обязательно пригласит этого артиста на роль капитана Холина. Правда, потом у него появилась идея сделать кинопробы с Владимиром Высоцким, но в итоге роль Холина исполнил Валентин Зубков. А Назарова Тарковский привёл в свой другой фильм – об Андрее Рублёве.

Вернусь к «Последним залпам». В этой картине состоялся и киношный дебют Булата Окуджавы (с ним Бондарев недолгое время поработал в «Литературной газете»). В фильме прозвучали две песни на его стихи – «Как мне нужны твои руки» и «Вёрсты, вёрсты». Первую исполнила Валентина Куценко, другую, как уже упоминалось, Майя Кристалинская.

Позже уже сложно было представить, чтобы Бондарев оказался в одной упряжке с Баклановым и Окуджавой, но в начале 1960-х годов писатель готов был насмерть стоять за них обоих. Расскажу, какие баталии происходили в Министерстве культуры и на «Мосфильме» в феврале 1962 года вокруг экранизации повести Бакланова «Пядь земли». Некая Ирина Кокорева – она была замом начальника управления по производству фильмов в Минкультуре СССР – публично не раз заявляла, что костьми ляжет, но не допустит съёмок фильма. И тогда Бондарев организовал на «Мосфильме» заседание худсовета объединения писателей и киноработников, на котором в защиту сценария Бакланова по его просьбе выступили писатели Елизар Мальцев и Александр Борщаговский и критик Лазарь Лазарев. Более того, Лазарев всем пообещал, что как редактор лично подрихтует все не устраивавшие в сценарии Кокореву эпизоды (хотя скрашивать и тем более уродовать сценарий он не собирался). После этого Кокорева дала киношникам два месяца на устранение найденных (а точнее, придуманных ею) ошибок.

Новое обсуждение работы Бакланова было назначено на 25 апреля. Бондарев привёл на худсовет Саакова, который уже снял фильм по его повести «Последние залпы». Однако Сааков неожиданно для писателя проявил осторожность. «В сценарии ‹Бакланова›, – отметил он, – есть отдалённое сходство с „Последними залпами“ в смысле судеб героев, в смысле финала. Я думаю, что нужно на другом языке это изложить, потому что некоторая аналогия может повредить делу» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2394. Л. 6). Бондарев тут же бросился в атаку и стал яростно бороться за сценарий товарища. «Я, – признался он, – видел очень мало настоящих фильмов о войне». Слишком много до этого на экранах было фальши. Бакланов, по его мнению, нёс настоящую правду. «В сценарии, – подчеркнул он, – решается основная проблема: жизнь и смерть» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2394. Л. 40). Своим натиском Бондарев сломил сопротивление чиновников. Они вынуждены были завизировать сценарий Бакланова, после чего за съёмки взялись сразу два молодых режиссёра: Андрей Смирнов и Борис Яшин, пригласившие на главные роли Александра Збруева и Евгения Урбанского.

После этого фронтовикам было чуть легче пробивать свои военные вещи и в печати, и на экране, хотя ортодоксы ещё долго продолжали их преследовать и клеймить. Того же Бондарева они периодически клевали все 1960-е годы. Скажем, был такой Константин Токарев. В прошлом он служил в газете «Красная звезда», а позднее перевёлся в редакцию прозы издательства «Молодая гвардия». Его возмущала практически вся «лейтенантская» литература. На «Последние залпы» он набросился еще в 1963 году, когда на всех уровнях эту повесть признали чуть ли не эталонной. Но Токарев публично вопрошал: «Зачем нужно было наделять советских офицеров чертами купринских и отчасти ремарковских героев?» («Советский воин». 1963. № 23. С. 35). А что ему не понравилось в повести? Сцены с лейтенантом Овчинниковым: одна, в которой молодой офицер, празднуя в землянке своё 26-летие, разгорячившись, попытался овладеть молоденькой санинструкторшей Леной, и вторая – ухода с огневых позиций, попадания в плен и последующей гибели офицера, сохранившего, несмотря ни на что, презрение к гитлеровцам.

Токарев, как и другие охранители, считал эти эпизоды лишними и даже в чём-то бросающими тень на нашу армию. А Бондарев, ещё раз повторю, писал свою правду о войне, в которой было всё: и подвиги, и любовь, и лихачество, а иногда трусость и малодушие. Он ничего не скрывал, поэтому страна его и читала.

«Пьянственное недоумение»

Юрий Бондарев вошёл в состав редколлегии «Литературной газеты» за месяц с небольшим до Третьего съезда советских писателей – 15 апреля 1959 года. Вместе с ним секретариат Союза писателей СССР в этот рабочий орган главного писательского издания страны ввёл также однофамильца главного литгенерала Алексея Суркова, литературного критика и киноведа Евгения Суркова, и давно работавшего директором издательства и типографии «ЛГ» Василия Медведева. А за месяц до этого, 9 марта, ЦК партии прислал в газету нового редактора – Сергея Сергеевича Смирнова, которого одни знали как человека, который первым раскрыл правду о героической обороне летом 1941 года Брестской крепости и потребовал реабилитировать всех несправедливо осуждённых после войны уцелевших героев защиты, а другие – как организатора собрания московских писателей, развязавшего травлю Бориса Пастернака за роман «Доктор Живаго».

Несколько слов о том, чем была вызвана смена караула в «Литгазете». Официально – болезнью Всеволода Кочетова, руководившего газетой с 1955 года. Но все в партийных и писательских кругах знали, что болезнь – это только повод. Кочетов за несколько лет руководства газетой углубил раскол в литературном сообществе. Он, по сути, отлучил от главного писательского издания страны Паустовского, Симонова, Всеволода Иванова, многих других ведущих писателей. Всех их Кочетов считал либералами и ревизионистами. Даже Твардовский по этому поводу негодовал. «Они (имелась в виду редакция „Литгазеты“. – В. О.), – заявил он ещё в конце 1958 года молодому критику Владимиру Лакшину, – стали нахальны. Не пропускают ни одного номера, чтобы нас не облаять. И какие все люди? Этот Друзин (первый зам Кочетова в „ЛГ“. – В. О.) и другие, знаете ли вы их? Это же совершенно беспомощные в теории, тёмные люди. Они ничего не читают, хватаются за книгу лишь тогда, когда пахнет „мокрым делом“» (Лакшин В. «Новый мир» во времена Хрущёва. М., 1991. С. 30).

Как происходила смена караула, позже рассказал критик Владимир Бушин (он в 1957–1958 годах входил в команду Всеволода Кочетова и Валерия Друзина). «Но потом, – вспоминал Бушин, – пришёл Сергей Смирнов… Он тотчас по приходе ‹в „Литгазету“› наслал чуму на ‹Михаила › Алексеева и на меня (Алексеев тогда был редактором раздела литературы, а Бушин его заместителем. – В. О). Пришлось сломя голову бежать: Алексеев – в „Огонёк“, я – в газету „Литература и жизнь“. На наши места Смирнов пригласил Юрия Бондарева и Феликса Кузнецова» («Московский литератор». 2005. № 9).

Но тут надо многое уточнить. Во-первых, сбежали не только Алексеев и Бушин. Вслед за Кочетовым редакцию покинул его первый зам Валерий Друзин и ответсекретарь Пётр Карелин (один перешёл на преподавательскую работу в Литинститут, а другой – в газету «Известия»). И второе: кто всё-таки пригласил в «Литературку» Бондарева? Сам писатель в письме своему товарищу Константину Воробьёву (он впоследствии прославился повестями «Крик» и «Убиты под Москвой») 28 июня 1959 года сообщил: «…я, ярый противник всяких должностей в газетах и журналах, пошёл на должность. Пошёл, скрепя сердце, мучаясь; но не мог отказать С. С. Смирнову, который пригласил меня: глубоко его уважаю за огромный гражданский подвиг – ты, очевидно, читал его „Брестскую крепость“» (РГАЛИ. Ф. 3146. Оп. 1. Д. 116. Л. 1). Но всю ли правду он написал Воробьёву?

Позже выяснилось: инициатива назначения Бондарева редактором раздела литературы «ЛГ» исходила всё-таки не от Смирнова. Вспомним, что творилось в писательском сообществе в конце 1958 – начале 1959 года. Конфронтация охранителей с либералами вышла на новый виток. И тех и других очень не устраивал первый секретарь Союза писателей Алексей Сурков, который, симпатизируя либералам, однако, не хотел рвать и с консерваторами. Намеченный на весну 1959 года третий писательский съезд грозился стать побоищем. Каждая группировка намерена была провести в руководство творческого союза своего человека. А власть от всех этих распрей уже устала. Кремль был заинтересован в консолидации всех художников. Именно поэтому он первым делом взялся за «Литгазету», которая при Кочетове привечала только одних охранителей, а всех остальных отвергала.

Но в аппарате ЦК КПСС понимали, что в одиночку Смирнов сменить курс газеты вряд ли бы смог. Неслучайно идеологические отделы ЦК все первые месяцы 1959 года вели консультации в самых разных кругах на темы, кто бы мог на писательском съезде заменить Суркова и кем имеет смысл укрепить «Литературку». На совещаниях у завотделом культуры ЦК Дмитрия Поликарпова назывались имена сотрудника «Правды» Михаила Кузнецова (не путать с Феликсом Кузнецовым), редактора журнала «Вопросы литературы» Виталия Озерова, поэта Степана Щипачёва, других близких к литературе функционеров. Но большинство кадровых решений принималось в более высоких кабинетах. Очень много значили мнения секретарей ЦК Екатерины Фурцевой и Петра Поспелова.

Я не думаю, что Поликарпов и тем более Фурцева имели какое-то представление о деловых качествах и писательском таланте Бондарева. Скорей всего, они даже не читали его вышедшие ранее повести «Юность командиров» и «Батальоны просят огня», а, видимо, только что-то слышали о них. А предложили им эту фигуру, надо полагать, два Константина: Паустовский и Федин. Точнее, идею подал Паустовский, и понятно почему: старый мастер возлагал на своего ученика очень большие надежды. Кстати, Паустовский ещё в 1956 году вдрызг разругался с Кочетовым и «Литгазетой». Теперь у него появилась возможность взять реванш, и тут он, видимо, нашёл полное понимание у Федина. А Федин в тот момент обсуждался в ЦК как возможный преемник Суркова в Союзе писателей СССР. Известно, что Поликарпов и Фурцева нередко прислушивались к его мнению.

Важно и то, что Фурцева, как и другие секретари ЦК, хотела от нового руководства «Литературки», чтобы с газетой возобновили сотрудничество все крупные мастера, которые до этого не хотели иметь никаких дел с Кочетовым. Она не раз подчёркивала, что ждёт возвращения на газетные страницы Твардовского, Эренбурга, того же Паустовского. А кто бы это смог осуществить? Разве не любимый ученик Паустовского – Бондарев?

И не беда, что у Бондарева отсутствовал опыт работы в литературной печати. Хотя почему отсутствовал – разве не его Паустовский в 1957 году привлёк к составлению и редактированию текстов для третьего номера скандального альманаха «Литературная Москва»? И Бондарев тогда показал, что у него есть и хороший литературный вкус, и умение доводить даже сырые, но интересные рукописи до нужной кондиции.

Многим также импонировала принципиальность ученика Паустовского. Когда в середине 1950-х годов в Москве вышла трилогия Ивана Курчавова «Московское время», многие критики, увидев все её слабости, тем не менее остереглись публично выругать писателя, поскольку были наслышаны о его связях в партаппарате. Один Бондарев не побоялся вслух сказать всю правду о беспомощной книге Курчавова и даже написал о ней разгромную статью «Схема, схема, схема…». С другой стороны, он мощно поддержал в прессе повесть своего сокурсника Льва Кривенко «Передний край», дав о ней восторженный отзыв в газете «Московский комсомолец».

При выдвижении Бондарева в «ЛГ» учитывалось еще и то, что молодой писатель ведь отправлялся не в выжженную пустыню. После ухода Кочетова в редакции «Литературки» осталось немало опытных газетчиков. В том же разделе литературы неплохо работал критик Лазарь Лазарев (его, кстати, С. С. Смирнов вскоре повысил и сделал замом Бондарева, а вот Феликс Кузнецов, которого упоминал в своих воспоминаниях Бушин, пришёл в редакцию чуть позже и стал вторым замом Бондарева). Расчёт в инстанциях делался на то, что Лазарев с коллегами непременно подставят новому шефу свое плечо.

Добавлю, что высокое начальство в этот раз поступило весьма деликатно. Оно заранее озаботилось тем, чтобы подготовить почву для внедрения Бондарева в «ЛГ»: за два месяца до назначения писателя большие руководители через близких им людей организовали публикацию в газете глав из новой повести молодого прозаика «Последние залпы» – причём были выбраны фрагменты, которые произвели сильное впечатление как на охранителей, так и на либералов.

В общем, партаппарат не сомневался, что в «ЛГ» связка Смирнов – Бондарев очень быстро наберёт силу. Ведь на многие вещи оба писателя смотрели одинаково и оба видели друг в друге больших мастеров. Смирнов посчитал своим долгом написать врез к повести Бондарева «Последние залпы», которую решила перепечатать редакция «Роман-газеты». Правда, текст получился намного большим по объёму, чем было нужно, и некоторые куски его оказались выброшенными. Не попал в предисловие и вот этот важный фрагмент: «Точные, увиденные острым глазом детали военного быта, глубокая верность изображения психологии людей на войне, настоящее, взятое не из книг и не из чужих рассказов знание того, чем жили фронтовики – всё это создаёт удивительно искренний мужественный колорит повести Бондарева» (РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 9. Д. 2305. Л. 7).

Другой вопрос: как к назначению Бондарева в «Литгазету» отнеслись в писательских кругах? По-разному. Часть охранителей испугалась, что новый завотделом литературы главной писательской газеты будет печатать лишь либералов и перекроет кислород всем консерваторам. Кто-то опасался, что назначение Бондарева в «ЛГ» – это лишь начало большого передела, намеченного в Союзе писателей. Один из покровителей этой охранительной части литгенералитета – заведующий отделом науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР Николай Казьмин – в мае 1959 года доложил верхам, что у него побывал главный редактор газеты «Литература и жизнь» Виктор Полторацкий, который рассказал о появившихся в Москве слухах, будто команда Паустовского уже приступила к захвату командных высот в литературной печати, и введение в редколлегию «Литгазеты» Бондарева – лишь первый шаг, за который последует десант Владимира Огнева, Андрея Туркова и Владимира Тендрякова. Кстати, Казьмин потом сделал всё от него зависящее, чтобы приостановить дальнейшее продвижение людей, близких к Паустовскому.

Что же касалось Бондарева, то он особо и не скрывал, зачем пошёл работать в газету. «Пошёл ещё и потому, – признался он 28 июня 1959 года в письме Константину Воробьёву, – что хотелось и хочу сделать доброе дело в газете, создать, как говорится, нормальную обстановку в разделе литературы этой газеты. Что получится – бог весть!» (РГАЛИ. Ф. 3146. Оп. 1. Д. 116. Л. 1).

В редакции «ЛГ» тоже далеко не все обрадовались появлению Бондарева. Критик Лазарь Лазарев не скрывал, что поначалу даже он при всей своей толерантности с настороженностью отнёсся к новому начальству. Но вскоре его настроение переменилось. «При первом же знакомстве, – рассказывал Лазарев в книге „Шестой этаж“, – выяснилось, что мы с Бондаревым одногодки, он всего на несколько месяцев моложе, один кусок войны мы воевали рядом – на Сталинградском фронте. Нам не понадобилось времени для знакомства, взаимного узнавания, мы сразу же понимали друг друга с полуслова. Вскоре я был назначен его заместителем. Быстро стали друзьями, у нас почти не возникало разногласий по редакционным делам».

В «Литгазете» Бондарев должен был замкнуть на себя как редактор раздела литературы и искусства несколько подразделений: в частности, отделы критики, поэзии, литератур народов СССР и искусств. Но на практике он сразу стал опекать в основном отдел критики. Поэзию продолжил курировать другой член редколлегии – Владимир Солоухин. Творчество «братушек» из республик отслеживал прежде всего Юрий Суровцев, которому активно помогали Всеволод Ревич, Лев Аннинский, Валентина Панкина, а потом и Валентин Оскоцкий. А искусством ведал киновед Юрий Ханютин, перешедший под контроль Евгения Суркова. Отдел же критики в конце 1950-х – начале 1960-х годов отвечал не только за организацию рецензий, обзоров и литературно-критических статей – он отбирал для печати и рассказы.

Из старого состава отдела Бондареву, кроме упоминавшегося Лазаря Лазарева, достались Николай Далада, Дмитрий Стариков и Василий Литвинов. Самым ярким из них был Стариков, но он оказался и самым идейным. «Милый, интеллигентный был мальчик, – рассказывал о нём Лакшин, – поклонник Тынянова, лингвист („молодой Шахматов“, называли его на ‹филологическом› факультете ‹МГУ›) – и вдруг стал журнальным подлипалой Кочетова» (Лакшин В. «Новый мир» во времена Хрущёва. С. 30–31). Из всех «стариков» дольше всех в «Литературке» продержался, кажется, Литвинов: Далада, а потом и Стариков впоследствии перешли в газету «Литература и жизнь». Лазарев в данном случае не в счёт.

Бондарев должен был, по сути, чуть ли не заново сформировать отдел критики. И первым, кого он пригласил в свою команду, был его бывший однокурсник (и тоже, кстати, любимец Паустовского) Бенедикт Сарнов. Тот позже рассказывал в своих мемуарах: «В конце 1959 года (тут ошибка, не в конце года, а летом. – В. О.) я стал работать в „Литературной газете“. Меня позвал туда мой старый литинститутский товарищ Юра Бондарев, член редколлегии и редактор отдела литературы газеты». В другой раз Сарнов, давая интервью Славе Тарощиной и вспоминая свой приход в «ЛГ», посчитал нужным подчеркнуть: «Юрий Васильевич был тогда совершенно другим человеком: тактичным, прелестным, скромным» («ЛГ». 1995. 1 марта).

Потом Бондарев взял в газету Георгия Владимова, Станислава Рассадина, Булата Окуджаву, Феликса Кузнецова, Инну Борисову, Владимира Стеценко… Как и где он их всех находил? Скажем, Рассадина ему порекомендовал «новомирец» Игорь Виноградов. Тут надо сказать, что Виноградов в своё время вёл в журнале «Молодая гвардия» третью повесть Бондарева «Последние залпы» и на этой почве они одно время приятельствовали. А Рассадин после филфака МГУ тоже год или два отсидел в «Молодой гвардии», правда, не в журнале, а в одноимённом издательстве, где готовил ответы на читательские письма. Добавлю, что Рассадин чуть позже порекомендовал Бондареву Окуджаву, который тоже маялся скукой в издательстве «Молодая гвардия». А за Стеценко Бондарева попросил преподаватель МГУ Владимир Турбин, который взамен пообещал регулярно писать в газету неортодоксальные статьи о современной поэзии.

Плюс к тому вокруг отдела быстро сформировался даже не актив, а команда друзей и приятелей, часть которой начала регулярно получать денежную подработку. Костяк этой команды составляли Наум Коржавин, Владимир Максимов, Борис Балтер, ещё несколько человек. Все эти люди были чрезвычайно талантливы, но вынуждены тратить свои силы на разную ерундистику. Скажем, как существовал Балтер! «Зарабатывал на жизнь худшим видом подёнщин, – рассказывал уже летом 1974 года в своём дневнике „новомирский“ критик Лев Левицкий. – Писанием писем в „Литературке“. Изготовлением ответов авторам откликов, вопросов, предложений, которыми тогда, когда всяческие запреты чуть отступили, были завалены редакции газет ‹…› Письмо – рубль (дореформенный, сейчас это 10 коп.). Чтобы заработать пятёрку – ничтожную сумму, на которую мало что копишь, – надо было ухлопать рабочий день».

Два слова о том, какую атмосферу Бондарев создал в отделе критики. Это было единственное в редакции подразделение, сотрудникам которого прощались и постоянные опоздания, и даже загулы. Скажем, Владимов никогда раньше обеда на работу не приходил, а потом в ожидании гранок и вёрсток часами гонял чаи со своим напарником Стеценко. Правда, и такой режим он выдержал всего полгода. Писатель потом говорил, что хотел ездить от «Литературки» по стране, а его заставляли просиживать штаны в редакции. «Там, – вспоминал он, – нужно было сидеть в отделе критики не пять часов в неделю, как в „Новом мире“ (до прихода в „Литературку“ Владимов три года отработал в „Новом мире“. – В. О.), а всё время, от девяти утра до одиннадцати вечера, пока шли полосы». Но, повторю, сам Владимов приходил в «Литературку» в лучшем случае к одиннадцати, а обычно – к обеду. И Бондарев всегда на это закрывал глаза, может, потому, что сам ходил на работу по свободному графику.

Очень поощрял он в стенах отдела критики неформальные встречи с интересными людьми и острые дискуссии внутри коллектива. «Каждый сотрудник, – вспоминал пришедший в 1959 году в „ЛГ“ после окончания МГУ Владимир Стеценко, – приводил на посиделки самых интересных своих авторов. Паустовского, величественного Соколова-Микитова, Чуковского, Андроникова, поэта – резчика по камню Виктора Гончарова, вдруг – громкоголосого Шкловского, Ермилова или Корнелия Зелинского» («Московский вестник». 2006. № 6. С. 169–170).

И всё-таки главное было не это. Бондарев не мешал своим сотрудникам писать собственные вещи. Булат Окуджава рассказывал, как проводил время на работе: «Я – сотрудник „Литгазеты“. У меня в редакции маленькая комнатка с письменным столом, диваном и канцелярским шкафом. Кабинет. Если запереть дверь, можно насладиться уединением. На шкафу – гитара. Иногда напеваю друзьям некоторые стихи. Но тянет писать прозу, и не просто прозу, а воспоминания о себе, семнадцатилетнем солдатике с кривыми ножками в обмотках, попавшем на фронт». Так Окуджава начинал писать повесть «Будь здоров, школяр».

Тут надо добавить еще одно: Окуджава не скрывал, что, когда обратился к воспоминаниям о войне, то оглядывался на опыт других. «Рисуя свою фронтовую юность, нет-нет да и вспомню как возвышенный урок то окопы Некрасова, то Симонова, то Быкова, то Бакланова, то Бондарева, всё это грозное, трагическое, героическое, суровое». Да-да: Окуджава в чём-то брал пример со своего непосредственного начальника Бондарева, с его «лейтенантских» повестей.

Теперь о том, какую линию Бондарев собирался проводить в «Литературке». Он не скрывал, что намеревался всё перевернуть во вверенном ему разделе литературы. Его тошнило от безликих анонимных передовиц. Казённые редакционные вступления к каждому номеру он хотел заменить зажигательными писательскими статьями. В его голове вынашивались идеи острых дискуссий о текущем литпроцессе. И уж никакого спуска писатель не собирался давать графоманам.

Но Бондарев сразу столкнулся с бешеным сопротивлением и саботажем, причём не со стороны оставшихся в редакции ретроградов, а из числа новичков. Первым палки в колёса ему начал вставлять другой новый член редколлегии – Евгений Сурков. 16 июня 1959 года этот критик и киновед на одной из редакционных летучек заявил, что газета «здорово начинает походить на литературное приложение к какому-то альманаху» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 4. Д. 2144. Л. 32). Суркову не нравилось, что газета слишком много стала давать рассказов, поэтических подборок и разных материалов о литературе. А разве она не для этого создавалась? Или её главное предназначение было в выпуске паров недовольства всегда гниловатой интеллигенции? И Суркову с удовольствием начали поддакивать притаившиеся охранители. Часть сотрудников редакции полюбила выискивать в материалах отделов, которыми руководил Бондарев, всевозможные ошибки. А уж уколоть самого писателя, причём побольней, у некоторых редакционных мэтров просто превратилось в цель.

Впрочем, Бондарев порой сам подставлялся. 27 августа 1959 года «Литгазета» напечатала передовицу «Как для земли солнце», которую он не стал подписывать своим именем. Но в редакции-то все знали, кто был автором материала, и дежурный обозреватель Владимир Павлов на летучке уколол Бондарева. «Статья эта, – сказал он, – правильная передовая, умная и нужная, но она, к моей великой грусти, изобилует литературными штампами» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 4. Д. 2159. Л. 5).

Заодно Бондареву досталось от Павлова и за другой его материал, помещённый в газете чуть ранее, – за заметки о прозе Юрия Куранова «Душа художника». «Я не литературный критик, а читатель больше, чем критик, – признался Павлов, – но мне показалось, что автор „Батальоны просят огня“, хорошей книги, мог бы написать эту статью более качественным языком. Эта статья написана как-то очень расслабленно, тут попадаются часто одни и те же обороты… Стиль грешит. И в конце в двух строчках читаем: „…та узость… тот свет авторской доброты…“ Это как-то режет ухо, хотя мне кажется, что Юрий Васильевич отстаивает правильную линию, и статья эта нужная и важная» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 4. Д. 2159. Л. 7).

И как отреагировал на эти упрёки Бондарев? Сначала он зачем-то стал оправдываться. «Да, здесь (в передовице. – В. О.) какие-то есть обороты, которые встречаются часто в передовицах, но я как-то был на первой летучке, когда я пришёл сюда (работать в „ЛГ“. – В. О.). Мне хотелось, чтобы это было более по-писательски. Я убедился, что это в газете не всегда нужно. Это должно быть написано хорошо, но допустимы какие-то вещи, потому что сложился уже какой-то газетный стиль» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 4. Д. 2159. Л. 36). Но разве не Бондарев ещё весной 1959 года собирался отказаться от этого стиля и привить «Литературке» другие манеры?

Не принял писатель и критику своих заметок о Куранове. «Я, – подчеркнул он, – не люблю быть нежным в прозе, а здесь (в статье о лирической прозе Куранова. – В. О.) можно быть нежным» (Там же. Л. 37). Он считал, что нельзя обо всём писать одним и тем же языком. «Вот, – доказывал он, – против чего нужно бороться, чтоб не было этой сухости и однотонности».

Здесь стоило бы отметить, что для самого Бондарева заметки о Куранове особого значения не имели. Они мало кому из читателей запомнились. Но вот в судьбе Куранова эти заметки сыграли огромную роль. На них обратили внимание издатели и местные начальники, после похвал в «Литературке» писатель попал в «обойму», ему стало легче решать даже свои бытовые вопросы, а не только публикаторские.

А вообще Бондарев, когда работал в «Литературке», немало сделал для Виктора Некрасова, Василия Аксёнова, Владимира Тендрякова, Юрия Казакова, Григория Бакланова, Владимира Богомолова, Юрия Трифонова, Бориса Балтера, других писателей. Лазарь Лазарев рассказывал, как он весь отдел заставлял читать повесть Бакланова «Пядь земли», а потом требовал организовать атаку в защиту Бакланова. К слову, одновременно с нападением на Бакланова в некоторых органах печати началась травля Виктора Некрасова. Тогда Бондарев, воспользовавшись юбилейной датой этого писателя (ему должно было стукнуть 50 лет), поместил о нём в «Литературке» свои восторженные заметки. Не раз он брал под свою опеку и Казакова. Незадолго до смерти писатель, давая интервью газете «Совершенно секретно», рассказал: «Юрий Казаков… Познакомились, когда я заведовал отделом литературы в „Литературной газете“. А он принёс какой-то рассказ. И я ему честно сказал: „Юра, в вашем стиле слишком виден Иван Алексеевич ‹Бунин›. Это прекрасно! Вы у него учились и получили такую школу!.. И научились у него многому! Но где Казаков?!“ Он мне в ответ: „И что теперь? Не напечатаете?!“ Я ему: „Напечатаем“» («Совершенно секретно». 2015. 6 декабря).

Вернемся к первому году работы Бондарева в «ЛГ». Ещё до смены руководства в газете очень плохо обстояли дела с литературной критикой. Что-то для оживления этого раздела летом 1959 года попробовал сделать второй зам Бондарева – Феликс Кузнецов. Он предложил каждую субботу давать в газете обзор какого-нибудь «толстого» журнала и сам показал пример, написал первую статью, причём в этой статье отметил особую роль в «толстяках» именно литкритики, которая, по его мнению, должна составлять душу любого журнала. На редакционной летучке по поводу этого материала возникла бурная дискуссия. В её ходе Кузнецов заявил, что вообще-то «Литературке» пора превращаться в орган, где должны выявляться различные точки зрения. Суровцев с этим согласился, но заметил, что всё делать надо умно и не в лоб (сначала помещать статью с одним мнением, а потом месяц искать, кто бы мог изложить другое мнение, ибо такая полемика получалась уже искусственной). И тут же Суровцев бросил камешек в огород Бондарева: мол, где обещанная им дискуссия о современном романе?

Бондарев не стал отрицать, что у него действительно имелось много планов. «Когда я пришёл сюда (в „Литературку“. – В. О.), я был полон желания развернуть дискуссию эту в нашем разделе литературы» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 4. Д. 2152. Л. 36). А почему же отказался? Из-за отсутствия качественной прозы. «Когда начинаешь рассматривать все эти романы, которые выходят в настоящее время, – ответил Бондарев Суровцеву, – то здесь возникает сомнение, Юрий Иванович, стоит ли кувалдой забивать кнопки».

Надо сказать, что плохо обстояли дела не только с романами. Уже через пару месяцев после прихода в «Литературку» Бондарев признал, что в отделах, отвечавших за литературу, имелся дефицит читабельных материалов. «У нас, – заявил он на летучке 9 июня 1959 года, – совершенно нет портфеля, поэтому как только появляется статья – она сразу идёт в газету» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 4. Д. 2145. Л. 39).

Именно отсутствием «портфеля» Бондарев объяснил появление на газетных полосах слабых, по его мнению, стихов Евгения Евтушенко (их на летучке раскритиковал Евгений Сурков). «Насчёт Евтушенко, – пояснил свою позицию Бондарев. – У меня очень сложное отношение к этому поэту. Мне многое о нём говорили, что появилось новое светило и т. д. Меня тоже раздражает то, о чём говорил Евгений Данилович (сентиментальность и болтовня Евтушенко. – В. О.), но, может быть, это такая манера. А от этих стихов я не в восторге» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 4. Д. 2145. Л. 40).

Это вовсе не означало, что Бондарев уже тогда на дух не принимал эстрадное направление в поэзии или отрицал значимость литературных упражнений молодых литераторов. Нет, он приветствовал многие стихи Булата Окуджавы, Наума Коржавина и особенно материалы Бенедикта Сарнова. А как Бондарев защищал от нападок молодого критика Станислава Рассадина! В августе 1959 года тот напечатал в «Литературке» заметки о поэзии журнала «Молодая гвардия». Но они вызвали раздражение у сотрудницы отдела национальных литератур Валентины Панкиной (её муж Борис Панкин уже тогда был большой шишкой и вершил многие дела в «Комсомолке»). Она ядовито заметила на летучке: «Это не бог весть что, но будет читаться» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 4. Д. 2158. Л. 13). Бондарева это задело: как это – не бог весть что? Он тут же набросился на Панкину: мол, что ей нужно – побольше яда или вдумчивый разбор стихов? «Отрицать с остринкой, ядовитостью и издёвкой – это очень легко. Но писать спокойную статью очень трудно». Бондарев публично заявил, что «хотел бы защитить Рассадина, который хорошо начал работу в нашей газете».

Что особо следовало бы подчеркнуть? И новый главред «Литературки» Смирнов, и руководитель раздела литературы Бондарев сразу взяли курс на плюрализм. Они оба приветствовали разнообразие мнений. Но это оказалось не по нраву ни оголтелым охранителям, ни завзятым либералам. Каждая группировка стала искать в редакции своих сторонников, которые могли бы протаскивать в газете нужные им идеи. Так, охранителям вовсю стал подыгрывать критик Василий Литвинов (он потом перебежал в «Октябрь» к Кочетову). Как он возмущался на летучке, что редакция пропустила отрицательный отзыв тогдашнего приятеля Бондарева Игоря Виноградова на слабый роман Николая Шундика «Быстроногий олень»! (А Виноградов предложил ни много ни мало, а вывести книгу Шундика за пределы литературы, ибо она к настоящей прозе, по его мнению, не имела никакого отношения.) В гневе был Литвинов и от отрицательной рецензии Виктора Залесского на спектакль в театре Ленинского комсомола «Братья Ершовы» по роману Кочетова. А ещё раньше он набросился на коллег за публикацию в «ЛГ» стихов Олжаса Сулейменова и рассказа Юрия Нагибина «Песнь песней». Неким противовесом Литвинову в редакции «ЛГ» была Валентина Панкина, которая в свою очередь негодовала: сколько можно восхвалять в газете «Стряпух» Анатолия Софронова?

На этом фоне начальство пыталось балансировать и всех примирить. Того же Литвинова не раз мягко осаждал замглавреда «Литературки» Михаил Кузнецов. Приведу фрагмент его выступления на одной из летучек, когда он призывал коллег быть взвешенными в своих оценках. Речь шла о трактовке спорного романа Кочетова «Братья Ершовы». «В нём, – заявил 11 августа 1959 года Кузнецов на летучке, – Кочетов без подсказки высказал свой собственный, не считающийся официальным взгляд на события 1956 года в нашей стране. И в этом его сила и его слабость, но в этом и своеобразие его произведения» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 4. Д. 2155. Л. 26).

Бондарев, в отличие от других редакционных начальников, ни в чём уступать ортодоксам не хотел. Он считал, что честь газете делали не посредственные статьи лакировщиков, примкнувших к борцу с ревизионизмом Кочетову, а в первую очередь публикации Юрия Германа, Григория Бакланова, Игоря Виноградова, Владимира Максимова, других писателей, многие из которых позднее встали под знамёна «Нового мира».

Кстати, когда новый курс С. С. Смирнова публично разругали в другом издании критик Валерий Друзин и писатель Борис Дьяков, Бондарев первым одобрил идею своего заместителя Лазаря Лазарева и Бенедикта Сарнова пробиться к Твардовскому и организовать статью-отповедь именитого поэта ортодоксам.

В какой-то момент в верхах (после многочисленных жалоб литгенералитета) появилось мнение, что «Литгазета» стала с умеренных позиций сильно клониться в левую сторону и подыгрывать либералам. Секретарь ЦК КПСС Екатерина Фурцева вызвала к себе на Старую площадь всю редколлегию «Литературки». Смирнов, к тому времени уже знавший, как строилась работа партаппарата, сразу понял, что запахло жареным. Он понимал, что его самого вряд ли бы тронут (за ним маячила фигура второго в партии человека – Михаила Суслова). Но Фурцева вполне могла бы потребовать чьей-то крови, и тогда первым кандидатом на вылет из редакции стал бы Бондарев.

Смирнов вспомнил, что Бондарев уже не раз просился у него в отпуск. Писатель ссылался на страшную усталость и необходимость сосредоточиться на новом романе. К слову: Бондарев на свою вымотанность жаловался не только Смирнову. «Заела газета, – написал он 5 сентября 1959 года Константину Воробьёву, – приезжаю домой поздно (на дачу) (речь шла о служебных дачах „Литгазеты“ в подмосковном Шереметьеве. – В. О.), пока подзакусишь – глядь, привезли ‹газетные› полосы за неделю (планируем номера на неделю) – и садись читай от строчки до строчки. Вымотался и устал…» (РГАЛИ. Ф. 3146. Оп. 1. Д. 116. Л. 3).

И если до этого Смирнов не очень хотел давать Бондареву передышку, то, получив известие о совещании у Фурцевой, сам поспешил отправить своего подчинённого отдыхать на Кавказ и разрешил ему после этого взять ещё и творческий отпуск до конца года для работы над романом.

Фурцева, как и ожидал Смирнов, устроила редколлегии «Литгазеты» разнос. Она указала литначальникам на многочисленные перекосы в издании. Во-первых, ей не понравились статьи, которые печатались под рубрикой «Писатель и жизнь»: мол, зачем так много внимания обращать на бытовые мелочи? Фурцева потребовала от будничных тем переключиться к рассказам о героизме. И тут же дала задание напечатать в ближайших номерах под этой рубрикой какую-нибудь статью Шолохова (как будто это было так просто: заказать классику материал, Шолохов был человеком настроения и запросто мог журналистам отказать, не приняв во внимание даже то, что просьба исходила от самой Фурцевой). Во-вторых, Фурцеву разозлило: зачем «Литературка» позволила какому-то малоизвестному стихотворцу Льву Озерову назвать в своей статье Анну Ахматову «дочерью века»? Она это расценила как излишние реверансы салонной, по её мнению, поэтессе. В-третьих, её разозлили заметки Инны Борисовой, в которых выражалось недоумение по поводу зажима некоторых вещей советского классика Всеволода Иванова. Секретарь ЦК дала понять: печатать все вещи Иванова подряд – это опасно, ибо в некоторых вещах этого писателя проскальзывала крамола. В-четвёртых, Фурцева подвергла критике статьи Л. Лазарева и Б. Сарнова. А было ещё в-пятых и в-шестых…

В общем, складывалось впечатление, что секретарь ЦК отрицательно отнеслась прежде всего к работе раздела, за который в «Литературной газете» отвечал как раз Бондарев. И скорее всего, писатель не удержался бы в редакции, если б Смирнов не проявил предусмотрительности и заранее не выпроводил бы его в длительный отпуск.

После совещания у Фурцевой на газету усилили нападки ортодоксы. Только за последние две недели ноября в разных органах печати появились 13 критических заметок о «ЛГ». Более всего «Литгазету» ругали за отношение к рассказу Сергея Воронина, спектаклю Бориса Равенских и статье Юрия Трифонова «Заметки о жанре».

Этой ситуацией воспользовался член редколлегии «ЛГ» абхазский писатель Георгий Гулиа. Он решил, что пришло время нанести удар по Бондареву, а заодно укрепить и собственные позиции (ему давно хотелось возглавить раздел русской литературы, ведь до сих пор он находился в подвешенном состоянии, у него не было подчинённых, его голос в редакции не имел решающего значения, а носил лишь совещательный характер). 8 декабря 1959 года Гулиа на летучке обвинил отдел русской литературы газеты в беспомощности.

Напомню: весь этот отдел тогда состоял из одиннадцати штатных сотрудников. Непосредственно отдел возглавлял Бондарев. У него имелись два заместителя: один по критике – Лазарь Лазарев, другой по литературоведению – Феликс Кузнецов. Литсотрудниками числились Василий Литвинов, Бенедикт Сарнов, Станислав Рассадин, Инна Борисова, Владимир Стеценко и Булат Окуджава. Плюс был ещё литконсультант Вера Степанченко. Отделу полагалась также секретарша (эту роль исполняла И. Кобозева). Для сравнения: отдел литератур народов СССР на тот момент состоял из шести человек. Руководил им Юрий Суровцев (в статусе исполняющего обязанности), а у него в подчинении находились Лев Аннинский, Валентин Оскоцкий и секретарша М. Морозова.

Георгий Гулиа в официальных документах указывался как нештатный член редколлегии «ЛГ» (в таком же статусе пребывал Владимир Солоухин). Нештатность позволяла им приходить в редакцию от случая к случаю. Правда, жалованье они исправно получали.

Так вот, Гулиа очень хотелось перескочить в редколлегию на более высокую ступеньку – такую же, какую занимал Бондарев. А это ему долго не удавалось. «По существу, – заявил он 8 декабря своим коллегам по „Литгазете“, – мы оказались некомпетентными в целом ряде вопросов литературного процесса, проходящего сейчас в наших литературных кругах ‹…› Мы не знаем, что делается в наших „толстых“ журналах ‹…› Мы не сделали соответствующих выводов из той беседы, которая происходила в Центральном комитете партии ‹…› Мы съезжаем с этих правильных позиций» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 4. Д. 2172. Л. 34, 38).

Кто был в этом виноват? Гулиа конкретных фамилий не назвал, но указал на отдел литературы. А кто в газете отвечал за этот отдел? Правильно: Бондарев (а он, к слову, в тот день на летучке отсутствовал, ибо продолжал числиться в творческом отпуске).

Поведение Гулиа сильно возмутило трёх бондаревцев – Феликса Кузнецова, Булата Окуджаву и Владимира Стеценко. По их мнению, для начала следовало прекратить в редакции внутренние войны и наладить координацию хотя бы отделов критики, национальных литератур и искусства. Стеценко негодовал: как так можно – отвечавший в газете за поэзию Окуджава забраковал графоманские стихи Льва Ошанина, а член редколлегии Владимир Солоухин, злоупотребив своим положением, надавил на сотрудника, в то же время дежурный по номеру Юрий Суровцев убрал из вёрстки неплохую подборку воронежского автора Владимира Гордейчева. А ещё вся троица – Кузнецов, Окуджава и Стеценко – сказала на летучке, что до ухода Бондарева в отпуск подобное было невозможно. «Когда был Бондарев, – подчеркнул Окуджава, – он визировал стихи и воевал за них» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 4. Д. 2172. Л. 71). А что делал Солоухин? А он, рассказал Окуджава, «пишет повести, отделом интересуется случайно – для того, чтобы поставить крестик на каком-нибудь стихотворении, – случайно, не систематически, и помощи от него я никакой не вижу».

Кстати, заодно Феликс Кузнецов напомнил зарвавшемуся Гулиа об итогах недавно прошедшего отчётно-выборного партийного собрания в Московской писательской организации: на нём Бондарев был выдвинут в партком, а не избрали его только потому, что за два или за три дня до собрания писатель перешёл на партучёт в парторганизацию редакции «Литгазеты».

С. С. Смирнов оказался в сложном положении. Безусловно, он видел, что Гулиа копал не только под Бондарева, но и под него самого. На стороне ретивого абхаза были охранители из Союза писателей СССР, и прежде всего резко усилившийся в литаппарате Георгий Марков, а также завотделом культуры ЦК Дмитрий Поликарпов. Внутри редакции тоже всё обстояло не так просто. Если один из замов Смирнова, Михаил Матвеевич Кузнецов по прозвищу Михмат, полностью был на стороне главреда, то Косолапов стал колебаться.

По-хорошему, следовало немедля под любым предлогом указать Георгию Гулиа на дверь, но Смирнов предпочёл лавировать. Он предложил дождаться выхода из творческого отпуска Бондарева и затем провести в отделе критики партийное собрание. Гулиа сразу разгадал манёвр главреда. Он не сомневался, что отдел критики, за исключением Литвинова и, может, ещё одного-двух человек, вступился бы за Бондарева. Поэтому он настоял на другом варианте: провести 29 декабря закрытое заседание редколлегии, чтобы обсудить (а по возможности и осудить) последние выступления газеты на литературные темы. И Смирнов поддался его напору.

Спасти положение попытался Михаил Кузнецов. Он сам вызвался сделать на закрытом заседании редколлегии доклад о работе раздела русской литературы. В первой части своего выступления Михмат перечислил все претензии к газете со стороны секретаря ЦК КПСС Фурцевой: либерализм в оценках положения дел в современной критике, ошибки субъективного толка в ходе разборов ряда произведений, которые допустили Бенедикт Сарнов и Тамара Трифонова, и явно односторонний подход к проблеме героя литературы, когда возобладала ставка на так называемого среднего человека. Во второй же части он рассказал, как газета должна выпутаться: дать серию статей о героическом характере литературы, восстановить практику публикаций литературных обозрений и разборов журнальных публикаций и начать со спора с отделом критики журнала «Новый мир», а в качестве локомотива избрать Шолохова и срочно дать отрывок из второй книги романа «Поднятая целина», которую классик как раз дописывал.

Дальше многое зависело от Бондарева – от того, какую он предложил бы стратегию и тактику. Но писатель неожиданно для Смирнова и Кузнецова растерялся и вместо того, чтобы от констатации положения дел перейти в атаку, опустился до оправданий. Да ещё и обратился при этом к сомнительным образам. «У меня, – заявил Бондарев, – создаётся такое впечатление, что у нас главное направление раздела литературы немножко пульсирует, когда врач щупает позвонки и вдруг какой-то позвонок исчезает у доктора под пальцем» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 4. Д. 2174. Л. 24). Сказано красиво, но что Бондарев имел в виду? Какой позвонок в газете пропал? И когда врач, то бишь редактор, это заметил? И где он был раньше?

Уловив слабину в настрое Бондарева, сразу оживился Гулиа. Он нажал на самые чувствительные струны и быстро переключил разговор с литературных на политические темы. По его мнению, в газете исчез «большой взгляд на литературу». Но что Гулиа под этим взглядом имел в виду? Оказалось, политику. Его волновало не то, насколько сильны или слабы были появившиеся в конце 1950-х годов романы Медынского или Тендрякова, а куда клонили эти писатели: вправо или влево. Он как бы невзначай обронил, что из публикаций отдела литературы, которым руководил Бондарев, сложилось впечатление, будто ревизионизм уже умер, а вместе с ним в литературной среде исчезла и политическая борьба, что, по его мнению, не соответствовало действительности.

Тут уж не выдержал и осторожный Валерий Косолапов, который до этого не раз упрекал Бондарева в излишнем либерализме. Он прекрасно понимал, к чему мог привести возникший разговор о ревизионизме, и поэтому быстро попытался перевести стрелки на самого Гулиа: мол, а ты-то сам что организовал для газеты? В конце заседания, когда подводились итоги, Косолапов предложил по высокому счёту осудить не только отдел критики, но и все другие подразделения «Литературки». По его мнению, в работе отдела национальных литератур провалов было куда больше. «Мы, – признался Косолапов, – упрекаем отдел Ю. В. Бондарева в том, что немало случайного, а уж там (в отделе нацлитератур. – В. О.) этого случайного в десять раз больше» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 4. Д. 2174. Л. 72).

Но напрасно Косолапов предостерегал коллег не злоупотреблять политическими ярлыками – к нему мало кто прислушался. Похоже, Гулиа успел до собрания переговорить со многими членами редколлегии и настроить их в свою пользу. Фактическое избиение отдела Бондарева продолжилось. Свою лепту в это внёс даже Владимир Солоухин. «У нас в разделе литературы, – заявил поэт, – есть такое положение, что мы кого-то любим, а кого-то заведомо не любим» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 4. Д. 2174. Л. 48). На что он намекал? Видимо, на позицию Булата Окуджавы, который до этого пытался не допустить печатания в газете графоманских стихов Льва Ошанина (но при этом ратовал за почвенника Владимира Гордейчева).

Справедливости ради замечу: ни Гулиа, ни Солоухин впрямую кадровый вопрос не затрагивали (он лишь подразумевался в их выступлениях). В лоб его поставил Евгений Сурков. «Что касается самого отдела, – сказал он. – Отдел талантливый, интересный, но я бы его укрепил» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 4. Д. 2174. Л. 66). Другими словами, Сурков хотел, чтобы в отделе русской литературы или сменили начальника, то есть Бондарева, или дали ему вместо Лазаря Лазарева другого заместителя с правами комиссара.

Сделал ли Бондарев после закрытого заседания редколлегии какие-либо выводы? Да. Он попытался резко поднять планку газеты и усилил требования как к материалам, которые шли по его отделу, так и к текстам, которые попадали в вёрстку номеров из других отделов. Бондарев поставил своим сотрудникам задачу привлечь к сотрудничеству авторов из первого эшелона литературы, таких как Шолохов, Твардовский, Паустовский, и откликаться в первую очередь не на какие-то однодневки, а на самые яркие вещи.

С каким азартом он выступил на первой после новогодних праздников редколлегии – 7 января 1960 года! По его мнению, газете следовало без задержек отреагировать на публикацию новых романов Константина Симонова «Живые и мёртвые» и Владимира Тендрякова «За бегущим днём». О Симонове целую статью тут же написал Георгий Владимов. Бондарев лично доводил её до ума. Потом он заказал своему учителю Паустовскому статью о Чехове. Коллеги из других отделов настойчиво порекомендовали ему или отказаться от этого материала, или сильно отредактировать его и обязательно убрать померещившиеся кому-то тенденциозные намёки. Однако писатель никому влезать в текст Паустовского не позволил.

Одновременно Бондарев замахнулся на «священную корову» газеты – «Дневник писателя». По его мнению, этот дневник стал мелкотравчат и очень скучен. На одной из летучек он прямо заявил, что «Дневник писателя» агонизирует. «Может быть, – проговорил он одну из своих идей перед коллегами, – нужен разговор о западном искусстве. Я бы с удовольствием прочитал об этом, например, о всем надоевшем абстракционизме» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 4. Д. 2511. Л. 42). Это повергло часть сотрудников газеты в изумление. Они были просто шокированы: как это – рассказать в «Литгазете» об абстракционизме в спокойных тонах, без злобной агрессии?!

На Бондарева усилились нападки внутри коллектива. Он даже собрался махнуть на всё рукой. «Газета меня съедает, – признался писатель Константину Воробьёву в одном из писем, – берёт много времени, отрывает от стола ‹…› Скоро уйду в свободные члены ‹редколлегии›, буду ходить ‹в редакцию› раз в неделю» (РГАЛИ. Ф. 3146. Оп. 1. Д. 116. Л. 6). Но его не отпустил С. С. Смирнов. Он сказал, что ждёт от писателя новых идей, пообещав ему приструнить Гулиа.

Бондарев поверил и вскоре выступил за более жёсткий разбор в газете продукции «толстых» журналов. Он сам показал пример: когда в редакцию поступил первый номер журнала «Знамя» за 1960 год, писатель сначала подготовил короткий обзор – так сказать, для внутреннего употребления. «Ю. Бондарев, – зафиксировала его выступление на состоявшейся 4 февраля 1960 года летучке стенографистка, – высказал ряд критических замечаний о романе А. Чаковского, положительно оценил повесть В. Солоухина, стихи Б. Слуцкого написаны на среднем уровне. Из критических выступлений выделяются статьи В. Шкловского и А. Макарова» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 4. Д. 2510. Л. 8). А через три недели Бондарев добился, чтобы редколлегия «ЛГ» постановила: «…после окончания печатания романа А. Чаковского поместить критическую рецензию, отметить примитивизм, схематичность романа» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 4. Д. 2510. Л. 16).

Бондарев понимал, что, несмотря на немалый штат отдела русской литературы, охватить все явления и тенденции его сотрудники не могли. Надо было существенно расширять круг авторов и рекомендателей. И уже 4 февраля 1960 года редколлегия «ЛГ» постановила:

«3. Утвердить сотрудниками отдела русской литературы по литконсультации т.т.:

1. Гордиенко В. Н.

2. Дворникова Е. И.

3. Еськову Г. М.

4. Ломинадзе С. В.

5. Малинова А. С.

6. Могилевцева Г. И.

7. Петрову Г. А.

8. Семакина В. К.

9. Трифонова Г. Е. (Мих. Дёмин)

10. Любимову В. С.

11. Кривенко Л. А.» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 4. Д. 2510. Л. 9).

Чуть позже Бондарев инициировал ещё одно новшество. Он предложил хотя бы раз в месяц поручать доклады о вышедших номерах газеты на летучках или на заседаниях редколлегии авторитетным критикам со стороны. Уже 23 февраля 1960 года в качестве эксперимента такое приглашение получил молодой, но очень задиристый критик Владимир Огнев, который тут же разделал под орех материалы часто оппонировавшего Бондареву руководителя отдела национальных литератур Юрия Суровцева. («В выступлениях Ю. И. Суровцева появляется очень самоуверенная широта, которая сначала казалась оригинальностью, а сейчас кажется просто манерностью».)

Натиск Бондарева очень встревожил охранительную часть редакции «ЛГ». Скажем, тот же Суровцев вскоре перебежал в журнал «Дружба народов». Подал заявление об уходе, сославшись на нездоровье, и Евгений Сурков (правда, его С. С. Смирнов так и не отпустил).

Охранители попытались перегруппироваться с тем, чтобы дать Бондареву отпор. Они воспользовались приёмом писателя и в мае на роль дежурного обозревателя пригласили критика с другими взглядами, нежели у Вл. Огнева, – Григория Бровмана. К слову, Бондарев его очень хорошо знал: тот в конце 1940-х годов преподавал ему в Литинституте текущую литературу. Но он помнил и то, за что критика в 1949-м убрали из вуза – Бровману приписали космополитизм. Прошлые гонения не прошли для исследователя бесследно: он стал очень осторожен, а потом и вовсе скатился на охранительные позиции.

Придя 31 мая на очередную летучку в «ЛГ», Бровман стал ругать все смелые публикации, которые прошли в газете как раз по отделу русской литературы. Бондарев вынужден был вступить со своим бывшим преподавателем в спор. Приведу фрагмент его выступления:

«Григорий Абрамович, я вас слушал сначала с интересом, а потом с настороженным вниманием и интересом.

Говоря о литературном разделе нашей газеты, вы употребили слово „эстетизм“. Понятие этого слова известное. Эстетизм, неэстетизм… Я стараюсь делать в своём отделе так, чтобы у нас была большая любовь к хорошей эстетике, чтобы у нас относились с уважением и к слову, и к образу, и к ритму слова, и к тому обаянию, о котором говорил Фёдор Маркович. Без этого нам здесь нечего делать.

Не так давно на бюро секции прозы был один разговор. Там говорили, почему сюда не ходят Тендряков, Бондарев, Бакланов? Неинтересно. Ну что мы будем говорить о лаборатории, когда всё сказано, все знают лабораторию. Закивали головой…

Я сказал, разве мы все знаем? Это складывается из незнакомых вещей.

Как у нас сейчас пишут о героях? У нас пишут о героях во многих книгах, что со второй страницы у меня теряется доверие к этому человеку. И даже в тех романах, которые мы хвалим в нашей газете.

Это называется не герой, а псевдогерой: с широкими плечами, с горящим взглядом. Они говорят определёнными категориями. А читатель в него не верит.

В этом вся наша задача, чтобы поверили в героя.

А иногда бывает серый поток…

Литература – это политика, я согласен. Поэтому в политике нужно быть особенно тонкими. Качество литературы – это мудрая политика.

Вы говорили о любви, Григорий Абрамович. Попробуйте защитить любовь. Если бы нам здесь всё было ясно» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 4. Д. 2533. Л. 58–59).

Но перед Бровманом стояла совсем другая задача. Единомышленники поручили ему обратить внимание С. С. Смирнова на ошибочность выбранного Бондаревым курса. Бровман ведь и свой доклад делал не столько для сотрудников редакции «Литературки», сколько для руководства газеты. Он и стоявшая за ним литературная группировка как бы намекали Смирнову: или сам уходи из газеты, коль не можешь обуздать Бондарева, или немедля меняй часть своей команды, и в первую очередь избавляйся от Бондарева.

Ситуация осложнялась ещё и тем, что Бондарев по-прежнему не хотел дни и ночи проводить в редакции. Своим отделом в газете писатель продолжал руководить урывками, не утруждая себя постоянным погружением в текучку. «Он (Бондарев. – В. О.), – рассказывал в своих мемуарах Бенедикт Сарнов, – ничего не смыслил в повседневной редакционной работе. Любое дело, которое ему надо было решать, ввергало его в состояние „пьянственного недоумения“ (любимое его тогдашнее выражение)». Но и соглашаться со снятием из газетных номеров острых материалов молодых сотрудников Бондарев тоже не хотел. «Он, – вспоминал Сарнов, – смело пробивал на редколлегии самые острые наши материалы». Сарнов не скрывал, что он, Рассадин и Окуджава использовали Бондарева «как тяжёлую артиллерию, как танк», который должен был поставить заслон перед очередной дурацкой статьёй какого-нибудь матёрого литначальника и одновременно пробить на газетную полосу стихи Бориса Слуцкого, Наума Коржавина или Евгения Винокурова.

Летом 1960 года Бондарев собрался в отпуск. Он не сомневался, что его отдел оставался под надёжной защитой Смирнова и Михаила Кузнецова. Но писатель ошибался. Гулиа не отказался от попыток изменить если не курс газеты, то хотя бы руководство ключевыми отделами. Он только ждал подходящего момента.

Выстрел прозвучал на летучке 12 июля 1960 года. Залп по отделу русской литературы дал новый член редколлегии «ЛГ» Георгий Радов, назначенный куратором раздела внутренней политики. Он выразил недоумение, зачем газета так много внимания уделила сборнику рассказов Виктора Конецкого «Камни под водой» (а рецензию на Конецкого написал Лев Аннинский). Заодно Радов отругал и Инну Борисову за перебор, по его мнению, с похвалами в адрес опубликованной в «Новом мире» повести Виля Липатова «Глухая мята». На основании двух рецензий Радов сделал вывод, что отдел русской литературы скатился в какую-то яму и занял неверные идейные позиции. Зацепившись за это выступление, Гулиа пошёл ещё дальше и, по сути, потребовал в отсутствие Бондарева его увольнения.

«На сегодняшний день, – заявил он, – у нас нет руководителя, даже номинального, литературным отделом, нет фактического руководителя литературным отделом, нет даже заместителя редактора литературного отдела. Значит, на сегодняшний день создаётся в „Литературной газете“ обстановка, когда неизвестно как мы работаем.

Не подумайте, что я хочу выразить неуважение к талантливым людям, которые сидят в этом отделе и работают в этом отделе, начиная с Валерия Алексеевича. Но я хочу сказать, что вы, не имея двух-трёх ответственных за литературу людей, не можете по-настоящему вести этот отдел.

Товарищи! Поэтому я призываю редакторат, секретариат Союза писателей и призываю весь наш коллектив обратить на это обстоятельство сугубое внимание.

Я имею честь, Валерий Алексеевич ‹Косолапов›, обратить внимание на то, что наш литературный отдел многие месяцы остаётся фактически без руководства. Я не хочу сказать, что вы, я, Борис Леонтьевич ‹Леонтьев›, Василий Семёнович или другие члены редколлегии не уделяют этому внимание, – это дело другое. Но постоянного, систематического, ответственного, я подчёркиваю, ответственного руководителя вопросами литературы в „Литературной газете“ нет. И этот вопрос находится сегодня в исключительно плачевном состоянии.

Несмотря на то что Феликс Кузнецов, уважаемый мною, очень молодой и талантливый человек, и другие, работающие в этом отделе, – но они не вытянут этого вопроса.

Дело не в том, что мы в литературной заметке за или против того или иного литературного процесса, или какие-либо другие огрехи у нас бывают, – нет у нас систематически ответственного за вопросы литературы.

Если мы в ближайшее время не примем серьёзных мер в этом направлении, если мы все здесь не проникнемся серьёзным чувством ответственности, я предупреждаю, что возможны всякие неожиданные промахи.

Я об этом говорил однажды. Видимо это расценили товарищи как проявление темперамента. Я сейчас об этом говорю более спокойно.

В. Ф. ЕЛИСЕЕВА

Мы-то прониклись… Это всё нужно адресовать Союзу писателей!

Г. Д. ГУЛИА

Да, я это адресую к редакторату и к секретариату Союза писателей.

Валерий Алексеевич! Я прошу Вас принять во внимание этот вопрос. Мы не можем дальше так работать, когда нет редактора по вопросам литературы, нет заместителя редактора, никого нет! Мы себя в этих вопросах ведём неумно.

Если бы я взялся, при всём своём неумении и непонимании вопросом литературы и литературоведения, разобрать, что мы пишем, а главное, о чём мы не пишем, – то я смог бы доказать, что мы не очень компетентны в вопросах литературы. Мне это очень обидно говорить, потому что и я за что-то отвечаю… Говоришь, и всё это как горох об стенку…

Я прошу, Валерий Алексеевич, рассмотреть эти вопросы и решить эти вопросы» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 4. Д. 2538. Л. 30–32).

Но при чём тут был Косолапов?! Почему Гулиа апеллировал именно к нему? Ведь в любом издании подбором кадров на ключевые должности всегда занимался непосредственно главный редактор, а не его заместители. По логике Гулиа должен был дождаться появления в редакции С. С. Смирнова. Неужели у него не хватило терпения или вопрос о положении дел в отделе литературы уже не терпел отлагательства?

Всё выяснилось просто. До Гулиа дошли слухи, что Смирнов, уставший от склок в литературном мире, запросился в отставку. Вот он и решил, что настал очень удобный момент расквитаться с Бондаревым: мол, Сергей Сергеевич, занятый решением личных дел, вряд ли найдёт время для защиты своего любимца.

В чём-то Гулиа оказался прав. Последние летучки Смирнов проводил в «ЛГ» уже без энтузиазма. Он стал поддакивать и ортодоксам, и либералам. Кардинальные решения им уже не принимались. Когда 16 августа на одной из последних летучек с его участием бондаревцы попросили Смирнова дать добро на переход на литературном фронте в наступление, Смирнов, сам до этого не раз призывавший коллег к атакам, вдруг замялся. Он с трудом выдавил из себя, что, может, и надо попробовать в каких-то дозах похулиганить на страницах газеты, но найдёт ли отдел литературы для этого незашоренных критиков. При этом защищать бондаревцев от новых нападок Гулиа Смирнов почему-то отказался.

Но неожиданно для Гулиа в поддержку Бондарева и его отдела выступал Косолапов. Правда, пока не удалось выяснить, было ли это его личным решением или так ему порекомендовало руководство отдела культуры ЦК КПСС. Что точно известно? Летом 1960 года Косолапов включил Бондарева и ещё одного члена редколлегии «ЛГ» Бориса Галина в план обмена литературных изданий стран народных демократий. Писателю предстояла трёхнедельная поездка в Чехословакию для изучения опыта работы газет «Литерарны новини» и «Культурни живот» – то есть «Новости литературы» и «Культурная жизнь». Нужно напомнить, что любая поездка за рубеж тогда была вожделенной мечтой советских людей и знаком элитарности. Естественно, Гулиа, когда об этом узнал, пришёл в ярость. И всё сделал для того, чтобы инстанции своё разрешение на поездку Бондарева отозвали.

Пока в кабинетах ЦК КПСС готовилось постановление об отставке Смирнова, редакцию «ЛГ» решил покинуть Михмат – Михаил Кузнецов. Он запросился в Институт мировой литературы, и на хозяйстве в газете остался один Косолапов. Его сделали и. о. главного редактора, но никто не мог дать гарантии, избавится ли он от этой приставки. К слову, ушедшие из «Литературки» Смирнов и Кузнецов долго сохраняли с Бондаревым добрейшие отношения. Бондарев потом написал добрый отклик на путевые записки Смирнова о Кубе, а Михмат в начале 1970-х годов подготовил большую вступительную статью к первому тому собраний сочинений Бондарева. Правда, в какой-то момент эти отношения расстроились – ничто, видимо, не бывает вечным.

Оставшись без главреда, «Литературка» вернулась в пору безвременья. Газету всё больше стали наполнять случайные материалы. Отдел Бондарева попытался поднять бунт и вновь оживить главное литературное издание страны. Спровоцировал скандал Булат Окуджава. 6 сентября 1960 года он на летучке попросил коллег открыть свежий номер газеты, в котором не оказалось ни одного литературного материала. К бунту тут же присоединился Бенедикт Сарнов, заявив, что «Литературная газета», к сожалению, «теряет облик газеты литературной».

Потом в атаку пошёл Бондарев. «Если позволите мне грубо сострить, – заявил он, – может быть, настанет время, когда нашу „Литературную газету“ можно будет озаглавить с вопросительным знаком: „Литературная ли газета“?: в последнее время всё меньше и меньше выходит на полосу материалов литературы. Очень мало. Я понимаю, что какое-то время у нас не было материалов по внутреннему разделу, и тогда литературный раздел раскладывался как он мог. Ясно, что нам нужны материалы всех остальных разделов, и ясно, что эти разделы дают хорошие материалы. Но в газете всегда было тесно, невозможно повернуться, всё время встречаешь локти соседей, которые стремятся разобраться. Здесь речь идёт не только о каких-то рецензиях. Кстати, Валерий Алексеевич, однажды на редколлегии я поставил вопрос, и как будто было решено, чтобы во вторник давать полосу „Среди книг“. Я говорил, что выходит много книг, рецензии на которые нет возможности поставить в числе других наших материалов. Пусть будет два раза: во вторник и в четверг. Меня уже спрашивали в Союзе писателей, почему мы мало рецензируем книги. Вышла книга Ямпольского „Мальчик с Голубиной улицы“. Не на современную тему, но книга хорошая. Её нужно прорецензировать, – она ставится в номер, потом вылетает.

Может быть рецензия на книгу очерков. Когда мы говорим о современности, мы почему-то говорим о прозе. А куда девать книги стихов? У нас есть много рецензий на книги стихов.

Кроме рецензирования книг, мне кажется, что мы совершенно забыли о „Творческой трибуне“: её ставят, и она вылетает – и тот же Фоняков, и тот же Коржавин, который написал прекрасную статью „В защиту банальных истин“, и тот же Антонов, тот же Сарнов. У нас уже год назад, наверное, была эта рубрика. Здесь речь идёт не только о рецензиях, но и о больших статьях, которые мы даём под рубрикой „Творческая трибуна“. Без этого разговора быть не может. Одними рецензиями и отрывками из романов не отделаешься. И очень мало места для литературы, тем более что бы теснимся на одной полосе» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 4. Д. 2547. Л. 37–38).

Но разделил ли кто-то из оставшегося после отставки Смирнова руководства газеты тревогу Бондарева? Отнюдь нет. Член партбюро Е. Л. Сташевская сказала, что если в газете и мало литературы, то в этом в первую очередь следовало винить самого Бондарева. «Вы требуете больше места для того, – бросила она ему, – чтобы ещё больше ошибаться» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 4. Д. 2547. Л. 41). А потом добавила: надо чаще ходить в редакцию: «Если прямо говорить, то вы бывали эпизодически».

Многие в редакции понимали, что до назначения нового главредактора серьёзных перемен в газете ждать не стоило. По Москве ходили слухи, что в верхах рассматривались кандидатуры Валентина Катаева и Сергея Баруздина, однако инстанции окончательного решения почему-то очень долго не принимали.

Тем временем надо было формировать планы на 1961 год. Бондарев стал искать новые ходы. «У меня, – сообщил он 22 декабря 1960-го на летучке, – возникла такая криминальная мысль: ввести в газету рубрику „Новое в литературе“ и чтобы эту рубрику вёл какой-то писатель, какой-то журналист, какой-то критик. Мы очень боимся в смысле круга писателей – как это один писатель будет оценивать литературу, но в этом, мне кажется, есть что-то интересное, если найти человека с хорошим пером, и не только в литературе, а и в кино, в искусстве; один какой-то будет следить за молодыми. Это был бы постоянный автор, он бы знал, отвечал, горел бы этим, и это могло бы быть интересно.

Мне хотелось бы ещё такую рубрику „Доброго пути!“ У нас не получается, а мне хотелось бы „Мастера о молодых“. Взять какого-нибудь молодого, того же Халова, и пусть кто-то о нём напишет 15 строк, и как-то утвердить его этим.

Обзор журналов, мне кажется, нужно вести два раза в месяц, и не только центральных, но и областных.

Что делать с „Клубом“? Я очень много думал, и мне кажется, что, напечатав ещё 1–2 статьи, нужно распрощаться с этим делом, потому что пошло пережёвывание известного.

У нас „Субботняя почта“ действительно стала скучноватой. А если бы нам сделать так: мы оставим это место, но могла бы быть рубрика „Читатель и писатель“.

(В. А. КОСОЛАПОВ. Меня прельщает рубрика „Из почты читателей“).

Здесь не только отдел литературы, – здесь и международный раздел, и все. Это даст и литературе больше места, и всем остальным отделам, так же как „Дневник писателя“ стал серовато-скучным» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 4. Д. 2554. Л. 38).

Бондарев не терял надежды, что курс газеты всё-таки выправится и победит здравый смысл. Смотрите, как хорошо лично для него начался 1961 год: «ЛГ» 1 января дала главу «Новогодняя ночь» из его первого романа «Тишина». А сколько добрых слов наговорили ему коллеги на первой в наступившем году летучке! «И разумеется, – пропел 3 января песнь журналист-международник Борис Леонтьев, – очень высокую оценку надо подтвердить отрывку из нового произведения т. Бондарева. Это действительно литература хорошая, очень хороший отрывок, и очень правильно мы поступили, что не постеснялись такого большого размера и дали этот отрывок в новогодний номер» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 5. Д. 4. Л. 21).

Кстати, а какие у самого Бондарева тогда были художественные пристрастия? Что он сам любил читать и кого хотел бы видеть на страницах газеты? Частично ответы на эти вопросы можно найти в его выступлении перед слушателями Высших сценарных курсов в начале февраля 1961 года. У писателя тогда поинтересовались, кто ему близок и кого бы следовало почитать. Напомню: у советской молодёжи в ту пору был очень популярен Сэлинджер. «„Над пропастью во ржи“, – признался Бондарев, – мне напомнил прозу совершенно о другом – Гладилина и Амлинского, начинающих работать в этом плане, очень отдалённо и Кузнецова» (РГАЛИ. Ф. 3173. Оп. 1. Д. 16. Л. 41). Но у нас официозные критики утверждали, будто герой Сэлинджера не имел социальной платформы, а раз так, то Сэлинджер несёт вред. Бондарев с этим категорически не соглашался.

Из других относительно молодых русских писателей Бондарев отметил Юрия Казакова. «Он мне кажется талантливым человеком. Но у меня к нему есть претензии». А какие? Бондарев упрекал Казакова в излишнем подражании Бунину. Ещё писатель отметил Василия Аксёнова. «Он, может быть, пошёл по лёгкому пути, быстро свернул конфликт и быстро дал счастливый конец». Бондарев не скрывал, что хотел бы чаше имена этих писателей видеть в «Литературке», но это сильно напугало охранителей. Не по их ли просьбе на отдел русской литературы и лично на Бондарева начал новую атаку Георгий Гулиа?

Одна из очередных неприятных сцен развернулась в «ЛГ» на летучке 17 января. Остававшийся на хозяйстве Косолапов завёл разговор об опубликованных в газете стихах Евгения Долматовского. Мнения в редакции разошлись: одним они понравились, а другим нет. Косолапов признался, что до сих пор не понял Окуджаву, его политику. Ему кто-то попытался объяснить, что политика Окуджавы – печатать хорошие стихи, скажем, отвергать графоманию Сергея Острового, но пробивать на газетную полосу талантливые строки Евгения Винокурова. Косолапова такой подход смутил. Этим тут же воспользовался Гулиа, который стал накручивать Косолапова и капать на Бондарева, чей отдел чуть не пропустил вредную, по его мнению, статью Александра Борщаговского. Гулиа в красках расписал перед всем честным народом, как он допытывался у Феликса Кузнецова, кто пропустил сомнительный материал.

«– Прочитал Бондарев?

– Перелистал.

Спрашиваю, кто читал? Говорят – Борисова ‹…› А читал Стеценко ‹…› Но я бы хотел, чтобы дальше этого не было» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 5. Д. 5. Л. 56).

Гулиа вновь намекнул, что исправиться всё могло только при других людях, но не при Бондареве. А Косолапов публичный отпор Гулиа не дал – он, видимо, хотел всех умиротворить.

Первым не выдержал один из замов Бондарева – Лазарь Лазарев (а он был в отделе русской литературы «ЛГ» главной рабочей лошадкой). Устав от дрязг, он попросил отпустить его в журнал «Вопросы литературы» к Виталию Озерову.

После этого задумался о смене своего статуса и Бондарев. 2 февраля 1961 года он подал заявление о сложении с себя полномочий редактора отдела русской литературы, но попросил, чтобы его оставили членом редколлегии газеты, причём на общественных началах. Ему пошли навстречу. А уже через пару недель Бондарев вылетел в Париж знакомиться с культурой Франции. Компанию ему в этой поездке составил его тогдашний друг Григорий Бакланов. Кроме этих двух литераторов, инстанции направили в Париж также нескольких полуклассиков, таких как Вс. Иванов и В. Каверин, борца за идейную чистоту Александра Дымшица, одного из лидеров молодых исповедальщиков Анатолия Гладилина и ещё целый ряд литераторов.

По возвращении из Парижа Бондарев порекомендовал Косолапову укрепить в «ЛГ» отдел литературы молодым критиком Владимиром Лакшиным. «В марте 1961 года, – вспоминал протеже писателя, – я получил приглашение пойти работать в „Литературную газету“. Должность была – зам. редактора отдела русской литературы, заведующий отделом критики. В газете я проработал год с небольшим и никогда не пожалел об этом – хоть и вертелся с 10 утра и часто до 11 вечера (газета выходила 3 раза в неделю и накануне выхода номера сидели допоздна), зато это был необходимый опыт, без которого в „Новом мире“ потом я чувствовал бы себя неуверенно.

Заведовали отделом – сначала Ю. Бондарев, тогда молодой автор двух нашумевших военных повестей, и потом – ещё более молодой и пока не отличившийся в критике Ф. Кузнецов. Редактором газеты был В. А. Косолапов, сначала сильно страдавший от своего положения „и. о.“ и долго не утверждаемый начальством.

Состав отдела был занятный: поэзией заведовал Булат Окуджава, чьи песни тогда лишь начинали петь. В критике работали – Б. Сарнов, С. Рассадин, И. Борисова. Но особенно забавно сейчас вспомнить состав наших так называемых консультантов, получавших небольшую плату за ответы на письма читателей и всё время околачивавшихся в редакционных коридорах. Это были: покойные ныне ученики Паустовского – Борис Балтер и Лев Кривенко, а также Владимир Максимов и Наум Коржавин. Помню большую комнату отдела – и в ней дым коромыслом: накурено, все кричат (и громче всех Коржавин), читают стихи. То и дело забегали к нам „на огонёк“ Ф. Искандер, В. Аксёнов, А. Вознесенский – вся тогдашняя молодая литература. Большинство наших приближённых авторов участвовали в нашумевшем альманахе „Тарусские страницы“ – и страсти вокруг него кипели вовсю» (Лакшин В. «Новый мир» во времена Хрущёва. С. 46).

Лакшин забыл упомянуть, что взявший его в «Литгазету» Бондарев вскоре дал ему рекомендацию ещё и в Союз писателей. «…в литературу, – писал Бондарев, – пришёл интересный критик. В его статьях я вижу не только детальнейший, остроумный разбор, но и перспективные пути развития советского романа ‹…› В. Лакшин умеет в конкретном настоящем видеть будущее» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 39. Д. 3258. Л. 44).

К слову, Бондарев в ту пору помогал не одному Лакшину. Из молодых он тогда всячески поддерживал и пробивал в «ЛГ» Василия Аксёнова и Владимира Амлинского. Из писателей своего поколения, помимо Бакланова, отстаивал в «ЛГ» Бориса Балтера, Льва Кривенко, Владимира Богомолова и Константина Воробьёва. Внимательно он относился и к таким старикам, как Паустовский, Панфёров и Корней Чуковский.

В новом статусе Бондарев появлялся в редакции «ЛГ» уже от случая к случаю, как правило только на очень важные заседания или когда у него самого возникала острая нужда в посещении редакции. В 1961 году сама редакция потревожила писателя, кажется, всего лишь два раза. Первый раз его очень попросили заглянуть в газету в начале июля. Тогда на новый виток вышел скандал со статьёй Бенедикта Сарнова о Евтушенко и Вознесенском. Партаппарат остался очень недоволен позицией газеты и ходом спора и попросил с завершающим дискуссию материалом выступить критика Александра Дымшица. Тот не подвёл своих боссов из ЦК и выдал всем сестрам по серьгам, а попутно обвинил зачинщика спора Сарнова в ревизионизме.

Весь отдел русской литературы, когда прочитал поступившую к ним рукопись Дымшица, встал на дыбы и выступил против её публикации. Но в самой редакции выводы критика страстно поддержал Евгений Сурков. Остававшийся на «хозяйстве» Косолапов сначала по привычке занял выжидательную позицию, а потом стал склоняться к тому, чтобы дать статью Дымшица без какой-либо правки. И тогда бывшие подчинённые Бондарева вызвонили писателя в газету.

Бондарев, к его чести, повёл себя аки лев. С одной стороны, он попенял своему бывшему литинститутовскому товарищу Сарнову, зачем он вообще обратился к поэзии Вознесенского и Евтушенко. «Я сомневаюсь, – заявил он, – что у них (у Евтушенко и у Вознесенского. – В. О.) было совершенно точное, определённо вычерченное политическое лицо» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 5. Д. 29. Л. 17). Но, с другой стороны, писатель сразу сказал, что в обиду Сарнова не даст. «Эта статья ‹Дымшица›, которая лежит передо мной, – заявил Бондарев на редколлегии „ЛГ“, – меня не удовлетворяет ни как члена редколлегии, ни как коммуниста» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 5. Д. 29. Л. 20). Под напором Бондарева Косолапов дрогнул и согласился с тем, что Сарнов никакой не ревизионист и что Дымшиц, в целом написавший, по его мнению, верную статью, должен внести в материал коррективы.

Тут не лишним будет рассказать о том, как повёл себя в этой истории Феликс Кузнецов. В отличие от Бондарева он стал юлить. Когда его на редколлегии спросили о полемике Дымшица с Сарновым, Кузнецов уклончиво заявил: «Завтра меня принимает ‹завотделом культуры ЦК› Д. А. Поликарпов, мнение которого в целом нам неизвестно, завтра же я буду у ‹завсектором отдела культуры ЦК› И. С. Черноуцана» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 5. Д. 29. Л. 9).

Феликс Кузнецов вообще отличался удивительной изворотливостью. Лакшин рассказывал: «Нам удалось напечатать несколько ядовитых статей – К. Буковского против нового романа Бабаевского, статью Е. Суркова с критикой Кочетова и т. п. И начались гоненья. Ф. Кузнецов хитроумно лавировал. В редакции появлялся не очень часто, ездил в какие-то командировки в Чехословакию и проч., в промежутках же писал письма ‹секретарям ЦК› Поспелову и Суслову, воюя со своими противниками в редколлегии, которые плели против него интриги, и сам чем-то оплетал их» (Лакшин В. «Новый мир» во времена Хрущёва. С. 47). Косолапов такого виляния Кузнецову не простил. И когда осенью 1961 года в «ЛГ» разгорелся новый скандал – уже по поводу публикации признанного властями крамольным стихотворения Евгения Евтушенко «Бабий Яр», он, успев избавиться от приставки «и. о.», назначил критика на роль главного виновника и через какое-то время всё-таки вынудил из редакции уволиться.

Кстати сказать, Бондарев от того скандала устранился и в разборках не участвовал. Перед этим он уклонился и от участия в кампании по осуждению нового романа Всеволода Кочетова «Секретарь обкома» (в газете на эту книгу обрушился Евгений Сурков).

Второй раз Бондарев бросил все дела и прибежал в «Литертурку» в самом конце 1961 года – после выхода в Калуге альманаха «Тарусские страницы». Этот альманах составлялся при самом активном участии его институтского учителя Константина Паустовского. Попали туда и некоторые вещи сотрудников и авторов «Литературной газеты», в частности Булата Окуджавы, Бориса Балтера и Владимира Максимова. Над всеми ними сгустились тучи.

Все надеялись, что Бондарев эти тучи развёл бы. Но писатель весь альманах под защиту брать не стал («Он, – заявил он 21 декабря 1961 года на редколлегии „ЛГ“, – слишком сборен, слишком разен, слишком пёстр»). Из всех вещей этого альманаха Бондарев выделил лишь повесть Балтера (позднее он написал о ней для «Литературки» целую статью).

Здесь следует добавить, что Косолапов хоть в июле 1961 года и избавился от приставки «и. о.», но полной свободы в «Литгазете» так и не получил. Партаппарат сразу выписал ему из Харькова комиссара – Юрия Барабаша. А тот немедля начал закручивать в редакции гайки. На Бондарева Барабаш сразу стал смотреть косо: тот считался лучшим другом Бакланова и везде и всюду с пеной у рта отстаивал повесть своего приятеля «Пядь земли». Барабаш, наоборот, отругал её самыми последними словами во всесоюзной газете «Известия». Феликс Кузнецов его тоже не очень устраивал, не нравился ему и Лакшин. Из других сотрудников отдела русской литературы нового замглавреда сильно раздражал Окуджава. Поэтому следовало ждать больших кадровых перемен.

Развязка наступила весной 1962 года. Косолапов вынужден был временно возложить руководство отделом русской литературы на Георгия Гулиа. И уже 12 апреля 1962 года редколлегия «ЛГ», выслушав первый отчёт Гулиа, постановила: «Признать состояние загона, портфеля, а также текущей работы ‹отдела русской литературы› с организацией статей для газеты совершенно неудовлетворительным» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 5. Д. 290. Л. 31). То есть вся предыдущая работа Бондарева в «Литгазете» как бы перечёркивалась.

Вскоре новое начальство «ЛГ» нашло повод уколоть Бондарева и по другому поводу. У писателя в «Новом мире» вышел первый роман «Тишина». И как отреагировала на это «Литгазета»? 24 мая 1962 года редколлегия постановила: «Роман Ю. Бондарева оценить в проблемной статье» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 5. Д. 290. Л. 43). То есть никакую отдельную рецензию руководство газеты на «Тишину» давать поначалу не хотело. Юрий Барабаш, как и Гулиа, не считал, что «Тишина» требовала к себе особого внимания.

Интересно, что Гулиа, дорвавшийся до власти в отделе русской литературы, сам вкалывать не собирался. Расквитавшись с Окуджавой, он вскоре собрался в длительный творческий отпуск. Косолапов был просто взбешён и вскоре стал подыскивать ему замену. Выбор пал на критика Евгения Осетрова, но Бондарев к этому уже никакого отношения не имел. Он за весь 1962 год заглянул в газету всего три или четыре раза. «Литературка» ему уже была неинтересна – у писателя появилось много дел на киностудии «Мосфильм». Но тем не менее окончательно с газетой Бондарев не порывал. Она была ему нужна для поддержания в разных кругах своего высокого статуса.

Всё изменилось в начале 1963 года. Накануне на Косолапова на одном из правительственных приёмов в присутствии Хрущёва с резкой критикой обрушился знаменитый скульптор Вучетич. Реакция сверху последовала незамедлительно: Косолапов был уволен, а на его место Кремль утвердил Александра Чаковского. Бондарев с Чаковским давно был в контрах и не раз публично критиковал прозу этого писателя за схематизм. Неудивительно, что Чаковский, когда формировал новый состав редколлегии «Литературной газеты», Бондареву в нём места не нашёл. Как не нашёл места Солоухину, Евгению Суркову и ещё трём литераторам.

17 января 1963 года секретариат Союза писателей СССР кратко поблагодарил Бондарева за работу в прежнем составе редколлегии «ЛГ». И на том спасибо – мог бы и этого не сделать.

Метод неузнаваемого героя

Вкус к работе в кино у Юрия Бондарева появился ещё в середине 1950-х годов, когда у него в литературе ещё никакого имени не было. У молодого писателя возникла идея сценария о современной молодёжи. Он уже знал, как пишутся рассказы, но не совсем представлял, как делаются сценарии. Поэтому в 1955 году, устав переписывать свою первую армейскую повесть «Юность командиров», он попросился в сценарную студию Министерства культуры. И там ему впервые открылись многие тайны киношного мира.

Кино оказалось очень заразительной штукой. Вслед за Бондаревым окунуться в новый мир захотели и многие его однокашники по Литинституту. Но на том этапе фортуна улыбнулась только Владимиру Тендрякову: на киностудиях режиссёры выстраивались в очереди, лишь бы этот писатель разрешил им экранизировать свою очередную повесть.

Бондареву заказы от киношников начали поступать позже, в самом конце 1950-х годов. Кстати, что-то тогда обломилось и лучшему другу писателя Григорию Бакланову.

Тут надо сказать, что нашему кинематографу всегда не хватало профессиональных сценаристов. Неслучайно Министерство культуры в 1960 году решило реорганизовать небольшую сценарную студию в масштабные высшие сценарные курсы. Начальство даже предложило Бондареву и Бакланову попробовать себя в роли преподавателей. Но они согласились лишь провести в начале 1961 года одну встречу со слушателями этих курсов. Открывая встречу, Бондарев сделал признание: «Я и Бакланов не ветераны в кино, мы только начинаем работать, и наболевшие вопросы у нас во весь рост ещё не возникли, но какое-то отношение к кино у нас создалось» (РГАЛИ. Ф. 3173. Оп. 1. Д. 16. Л. 2).

Писатель сформулировал несколько принципов своей работы в кино. Начал он со своих подходов к показу главного героя. «Мне лично кажется, – сказал писатель, – что не нужно всегда раскрывать героя с первых кадров. Появляется герой, и для вас загадка, – плохой он, хороший, гордый, трусоватый, вы в течение какого-то периода не узнаёте его. Я это и в прозе люблю, это метод неузнаваемого героя» (РГАЛИ. Ф. 3173. Оп. 1. Д. 16. Л. 7).

Второй вопрос, который волновал Бондарева в кино, – сюжетная композиция. Он признался: «Я не люблю, когда ‹фильм› начинается с крупного лица, потом кто-то падает, кто-то убит, а потом начинается картина» (РГАЛИ. Ф. 3173. Оп. 1. Д. 16. Л. 8). Бондарев полагал, что любая картина должна начинаться с мелочей, а уже потом следовало идти на обострение разных ситуаций. Но больше всего слушателей курсов поразило другое признание Бондарева. Он честно сказал, что сценарии ему писать легче, чем повести. Но это не означало, что сценарное дело – какое-то отхожее ремесло, которое по силам каждому литератору.

У нас вообще в конце 1950-х – начале 1960-х годов в кинематографе сложилась очень непростая ситуация. Мы смогли вырастить целую плеяду крупных режиссёров, плюс каждая киностудия имела с десяток, а то и больше блестящих киноактёров. А вот со сценариями была просто беда. Писатели не всегда понимали, чего от них добивались киношники, а режиссёры зачастую не знали, как заставить литераторов отступить от законов романного жанра и сделать то, что необходимо для будущего фильма.

Кажется, первым, кто попытался на «Мосфильме» усадить за один стол писателей и кинорежиссёров, был Ефим Дзиган. Этот мастер очень сочувствовал Василию Ордынскому, которому предстояло снять фильм об обороне Москвы «У твоего порога», но ему попался очень слабый сценарий Семёна Нагорного. Как убедить Нагорного всё переписать, никто не знал, и тогда Дзиган пошёл на хитрость. В середине ноября 1960 года он позвал на худсовет первого творческого объединения «Мосфильма» группу писателей-фронтовиков, в частности Григория Бакланова, Юрия Бондарева и Евгения Воробьёва. Расчёт был на то, что литераторы сами бы указали своему коллеге на провалы. Так оно и произошло.

Бондарев, у которого к тому времени полностью ещё не реализовался ни один сценарий (работа над фильмом по его повести «Последние залпы» только вступала в решающую стадию), прямо сказал, что Нагорный не создал нужного напряжения, а все бои в его изображении не страшны, а фальшивы. Именно тогда писатель признался, что большинство его коллег не умели в сценариях и фильмах передавать напряженность ситуации.

Сделанный Бондаревым разбор сценария Нагорного дал основание сразу трём режиссёрам – Абраму Роому, Григорию Александрову и Ефиму Дзигану – отложить вопрос о запуске фильма «У твоего порога» в производство. Но когда Бондарев увидел, что руками Нагорного мэтры собрались поставить на работе крест, он вновь взял слово и сказал, что надо не отвергать сценарий Нагорного, а продолжить работу над ним, и сам вызвался помочь переделать некоторые эпизоды и выписать сцены боёв.

Вскоре о случившемся в первом творческом объединении инциденте узнал новый гендиректор «Мосфильма» Владимир Сурин. Он решил развить идею Дзигана и сделать совместные заседания литераторов и режиссёров нормой для всех пяти существовавших на студии творческих объединений. Однако не все мастера оказались готовы поддержать эти планы. Многие испугались расстаться в своих подразделениях с единоначалием, мало кто хотел делить свою власть ещё и с писателями. И тут уже смекалку проявил Сурин. В конце 1960 года он вошёл в Министерство культуры СССР с предложением создать на вверенной ему киностудии ещё одно, шестое по счёту объединение, но назвать его объединением писателей и киноработников. Министр Фурцева дала своё согласие 9 января 1961 года.

Первое оргсобрание новой структуры состоялось 18 января, на нём присутствовали, помимо руководства «Мосфильма», семь человек: три писателя – Григорий Бакланов, Георгий Берёзко и Юрий Бондарев, три кинорежиссёра – Борис Барнет, Ефим Дзиган и Абрам Роом, а также опытный киноадминистратор Павел Данильянц.

Сурин предложил возглавить новое объединение Роому, но в ответ услышал не просто отказ: режиссёр тут же решил в ещё только создававшуюся структуру не входить. Зато ни у кого не вызвала возражения кандидатура директора кинообъединения – Данильянца, хотя это был ещё тот жук. В своё время он работал директором у Григория Чухрая. Пока режиссёр снимал картину «Баллада о солдате», он ему смотрел в рот. Но потом начались проблемы с приёмкой фильма в Министерстве культуры. Чиновники высказали Чухраю много претензий, и Данильянц, который до этого был тише воды, вдруг в присутствии Чухрая поддакнул функционерам: он упрекнул режиссёра за перекосы в некоторых сценах, которые, по его мнению, принижали нашу армию, и поэтому все эти сцены следовало переснять. Чухрай такой подлости от своего директора не ожидал.

После отказа Роома Сурин придумал временную – максимум на три месяца – схему управления новой структурой: вместо худсовета учредить совет шестого объединения, в котором поочерёдно бы председательствовали пришедшие на первое заседание три писателя и три режиссёра. Предполагалось, что Данильянц до начала весны проведёт переговоры с потенциальными худруками и главными редакторами. К слову: Данильянц в первую очередь попытался уговорить принять руководство новым объединением режиссёра Александра Зархи, а пост главреда предложил Александру Хмелику. Однако у Зархи оказались другие планы, и временно все творческие вопросы отошли к Ефиму Дзигану.

Весть о создании на «Мосфильме» объединения писателей и киноработников очень быстро облетела все литературные редакции Москвы. Дошла она и до многих режиссёров, в том числе и театральных. Народу стало любопытно, что из новой структуры получится. Объявились желающие посотрудничать с этим объединением.

Сохранился протокол второго, состоявшегося 27 января 1961 года заседания совета новой структуры. Председательствовал на этом заседании Берёзко, был на нём и Бондарев. Читаем:

«1. Беседа с писателями Ю. В. Трифоновым, А. А. Кроном, изъявившими желание войти в творческое объединение писателей и киноработников.

2. Беседа с О. Н. Ефремовым и драматургами А. Т. Заком и Кузнецовым о формах творческо-производственного содружества объединения писателей и киноработников с коллективом театра „Современник“.

3. Обсуждение режиссёрского сценария „Алёнка“ – автор сценария С. Антонов, режиссёр-постановщик Б. Барнет» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2374. Л. 157).

Кстати, на следующем заседании совета объединения – оно состоялось 3 февраля 1961 года – председательствовал Юрий Бондарев. На нём состав совета увеличился до девяти человек – за счёт режиссёра Олега Ефремова и писателей Елизара Мальцева и Юрия Трифонова. Дзигана официально избрали председателем совета, а вот с назначением главреда вышла заминка. Пришедший к коллегам на собрание Александр Хмелик пообещал определиться лишь через три-четыре дня. Но уже на следующий день он по телефону сообщил о своём отказе, после чего Бондарев предложил подумать о кандидатуре Фёдора Бархударяна, с которым он в середине 1950-х годов учился в сценарной студии.

Между тем надо было определяться со сценарным портфелем и думать о том, за счёт кого расширить режиссёрский костяк объединения. Напомню: по плану шестое кинообъединение должно было в 1961 году запустить в производство намеченный ранее фильм «Алёнка» и ещё не менее двух картин. 9 февраля Дзиган поинтересовался у писателей – членов совета, что от них ждать. Берёзко сказал, что к августу сдаст сценарий по своей повести «Необыкновенные москвичи». Не стал отмалчиваться и Бондарев. По его словам, к декабрю он мог бы закончить сценарий о лётчиках-испытателях, избрав прототипом главного героя Марка Галлая. Кроме того, писатель сказал, что не прочь параллельно взяться за сценарий на основе дописываемого им романа «Тишина», но если к нему заранее прикрепят режиссёра-постановщика. Выделить режиссёра Бондареву не пообещали, а вот сценарий о лётчиках-испытателях в план включили.

При этом надо учесть, что Бондарев и Бакланов в качестве сценаристов уже были заняты в другом объединении «Мосфильма»: они участвовали в работе над фильмом «49 дней».

Дальше целый месяц решался вопрос о кадрах. Кандидатуру на пост главреда Бархударьяна отвергли инстанции. Руководство Московской писательской организации порекомендовало сразу четверых писателей: И. Куприянова, Барянова, Падерина и Андреева. Однако ни один из них инстанции не устроил. Потом возникла идея пригласить очеркиста Бориса Кремнёва из журнала «Октябрь». Она тоже не прошла. И только 24 марта совет объединения постановил: «Считать кандидатуру т. Грибанова Б.Т. наиболее соответствующей из всех ранее предложенных кандидатур на должность главного редактора» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2374. Л. 138).

Борис Грибанов до этого работал в Детгизе, где занимался редактурой переводов зарубежных писателей. А вообще об этом человеке ходили легенды. Многие его считали разведчиком, и основания для этого имелись. Во-первых, у него были два высших образования: Институт философии, литературы и искусства (ИФЛИ) и Высшая дипломатическая школа. Во-вторых, он несколько лет провёл после войны в Японии, но никому ничего об этом не рассказывал: якобы всего лишь помогал там кому-то с переводами.

Параллельно с поисками подходящей кандидатуры на должность главреда члены совета объединения искали режиссёров. Они присматривались, в частности, к двум студентам ВГИКа – Василию Шукшину и Элему Климову (точнее, Шукшин уже успел окончить ВГИК, но сидел без работы). 3 марта 1961 года совет постановил: «Просить генерального директора киностудии „Мосфильм“ В. Н. Сурина пригласить в штат студии „Мосфильма“ окончившего режиссёрский факультет ВГИКа В. Шукшина для работы в нашем творческом объединении. Направить в наше объединение студента режиссёрского факультета ВГИКа Э. Климова, в сентябре-октябре 1961 г., для осуществления его дипломной работы в нашем коллективе» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2374. Л. 150).

Сурин взял паузу, но руководство объединения от своего не отступило. 11 мая главред Грибанов, подтверждая желание побыстрей увидеть выпускника ВГИКа в объединении, заметил: «Для режиссёра В. Шукшина необходимо искать сценарий, для того, чтобы В. Шукшин мог безотлагательно приступить к работе» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2374. Л. 116). Кто-то показал свежий номер журнала «Октябрь» с рассказами Шукшина: мол, это же готовые сценарии, бери любой рассказ и ставь фильм. Но Данильянц сослался на то, что Шукшин уже отдал эти рассказы в третье объединение.

Кстати, совет объединения тогда искал не только талантливых режиссёров, но и сценаристов. 25 апреля 1961 года он решил, что нужно активнее использовать Геннадий Шпаликова, которые тогда работал над сценарием «Трамвай в другом городе». Дзиган с коллегами хотел, чтобы параллельно с «Трамваем» Шпаликов «взялся бы и за написание сценария на одну из актуальных тем на современном, близком ему материале» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2374. Л. 129).

К маю 1961 года в объединении уже сформировался небольшой портфель, изюминкой которого стал сценарий Зака и Кузнецова «Шурик с высотки» (его собирался ставить Олег Ефремов). Правда, в этой работе не сходились концы с концами. Оба кинодраматурга сами попросили Бондарева отредактировать их текст, но, повторю, этого было недостаточно. Один Зак с Кузнецовым положения не спасали.

Объединение по-прежнему ждало сценарии в первую очередь от членов своего совета. Бондарев вынужден был 5 мая дать краткий отчёт, хотя у него ещё конь не валялся. Что он мог сказать? «Моя несколько завуалированная заявка называется „ИСПЫТАТЕЛИ“. Меня давно интересует жизнь лётчиков-испытателей, нравится их характер, их работа. Мой герой – это в какой-то мере прообраз лётчика Галлая. Сценарий думаю написать к декабрю 1961 года» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2374. Л. 125).

Зак предложил Бондареву заранее подумать о режиссёре. Писатель признался, что хотел бы встретиться и поговорить на эту тему с Аловым и Наумовым. Но, судя по всему, обсуждать с режиссёрами было ещё нечего. У Бондарева имелись идеи, но за текст он ещё не брался. А тут без дела оказался Сааков, который до этого снял фильм по мотивам повести Бондарева «Последние залпы». У него возникла идея новой картины: «Моё и твоё». Он хотел после войны обратиться к мирной жизни и снять фильм о фантазиях молодых архитекторов, которые собрались не только спроектировать оригинальный дом, но и построить его своими руками. Но режиссёр не знал, как протолкнуть свою заявку. Ему требовался «паровоз», и он попросил Бондарева поставить свою подпись под заявкой.

Не зная всех этих нюансов, совет объединения летом 1961 года собрался включить заявку на фильм об архитекторах в план следующего года и даже предложить Бондареву денежный договор на соавторство. Однако писатель, когда понял, что дело запахло жареным (ведь за выделенные деньги придётся потом отчитываться, в том числе и ему лично), попытался сыграть назад. «Я, – признался он членам совета, – абсолютно не думал о сценарии. Знаю только ситуацию. Я сказал так, а писать его пока не буду. Я занят своим романом ‹„Тишина“›. Сценарий напишет Сааков, это его идея. Заявка составлена потому, что есть режиссёр и нужно работать и думать и писать сценарий» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2380. Л. 11).

Будь это другая тема, скажем историческая, руководство бы непременно поставило на заявке крест: мол, пусть сначала соавторы разберутся меж собой. Но предполагался фильм о современности, а с современной темой в портфеле 6-го объединения было туго. Поэтому Дзиган и Грибанов стали чуть ли не умолять Бондарева поддержать Саакова и согласиться выступить в качестве соавтора. «Сложная ситуация, – ответил писатель коллегам. – Я вот сижу и думаю. Не знаю, нужен ли договор ‹на этот сценарий› или нет. У меня сейчас голова занята другой работой. Здесь больше всего будет зависеть от Л. Н. Саакова» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2380. Л. 18).

В итоге договорились, что Сааков вместе с Бондаревым расширит заявку, «точнее и полнее определят идейный замысел и драматургический жанр будущего фильма», а уже потом станет ясно, вставлять ли её в план 1962 года. Но совсем Бондареву отвертеться от Саакова не удалось. Когда в конце августа 1961 года совет объединения распределял среди своих членов поступившие сценарии, Бондарев был назначен редактором двух работ: «Доктор Ляхов» Юрия Трифонова и «Этажи» Леона Саакова.

Осенью 1961 года в объединении обострились вопросы, связанные с его управлением. Не все оказались довольны Дзиганом. Кто-то сказал, что раз шестое объединение специфическое, с уклоном в писательство, то и председателем его совета должен быть авторитетный писатель. Поскольку Бондарев и так имел большую нагрузку в качестве члена редколлегии «Литературной газеты», возникли идеи избрать председателем Елизара Мальцева или Григория Бакланова. Бакланов сразу ответил отказом, поэтому все бразды правления перешли к Мальцеву, а ему оказалось некогда заниматься кинообъединением.

А тут ещё за спиной Дзигана Данильянц вступил в переговоры с Александром Аловым и Владимиром Наумовым. Он предложил этому дуэту взять на себя обязанности худрука 6-го объединения, но оба режиссёра повели себя не совсем корректно: они то появлялись на одну неделю в объединении, потом исчезали и вновь приходили чуть ли не через месяц. Так же повёл себя и другой кандидат на пост худрука – Михаил Калатозов.

Дзиган, когда узнал об этом, вспылил. В начале 1962 года он послал жалобу в Министерство культуры СССР, но замминистра Николай Данилов, курировавший на тот момент вопросы кино, вдруг от него отвернулся. В порыве гнева режиссёр ополчился на весь мир и предрёк созданному год назад при его же участии объединению писателей и киноработников полный провал.

После ухода Дзигана в шестом объединении из режиссёров остались лишь Борис Барнет и Леон Сааков. Нет сомнений, это были большие профессионалы. Барнет только что выпустил фильм «Алёнка» по повести Сергея Антонова. Участвовавший в приёмке этой картины Юрий Бондарев 31 января 1962 года, признавшись, что фильм ему понравился, просто огорошил весь худсовет другой репликой: «Мне кажется, что Барнет спас сценарий, так как картина, по-моему, лучше сценария». Кстати, присутствовавшие на принятии ленты двое коллег Бондарева – сценаристы Авенир Зак и Исай Кузнецов – тут же предложили Барнету подумать об экранизации «Трёх толстяков» Юрия Олеши. Другое дело, что начальство к этой идее отнеслось скептически. По сути, оно лишило Барнета возможности продолжить творческий взлёт.

Что же касалось Саакова, то он, напомню, блестяще экранизировал повесть Бондарева «Последние залпы». Но согласитесь: два режиссёра на целое объединение – это очень и очень мало. А ведь надо было выполнять план. В 1962 году объединению предстояло сдать две картины: «Утренние поезда» и «Пядь земли», а режиссёров на них не имелось. А ведь надо было что-то решить и с теми картинами, производство которых рассчитывалось на два года: 1962-й и 1963-й (таковых сначала в планах значилось четыре, а потом уже сразу шесть). И кто мог потянуть весь этот воз?

Кое-что подтащил Данильянц. Он с трудом, но уломал Михаила Калика, Анатолия Маркелова, Льва Мирского и Фрунзе Довлатяна, но ни один из них, по мнению Сурина, не годился на роль худрука.

Очень скоро киношное руководство разочаровал и Елизар Мальцев. Он на «Мосфильме» в основном интересовался судьбой своего собственного сценария. На всё остальное у него просто не хватало времени: ему интересней были дела Московской писательской организации. И всё чаще его обязанности приходилось выполнять Бондареву.

Но он тоже не собирался с утра до вечера просиживать на «Мосфильме». Бондарев оказался хитрее Мальцева. Когда на него свалилось всё 6-е объединение, писатель тут же подтянул к нему большую группу людей: с одними он вместе учился в Литинституте, с другими работал в «Литгазете», но главное – он всех их знал не только как талантливых литераторов, но и как людей с деловой хваткой. Именно Бондарев позвал в 6-е объединение Лазаря Лазарева, который раньше был у него замом в отделе русской литературы «Литгазеты», Александра Борщаговского и Юрия Трифонова (а заодно усилил и позиции своего литинститутовского друга Григория Бакланова). Правда, почти все им приглашённые писатели вынуждены были по первости пахать бесплатно, на общественных началах. В марте 1962 года киношники, когда встречались с Суриным, не сдержались и заметили, что если одни члены совета знакомились с заявками литераторов выборочно, то Борщаговский и Лазарев читали все сценарии подряд, а зарплаты за это не получали, после чего Сурин пообещал оперативно решить эту проблему, но с ходу даже у него что-либо поменять не получилось.

При Бондареве структуризировалась и работа писателей в 6-м объединении. Они получили право заказывать коллегам по цеху интересные сценарии, стали выступать в роли экспертов представленных материалов и осуществляли редактуру больших сценариев. Формально все решения по каждому сценарию принимал совет объединения. Зимой и осенью он собирался на свои заседания, как правило, чуть ли не каждые три дня, а летом – раз в две-три недели. Но последнее слово чаще всего оставалось даже не за формальным председателем совета Мальцевым, а за фактическим руководителем – Бондаревым.

Первое время он вертелся как уж на сковородке. Судите сами: в начале 1962 года на него свалился с десяток сценариев, и все они были завязаны на достаточно крупных писателей. Достаточно сказать, что в портфеле объединения находились материалы Эммануила Казакевича, Владимира Тендрякова и Григория Бакланова. Это были не последние в литературе имена. К тому же с двумя из них Бондарев давно приятельствовал (ещё с литинститутских времён), а Казакевичу он в середине 1950-х годов помогал редактировать его детище – альманах «Литературная Москва».

Со сценариями Бакланова «Пядь земли» и Тендрякова «Авария» Бондареву было всё ясно. Они были написаны на хорошем уровне, и их не стыдно было передавать режиссёрам. Но для писателя не являлось секретом, что этих двух его приятелей на дух не переносили охранители. Этим и объяснялись многие придирки чиновников, придерживавшихся ортодоксальных взглядов, к работам его друзей. И чтобы спасти оба сценария, Бондарев вынужден был лавировать.

Сложнее оказалось с Наумом Мельниковым. Его в 1947 году уже пытались вычеркнуть из литературы: власть тогда ополчилась на опубликованную им в журнале «Знамя» повесть «Редакция». Теперь он взял за основу рассказ Эммануила Казакевича «При свете дня». К слову, до Мельникова уже кто-то пытался что-то с этим рассказом сделать, но Казакевич своего согласия на продолжение работы не дал. Однако и Мельников с поставленной задачей не справился. «Н. Мельников, работая в отрыве от писателя Э. Казакевича, – признал Бондарев в феврале 1962 года на одном из заседаний совета, – не сумел сохранить в сценарии глубину и талантливое своеобразие рассказа Казакевича, увлёкшись иллюстративными приёмами при изложении воспоминаний действующих лиц».

Чуть позже спасти положение попытался гендиректор «Мосфильма» Сурин. Он даже публично попенял Бондареву: почему это, дескать, объединение не нашло общего языка с Казакевичем. Писатель объяснил: «Казакевич настоял на том, что сценарий должен писать Мельников, и этот сценарий не получился. Сценарная разработка Попова и Гелейна, в которую они вложили много энтузиазма, тоже не получилась, хотя это было уже ближе к первооснове. Делать сценарий по этому рассказу Казакевича очень трудно». В итоге «Мосфильм» отказался от дальнейшей работы с Казакевичем, а Мельников впоследствии взялся за другой сценарий.

Повторю: Бондареву приходилось на «Мосфильме» несладко. Я прочитал все сохранившиеся протоколы заседаний объединения писателей и киноработников за 1962 год. Посмотрите, кого писатель горячо поддерживал, за кого боролся и чьи работы безжалостно отклонял.

12 апреля. На заседании совета был представлен первый вариант сценария Георгия Радова «У трёх дорог». Бондарев хорошо знал этого публициста: они вместе состояли в редколлегии «Литературной газеты». Тем не менее ему работа коллеги не понравилась. Его мнение: ещё всё сыро, надо работать.

18 апреля. Бондарев завернул заявку Н. Жданова на создание сценария «Бедность».

25 апреля. Совет, рассмотрев второй вариант сценария Григория Бакланова «Пядь земли», пришёл к выводу, что работа ещё не закончена.

16 мая. Бондарев отверг заявку Николая Оттена и Александра Гладкова «Свистун». «Очень заманчиво, – признался он, – написать сценарий о том, как чудак-человек сталкивается с жестокостью жизни и что из этого получается. Об этом написано много. Предлагаемая заявка для меня социально не прозвучала» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2572. Л. 72).

25 июня. Бондареву дали на рассмотрение заявку Георгия Владимова «Мост». Владимова он знал лично, тот успел поработать под его началом в «Литературке». Писателю многие идеи Владимова понравились, и он высказался однозначно: «Заключить с автором договор» (л. 34).

Подведём предварительные итоги – пока что в части работы объединения со сценариями, а заодно ещё раз проясним роль Бондарева.

Итак, на начальном этапе сценаристы обязаны были сообщить о своих замыслах и в случае интереса к ним подать соответствующие заявки. Именно так осенью 1962 года поступил Владимир Крепс. Бондареву идея его сценария «Почтовая марка» показалась любопытной, и он 21 ноября 1962 года официально предложил Крепсу подать в объединение заявку. Так же отнёсся Бондарев и к планам Юрия Трифонова написать сценарий «Победитель шведов».

Правда, иногда заявки на экранизации следовало согласовывать с авторами оригинальных текстов. Скажем, 1 августа 1962 года стало известно, что выпускник режиссёрского факультета МГУ Андрей Ладынин хотел снять фильм по рассказу Василия Аксёнова «На полпути к Луне». Бондарев к самой идее отнёсся с интересом, но сказал, что для начала директору объединения Данильянцу следовало бы приобрести у Аксёнова права на экранизацию.

Те, чьи заявки получали одобрение, должны были в установленный срок представить литературный сценарий. Однако никто не гарантировал, что эти сценарии потом будут запущены в режиссёрские разработки. Тот же Бондарев 10 октября 1962 года предъявил много замечаний к первому варианту сценария Александра Галича и Михаила Вольпина «Невесёлая история». Вердикт был таков: предложить авторам свой сценарий доработать.

К слову, совет объединения мог забраковать и второй, и третий варианты. Так, в частности, случилось с работой Юрия Авдеенко «Этажи», хотя тема сценария была весьма актуальна. Не спасло Авдеенко даже то обстоятельство, что Леон Сааков согласился взяться за режиссёрскую разработку (напомним, что Сааков раньше снимал картину по повести Бондарева «Последние залпы»). Не повезло и Б. Столярову: он собирался экранизировать «Рассказ о первой любви» одного из главных литгенералов Николая Грибачёва, но Бондарев пришёл к выводу, что в рукописи Столярова «недостаточно интересна основа для создания фильма».

Если сценарий совет объединения устраивал, то его потом, как правило, посылали на утверждение в главк кино Министерства культуры. Именно так Бондарев поступил 19 сентября 1962 года, дав команду представить в главк литсценарий Тендрякова «Короткое замыкание». То же самое он повторил 21 ноября со сценарием Климентия Минца «Спящий лев». Хотя были исключения: какие-то одобренные на «Мосфильме» сценарии могли сразу быть рекомендованы для запуска в режиссёрскую разработку.

Отдельная тема – поиск и утверждение режиссёров. Тут единых правил не существовало, в каждом случае всё решалось индивидуально. Иногда инициативу проявляли сами режиссёры. Так было, в частности, со сценарием «Пядь земли» Григория Бакланова. 4 июля 1962 года Бондарев доложил на заседании совета: «Режиссёр Ю‹лий› Карасик сказал, что его интересует повесть „Пядь земли“» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2572. Л. 49). Это сразу насторожило Авенира Зака. Он попытался перенацелить Карасика на сценарий Аркадия Васильева «Принят единогласно», делать фильм по которому желающих не находилось. Но Бондарев оборвал Зака на полуслове. «Я предлагаю, – каменным тоном заявил он, – дать Карасику читать все имеющиеся у нас сценарии».

Забегая вперёд, скажу: вопрос с Юлием Карасиком вскоре отпал. 1 августа Бондарев провёл два важных решения. Во-первых, он признал, что литературный сценарий Бакланова давно следовало отправлять в режиссёрскую разработку. И во-вторых, им тут же было принято постановление: «Объявить конкурс режиссёров на этот сценарий». Но состоялся ли такой конкурс, никто потом вспомнить не мог. А картину стали снимать Андрей Смирнов и Борис Яшин.

Учитывались ли мнения сценаристов? Когда как. Вот одна история. В 1960-м или 1961-м году Владимира Тендрякова разыскали два молодых режиссёра – Игорь Усов и Станислав Чаплин. Они принесли ему режиссёрскую разработку повести «Чрезвычайное». В то же самое время к этой повести проявили интерес и Михаил Швейцер и Скуйбин. Однако «Мосфильм» на сотрудничество с Усовым и Чаплиным почему-то не пошёл. Тем не менее Бондарев 18 июля 1962 года провёл с ними встречу о возможной их работе над другим сценарием Тендрякова – «Авария». Но окончательное согласие на то, чтобы Усов и Чаплин взялись за написание режиссёрского сценария фильма «Короткое замыкание», было получено лишь 27 сентября 1962 года. А почему экранизация так и не состоялась – уже другой вопрос.

Я уже упоминал, что в новом объединении первое время ощущалась острая нехватка режиссёров. Вся надежда была на пополнение из ВГИКа. И тут надо отдать должное Дзигану. Несмотря на то что он сильно поругался с Суриным, совсем прекращать сотрудничество с «Мосфильмом», и в частности с 6-м объединением, именитый режиссёр не стал. Дзиган сам посоветовал одному из лучших своих учеников Элему Климову, который по первой профессии был инженером-вертолётчиком, делать диплом именно в объединении писателей и киноработников. «Я, естественно, сам должен был найти или организовать сценарий, – вспоминал позже Климов, – и это произошло. Были тогда довольно модные театральные и кинодраматурги, которые работали в паре, – Авенир Зак и Исай Кузнецов. В результате переговоров они написали сценарий „Все на карнавал“» (СК-Новости. 2008. № 6. С. 14).

Свой сценарий Зак и Кузнецов делали с прицелом на Евгения Евстигнеева. 21 марта 1963 года Зак на заседании совета доложил Бондареву, какого он нашёл перспективного режиссёра и с каким азартом взялся писать для его дипломного фильма сценарий «Воскресенье – день рабочий». «С Климовым, – подчеркнул Зак, – мы работаем с большим наслаждением, это очень талантливый, своеобразный молодой режиссёр» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2387. Л. 96).

Ближе к лету Климов закончил 10-минутный документальный цветной этюд «Осторожно, пошлость» о том, как на рынках народу впаривали за деньги халтурные безделушки, и небольшую ленту «Жених». Первый просмотр этих работ состоялся в Доме кино. Причём сразу после показа этюдов Климова организаторы выпустили на сцену с гитарой Булата Окуджаву, чьи песенки сидевший в зале исполнитель роли Петьки в «Чапаеве» известный артист Леонид Кмит громко обозвал пошлостью, обыграв название только что увиденной картины. Другой показ Климову устроили в объединении писателей и киноработников. Зак хотел, чтобы все его коллеги поверили в гениальность выпускника ВГИКа, но итог оказался не таким, на который он рассчитывал. Климова-то все похвалили, но сценарий Зака и Кузнецова зарубили. Климов позже объяснил это тем, что в той работе всё перемешалось: «Там и необычное было действие, и скрытый вызов был, который чувствовали редактора».

Другое дело, что выпускника ВГИКа никто на произвол судьбы не бросил. Уже осенью 1962 года Бондарев дал поручение коллегам «подготовить в ближайшие дни тему и кандидатуру автора для написания сценария для дипломной работы Э. Климова» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2387. Л. 28). И через какое-то время Климова познакомили с Семёном Лунгиным и Ильёй Нусиновым, с которыми он потом снял сатирическую комедию «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён».

Я до сих пор очень много говорил о сценариях, но любой фильм – это не только сценарий. Кино – это огромное производство. Сколько раз было: литературная основа просто превосходна, а фильм получался плохим, и наоборот, сценарий был никаким, а кинолента выходила интереснейшей. Успех фильма зависел от всего, порой даже от настроения стилистки, которая перед съёмками причёсывала актёра. Поэтому в объединении писателей и киноработников случалось всё: и громкие победы, и поражения. Причём от провалов никто застрахован не был.

В этом плане страшно не повезло Борису Барнету. Он в конце 1962 года приступил к съёмкам фильма «Полустанок» по сценарию Радия Погодина. К слову, Бондарев читал этот сценарий и серьёзных возражений против него не имел. Премьера состоялась 24 ноября 1963 года, но зрители картину не приняли. Фильм не спасло даже участие в нём популярного актёра, трижды сталинского лауреата Василия Меркурьева. Естественно, на «Мосфильме» в провале обвинили в первую очередь Барнета. Обидевшись, режиссёр тут же в сердцах бросил гендиректору студии Сурину заявление об увольнении и уехал искать утешения в Ригу. Кончилось всё трагически: 8 января 1965 года он повесился в своём гостиничном номере.

Бондарев потом винил в случившемся и себя. Ведь в его силах было в 1962 году многое переиграть и дать большому мастеру для съёмок более выигрышный сценарий, а он решил, что Барнет и так всё вытащит. Ан нет, не вытащил.

К чему я вспомнил эту историю? Кино, как и литература, – вещи очень жестокие. А как к этому привыкнуть?

Забытые «49 дней»

Весной 1960 года весь мир узнал о беспримерном мужестве четырёх советских солдат. Вот их имена: Асхат Зиганшин, Анатолий Крючковский, Филипп Поплавский и Иван Федотов. Эти ребята проходили срочную службу на Курилах, а конкретно – на острове Итуруп. Они обслуживали самоходную баржу. Её как раз только поставили у пирса на профилактический ремонт. Но вечером 16 января 1960 года резко усилился ветер. Баржу сняли с пирса и пришвартовали к бочке на рейде.

Утром следующего дня ветер ещё больше разбушевался, шторм оборвал трос, и баржу стало относить на середину бухты. Ребята в тот момент находились в небольшом кубрике в кормовой части баржи. Они пытались удержать баржу в заливе, но ближе к ночи у них закончилось топливо, и баржу вынесло в открытый океан.

Дрейф продолжался 49 суток. За это время баржу отнесло от острова Итуруп на расстояние свыше 1700 километров.

Обнаружил баржу с нашими ребятами 7 марта патрульный самолёт американского авианосца «Кирсардж». 12 марта об их дрейфе дала короткую информацию советская газета «Известия». К слову, некоторые инстанции просили газетчиков воздержаться от публикаций о случившемся в Тихом океане и дождаться итогов советского расследования, но главный редактор «Известий» Алексей Аджубей эти просьбы отклонил. Более того, он убедил своего тестя Никиту Хрущёва послать нашим ребятам приветствие и выразить восторг их подвигом.

Когда Агитпроп ЦК КПСС узнал о реакции руководителя партии и страны, то он тут же дал команду в кратчайшие сроки подготовить книгу и фильм о 49-дневном дрейфе советских солдат в Тихом океане. Но наши художники и без каких-либо приказов сразу откликнулись на подвиг ребят. Одним из первых написал свою песню Владимир Высоцкий – «Суров же ты, климат охотский…». Потом появилась и песня Александры Пахмутовой на слова Сергей Гребенникова и Николая Добронравова «О четырёх героях». Целая поэма «Подвиг Асхата Зиганшина» родилась и у тогдашнего второкурсника Орехово-Зуевского пединститута Венедикта Ерофеева.

На студии «Мосфильм» сделать фильм поручили художественному руководителю 3-го творческого объединения Михаилу Ромму. И первое, с чего начал кинорежиссёр, – с поиска сценаристов. Он сделал ставку на трёх друзей: Григория Бакланова, Юрия Бондарева и Владимира Тендрякова, которых ещё в конце 1940-х годов крепко повязали Литинститут и их мастер Константин Паустовский.

К весне 1960 года все участники этой троицы уже заработали себе имя в литературе. Самое громкое было у Тендрякова. Его знали как автора повестей «Не ко двору», «Тугой узел», «Ухабы» и «Чудотворная». Бондарев заставил всех говорить о себе после публикации в 1957 году повести «Батальоны просят огня». А какие споры вызвали публикации первых вещей Бакланова «Южнее главного удара» и «Пядь земли»!

Не были эти три литератора новичками и в кино. Правда, снятые по его сценариям фильмы на тот момент имел только Тендряков. Причём какие! Один «Тугой узел» чего стоил (за что отдельное спасибо режиссёру Михаилу Швейцеру)! А «Чужая родня»!

Уже 20 марта 1960 года, то есть всего через две недели после спасения солдат, 3-е творческое объединение «Мосфильма» заключило с Баклановым, Бондаревым и Тендряковым договор на создание литературного сценария. А спустя месяц киношное начальство официально утвердило и режиссёра-постановщика будущей картины – маститого Михаила Ромма.

Свои первые наброски писатели представили худсовету в конце мая. На обсуждение этого варианта пришли именитые режиссёры и представители Министерства обороны. Но и художникам, и военным сценарий не понравился – правда, по разным причинам. Ромм ругал работу писателей исключительно из-за просчётов художественного плана. «Первая половина сценария, – развёл он руками, – скучновата. Это быт, повествовательный ввод событий. Эту часть нужно сократить или дополнить интересными подробностями» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 1151. Л. 43).

Другие причины отклонить сценарий были у военных. Полковник Лысой, представлявший Главное политуправление армии и флота, хотел, чтобы сценаристы отразили все этапы становления характеров своих героев и показали среду, которая воспитала солдат.

Писатели впали в отчаяние. Бондарев попробовал вступить в спор. Он осторожно намекнул: «Размышления о жизни, философское обобщение будут нарушать ритм вещи» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 1151. Л. 45). Бакланов ответил главпуровцу жёстче, отрезав: «Рассуждения, высказывания в этой вещи не нужны. Нужны герои, атмосфера».

Примерно тогда же, то есть в конце мая, сценарий писателей был передан на официальное рецензирование редакторам. Одна из них – Л. Белова – чуть его не зарубила. Первое замечание Беловой почти полностью повторило оценки политработников. «Хотелось бы, – написала она в своём отзыве, – более ясного и глубокого философского осмысления происходящего» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 1151. Л. 41). Второе замечание касалось рассказа об участии в спасении советских солдат американцев. Белова выразила сомнение, следовало ли вообще про это упоминать. Но Ромм провёл через худсовет 3-го объединения «Мосфильма» другое решение. 2 июня 1960 года он добился, чтобы литературный сценарий трёх писателей в целом был утверждён.

В принципе на этом этапе мастер мог бы смело приступить к режиссёрской разработке. А он почему-то взял паузу. Позже Ромм объяснял это тем, что начальство ему чуть ли не тогда же сделало ещё и второй заказ, предложив снять по сценарию Даниила Храбровицкого фильм о физиках-ядерщиках «Девять дней одного года». Но, похоже, художник лукавил. Скорей всего, он просто охладел к истории с дрейфом солдат и загорелся новыми идеями. Такое с художниками случается нередко. Правда, Ромм не совсем отошёл от сценария трёх писателей. Он потом помог найти на эту картину другого способного режиссёра-постановщика – бывшего стрелка-радиста бомбардировочной авиации Генриха Габая. (У нас сейчас имя этого кинодраматурга забыто, а зря! Это ведь он в 1959-м году снял на Одесской киностудии отличный приключенческий фильм «Зелёный фургон».)

К работе над фильмом о дрейфе «49 дней» Габай приступил в феврале 1961 года. Он сразу попросил писателей частично переписать сценарий. Но Тендряков сослался на свою страшную занятость и от участия в дальнейшей работе над фильмом отказался, при этом попросив директора 3-го объединения Николая Киву причитавшийся ему гонорар по доводке сценария передать Бакланову и Бондареву.

На этом этапе кинематографисты окончательно решили, что будут не воссоздавать хронику 49-дневного дрейфа четырёх советских солдат в Тихом океане, а художественно осмыслять подвиг ребят. Именно поэтому они отказались представлять героев их настоящими именами. Но при этом суть подвига киношники в сценарии и фильме сохранили. Они подчёркивали: «В основе его (фильма. – В. О.) – подлинный факт, потрясший… весь мир: во время шторма унесло в открытый океан баржу с четырьмя солдатами. Сорок девять дней носило их в бесконечном водном пространстве. Почти не было пищи и пресной воды, сломалась рация, кончилось горючее» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 1151. Л. 12).

Новым редактором сценария начальство назначило Аиду Репину. Она всем оказалась довольна, кроме заключительного эпизода. Репина предчувствовала, что в инстанциях могла вызвать сомнения сцена встречи советских героев в Сан-Франциско. Пресс-конференцией наших ребят для американских журналистов заканчивать фильм тоже не годилось. Репина просила сценаристов подготовить два или три запасных варианта с финальной сценой.

В какой-то момент возник еще Иосиф Маневич, высказавший пожелание добавить в сценарий страстей. Но выполнять его хотелки никто не стал. Режиссёр Алов и писатель Сергей Антонов сказали на худсовете, что всё и так сойдёт.

Дальше начался поиск актёров на главные роли. Габаю навязывали профессионалов из московских театров, но он предпочёл пригласить совсем не известных ребят. В итоге в его картине дебютировали сразу три человека: Владимир Буяновский, Виктор Пивненко и Владимир Шибанков. Опыт съёмок имел лишь четвёртый главный герой – Геннадий Крашенинников (он начинал сниматься ещё с конца 1950-х годов, а потом с ним работал Василий Ордынский).

Съёмки начались в конце лета 1961 года. Часть проходила на Балтике, а какие-то сцены доснимались в ноябре в Североморске. К слову: на этих съёмках Габай встретил свою любовь Анну Мартинсон, дочь знаменитого комического актера Сергея Мартинсона – она участвовала в работе над этим фильмом как художница по костюмам.

Премьера картины состоялась в марте 1962 года. И тут же на создателей фильма в инстанции поступила жалоба: мол, как киношники посмели подлинные имена героев заменить вымышленными? Вся дирекция 3-го творческого объединения «Мосфильма» потом несколько месяцев отписывалась в ЦК и прочие ведомства, объясняя начальству разницу между историческими фактами и художественным воображением мастеров.

Габай рассчитывал после премьеры своего фильма о героизме четырёх солдат получить какую-нибудь награду. Ему это надо было не для того, чтобы потешить своё тщеславие, а чтобы закрепиться в киношном мире (ибо на «Мосфильме» он продолжал считаться чужаком). Но поскольку политическая погода постоянно менялась, наши отношения с Америкой то теплели, то вновь охлаждались, а соответственно в инстанциях менялись и трактовки участия американцев в спасении четырёх дрейфовавших в океане советских солдат.

Бондарев летом 1962 года организовал Габаю встречу с членами худсовета 6-го объединения писателей и киноработников. Он попросил коллег помочь Габаю с выбором новой работы. Коллеги сразу набросали кучу идей для сценария, по которому Габай мог бы снять очередной фильм. Но возник вопрос: кто бы эти идеи мог воплотить непосредственно в сценарий? Кто-то назвал Михаила Львовского, который сочинил песню для фильма «49 дней». Это действительно был талантливый человек, но Бондарев резонно спросил: а что все будут делать, если Львовский откажется? И сразу установилась тишина. Никто из тех писателей, кто присутствовал на худсовете, браться за совместную работу с Габаем желания не изъявил.

И лишь позднее Габаю сделали одолжение – дали для нового фильма сценарий Михаила Шатрова «Именем революции». Он и другие сценарии для экранизаций получал со скрипом. За годы сотрудничества с «Мосфильмом» режиссёр громкого имени в киношном мире так и не приобрёл, и это его сильно задевало. В 1972 году Габай решился на эмиграцию с семьёй в Израиль. Когда он уехал из Союза, все его фильмы, в том числе и «49 дней» с проката сняли, а самого режиссёра напрочь забыли.

Всё могло бы измениться в 1990-е годы. Наверное, Бондарев что-то мог предпринять для возвращения на экран фильма «49 дней», но не стал. А почему – осталось загадкой.

Воздух эпохи

Когда Юрий Бондарев весной 1959 года согласился возглавить отдел русской литературы «Литературной газеты», он ещё не совсем понимал, как будет сочетать ежедневные походы в редакцию с работой над своим первым романом «Тишина». А у него тогда были не только идеи новой книги. Писатель уже сделал первые наброски. Более того, он уже подыскивал издание, которое бы приняло его будущую рукопись.

К слову: на этом этапе Бондарев уже не собирался продолжать сотрудничество с «Молодой гвардией». Он окончательно разочаровался в тогдашнем главреде этого журнала Илье Котенко. В «Знамя» писатель тоже соваться не хотел: в нём продолжала говорить обида, ведь там в своё время отказались печатать первую его армейскую повесть «Юность командиров». «Москва» же сильно смущала Бондарева уклоном в ортодоксальность, который усилился там при новом главреде Евгении Поповкине.

Оставались ещё три журнала: «Дружба народов», «Новый мир» и «Октябрь», а также два ленинградских издания, «Звезда» и «Нева». И все имели свои плюсы и минусы. К примеру, за «Октябрь» говорило хотя бы уже то, что туда в качестве главреда новь вернулся Фёдор Панфёров, который благоволил Бондареву ещё с той поры, когда тот учился в Литинституте.

Тут надо сказать, что пережитая Панфёровым в середине 1950-х годов опала очень многому его научила. Он стал более терпим к чужим мнениям. Старый мастер понял, что на одних лакировщиках литература долго не продержится, и взял курс на поддержку талантливой молодёжи с разными взглядами. Мало кто знал, что Панфёров после возвращения в «Октябрь» уцепился за Евгения Евтушенко и Юрия Казакова. «Вы, – писал ему Казаков 4 августа 1959 года, – по настоящему помогли мне в самую мою злую, трудную минуту – и это не забудется. Мне особенно радостно, что рассказ (речь шла о рассказе „Трали-вали“, напечатанном в июльском номере „Октября“ под названием „Отщепенец“. – В. О.) все хвалят, меня поддерживают, и выходит, что я уже как-то отблагодарил Вас как редактора. Мне было бы худо, если бы рассказа не заметили» (РГАЛИ. Ф. 1128. Оп. 2. Д. 205. Л. 1). Здесь можно вспомнить, как весной 1959 года на Казакова публично набросился руководитель недавно созданного Союза писателей России Леонид Соболев. А все знали, что Соболев пользовался поддержкой самого Никиты Хрущёва, поэтому боялись с ним связываться, и только старый Панфёров так же публично осмелился протянуть молодому Казакову руку помощи.

Однако Бондарев подался не в «Октябрь» к Панфёрову, а в «Новый мир» к Твардовскому. Почему? У него уже имелись какие-то отношения со знаменитым поэтом и видным литсановником?

Отношения имелись, но скорее шапочные: несколько раз пересекались на каких-то общеписательских собраниях и заседаниях. На тот момент из всех бывших студенческих приятелей Бондарева к Твардовскому ближе всех приблизился один лишь Владимир Тендряков. Но он к концу 1950-х годов ещё не набрал того веса, чтобы лично кого-то Твардовскому рекомендовать и за кого-то биться (кто бы его самого тогда защитил от нападок пытавшегося всё и вся решать партаппарата?).

Тут имели место другие соображения. Бондарев уже в ту пору отличался амбициями. Он не желал мелькать абы где – ему хотелось печататься в самых популярных изданиях. А из «толстяков» тогда наибольший авторитет имел именно «Новый мир». Разве не там впервые появился шумный роман Владимира Дудинцева «Не хлебом единым»? Этой книгой зачитывалась, к неудовольствию Хрущёва, вся страна. Потом имевшего нюх на читабельные вещи Константина Симонова сменил Твардовский. Но и он сразу всем дал понять, что планку в «Новом мире» не только сохранит, но и повысит.

Через кого же Бондарев надумал действовать? Первым делом он вспомнил Евгения Герасимова, которого Твардовский почти сразу после своего второго прихода в «Новый мир» назначил новым заведующим отделом прозы журнала. Вряд ли поэт когда-либо был очарован талантом этого литератора. Герасимов никогда звёзд неба не хватал (да, кажется, и не претендовал на лидерство), а лишь создавал фон, на котором впоследствии должны были заблистать светила. Но у него имелись другие нужные Твардовскому качества: Герасимов слыл хорошим редактором, он умел отбирать многообещавшие рукописи и доводить их до ума. А проявились эти способности в начале 1950-х годов в Воениздате, где он служил в редакции прозы. К слову: Бондарев ещё студентом не раз захаживал к Герасимову в Воениздат в надежде пробить через него книгу своих рассказов и как-то сочинил для журнала «Смена» заметку на одну из его повестушек «Товарищи из одной школы». «Книга, – писал он, – оставляет хорошее, цельное впечатление» (Смена. 1952. № 8. С. 23).

Герасимов, когда узнал о планах Бондарева, предложил ему принести в «Новый мир» заявку. 10 апреля 1959 года писатель на одну страничку набросал своё заявление. Он сообщил «новомирцам»:

«Роман, над которым я сейчас работаю, является по времени как бы продолжением моих повестей о войне „Батальоны просят огня“ и „Последние залпы“. Т. е. действие романа начинается через год после окончания войны, с момента возвращения фронтовиков домой, роман должен закончиться 57 годом.

Мне хочется показать судьбы нескольких молодых людей, прошедших войну и через многие серьёзные испытания поствоенного времени.

Мне хочется показать главным образом молодую интеллигенцию (студентов, преподавателей) и горняков в борьбе и поисках.

Действие в основном развёртывается в Москве и на шахте в Казахстане.

Роман думаю закончить через полтора года.

Объём 18–20 п.л.» (РГАЛИ. Ф. 2810. Оп. 2. Д. 263. Л. 6).

Сразу оговорю: я нашёл эту заявку в РГАЛИ не в фонде «Нового мира», а в фонде литератора Александра Письменного, чья жена Наталия Бианки много лет работала заведующей этого журнала. На полях заявки осталась чья-то помета: «Современный роман». Что это могло означать? Только одно. У всех журналов всегда были проблемы с рукописями на современные темы. А власть требовала от редакторов прежде всего именно современности. Тут же журналу не просто сам в руки плыл современный роман. Важно было и то, кто собрался писать. Имя Бондарева гарантировало, что это в любом случае не будет графоманией.

Однако газетная текучка на какое-то время оторвала Бондарева от романа. Он надеялся вернуться к нему в отпуске. «С 17 сент‹ября› по 12 окт‹ября›, – сообщил писатель 5 сентября 1959 года своему товарищу Константину Воробьёву, – уезжаю отдыхать на Кавказ. После этого беру творческий отпуск и сажусь за романище» (РГАЛИ. Ф. 3146. Оп. 1. Д. 116. Л. 4 об.).

Более подробно о своём замысле и о том, что уже удалось реализовать, Бондарев рассказал в конце того же года на страницах журнала «Вопросы литературы». «Сейчас, – признался он, – работаю над новым романом „Тишина“. Этот роман охватывает период с 1945 по 1957 г. Несколько трудно рассказывать такие вещи подробно, но когда я пишу, мне обязательно требуется дать воздух эпохи. 1949 год был годом со своим воздухом, своими настроениями, своим пейзажем. 1946 год – тоже. И тут я несколько ушёл от установленного для себя правила, взял несколько шире, и это меня очень волнует. Очевидно, когда буду переписывать, придётся ужимать. Я серьёзно убеждён, что наше время – время коротких повестей. У меня сейчас роман на 20 листов. Мне кажется, что он должен быть короче, я очень хотел бы довести его до 15-ти листов» («Вопросы литературы». 1959. № 11. С. 32).

К слову: в эту книгу он намеревался включить, но уже в переработанном виде, куски из своей студенческой незавершённой повести о шахтёрах.

Поначалу Бондарев собирался назвать свой роман «Точка опоры». Уже в начале 1970-х годов он рассказал критику Ивану Козлову: «Название „Тишина“ пришло не сразу, хотя, казалось бы, именно это слово наиболее полно выражает мысль вещи. В рукописи роман озаглавливался прямолинейно и скучно – „Точка опоры“. Заглавие это лишено эмоциональной окраски, оно не несло в себе никаких ассоциаций. Поэтому было мертво и серо, и вместе с тем в нём сквозила заёмная претензия. Вообще называние книги – одно из тягостных звеньев поиска. Ведь первое ощущение ещё не раскрытой вещи возникает в душе читателя от заглавия на обложке» («Литературная газета». 1972. 1 ноября).

Черновой вариант романа у Бондарева оформился, видимо, в конце 1960 года. Во всяком случае, писателю уже было не стыдно показывать какие-то главы коллегам. Тогда же к нему пришла мысль напечатать несколько фрагментов в газетах, и он три главы предложил газете «Литература и жизнь» и один кусок «Литературке». Коллеги остались довольны. «Это, – заявил 3 января 1961 года на летучке в „ЛГ“ обозреватель новогоднего номера газеты Владимир Стеценко, – настоящая густая проза». Стеценко потом добавил: «Мне кажется, что это будет сложный, интересный роман, где перед человеком стоит большая нравственная задача, где молодой человек, возвратившись из войны, приходит в жизнь, где должны быть уже совершенно другие решения, и не менее тяжёлые, чем, может быть, на войне» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 5. Д. 4. Л. 3).

Со Стеценко полностью был согласен журналист-международник Борис Леонтьев. «И разумеется, – высказал он своё мнение, – очень высокую оценку надо подтвердить отрывку из нового произведения т. Бондарева. Это действительно литература хорошая, очень хороший отрывок, и очень правильно мы поступили, что не постеснялись такого большого размера и дали этот отрывок в новогоднем номере» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 5. Д. 4. Л. 21).

Бондарева такие оценки очень окрылили, но он понимал, что ещё не всё у него получилось. Текст требовал шлифовки. А когда этим было заняться? Газетная текучка отнимала у него много сил, а тут ещё внутри редакции участились склоки. Влезать в них писатель не хотел и в феврале 1961 года попросил перевести его из штатных в свободные члены редколлегии «Литгазеты» с тем, чтобы не заниматься больше заказами статей, планированием номеров, вёрстками и не пропадать сутками на дежурствах в типографии.

Бразды правления разделом русской литературы Бондарев, как уже говорилось, передал своему бывшему заместителю Феликсу Кузнецову, а на освободившееся место порекомендовал взять из МГУ Владимира Лакшина. Важная деталь: человеческие отношения у него при этом сложились не с преемником, а с новичком – Лакшиным. Писатель сразу оценил его ум, проницательность и тонкое понимание литературы. Неслучайно из всех сотрудников редакции он только ему подробно рассказывал о своих творческих замыслах и только его допускал в свою творческую лабораторию.

20 апреля 1961 года Лакшин записал в свой дневник:

«Говорил с Ю. Бондаревым. Он рассказывал о романе „Тишина“, который хочет печатать в „Новом мире“. Говорит – дело идёт к концу, написал 380 страниц, осталось страниц сто. Затрудняется, чем кончить. У героя должны арестовать отца, его гонят из института, и он едет на какую-то шахту в Казахстан. Там секретарь райкома с ним поговорил и вдруг в него поверил.

Я не выразил энтузиазма, услышав о таком конце. Бондарев почуял это и сказал, что сам ещё не решил, чем кончить, – может быть, просто уходом героя из института. Но сам Юра был когда-то на шахте, ему хочется об этом написать. Может быть, это будет 2-я книга, продолжение. Хотя тут же оговорился, что тащить героя в следующую книгу не любит. Смысл его романа: два человека, подлец и хороший человек, но никто не побеждает: и подлец остаётся, и хороший».

Закончив в начале лета 1961 года отделку своего первого романа, Бондарев сразу помчался в «Новый мир». Нельзя утверждать, будто Твардовский день и ночь ожидал эту рукопись, хотя – повторю – роман о современности был для него далеко не лишним. У него был уже свой круг авторов, и он был заинтересован в первую очередь в новых вещах Александра Бека, Владимира Дудинцева, Вениамина Каверина, Александра Крона, Виктора Некрасова, Константина Паустовского, Ильи Эренбурга и некоторых других писателей из своего поколения. Во-первых, он всех их близко знал и ценил. Во-вторых, во многом именно эти имена делали тираж журнала. Из более молодых ему нравился Владимир Тендряков. А Бондарев? Скорее всего, Твардовский воспринимал Бондарева, вместе с Вилем Липатовым и Владимиром Войновичем, как некую производственную необходимость. Эти писатели, видимо, должны были как бы закрыть в «Новом мире» архинужную тему современности.

Тут ещё надо учитывать такой нюанс. Когда Бондарев стал работать в «Литгазете», это издание резко изменило отношение к «Новому миру». До этого журнал там только ругали, да ещё как – эхо этой ругани разносилось по всей стране. А Твардовскому очень хотелось, чтобы о «Новом мире» и его авторах везде и всюду говорилось и писалось только в восторженных тонах. Бондарев это быстро уловил, и «Литгазета» при нём старалась только хвалить «Новый мир» (к слову, о высоко ценимой Твардовским Ольге Берггольц он потом сам написал для «Литературки» хвалебные заметки). Неудивительно, что Твардовский считал себя в чём-то обязанным Бондареву.

В редакции «Нового мира» рукопись «Тишины» сразу пустили по привычному кругу: роман передали на чтение рабочим членам редколлегии. Каждый из этих членов должен был письменно представить своё заключение – хотя бы в один абзац. На тот момент в редакции существовали две группировки. Одна – её представляли замглавреда критик Александр Дементьев и ответсекретарь Борис Закс – стояла на охранительных позициях. Другую возглавлял второй замглавреда Алексей Кондратович, который придерживался умеренно прогрессистской линии.

Бондарев опасался, как бы Дементьев с Заксом не зарубили его роман. Пока я не нашёл в архиве их отзывы, а хотелось бы узнать, как они оценили «Тишину». Но мне попалось заключение заведующего отделом прозы «Нового мира» Евгения Герасимова. Повторю: это был прозаик весьма средней руки, да и со вкусом у него имелись проблемы Всё, что не вписывалось в рамки кондового реализма, им сразу с порога категорически отвергалось. Это ведь Герасимов поставил в «Новом мире» шлагбаум перед Виктором Конецким и Ридом Грачёвым. Я много раз в последние двадцать лет говорил о нём с вдовой Лакшина Светланой Николаевной, которая всегда близко к сердцу принимала всё, что касалось её мужа и «Нового мира». Она считала, что Герасимов был очень нужен Твардовскому как некий противовес Дементьеву и Заксу. Возможно, что так оно и было.

9 июля 1961 года Герасимов дал о «Тишине» своё заключение.

«Новый роман Ю. Бондарева, – отметил он в своём отзыве, – возвращает нас к тому рецидиву 1937 г., который был вызван обострением болезненной подозрительности Сталина в последние годы его жизни. Пафос автора в идейной стойкости, в непримиримости к злу гл. героя романа, олицетворяющего основные массы молодых коммунистов, прошедших горнило войны.

Роман написан драматично, сильным, но грубоватым пером, без того, что принято называть подтекстом. Характеры его не являются большими открытиями, но они жизненны и, за исключением героини – Нины, – весьма определённы, объёмны.

Любовная ситуация романа – Нина и Сергей в их взаимоотношениях – менее всего удались Ю. Бондареву. Это тривиально. Тут необходимы подчистки и сокращения.

Концовка – письмо отца – слишком голая, декларативна. Её нужно расширить путём введения деталей, которые придадут ей более интимный характер.

Грубоватость пера Ю. Бондарева неустранима – это его стиль. Так как роман талантлив, с его недостатками – теми, что нельзя устранить – можно примириться. Но относительно концовки и любовной линии автор согласен подумать и поработать.

Я за то, чтобы принять роман к опубликованию в первых номерах будущего года» (РГАЛИ. Ф. 1702. Оп. 9. Д. 62. Л. 9).

Второй экземпляр своего заключения Герасимов передал редакционному начальству. На нём сохранилась помета Твардовского:

«Согласен. Но случаен ли такой конец? И каким же он может быть, если не забыть из данного содержания романа?

Плохо написан „космополитизм“.

А. Т.»

Уже спустя несколько десятилетий после «новомирской» публикации «Тишины» Бондарев посвятил Твардовскому одно из «Мгновений». Он рассказал о первой реакции поэта на рукопись его романа. «Тогда, в редакции, – вспоминал писатель в своей миниатюре „Разговоры с Твардовским“, – он хвалил мои военные повести и как-то непоследовательно поругивал „Тишину“, не совсем понятно, почему раздражённый сценой ареста („Вы пишете не о тридцать седьмом годе, а о сорок девятом, такого не было“) и недовольный „постельными сценами“ в романе („Зачем вы разрушаете русский реализм?“). В общем, у него было впечатление, что „Тишину“ я сочинил после первых повестей, следуя успеху, слишком быстро: литературную торопливость он терпеть не мог. Я объяснил, что работал над романом три года, и запальчиво не согласился с его претензиями к любовной коллизии (Сергей – Нина, Ася – Константин) и особенно с его утверждением, что на дворе в сорок девятом году другие были времена, поэтому „трагическая история тридцатых годов не могла произойти с отцом Сергея Вохминцева“. И сразу моё несогласие ещё больше раздражило его. Он стал говорить горячее, я тоже начал горячиться, и чем упрямее возражал, тем яснее становилось мне – роман из редакции я, конечно, возьму… Но когда кончился наш накалённый разговор, он встал, начал надевать плащ, потом несколько смущённо повернулся от вешалки, протянул руку, прощаясь, сказал: „Я подумаю ещё. И вы подумайте. Может быть, завтра я возьму все свои замечания обратно. В вашем романе есть блистательные сцены, о которых я не говорил“. В редакции мне сказали, что он бывает резковат и груб с авторами, но со мной, оказывается, разговаривал вежливей, чем даже с одним постоянным автором журнала, известнейшим мастером прозы. По этой причине у всех моих защитников романа в журнале осталось благостное впечатление от моей встречи с главным редактором» («Ну, всё в порядке»)(Бондарев Ю. Горький пот войны. М., 2020. С. 48–49).

В отделе прозы журнала «Тишину» стала готовить к публикации Анна Берзер, или, как её звали многие писатели, Ася. Сейчас её многие воспринимают как легенду «Нового мира» 60-х годов. Сложился миф, будто это именно она первой открыла читающему миру повесть Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Сама Берзер оставила воспоминания, в которых дала понять, что без неё вряд ли бы состоялись писательские судьбы Георгия Владимова, Фазиля Искандера, Владимира Войновича, Виталия Сёмина и других знаменитостей. Её связывали также многолетние творческие отношения с Василием Гроссманом, Юрием Домбровским и Виктором Некрасовым.

Естественно, Берзер была очень и очень непроста. В редакцию «Нового мира» её позвал Герасимов. Он потом рассказывал:

«Благодаря твёрдой определённости её литературного вкуса у нас с ней в „Новом мире“ сразу само собой установилось чёткое разделение труда: если рукопись автора вполне отвечает её вкусу, то мне не надо к ней прикасаться – Ася отредактирует её лучше меня, тоньше, деликатнее, умнее, а если одобренная мной рукопись не совсем ей по душе или требует такой доработки, с которой автор не справится сам, то мне надо браться за это.

Ася осуждала меня, когда я по необходимости обеспечить прозой очередной номер журнала перекраивал и переписывал рукописи авторов, – ах, как сердито фыркала она, отворачивалась и уходила в свою комнату, которую делила с Инной Борисовой, благодушно, с иронической улыбкой сидевшей на самотёке» (Вопросы литературы. 1997. № 4. С. 235).

Так вот, Берзер доставляло удовольствие работать с Владимовым и Войновичем. С их текстами она работала с большим тактом. Другая манера была у Герасимова. Он, если журнал очень нуждался в каком-то материале, мог всё перекромсать и чуть ли не по новой сочинить за кого-то целую повесть. Так, в частности, было с первыми вещами на актуальные темы Виля Липатова.

А как отнеслась Берзер к Бондареву? Редактировала его роман, испытывая к автору какие-то симпатии, или исключительно в силу служебной необходимости? Вся ли правка в «Тишине» делалась ею тактично или она грубо переписывала не устраивавшие её куски?

Пока известно только одно: Бондарев остался своей редакторшей очень доволен. Неслучайно один из первых экземпляров отдельного издания романа он подарил именно ей. На титульном листе он написал: «Асе Берзер – моему внимательному и тонкому редактору – от любящего Вас и зачитавшегося автора. Ю. Бондарев. 5 марта 1963 г.». Этот экземпляр книги сейчас хранится в Орском краеведческом музее.

Но, что удивительно, Берзер, всегда любившая подчеркнуть свою роль в создании крупных литературных имён, почему-то Бондарева никогда не упоминала. Почему? Может быть, она с годами в нём разочаровалась?

Весной 2024 года я задал эти вопросы Светлане Лакшиной. «А Берзер, – ответила она, – никогда Богдаревым и не очаровывалась. Бондарев ей изначально был чужд. Но она не могла ослушаться Герасимова, иначе б ей пришлось из „Нового мира“ уйти. Многие сейчас забыли, что она в разные годы не смогла ужиться ни в „Литгазете“, ни в журналах „Знамя“ и „Москва“. Потом Бондарев был на слуху у Твардовского. Заверни она по собственной инициативе „Тишину“, ей пришлось бы лично объясняться с Александром Трифоновичем, а она понимала, чем это могло ей грозить. Зато Берзер позже на полную катушку отыгралась на повести Астафьева „Кража“. Почвенники же вообще у неё были не в чести».

«Новомирцы» проанонсировали «Тишину» под занавес 1961 года. «Уже отредактирован и ждёт своей очереди роман Юрия Бондарева „Тишина“, – сообщил 21 декабря 1961 года в „Московском литераторе“ зам Твардовского Алексей Кондратович, – о тех, кто вернулся с войны, об их встрече с мирной жизнью. Очевидно, роман будет „запущен“ в третьей книжке».

Так оно и оказалось: первая часть «Тишины» вышла в «Новом мире» в марте 1962 года, вторая – в апреле, третья – в мае. Правда, Твардовский, который, как правило, значимые вещи просматривал ещё и в вёрстке, на этот раз не испытал никакого желания Бондарева перечитать. «И страшно подумать, – вырвалось у него 27 марта признание для своего дневника, – что я уже оторвался от ж‹урна›ла; уже кое-что и в напечатанном виде не читал и некогда, а главное, когда уже напечатано и нет нужды читать, читать неохота (Росляков, Каверин, ещё кто-то); Бондарева вторично перечесть не собрался» (Твардовский А. Новомирский дневник. Т. 1. М., 2009. С. 75).

Почему же Твардовский не собрался вторично перечитать Рослякова, Каверина и Бондарева? Устал?

Ну, с Росляковым всё было ясно. Его повесть «Один из нас» ничего особого не представляла. Когда издательство «Советский писатель» выпустило её отдельной книгой, Росляков один из первых экземпляров подарил Твардовскому. «Дорогому мне человеку Александру Трифоновичу Твардовскому, – написал он на титульной странице, – с оглядкой на коего пишет нынче вся честная Россия, а не только мы, маленькие Росляковы. 27.1.63».

Но Бондарев – не Росляков. Он, конечно, как писатель был во много раз сильнее. Мне думается, на настроение Твардовского повлияли несколько моментов. Во-первых, его все сильно достали со всякими просьбами. Он действительно очень устал. Во-вторых, Твардовский не считал Бондарева выдающимся художником. «Тишина», скорей всего, ему приглянулась даже не современностью, а совсем другой темой: об арестах конца 1940-х – начала 1950-х годов до Бондарева никто не писал. И третье, самое главное: в портфеле «Нового мира» не так давно появилась ещё одна вещь на тему культа, но она ни в какое сравнение с романом Бондарева не шла. Я имею в виду повесть Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Но за неё ещё только предстояла битва и с цензурой, и с партаппаратом. Правда, Бондарев тогда о существовании этой повести даже не подозревал.

Дождавшись выхода пятого номера с окончанием «Тишины», всю книгу прочитал Лакшин. Он в то время дорабатывал последние дни в «Литгазете» и готовился к переходу в «Новый мир». Тогда его отношения с Бондаревым носили откровенный характер, и критик не скрыл своих чувств. 17 мая 1962 года он записал в свой дневник: «С Бондаревым говорил о его „Тишине“, которую только что прочёл в „Новом мире“. Сильная сцена ареста отца. Я сказал, не утаив, и о том, что мне не нравится (округление в конце, в частности), – и он слушал смиренно, а если спорил, то покойно и разумно».

К слову, многие профессионалы считали, что первые главы «Тишины» получились крайне вялыми. По мнению Зои Богуславской (а её тогда многие знали не как жену поэта Андрея Вознесенского, которой она стала позже, а как влиятельную сотрудницу аппарата Комитета по Ленинским премиям, которая с удовольствием состояла также у Бондарева в редакционно-сценарной коллегии 6-го творческого объединения писателей и киноработников «Мосфильма»), роман, по сути, начался «со сцены ареста отца Сергея летней ночью 1949 года» («Литературная газета». 1962. 23 октября).

Вообще критика «Тишину» встретила неоднозначно.

Охранители попробовали устроить обструкцию Бондареву, ещё не дождавшись выхода номера «Нового мира» с заключительными главами «Тишины». Какой ор они подняли в мае 1962 года на выездном пленуме Союза писателей России в Ростове-на-Дону! «Это, – кричал главный редактор журнала „Дон“ Михаил Соколов, – ремаркизм, чуждое социалистическому реализму чтиво» (РГАЛИ. Ф. 2938. Оп. 1. Д. 176. Л. 343). Ему вторил другой ростовчанин – критик Фёдор Чапчахов. «Когда я вычитал то место, где говорилось, как был арестован отец героя, – признался он, – там все краски, вся стилистика служит тому, чтобы дать настоящую сенсацию. Я думаю, что против такого сенсационного решения очень важной, очень ответственной темы, темы большого трагедийного звучания, не требующей легковесного, поверхностного отношения к себе, мы должны поднять голос» (РГАЛИ. Ф. 2938. Оп. 1. Д. 176. Л. 281).

Кстати, поначалу резко отрицательно к «Тишине» отнеслись и в спецслужбах. «Писатель Бондарев, – доложил 10 июля 1962 года в ЦК КПСС председатель КГБ Владимир Семичастный, – в повести „Тишина“ („Новый мир“, №№ 3, 4, 5, 1962 года) с ненавистью описывает образы чекистов, представляет их читателю тупыми, грязными и невежественными, произвольно распоряжающимися судьбами людей» (РГАНИ. Ф. 3. Оп. 34. Д. 193. Л. 13). Правда, потом Семичастный своё отношение к Бондареву изменил: может, это случилось после того, когда ему доложили, что отец писателя долгое время имел к органам госбезопасности самое непосредственное отношение?

Ожидаемо по роману «Тишина» ударил журнал «Октябрь» (им после смерти Фёдора Панфёрова стал руководить Всеволод Кочетов). В существенно обновлённой редакции этого журнала всё, что было связано с осуждением культа, расценивалось исключительно как ревизионизм и подвергалось разгрому. К слову, роль погромщика «Тишины» в «Октябре» взял на себя бывший психолог Юрий Идашкин, который через шесть или семь лет превратился из гонителя писателя в его самые яростные защитники. А в 1962–1963-м годах он, наоборот, в чём только не обвинял Бондарева. По мнению критика, бывший фронтовик взял фальшивую ноту и впал в ненужный мелодраматический тон. «Язык писателя, экономный и точный в его предыдущих произведениях, – утверждал Идашкин, – здесь приобретает характер не столько взволнованный, сколько нервический» («Октябрь». 1962. № 9. С. 213). Критик считал, что писатель должен был как минимум отлакировать трагедии конца 1940-х – начала 1950-х годов. А что это означало? Забыть, к примеру, про арест отца. Но как такое возможно?

Вывод Идашкина был таким: Бондарева постигла крупная художественная неудача.

Но по «Тишине» врезал не один Идашкин. В ленинградском журнале «Звезда» роман обругал критик Владимир Гусаров. «Отсутствие глубоких жизненных обобщений и художественно-мотивированных образов, – заявил этот критик, – привело к тому, что подчас мелодрама выдаётся за истинный драматизм, а сочность и меткая образность языка, которая была свойственна автору книг „Батальоны просят огня“ и „Последние залпы“, заменена ложной красивостью, литературщиной, длинными и неловкими диалогами, этаким лихим жаргоном героев» («Звезда». 1962. № 9. С. 211).

Бондарев был просто ошарашен. Он потом написал Константину Воробьёву, что вся критика его романа шита белыми нитками. «…От всего этого прёт групповщина, и тут ничего не сделаешь, – плакался Бондарев приятелю 12 октября 1962 года. – Подобная же статья появилась в 9 номере „Звезды“, статья некоего Гусарова, так что и Елдашкин (имелся в виду Идашкин. – В. О.) и Гусар‹ов› лягут на одном коне, а коня пришпоривает зло мой сосед, о котором я тебе говорил. Но – тратить по этому поводу нервные клетки, значит перестать уважать себя, а по сему – пусть лают. Караван должен идти своей дорогой» (РГАЛИ. Ф. 3146. Оп. 1. Д. 116. Л. 9).

Для Бондарева тогда не было секретом, что из себя представлял Идашкин, но он абсолютно не знал, кто такой Гусаров. А это был человек, как выяснилось, не из литературного, а из театрального мира и, что в данном случае имело особое значение, боком касающийся партийной элиты: его отец одно время служил в аппарате ЦК, а в конце 1940-х годов даже руководил Белоруссией. И естественно, Гусаров понимал, как была устроена жизнь номенклатуры как в сталинское, так и в хрущёвское время. Если Идашкин в тот момент видел в Бондареве прежде всего идейного врага, работавшего на руку либералам, то Гусаров уловил в «Тишине» нечто другое – искусственность, фальшь.

Надо сказать, что статьи Идашкина и Гусарова очень встревожили Паустовского. Ему Бондарев был по-прежнему дорог, и он боялся, как бы охранители не затоптали его бывшего ученика. Ещё не оправившись от очередного инфаркта, писатель взялся за статью в защиту «Тишины». «Читатель, – писал он, – встретил книгу с открытой душой, с чувством благодарности к автору за его гражданское мужество, но нашлись критики, которые отнеслись к роману очень кисло.

Автор заметки в „Звезде“ даже озаглавил её на всякий случай: „Успех или неудача?“ Это, пожалуй, идеальное название для перестраховки. А другой автор – в „Октябре“ – тоже дал ей уклончивое название: „Но если задуматься…“

Получилось так, что если не задуматься, то роман Бондарева талантливый, „читается с интересом“ и, бесспорно, „волнует сердце читателя“. Если же задуматься, то роман, оказывается, идёт „от готовых литературных решений, да ещё родившихся на почве, принципиально чуждой материалу романа“. И всё это говорится скороговоркой, бездоказательно.

Кисло встретить талантливую и резкую по своей правдивости книгу – это ещё полбеды. Хуже, когда о ней думают: „Хоть бы её и вовсе не было, этой книги, пропади она пропадом! Тогда не надо было бы на неё откликаться“. Куда спокойнее следовать прописным истинам: „моя хата с краю“, „на рожон не лезь“, „не выноси сора из избы“. Эти низменные и якобы народные истины – закон для трусов.

Прочтите „Тишину“. Если вы человек непредубеждённый, то сразу поймёте, как честна и откровенна книга. Она с резкой и горькой силой напоминает нам о том, чего забывать нельзя. О временах культа личности, о годах страшной всенародной беды, стоившей стране множества человеческих жертв и моральных потерь. Особенно жестокими были эти последние потери».

Статья Паустовского вышла 27 октября 1962 года во второй по значимости газете страны – в «Известиях». Только после этого часть откровенных недоброжелателей Бондарева сбавила обороты, но остановила её не заметка Паустовского. Все обратили внимание на то, где она появилась – в «Известиях». Напомню: эту газету тогда редактировал влиятельнейший зять Никиты Хрущёва Алексей Аджубей. Кроме того, Паустовскому покровительствовал помощник главы партии по вопросам культуры Владимир Лебедев.

После этого засуетились и в Гослитиздате. «Тишину» было решено срочно перепечатать полумиллионным тиражом в «Роман-газете». Но от писателя потребовали сделать поправки. А что ему оставалось делать? Упрямиться? Он смиренно согласился.

Позже сотрудница редакции «Роман-газеты» И. Алтырцева доложила начальству: «В процессе работы над книгой при подготовке её к изданию в „Роман-газете“ автором были уточнены некоторые мотивировки в сюжетных линиях романа, устранены фактические неточности, сделан ряд сокращений, большая работа проведена над языком романа» (РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 9. Д. 2304. Л. 10).

Но одной правкой дело не ограничилось. Всем было очень важно, кто мог бы написать к «Тишине» предисловие. Выбор пал на Бориса Сучкова, и это не было случайностью. Когда-то Сучков работал в Агитпропе ЦК. У него была репутация блестящего знатока литератур Запада. Но в конце 1940-х годов он стал разменной монетой в борьбе нескольких кремлёвских группировок. Его арестовали, и Берия приказал своим подчинённым принести ему на блюдечке показания Сучкова на одного из новых – набиравшего силу секретаря ЦК Михаила Суслова. А Сучков не то чтобы до последнего стоял за Суслова. Он знал: как только он что-то скажет против Суслова, надобность в нём отпадёт, и Берия или кто-то другой его расстреляет. Поэтому лично для него всё закончилось лагерем, из которого он вышел уже после смерти Сталина. И тут ему на помощь сразу пришёл благодарный Суслов. Он устроил его замом к Вадиму Кожевникову в журнал «Знамя», и Сучков вновь заблистал как литературовед.

Маленькое отступление: я не исключаю, что и с отцом Бондарева в конце 1940-х – начале 1950-х годов обошлись так же, как и с Сучковым. Кому-то понадобился на кого-то компромат и арестовали отца писателя, но ничего от него не добились и бросили в лагерь, откуда его выпустили уже после смерти Сталина. Правда, больших должностей ему, в отличие от Сучкова, не предложили.

Пользовавшийся покровительством главного партийного идеолога Суслова Сучков своим предисловием к «Тишине» как бы давал понять: во-первых, роман достоверен, и, во-вторых, в книге всё выверено, в ней нет уклонов ни влево, ни вправо.

Ещё дальше пошёл тогдашний приятель Бондарева критик Лазарь Лазарев. С одной стороны, он, естественно, как профессионал понимал, что «Тишина» – роман, конечно, интересный и нужный, но далеко не гениальный. А с другой, критик заявил, что никакие слабости «не могут помешать поставить новый роман Ю.Бондарева в ряд таких явлений современного советского искусства, как поэма „За далью – даль“ А.Твардовского, роман „Живые и мёртвые“ К.Симонова, фильм „Чистое небо“ Г.Чухрая» (РГАЛИ. Ф. 3418. Оп. 1. Д. 3. Л. 114–115). Это был явный перебор, но, действительно, не помешали.

Тут интересен другой момент. Как после выхода номеров «Нового мира» с «Тишиной» развивались отношения Бондарева с Твардовским? Конкретно с Твардовским – никак. Тот по-прежнему не воспринимал Бондарева как крупного писателя. К тому же ему в это время стал очень интересен Солженицын. По его мнению, он имел большое будущее в литературе, поэтому Твардовский готов был за Солженицына биться на всех этажах власти. Правда, и Бондарева он отталкивать от журнала не стал. Но, как ему представлялось, тот годился не на главное блюдо, а только в качестве приправы.

Судя по всему, всё общение Бондарева в «Новом мире» после выхода «Тишины» продолжало происходить в основном на уровне Евгения Герасимова и Анны Берзер. Он сам в конце 1962 года признавался Константину Воробьёву, что из «новомирцев» регулярно видел одного Герасимова. «Старина, – писал Бондарев Воробьёву 11 ноября, – я два раза встречал Е. Герасимова, спрашивал о твоей вещи (повести „Убиты под Москвой“. – В. О.)» (РГАЛИ. Ф. 3146. Оп. 1. Д. 116. Л. 11).

Герасимову же Бондарев потом принёс и продолжение «Тишины» – повесть «Двое» (в первом варианте она называлась «Не меч, но мир», но потом писателю этот заголовок показался чересчур напыщенным, и он от него отказался). Кстати, тогда же в редакции «Нового мира» появился ещё один нечужой Бондареву человек – Владимир Лакшин, который перешёл из «Литгазеты» на должность завотделом критики журнала. «Бондарев, – записал Лакшин 6 января 1964 года в свой дневник, – принёс новый роман – „Двое“. Беллетристика чуть повышенного уровня, „наш советский Ремарк“».

Естественно, никто рукопись Бондарева в редакции «Нового мира» мариновать не стал. Её быстро прочитали Герасимов, Лакшин, Дементьев, Закс, Кондратович, Сац, ну и, конечно, Твардовский.

16 января 1964 года Лакшин записал в свой дневник:

«Обсуждали с участием Твардовского роман Ю. Бондарева „Двое“. Почти единодушно советовали переписать конец, слишком сусальный. Сомнительны и сцена во Внукове, и драка Константина на платформе с бандитами.

Александр Трифонович говорил, что находит очень реальным основной мотив в поведении героя – страх, и страх именно из-за трофейного револьвера. „Я сам не знал, как от него избавиться, и в конце концов зашвырнул куда-то“.

Нельзя прятать револьвер в чужих дровах, рассуждал Твардовский, дровишки всегда врозь. Одно время герой держит револьвер в томе Брема, в котором вырезано специальное место для „вальтера“. Но ведь там надо подумать ещё, куда девать этот том, он тоже улика.

Александр Трифонович был с Бондаревым мягче, терпимее, чем можно было ожидать. Предлагал ему исправления „по минимуму“, опасаясь, что „максимума“ он не сделает при всей своей работоспособности».

К слову, в тот же день, 16 января, Бондарев вернулся из Ленинграда в Москву и увидел дома письмо от Веры Смирновой, у которой он занимался в Литинституте. Расчувствовавшись, писатель тут же взялся за ответ. «Очень хочется сообщить Вам, – написал Бондарев, – что несколько дней назад я закончил новый роман „Двое“, который является как бы 2-й книгой „Тишины“. Это роман о пятидесятых годах, из прежних героев здесь только двое – Ася и Константин. Роман этот лаконичен (как мне кажется), но писал я его около 3 лет, мучаясь и сомневаясь – пытался на 10 п. листах уложить многое. „Новый мир“ собирается печатать его с 3-го номера. Я пишу Вам это потому, что именно хочется сказать, что буду с нетерпением ждать Вашего суда» (РГАЛИ. Ф. 2847. Оп. 1. Д. 49. Л. 1).

Однако в марте журнал с повестью Бондарева не вышел. Неожиданно вмешалась цензура. «Задержана и повесть Ю. Бондарева», – пометил Лакшин 25 марта в своём дневнике. Начались утомительные переговоры с редакторами Главлита. Как вскоре выяснилось, претензий у цензуры к писателю было немного. «Бондарева, – читаем дневник Лакшина, – подпишут при условии нескольких купюр и переделок. Смятый, расстроенный (ему очень хочется поскорее напечатать „Двоих“), Юра приходил советоваться – не слишком ли его изуродовали».

Бондарев зря волновался. Главное – уцелело. А этим главным была сцена похорон Сталина, описание давки и массовой гибели людей. Её Бондарев выписал очень жёстко. Помните? «Люди двигались толчками, будто тяжко раскачивало их, сжимало стенами домов, толкало сзади волнами, впереди усилились крики женщин; крики эти и плач детей заглушались каким-то слитным рёвом голосов, этот рёв катился спереди на людей. Никто не знал, что случилось там, – вытягивали шеи и подымались из толпы над спинами, оглядывались растерянные и недоуменные лица».

Бондарев этой сценой выразил и собственное настроение. Он не скрывал тогдашнюю свою ненависть к Сталину и его режиму, который чуть не погубил отца писателя. Да, писатель тогда твердо стоял на позициях антисталинизма.

«Двое» вышли в апрельской книжке журнала за 1964 год. Выход этого номера совпал с юбилеем зама Твардовского – Александра Дементьева. Бондарев посчитал нужным лично прийти в журнал и поздравить критика, хотя у них никогда тёплых отношений не было. Сию сцену зафиксировал Лакшин. 18 апреля он записал в свой дневник: «Обед в редакции в честь А. Г. Дементьева – ему 60 лет. Кроме своих редакционных – Айтматов, Гамзатов, Ю. Бондарев. Л. Плоткин из Ленинграда».

Для Бондарева юбилей Дементьев был всего лишь поводом заглянуть в «Новый мир» и увидеть Твардовского. Его в это время начали клевать на разных собраниях за повесть «Двое»: мол, пора бы и остановиться с темой культа. Писатель рассчитывал на защиту главного «новомирца», но юбилей Дементьева превратился в шумную пьянку, и никто в проблемы Бондарева вникать не стал.

Однако писатель не успокоился. Он продолжил искать возможности пересечься с Твардовским. И это ему в конце концов удалось. Встреча произошла в редакции журнала. «Он, – вспоминал Бондарев, – вошёл в отдел прозы почти бесшумно, замедленно, его белый лоб чуть хмурился, и особо заметны были в дневном солнечном свете из окна его блёклые голубые глаза на большом круглом желтоватом лице. Он подал медлительно крупную руку, слабо улыбнулся одними щеками, как умел улыбаться иногда, думая своё.

– Ну… как?

– Да вот пощипывают в „Литературке“, в „Огоньке“, ругают за мрачность, – сказал я чрезмерно бодро.

– Ну, ничего. Так и должно. Литература есть литература, – ответил он фальшиво-успокоительно, но в этой его фразе было что-то от участия свысока, некая олимпийская неприкасаемость человека, которого обходит, не задевая, суета земная, ибо известен, признан и много лет прочно защищён от всяческой критики своим положением первого поэта.

Он помолчал, хмуро взглянул в солнечное окно, за которым в морозном пару стояла длинными кольцами очередь вокруг кинотеатра „Россия“ (за билетами на кинокартину „Тишина“), и, странно прищуриваясь, спросил:

– Приятно. Успех… Очереди-то на ваш фильм второй месяц мёрзнут. – Он вяло пожал мне руку и вышел, а я, будучи ещё не испорченным литературной средой, наивно подумал: „Неужто ему свойственно, как всем смертным, чувство ревности?“»

Но это был явный перебор. Конечно же, у Твардовского никакой ревности к Бондареву не было и быть не могло. Скорее Твардовский проявил жалость к писателю: он отлично знал настоящую цену и роману «Тишина» вместе с фильмом, и повести «Двое». Но ему, я не исключаю, было интересно: мог ли Бондарев в перспективе сделать рывок вперёд и выйти в своём творчестве на новый уровень?

В общем, защищать «Двоих» Твардовский не стал, но и «пощипывать» Бондарева вскоре прекратили. Сложилась парадоксальная ситуация: новая повесть писателя как бы выпала из текущего литпроцесса. Кстати, осталась тогда не замеченной критикой и очень важная книга одного из тогдашних соратников Бондарева Константина Воробьёва «У кого поселяются аисты».

Расстроило ли это писателей? Воробьёва – да, и сильно. Бондарев же сделал вид, что его это якобы не взволновало. «Твою книгу замолчали, – написал он 6 апреля 1965 года Воробьёву, – мои „Двое“ замолчали с перелягу, замолчали и другие вещи – бог с ними, Костенька, с критиками. Главное – сидеть за столом и „водить пёрышком по бумаге“, остальное – вся эта литературная возня – мишура и гнусность» (РГАЛИ. Ф. 3146. Оп. 1. Д. 116. Л. 16 об.).

Тут интересен другой вопрос: критика не заметила новых вещей Бондарева и Воробьёва по лености? Или её не устроил художественный уровень этих книг? Нет, проблема была в другом. Подули другие политические ветры. В стране сменился лидер, соответственно подвергся существенной корректировке и курс власти. А повесть Бондарева «Двое» с её антисталинским пафосом в новый курс не вписалась.

Под конец хрущёвской оттепели

Осенью 1961 года редакция журнала «Новый мир» проинформировала Юрия Бондарева, что публикация его первого романа «Тишина» запланирована на весенние номера 1962 года. И писатель тут же перешёл к следующему этапу работы – стал обсуждать с киношниками вариант возможной экранизации своей вещи.

К тому времени Бондарев уже оброс в киношном мире многими связями. Так, ещё в ходе съёмок фильма «Последние залпы» у него установились хорошие отношения с руководством третьего творческого объединения «Мосфильма», в частности с Михаилом Роммом и Юлием Райзманом. К нему благоволили и в первом объединении, где главную скрипку играл Григорий Александров. А в недавно созданном шестом объединении он и вовсе считался своим человеком: там писатель даже периодически подменял председателя совета Елизара Мальцева. Но Бондарев, наглядевшись на мытарства бывших своих однокашников по Литинституту, которые полезли в кино, не заручившись поддержкой киночиновников, не хотел садиться за создание литературного сценария, не имея прикреплённого режиссёра. И самое главное: он ещё на стадии подачи заявки хотел получить твёрдые гарантии, что его будущий сценарий не будет отвергнут и дело обязательно дойдёт до съёмок.

Кстати, писатель сразу дал понять, что не собирался начинать работу абы с кем. Бондарева уже не устраивал даже Леон Сааков, который до этого сделал фильм по его повести «Последние залпы». Он надеялся подбить на экранизацию «Тишины» Александра Алова и Владимира Наумова, которые совсем недавно со щитом вернулись из Италии: там на Венецианском фестивале им за фильм «Мир входящему» вручили сразу три награды, в том числе «Серебряного льва», премию Пазинетти и приз жюри – за новаторство и оригинальную режиссуру.

Интерес Бондарева объясним. Они с Аловым и Наумовым были людьми одного поколения и в чём-то одинаково смотрели на мир. Его «Тишина» в какой-то мере продолжала линию уже упомянутого фильма Алова и Наумова «Мир входящему». Главный герой писателя – вернувшийся с фронта Вохминцев – тоже в душе оставался гуманистом. Нравилось Бондареву и то, что режиссёры сняли очень качественную картину. Заполучить таких мастеров на экранизацию своего романа было крайне заманчиво. Но имелось одно «но». Алову и Наумову претил официоз. Они могли взбрыкнуть и дать свою интерпретацию партийному курсу, чем навлечь на себя страшный гнев начальства. Как возмущались съёмками этих режиссёров чиновники из Отдела культуры ЦК КПСС! В конце 1960 года они даже пытались зарубить картину «Мир входящему» руками ортодоксального критика Александра Дымшица. «Фильм „Мир входящему“, – докладывал Дымшиц верхам, – это даже не уступка декадентскому западничеству, а прямая капитуляция перед ним» (РГАЛИ. Ф. 2843. Оп. 1. Д. 150. Л. 1). И где были гарантии, что какой-нибудь Дымшиц не вмешался бы в экранизацию «Тишины»? Кстати, когда «Мир входящему» уже собрал кучу призов, против Наумова и Алова развернул атаку журнал «Октябрь».

Однако Бондарев, понимая все возможные риски, тем не менее упорно добивался, чтобы его «Тишиной» занялись именно Алов и Наумов. И в этом он нашёл поддержку у директора объединения писателей и киноработников «Мосфильм» Павла Данильянца. «Прошу, – написал этот опытнейший кинодраматург в дирекцию студии, – прикрепить режиссёров-постановщиков т.т. Алова А. А. и Наумова В. Н. для работ над литературным сценарием „Тишина“ с 3-го ноября 1961 г.» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2572. Л. 18).

Однако в дирекции были удивлены. Данильянц побежал впереди паровоза – ведь до сих пор администрация не имела даже официальной заявки на создание сценария. В воздухе витали только идеи. Оплошность была исправлена в декабре 1961 года. Оформляя заявку, Бондарев сообщил, что хотел бы фильм по своему роману «Тишина» назвать «Точка опоры». «Сценарий „Точка опоры“, – написал он, – будет рассказывать о сложной судьбе поколения, которое ушло на Великую Отечественную войну со школьной скамьи и вернулось с фронта уже зрелыми ‹…› Сюжетный узел сценария завязывается в тот момент, когда Сергей Вохминцев встречает бывшего командира батареи, капитана Уварова, с которым он сталкивался на войне» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2572. Л. 178).

Добавлю: по этой заявке уже 26 декабря 1961 года киношное начальство подписало с Бондаревым договор на издание сценария «Точка опоры», пообещав писателю гонорар в размере шести тысяч рублей (позднее эта сумма увеличилась).

К слову: примерно в это же время лучший друг Бондарева Григорий Бакланов взялся за литературный сценарий по своей повести «Пядь земли». Но он начинал эту работу без какого-либо договора. Никто на том этапе не собирался к нему прикреплять и режиссёра.

В январе 1962 года Алов набросал в своём блокноте небольшой план к будущему сценарию фильма по «Тишине». Он выстроил даже первые сцены. Читаем:

«1. Перед „Асторией“

а) Утро дома

б) Дорога на Тишинку. Забегаловка

в) Тишина

г) У Кости» (РГАЛИ. Ф. 3083. Оп. 1. Д. 127. Л. 11).

Алов сразу хотел делать две серии. Вторая серия должна была, по его мнению, открыться похоронами Сталина.

«Название и содержание фильма – Сталин, – записал он в блокнот, – хотя его и не будет на экране. Композиция картины: – 1) при жизни Сталина; 2) его смерть и 3) после смерти. Его присутствие в судьбах героев и поступках, даже в чертах характера» (РГАЛИ. Ф. 3083. Оп. 1. Д. 127. Л. 5 об, 6).

Алов понимал, что остросюжетный фильм не мыслим без обострений и без показа конфликтных ситуаций. Но что должно было вытянуть, скажем, вторую серию?

«Может быть, – размышлял режиссёр, – во второй серии между ним (Костей. – В.О.) и Сергеем основной конфликт. Две реакции на разоблачение культа личности. Одна – наверное, выбита почва из-под ног, подальше от политики, от жизни. Другая – вера в здоровое начало дела партии, убеждённость в правоте её решений» (РГАЛИ. Ф. 3083. Оп. 1. Д. 127. Л. 6).

Большое значение Алов придавал и другому персонажу бондаревского романа – Уварову. Он писал:

«Где Уваров? И как будет развиваться его история с Сергеем? Может быть, во второй серии его нет, и лишь в финале он появляется – благополучный, преуспевший, и громит культ личности, отстаивает новый курс. Такое явление его в конце может быть финалом. В нём предупреждение».

Алов потом добавил:

«Финальное появление Уварова звучит как предупреждение – очистительная работа партии ещё не завершена. Культ личности живёт ещё во многих душах. Борьбу надо продолжать. Так воспринимает это Сергей» (РГАЛИ. Ф. 3083. Оп. 1. Д. 127. Л. 10).

Однако уже в начале весны 1962 года начальство попыталось переключить Алова с Наумовым на другую картину и не дало согласия на их переход из 3-го творческого объединения «Мосфильма» в 6-е. 14 марта гендиректор «Мосфильма» Владимир Сурин заявил: «Первоочередной работой режиссёров-постановщиков Алова А. А. и Наумова В. Н. является постановка фильма по роману М. Уилсона „На далёком меридиане“ и что их работа над сценарием „Точка опоры“ Ю. Бондарева должна быть в связи с этим отложена» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2387. Л. 98).

Забегая вперёд, скажу, что позже в инстанциях отказались от идеи экранизации книги «прогрессивного», как тогда говорили, американского писателя Митчелла Уилсона «Встреча на далёком меридиане». Фильм по роману был снят лишь в 1977 году, и не Аловым с Наумовым, а Сергеем Тарасовым.

Для Бондарева заявление Сурина было ударом. Ведь никто не знал, на какое время Алов и Наумов планировали приостановить сотрудничество с писателем. Одно было понятно: речь шла не о считаных неделях и даже не о паре месяцев. Всё могло отложиться на год, а то и больше. А так долго ждать Бондарев не хотел.

21 марта руководство объединения писателей и киноработников вновь вернулось к теме, что делать с экранизацией «Тишины». Директор объединения Павел Данильянц поставил вопрос ребром: «Надо решать, будем ли мы ждать Алова и Наумова для постановки „Точки опоры“ Ю. Бондарева» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2387. Л. 95). Друг писателя Григорий Бакланов считал, что в первую очередь следовало узнать мнение Бондарева.

А что же Бондарев? Он честно признался: «Конечно, с другим режиссёром мне будет тоскливо, а с Аловым и Наумовым у нас уже записан материал для II-й серии сценария. Тем не менее надо попробовать дать прочитать роман „Тишина“ ‹другому режиссёру›; и, если мы найдём с ним общее видение, я согласен» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2387. Л. 95).

В конце марта 1962 года Бондарев назвал имя человека, с которым он был бы не прочь поработать над экранизацией «Тишины». Писатель остановил свой выбор на Юлии Райзмане, но у этого режиссёра оказались свои планы. В тот момент в Госкино находилась на рассмотрении поданная им совместно с Евгением Габриловичем заявка на создание сценария «Сын коммуниста». Райзман надеялся получить разрешение на запуск этой картины уже летом 1963 года. И ему, естественно, было не до экранизации «Тишины».

В состоянии неопределённости прошли два месяца. Кое-что прояснилось лишь к концу весны. 30 мая 1962 года Бондарев, когда уже была исчерпана вся повестка очередного заседания совета объединения писателей и киноработников, признался: «У меня завязалось знакомство с присутствующим режиссёром Басовым, которое, как мне кажется, может перейти в тесную творческую дружбу» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2387. Л. 63).

Два слова о Владимире Басове. У него оказалось немало общего с Бондаревым. Во-первых, их отцы боролись за советскую власть и во второй половине 1920-х годов много мотались по стране. Во-вторых, они оба до войны учились в московских школах. И третье, но по степени важности самое главное: оба прошли войну, один служил на фронте миномётчиком, другой артиллеристом, оба имели ранения. Будучи замечательным актером, как режиссер Басов звёзд с неба не хватал, но и откровенных провалов у него тоже не было. К слову: он считался мастером экранизаций советских романов: на его счету были два фильма по романам Константина Федина и картина по книге Галины Николаевой «Битва в пути».

Здесь надо сказать, что Бондарев, вступивший в сотрудничество с Басовым, сумел сохранить очень хорошие отношения и с Аловым и Наумовым, которые буквально через полгода стали в его 6-м объединении худруками. Эти два режиссёра впоследствии вернулись к прозе Бондарева. В конце 1970-х они взялись за экранизацию романа писателя «Берег». Когда Алов умер, завершал съёмки этой картины один Наумов, который потом снял и «Выбор».

Басов подтвердил, что да, роман Бондарева «Тишина» его действительно увлёк. Он попросил директора объединения Данильянца и остававшегося за председателя худсовета писателя Елизара Мальцева посотрудничать с их творческим подразделением. Тут ещё и Бондарев влез. Он добавил: «Я готов сесть за работу с 1-го июля ‹1962 года›, мне кажется, что сценарий можно будет написать за один-два месяца. Я хотел бы также, чтобы худсовет обсудил мой роман» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2387. Л. 64).

А следом подсуетился и Бакланов. Он предложил: «Надо сразу к ним прикрепить редактора – Лазарева». Лазарь Лазарев был, как мы знаем, нечужим для Бондарева человеком, но Данильянц назначил другого редактора – Владимира Крепса. Потом ещё месяц ушёл на согласование в инстанциях кандидатуры режиссёра. Судя по всему, кто-то до последнего пытался навязать объединению писателей и киноработников другого мастера.

25 июня 1962 года Басов подал гендиректору «Мосфильма» Сурину официальное заявление: «Прошу санкционировать постановку мной фильма». Режиссёр мотивировал свою просьбу так: «Тема сценария – чрезвычайно волнует меня – это тема моего поколения, это сценарий о жизни из тех, кто в сорок первом, со школьной парты ушёл в военных гимнастёрках на Запад, о тех, кто не вернулся, и о тех, чьим аттестатом зрелости был красный флаг над рейхстагом и кто вернулся, кто трудится сейчас и которым очень многое нужно сделать в будущем, чтобы иметь право сказать: да, я солдат своего времени, солдат своего народа» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2572. Л. 157).

Одновременно Данильянц попросил руководство «Мосфильма» прикрепить Басова для работы над режиссёрским сценарием «Точка опоры» с 16 июля 1962 года. Это притом что литературный сценарий Бондаревым ещё не был завершён. Писатель свою часть работы закончил лишь в середине осени.

Я нашёл в архиве первый вариант киноромана Юрия Бондарева «Точка опоры» («Тишина»). На титульном листе рукописи кто-то проставил отметку: «1-й вар‹иант› сдан 16/X-62 г.» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2564. Л. 1).

Этот вариант начинался так:

«Человек идёт по улицам Москвы.

Человек этот молод – ему лет двадцать. Он в довольно узких брюках, клише носит сейчас молодёжь, в летней рубашке навыпуск. Он в отличном настроении беспечности, он будто ощущает в себе упругую молодую силу, свои двадцать лет. Он насвистывает. Он смотрит по сторонам и оглядывается на девушек.

А улицы Москвы залиты солнечным светом» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2564. Л. 1).

Позже кадры Замоскворечья, снятые для «Тишины» оператором Тимофеем Лебешевым, просто пленили тогдашнего приятеля Бондарева – писателя Юрия Трифонова.

Отрецензировал кинороман тот же Лазарь Лазарев. Ему почти всё понравилось, но он остался недоволен сценами, связанными со Сталиным. По сценарию получалось, что многое из творившегося в стране в конце 1940-х годов происходило без ведома вождя. Лазарев с этим был не согласен. «Разговор о том, что Сталин болен, – отметил он 26 октября 1962 года в своём отзыве, – неправдоподобен. Это модернизация истории» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2572. Л. 146).

Ещё одно замечание Лазарева касалось финала. Цитирую его отзыв: «И последнее пожелание. Через весь сценарий проходит образ тишины, каждый раз по-новому отражающий изменившееся время. Это тишина мирного утра, когда Сергей просыпается, только что во сне вновь побывав на фронте, это тишина студенческих аудиторий, это тишина приёмной МГБ (Министерства государственной безопасности. – В. О.), где только мигает лампочка, это тишина карагандинской степи. И наконец, в „кольце“ хорошо бы поискать образ сегодняшней тишины» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2572. Л. 146).

Но после сдачи Бондаревым киноромана выяснилось, что снять по нему одну серию вряд ли получится. Басов обратился к гендиректору «Мосфильма» Сурину за разрешением делать сразу двухсерийный фильм. «Тема сценария настолько ответственна, – аргументировал он свою просьбу, – что она требует щедрых кинематографических средств выражения, тщательного и точного изложения мыслей, ибо стремление в данном случае к лаконичности ради лаконичности неминуемо привело бы к поверхностной подаче весьма важных и политически острых положений» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2572. Л. 131).

Но Сурин заколебался, стоило ли пойти Басову навстречу. После некоторых раздумий он наложил на заявление режиссёра резолюцию: «Отложить до завершения режиссёрского сценария». Басову был даже назначен срок сдачи работы: не позднее 25 декабря 1962 года.

Кроме того, ещё не до конца выполнил свои обязательства Бондарев (напомню, он должен был пройтись по всем замечаниям Лазарева и представить руководству уточнённый текст киноромана). Видимо, на этом этапе киношники приняли решение отказаться от названия «Точка опоры» и дать будущему фильму название по роману – «Тишина». Судя по отметкам архивистов, писатель часть исправлений внёс в рукопись в самом конце осени (на одном из дел осталась запись: «2-й вар‹иант› сдан. 2/12-62 г.»). Только после этого начальство произвело с писателем окончательный расчёт. К шести с копейками тысячам, которые ему были обещаны за сценарий первой серии, финансисты добавили ещё небольшую денежку, и в итоге Бондарев получил восемь тысяч.

Тем временем закончил работу над режиссёрским сценарием и Басов. Данильянц получил все письменные наработки режиссёра 16 декабря. Теперь ничто не мешало киношникам вернуться к вопросу об увеличении объёма фильма «Тишина» с одной до двух серий.

В ожидании окончательного ответа от гендиректора «Мосфильма» Сурина совет объединения писателей и киноработников решил пересмотреть и обсудить только что снятую Довлатяном и Мирским по сценарию Зака и Кузнецова картину «Утренние поезда». И сразу несколько режиссёров дали фильму отрицательные оценки. Лента не понравилась ни Леону Саакову, ни Элему Климову. Против выступил и Басов, чей режиссёрский сценарий «Тишины» только ещё планировалось обсудить на совете объединения. Режиссёру дали понять, что на следующем заседании совета ему стоило ждать ответки от Довлатяна, Мирского, а заодно и от Зака и Кузнецова. Но эта угроза не воплотилась.

28 декабря 1962 года гендиректор «Мосфильма» Сурин подписал новый приказ: «Приступить к подготовительному периоду полнометражного художественного широкоэкранного чёрно-белого фильма „Тишина“ в двух сериях по сценарию Ю. Бондарева и В. Басова в постановке режиссёра В. Басова» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2572. Л. 49). Срок этого периода был определён с 26 декабря 1962 года по 25 апреля 1963 года. Смета работ на эти четыре месяца была утверждена в сумме 58,2 тысячи рублей. Другим приказом Бондарев прикреплялся к постановочной группе фильма с оплатой 150 рублей в месяц.

Дальше начались поиски актёров. Басов находил нужных ему людей, а Данильянц договаривался с их работодателями. Так, одно из ходатайств за подписью Данильянца было направлено в театр имени Маяковского. «Лучшей кандидатурой на роль Уварова, – писал дирекции тетра Данильянц, – является актёр Вашего театра Лазарев Е. Н.». Данильянц сообщил, что в течение 1963 года на съёмки с участием Лазарева запланировано двадцать съёмочных дней. А на роль Аси Басов пригласил студентку 3-го курса ВГИКа Наталью Величко.

Примерно в это же время в объединении писателей и киноработников наконец решился вопрос с худруками. Киношное начальство утвердило Алова и Наумова. Правда, это назначение совпало с одной неприятностью: вдруг активизировалось цензурное ведомство – Главлит. У цензоров неожиданно возникла масса вопросов по литературному и режиссёрскому вариантам сценариев «Тишины». В концентрированном виде все претензии киношникам изложил бывший армейский политработник – заместитель начальника Главлита Степан Аветисян.

Увы, проигнорировать замечания этой суровой инстанции ну никак было нельзя. 1 апреля 1963 года Данильянц сообщил Аветисяну: «Ряд Ваших замечаний уже реализован – при съёмке резко сокращена сцена Тишинского рынка, убраны реплики, на которые Вы обратили наше внимание» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2572. Л. 106).

Данильянц пообещал исправить сцену заседания парткома и несколько иначе подать арест отца героя. Остальные замечания, как он доложил, Басов и Бондарев намеревались устранить в ходе поездок по стране, когда будут выбирать летнюю натуру. Аветисян принял информацию Данильянца к сведению и тормозить работу над фильмом не стал. Поэтому 19 апреля 1963 года Сурин разрешил приступить уже к производству первой серии. Этот этап был рассчитан на полгода. Смета первой серии составила 285 тысяч рублей.

На этом этапе Михаил Матусовский по просьбе Басова и Бондарева написал слова двух песен: «От разлуки до разлуки» («Снова ждут нас поезда…») и «На безымянной высоте». На музыку эти слова положил Вениамин Баснер. Первую песню в фильме исполнила Майя Кристалинская, а вторую – Лев Барашков.

11 июня 1963 года вновь собралась сценарно-редакционная коллегия творческого объединения писателей и киноработников. Всех интересовало одно: насколько успешно продвигалась работа над фильмом «Тишина» и стоило ли её первые результаты отправлять на одобрение в министерский главк. Основные сообщения сделали Басов и Бондарев. Вердикт коллегии был таким: «Предложить автору сценария и режиссёру-постановщику фильма усилить финал фильма раскрытием грандиозных масштабов, отражающих героизм нашего времени» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2572. Л. 94).

Такое предложение возникло неслучайно. Дело в том, что в то время началась перестройка органов управления кинематографии. До этого вопросами кино занималось Министерство культуры, в котором имелись специализированный главк и свой сценарный отдел. А теперь эти темы переходили в ведение только что созданного Госкино. Ведомство получило нового начальника – Алексея Романова, который пообещал Хрущёву усилить идейный контроль за снимавшимися фильмами. Ни у кого на «Мосфильме» не было уверенности в том, что команда назначенного председателя Госкино отнесётся к уже проделанной работе Бондарева и Басова положительно и не зарубит съёмочный процесс.

Я пока не нашёл в архивах материалы об утверждении артистов на ведущие роли в фильме «Тишина». Наверняка были кинопробы. Кого-то по итогам этих проб киношное руководство, видимо, утвердило сразу, а кого-то отклонило. Пока я знаю только, как в те же дни обсуждались кинопробы к картине «Пядь земли», которая снималась по сценарию друга Бондарева – Бакланова.

Худсовет творческого объединения по кинопробам проводил Владимир Наумов. Выпускники ВГИКа, учившиеся в мастерской Михаила Ромма – режиссёры Андрей Смирнов и Борис Яшин – продемонстрировали кадры с Вячеславом Шалевичем, Александром Збруевым, Владленом Паулусом, другими актёрами. Борис Барнет, Андрей Тарковский, даже Владимир Басов – все выступили против Шалевича и предлагали на роль Бабина утвердить Паулуса. Но Смирнов и Яшин, которые на тот момент еще не имели в кино имён и ходили в начинающих, проявили невиданное упорство. «По яркости Бабин, – заявил Смирнов, – самая яркая роль в сценарии. Единственное важное требование, которое мы предъявляли к актёру, который пробовался на эту роль, – чтобы Бабин был интеллигентным человеком, не в смысле происхождения, а в смысле образа мыслей. Шалевич, который нас не устраивает тем, что он делает на пробах, на репетициях показал, что это будет абсолютно интеллигентный человек» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2439. Л. 32).

Напомню: на тот момент Смирнову, так яростно боровшемуся за Шалевича, было всего-то двадцать три года. Но каков был его напор!

А сколько споров возникло вокруг образа Мотовилова! На эту роль сначала рассматривался Виктор Сергачёв. Потом режиссёры посмотрели на игру Виктора Павлова, но он тоже им не подошёл. В итоге ставка была сделана на Збруева. Отстаивая свой выбор, Смирнов на худсовете сказал:

«Для роли Мотовилова нужен был умный человек, чтобы, даже когда он молчал, за ним было интересно следить. Для этого актёра требуется органическое поведение перед камерой и работа мысли, которая бы отражалась в глазах. Репетировали мы с 10 актёрами, у нас должен был пробоваться Сергачёв из „Современника“, который по внешним данным не соответствует тому, что написано, но играл он интересно. Короче говоря, один Збруев дал нечто, что мы хотели» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2439. Л. 31).

И ведь Смирнов попал в яблочко: Збруев сыграл просто блестяще. Кстати, Сергачёв и Павлов тоже не остались без дела. Они сыграли в фильме эпизодические роли.

А в каком ключе проходило обсуждение кинопроб к картине «Тишина»? На худсовете также бушевали страсти? Это выяснить пока не удалось. Вохминцева очень хорошо сыграл Виталий Коняев. Позже он снялся в десяти (или даже больше) картинах, но зрителю этот актёр запомнился только по «Тишине». Вторую главную роль в «Тишине» сыграл Георгий Мартынюк, который потом переквалифицировался в майора Знаменского (сериал «Следствие ведут знатоки»). Неплохо показали себя Лариса Лужина и Наталья Величко. И совершенно в неожиданном ракурсе выступил Михаил Ульянов: он впервые в своей карьере сыграл негодяя.

Вчерне фильм «Тишина» был готов уже в сентябре 1963 года. 4 октября состоялся просмотр в Госкино. «9.30 ‹утра› – 3 ‹часа по полудню›, – отметил в тот день в своём рабочем календаре главный редактор киноведомства Александр Дымшиц. – Смотрели 2 серии „Тишины“ (с дублями)» (РГАЛИ. Ф. 2843. Оп. 1. Д. 150. Л. 71). Первая реакция киночиновников – скорее негативная. Правда, открыто аппаратчики не возмущались. Они ждали, каким окажется мнение Алексея Романова, который тогда совмещал два поста: первого заместителя заведующего Идеологическим отделом ЦК КПСС и председателя Госкино СССР.

Главный киноначальник разбор полётов назначил на 8 октября. В тот день Дымшиц сделал следующую отметку в своём календаре: «9.15–11.30 – В ЦК КПСС у А. В. Романова – совещание, посвящённое обсуждению фильма „Тишина“ (говорили А. Романов, я, В. Баскаков, В. Сытин, И. Бакуринский, В. Басов, Ю. Бондарев – спорили» (РГАЛИ. Ф. 2843. Оп. 1. Д. 150. Л. 72).

Видимо, 8 октября киночиновники и создатели фильма «Тишина» ни до чего конкретно не договорились. Вновь Романов позвал всех к себе буквально через неделю, о чём потом сделал отметку Дымшиц. (В его еженедельнике за 14 октября сохранилась запись: «9.15–11 – Совещание у А. В. Романова в ЦК по „Тишине“»).

Судя по всему, у Романова возникли к картине серьёзные претензии, и он напряг весь подотдел ЦК по кинематографии, дав указания внести предложения по устранению в практически готовом фильме недостатков. Неслучайно потом в течение целого месяца партаппаратчики только тем и занимались, что собирали совещания. Тот же Дымшиц в те дни не вылазил из кабинетов замзаведующего подотделом ЦК Георгия Куницына, завсектором ЦК Филиппа Ермаша и инструкторов ЦК Н. Балабановой и А. Дубровина. А потом все кинофункционеры вновь были вызваны к Романову, чтоб услышать окончательный вердикт: часть сцен в картине переснять и по-другому расставить акценты.

До авторов киноленты и руководителей шестого объединения «Мосфильма», в котором снималась «Тишина», мнение высоких инстанций донёс киноредактор Владимир Крепс. На срочно созванном 21 ноября совещании он доложил, что Романов высказал две главные претензии и кучу мелких замечаний.

Наспех смонтированный вариант мосфильмовское начальство потом показало председателю Госкино Алексею Романову, но тот картину сразу забраковал. «Первое его замечание, – сообщил Крепс, – было об атмосфере 1945 года. Тогда, говорил он (Романов. – В. О.), была победа, атмосфера победы, ликования, и этого в том материале, который мы показали, не было» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2448. Л. 2). Вторая претензия Романова касалась темы сталинского культа. Напомню: на дворе стоял конец 1963 года. «Оттепель» уже заканчивалась, страну начинало подмораживать. Тема репрессий большую часть партаппарата начинала раздражать.

Романов, по словам Крепса, был возмущён: обязательно ли следовало в фильме сообщать, что родители одного из героев, Константина, тоже были жертвами репрессий? «Это создавало всеобщую беду в одном направлении». Крепс передал требование Романова переделать сцену, дать понять, что мать Константина скончалась якобы просто так, а не из-за репрессий.

Всё объединение писателей и киноработников во главе с одним из своих худруков Аловым стало думать, как и все замечания председателя Госкино Романова учесть, и картину не угробить. На этот счёт много дельных соображений высказали Юрий Трифонов, Зоя Богуславская, Александр Борщаговский, Авенир Зак и Исай Кузнецов. Басов дал понять, что гробить фильм никому не даст и всё переделывать в угоду Романову не будет. «Я встретился с материалом, – напомнил он коллегам, – который пережил сам, пережил Бондарев, пережили наши герои».

В итоге руководство объединения пошло на хитрость. Оно решило сдавать картину верхам не по частям, а сразу две серии. Объяснение было такое: «По своей структуре первая серия является развёрнутой экспозицией событий, обстоятельств, героев, что позволяет их полюбить. Но она не самостоятельна, и в отрыве от второй серии её показывать нельзя». Алов с Басовым и Бондаревым не учли, кого они хотели провести. Романов был прожжённым чинушей и мог кого хочешь обхитрить. Естественно, председатель Госкино их игру сразу раскусил. После просмотра уже двух серий его мнение не изменилось: картина получилась идейно не выдержанной.

Впрочем, «Мосфильмом» управляли тоже не дураки. У кого-то из начальства нашлись выходы на окружение Хрущёва. А вождь, когда посмотрел «Тишину», даже всплакнул. Слезинка Хрущёва оказалась весомей всех других аргументов в пользу фильма. Романов мгновенно изменил своё мнение и распорядился готовить премьеру «Тишины».

4 января 1964 года Владимир Лакшин записал в свой дневник:

«Меня послали от „Нового мира“ на пресс-конференцию у А. В. Романова, возглавляющего Министерство кинематографии. Было смешно видеть, как он, надувая розовые щёки, расхваливал „Тишину“. А перед этим, недели за две, ни слова не сказав, ушёл с просмотра и полмесяца глухо молчал. Потом вдруг, как рассказал Ю. Бондарев, позвонил ему, поздравил и сказал, что „плакал“, когда смотрел картину. Хороши эти слёзы по разрешению. Просто стало известно, что Хрущёв смотрел „Тишину“ и высказался так: „Есть люди, которым не нравится борьба с культом личности, и они борются с литературой, которая борется с культом личности“. Беда в том, что такие вот хорошие слова Н.С. гасятся, уходят, как в вату. Другие же его слова, с противоположным смыслом, усиливаются стократно» (Лакшин В. «Новый мир» во времена Хрущёва. С. 183).

Премьера «Тишины» состоялась 25 января 1964 года в кинотеатре «Россия». А уже через полтора месяца, 5 марта 1964 года Балашихинский машиностроительный завод имени 40-летия Октября выдвинул сценариста, режиссёра и оператора фильма на Ленинскую премию. Всего же только за три месяца – с апреля по начало июля 1964 года – картину, по данным Госкино, посмотрели 18 миллионов 700 тысяч человек (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2572. Л. 13). Это, конечно, был успех.

Однако буквально через полгода политическая погода изменилась. Осенью 1964 года «оттепельный» проект Хрущёва окончательно закрылся. К власти пришёл Брежнев, который тут же стал сворачивать процесс осуждения культа Сталина. Шансы создателей «Тишины» на получение высших государственных наград стали таять. Картина ещё успела пройти в Комитете по Ленинским премиям отборочный и первый этапы, но не была допущена к завершающему, третьему.

«Тишину» сняли с рассмотрения в премиальном Комитете 11 февраля 1965 года. «При обсуждении двухсерийного широкоэкранного фильма „Тишина“, выпущенного студией „Мосфильм“, – сказано было в представленной функционерами Комитета справке, – все члены секции театра и кино сходились на том, что хотя картина поднимает важную для советских людей тему, получила положительную оценку прессы и общественности, а отдельные сцены (например, заседание партбюро Нефтяного института, где разбирается „дело Вохминцева“) сделаны чрезвычайно впечатляюще, кандидатура всё же не отвечает уровню Ленинской премии. Члены секции указывали на чрезвычайную затянутость фильма, композиционные просчёты, недостаточно высокий вкус режиссёра, схематичность в обрисовке ряда ролей и пр. Резкие возражения вызывал также сочинённый Ю. В. Бондаревым и В. П. Басовым „оптимистический“ финал фильма, являющийся „казённой отпиской“, чем-то искусственным, не связанным с развитием внутренней темы. По мнению членов секции, „Тишина“ значительно уступает другим художественным фильмам, выдвинутым по разделу кинематографии („Живые и мёртвые“, „Гамлет“). Кандидатура не встретила поддержки секцией литературы, изобразительного искусства и музыки.

Пленум Комитета на заседании 11 февраля 1965 года принял отвод секции и снял кандидатуру с обсуждения (за снятие голосовало 67 человек, воздержалось 4).

ОТКЛОНИТЬ» (РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 2. Д. 161. Л. 106).

Добавлю: спустя четверть века новое поколение российских режиссёров попробовало сделать новый фильм по поздним «оттепельным» вещам Бондарева, добавив к книге «Тишина» ее продолжение «Двое». Ольгерд Воронцов снял в 1992 году на Свердловской киностудии сразу шесть серий и задействовал не худших актёров, в частности Юлию Меньшову. Но этот сериал большого следа в истории нашего кино и экранизации бондаревских сочинений не оставил.

От «заморозков» – к новому курсу

Создав весной 1963 года Государственный комитет по кинематографии, власть одновременно усилила контроль за идейным качеством сценариев и фильмов. В том же Госкино сценарное дело стал курировать партийный до мозга костей литкритик Александр Дымшиц, а на «Мосфильме» каждое объединение получило по своему худсовету и по сценарной редколлегии. Тогда же шестое объединение писателей и киноработников «Мосфильма» наконец перестало быть бесхозным. Худруками там стали режиссёры Александр Алов и Владимир Наумов, а новым главным редактором – Юрий Бондарев.

Этому объединению руководство поставило задачу – ежегодно выпускать не менее пяти-шести полноценных фильмов и создавать заделы для ещё шести-восьми картин. А это означало, что объединение должно было располагать солидным портфелем сценариев. По-хорошему в этом портфеле следовало постоянно иметь два десятка, а лучше все три десятка сценариев в разной степени готовности – чтобы у режиссёров был выбор. Иначе возможностей для создания хорошего кино у нас бы сильно поубавилось.

Получалось, что Бондарев изначально оказывался в сложнейшей ситуации. Он с первых шагов в новой должности обрекал себя на конфликты с художественной средой. Судите сами: ему предстояло каждый год организовывать и пропускать через себя до сотни заявок, потом из этой сотни выделять два-три десятка наиболее интересных, а затем отбирать для возможного запуска в производство лишь шесть-восемь рукописей.

Так кого конкретно Бондарев в объединении писателей и киноработников привечал, за кого долго с переменным успехом бился, а кого отвергал? И всегда ли писатель объективно оценивал чужие сценарии? Во всём ли он был самостоятелен? Или кто-то из сильных мира сковывал его действия?

Интересно, что сам Бондарев публично о своей деятельности на «Мосфильме» никогда ничего не рассказывал. Он никогда ни в каких статьях даже не упоминал о своей совместной работе с Андреем Тарковским, Андреем Кончаловским, Михаилом Каликом, даже с Аловым и Наумовым. Исключение писатель сделал лишь для Юрия Озерова, который в середине 1960-х годов привлёк его к написанию сценария знаменитой киноэпопеи «Освобождение». Почему? Ему было неприятно вспоминать известных кинематографистов? Или просто писатель по своей природе оставался очень скромным человеком? Попробуем во всём этом разобраться.

* * *

Андрей Тарковский оказался в объединении писателей и киноработников «Мосфильма» не от хорошей жизни. Когда он только делал первые шаги в кино, у него ни с одной студией отношения никак не складывались. Скажем, «Ленфильм» в 1959 году отверг написанный им совместно с Андреем Кончаловским сценарий «Антарктида, далёкая страна». Правда, фрагмент этой работы опубликовала газета «Московский комсомолец». Потом у него и у Кончаловского возникли проблемы с объединением детских фильмов на «Мосфильме». Там долго не хотели запускать в производство их сценарий «Каток и скрипка» (а Тарковский должен был стать ещё и режиссёром этого фильма). Шлагбаум перед Тарковским пытались поставить режиссёры Александр Птушко и Василий Журавлёв, да и главный редактор объединения Александр Хмелик тоже не спешил поддерживать двух талантливых учеников Михаила Ромма. Так что Тарковскому всё поначалу давалось с боем.

Но вот фильм «Каток и скрипка» наконец вышел в прокат. И, к удивлению начальства, о картине тут же одобрительно отозвался классик детской литературы Лев Кассиль. Более того, эта лента вскоре была отправлена на какой-то студенческий фестиваль в Америку.

Однако дальше в объединении детских фильмов Тарковскому ничего хорошего не светило. А тут вдруг выяснилось, что в Первом объединении Эдуард Абалов запорол экранизацию рассказа Владимира Богомолова «Иван». Начальству удалось списать понесённые денежные убытки, но сложней оказалось с моральным ущербом. Тарковский вызвался переснять картину. Получилось «Иваново детство». А потом молодой режиссёр увлёкся образом Андрея Рублёва.

К слову, идея снять фильм о гениальном иконописце принадлежала вовсе не ему. Первым этим загорелся Василий Ливанов. Как-то он, вернувшись из поездки во Владимир, забежал на огонёк к Кончаловскому и признался, что был просто потрясён фресками Рублёва, о котором хотел бы сделать художественную картину. А у Кончаловского в тот момент в гостях сидел Тарковский – и он слушал Ливанова разинув рот. В итоге три талантливых человека договорились, что за ленту о Рублёве возьмутся все вместе. Но вскоре Ливанов уехал на съёмки фильма «Коллеги» по роману Василия Аксёнова, а Кончаловский и Тарковский не стали его дожидаться и написали сценарий о Рублёве вдвоём.

Свою заявку они отправили в 1-е творческое объединение «Мосфильма». «Биография Андрея Рублёва, – писали два молодых энтузиаста, – это сплошная загадка, – слишком скудны и обрывочны сведения о нём. Мы не хотим, да и не можем разгадать тайны его жизненного пути. Мы хотим поэтически осмыслить эпоху, в которую появился этот гений, в которую он творил. Мы хотим глазами поэта увидеть то прекрасное и трудное время, когда становился и креп, расправляя плечи, великий русский народ». Тарковский и Кончаловский подчеркнули в своей заявке: «Идея фильма – народ и художник, русское возрождение, русский характер, русская жизнь».

Судьбу заявки должен был решить худсовет 1-го объединения. Он собрался 23 января 1962 года. Однако главред объединения Валерий Карен и его подчинённая Ирина Сергиевская проявили осторожность. С одной стороны, они не возражали, чтобы Тарковский взялся за исторический материал, но одновременно попросили молодого режиссёра подумать и о современных темах. По их мнению, Тарковский мог сразу заняться и древностью, и текущей жизнью. Но любому профессионалу было ясно, что сразу запустить две вещи ни один режиссёр не в состоянии. На что же рассчитывал Карен с Сергиевской?

Тут ещё подпустил леща другой редактор из того же 1-го объединения – Василий Катинов, который одновременно продолжал занимать руководящие посты в редакции журнала «Знамя». «То, что мы имеем, – с пафосом отметил он, – это не либретто, это исповедь молодых авторов, исповедь искренняя и многообещающая не только в подходе к теме, но и в сюжетных положениях».

Однако ровно через месяц тот же Катинов в своём отзыве на литературный сценарий Тарковского и Кончаловского написал совсем другое. Читаем: «Следует ли молодому режиссёру Тарковскому, давшему лишь один фильм „Иваново детство“, сразу же уходить в глубь веков, да ещё на основе собственного сценария? Не лучше ли ему мобилизовать свой молодой режиссёрский темперамент на изображение нашего героического времени?»

Получалось, что Катинов попросту обманул Тарковского, и молодого режиссёра это привело в ярость. Он не успокоился даже после триумфального приёма снятого им фильма «Иваново детство». И тут Тарковский вовремя столкнулся со своим вгиковским учителем Михаилом Роммом. Тому ничего не стоило договориться с Аловым и Наумовым о переходе своего ученика в объединение писателей и киноработников.

Судя по сохранившимся архивным документам, Тарковский в творческую жизнь этого объединения включился не сразу, а, скорее всего, летом 1963 года. На одном из худсоветов он вступился за сценарий Геннадия Шпаликова и Андрея Кончаловского «Точка зрения», а на другом – за экранизацию повести Бориса Балтера «До свидания, мальчики». Потом началась битва за фильм «Двое» по сценарию Александра Гастева. А в перерыве между боями за «Точку зрения», «Мальчиков» и «Двоих» режиссёр вёл ещё и сражение за своего «Рублёва».

9 сентября 1963 года Тарковский на худсовете сообщил, что только что сдал на перепечатку третий вариант своего сценария о Рублёве. Как выяснилось, до этого его вызывал к себе заместитель заведующего подотделом кинематографии ЦК КПСС Георгий Куницын и сделал ему по второму варианту десятки замечаний. Режиссёр надеялся, что нашёл компромиссные решения и в ЦК ему наконец разрешат приступить к съёмкам, и поэтому он в ожидании этого решения стал дотошно вникать в чужие заявки и сценарии. А худсовет в тот день, 9 сентября, решал судьбу заявки Александра Гастева на создание сценария «Двое». Вёл же заседание худсовета Юрий Бондарев.

Писатель не стал скрывать, что ничего в заявке Гастева не понял. В основу своей заявки сценарист положил историю любви студента консерватории с глухонемой танцовщицей, которая потеряла слух ещё маленькой девочкой в войну. Тарковский популярно объяснил Бондареву, что в этой заявке кроется «желание рассмотреть социальную проблему стремления человека к счастью в социальном смысле» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2445. Л. 11).

С режиссёром отчасти согласились Михаил Калик и Юрий Трифонов. Но другие члены сценарной коллегии объединения, в частности новая муза поэта Андрея Вознесенского Зоя Богуславская и Григорий Бакланов, продолжали сомневаться в том, что из заявки Гастева может получиться что-то путное.

Поскольку мнения на худсовете разделились, Бондарев принял соломоново решение. «Я считаю эту заявку условной, – подытожил он. – Мы должны её принимать как направление, как движение, как импульс к поискам: двое в мире» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2445. Л. 29). Подключиться к этим «поискам» Бондарев попросил Тарковского.

Возможно, молодой режиссёр бы и занялся плотно сценарием Гастева, но тут наконец определился Георгий Куницын. Если в двух словах, то партаппаратчик пришёл к выводу, что замысел Тарковского о Рублёве близок к гениальности, но он всё-таки не для средних умов. Куницын знал, кто сидел в управлениях недавно созданного Госкино – в основном недалёкие люди и к тому же перестраховщики, которые готовы были в любой сцене усмотреть идейную крамолу. Сломить сопротивление бдительных чиновников, по его мнению, могли лишь положительные отзывы академиков или докторов наук плюс публикации в официальных изданиях, а также намёки на покровителей в инстанциях. Поэтому он блестяще разыграл трёхходовку.

Во-первых, Куницын быстро заручился поддержкой доктора исторических наук Владимира Пашуто. Этот учёный единственным из крупных медиевистов безоговорочно поддержал подход Тарковского. «Этот сценарий, – написал Пашуто 10 октября 1963 года в своём отзыве, – вид художественной историографии. Воплощённый в фильме, он получит неизмеримо более широкое распространение, чем научные и научно-популярные труды исследователей». Вторым шагом Куницына стал звонок Людмиле Погожевой с рекомендацией побыстрей тиснуть сценарий Тарковского и Кончаловского в журнале «Искусство кино». И в-третьих, Куницын запустил в киношных кругах слухи, будто искания Тарковского в целом одобрил секретарь ЦК КПСС по пропаганде Леонид Ильичёв. А кто бы стал проверять? Какой чиновник из «Мосфильма» отважился бы звонить в приёмную Ильичёва и тем более самому Ильичёву и уточнять, где, когда, что и кому сказал секретарь ЦК?

Окончательно Тарковский «прописался» в 6-м объединении осенью 1963 года. Правда, на ставку с гарантированным окладом его так и не взяли. Ему было предложено довольствоваться авторским вознаграждением за ещё не утверждённый сценарий. А уже 5 ноября с него, как и со всех других прикреплённых к 6-му объединению, потребовали на худсовете подробный индивидуальный план на несколько лет вперёд.

Тарковский, естественно, сослался на свою занятость «Рублёвым». Но ему дали понять: надо уже сейчас подать заявку на какую-нибудь картину к юбилею Октябрьской революции. «У вас есть замыслы?» – грозно спросил его на худсовете 5 ноября 1963 года Владимир Наумов. Тарковский честно ответил: «Они (замыслы. – В. О.) не имеют никакого смысла, потому что картину к 50-летию Советской власти я не смогу сделать, если не поставлю „Рублёва“. У меня есть внутренняя поступь и мне кажется, что смогу замахнуться на современную тематику, если сделаю раньше большую постановочную картину. Планов много, но не всегда удаётся осуществить» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2446. Л. 4).

Наумов попросил уточнить, какие именно имелись у Тарковского планы, и молодой режиссёр неожиданно для многих раскрылся. Он признался, что в перспективе хотел бы снять две картины с условными названиями «Контуженный» и «Секретарь обкома» (не путать с экранизацией одноимённого романа Всеволода Кочетова).

«Сюжет моего замысла, – пояснил Тарковский по поводу первой темы, – очень прост. Он строится на характере солдата, человека 22 лет, крестьянина. Образование у него – 2 класса начальной школы, после чего он стал работать в колхозе. Затем – мобилизация и война. А через год он инвалид. Фильм должен называться „Контуженный“. Действие происходит в провинциальном городке, недавно освобождённом, после наступления, от немцев. Контингент населения в этом городке очень странный. Это – местные жители и эвакуированные, которые делятся на 2 части – на москвичей и ленинградцев. Ленинградцы приехали сюда позже. Городок стоит на реке, связан с речным транспортом. Там есть только один пивной завод, на котором работают одни женщины. В общем, там работать взрослому мужчине негде. Герой фильма – инвалид» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2446. Л. 6–7).

Тарковский намекнул, что сценарий этого фильма почти готов, а написал он его вместе со своим приятелем Кончаловским. При этом режиссёр предупредил, что это не будет некое повторение «Иванова детства». «Эта картина, – заявил он, – должна быть принципиально другой по стилистике».

Но весь худсовет впечатлила не эта заявка, а другая. Тарковский признался, что не прочь был бы вместе с Кончаловским к юбилею Советской власти снять фильм «Секретарь обкома». Тут уже от одного названия возможной картины всё киношное начальство чуть не упало в обморок. У них совершенно не увязывались Тарковский и секретарь обкома. А режиссёр заявил: «…это должна быть правдивая картина – история жизни секретаря обкома партии. Это история человека, который занимает должность очень трудную. Здесь в основном лежит характер» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2446. Л. 11).

Первым на худсовете от услышанного пришёл в себя Юрий Бондарев. Он сразу ухватился за вторую идею Тарковского. Правда, ему было важно понять, чем замысел режиссёра отличался от экранизации романа Кочетова. «Тот фильм, – признался Тарковский, – мне глубоко антипатичен по идейным соображениям». Бондарев сразу нахмурил брови: «Вы предлагаете другой?» Ответ был: «Да». Тут уже не выдержал Наумов. Он предложил Тарковскому немедленно приступить к работе. Но молодой режиссёр сказал, что пока повременит. «Я предлагаю сделать „Рублёва“, потом „Секретаря обкома“, потом „Контуженный“» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2446. Л. 14).

В этот момент кто-то из худсовета поинтересовался, когда же в режиссёрскую разработку будет запущен сценарий Гастева «Двое». Зоя Богуславская напомнила, что Тарковский обещал заняться фильмом «Двое» без отрыва от «Рублёва». Однако её неосторожная реплика просто взбесила режиссёра. «Я, – вспылил он, – готов делать эту картину ‹„Двое“›, – но у меня нет сил больше пробивать какие-то вещи, которые для меня являются второстепенными. Если ‹шестое› объединение ‹„Мосфильма“› хочет, чтобы я сделал картину, пусть оно пробивает. Я пальцем не шевельну. Я устал доказывать людям, что чёрное есть чёрное, а не белое» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2446. Л. 20).

Потом выяснилось, в чём была загвоздка. Гастев когда-то в чём-то крупно прокололся и угодил в «чёрные списки». Из-за этого ему под новую заявку никто не давал денег. Всех-то делов было уговорить ознакомиться с намётками Гастева двух чиновников: гендиректора «Мосфильма» Владимира Сурина и зампреда Госкино Владимира Баскакова. Но Алов с Наумовым и Бондарев идти из-за Гастева на поклон начальству не желали. А Тарковский устал отвлекаться на других – он хотел полностью погрузиться в «Рублёва».

«Никто не протестует против постановки „Рублёва“, – обронил при подведении итогов обсуждения индивидуального плана Тарковского Владимир Наумов, – речь идёт только о том, сейчас его ставить или через год. Значит, необходимо доказать правоту нашей точки зрения, что надо ставить Рублёва сейчас. По мере возможности мы стараемся это делать, и думаю, что через две недели у нас что-то решится» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2446. Л. 24).

Наумов знал, о чём говорил. В этот момент Агитпроп ЦК готовил заседание Идеологической комиссии ЦК по вопросам кинематографии. Все ждали, какие даст установки секретарь ЦК Ильичёв. А тот приказал своему аппарату настроить на серьёзное выступление Тарковского. Представляете: нечлена партии собирались выслушать руководители всех идеологических служб страны. К слову, Тарковский, позже кичившийся тем, что он якобы никогда в партийных делах не участвовал, тогда по первому зову прибежал на заседание Идеологический комиссии. А почему? Потому что знал, что без решения руководства ЦК никаких съёмок «Рублёва» не будет. А тут ему дали возможность лично убедить партбоссов в необходимости делать фильм о великом русском иконописце. Правда, текст его выступления почему-то ни в одном архиве не сохранился. Неужели никто речь кинорежиссёра на Идеологической комиссии не стенографировал?

Сразу после заседания комиссии Погожева отдала текст литературного сценария Тарковского о Рублёве в набор. Номера журнала «Искусство кино» с этим сценарием должны были окончательно открыть Тарковскому дорогу к съёмкам. Начало сценария появилось в журнале в апреле 1964 года. Окончание – в мае. Больше препятствий для запуска сценария о Рублёве в режиссёрскую разработку не было. Но изворотливые бюрократы задали вопрос: а кто утверждал режиссёрский сценарий? Пришлось Алову по новой собирать худсовет объединения писателей и киноработников.

Разбор полётов состоялся 24 августа 1964 года. Первый удар по Тарковскому нанесла редактор Нора Рудакова. Она заявила: «Теперь натуралистически сделанная сцена ослепления меня шокирует» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 5. Д. 1294). Другим же участникам заседания не понравились длинные диалоги героев. В конце концов вопрос упёрся в метраж будущего фильма. От Тарковского потребовали сократить сценарий чуть ли не на тысячу метров, но для него это оказалось неприемлемо. Режиссёр сказал: всё, что без ущерба для картины можно было поджать, он поджал. Даже перечислил, какие именно сцены убрал. Но после всех изъятий режиссёрский сценарий сократился только на 450 метров. А этого начальству было мало.

Кто-то робко предложил обратиться в инстанции и попросить выделить под данную картину дополнительный метраж. Директор объединения Павел Данильянц, знавший все ходы и выходы в коридорах Госкино, попытался эти разговоры пресечь: мол, все фонды на плёнку уже распределены, и никто ничего менять не будет. Но Данильянцу напомнили: ведь верхи в своё время разрешили увеличить количество серий в фильме по роману Бондарева «Тишина». На это Данильянц парировал: начальство, когда увеличивало объём «Тишины», имело в виду экспортный потенциал картины. Но ведь и к «Андрею Рублёву» уже вовсю примеривались зарубежные кинопрокатчики. К слову, Тарковский, зацепившись за эту дискуссию, дал понять, что если уж верхи о чём-то и просить, то разрешения сразу на три серии.

Данильянц в какой-то момент растерялся. А тут ещё на него стали давить редактор Владимир Крепс и писатель Юрий Трифонов. Первый заявил: «Этот сценарий в его режиссёрском варианте является, по-моему, крупным произведением искусства» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 5. Д. 1294. Л. 15). А второй добавил: «Мне кажется, что это будет выдающаяся картина» (там же. Л. 43).

Такие высокие оценки очень смутили Юрия Бондарева. Он-то считал, что выше его «Тишины» уже ничего быть не могло. Писатель пустился в долгие разглагольствования. Цитирую: «Первое, что мне кажется, – я уже говорил, что мы имеем дело здесь не только с талантливым кинематографистом, но и талантливым писателем. Этот талант в этом сценарии является и его бедой. Вы настолько талантливы, что Вы „готовите так борщ, что ложка уже стоит“, невпроворот. Это говорит о большой талантливости, но это говорит и о недостаточном отборе» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 5. Д. 1994. Л. 23).

Худсовет потребовал от Бондарева конкретных предложений. В ответ писатель привёл несколько сцен, которые, по его мнению, можно было легко поджать. Приведу фрагмент его выступления:

«Я постараюсь, очевидно очень дилетантски, но какие-то вещи высказать по литературной части, не смея говорить о режиссёрской. Я большой поклонник этого сценария и труднее всего мне говорить об этом сценарии, потому что я его очень люблю. Что показалось мне лишним.

Конкретно, на третьей странице, разговор Скомороха:

– Сейчас дождь пойдёт, – тихо говорит Андрей.

– Чего это у тебя там… гремит? – кивает Даниил на набитую котомку Кирилла.

– Иконы забрал.

– Какие иконы?

– Свои; всё, что намастерил здесь, всё и забрал.

– Нехорошо вздыхает Андрей.

– Что? – спрашивает Кирилл.

– Что из Троицы уходим…

– В Москве лучше будет, – говорит Даниил.

Всё это я не буду читать. Поймите, в вашей картине, которая, действительно, может быть грандиозной, такие пустоватые диалоги ничего не добавляют и, при всей невероятной талантливости, густота, которая здесь есть. В этом всём диалоге „В Москве лучше будет“ – и дальше мне важна фраза о Феофане Греке.

И вот тут тоже этот разговор. Ну, конечно, можно тысячу деталей придумать, чтобы это показать» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 5. Д. 1994. Л. 23–25).

В итоге Алов принял решение: режиссёрский сценарий Тарковского утвердить, но обязать режиссёра продолжить работу над сокращениями. Однако приказ о запуске фильма в подготовительный период руководство «Мосфильма» подписало лишь 9 октября 1964 года.

Тарковский, когда узнал об этом приказе, сразу позвонил с благодарностями в ЦК Куницыну, но неожиданно уловил в голосе собеседника холодок. Он испугался: неужели один из покровителей изменил к нему отношение? Но дело было в другом. Куницын кожей тогда почувствовал грядущие перемены. И предчувствие его не обмануло. Через несколько дней был снят Хрущёв. Промедли мосфильмовцы неделю с приказом, и всё могло бы пойти по другому пути, ибо Ильичёв после отставки Хрущёва сразу утратил прежнее влияние и уже вряд ли смог бы продвинуть идеи Тарковского (а председатель Госкино Алексей Романов, как говорили, на дух не выносил молодого режиссёра).

Впрочем, это не означало, что битва за Рублёва закончилась. Примерно в те же дни критик Александр Дымшиц провёл совещание сценарно-редакционной коллегии Госкино с тем, чтобы выяснить положение дел с портфелями сценариев во всех объединениях «Мосфильма». О положении дел в 6-м объединении доложила сотрудница ведомства Зинаида Куторга. Она призналась: «„Андрей Рублёв“ находится в подготовительном периоде, он будет требовать ещё больших усилий» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 5. Д. 64. Л. 31). За это тут же зацепился Дымшиц. «Относительно „Андрея Рублёва“, – встрял он. – Сейчас надо на уровне Рекемчука (это был новый главред „Мосфильма“. – В. О.) организовать обсуждение сценария. При перенесении этого в режиссёрскую разработку начали появляться мотивы, которых не было в литературном сценарии, – пассивность героя» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 5. Д. 64. Л. 37).

И Тарковского вновь притормозили. Непосредственно в производство его картина была запущена лишь в апреле 1965 года. Кстати, на тот момент фильму поменяли название – он стал безлико именоваться «Начала и пути». Тогда же, весной 1965 года, окончательно решился вопрос и с исполнителем главной роли. Тарковский, посоветовавшись с молодым реставратором Саввой Ямщиковым, отказался утвердить уже отобранного Станислава Любшина и позвал на съёмки Анатолия Солоницына. В те же дни Данильянц директором фильма утвердил Тамару Огородникову, которая стала чуть ли не ангелом-хранителем молодого режиссёра.

Но сразу же после первых съёмочных дней даже Тарковскому стало понятно, что режиссёрский сценарий придётся всё-таки ужимать, и, видимо, сильно. Позже Кончаловский написал: «Сценарий „Андрея Рублёва“, возможно, был талантливым, буйным исполнением воображения, но он был непрофессиональным. Он не влезал ни в какие параметры драматургической формы. В нём было двести пятьдесят страниц, которые при нормальной, принятой для съёмок записи превратились бы в добрых четыреста. Когда Андрей начал снимать, метраж пополз, как тесто из квашни… Потому что это был не сценарий, а поэма о Рублёве».

Но что и как следовало сокращать? У самого Тарковского рука на изъятия не поднималась. Попросить редактора? Но Рудакову он уже считал предательницей. И позвал на помощь тогдашнего друга Юрия Бондарева – критика Лазаря Лазарева.

Первый вариант картины был готов к весне 1966 года. Но в Госкино начались придирки. От Тарковского потребовали переснять ряд сцен и кое-что сократить. Второй вариант фильма режиссёр показал худсовету объединения писателей и киноработников 24 октября 1966 года. Присутствовавший на заседании Бондарев сказал: «Фильм „Андрей Рублёв“ мне очень нравится. Я считаю, что в нём многое гениально. В картине есть отдельные длинноты, иногда сюжетики (???), долго, например, показана плывущая женщина, это беллетристика, затянут колокол, эпизод реки. Были и ещё длинноты, много пульсирующей крови ‹…› В целом же картина мне страшно нравится».

Но в верхах продолжали считать, что выпускать картину в прокат ещё было рано. В дело вступил ещё один писатель – Александр Рекемчук, который занимал должность главного редактора «Мосфильма». Он набросал чуть ли не 30 поправок. Ну куда это годилось?

Но следующие бои проходили уже без участия Бондарева. У писателя появились другие планы, и вскоре он ушел из шестого объединения на вольные хлеба.

А Тарковский, пусть и не сразу, но своего «Андрея Рублёва» всё же добил. Позже у него появилось множество новых планов. Уже 7 сентября 1970 года он записал в свой дневник:

«Что можно было бы поставить в кино:

I. „Кагал“ (о суде над Борманом)

II. О физике-диктаторе (вариант версии)

III. „Дом с башенкой“

IV. „Акулки“

V. „Дезертиры“

VI. „Иосиф и его братья“

VII. „Матрёнин двор“ по Солженицыну

VIII. О Достоевском

IX. „Белый день“. Скорее!

X. „Подросток“

XI. Жанна Д'Арк, 1970 г.

XII. „Чума“ по Камю

XIII. „Двое видели лисицу“

Сценарии

I. „Последняя охота“ или „Столкновение“

II. „Катастрофа“

III. О летающем человеке по Беляеву»

Правда, из этих планов почти ничего так и не осуществилось. Но это уже другая тема.

К слову, в 1970-е годы Тарковскому мог бы очень сильно помочь Бондарев, который стал влиятельной фигурой в советской литературе и кинематографе. Но не помог. Почему? Остаётся только догадываться.

Повторю: сам Бондарев никогда и нигде Тарковского не вспоминал. Возможно, у него всегда об этом режиссёре было только плохое мнение. А может, негативные оценки появились у писателя позже. Тарковский же всё-таки один раз отозвался о Бондареве. Но как? В 1982 году он в своём дневнике рассказал о том, какой ему приснился страшный сон. Бондарев в этом сне был представлен в качестве мертвеца. Вот так иносказательно режиссёр спустя много лет выразил своё отношение к писателю.

* * *

Геннадий Шпаликов одно время работал в паре с Андреем Кончаловским. Они вместе весной 1963 года написали литературный сценарий «Точка зрения», по которому Кончаловский собирался снять короткометражный фильм (в качестве дипломной работы как выпускник ВГИКа).

«Мы предлагаем сценарий, – заявили в предисловии Шпаликов и Кончаловский, – который состоит из нескольких новелл, связанных между собой не сюжетом, а единым замыслом и целью: исследовать, в какие моменты своей жизни бывает счастлив наш соотечественник. В материале будущего фильма мы хотим использовать хронику разных лет истории нашей страны».

Владимир Наумов 25 июля 1963 года вынес этот сценарий на обсуждение худсовета. Первым слово взял Лазарь Лазарев, который к тому времени имел репутацию самого въедливого редактора. Он начал за здравие. «Мне очень понравился сценарий, – признался Лазарев, – его замысел показать в каких-то ситуациях, когда, почему и зачем люди бывают счастливы» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2441. Л. 1). Но дальше критик стал говорить за упокой. Его «удивило несоответствие заявленной идеи и главной истории, которая проходит почти через весь сценарий, – истории этих молодых людей». Главный изъян он увидел «в недостаточной мотивированности материала».

К чему клонил Лазарев – принять рукопись за основу и продолжить над ней работу или отклонить, так никто и не понял. Может, все ждали, куда повернёт главный редактор объединения – Бондарев. Однако писатель занял весьма странную позицию. Он сильно отклонился от повестки заседания и затеял целую дискуссию о том, что же такое счастье. Его мнение было таким: счастье – это одержимость. Правда, ему попытался возразить Наумов. Режиссёр считал по-другому: счастье – это прежде всего борьба.

Но какое всё это имело отношение к сценарию Шпаликова и Кончаловского? Оказалось, очень прямое. Ибо Бондарев не увидел в обсуждавшемся сценарии ни одержимости, ни борьбы. Ему не понравилось, что два сценариста представили счастье расплывчато, зыбко, неопределённо. «Может быть, – заявил Бондарев, – я глубоко ошибаюсь, но я думаю, что ваш сценарий хотя бы косвенно ни одну проблему о счастье из всех проблем не разрешил хотя бы мало-мальски, хотя её разрешить не нужно» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2443. Л. 13).

По сути, Бондарев клонил к тому, чтобы сценарий Шпаликова и Кончаловского отвергнуть. «Эта вещь, – пояснил писатель, – мне кажется скороспелой». Ему пусть мягко, но тем не менее поддакнули два других прозаика – Григорий Бакланов и Александр Борщаговский. Да, они оба отметили, что в сценарии есть хорошие куски. «Но на меня, – признался Борщаговский, – это не произвело впечатления значительного произведения».

Из всего худсовета сразу и безоговорочно вступился за Шпаликова и Кончаловского один лишь Андрей Тарковский. Он-то как раз увидел в их сценарии конструктив. И ему очень понравилось, что двое молодых коллег игровую линию выстроили вокруг взаимоотношений своих юных героев Андрея и Веры, вклинив в их личные истории куски из хроники жизни всей страны. По словам Тарковского, персонажи Шпаликова и Кончаловского исподволь подтверждали главную мысль сценария: один из самых необходимых признаков счастья – это преодоление.

В отличие от Тарковского режиссёр Михаил Калик проявил в оценке сценария осторожность. Но и он согласился с тем, что отвергать работу двух талантливых ребят не следовало.

Бондарев такого не ожидал. Он недовольно бросил в зал: «Я в недоумении». Писатель продолжил гнуть свою линию, что сценарий у Шпаликова и Кончаловского не получился.

А как на эту дискуссию отреагировали обсуждаемые? Кончаловский все прозвучавшие замечания разбил на две части. В первую он включил упрёки идейно-содержательного плана, а во вторую – чисто художественные. Что касалось идейных обвинений, Кончаловский сразу сказал, что ни он, ни Шпаликов никому ничего навязывать не собирались, поскольку у всех имелись свои представления о счастье. Но его возмутило: как можно было ругать авторов за отсутствие у них активной жизненной позиции. Отстаивая сценарий, Кончаловский заявил: «Счастье – борьба, я с этим согласен. А разве в наших четырёх новеллах не видно, что может быть выведена эта концепция? Гибель стратонавтов – разве тут не борьба и счастье? А Люшнин, который читал стихи в концлагере? И победа волейболиста? – Всё это борьба за то, чтобы быть счастливыми. Все они борются, и в каждой новелле есть этот процесс» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2441. Л. 56). Кончаловский подтвердил, что не будет менять и художественные приёмы. «Мы, – повторил он, – хотим снимать картину хроникально».

Итоги подвёл худрук объединения Наумов. В отличие от Бондарева он предложил не отказываться от сценария, а дать ему дальнейшую жизнь и войти со Шпаликовым и Кончаловским в какие-то договорные и производственные отношения. Предполагалось, что уже осенью худсовет мог бы получить от двух авторов доработанный текст. Шпаликов даже успел под будущую доработку получить аванс 1250 рублей. Но у Кончаловского вскоре изменились планы. Выступая 5 ноября 1963 года на худсовете, он признался, что по-новому взглянул на идею поставить фильм по рассказу Вадима Шефнера «Скромный гений» (хотя директор объединения Данильянц уже приобрёл у писателя права на экранизацию). Его позиция: Шефнер мог бы сильно отвлечь его от новых планов, а он бы не хотел, чтобы руки у него оказались связанными. Кончаловский уже вовсю обдумывал, не экранизировать ли ему пьесу Бориса Горбатова «Юность отцов» (хотя один фильм по этой пьесе уже имелся). Ещё одна идея у него родилась после общения с Тарковским: поставить фильм об архитекторе, о человеке, который учился строить дома. «Я, – обронил Кончаловский на худсовете, – продолжаю поиски ‹…› Должен сказать, что мне очень неловко, что я отнимаю у вас время». Ему с сарказмом ответил Бондарев: «Пусть это вас не смущает. Если у вас будет десять предложений, приходите и рассказывайте, мы послушаем и обсудим» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2446. Л. 34).

Что же получилось на практике? Вскоре Кончаловский увлёкся повестью Чингиза Айтматова «Первый учитель», и ему стало не до Тарковского и не до Шпаликова. У него возникла новая проблема: кто бы по повести Айтматова написал киносценарий. И Кончаловский пошёл на создание нового творческого дуэта – на сей раз с Фридрихом Горенштейном.

А что Шпаликов? Весной 1964 года он, чтобы не возвращать давно уже истраченный им аванс, попросил руководство 6-го объединения «Мосфильма» перезаключить с ним договор, но уже на другую работу. Он пообещал сочинить сценарий «День обаятельного человека» о «лишних людях» своего времени. Бондарев возражать не стал.

Сценарий Шпаликов написал. Однако запустить его в производство в шестом объединении отказались – почему, до сих пор в точности не известно. Дал этому сценарию жизнь уже в 1994 году Юрий Петкевич.

* * *

Несмотря на то что Юрий Бондарев за короткое время после создания на «Мосфильме» объединения писателей и киноработников смог подтянуть в новую творческую структуру чуть ли не десять литераторов (и каких – Григория Бакланова, Александра Борщаговского, Юрия Трифонова, которые уже тогда претендовали на ведущие позиции в советской прозе), хороших сценаристов по-прежнему не хватало. И вдруг в конце весны 1963 года в объединение пришли две Инны – Селезнёва и Туманян, учившиеся во ВГИКе в мастерской Григория Рошаля, и попросили разрешить им экранизировать в качестве дипломной работы рассказ Фридриха Горенштейна «Дом с башенкой».

На худсовете объединения сразу возник вопрос: а кто такой Горенштейн и где он печатался? «Горенштейн, – сообщил Юрий Бондарев в июне 1963 года своим коллегам, – человек, которого мы не знаем» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2439. Л. 49).

Однако писатель лукавил. В отличие от других членов худсовета, он отлично знал, откуда взялся Горенштейн. Это был горный мастер, который в тридцать лет обнаружил в себе талант прозаика и киносценариста и в 1962 году приехал из Киева в Москву поступать на Высшие сценарные курсы. На рассмотрение приёмной комиссии он представил киноповесть «Пятнадцать километров» и повесть «Чермонты из села Бридок». Но обе эти вещи зарубили сценарист Эмиль Брагинский и кинокритик Нея Зоркая. Не пройдя на основное отделение курсов, Горенштейн попросил разрешить ему посещать занятия в качестве вольнослушателя. Но от него вновь потребовали пройти через творческий конкурс. В этот раз он отдал на суд комиссии повесть о сталинских репрессиях «Стихийное бедствие», а та передала рукопись на чтение Бондареву.

«Уверен, – отметил в своём отзыве писатель, – из автора может получиться писатель, – и полагаю, что вещь после доработки может быть напечатана. Повесть Горенштейна – лаконична, сжата подчас до размеров кинематографических эпизодов, насыщенных действием. Это говорит о том, что молодой писатель близок к средствам выражения кинематографа, что ему чужда ложно-обстоятельная описательность, которой грешат некоторые наши даже известные романисты. Автор – человек, серьёзно относящийся к слову. Рекомендую принять Горенштейна на высшие сценарные курсы».

Молодого автора зачислили поначалу в качестве вольнослушателя в мастерскую Виктора Розова. К занятиям он приступил в декабре 1962 года. И когда у него появлялось свободное от учёбы время, ему в первую очередь не терпелось побродить по павильонам «Мосфильма».

«Фридрих, – вспоминал уже в 70-е годы Андрей Кончаловский, – появился на киностудии „Мосфильм“ как такой странный экзотический тип. В каком-то клетчатом пиджаке, глазами моргает – очень застенчивый. Но не интровертный, он мог бы быть и агрессивным, и ироничным. Фридрих попал в моё поле зрения, кажется, на каком-то худсовете. Мне тогда показалось, что он похож на Гоголя. Только еврейского Гоголя. И акцент у него был совсем местечковый. От него всегда было ощущение какой-то незащищённости. Внутренне он был очень чувствительный человек, я бы даже сказал сентиментальный».

На курсах Горенштейн взялся за рассказ «Дом с башенкой», по которой потом собирался сделать сценарий полнометражного художественного фильма. Первый вариант этого рассказа он закончил весной 1963 года и отнёс в местное объединение «Мосфильма». Худсовет должен был решить, годится ли он в качестве основы для киносценария.

Обсуждение текста было назначено на 21 июня. Однако когда худсовет собрался, выяснилось, что рассказ Горенштейна прочитал лишь один Григорий Бакланов. Его мнение было таким: «Очень глубокий рассказ. Инвалид, который в золотом портсигаре принёс капусту на закваску, – лучше об этом человеке не скажешь. Это война, и мне не нужна его биография. Я знаю всё, что сделал этот человек, и вот такими людьми выиграна война. Это всё огромно» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2439. Л. 51).

Пока шло заседание худсовета, рассказ Горенштейна стал листать Тарковский, и неожиданно материал его очень увлёк. «Я для себя открыл человека, – не скрыл он своих эмоций, – которого считаю талантливым. Я счастлив» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2439. Л. 57). Бондарева эмоции Тарковского очень удивили. Он-то считал, что делать сценарий и снимать фильм всего по одному рассказу – это несерьёзно. Он поинтересовался, есть ли у Горенштейна ещё какие-либо новеллы.

Потом к обсуждению присоединился Владимир Наумов. Правда, он, как и Бондарев, распорядился провести на худсовете объединения писателей и киноработников рассказ молодого автора «Дом с башенкой», писатель не скрывал своего изумления: мол, а кто это? «Горенштейн, – сообщил Бондарев в июне 1963 года худсовету, – человек, которого мы не знаем» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2439. Л. 49).

Коллеги потом объяснили Бондареву, откуда взялся Горенштейн – с Высших сценарных курсов. После этого писатель смилостивился, но ненадолго. Не читая самой рукописи, он заявил, что вообще-то делать диплом, если уж и снимать диплом, то по нескольким новеллам Горенштейна.

Бондареву поддакнул на худсовете – он состоялся 21 июня 1963 года – Владимир Наумов. Он тоже не успел прочитать рассказ, но ему как худруку требовался современный материал. Он сказал, что если Горенштейн найдёт выход в современность, то можно будет рискнуть и дать молодым девчатам возможность снять фильм по мотивам прозы молодого писателя. На этом тут же сыграл Лазарь Лазарев. Он предложил без промедления заключить с Горенштейном на создание по его рассказу «Дом с башенкой» литературного сценария договор. Правда, Бакланов всех предупредил: «Лёгкой жизни у сценария не будет».

Итоги подвёл Бондарев: «Нужна ювелирная режиссёрская работа».

О ком и о чём рассказывал Горенштейн? Сошлюсь на те пояснения, которые он дал на другом заседании худсовета, уже через полгода – 20 января 1964 года. «Мне кажется, – признался Горенштейн, – что неважно, какая у моего героя биография и что он из себя представляет. Прежде всего он мне интересен как чувственный скальпель. Он не судья, а он пропущен через жизнь. Он как канарейка, он чувствует самые мельчайшие признаки угара. Я мог бы его сравнить таким образом: есть домушники, у которых спилены кончики пальцев, это сделано для того, чтобы, когда они открывают сейфы, они чувствовали то, что обычный человек почувствовать не может» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 5. Д. 1258. Л. 70).

Тут следовало бы добавить: отчасти в этом рассказе Горенштейн писал и о себе. Он ведь в войну оказался в детдоме, где переболел полиомиелитом, и потом с трудом привыкал к нормальной мирной жизни. Не поэтому ли рассказ был написан в минорной тональности? К слову, «Дом с башенкой» Горенштейн в то же лето 1963 года носил и в журнал «Новый мир». Там его всячески обласкала редактор отдела прозы Ася Берзер, а зарубил эту вещь завотделом Евгений Герасимов.

Всю осень 1963 года Горенштейн пытался очень тяжёлый по своему настрою рассказ «Дом с башенкой» уравновесить новой, более светлой новеллой. Но у него не было уверенности, что он пошёл по правильному пути. Руководитель его мастерской Виктор Розов был убеждён, что «Дом с башенкой» не следовало чем-либо разбавлять. Он лично отнёс этот рассказ в журнал «Юность» и убедил главреда этого издания Бориса Полевого, что это – маленький шедевр.

На худсовете 6-го объединения «Мосфильма» новый его вариант обсуждался 20 января 1964 года. Мнения разделились. Григорий Бакланов был убеждён, что Горенштейн всё испортил: из рассказа пропала острота, исчезла боль… Правда, с ним не согласился Андрей Тарковский. «Если первый рассказ банален, – заявил режиссёр, – то второй рассказ глубоко оригинален и глубоко интересен».

Тарковский пришёл к выводу, что «это блистательный сценарий». Он признался: «Мне настолько нравится этот сценарий, что если бы произошла катастрофа с „Андреем Рублёвым“, я просил бы закрепить меня, чтобы сделать этот фильм. Это требует, может быть, перестройки какой-то эстетической, но этот сценарий меня глубоко взволновал» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 5. Д. 1285. Л. 29). При этом режиссёр всех предупредил: «Этот сценарий нельзя редактировать».

Страсть Тарковского в каком-то смысле передалась Лазарю Лазареву. Правда, тот заметил, что можно сколь угодно рассуждать о степени талантливости Горенштейна, но всё это бессмысленно, ибо вся дальнейшая работа должна была выстраиваться уже с конкретным режиссёром. Однако режиссёр на этот сценарий пока не предвиделся. Больше того, писатель Елизар Мальцев уверял, что никто в здравом уме за экранизацию «Дома с башенкой» сразу не возьмется.

Самое обидное, что от Горенштейна, по сути, отстранилось всё руководство шестого объединения. Он не нашёл понимания, к примеру, у Бондарева. Именитый писатель во время обсуждения напустил много тумана. «У Горенштейна свой взгляд не только на жизнь, – разглагольствовал Бондарев, – но и на то, что такое писатель. Он верит в свой метод, в свою точку зрения, свой окуляр и так и пишет. Ты (Бондарев имел в виду пожелания писателя Елизара Мальцева Горенштейну. – В. О.) говоришь – пусть он задумается. А я боюсь, что, если он задумается, как та сороконожка, то вообще перестанет писать или будет писать такую муру, что дальше идти некуда. Мальцев абсолютно прав – надо задуматься и проанализировать, почему это происходит. Все выступавшие как будто бы здесь чувствуют некоторое влияние Бёлля. Тут правильно определили, что это вещь об одиночестве» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 5. Д. 1285. Л. 47).

Кстати, из всего текста Бондарев выделил лишь сцену с ребёнком. Он признал, что в этом эпизоде Горенштейн нашёл великолепную деталь. А что – всё остальное в рассказе было плохо? Или Бондарева просто больше ничего в «Доме с башенкой» не тронуло?

Итоги подвёл Алов. Он прямо назвал три причины, по которым сценарий Горенштейна продолжал оставаться непроходным: неприветствовавшийся антивоенный пафос, вызывавшая в инстанциях недоумение интонация одиночества и неверное изображение сферы, в которой оказался герой. Другими словами, Алов клонил к тому, чтобы Горенштейн всё заново переписал. «Для меня, поверьте, – убеждал он коллег, – ощущение этого больного паренька, который пришёл, чтобы разбудить забывшее общество, это будет работать значительно сильнее, если придёт с человеком, который в первый момент, на первом этапе такой же, как все» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 5. Д. 1285. Л. 62). Но выделить Горенштейну в помощь режиссёра Алов отказался.

А как на это обсуждение отреагировал сам Горенштейн? Он продолжал стоять на своём. «Мы, – напомнил молодой автор, – живём в реальном земном мире. Это чувственный мир. Имеет человек право на такие нелепые темы, как поиск того, что нельзя вернуть? Это – нелепость. Но она ложится в основу такой величайшей вещи, как „Фауст“. Нельзя вернуть молодость, нельзя вернуть близких, ничего нельзя вернуть. Но человек глуп. Он ставит эту тему и проходит через такие интересные изломы, которые помогают ему по-новому посмотреть на свой земной мир» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 5. Д. 1285. Л. 69).

Однако ни Алов с Наумовым, ни Бондарев пройти через эти изломы не захотели. Кстати, в той истории пострадал не один Горенштейн. Досталось и двум Иннам – Селезнёвой и Туманян. Они больше ждать уже не могли, иначе им грозило остаться без диплома, и девушки вынуждены были для своих дебютных фильмов искать другие сценарии.

Кстати, Горенштейну тоже предстояло защищать диплом. Он рассчитывал, что его оценят хотя бы на сценарных курсах. Но ошибался: написанный по «Дому с башенкой» киносценарий там все отвергли. Сначала отрицательный отзыв написал кинодраматург Николай Метельников, а потом по Горенштейну врезал ещё и Алексей Каплер: он назвал работу молодого автора плохим подражанием романам Веры Пановой. Горенштейн думал, что его защитит Розов. Но тот сказал: достаточно того, что он протолкнул рассказ своего ученика в журнал «Юность».

Уточню: в «Юности» «Дом с башенкой» появился в апрельском номере за 1964 года. Полевой хотел потом свести Горенштейна с полезными людьми, но этому воспротивился набиравший силу драматург Михаил Шатров: он увидел в Горенштейне серьёзного конкурента.

Впрочем, молодой автор не отчаивался. Он продолжал стучаться во все двери. Вскоре он предложил «Новому миру» свою новую повесть о шахтёрах «Зима 53-го года». Анна Берзер и её подруга Инна Борисова сразу в эту вещь вцепились. «„Зиму 53 года“ Горенштейна, – рассказывал Игорь Фунт, – они (Инна Борисова и Анна Берзер. – В. О.), конечно, взяли. К тому же обе платонически влюблены в молодого импозантного человека, „импортной“ внешности, привлекательных форм. Но… Когда рукопись дошла до ответственного секретаря „НМ“ Б. Закса, последний высокомерно заявил на заседании редколлегии:

– О печатании повести не может быть и речи – не только потому, что она непроходима. Это не вызывает сочувствия к авторскому видению мира. Шахта, на которой работают вольные люди, изображена куда страшнее, чем лагеря; труд представлен как проклятие; поведение героя – сплошная патология…

И, повернувшись в сторону Борисовой и Берзер, ткнул в них карающим перстом:

– Талант автора сильно преувеличен в известных мне устных отзывах!

После чего Горенштейн плюнул на всё к чёртовой матери – и больше не стал таскаться по издательствам» (сетевой журнал kamerton.ru. 2023. 18 марта).

Вспомнил про повесть «Зима 53-го года» Горенштейн лишь в 1978 году. Он предложил её Василию Аксёнову, который с азартом составлял неподцензурный альманах «Метрополь». Но Аксёнов предпочёл взять у писателя другую повесть – «Ступени».

После окончания сценарных курсов Горенштейн продолжил бегать в 6-е объединение «Мосфильма». Ему пытался помочь Тарковский. В 1964 году он написал: «Фридриху, в надежде, что мы с ним сделаем хороший фильм». К слову, Тарковский даже в 1970 году ещё не оставлял мысли снять по «Дому с башенкой» фильм – но судьба распорядилась по-другому.

Потом Андрей Кончаловский привлёк писателя к экранизации повести Чингиза Айтматова «Первый учитель», правда почему-то не указав его как сценариста в титрах фильма. Только в начале 1970-х годов Горенштейна наконец официально признали. Его указали как соавтора сценария фильма Тарковского «Солярис». А потом про писателя вновь вспомнил Кончаловский и попросил спасти его фильм «Раба любви», первый сценарий для которого запорол Рустам Хамдамов. И только Бондарев больше в творческой судьбе Горенштейна никакого участия не принимал.

Справедливости ради добавлю: со временем перестал где-либо упоминать Горенштейна и Тарковский. В 1980 году писатель эмигрировал в Германию, где провел остаток жизни. В постсоветской России его произведения были опубликованы, но особого резонанса не получили.

* * *

Из того, что в 1963–1966 годах обсуждалось на «Мосфильме» в объединении писателей и киноработников, Бондареву особенно близко оказалось всё, что было связано с экранизацией повести Бориса Балтера «До свидания, мальчики!» (Я не говорю здесь о повести «Пядь земли» его друга Григория Бакланова, ибо там вопрос о съёмках решился ещё в 1962 году).

Я понимаю, чем писателя тронула эта вещь – она напомнила ему собственную безмятежную довоенную юность. Повесть Балтера оживила картины первых боёв. И она же воскресила всех погибших ребят.

Когда сценарно-редакционная коллегия 6-го объединения первый раз обсуждала литературный сценарий Балтера (а это случилось 25 июня 1963 года), Бондарев признался, что давно не читал такой прелестной и тонкой вещи. Однако для полноценного фильма одной тонкости, по его мнению, было мало. Где-то в сценарии следовало проявить и грубость. А где? «Может быть, – размышлял Бондарев, – возникнет мысль написать один бой и, может быть, все ребята жили во имя этого боя. Может быть, они не взяли деревню, когда бой шёл за деревню и их скосил пулемёт» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2440. Л. 47).

Балтер не совсем понял ход мыслей Бондарева. Он переспросил писателя: «Ты хочешь поставить точки над „и“?» И что ему ответил Бондарев? «Нет, не совсем точку. Это будет какое-то эмоциональное завершение этой вещи. Я понимаю тебя. Будет отступление от повести. Это уже после 40 лет. Было ожидание смерти и была Инна, и было то счастье, которое никогда не вернётся ‹…› Это была та юность, которая вспоминалась во всех цветах радуги. Это очень здорово сделано, и я считаю, что это – лучшая вещь о нашем довоенном поколении. Но всё же закончилось так: танк, танк. Но мы были участниками какого-то первого боя. Так что это было. Ты же стрелял по кому-то, Миша (Бондарев обращался к режиссёру Калику. – В. О.), и ты, Боря» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2440. Л. 48–49).

Через три недели Балтер представил на обсуждение второй вариант своего литературного сценария, который оказался слабее первых набросков. Почему? Отчасти в этом виновато было руководство 6-го объединения «Мосфильма».

Судите сами. В первом варианте один из героев Балтера погиб в ходе атаки, а другой стал военным хирургом, которого в 1952 году расстреляли. Последняя деталь очень смутила замглавреда объединения Бориса Грибанова. Ведь у людей его поколения расстрелы того года сразу ассоциировались с делами о космополитах и врачах-вредителях. А стоило ли не напоминать читателям о тех трагедиях? Грибанов осторожно заметил писателю, что, конечно, никто не вправе ему навязывать какие-то трактовки и тем более требовать переписать судьбы героев. Но он дал другой совет: «лучше умолчать» и про 1952 год нигде не упоминать. Грибанов считал, что в конце концов фильм будет не о судьбе трёх мальчиков, а о судьбе целого поколения.

Но одно исправление повлекло за собой другое, и в итоге Балтер смазал финал. Однако киношному начальству оказалось важнее, что из сценария исчезли все намёки на кампанию против космополитов и на раздувавшееся перед смертью Сталина дело врачей. Поэтому оно согласилось передать литературный сценарий писателя в режиссёрскую разработку.

К работе приступил Михаил Калик, хотя у него вообще-то были совсем другие планы. Когда 5 ноября 1963 года собрался худсовет 6-го объединения, чтобы выслушать планы всех режиссёров, он сообщил: «В сентябре 64 г. я хотел бы дать „До свидания, мальчики“, передохнуть и в конце года приступить к „Кругу света“, который бы занял у меня 65-й год, а в 66 г. уже делать картину к 50-летию Советской власти» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2446. Л. 25).

Но уже тогда Калик вынашивал идею экранизации нашумевшей повести Солженицына. Он признался на худсовете: «„Один день Ивана Денисовича“ меня интересует как совершенно новая вещь по своему содержанию. Здесь нужен консультант. По стилистике своей она будет совершенно новой, ни на что не похожей. У нас ещё есть время, чтобы подойти к этой теме».

Признание Калика всех очень всполошило. Бондарев не скрыл своего недовольства. Он раздражённо заметил: «Об этом сейчас говорить не очень своевременно». Писатель считал, что было бы полезней, если б режиссёр после съёмок картины по повести Балтера вернулся к «Кругу света». Бондарев так говорил на худсовете, будто Калик уже вовсю снимал фильм «До свидания, мальчики». В реальности ещё даже не был утверждён режиссёрский сценарий. Калик его представил худсовету лишь через две недели – 19 ноября 1963 года.

На худсовете сразу возник бурный спор. Андрей Тарковский потребовал убрать все красивости. «Мне бы хотелось, – чуть ли не кричал Тарковский на худсовете, – чтобы эта вещь была жестокой чрезвычайности. Она не жестокая, она изящная». Он настаивал: «Это проблема погибшего поколения предвоенного, наших советских ребят». Тарковский не скрывал: «Мне хочется, чтобы это был фильм жестокий, страшный, и не хочется, чтобы он был красивым» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2447. Л. 38).

Но Бондарев боялся, что, если Калик последует советам Тарковского, может потеряться весь аромат повести Балтера. В режиссёрском сценарии, с грустью констатировал он, «ушла та трагичность». Как считал писатель, лирическая сторона взяла верх, и трагизм увяз в этой лирической стороне. «Трагизм, – гнул он свою линию, – и должен быть именно в нюансах, в создании больного ощущения беспокойства» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2447. Л. 42).

Балтер в этом споре взял сторону Тарковского, согласившись, что Калик сильно упростил характеры. А дальше случилось небывалое: не худсовет, не кинематографисты, а прозаик потребовал от режиссёра заново переделать режиссёрский сценарий. И Калик пошёл на это. Но когда он всё перелопатил, выяснилось, что мнения худсовета оказалось недостаточно. Его работа ушла на рассмотрение в Госкино. А там сидел очень вредный критик Александр Дымшиц – он был главным редактором.

28 августа 1963 года Дымшиц записал в свой блокнот: «9–5 служба (в том числе обсуждение сценария Б. Балтера и М. Калика „До свидания, мальчики!“» (РГАЛИ. Ф. 2843. Оп. 1. Д. 150. Л. 60 об.). И понеслось всё по новой: то убрать, то смягчить, то переписать…

За Калика перед Дымшицем мог бы вступиться Бондарев. В конце концов, оба – Дымшиц и Бондарев – были главредами, только один в Госкино, а другой – в шестом объединении «Мосфильма». Но Бондарев портить отношения с Дымшицем не захотел.

В общем, история с утверждением режиссёрского сценария Калика и запуском его в производство затянулась. Потом много сил отняли съёмки. Премьера фильма «До свидания, мальчики» состоялась уже 3 января 1966 года. Фильм потом в нашей стране просмотрели 13 миллионов человек, но довольно быстро он был снят с экрана. Следующую картину Калика «Любить» просто положили, как тогда говорилось, «на полку», после чего режиссер эмигрировал в Израиль.

* * *

Став в 1963 году худруками объединения писателей и киноработников, Алов и Наумов вернулись к сотрудничеству с кинодраматургом Леонидом Зориным. Но если раньше всех троих объединила тема поисков послевоенного мира, то на этот раз триумвират поставил перед собой другую задачу – художественно осмыслить сопровождавшийся новыми драмами процесс реабилитации жертв культа личности, начатый после ХХ съезда партии. Они рассчитывали пойти дальше «Тишины» Юрия Бондарева и копнуть намного глубже. И смотрите, какое название выбрала эта команда – «Закон».

Работали три мастера в непростых условиях. Если Бондарев, когда писал «Тишину», во многом опирался на трагическую историю своего отца, а главному герою подарил часть собственной биографии, то тут у кинематографистов много времени ушло на сбор материалов. Что-то об искалеченных судьбах они услышали на кухне у своего друга Валерия Фрида, отсидевшего 10 лет, а потом всё услышанное пропустили через себя. Что-то им поведали знакомые прокурорские работники. В общем, одно нанизывалось на другое, а надо было выстроить какую-то единую сюжетную линию.

Первый вариант литературного сценария «Закон» Алов, Зорин и Наумов представили в сценарно-редакционную коллегию 6-го объединения «Мосфильма» осенью 1964 года. А само обсуждение состоялось 3 ноября.

Все пришедшие на обсуждение редакторы и писателя в один голос заявили: это несомненная удача. Каждому при чтении сценария вспомнилось что-то своё и у каждого возникли свои ассоциации, а Владимир Крепс даже прослезился. Он вспомнил, как начиналась реабилитация – его вдруг пригласили в прокуратуру и спросили, знал ли он таких-то людей. Знал. Тогда ему дали бумагу и попросили написать всё, что ему об этих людях было известно. Эти свидетельства потребовались для начинавшегося процесса реабилитации жертв культа. Крепс ещё обратил внимание, как энергично прокуратура взялась за дело: в огромном кабинете за изучением документов трибуналов сидели восемь следователей. Хождения писателя в прокуратуру продолжались целый год. Правда, через месяц пересмотром старых дел занимались уже не восемь, а пять человек, через три месяца следователей стало уже трое, а через полгода компанию Крепсу составлял всего один прокурорский работник. То есть меньше чем за год интерес правоохранителей к теме реабилитации существенно ослаб. А фильм «Закон», считал Крепс, мог вновь вернуть общественное внимание к драматичным страницам советской истории.

Своё вспомнилось и Александру Борщаговскому. Его в 1949 году зачислили в «безродные космополиты», и он долго оставался без куска хлеба. «Тема для меня, – сказал он сквозь слёзы, – трагедия времени, трагедия сталинизма, целого поколения дана ‹в сценарии› с большой потрясающей силой» (РГАЛИ. Ф. 3083. Оп. 1. Д. 164. Л. 19).

Но всё ли авторам удалось в сценарии? Нет. Скажем, Григория Бакланова не устроил пролог. «Он броский, яркий и после него прогремел поезд, стало пусто и внимание пропало». Писателя не устроила первая сцена: молчаливый часовой и умирающий Сталин. За броскостью картины он не увидел глубины. А Крепса огорчило отсутствие вождя мировой революции. «Но чего не хватает в сценарии – это Ленина» (РГАЛИ. Ф. 3083. Оп. 1. Д. 164. Л. 7). Крепс, видимо, хотел навязать сценаристам свои идеи: мол, каким мерзавцем был Сталин, безвинно погубивший тысячи и тысячи людей, и каким хорошим Ленин, который, останься он жив, мог бы повести страну по другому, верному пути…

Да, кто-то во время обсуждения сценария осторожно бросил фразу: не обидится ли интеллигенция, ведь киношники показали её трусость? Но Наумов этот упрёк отвёл. «Мы никак не пытались, – подчеркнул он, – опорочить её (интеллигенцию. – В. О.), но, видимо, мы находимся под влиянием некоторых жизненных персонажей, которые нас окружают, которые нам показались выразительными» (РГАЛИ. Ф. 3418. Оп. 1. Д. 116. Л. 37).

Все ждали, как оценит сценарий Бондарев, ведь темы культа и реабилитации были ему очень близки. А писатель начал разговор с любовной линии – правда, тут же на полуслове его и оборвал. В стенограмме сохранилась реплика писателя: «Разрешите мне уйти, меня вызвали». Но кто именно вызвал? И почему нельзя было сначала высказать своё мнение о сценарии, а уже потом куда-то сломя голову бежать?

В отсутствие Бондарева коллегия приняла решение: в целом сценарий «Закон» одобрить, но, перед тем как отправлять его на утверждение в Главк Госкино, кое-что подправить и только уже потом поставить вопрос перед начальством о запуске в производство не односерийного, а двухсерийного фильма.

Однако до запуска дело не дошло. Напомню, когда обсуждался сценарий Алова, Зорина и Наумова – 3 ноября 1964 года, через три недели после смещения Хрущёва. Новое руководство партии и страны взяло новый курс. Тема осуждения культа была признана неактуальной, а в чём-то и вредной, ибо она во многом ассоциировалась с именем свергнутого Хрущёва. Не случайно отвечавший тогда за сценарное дело в Госкино Александр Дымшиц срочно взялся за пересмотр студийных «портфелей». Сценарий «Закон» был вычеркнут из всех планов первым. И никакие переделки спасти эту работу в то время не могли.

Вообще, с конца 1964 года руководство советского кинематографа взяло курс на закручивание гаек. Алов потом рассказывал, что в 1966 году их объединение по плану должно было снять шесть картин, но три из них очень долго начальством не принимались.

Бондарев, как и Алов с Наумовым, какое-то время пытались маневрировать и искать компромиссы. Но в 1967 году ЦК партии утвердил нового главного редактора сценарной коллегии Госкино – Александра Дымшица сменил Евгений Сурков. А Бондарев его на дух не переносил (сколько раз он схватывался с ним в конце 1950-х – начале 1960-х годов, когда работал в «Литературной газете»!). Подчиняться своему недругу писатель не захотел и ушёл на вольные хлеба.

Ну а Наумов смог довести начатое в 1963–1964 годах дело только в конце горбачёвской перестройки и уже без Алова: премьера «Закона» состоялась лишь в 1989 году и в новых условиях не прозвучала.

* * *

А сам Бондарев, когда был главредом 6-го объединения «Мосфильма», что-то предлагал этому объединению в качестве сценариста? Или там он только руководил, а как сценарист был занят в другом объединении, где шли съёмки по его роману «Тишина»? Судя по всему, писатель после «Тишины» лишь собирался с силами. У него периодически возникали разные идеи, но и только.

Осенью 1964 года, когда в Госкино рассматривался сценарный портфель всех объединений «Мосфильма», одна из редактрис – Зинаида Куторга – доложила, что 6-е объединение ждёт новую работу Бондарева. Предполагается, сообщила она, получить «новый сценарий Ю. Бондарева для ‹режиссёра› Басова „Ответственность“» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 5. Д. 64. Л. 31). Но это сразу насторожило зампреда Госкино Владимира Баскакова. Чиновник тут же уточнил: «Он не имеет ассоциаций с „Тишиной“?» Куторга ответила: «Нет». Но Баскаков не угомонился. «А герои какие, – спросил он, – из „Тишины“?» Куторга ответила уклончиво: «Герои другие, но ассоциации в своих героях Бондарев никогда не избежит». Это ещё больше напугало Баскакова. У него возник новый вопрос: «Это не есть экранизация романа „Двое“?» Куторга сослалась на свой разговор с режиссёром Басовым: мол, нет, новый сценарий Бондарева никак с романом «Двое» связан не будет. Но Баскаков и на этом не успокоился. Его интересовало: поступила ли от Бондарева заявка на сценарий? Тут выяснилось: «Всё ещё в стадии договора». И чиновник успокоился.

Похоже, Бондарев, вскоре узнавший о происшедшем в стенах Госкино допросе с пристрастием Куторги, занервничал. Он понял, что после «Тишины» оказался на опасной тропе и каждое его следующее движение киночиновники будут рассматривать под микроскопом. Он взял паузу, а потом совсем отказался от идеи сценария «Ответственность». В следующий раз речь об экранизации его произведений зашла только в 1972 году, когда режиссер Гавриил Егиазаров снял фильм «Горячий снег».

«Писатель – врач-диагностик»

После выхода повести «Двое» многим в писательском сообществе бросилось, что редакция журнала «Новый мир» и Бондарев неожиданно друг к другу охладели. Нет, ещё какие-то время они продолжали мило улыбаться. Скажем, Бондарев посетил почти все мероприятия, посвящённые 40-летию журнала. В частности, 2 марта 1965 года он отметился на банкете в ресторане Дома журналистов, на котором из авторов «Нового мира» были также Федин, Берггольц, Панова, Виктор Некрасов, Тендряков, Евтушенко, Синявский, Андроников и много кто ещё. Однако прежней теплоты в отношениях большинства сотрудников журнала с Бондаревым уже не было. Разве что зачисленный в 1965 году в штат редакции критик Игорь Виноградов продолжал как ни в чём не бывало обсуждать с писателем разные литературные, да и другие дела.

Но вообще-то со стороны всё выглядело странно. Было впечатление, что редакция «Нового мира» и Бондарев заключили между собой пакт о молчании: «новомирское» начальство перестало его публично где-либо упоминать, а писатель как бы прекратил замечать журнал. А что было тому причиной? Может, Бондарева сильно качнуло вправо и поэтому он стал неугоден либералам из «Нового мира»?

Я нашёл в архивах стенограмму одного из публичных выступлений Бондарева, датированную осенью 1965 года. Писатель тогда был приглашён в Ленинград на симпозиум советских и финских авторов. Он поднял важную тему: для чего его современники пишут книги? А начал Бондарев с азов. «Ведь все великие гении, – напомнил писатель, – уже до нас сказали то, что пытаемся сказать мы. Все проблемы, главные проблемы человечества: жизнь и смерть, любовь и ненависть, добро и зло – были разработаны со всей силой глубокого, ёмкого, острого и оригинального ума ‹…› Однако зло и пороки не исчезли» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Д. 2585. Л. 42).

Бондарев констатировал: изменился мир, но осталась прежней психика человека, его эмоциональная структура, а накопление богатств привело к тому, что люди стали совершенней в проявлении зла. Но самыми страшными проблемами современности он назвал одиночество и равнодушие. Он признался: «Писатель садится за стол не потому, что хочет удивить мир блеском ума, красотами стиля, выбирая ту или иную манеру письма. Писатель садится за стол потому, что писатель должен быть тонко чувствующим инструментом. Писатель, по-моему, – это врач-диагностик и врач лечащий» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Д. 2585. Л. 45).

Еще он заявил: «Для меня существует совесть злая и совесть добрая. По-моему, писатель должен преклоняться или поклоняться одному богу, создавая веру. Этот бог для меня – добрая совесть» (Там же. Л. 47).

А что в этом выступлении Бондарева могло если не напугать, то насторожить «новомирцев»? Да ничего. Уверен, что и Твардовский все эти мысли полностью разделял. Но ведь какая-то кошка между редакцией журнала и Бондаревым все же пробежала. В конце 1966 года над «Новым миром» вновь сгустились тучи. Твардовский не исключал своего увольнения. Он даже попробовал составить список своих прегрешений перед властью. 4 декабря поэт записал в свой дневник:

«1. Овечкин – начало „линии“ „НМ“.

2. Эренбург, Горбатов, Залыгин, Можаев – это всё ошибки „НМ“? Лучше было бы не печатать этих вещей.

3. Солженицын – ошибка?» (Твардовский А. Новомирский дневник. Т. 1. С. 510–511).

Твардовский упомянул ещё Айтматова, Василя Быкова и Кардина, а вот про Бондарева даже не вспомнил. Это как минимум означало, что в середине 1960-х годов Бондарев уже ни у кого в верхах изжоги не вызывал и из-за него у журнала никаких неприятностей в инстанциях возникнуть не могло.

Скорей всего, в тот момент Твардовский уже почти сбросил Бондарева со счетов и больше не держал его в авторах журнала.

А Бондарев как себя вёл? Поздней осенью 1966 года ему сообщили, что Союз писателей собрался обсудить повесть Солженицына «Раковый корпус». Твардовский придавал этому мероприятию огромнейшее значение. Он очень хотел, чтобы литературная общественность поддержала эту повесть, что помогло бы её напечатать в журнале. Но Бондарев не был в числе поклонников таланта Солженицына. Больше того, он полагал, что Солженицын украл у него причитавшуюся ему после публикации «Тишины» славу. Ведь до осени 1962 года именно Бондарев считался первооткрывателем темы культа личности в литературе, а появившаяся в ноябрьской книжке повесть «Один день Ивана Денисовича» всё внимание читающей публики переключила на Солженицына. Естественно, у него осталась обида, притом очень сильная. Тем не менее Бондарев не стал увиливать от собрания, он пошёл на обсуждение, правда, выступать не стал. Писатель отмолчался. А почему? С одной стороны, чтобы своими негативными оценками не подводить Твардовского, а с другой – не идти на полный разрыв с либералами.

Что тут ещё интересно? Я перешерстил все воспоминания сотрудников «Нового мира» и авторов журнала в надежде найти какие-то оценки поведения Бондарева. Однако после публикации повести «Двое» многие «новомирцы» почему-то прекратили его упоминать. О нём перестали рассказывать в своих дневниках и Лакшин, и Кондратович. Исключение составил, кажется, один Игорь Виноградов: он в 1968 году написал восторженное послесловие к книге двух военных повестей Виктора Некрасова и Юрия Бондарева.

Сам же писатель в ту пору вовсю корпел над своим новым романом «Родственники». Он собирался полностью посвятить его послевоенной мирной жизни и ни от кого это не скрывал. Однако его планы не вызвали восторга у соседа по даче – Твардовского. Бондарев впоследствии рассказывал, как однажды на отдыхе в Коктебеле сосед поинтересовался у него: «Что сейчас пишете – о войне?» Бондарев признался: «Нет. Наши дни. Плохо продвигается». И Твардовский не сдержался, выдал ему по первое число. В памяти Бондарева навсегда остались эти упрёки: «Зачем же это вы взялись за наши дни? Модно это, что ли? Вы войну хорошо знаете. Может быть, лучше других. Вы за модой не гонитесь, как один наш молодой громкий поэт, который дух с мухой срифмовать может или постель с растерянностью» (цитирую по изданию: Бондарев Ю. Горький опыт войны. С. 55).

Точку в работе над новой вещью Бондарев поставил летом 1966 года. Однако рукопись писатель понёс не в «Новый мир», не к Твардовскому, а в другое издание – в журнал «Москва», которое занимало совершенно другие позиции, нежели «новомирцы». Напомню, что «Москва» тогда в писательском мире воспринималась как один из оплотов охранительства. Возглавлял этот журнал Евгений Поповкин – писатель небольшого таланта, чей послевоенный лакировочный роман «Семья Рубанюк» никогда Бондареву не был близок.

Что же толкнуло писателя в такое издание? Или он полностью сменил свои убеждения?

Мне думается, Бондарев обратился в «Москву», скорей всего, от безысходности. С «Новым миром» у него, судя по всему, произошла серьёзная размолвка, а другого, равного по значению журнала тогда в стране не было. «Знамя» отталкивало своим подстраиванием под хотелки Агитпропа ЦК. «Дружба народов» даже после смены ортодокса Василия Смирнова на умеренного Сергей Баруздина никак не могла обрести своё лицо. «Молодая гвардия» ударилась в патриархальщину. «Москва» на этом фоне выглядела поприличней других. К тому же у Бондарева нашлись несколько точек соприкосновения с этим изданием. Во-первых, его могла объединить с Поповкиным добрая память о Фёдоре Панфёрове – тот в разные годы помогал пробиваться в печать и Поповкину, и Бондареву. Во-вторых, Поповкин, хоть и всегда крепко стоял на охранительских позициях, периодически демонстрировал свою широту и печатал не только ортодоксов, но и писателей с независимой позицией (что в своё время отличало и Панфёрова).

Однако Бондарева ждал удар. Поповкин передал поступившую рукопись на рецензирование одному из членов редколлегии «Москвы» Аркадию Васильеву, который был близок к тогдашнему руководству Московского горкома КПСС и к Лубянке. Но, как выяснилось, Васильев на дух не переносил Бондарева – и разнёс «Родственников» буквально в клочья.

В своём отзыве Васильев написал:

«У ленинградского студента Никиты Шапошникова умерла мать. За два дня перед смертью она дала сыну письмо к её родному брату, дяде Никиты, живущему в Москве, профессору истории.

Никита в Москве, у дяди, которого он видит впервые и о котором мать ему никогда ничего не рассказывала. Первый вечер Никита провёл в обществе многочисленных родственников, „странно следящих за ним людей“.

В Москве у Никиты два брата. Один двоюродный брат – историк Валерий – живёт с отцом, второй, Алексей, сын Грекова от первого брака, живёт отдельно. Ему под сорок, он фронтовик, капитан. Сейчас он инструктор в автошколе.

Профессор Греков – преуспевающий карьерист, мечтающий стать „членкором“. По суровой оценке Алексея, Греков „краснобай, я его не люблю“. Валерий – представитель „младого племени“, очень ядовитый, даже на юбилейном ужине отца затевает спор с пожилым учёным и выкладывает ему всё, что болтают некоторые молодые люди в кафе ЦДЛ, будучи уверены, что именно они, а не кто-либо другой помогают устраивать жизнь лучше.

Валерий только „треплется“, выражаясь языком его старшего брата, „модничает“, а, по сути, он примиренец, трус и обыватель – просто он любит „предаваться сладострастию болтовни“.

Алексей рассказал Никите о том, что профессор Греков (его родной отец) в 1937 году написал на мать Никиты, уже находящуюся в тюрьме, „Объяснительную записку“, в которой оклеветал мать Никиты, а заодно и её мужа полковника Шапошникова. Сестру Греков обвинил в антимарксизме, а зятя в обыкновенной контрреволюции. Отец Никиты погиб, а мать выжила, была реабилитирована. С родным братом-предателем она встретилась только один раз, крупно поговорили (по словам Алексея) и разошлись. И только перед смертью, кстати по непонятным причинам, она обратилась к братцу с письмом.

Никита под свежим впечатлением рассказал обо всём услышанном от Алексея Валерию. Валерий ночью вскрыл сейф отца (профессор дома имел сейф, иначе бы не вышел сюжет) и нашёл копию „Объяснительной записки“, которую его отец сочинил на родную сестру в 1937 году.

Потом оба они – Валерий и Никита – напились, пьяный Валерий сел за руль… Короче говоря, погибли оба. Правда, в конце повести Алексей что-то буркнул своей жене про Никиту: „Есть маленькая надежда“.

На самых последних страницах происходит тягостное объяснение между Алексеем и отцом.

Замешано густо.

Ради чего и во имя чего всё это написано? Не надо клеветать, в том числе и на своих близких? Ясно, что Ю. Бондарев сочинил роман не во имя этой цели. Для чего же?

Вот что говорит „самый положительный“ герой романа Алексей. „Сейчас, брат, модно стало говорить: 'Не сыпьте соль на раны'. А что это значит? Это значит мы устали от воспоминаний культа, не трогайте, не ворошите старое, всё ведь объяснено, всё утрясено? Пытаемся затянуть чистыми бинтами раны, а раны под бинтами всё кровоточат!“

Вот это главное. Ради этого и написан роман. Долой бинты!

Разберёмся в этой позиции, хотя я заранее предвижу, что меня отнесут к тем, кто „бинтует“. Кого автор подключает под это местоимение „МЫ“? Кто прячет „кровоточащие раны“ под бинтами? На самом деле, КТО эти МЫ? И далее, если терапевтическое лечение – чистые бинты – не помогает, стало быть, надо прибегнуть к хирургии. Алексей прибегнул, но, желая отсечь болезнетворное существо отца, погубил две жизни. Хороша хирургия!

„Всё объяснено, всё утрясено!“ Это ироническое замечание Алексея тоже стоит исследовать. Я буду грубо прямолинеен. Партия не один раз – и в решениях, специально вынесенных по ликвидации последствий культа личности, в решениях съездов, пленумов ЦК говорила прямо и откровенно о том, что происходило в стране. Острить на эту тему, по-моему, не стоит. Возможно, кого-то всё сделанное партией по этому поводу не устраивает, кто-то хочет более крутых мер – хирургии.

Брат оклеветал сестру. Очевидно, из-за страха за собственную жизнь, из-за боязни за свою карьеру, которая может не выйти. Ю. Бондарев на этом ставит точку – оклеветал и всё, а потом жил, продвигался по службе, женился, растил детей, богател. Совесть его не мучила, и только вот теперь пришла запоздалая расплата за предательство.

А что толкнуло Грекова на этот страшный поступок? Только страх, только инстинкт самосохранения? Но об этом уже много писалось, а нового в тему „культа“ Ю. Бондарев ничего не принёс.

Поговорим об Алексее. Почему он так поздно взялся разоблачать отца? Что ему мешало сделать это раньше? И почему Алексей орудием для этого разоблачения избрал сначала Никиту, а потом Валерия? Он же мог предполагать, как это на них подействует? Или не предполагал?

Всё темно, всё неясно, всё предположительно – толкуй как хочешь!

Родственников у Никиты много. Автор это подчёркивает – много. Допустим, тут автор прав: сам Греков – личность подлая, и его сестра не хотела иметь с ним никакого дела. Возможно, мать Никиты не хотела по каким-либо причинам иметь дело и с другими родственниками. Но почему же все эти родственники (а роман так и назван – „Родственники“, а не „Греков“), впервые видя Никиту, „странно следят за ним“. Что он – зачумленный? До сих пор он для этих людей – сын врага народа? Это, что ли, хотел сказать автор, наделяя „родственников“ чудовищными, людоедскими качествами?

В романе многое не от жизни, а от заранее нарисованного положения. Да простит меня Ю. Бондарев, но, если бы Никита – молодой человек, в 1966 году вместо того, чтобы лично вручить письмо покойной матери своему дяде, послал его по почте, романа бы писать было не надо!

В таком виде роман Ю.Бондарева в „Москве“ печатать не советую!» (РГАЛИ. Ф. 2931. Оп. 2. Д. 13. Л. 7–10).

К слову: одновременно Аркадий Васильев придрался к рукописи второй книги романа Елизара Мальцева «Войди в каждый дом» и потребовал от автора многие сцены переписать. На писательских кухнях гадали, с чем это было связано: с художественной беспомощностью прозы Мальцева, усилившимся уклоном писателя влево или приятельскими отношениями романиста с Бондаревым (как уже говорилось, они вместе в начале 1960-х годов создавали на «Мосфильме» шестое творческое объединение писателей и киноработников).

И как поступил Поповкин? Он дал своим сотрудникам команду помочь Мальцеву довести роман до ума и отправить его в набор, а «Родственников» приказал вернуть автору. И что в той ситуации оставалось делать Бондареву? В глубине души он, видимо, рассчитывал на поддержку соседа по даче – Твардовского. Тут ещё и подходящий случай представился: они в начале 1967 года пересеклись в Красной Пахре на дачных аллеях. Разговор зашёл о предстоявшем 50-летии Великого Октября. Твардовский считал, что власти юбилейную политику затянут не на один год. По ходу разговора Бондарев не удержался и намекнул на свою вещь. Он потом привёл в одной из миниатюр фрагмент состоявшегося разговора.

«– А я думал сходить наверх, поговорить насчёт своей повести, которую не печатают. Я говорю о „Родственниках“.

– Бессмысленно. В частном случае никто ничего не решит. Я уж знаю. Понюхал эти коридоры. Ради всех вас, может быть. Знаете письмо о Байкале, подписанное полсотней академиков? Ну так вот. Не знаете?

– Не знаю подробностей.

– Подробности печальны. А что похудели? Работаете много? Курите?

– Курю. Иногда полторы пачки. А вы бросили?

Твардовский достал сигарету, помял её в больших пальцах, закашлялся:

– И до двух пачек обходится» (Бондарев Ю. Горький опыт войны. С. 57).

Из этого разговора Бондареву окончательно стало ясно, что на «Новый мир» рассчитывать не стоило, поэтому он пошёл на поклон к своим недавним оппонентам.

На что писатель надеялся? Ведь повесть «Родственники» касалась темы культа, а главный редактор журнала «Октябрь» Всеволод Кочетов никогда не скрывал своего сталинизма (вспомним, как ему страшно не понравился бондаревский роман «Тишина»). Я думаю, что Бондарев рассчитывал на более глубокое прочтение Кочетовым его рукописи.

Аркадий Васильев, а вслед за ним и Поповкин, подошли к оценке «Родственников» примитивно. Стоило им обнаружить в рукописи упоминание репрессий, они сразу задрожали, ибо инстанции после скандалов с «Одним днём Ивана Денисовича» Солженицына, по сути, наложили на эту тему табу. Опубликованный в «Москве» «Барельеф на скале» Андрея Алдан-Семёнова, отсидевшего 15 лет на Колыме, оказался исключением. Но не потому, что кто-то в партаппарате или в цензуре что-то проморгал. Просто Агитпроп ЦК устроили трактовки Алдан-Семёнова, который винил в случившемся не систему, а отдельных людей и выдавал репрессии за отдельные перегибы, которые не смогли затормозить поступательного движения советского общества.

Бондарев посмотрел на трагическое прошлое с других позиций – он стал доискиваться до причин репрессий. И тут сначала возникла тема доносительства, причём не только далёких друг от друга людей, но и близких родственников. Но, как выяснилось, людьми далеко не всегда двигали зависть к чужим успехам или страх. Бондарев столкнулся с таким явлением, как перерождение. Он пришёл к мысли, что в 1930-х годах часть руководства страны – да и на более низких уровнях общества – по сути, предала интересы революции и народа и перековалась в ревизионистов, задумала всё отыграть назад, за что и поплатилась. Кочетову такая необычная для того времени трактовка показалась весьма любопытной. Именно поэтому он распорядился готовить «Родственников» к печати, а отнюдь не потому, что собрался переходить на антисталинские позиции.

Если угодно, в 1966 году сталинист Кочетов нашёл много общего у антисталиниста Бондарева. Две противоположности стали сближаться.

Но в самый неподходящий момент неожиданно вмешалась цензура. «Говорят, – записал 11 января 1967 года в свой дневник сотрудник „Нового мира“ Лев Левицкий, – цензура высадила из готовящихся номеров „Москвы“ и „Октября“ романы Бондарева и Елизара Мальцева».

Но за Мальцева сразу заступился Поповкин. Главред «Москвы» всё быстро уладил. Правда, Мальцеву пришлось ради напечатания своей вещи кое-чем всё-таки пожертвовать. Но ему важнее было не сохранить в своём тексте каждую запятую, а опубликоваться.

С Бондаревым всё оказалось сложнее. Его сближение с Кочетовым совпало с обострением в журнале «Октябрь» внутриредакционных отношений. «Поговаривают, – писал в своём дневнике Левицкий, – что в редакции „Октября“ раскол. Панфёровцы (Бубеннов, Бабаевский и кто-то ещё из этой компашки) восстали на Кочетова и на тех, кого он привёл с собой. Кто-то радуется этому. Разброд во вражеском стане».

При этом сам Бондарев для многих продолжил ассоциироваться с писателями «новомирского», а не кочетовского направления. Подтверждение тому можно найти хотя бы в текстах убеждённого либерала Вениамина Каверина. Готовясь весной 1967 года к очередному съезду писателей, он составил целый список сторонников самой сильной, по его мнению, линии в современной литературе. И кого он в него включил? Александра Солженицына, Виталия Сёмина, Юрия Домбровского, Георгия Владимова, Сергея Залыгина, Александра Бека, Ирину Грекову и Юрия Бондарева. Каверин всех их считал по духу убеждёнными «новомирцами», хотя Бондарев из этого выстроенного Кавериным ряда уже сильно выбивался. Он ведь неслучайно сразу после писательского съезда зачастил в редакцию «Октября». И не только потому, что ему негде стало печататься – его всё больше привлекала и увлекала борьба Кочетова с ревизионизмом.

Судя по всему, бодания Кочетова с цензурой вокруг «Родственников» шли весь 1967 год. Первоначально, надо полагать, все инстанции были против публикации бондаревской повести в любом виде. Но, видимо, потом была достигнута договорённость о возможных уступках после празднования 50-летия Советской власти.

Лёд тронулся, надо полагать, весной 1968 года. Из чего я исхожу? Дело в том, что 28 марта того года Бондарев подал заявку в издательство «Молодая гвардия» на выпуск сборника своих статей по вопросам литературы. И что решили издатели? Спустя пару месяцев завредакцией прозы Зоя Яхонтова доложила главреду Валентину Осипову: «Разговор с автором ‹состоялся› по телефоу 14.V.68 г. Данное предложение отвергуто, предложено дать новую повесть с переизданием какой-либо вещи. Ю. В. Бондарев обещал вернуться к вопросу о новой повести после опубликования её в журнале „Октябрь“» (РГАСПИ. Ф. М-42. Оп. 2. Д. 402а. Л. 24).

Смотрите: писатель сам весной 1968 года назвал место предполагавшейся публикации его повести – журнал «Октябрь». Однако и в 1968 году «Родственники» в «Октябре» так и не появились. Почему? Разгадку я нашёл в ходе своей беседы с Бондаревым весной 2015 года (фрагмент из неё потом был напечатан в еженедельнике «Литературная Россия», правда, с некоторыми ошибками). Я тогда поинтересовался у писателя: «У какой Вашей книги самая сложная судьба?» И он ответил: «Я в середине 60-х годов написал роман о молодёжи. У меня уже к тому времени было имя. У всех на слуху были мои военные повести и „Тишина“. И один человек из ЦК мне сказал: потерпи хотя бы годика два. Почему? Что должно было за это время случиться, я не знал. Видимо, ожидался какой-то перелом».

Я пробовал уточнить у Бондарева: кто же был этим человеком? Даже сам его фамилию назвал – Игорь Черноуцан. Почему именно этого функционера? Просто к весне 2015 года я неплохо изучил кадровый состав аппарата ЦК и перебрал в памяти всех сотрудников, которые в той или иной степени занимались вопросами Союза писателей, литературных журналов и художественной литературы. Первым у меня всплыло имя инструктора отдела пропаганды ЦК Владимира Ерёменко, поскольку именно он с 1968 года курировал в секторе журналов «Новый мир» и «Октябрь». Но у него в аппарате ещё не имелось серьёзного веса. Другое дело – Черноуцан. Это был матёрый аппаратчик. Он отлично ориентировался не только в текущем литпроцессе, а знал все подводные течения в Союзе писателей и входил в кабинеты многих секретарей ЦК. Черноуцан, безусловно, обладал различной конфиденциальной информацией. Кстати, ходили слухи, что в аппарате ЦК его считали главным специалистом по сталинской теме. Кроме того, он ещё в 1950-е годы, сразу после смерти Сталина, по поручению Агитпропа работал с рукописями Михаила Шолохова и якобы выправлял в них некоторые куски, связанные с именем Сталина.

Однако Бондарев не подтвердил, но и не опровергнул мою догадку. И вообще ничего уточнять не стал. Почему?

Когда я перечитал «Родственников», то ещё больше убедился в верности своего предположения. Давайте говорить начистоту – антисталинский пафос в «Родственниках» присутствовал. Может, не так сильно, как в романах «Тишина» и «Двое», но присутствовал. Писатель и в «Родственниках» не отрицал, что Сталин – злодей, сломавший тысячи судеб. Однако когда Бондарев закончил эту вещь, положение в стране вновь кардинально изменилось. Вместо Никиты Хрущёва у власти встал Леонид Брежнев. Среди охранителей началось оживление. Большая часть старого литературного генералитета воспряла. У неё появились надежды на реабилитацию имени Сталина. Именно поэтому она воспротивилась публикации «Родственников» Бондарева, а не потому, что кто-то увидел в этой повести художественные просчёты.

Другое дело, что в правящей верхушке единой консолидированной точки зрения по сталинскому вопросу долго выработать не могли. Часть советского руководства стояла на том, что решения ХХ и ХХII съездов партии в отношении оценок Сталина должны были в полной мере сохранить свою силу. За это, в частности, выступал секретарь ЦК по пропаганде Пётр Демичев, который безжалостно продолжал вычищать все идеологические отделы ЦК от затаившихся сталинистов. И всё это, несомненно, хорошо было известно Черноуцану. Видимо, он не сомневался, что готовившийся ХХIV съезд КПСС должен серьёзно одёрнуть те группировки, которые из всех сил стремились возвратить сталинизм. Не поэтому ли он и намекнул Бондареву, что нужно немного подождать?

Я не исключаю, что планы Демичева и стоявших за ним людей по дальнейшему выкорчёвыванию из власти сталинистов были известны и некоторым охранителям. И чтобы не допустить такого, консерваторы попытались консолидироваться. Что только они не предпринимали, в том числе и на литературном фронте! Видные охранители задействовали в своих целях даже консервативную часть редакции журнала «Октябрь».

Приведу такой пример: 24 марта 1969 года ортодоксальные литфункционеры организовали в Московской писательской организации обсуждение современной военно-патриотической литературы. Инициаторы этого мероприятия публично заявили, что планируют поддержать новых авторов, обратившихся к армейской теме. Но кого они хотели провести? Все понимали, что цель у организаторов другая – в очередной раз осудить то направление в литературе, которое связывалось прежде всего с именами Бондарева и Бакланова. Один из участников обсуждения Михаил Халдеев (он на тот момент занимал важный пост редактора журнала ЦК КПСС «Партийная жизнь») прямо сказал, что данное направление имело «чисто буржуазный, нигилистический характер» (РГАЛИ. Ф. 619. Оп. 4. Д. 114. Л. 19). И кто одним из первых поддержал Халдеева? Замглавреда «Октября» Пётр Строков. Он с гордостью заявил: «К утверждению той или иной литературы, о которой шла речь, „Октябрь“ руку не приложил» (там же. Л. 23). Нашёл чем хвастаться! При этом Строков отлично знал, что в это же самое время «Октябрь» собирался печатать новую вещь проклинавшегося всеми на данном мероприятии Бондарева. Что всё это означало? Влиятельные охранители до последнего пытались поставить перед Бондаревым шлагбаум в своих журналах.

«Родственники» Бондарева впервые были напечатаны лишь в 1969 году в августовском номере. И на них самыми первыми накинулись не либералы, а охранители. Новый редактор журнала «Москва» Михаил Алексеев тут же заказал работавшей у него Диане Тевекелян разгромную рецензию. И та не подвела шефа: она обвинила Бондарева в «искусственной обеднённости картины, в ходульности и безжизненной схематичности» («Москва». 1970. № 1).

А справедливы ли были эти нападки? Не сводил ли Алексеев руками Тевекелян старые счёты с Бондаревым, а заодно и с Кочетовым? Напомню: Алексеев в середине 1950-х годов работал у Кочетова в «Литературной газете» и возглавлял там раздел русской литературы, и в этом разделе постоянно наскакивали на первые военные вещи Бондарева и его тогдашнего друга Бакланова, а сам Алексеев тогда весьма яростно защищал отъявленных ортодоксов. А весной 1959 года Алексеева из газеты вышибли, и на его место пришёл Бондарев, который не стеснялся во всех коридорах поругивать предшественника и даже издеваться над его беспомощными повестями. Алексеев, конечно, не пропал – он вскоре очень хорошо устроился под крылышком Анатолия Софронова в «Огоньке». Но писать лучше не стал, о чем Бондарев не раз прямо говорил в своём кругу.

Ещё Алексеева не устраивали тогдашние взгляды Бондарева. Он считал его либералом, а сочувствия к либералам у него никогда не было. Впоследствии на политическом и литературном полях многое изменилось, Алексеев и Бондарев вынужденно стали союзниками, но это не означало, что Бондарев признал в Алексееве большого художника. Сблизившийся в «нулевые» годы с Бондаревым Александр Арцибашев, в разные годы работавший и в журнале «Москва», и в аппарате ЦК КПСС, как-то передал писателю бурчание своего бывшего шефа: мол, он столько раз печатно восхвалял Бондарева, а ответных благодарностей так и не дождался. Бондарев на это деликатно заметил: «С Алексеевым мы в общем-то были в хороших отношениях, но, действительно, разные интересы. Сближает родство душ. Увы, этого не было» (Наш современник. 2009. № 3).

Выход номера журнала «Октябрь» с «Родственниками» совпал с обострением литературной борьбы. Охранители не стерпели очередной выпад «новомирцев» в свой адрес и дали своим оппонентам отпор на страницах «Огонька». Началась ожесточённая публичная перепалка. А Кремль очень не любил, когда внутренние дрязги переходили в публичную плоскость. Но как можно было унять дерущихся? Власть пригрозила скандалистам увольнениями, пошли слухи даже о возможном снятии Твардовского. Либералы, когда услышали об этом, бросились на защиту своего кумира.

Спустя много лет Григорий Бакланов, когда-то очень друживший с Бондаревым, рассказал: «В „Огоньке“ напечатано было омерзительное письмо деревенщиков против Твардовского. И началась травля. Ю. Трифонов пришёл ко мне с письмом в защиту. Пошёл он и к Бондареву (а все они, Трифонов, Бондарев и Бакланов жили в одном и том же дачном посёлке на Пахре. – В. О.). Тот жался-мялся и вот что вписал как непременное условие» (РГАЛИ. Ф. 3297. Оп. 1. Д. 80. Л. 31-а).

Что же вписал Бондарев? Бакланов сохранил листочек с уточнениями Бондарева. Читаем: «В то время, как советские писатели, будучи первыми помощниками партии, отвечают за новую коммунистическую мораль и несут ответственность не только перед нашими современниками, выступления „Огонька“ и вышеназванных газет, грубый развязный тон, напоминающий времена, ушедшие в прошлое, поношение имени советского поэта – вызывает по меньшей мере возмущение и протест».

Этот текст Бондарев написал собственноручно, ручкой с зелёной пастой. Однако Бакланов не стал вносить поправки Бондарева. «Конечно, – вспоминал он, – мы плюнули и отнесли своё письмо в „Литературку“, которое напечатано не было».

Кстати, слухи о письме в защиту Твардовского вскоре дошли и до «новомирцев». Более того, им показали копию обращения писателей в инстанции. «В копии, – отметил в своём дневнике многолетний зам Твардовского – Алексей Кондратович, – нет подписей, и надо будет узнать у А.Т. или у того же Гриши Бакланова, кто подписал: кажется, Нагибин, Антокольский, Бондарев – после больших колебаний, и это тоже понятно: только что появилась повесть Бондарева в „Октябре“» (Кондратович А. Новомирский дневник. М., 2011. С. 769).

Сегодня историю с письмом группы писателей в защиту Твардовского можно трактовать по-разному. Кто-то может упрекнуть Бондарева: почему он не так смело себя повёл? Но надо ли? Вернёмся к реалиям 1969 года. Неужели кто-то верит, что сделанные Бондаревым оговорки при подписании письма могли бы его в случае чего спасти? Писатель сделал главное: публично вступился за оказавшегося в опале Твардовского. И этот факт не ускользнул от внимания бдительных партаппаратчиков. Это Бондареву могло стоить дальнейшей карьеры.

К слову: думается, что какую-то взбучку писатель за свою подпись всё же получил, но не на собраниях, а скорее всего, за закрытыми дверями и, видимо, на уровне завсектором литературы отдела культуры ЦК КПСС Альберта Беляева. И выводы он для себя, похоже, сделал – стал более осмотрительным. И когда в начале 1970 года Твардовского всё-таки выдавили из «Нового мира», он уже никакие протестные письма не подписывал, в отличие даже от Елизара Мальцева.

Тут следует добавить, что Бондарев, конечно же, никогда не забывал, как Твардовский его в разные годы поругивал. Оба писателя уже давно были друг другу по многим позициям чужды. Другое дело, что Твардовский никогда и нигде об этом не говорил. А почему? По одной простой причине: Бондарев его никогда сильно не интересовал. Он не входил в его круг. Это вообще был не него уровень. А Бондарева это очень сильно задевало – он-то считал себя равным Твардовскому. И годы спустя писатель придумал причину своей размолвки с поэтом. Бондарев написал, что их надолго развело отношение к Бунину: мол, Твардовский в первом варианте своего предисловия к девятитомнику Бунина, говоря о последних годах его жизни, возвёл на классика напраслину. Думается, тут Бондарев слукавил. Причины охлаждения в их отношениях были совсем другие.

Думаю, что уклонение от дальнейшей борьбы за Твардовского окончательно привело к разрыву отношений между Бондаревым и ранее близкими ему «новомирцами» Владимиром Лакшиным и Игорем Виноградовым. В беседах с вдовой Лакшина Светланой Николаевной меня в том числе интересовало, на чём в своё время сошлись её муж и Бондарев и почему они разбежались в разные стороны. Но Светлана Николаевна, в деталях помнившая, как ссорились Лакшин и Виноградов и что не поделил Лакшин с тремя сотрудницами «Нового мира» – Калерией Озеровой, Анной Берзер и Ириной Борисовой, – ничего не могла рассказать о взаимоотношениях между Владимиром Яковлевичем и Бондаревым. По её словам, Лакшин дома никогда, ни в 1960-е годы, ни после Бондарева даже не упоминал, а почему, она об этом даже не задумывалась.

Вообще, Бондарев после того, как сблизился с Кочетовым, в чём-то изменился. До сих пор остаётся открытым вопрос: пересмотрел ли он своё отношение к каким-то вещам под влиянием открывшихся ему новых фактов или просто учуял новые веяния и попытался к ним приспособиться?

Позднее примкнувший к диссидентам критик Феликс Светов считал, что в Бондареве возобладало карьеристское начало. Он вспоминал, как начинал писатель. «Бондарев, красиво пришедший в литературу в повестями о войне, полемически утверждавшими высокую правоту окопного взгляда перед обзором, открывающимся из окон генштаба, пошёл ещё дальше в романе, в котором он сказал по тем временам весьма сильно о трагедии послевоенного сталинского времени» (Светов Ф. Опыт биографии. М., 2006. С. 303). И критик отказывался понимать, зачем прозаик круто повернулся вместе со временем, побежал впереди начальства и шагнул из «Нового мира» в «Октябрь». После долгих размышлений он пришёл к выводу, что писателем двигала расчётливость.

Светов писал по поводу Бондарева: «Эволюция стремительная и любопытная, в которой так полно виден этот по-женски чуткий к дуновениям конъюнктуры невысокого разбора беллетрист, достаточно трезвый и хваткий, чтобы выстраивать свои сочинения всякий раз на полшага впереди очередного, сверху идущего порыва ветра. Чисто литературное поражение Бондарева было бы неизбежно даже при большем даровании: он оказался чуть впереди ветра, дунувшего в противоположную сторону, опередил откровенных мракобесов, с готовностью принялся оформлять столь радикальное и одновременно стремительное изменение своего мироощущения».

Но во всём ли Светов был прав?

Что тут ещё важно отметить? После случившихся в начале 1970 года в «Новом мире» перемен Бондарев ещё какое-то время продолжал для многих либералов оставаться своим. Он поддерживал добрые отношения и с удовольствием общался, в частности, с Лазарем Лазаревым и Александром Борщаговским. Изгоем для либералов писатель стал намного позже.

Настоящее искусство

До сих пор мы не имеем полного представления о том, у кого именно и как возник замысел киноэпопеи «Освобождение». Есть только общее понимание, что у истоков всего стоял кинорежиссёр Юрий Озеров. Его в своё время очень сильно задел американский фильм «Самый длинный день» о вторжении англо-американских войск в Нормандию. В этой картине чётко проводилась мысль, что разгром гитлеровской орды в Европе начался только летом сорок четвёртого года – с момента высадки наших бывших союзников на северо-западе Франции. А ведь решающую роль в освобождении Европы сыграла прежде всего Советская Армия. Запад этот факт всячески замалчивал, если не сказать больше – игнорировал.

В преддверии празднования 20-летия Великой Победы Озеров, сам прошедший дорогами войны, стал везде, где только можно, продвигать идею ответа американским фальсификаторам. Он обошёл многие кабинеты киностудии «Мосфильм», Госкино, Министерства обороны и ЦК КПСС и везде увлечённо доказывал, что наша страна просто обязана снять свою масштабную картину о войне. У него уже и название имелось для этого фильма: «Освобождение Европы». Но спустя годы часть лавров приписал себе литератор Оскар Курганов. «Замысел этого цикла, – писал он 30 сентября 1971 года в своей автобиографии, которая предназначалась для Комитета по Ленинским и Государственным премиям, – был предложен мною и Ю. Озеровым, когда мы вместе работали в 1-м творческом объединении „Мосфильма“» (РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 2. Д. 639. Л. 38 об.).

А как было на самом деле? Всему предшествовало письмо в инстанции трёх человек: писателя Аркадия Первенцева и уже упоминавшихся Курганова и Озерова. В нём предлагалось создать двухсерийный фильм «Освобождение Европы». Это письмо сразу после празднования 20-летия Победы в мае 1965 года попало к председателю Комитета по кинематографии Алексею Романову, который отправил его на заключение главному редактору сценарно-редакционной коллегии ведомства Александру Дымшицу.

Почему главному киноначальнику особенно было важно мнение этого чиновника? Ведь Дымшиц не был большим специалистом в области кино. Что-то отредактировать, да и то не в плане стилистики, а по части подгонки текстов к партийному курсу, он ещё мог. А написать качественный собственный сценарий – это было для него невыполнимой задачей. Но Романов знал, чем занимался Дымшиц в войну и после Победы: контрпропагандой. Он четыре года провёл в послевоенной Германии, в зоне, за которую отвечала Советская военная администрация. Он регулярно общался с руководством Восточной Германии и представителями наших союзников, изучал настроения разных слоёв общества на Западе и имел представление о том, как можно эффективно противостоять западной пропаганде.

«Заявка тт. Первенцева, Курганова и Озерова, – доложил Романову 17 июня 1965 года своё мнение Дымшиц, – является, конечно, совершенно предварительным документом. Она, после консультации историков и военных, безусловно претерпит множество изменений. Пока ещё не ясно, нужно ли связывать эпизоды сквозными фигурами отдельных персонажей (и какого рода могут быть такие персонажи, если их вводить в сценарий)? Весьма вероятно, что фильму может быть предпослан своего рода пролог, говорящий о временном порабощении большой части Европы гитлеровцами, о Советском Союзе, как оплоте и надежде народов Европы. Вряд ли следует связывать „Заговор 20-го июля“ против Гитлера с подпольной героической борьбой немецких коммунистов. Не убеждён, что в этом фильме необходим показ деятельности союзнического командования, – но это вопрос спорный, подлежащий специальному обсуждению» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1294. Л. 1–2).

Обратим внимание, как в заявке и заключении Дымшица перечислялись фамилии инициаторов фильма. На первом месте стояла фамилия Первенцева – почему?

Озеров всё тонко рассчитал. Он, конечно, к тому времени уже не был подмастерьем. На его счету имелось несколько фильмов, в частности «Сын», «Кочубей» и «Фуртуна», которые получили неплохую прессу. И тем не менее это были не те картины, что могли обеспечить их создателю громкое имя. Правда, Озеров в своё время оказал неоценимую помощь чекистам. Как рассказывал уже осенью 2010 года один из руководителей легендарной группы спецназа КГБ «Альфа» Александр Филатов, режиссёр в 1962 году подсказал сотрудникам органов госбезопасности, как лучше смонтировать оборудование для ведения конспиративной фотосъёмки попавшего под колпак многих разведок Олега Пеньковского. Но опять-таки, оказанное Озеровым содействие чекистам вряд ли могло стать решающим аргументом для партаппарата и киноначальства в решении вопроса о том, отвечать нашей стране на лживый американский фильм «Самый длинный день» и, если да, то кому это следовало поручить – Озерову или более крупной фигуре. Именно поэтому Озеров решил прикрыться авторитетом Первенцева, по чьему сценарию он в 1958 году снял фильм о Гражданской войне «Кочубей».

Естественно, Озеров был в курсе связей Первенцева в верхах. Дело в том, что когда только началась работа над фильмом «Кочубей», в процесс попытался вмешаться тогдашний заместитель заведующего отделом культуры ЦК КПСС Борис Рюриков, который считался очень влиятельным в партаппарате фигурой. Партчиновник усомнился: а был ли Кочубей действительно народным героем и не выступал ли он в Гражданскую войну против красных? Под давлением Рюрикова киношное начальство хотело запретить Озерову съёмки, но Первенцев тогда спас картину. Он задействовал все свои связи и пробился к руководству Министерства обороны, которое встало на сторону писателя и осудило попытки Рюрикова очернить героя. Но самое главное: Первенцев, не скрывавший родства с Маяковским, – он приходился поэту троюродным братом – вышел через поклонника Маяковского Владимира Воронцова на главного партийного идеолога Михаила Суслова, после чего Рюрикову пришлось надолго затаиться. Видимо, Озеров надеялся, что связи Первенцева могли ему пригодиться и в новом проекте.

Вполне объяснимо, почему Озеров включил в заявку Оскара Курганова. Во-первых, тот в каком-то роде приходился ему одним из начальников: в 1-м творческом объединении «Мосфильма», в котором Озеров числился, он занимал должность главного редактора.

Вообще этот человек был очень странным. Курганов ещё до войны попал в главную газету страны – «Правду». После войны критик и любимец Агитпропа ЦК ВКП(б) Владимир Ермилов взял его к себе в «Литературную газету» и поручил вести международный раздел, рассчитывая на его связи в верхах освобождённых от фашистов стран Восточной Европы. Но в 1949 году Курганов оказался под прицелом группировки Николая Грибачёва и Анатолия Софронова. Его обвинили в космополитизме, кроме того, выяснилось нэпмановское прошлое его отца. Симонов отстоять своего сотрудника не смог, и Курганов с трудом устроился в многотиражку «Московский строитель». Окончательно опала для него закончилась лишь в начале 1960-х годов. Кстати, на «Мосфильме» он оказался вовсе не случайно: за него попросили очень серьёзные люди.

Разумеется, Озерову это было известно. И когда он решил включить Курганова в свою команду, то, видимо, рассчитывал и на его связи в верхах.

Дымшиц предложил включить задуманный Озеровым фильм в план производства на 1967 год. Но уже на той стадии было очевидно, что «Мосфильм» своими силами вряд ли бы справился со столь масштабным проектом. Тут нужна была помощь и Минфина, и армии, и историков, и многих других. А для этого требовалось одобрение инстанций.

2 сентября 1965 года министр обороны СССР Родион Малиновский, председатель Госкино Алексей Романов и начальник Главпура Андрей Епишев обратились с соответствующей просьбой в ЦК КПСС. «Но советское киноискусство, – доложили они партийному руководству, – ещё не выступило с масштабными художественными произведениями, освещающими последний, победоносный период Великой Отечественной войны, отличающийся особым, небывалым в истории размахом военных событий ‹…› Этот важнейший исторический этап ещё ждёт своего художественного воплощения ‹…› В связи с этим Министерство обороны СССР и Государственный комитет Совета Министров СССР по кинематографии вносят предложение о создании масштабного широкоформатного художественного фильма „Освобождение Европы“ ‹…› Фильм предполагается поставить на киностудии „Мосфильм“ ‹…› В съёмках фильма, на наш взгляд, должны будут также принять участие и творческие работники ряда социалистических стран ‹…› Опыт работы над фильмом „Война и мир“ показывает, что создание таких масштабных произведений, на которые должны быть затрачены большие средства (затраты потом вполне окупятся, и фильм принесёт прибыль), а также более длительное, чем обычно, время для съёмок, требуют решения Правительства по ряду организационных и финансовых вопросов» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1294. Л. 6–7).

Подготовка проекта соответствующего постановления Совета Министров была поручена руководству «Мосфильма». Но оно не знало, как составлялись подобного рода документы. Студийное начальство посчитало, что достаточным будет застолбить несколько позиций. Первое: зафиксировать участие иностранцев в создании фильма «на условиях оказания взаимных услуг, без валютных затрат. Второе. Заполучить из бюджета 75 тысяч рублей на предварительные работы до запуска фильма в подготовительный период в пределах до 75,0 тыс. рублей». Третье. Прописать выделение для съёмок необходимого количества войск и военной техники. И четвёртое. Предусмотреть средства для оплаты сценаристов. Этот пункт процитирую полностью: «выплатить коллективу авторов, привлечённых к написанию литературного сценария фильма „Освобождение Европы“ авторский гонорар в сумме до 30,0 тыс. рублей» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1294. Л. 8).

Забегая вперёд, скажу, что в правительстве потом сумму гонорара сценаристам срезали до 25 тысяч, но предусмотрели еще оплату военных консультантов в размере 12 тысяч. Тут надо определиться с тем, насколько большой был запрошен гонорар. Как правило, «Мосфильм» за создание сценария односерийной картины платил шесть, иногда восемь тысяч рублей (а в написании сценария могли участвовать два, три и более человек, и вся сумма делилась на количество сочинителей). Когда же дело касалось двухсерийного фильма, размер гонорара обычно увеличивался в полтора раза и доходил до 12 тысяч рублей. Здесь же шла речь о сумме в 30 тысяч. Но на «Мосфильме» ещё не знали, сколько человек будут писать сценарий «Освобождения Европы». Не был определён и поимённый состав сценарной группы.

Впервые в официальных бумагах имена сценаристов замелькали весной 1966 года (если не считать поданной годом ранее заявки в Госкино). 23 марта председатель Госкино А. Романов, когда просил главного чекиста страны Владимира Семичастного оказать помощь создателям фильма «Освобождение Европы», указал двух сценаристов – Ю. Бондарева и О. Курганова (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1294. Л. 22).

А куда же делся Первенцев? Он, видимо, уже оказался не нужен. Мне думается, что сошлись два момента. Первое: Первенцев, когда подошло время вплотную браться за написание сценария, понял, что вряд ли смог бы осилить столь сложную тему и ярко отразить освободительную миссию советской армии. Он не владел в полном объёме материалом, а погружаться в архивы ему было уже сложно. Как художник Первенцев, видимо, к тому времени уже выдохся. И второе: писатель, похоже, утратил прежнее влияние. В верхах к нему успели охладеть: уж слишком резко он стал высказываться о власти.

На смену Первенцеву пришёл Юрий Бондарев. К слову, некоторые его тогдашние приятели настойчиво советовали ему уклониться от участия в проекте Озерова. Лазарь Лазарев рассказывал, как долго пытался убедить товарища в это дело не встревать. «Я, сославшись на Симонова и Некрасова, – вспоминал Лазарев, – отговаривал его ввязываться в эту историю: „Нахлебаешься дерьма…“» (Лазарев Л. Записки пожилого человека. М., 2005 С. 186).

Но ничего ли критик не напутал? Дело в том, что сам Симонов тогда очень плотно работал над своими фильмами о войне и отказываться от них не собирался, хотя, пользуясь терминологией Лазарева, дерьма нахлебался по полной (сколько ему палок вставляли и в Минобороны, и в цензуре, да и в ЦК!). Другой вопрос: почему Симонов не пытался отговорить от участия в проекте Озерова Курганова, которого он отлично знал ещё с сороковых годов и всегда высоко ценил? Похоже, Лазарев задним числом многое понавыдумывал.

Точно известно, что Бондарев хотел подключить к сценарной группе Виктора Некрасова, чьей повестью «В окопах Сталинграда» тогда просто восхищался. Но тот отказался. Уже в 1985 году Некрасов утверждал, будто Бондарев ему сказал: «Напрасно, напрасно. Мог бы миллион заработать». Но, как впоследствии выяснилось, никаких миллионных гонораров и в помине не было. В среднем в миллион обходилось производство одной серии фильма эпопеи «Освобождение».

По мере погружения в материал Озеров понял, что вряд ли сможет все свои идеи реализовать, как планировал, в двух сериях. Весной 1966 года он попросил расширить проект. Романов возражать не стал. 22 апреля главный киноначальник страны написал в правительство: «В связи с большим охватом событий и масштабностью произведения, а также выраженным пожеланием стран о более широком показе их участия в борьбе с фашизмом, выявилась необходимость создания не одного фильма в двух частях, а двух самостоятельных фильмов, связанных некоторыми переходящими персонажами. Условные названия фильмов: „Европа-44“ и „Европа-45“» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1294. Л. 34). Правда, вскоре стало ясно, что сначала надо сделать хотя бы один фильм: «Европа-43».

Работа над сценарием началась, видимо, ещё в конце 1965-го или сразу после празднования нового, 1966 года. Как распределили сценаристы между собой обязанности, в точности выяснить пока не удалось. По одной из версий, Курганов взялся за воссоздание сцен в высших эшелонах власти. Но это было и логично. Напомню: в войну он работал в главной газете страны – в «Правде» и часто по делам этого издания бывал в ЦК ВКП(б), Главпуре и даже в Генштабе и, естественно, сталкивался со многими политиками и генералами. Ему проще было представить, что и как происходило в Ставке. А Бондарев в войну находился в окопах. Он лучше знал, чем занимались и как вели себя на передовой солдаты и младшие офицеры.

В процессе работы стало ясно, что написать полноценный сценарий, опираясь только на собственную память, невозможно. Озерову кое-что подбросить из архивов пообещали знакомые военачальники, но и этого было мало. Поэтому он подготовил за подписью Романова письмо председателю КГБ Семичастному. В этом письме содержалась просьба «разрешить автору сценария и режиссёру т. Озерову ознакомиться с материалами, характеризующими работу разведки в годы войны по Вашему усмотрению, а также выделить специального консультанта сценария фильма по вопросам действий советской разведки» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1294. Л. 22). Заместитель Семичастного А. Перепелицын 9 апреля 1966 года направил в помощь киношникам генерал-лейтенанта Н. И. Железникова и полковника Е. И. Кравцова. Видимо, тогда же со своими представителями определилось и Министерство обороны. Оно возложило обязанности главного военного консультанта на генерал-полковника С. М. Штеменко – в годы войны одного из руководителей Генштаба.

Первый вариант литературного сценария «Европы-43» был готов, судя по всему, уже в мае 1966 года. Но он был всеми забракован. Второй вариант сценаристы сдали в июле. 2 августа гендиректор «Мосфильма» Сурин направил переработанный вариант заместителю председателя Госкино Владимиру Баскакову. В сопроводиловке он перечислил всех авторов сценария. На тот момент их стало трое: Бондарев, Курганов и Озеров. Сурин попросил включить производство картины по этому сценарию в план 1968 года.

Но дальше вмешались бдительные редакторы и куча чиновников. А они почти всё готовы были на корню зарубить. Сужу это по трём сохранившимся в архивах отзывам. Первый подписал главный редактор-консультант из Главка художественной кинематографии И. Раздорский. Его вывод: «Произведение в целом пока ещё рыхловато и расплывчато» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1294. Л. 50). Раздорскому вторила старший редактор В. Святковская: «Сценарий представляет собой калейдоскоп имён и лиц крупных советских и зарубежных военачальников и политических деятелей, но ни один из них не предстаёт как личность, они только мелькают. Что же касается героев из народа – русских и офицеров, то они представлены не в лучшем виде: с какой-то заданной одноплановостью – большинство из них хронически трусят; говорят на каком-то немыслимом жаргоне» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1294. Л. 52). Категорически против этого сценария выступил и М. Блейман. Он не понял, зачем авторы ввели в своё повествование линию одного из армейских батальонов: мол, она почти вытеснила главную тему фильма. Его не устроило и то, как подали сценаристы Сталина («я не вижу, как они понимают образ»). По мнению Блеймана, никак не стоило в картине касаться предателей, и в частности Власова.

А вот у главного военного консультанта Штеменко сложилось иное впечатление. «Литературный сценарий к фильму „Европа-43“, – сообщил он 19 августа 1966 года, – сделан умело, события отображает правильно и является интересным по замыслу» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1294. Л. 63). Это не значило, что военачальник не нашёл в нём упущений. Штеменко предложил усилить акцент на том, что Курская битва была не рядовым событием, а переломным моментом в ходе войны. Это первое. И второе, что он считал нужным поправить, – уменьшить антипатию к генералам. «Мы, – отметил он, – не представляем себе, конечно, что герои фильма должны выступать в образе какой-то кастрированной добродетели в мундирах, но считаем вполне возможным и слабости человеческие показать средствами кино не в отталкивающем, а достойном победителей виде. Да и кому будет польза от смакования пороков отдельных лиц?» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1294. Л. 66).

После этого встал вопрос: возвращать сценарий на новую кардинальную переработку или всё-таки запускать его в режиссёрскую разработку, но перед этим дать сценаристам указание внести ряд поправок? Киношное начальство склонялось к соломонову решению: дать зелёную улицу режиссёру-постановщику, но в то же время обязать сценаристов сделать некоторые исправления. Оно настойчиво порекомендовало сценаристам ясней прочертить драматургическую линию вымышленных героев, и прежде всего капитана Цветаева, наделить каждого упоминаемого военачальника индивидуальными человеческими чертами, пересмотреть любовную линию, в частности, не допустить её снижения легкомысленным поведением медсестры Зои, и т. д.

На этом этапе к Озерову пришло понимание, что фильм «Европа-43» обязательно должен состоять из двух частей. А значит, следовало ещё раз переписать и весь сценарий. Эта адская работа была закончена Бондаревым и Кургановым в середине ноября 1966 года. И всё опять пошло по новому кругу: рецензирование военными историками, чтение редакторами, экспертизы… Наконец 9 декабря в Госкино собралась почти вся сценарно-редакционная коллегия. Но рабочее заседание вместо делового обсуждения текста превратилось в некое судилище.

Первым в атаку на сценаристов ринулся Блейман, обвинивший сценаристов в неясности концепции фильма. Другой критикан, Сергей Нагорный, обнаружил в сценарии три этажа: офицерский, генеральский и высший, на котором фигурировали уже Рузвельт, Черчилль и Сталин. «Я, – признался он, – узнаю Бондарева на первом этаже. Я не нахожу Бондарева уже на втором этаже, и совершенно слабо, с моей точки зрения, обстоит дело с этажом верхним, где происходит самая высокая политика» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 5. Д. 184. Л. 2–3). Свой конёк оказался у Алексея Каплера, которого более всего занимал вопрос о Сталине. «Для меня это чрезвычайно важный вопрос, – признался он, – и ответа на него я не могу предложить. Одно дело отвечать на этот вопрос на материале народном, а другое дело, когда мы впрямую берём эту фигуру. Думаю, что придётся авторам идти на творческий компромисс, потому что ответить на экране, что такое был Сталин, это значит написать шекспировскую вещь» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 5. Д. 184. Л. 5). Каплеру подпел Раздорский, упрекнувший сценаристов в уходе от оценок Сталина («Очень трудно прочитать концепцию авторов»). Не устроила его и стилистика вещи («Если бы авторы нашли интонацию, которая дала бы меру углубления материала, – это помогло бы её восприять»).

Под конец обсуждения начальство дало слово сценаристам. Первым высказался Курганов. Он признался, что устал от упрёков чиновников. «Мы в последнее время просто опустили руки, потому что кто-то мешает этому фильму». Не скрывал своего разочарования и Бондарев. Приведу фрагмент из его выступления:

«Многое из того, что здесь говорили, я не могу принять, не могу сделать, в силу того, что я, как один из авторов, представляю себе этот сценарий несколько по-другому, с несколько другим течением мысли.

В отношении трёх этажей – разумеется, есть какая-то неровность в художественном их воплощении. Я встречался кое с кем из полководцев и знаю их характеры. Война была не на жизнь, а на смерть, характеры проявлялись чрезвычайно жёстко, принимались решения, не оглядываясь. Давайте лучше не говорить о реальных характерах.

Говорили в отношении глобального и камерного. Вы понимаете, что сочетать глобальное и камерное чрезвычайно трудно. Если бы наши солдаты и офицеры общались с Жуковым и Рокоссовским и возникали человеческие отношения… Я ничего не могу здесь сделать ‹…› Я не согласен с тем, чтобы фильм делать через окопы, хотя мне было бы это легко, потому что там был и масштаб правды, и окопная правда.

Виктор Александрович (Сытин, замглавного редактора Госкино. – В. О.) сказал обидную вещь, что у нас оборона преобладает над наступлением. Мы победили не так-то легко, и освобождение Европы не нужно показывать как походный марш под фанфары. Было всё гораздо сложнее. Вы были правы, когда сказали, что нужно показать влияние Курской дуги на дальнейшее развитие мысли. Это отражение нужно показать, и, мы, видимо, так и сделаем ‹…›

Никогда не видел такого странно зыбкого отношения к сценарию, как это происходит со сценарием „Освобождение Европы“» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 5. Д. 184. Л. 13–14).

Очень резко выступил и Озеров. «Мы, – напомнил он, – прошли через два года работы над сценарием, начиная от заявки до третьего варианта, пришли к вам, вооружённые эскизами и фотопробами». Режиссер не сдержался и набросился на Блеймана, который, к слову, был не только киноведом, а ещё и занимал пост советника Романова. Он негодовал: «В ЦК нам сказали ставить фильм, пять подписей секретарей ЦК стоит под сценарием „Европа-43“, т. Романов говорит, что фильм этот будет равен „Войне и миру“, а советник председателя ‹Госкино› ничего об этом не знает» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 5. Д. 184. Л. 15).

Короче, Озеров попросил наконец разрешить ему режиссёрскую разработку и запустить фильм в подготовительный период. Но Сытин ответил ему, что пока в Госкино не поступит сценарий второго двухсерийного фильма эпопеи «Европа-44, 45», он своего согласия не даст.

Кстати, я пытался найти в архивах сценарий «Европы-43» с визами пяти секретарей ЦК КПСС. Но пока нашёл лишь доработанный третий вариант сценария (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 6. Д. 1741) объёмом 149 машинописных страниц.

На этом варианте указана дата: 1967-й год. На обложке архивного дела сохранились две пометы:

«тов. Егорову Ю.П.

тов. Сытину В.А.».

Юрий Егоров на тот момент руководил в Госкино главком по производству художественных фильмов, а Виктор Сытин занимал должность заместителя главного редактора Госкино. Но кто конкретно распорядился направить этим чиновникам именно этот вариант сценария? Скорей всего, первый заместитель председателя Комитета по кинематографии Владимир Баскаков.

Интересен титульный лист сценария. На нём перечислены все сценаристы: Ю. В. Бондарев, О. И. Курганов и Ю. Н. Озеров. Но нигде не оговорено, кто из сценаристов какой именно кусок писал – всё подано как коллективный труд. А сбоку кто-то начертал резолюцию:

«1. Резче очертить круг героев фильма. Сейчас это – калейдоскоп, и все на одно лицо.

2. Очень много таких ‹нрзб› сцен, которые портят всю вещь, делают её чудовищно растянутой, расслабленной. Не убрать ли их?» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 6. Д. 1741. Л. 1).

Правда, под этими замечаниями никто не расписался. Поэтому уточнить, кто конкретно решил дать сценаристам ещё одну серию «ценных» указаний, пока возможным не представляется. Скорей всего, это был Баскаков, хотя нельзя исключить и того, что все ЦУ исходили от самого Романова.

Но взял ли Озеров под козырёк или, сославшись на мнение секретарей ЦК, отмахнулся от очередных замечаний чиновников, неизвестно. А что говорят архивы? Сам Озеров в начале 1967 года сосредоточился на выборе натуры для будущих съёмок. А Бондарев с Кургановым засели за написание сценария следующего фильма с рабочим названием «Европа-44, 45», который потом получил другое условное название: «Наступление». Кстати, впоследствии сценаристы к своему тексту приложили листочек с фамилиями советчиков. В этом листочке фигурировали главный военный консультант – генерал-полковник С. М. Штеменко (звание генерала армии ему вернули лишь в феврале 1968 года) и военный консультант – генерал-полковник танковых войск Г. Н. Орёл. А ещё в этом листочке было указано: «В процессе работы над сценарием авторы консультировались по военно-стратегическим вопросам с Маршалом Советского Союза Г. К. Жуковым, Маршалом Советского Союза И. С. Коневым и Маршалом Советского Союза К. С. Москаленко» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 6. Д. 1742. Л. 1-а).

Важное уточнение: общение с этими военачальниками началось ещё до работы над сценариями заключительных частей киноэпопеи. Я нашёл в архиве письмо Романова к маршалу Москаленко. Направляя в январе 1967 года военачальнику сценарий «Европы-43», председатель Госкино в сопроводиловке написал: «Учитывая серьёзное идеологическое значение будущего фильма, просим Вас ознакомиться со сценарием и сообщить нам свои замечания, которые будут приняты с благодарностью» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1295. Л. 4).

Мне пока не удалось выяснить, как часто сценаристы встречались с военачальниками и в каком составе проходили эти встречи. Но точно знаю, что они произвели сильное впечатление по меньшей мере на одного из них – на Юрия Бондарева. Он ведь большую часть войны проходил в сержантах и обычно имел дело на фронте с лейтенантами да капитанами, ну иногда ещё с майорами. Генералов писатель видел крайне редко и в основном издали, а не вблизи. А Озеров организовал ему встречи и беседы сразу с маршалами. И военачальники рассказали писателю много такого, о чём он раньше даже не догадывался. После общения с ними его кругозор существенно расширился.

В режиссёрскую разработку сценарий фильма с условным названием «Европа-43» ушёл 15 февраля 1967 года. Начальство утвердило картину в двух сериях. Первую тогда было решено назвать «Курская дуга», а вторую «Днепр». Смету утвердили в размере двух миллионов рублей. Весь срок производства двух серий должен был составить пятнадцать месяцев.

Работу уже над режиссёрским сценарием Озеров закончил в мае 1967 года. Худсовет первого творческого объединения «Мосфильма» остался доволен. Теперь уже можно было переходить и к подготовительным работам. Но на этом этапе руководство Госкино решило сменить название фильма. Вместо «Освобождения Европы» начальство выступило за «Победу». Но рабочие названия двух частей первого фильма оставили прежними – «Курская дуга» и «Днепр».

В производство фильм был запущен 1 августа 1967 года, однако в установленные сроки съёмочная группа не уложилась. Черновой вариант обеих серий первого фильма удалось подготовить лишь к осени 1968 года. По этому поводу Романов собрал 3 октября всех членов Комитета по кинематографии при Совмине СССР. Однако я нигде так и не нашёл ни стенограммы состоявшегося заседания Комитета, ни подготовленных к тому заседанию справок. Правда, в одном из архивных дел мне попалась короткая справка. Процитирую её полностью: «Материалов к заседанию Комитета по кинематографии при Совета Министров СССР от 3 октября 1968 года нет (Протокол № 24» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 1. Д. 507. Л. 48). Но сохранился протокол заседания. В нём указано, что 3 октября 1968 года члены и работники Комитета просмотрели и обсудили материалы художественного фильма «Освобождение Европы» производства киностудии «Мосфильм». То есть создатели фильма (или начальство) вернулись к старому названию – акцент был сделан именно на освобождение Европы. Вероятно, здесь отразились недавний ввод советских войск в Чехословакию в августе 1968-го – когда во всем мире СССР обвиняли в подавлении свободы, власти захотели напомнить о его освободительной миссии в годы войны.

На совещании выступили Баскаков, Сурков, Марьямов, Сытин, Бондарев, Озеров, Егоров, Курганов и Романов. В итоге было принято следующее постановление:

«1. Обязать руководство студии „Мосфильм“ (т. Сурина) и творческую группу (т.т. Озерова, Бондарева, Слабневича и др.) продолжить работу над фильмом с учётом состоявшегося обмена мнениями.

2. Поручить Главному управлению художественной кинематографии (т. Егорову) определить порядок и срок завершения работы над фильмом „Освобождение Европы“» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 1. Д. 493. Л. 157).

Но на тот момент своего слова ещё не сказали военные. Позже Романов сообщил гендиректору «Мосфильма» Сурину, что военные консультанты генералы С. Штеменко, А. Родимцев, Г. Орёл и С. Синяков длительное время были заняты другими вопросами (имелись в виду события в Чехословакии) и смогли ознакомиться с материалами фильма только 7 октября 1968 года, а у них возникли существенные претензии.

Киностудия вынуждена была составить подробный план – на трёх страницах – внесения в фильм поправок. А уже через полтора месяца, 29 ноября, Сурин доложил Баскакову, что Озеров со своей группой почти всё исправил. «В настоящий вариант фильма, – сообщил он в Госкино, – введён дикторский текст, разъясняющий особую роль Степного фронта ‹…› Исключён мотив столкновения капитана Цветаева с командиром дивизии Громовым. Более отчётливо выстроены батальонные сцены» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1295. Л. 70).

К слову, на этом этапе киношники окончательно определились с названиями первых серий. Теперь они стали называться «Огненная дуга» и «Прорыв».

Добавлю: в ноябре 1968 года на «Мосфильме» было организовано несколько закрытых показов первых серий фильма Озерова. Бондарев пригласил на них бывших коллег по шестому объединению писателей и киноработников киностудии. «Так случилось, – рассказывал литературный критик Лазарь Лазарев, – что я смотрел первые две серии фильма вместе с его главным военным консультантом генералом армии Штеменко. Елизара Мальцева и меня на рабочий просмотр пригласил Юрий Бондарев – все трое мы были членами сценарной коллегии творческого объединения писателей и киноработников ‹на „Мосфильме“›. Бондарев хотел узнать наше мнение, видно, кошки всё-таки скребли у него на душе ‹…›. Когда, подавленные увиденным, мы с Мальцевым молча покинули просмотровый зал и вышли во двор, Бондарев спросил: „Ну, как?“ Я, считая, что по дружбе обязан выложить ему горькую правду, открыть глаза, сказал: „Это сегодняшнее 'Падение Берлина'“. Нельзя врать, чтобы угодить начальству. Разговор тот был начальной точкой, где пути наши разошлись» (Лазарев Л. Записки пожилого человека. С. 192).

Но я думаю, что Лазарев в своих воспоминаниях слукавил. В конце 1960-х годов он и Бондарев ещё оставались приятелями и продолжали на все праздники слать друг другу трогательные поздравления. Расхождения наметились позднее, в середине 1970-х, и совсем на другой почве.

По итогам закрытых просмотров в Госкино и на «Мосфильме» Озеров вынужден был внести в свои работы ещё ряд исправлений. 4 декабря 1968 года он написал председателю Комитета А. Романову и гендиректору студии В. Сурину: «В связи с данными Вами замечаниями и поправками по фильмам из цикла „Освобождение Европы“ („Огненная дуга“ и „Прорыв“) считаю необходимым сообщить следующее:

1. Общее название цикла фильмов „Освобождение Европы“ заменено на „Освобождение“.

По исправлении фильмов будет сделано следующее:

г) будет изменён финал сцены выхода Цветаева из окружения так, что в результате перемонтажа этой сцены будет ясно, что он прорвался из вражеского кольца не один, а с группой солдат» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1783. Л. 49).

К слову, в архивном документе ошибочно указан другой год (1969-й).

Исправленный вариант «Огненной дуги» и «Прорыва» вскоре увидел патриарх советской литературы Леонид Леонов. «Только что в Барвихе видел „Освобождение“, – сообщил он 13 января 1969 года ещё тому специалисту по Горькому – Александру Овчаренко. – Очень понравился фильм, настоящее искусство. Форсирование Днепра, устремлённость, а на втором плане, как неглавное, танкисты спасают горящий танк. Как будто несущественная деталь на масштабном фоне, а она-то и главная, создаёт настоящее представление о бое, а не прямые эпизоды. И впредь старайтесь в искусстве выбирать для себя самые трудные ракурсы, искать труднейший вариант ситуации, изображения. Изображая стакан с водой, не говорите, что он стоял, а, скажем, покажите отсвет в нём вон того огонька».

Однако чиновники почему-то сразу в прокат фильмы «Огненная дуга» и «Прорыв» не пустили. Злые языки объясняли это недовольством министра обороны Гречко: якобы маршал, просмотрев серии, только что матом не ругался. Лишь летом 1969 года фильмы были показаны на Московском международном кинофестивале. А официальная премьера этих картин состоялась за два дня до празднования 25-летия Победы – 7 мая 1970 года.

Я уже упоминал о том, что ещё на стадии съемок фильмов про переломные события 1943 года была начата работа над сценарием заключительного фильма киноэпопеи – о битве за Берлин. Но в начале 1969 года планы Озерова кардинально изменились. Беседы с военачальниками подтолкнули режиссёра к мысли о необходимости расширения киноэпопеи и включения в неё дополнительного фильма – о выходе советской армии в 1944 году к западным границам СССР. Он даже придумал название этой дополнительной картины: «Направление главного удара». Оставалось написать сценарий.

За это дело Бондарев, Курганов и Озеров взялись, не имея никакого заключённого с ними договора. У них не было уверенности, что идея увеличения рамок эпопеи получит в верхах одобрение. Ведь каждый новый фильм вёл к новым весьма существенным тратам. А бюджеты Госкино и «Мосфильма» были не бездонными. Озеров собирался убедить начальство готовым сценарием.

Текст сценария был сдан начальству в феврале 1969 года, после чего его сразу передали на рецензирование начальнику кафедры истории войн и военного искусства Академии Генштаба и главреду «Военно-исторического журнала» генерал-лейтенанту Николаю Павленко. А у этого историка к сценаристам возник ряд вопросов. Во-первых, Павленко усомнился в достоверности некоторых включённых сценаристами эпизодов. В рассказе о планах Ставки на летнюю кампанию 1944 года было выделено проведённое 18 апреля совещание у Сталина. В сценарий попал эпизод, как Мерецков в этот день демонстрировал Ставке макет будущей операции, но генерал по архивным документам установил, что эта история имела место не 18 апреля, а в начале июня 1944 года. По его мнению, эпизод с совещанием в Ставке следовало или совсем снять, или переписать.

Вторая претензия Павленко сводилась к выбору героев. Киношники в своём сценарии много внимания уделили командующему 65-й армией Павлу Батову, а военный историк это считал неправильным. Ведь летом 1944 года в Белорусской операции участвовали 21 общевойсковая, 5 воздушных и 2 танковые армии. Почему же предпочтение сценаристы отдали Батову? Павленко объяснил это только одним: Батов в отличие от многих других военачальников, которые в войну были задействованы на белорусском направлении, написал мемуары, которые, по его мнению, были переполнены различными домыслами и содержали мало реальных фактов. Павленко считал, что сценаристам следовало отдать в фильме приоритет командующему войсками 3-го Белорусского фронта Черняховскому.

Третья претензия военного историка касалась двух других военачальников – Жукова и Василевского. Он считал, что сценаристы не так расставили акценты. У них эти два представителя Ставки очень много дискутировали в Москве, а надо было этих маршалов отправить на фронт и показать их действия в войсках.

Важно отметить, что на следующем этапе создатели киноэпопеи периодически встречались и с другими экспертами. В архиве сохранился четвёртый, объёмом 84 машинописные страницы вариант сценария фильма «Направление главного удара», датированный 1969-м годом. В одном варианте в качестве главного военного консультанта указан С. М. Штеменко, которому уже вернули звание генерала армии, и перечислены три обычных консультанта: генерал-полковник А. И. Родимцев, генерал-полковник танковых войск Г. Н. Орёл и генерал-лейтенант авиации С. П. Синяков (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 6. Д. 1746. Л. 1-а). Но как они отнеслись к четвёртому варианту сценария, в архивном деле никак не освещено. Не отразилось и другое: консультировались ли авторы сценария в этот раз в официальном или неофициальном порядке с Жуковым или с какими-нибудь другими маршалами?

Что точно известно? 17 марта 1969 года литературный сценарий фильма «Направление главного удара» был запущен в режиссёрскую разработку. В приказе гендиректора студии «Мосфильм» Сурина говорилось: «При разработке режиссёрского сценария исходить из объёма фильма 2700 ‹метров›, срока производства 12 мес‹яцев› и стоимости в пределах 900,0 т‹ысяч› рублей» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1784. Л. 62).

Позже дирекция фильма, отчитываясь о проделанной работе, сообщила, что в ходе режиссёрской разработки «в режиссёрский сценарий были введены новые эпизоды с партизанами, дописана сцена, где действуют вымышленные герои Зоя, Цветаев, Орлов. Произведены некоторые сокращения (в частности, связанные с покушением на Гитлера)» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1784. Л. 9). Тогда же Озеров отобрал актёров и провёл их фотопробы на новые действующие лица. В частности, на роль генерала Батова он попробовал Владимира Заманского, на роль Панова – Николая Рыбникова, Мерецкова – Виктора Косенко, Конева – Василия Шукшина и генерала Малиновского – Николая Греся. К слову, в предыдущих фильмах Конева играл Юрий Легков, но его игра военачальнику не понравилась, и он потребовал заменить актёра. Озеров попробовал Всеволода Санаева и Шукшина и потом остановился на Шукшине.

8 мая 1969 года руководство «Мосфильма» с согласия Кинокомитета разрешило Озерову запустить картину в подготовительный период. Режиссёру предстояло определиться с натурой. Он лично выезжал в Белоруссию, Латвию и Литву. Наиболее подходящим местом для летних съёмок ему показались Вильнюс и окрестности столицы Литвы.

К самим съёмкам Озеров приступил в конце июля 1969 года. Позже дирекция фильма в своём отчёте сообщила:

«Съёмочная группа начала съёмки с экспедиции в г. Вильнюс, где за 49 календарных дней должна была отснять 697 м. Работа протекала в сложных условиях, т. к. объекты были разбросаны в окрестностях Вильнюса от 20 до 60 км. Перебазировка воинских частей, пришедших в Прибалтийский В/округ и Белорусского В/о‹круга› без машин, осуществлялась группой ночью ж/дорожными эшелонами и городскими автобусами. Строительство такого объекта, как „Болото“, самого трудоёмкого по картине объекта, потребовало от группы перевести своим транспортом около 700 куб. м. леса.

К концу экспедиции пришла директива В/морского штаба о выделении военных катеров не в г. Вильнюсе, а в г. Советске. Вертолёт прилетал из Калининграда. Гражданская авиация прилетела из Киева» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1784. Л. 11).

Вернувшись со съёмок, Озеров приступил к монтажу. И тут какие-то вещи у него не стали клеиться. Одно не сходилось с другим, и дело было не в технических моментах Озеров чувствовал, что между некоторыми эпизодами нужны какие-то прокладки. Ему вновь понадобилась помощь Бондарева как сценариста. А на писателя в это время давили его приятели из либерального лагеря: они всячески пытались вовлечь художника в борьбу журналов «Новый мир» и «Молодая гвардия». Бондарев завертелся как уж. «И это, – отметил в своём „новомирском“ дневнике тогдашний заместитель Твардовского – Алексей Кондратович, – тоже понятно: только что появилась повесть Бондарева в „Октябре“ и никак не проходит его „исторический“ многосерийный фильм, где есть Сталин и многое другое, о Великой Отечественной войне. Артём Афиногенов встретился на корте с братом постановщика Ю. Озерова, спортивным комментатором Н. Озеровым, и тот сказал: „Дела у Юры плохи. Фильм никак не идёт. Год назад попросил Брежнева посмотреть, без него же нельзя, он обещал много раз, но не смотрит“. И не будет смотреть, подумал я. А зачем ему нужно брать на себя обузу со Сталиным? Борьбу за культ личности все предпочитают вести чужими руками. Лучше военными (им всё равно, как Жукову)» (Кондратович А. Новомирский дневник. С. 769).

Осенью 1969 года возникла новая проблема: неожиданно сценарий фильма «Направление главного удара» затребовал к себе первый заместитель председателя Совета Министров СССР Кирилл Мазуров, который как раз курировал в правительстве Комитет по кинематографии. И ему многое не понравилось. «Сценарий, – написал Мазуров, – не отражает огромного размаха борьбы партизан в тылу вага, помощи партизанских соединений фронтам Советской Армии путём ударов на коммуникациях, разведки и т. д.; совместных скоординированных действий частей и соединений Советской Армии с партизанскими отрядами. Это несправедливо и неправильно с точки зрения исторической правды» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1783. Л. 44).

В годы войны Мазуров партизанил в Белоруссии и постоянно пытался продвигать на всех уровнях партизанскую тему. Следует учесть, что он не только занимал пост первого заместителя председателя Совета Министров СССР, но и входил в состав всесильного Политбюро ЦК КПСС. И проигнорировать его, естественно, было никак нельзя.

Озерову пришлось срочно вносить в картину «Направление главного удара» очередные изменения. Меж тем на 26 марта 1970 года был назначен просмотр ленты в первом творческом объединении «Мосфильма». Худрук этого объединения, живой классик Григорий Александров готов был проголосовать за приём фильма без какого-либо обсуждения. Но неожиданно вылез главный редактор и он же зампредседателя худсовета кинообъединения Леонид Нехорошев. Он предложил усилить в фильме показ партийного руководства партизанским движением, а заодно продумать возможность включения в картину двух или трёх песен.

За это тут же зацепились чиновники из Главка художественной кинематографии Кинокомитета. Они выдали своё заключение. Цитирую:

«Особенно важно показать действительный характер и масштаб партизанского движения в Белоруссии, оказавшего существенную помощь войскам при её освобождении, путём расширения и дополнения сцен, решающих эту тему.

Необходимо переозвучить и частично перемонтировать финальную сцену перехода советских и польских войск через границу Польши, с тем чтобы было ясно, что вступление польских частей на родную землю первыми является их почётным правом, заслуженным в кровопролитных боях.

Необходимо, также, значительно, сократить эпизоды, показывающие действия Днепровской флотилии и несколько сократить сцену переправы через болота.

Музыкальное сопровождение фильма недостаточно, порой, выразительное надо обогатить включением в фонограмму песенных мелодий.

Что касается эпизода с „большой тройкой“ в Тегеране – ‹сценарно-редакционная› коллегия ‹главка› считает рекомендацию ‹первого› объединения ‹„Мосфильма“› об исключении этого эпизода из фильма неоправданной, т. к. этот фрагмент удачно экспонирует дальнейшие события» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1784. Л. 21–22).

Подписали это заключение В. Сытин и И. Раздорский.

20 апреля 1970 года главк разрешил фильм «Направление главного удара» к выпуску на экран. Но тут неожиданно активизировался главный военный консультант эпопеи генерал армии Штеменко. Похоже, что ни один вариант сценария он так и не прочитал, но зато сходил на закрытый показ. И увиденное на экране его страшно возмутило.

23 мая 1970 года Штеменко накатал председателю Кинокомитета Алексею Романову телегу аж на трёх страницах. Что же его не устроило? В фильме, как ему показалось, сильно выпятили маршала Жукова и совсем не показали его. «Главный недостаток этой части эпопеи, – сообщил Штеменко, – состоит в том, что творческий коллектив не нашёл правильных путей для того, чтобы достойно показать роль партии, Ставки Верховного Главнокомандования, Военных советов в руководстве войск… Эта роль выглядит искажённо» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1783. Л. 64).

К слову: некоторые претензии Штеменко были с исторической точки зрения обоснованны. В первом варианте сценария фильма «Направление главного удара» говорилось только об одном направлении, а, как известно, Рокоссовский предлагал нанести не один, а два удара. Но большинство упрёков Штеменко носили чисто субъективный характер и были вызваны его давней неприязнью к Жукову.

Озеров, Бондарев и Курганов 5 июня 1970 года подготовили подробные возражения на все претензии Штеменко. Во-первых, они напомнили, что на них и раньше давили многие генералы, требуя отразить в киноэпопее участие прежде всего их армий и фронтов, но художественный фильм – это не документальная хроника. Во-вторых, киношники дали понять, что Штеменко – не единственный знаток войны. «Ещё до появления замечаний С. М. Штеменко, – написали они руководству, – мы беседовали с П. К. Пономаренко (бывшим начальником Центрального партизанского штаба. – В. О.) и после этого написали новые сцены». Три сценариста не стали скрывать и другое. Как выяснилось, они знали о тех предложениях, которые сделал Рокоссовский Ставке весной 1944 года, но сознательно ограничились показом только одного удара: «Драматургия фильма от этого выиграла, а историческая достоверность не проиграла» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1783. Л. 83).

Пока Озеров и его коллеги бодались со Штеменко, начались очередные брожения в Польше. У партаппаратчиков появилась новая головная боль: выкидывать ли из готового фильма сцены с участием поляков или, наоборот, что-то доснять? Чиновники стали навязывать Озерову разные истории. Бондарев и Курганов вынуждены были на ходу дописать в сценарий чуть ли не с десяток новых эпизодов. Но всё вместить в одну серию оказалось невозможно, и 14 августа 1970 года Кинокомитет разрешил «Мосфильму» увеличить фильм «Направление главного удара» с одной до двух серий.

Но общая конструкция картины не изменилась – маршал Жуков по-прежнему находился в центре фильма. Штеменко был просто в ярости.

Здесь, видимо, стоит хотя бы кратко сказать, что из себя представлял Штеменко. Он был головной болью для многих художников, обращавшихся к теме войны. Много досаждал он и «новомирцам»: ему не нравилось, кого Твардовский из военачальников привечал. Зам Твардовского Кондартович даже как-то взялся собрать досье на Штеменко. И вот что он узнал. Читаем его дневник:

«Доктор наук Кулиш рассказал любопытную историю о Штеменко. Оказывается, он дважды был генерал-лейтенантом, генерал-полковником. Уже во время войны он однажды, будучи полковником, удачно показал на карте Сталину один населённый пункт, который никак не могли найти другие, и в тот же день стал генерал-майором. К 1944 году он уже был генерал-полковником. Его продвигал Берия, одно время Штеменко даже и числился по ведомству Берии. После войны он получил генерала армии и не без помощи Берии стал Нач. разведупра. Но когда после смерти Сталина Берия сам погорел, вместе с ним грохнулся и Штеменко, оказавшись в Закавказском военном округе зам. командующего по учебным заведениям. И уже в звании генерал-майора!

С приходом в Министерство обороны Жукова он снова стал подниматься, был вызван в Москву, получил генерал-лейтенанта и постепенно снова дослужился до своей вершины – стал генералом армии и начальником Разведуправления. Но новая беда: он поехал с Жуковым в ту знаменитую поездку в Югославию, когда Хрущёв решил снять забиравшего большую власть Жукова. И когда Жуков вернулся, в газетах (!) появилось сообщение о присвоении Штеменко звания генерал-лейтенанта (?!). Это уже было бог знает что. Хрущёв не любил Штеменко, и был он на каких-то второстепенных должностях вплоть до октябрьского Пленума ЦК, после чего вновь стал подниматься, – а теперь опять генерал армии и уже нач. генштаба Варшавского пакта. Но любопытно, что когда Якубовский вместе с Штеменко приехал в Варшаву, Гомулка принял лишь Якубовского, а о Штеменко сказал: „Этого сталинского холуя я не хочу видеть“. Любопытно здесь всё: и то, что Гомулка так сказал, и то, что сам проводит политику, в сущности, сталинскую, и то, что Штеменко холуй – не случайно. Было заложено в нём холуйское, это ясно, но ведь и в его положение можно войти: как в известной детской игре с фишками: поднимается, поднимается по лестнице, потом – грохот, – всё сначала – до нового падения. Очень всё это смешно» (Кондратович А. Новомирский дневник. С. 665–666).

7 октября 1970 года Штеменко направил Романову новую жалобу. Теперь генерал придрался к сцене с показом одного из заседаний Ставки. Сталин на том заседании, выслушав Рокоссовского, усомнился в доводах военачальника и выпроводил его за дверь ещё раз взвесить свои предложения, а потом, когда Рокоссовский повторил своё мнение, выставил его за дверь и во второй раз. «Такой случай был в жизни, – признал Штеменко, – однако в картине он выглядит грубейшим оскорблением достоинства человека» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1783. Л. 105).

Не буду сейчас спорить о корректности формулировок генерала и уточнять, оскорбил ли Сталин Рокоссовского или нет. Тут важно другое. Имела место приведённая сценаристами история или это вымысел? Имела. Так почему киношники не могли включить этот эпизод в свой фильм?

Ну и, конечно, Штеменко взбесило, что создатели фильма по-прежнему возвышали Жукова. «Он, – возмущался генерал, – заслоняет собой всё: и Ставку, и Генштаб, и командующих фронтами, и Военные Советы фронтов. Один всегда нахмуренный и злой вид Жукова невольно наводит на мысль о диктаторе, который еле терпит Верховного Главнокомандующего. Жуков ни с кем не советуется, приказывает, подменяя Ставку» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1783. Л. 105).

Штеменко настаивал на том, что в фильме образ Сталина получился обеднённым. «Мы против культа Сталина и выпячивания его роли, – оговорил он, – нам думается, что руководитель партии, советский Верховный Главнокомандующий должен быть показан умным и дальновидным политиком и военачальником».

Совсем сбросить со счетов мнение Штеменко оказалось нельзя. 4 ноября 1970 года Озеров, Бондарев и Курганов доложили Романову о новой редакции ряда эпизодов.

«1. В заседании Ставки будут принимать участие члены Политбюро: Калинин, Молотов, Микоян, Ворошилов, Жданов, а также Пономаренко.

2. По-новому будут решены сцены поисков направления главного удара, в частности образы Сталина и Жукова.

3. Будут исключены реплики Сталина о наступлении до последней возможности.

4. Будет пересмотрена сцена с Мерецковым.

5. Будет смягчена сцена с Рокоссовским.

6. Сцена в Белорусском штабе партизанского движения будет переснята. Новый актёр, исполняющий роль Пономаренко, доложит секретарям подпольных обкомов о всей операции „Рельсовая война“.

7. Будет введена новая сцена заседания Политбюро ЦК совместно с уполномоченными Государственного комитета обороны под председательством Калинина, в которой мы попытаемся раскрыть масштаб подготовки тыла к операции „Багратион“. В сцене будут участвовать: Калинин, Молотов, Микоян, Косыгин, Устинов, Малышев, Ванников, Булганин» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1783. Л. 112–113).

На всё это ушло несколько месяцев. В Кинокомитет двухсерийный вариант фильма Озеров отправил лишь 28 декабря 1970 года. Зато потом был триумф: в конце марта 1971 года фильм «Направление главного удара» показали делегатам ХХIV съезда КПСС, и те приняли его на ура. А в широкий прокат картина вышла через четыре месяца – 31 июля.

Здесь самое время рассказать о том, кто и сколько заработал на этом фильме. Первоначально его смета составляла 900 тысяч рублей. Но потом, с учётом увеличения объёма картины, она увеличилась до миллиона двухсот семидесяти восьми тысяч. За создание литературного сценария киностудия заплатила 17 800 рублей. Правда, позже Курганов дополнительно выпросил себе ещё 900 рублей. К слову: один из сценаристов, Озеров, числился в штате ещё и как режиссёр-постановщик с окладом 300 рублей в месяц. Кадровики подсчитали, что он был занят 56 дней в подготовительный период и 228 – в производственный и выписали ему в итоге суму 3900 рублей. Конечно, за такой гигантский труд это было очень и очень мало. Не остались без вознаграждений и консультанты. Штеменко аккордно получил 1250 рублей, генерал-полковник Орёл – 550 рублей, адмирал Алексеев – всего лишь 100 рублей. А как обошлись с артистами? Самые большие ставки были у именитых актёров. Например, Михаилу Ульянову, сыгравшему Жукова, назначили за каждый съёмочный день 50 рублей, а всего у него таких дней было 17. Привлечённые к съёмкам С. Бондарчук, В. Санаев, Н. Рыбников и П. Глебов получили по 450 рублей, хотя каждый из них был занят на съёмках меньше месяца. Николай Олялин отпахал три месяца, но ему ежемесячно платили только по 200 рублей. А ставка Ларисы Голубкиной, сыгравшей Зою, равнялась всего 25 рублям.

Ещё на стадии пересъёмок по замечаниям Штеменко отдельных эпизодов фильма «Направление главного удара» Озеров стал выстраивать некоторые кадры и для завершавших киноэпопею серий. Напомню, что вообще-то работа над сценарием заключительного фильма киноэпопеи началась аж в конце 1967 года. Однако самый первый вариант, представленный в конце зимы 1968 года в 1-е творческое объединение «Мосфильма», вызвал у начальства много возражений. И больше всего вопросов было по поводу исчезновения целого ряда персонажей из первых серий. Всех интересовало, куда делись, в частности, Цветаев и Зоя – а этих персонажей придумал, напомню, Юрий Бондарев.

Сценаристам пришлось взяться за переделку. В начале весны 1968 года они доложили руководству студии:

«В первый вариант сценария „Европа-45“ вносятся следующие изменения:

1. Увеличиваются роли главных героев – Зои, Цветаева, Васильева, Дорожкина и других.

2. Вводятся две новые сцены, над которыми работает польский писатель З. Залусский.

3. Сокращаются все сцены Гитлера.

4. Сокращается сцена Муссолини.

5. Уточняется военно-стратегическая линия Висло-Одерской операции и Берлинской операции.

6. Продолжается работа над диалогами и сокращением всех сцен.

7. Предположительный метраж фильма „Европа-45“ – 300 м» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 6. Д. 1743. Л. 1).

Обсуждение второго варианта сценария состоялось 16 апреля 1968 года на худсовете первого творческого объединения «Мосфильма». Председательствовал на заседании легендарный Григорий Александров. Наверняка где-то хранится стенограмма этого обсуждения, но я пока её не нашёл. В РГАЛИ в фонде Госкино мне, однако, попалось заключение худсовета. Во-первых, худсовет был удовлетворён тем, что объём второго варианта сценария сократился на треть: с 130 до 92 страниц. И во-вторых, в сценарии больше стало динамики. В заключении было подчёркнуто: «…выиграл ритм ‹сценария›, напряжение внутреннего хода, действие развивается стремительно, порой достигает истинного драматического накала. Как, например, в сценах в метро, боя в квартире, в финальных сценах боёв в рейхстаге и агонизирующих картинах разлагающегося последнего подземного убежища фашистского главаря» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1783. Л. 2–3).

Правда, худсоветы кинообъединений «Мосфильма» тогда уже не имели решающего голоса. По каждому сценарию обязательно требовалось получить одобрение сценарно-редакционной коллегии Главка худфильмов в Госкино. А там сидели ещё те чиновники, для которых всегда было лучше перебдеть, чем недобдеть. В частности, там очень многое решали Евгений Сурков и Виктор Сытин, которых в киношном мире считали мракобесами. Эта компашка придиралась чуть ли не к каждой сцене.

Наконец в начале 1969 года Озеров получил разрешение на разработку режиссёрского сценария. На этой стадии фильм получил новое название: «Битва за Берлин». Однако проделанная Озеровым работа вызвала у руководства 1-го объединения «Мосфильма» ряд замечаний. Зампред худсовета Леонид Нехорошев предложил:

«1. Произвести сокращения ряда явно затянутых эпизодов, это касается, в частности, эпизода встречи с освобождёнными из концлагеря, сцены разговора Цветаева с магистром славистики в метро, эпизодов боёв в тоннеле и в рейхстаге.

2. Снять некоторый налёт „жертвенности“, имеющийся в последних сценах с Гитлером (бракосочетание и самоубийство), а также избежать показа почестей, воздаваемых обанкротившемуся фюреру.

3. Кроме того, режиссёру фильма необходимо тщательно, с помощью военных консультантов, проверить все стороны изображения войны в будущем фильме» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1994. Л. 2–3).

Озеров 31 марта 1969 года пообещал начальству доработать финал фильма «с учётом необходимости ввести в него эпизод, показывающий, что после успешного штурма Берлина советские войска идут освобождать Прагу; отразить непосредственное участие польских войск в боях за Варшаву, Померанию и в штурме Берлина и избежать натуралистических сцен в эпизоде затопления берлинского метро». Только после этого режиссёру разрешили запустить фильм в подготовительный период.

На этой стадии Озеров провёл фотопробы на новых девять появившихся в сценарии действующих лиц. В итоге на роль Ярцева он утвердил Михаила Ножкина, а роль генерала Чуйкова досталась теперь Ивану Переверзеву.

Но дальше не всё пошло гладко. Начальство вынуждено было несколько раз продлевать Озерову подготовительный период. Наконец 6 августа 1969 года председатель Комитета по кинематографии Алексей Романов издал приказ о запуске фильма «Битва за Берлин» в производство. Хотя Озеров в это время уже вовсю занимался «Направлением главного удара». Романов дал команду всё совместить. Читаем его приказ:

«Съёмки фильма „Битва за Берлин“ (четвёртый фильм из цикла „Освобождение“) будут осуществляться вместе со съёмками третьего фильма из этого цикла „Направление главного удара“, что производственно целесообразно, учитывая большой масштаб и сложную организацию батальных сцен, а также просьбу киностудии „ДЕФА“ (ГДР) о съёмке одновременно всех сцен, связанных с актёром Ф. Дицем в связи с его плохим состоянием здоровья. В связи с изложенным, общий срок производства фильма „Битва за Берлин“ составит около 18 месяцев» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1994. Л. 14).

Тогда же Озерову был установлен срок сдачи «Битвы» – 15 сентября 1970 года. Режиссёр закончил съёмки в начале лета этого года. Весь материал тут же был отправлен в Кинокомитет, но Романов увиденным остался недоволен. Он посчитал, что следовало внести дополнения и уточнения. 19 июня председатель Кинокомитета приказал:

«а) показать образы армейских партийно-политических работников, передовую роль в боевых действиях коммунистов – солдат и офицеров;

б) ввести новые эпизоды, раскрывающие действия войск 1-го Украинского фронта;

в) более широко показать участие в боевых действиях воинов 1-й и 2-й Польских Армий;

г) разработать новые сцены, в которых показать роль немецких коммунистов в борьбе с фашизмом;

д) в картине должны также найти место события, связанные с освобождением г. Праги советскими войсками, руководимыми т. т. Коневым И. С., Рыбалко П. С., Лелюшенко Д. Д.» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1994. Л. 10).

Естественно, втиснуть все эти дополнения в уже готовый, по сути, фильм было невозможно: не позволял объём. Поэтому Романов согласился увеличить картину «Битва за Берлин» до двух серий. Дописывать сценарий пришлось в основном Юрию Бондареву.

31 июля гендиректор «Мосфильма» Сурин доложил руководству Госкино, что все рекомендации Романова учтены. «Польские сцены, – уточнил он, – написаны авторами Ю. Бондаревым, О. Кургановым, Ю. Озеровым с участием польского автора и военного консультанта З. Залусского, а немецкие сцены при постоянной консультации полковника армии ГДР, являющегося официальным консультантом, И. Вицлебена» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1994. Л. 12).

Одновременно Озеров подобрал артистов для новых, появившихся в дополненном варианте сценария персонажей. В частности, роль сержанта Ряшенцева он доверил Михаилу Глузскому.

Однако через несколько месяцев инстанции дали команду переделать всю польскую линию из-за усложнившейся в Польше политической обстановки, а заодно скорректировать и ряд других эпизодов. «В процессе работы над фильмом „Битва за Берлин“ из цикла „Освобождение“, – доложил Романову новый гендиректор „Мосфильма“ Николай Сизов, – возникли не зависящие от группы чрезвычайные обстоятельства, которые связаны с коренной переработкой польских сцен. По рекомендации инстанций по фильму „Битва за Берлин“ вместо существующего финального эпизода „Рейд на Прагу“ необходимо отснять новый финал, который отвечал бы идее киноэпопеи „Освобождение“» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1994. Л. 26).

Но на переработку нужно было время. Стало ясно, что к открытию двадцать четвёртого съезда КПСС съёмочная группа доделать вряд ли бы что успела. Поэтому Романов вынужден был разрешить перенести срок сдачи «Битвы за Берлин» на 25 июня 1971 года.

Однако и исправленный вариант устроил далеко не всех. Претензии появились и у партаппарата, и у искусствоведов в штатском, и у военных. 5 июля 1971 года Озеров пообещал Сизову внести целый ряд поправок.

«1. Линия Гитлера будет отредактирована (сокращены монолог о Голгофе и финал сцены Евы с Гитлером).

2. Будет изъята сцена смерти Геббельса.

3. Сокращён финальный эпизод с пастором – убийство пастора.

4. Переосмыслена вся линия Муссолини. Изъяты сцены переговоров с кардиналом Шустером, а также заключительная сцена разговора генерала Вольфа с эсэсовским офицером о Муссолини. Введены новые кадры, показывающие Муссолини переодетым в немецкую форму в момент захвата его итальянскими партизанами.

5. Изъяты польские сцены: у штаба – 1-й польской армии (эпизод присвоения офицерского звания), проезд советского и польского солдат на велосипедах, сокращена сцена в польском штабе и кадры атаки польской пехоты в зоопарке.

6. Сокращён финал фильма, который будет переозвучен и пойдёт под музыку 5-й симфонии Бетховена.

7. Кроме этого, будут внесены мелкие монтажные поправки и сокращения» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 1994. Л. 31).

Тогда же, в июле 1971 года, директор картины Л. Канарейкина взялась за отчёты по расходам. Все затраты по заключительным фильмам «Битва за Берлин» и «Последний штурм» составили почти два с половиной миллиона рублей (то есть смета была превышена на 145 тысяч рублей, в основном за счёт перерасходов за услуги иностранных студий). Конкретно трём сценаристам студия выплатила 19 855 рублей. Правда, Курганов потом, как всегда, добился прибавки, но только себе лично – целых две тысячи рублей. Дополнительно Озеров (уже как режиссёр-постановщик) получил чуть больше пяти тысяч рублей. Оператор Слабневич заработал всего 4645 рублей. Директору картины Канарейкиной и то досталось больше – 4797 рублей. 1425 рублей выплатили Михаилу Ульянову (он сыграл маршала Жукова), а Николаю Олялину, сыгравшему Цветаева – только 927 рублей.

Впервые заключительные ленты киноэпопеи были продемонстрированы 19 июля 1971 года на Седьмом международном кинофестивале в Москве. (К слову: буквально накануне этого кинофестиваля Бондарев получил свой первый орден Ленина, как раз за заслуги именно в области кино.) В широкий прокат они вышли почти через полгода – 5 ноября.

Позже десятки всевозможных союзов, организаций и учреждений выдвинули киноэпопею «Освобождение» на Ленинскую премию. Союз кинематографистов СССР и киностудия «Мосфильм» считали, что наградами следовало отметить восемь человек: режиссёра и сценариста Ю. Озерова, сценаристов Ю. Бондарева и О. Курганова, оператора И. Слабневича, главного художника А. Мягкова, главного пиротехника В. Сухорецкого и актёров Николая Олялина и Всеволода Санаева. Но на разных этапах пиротехник и артисты из списка кандидатов на премию были отведены.

Я нашёл в архиве справку о рассмотрении прохождения дела создателей эпопеи «Освобождение» в Комитете по Ленинским и Государственным премиям. Она был составлена в апреле 1972 года. Читаем:

«Художественный фильм „Освобождение“, состоящий из пяти серий – „Огненная дуга“, „Прорыв“, „Направление главного удара“, „Битва за Берлин“, „Последний штурм“, – был просмотрен членами Комитета 9, 10 и 11 февраля 1972 г. На заседании секции ‹театра и кино› 14 февраля 1972 г. ‹Председатель Госкино› А. В. Романов внёс предложение исключить из списка актёров (Санаева, Олялина), а ‹министр культуры СССР› Е. А. Фурцева предлагает исключить также кандидатуру пиротехника. По мнению А. В. Романова, на первом месте в списке должна стоять фамилия Ю. Н. Озерова, затем Ю. В. Бондарева и О. И. Курганова, Слабневича и Мягкова. Ю. И. Солнцева считает, что вклад О. Курганова в сценарий фильма менее значителен, чем Ю. Бондарева. С её точки зрения, изображение нашего командования в фильме отмечено некоторой простоватостью, отсутствием должного коллективизма. Е. А. Фурцева указывала, что именно эта тенденция в изображении наших военачальников распространена на Западе. После обмена мнениями секция единогласно проголосовала за оставление в списке по „Освобождению“ пяти кандидатур.

Пленум Комитета 15 февраля 1972 г. принял предложение секции театра и кино и включил киноэпопею „Освобождение“ в список кандидатур, допущенных к участию в конкурсе на соискание Ленинских премий 1972 года.

На заседании секции 15 апреля 1972 г. С. Ф. Бондарчук высказал сомнение, соответствует ли фигура Курганова масштабу Ленинской премии. По предложению С. А. Герасимова секция единодушно проголосовала за сохранение фильма „Освобождение“ в списке для тайного голосования в составе пяти кандидатур» (РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 2. Д. 639. Л. 1).

В конце горбачёвской перестройки пресса стала всячески охаивать и Юрия Озерова, и Юрия Бондарева, и других создателей фильма. Но время всё расставило по своим местам. В жанре киноэпопеи «Освобождение» теперь оценивается как одна из вершин. Его по-прежнему смотрят и любят зрители. И самое главное: эта эпопея несёт миру правду о войне 1941–1945 годов и об освободительной миссии Красной Армии.

«Надо уплотнять ткань»

Кто-то из критиков (правда, не помню, кто именно) однажды сказал, что «Горячий снег» Юрия Бондарева – это роман дня. Всё верно: в нём действительно рассказано всего лишь об одних сутках. Но что вместили в себя эти сутки в декабре сорок второго года, которым писатель посвятил свою книгу? Бой советской артиллерийской батареи на подступах к Сталинграду, который, возможно, ничего не решал в масштабах всей войны, но который ещё раз показал, что русскому солдату по силам свернуть шею даже хвалёным немецким танковым дивизиям Манштейна, во всём мире считавшимся непобедимыми.

Подтолкнула Бондарева к этому роману поездка осенью 1965 года в Австрию. Писателя пригласили на один международный симпозиум. «После моего доклада, – рассказал он уже в конце 1967 года в интервью для „Литгазеты“ Рене Шейко, – ко мне подошли два немца. Как выяснилось из разговора, оба воевали на том же самом участке, где воевал и я в декабре сорок второго. Тогда мы стреляли друг в друга, тогда мы жили ненавистью. Эта встреча была толчком к роману» («Литературная газета». 1967. 5 декабря).

Я нашёл в архивах отчёт Бондарева о том пребывании в Австрии. В Вену он прибыл 25 октября 1965 года и сразу отправился на организованный Австрийским обществом литературы международный симпозиум по проблемам современного романа. Там писатель выступил со своим докладом о социалистическом реализме, задачах писателя в обществе и о смысловом искусстве. «Австрийская пресса, – доложил он потом руководству Союза писателей СССР, – озаглавила этот доклад „Литература, лишённая смысла – вдова“» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Д. 421. Л. 2).

Однако западные коллеги многие положения Бондарева не приняли. Нашему писателю оппонировали Ганс Магер (он заявил, что писатель для народа – это сильное упрощение), француз Жан-Мишель Бион (по его мнению, социальные конфликты должны отойти в литературе на третий план, ибо современный романист не должен решать конкретные задачи) и классик «нового романа» Ален Роб-Грийе, чья позиция сводилась к тому, что настоящее искусство обязано быть неосознанным. Бондарев попробовал на второй день работы симпозиума переубедить западных литераторов, но все остались при своих убеждениях.

Очень насыщенным оказался для Бондарева третий день – 27 октября. Сначала его позвали в гости к активистам австрийско-советского общества дружбы, потом его ждала встреча со студентами Венского университета, а на послеобеденное время была запланирована дискуссия в Зальцбурге.

В своём отчёте писатель перечислил вопросы, которые ему задавали в Австрии. В частности, австрийцев интересовало, почему в годы культа личности советские литераторы не критиковали Сталина, должен ли художник оставаться индивидуалистом, какое отношение в Советском Союзе к Стефану Цвейгу и Кафке. Спрашивали Бондарева и о выходе его романов на Западе и конкретно в Мюнхене. Он, надо заметить, мюнхенским издателям разрешения на публикации романов «Тишина» и «Двое» не давал, но они мало того что без спроса выпустили книги советского автора, так ещё без его ведома дали «Тишине» другое название: «Забудь, кто ты».

Из всех встреч в Австрии Бондарев особо отметил беседу с автором романа «Собаки, вы всегда хотите жить» Фридрихом Вёссом. «Фридрих Вёсс, – рассказал писатель в своём отчёте, – служил в немецкой армии, был под Сталинградом командиром батальона, в чине капитана. Затем попал в плен. В своём романе Вёсс пытается объективно показать причины поражения немцев под Сталинградом. Вёсс – антивоенный писатель. Его мечта – создать международное общество ветеранов Сталинградской битвы. Вёсс считает, что социализм в Австрии достиг своей вершины и обеспечивает свободу человеку, он за этот социализм. Однако к Советскому Союзу относится с дружеским вниманием. Вёсс – состоятельный человек, он работает директором в каком-то учреждении, у него издательство, выпускающее налоговые книги. При всём этом Вёсс за встречи, за переписку, за дружбу, за свободный обмен мнениями» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Д. 421. Л. 4).

Несколько уточнений: настоящая фамилия этого писателя – Вайс. Он начал службу в вермахте добровольцем ещё в 1938 году. В 1941 году он, будучи командиром артиллерийской бригады, участвовал в наступлении группы немецких армий «Север» на Ленинград, в сражениях под Тихвином был ранен. Под Сталинград Вёсс попал после госпиталя, и там его 29 января 1943 года захватили в плен. На родину он вернулся уже в 1948 году.

Я не знаю, конкретно ли Вёсс вызвал у Бондарева воспоминания о своём участии в Сталинградской битве и натолкнул писателя на мысли о романе. Вполне возможно, что осенью 1965 года он встретил в Австрии, помимо Вёсса, ещё и других воевавших на стороне Гитлера немцев. Вот что сам Бондарев рассказывал в начале 1969 года журналисту газеты «Вечерняя Москва»: «…в Австрии проходила международная дискуссия писателей. После многочисленных вопросов о советской литературе ко мне подошли два немца средних лет. Из разговора выяснилось – оба они бывшие танкисты из армейской группы „Гот“, оба воевали на том же участке фронта на реке Мышкова, где в декабре 1942 года был и я. Тогда танковые дивизии Манштейна пытались прорваться, пробить коридор к окружённой нашими фронтами более чем трёхсоттысячной группировке Паулюса в районе Сталинграда. Два немца эти были настроены сейчас весьма дружелюбно. Они заявили, что выступают против реваншизма, ненавидят гитлеровское прошлое, и мне странно было: четверть века назад мы стояли по разные стороны окопов, стреляли друг в друга, жили непримиримой ненавистью. Вот эта неожиданная встреча недавних врагов и послужила внезапным, что ли, возбуждающим импульсом – я вспомнил многое, что за протяжённостью лет уже забывалось: зиму 1942 года, холод, степь, ледяные траншеи, танковые атаки, бомбёжки, запах гари и горелой брони…» (Вечерняя Москва. 1969. 21 февраля).

Вскоре после возвращения из Австрии Бондарев направил заместителю заведующего редакцией прозы издательства «Советский писатель» Виктору Петелину заявку. «Надеюсь к концу 1966 года, – сообщил он 21 декабря 1965 года, – закончить повесть о Сталинграде, которую предложу вашему издательству. Повесть эта условно названа „Нейтральная полоса“» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 20. Д. 172. Л. 17).

Но издательское начальство это краткое уведомление не устроило. Оно попросило Бондарева расширить и конкретизировать заявку. И писатель 15 января 1966 года направил уже другому редактору – Николаю Родичеву – более подробный анонс. Он написал:

«Повесть „Нейтральная полоса“ рассказывает о трудных днях сражения под Сталинградом в ноябре-декабре 1942 года.

Это были дни, когда завершилось окружение немецкой группировки Паулюса, и танковая армия Манштейна по приказу Гитлера пыталась прорваться к ней.

Главные действующие лица – командир дивизии, командир полка, артиллеристы и курсанты, не успевшие закончить училише и переброшенные из далёкого тыла под Сталинград.

События рассматриваются с нескольких точек зрения – с позиции современного человека, знающего гораздо больше, чем знал тогда, в годы войны, с позиции командира дивизии и командира батареи (главного героя повести) и с точки зрения полкового писаря.

Объём повести – 12 печ. листов» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 20. Д. 172. Л. 18).

Однако договор с Бондаревым на эту повесть издательство заключило лишь 23 сентября 1966 года. Писатель взял на себя обязательство представить рукопись в срок до 20 декабря этого года, а издательство – оплатить его работу из расчёта 300 рублей за один печатный лист, а в сумме 3600 рублей.

Но вскоре на Бондарева навалилась другая работа. В инстанциях зарубили один из первых вариантов написанного им в содружестве с О. Кургановым и Ю. Озеровым сценария фильма «Европа-43» (эта картина, напомню, впоследствии дала начало киноэпопее «Освобождение»). Госкино и киностудия «Мосфильм» потребовали в кратчайшие сроки всё переработать, и писателю стало не до повести.

8 декабря 1966 года Бондарев попросил руководство «Советского писателя» пролонгировать заключённый с ним договор до осени 1967 года. Ему пошли навстречу. Однако он вновь не уложился в установленные ему сроки.

20 ноября 1967 года Бондарев сообщил новой заведующей редакцией прозы издательства «Советский писатель» Валентине Вилковой: «В связи с тем, что мне потребовались некоторые документы, уточняющие события зимы 1942 г., и стало необходимо встретиться с нашими военачальниками, командовавшими в Сталинградской операции, работа над романом „Нейтральная полоса“ (заметьте: уже не повестью, а романом. – В. О.) затянулась. Роман сдам в издательство не позже июля месяца 1968 г.» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 20. Д. 172. Л. 23).

В это время Бондарев как один из сценаристов киноэпопеи «Освобождение» был приглашён к Жукову, Москаленко и к некоторым другим маршалам и генералам. Состоявшиеся с этими военачальниками беседы произвели на него, как уже говорилось, сильнейшее впечатление и многое дали для работы над романом. Практически в то же время немецкие издатели предлагали Бондареву встретиться и с одним из бывших гитлеровских военачальников, участвовавшим в Сталинградской битве с немецкой стороны. Они раздобыли номер телефона фельдмаршала Манштейна и соединились с ним в присутствии писателя, когда он гостил у них в Мюнхене.

«Я, – рассказывал потом Бондарев, – хорошо слышал последующий разговор. Старческий голос в трубке надолго замолчал, как только издатель сказал, что господину фельдмаршалу хочет задать несколько вопросов русский писатель, занятый изучением материалов Второй мировой войны, в том числе, конечно, и Сталинградской операции. Длилась томительная пауза, потом старческий голос не без удивления переспросил: „Русский писатель? О Сталинграде? – и опять после паузы, с пунктуальностью военного: – Какие именно изучает он вопросы?“ Затем, после осторожного молчания: „Пусть изложит письменно вопросы“. Затем, после длительной паузы: „Я всё сказал в своей книге 'Потерянные победы'. О себе и о Паулюсе“. И наконец: „Нет, нет, я никак не могу встретиться, я простужен, господин издатель. У меня болит горло. Я плохо себя чувствую“.

– Я так и думал, – сказал издатель, положив трубку. – У этих вояк всегда болит горло, когда надо серьёзно отвечать.

В сущности, я не очень хотел бы этой встречи с восьмидесятилетним гитлеровским фельдмаршалом, ибо испытывал к нему то, что испытывал двадцать пять лет назад, когда стрелял по его танкам в незабытые дни 1942 года. Но я понимал, почему фельдмаршал, этот „не побеждённый на поле боя“, опасался вопросов о Сталинградской операции…» (Бондарев Ю. Взгляд в биографию. М., 1971. С. 145–146).

20 сентября 1968 года Бондарев направил издателям новое письмо и сообщил им, что объём романа увеличился, но точку он ещё так и не поставил, ибо у него возникла потребность тщательно проштудировать огромные массивы фронтовых сводок. А через четыре с половиной месяца он решил ещё и отказаться от старого названия своей вещи «Нейтральная полоса» и придумал новое: «Дни без милосердия». Тогда же, 10 февраля 1969 года, писатель попросил у издателей последнюю отсрочку – до мая.

Вообще этот роман создавался весьма непросто. Бондарев сам признавался, что писал его иначе, чем повесть «Батальоны просят огня». И объяснял это не только желанием освоить новые художественные приёмы, но и особенностями времени: «…ведь между романом и повестью пролегло одиннадцать лет» («Литгазета». 1972. 1 ноября).

Бондарев рассказывал критику Ивану Козлову: «Это тоже было стремление к познанию и как бы толчком биографии (не прошлой, а настоящей) – пора более широкого осмысления человека на войне, пока какого-то накопления, сделанного не мной, а самим временем. Это своего рода категорический императив, исходящий из самой жизни. Однако „Батальоны просят огня“ и „Горячий снег“, как мне кажется, не спорят друг с другом. Это родные братья, у позднего брата лишь больше морщин и больше седины на висках. Я хочу сказать, что время живёт в писателе, так же как и писатель живёт во времени» (Литературная газета. 1972. 1 ноября).

Что роднило новый роман Бондарева с повестью «Батальоны просят огня»? Не только военная тема: и в повести, и в романе писатель сознательно отказался от реальных прототипов. Да, в основе романа лежали события декабря 1942 года, происходившие под Сталинградом в зоне ответственности 2-й гвардейской армии. Но это вовсе не означало, что Бондарев своего командира Бессонова списал с Родиона Малиновского. «У меня, – подчеркнул романист в беседе с Козловым, – нет реальных прототипов, конкретного человека. Этого я избежал и в романе „Горячий снег“, хотя в примечании к нему говорил, что „автор… имеет в виду действия 2-й гвардейской армии“. Но иметь в виду – совсем не значит уподобляться военному историку и документально описывать всё, что происходило в конце зимы 1942 года в районе Сталинграда и юго-западнее Сталинграда. К примеру, один из главных персонажей романа, командующий армией Бессонов, ни внешне, ни по приметам биографии, ни по характеру не напоминает подлинного командующего 2-й гвардейской армией» (Литературная газета. 1972. 1 ноября).

Важный момент: Бондарев, когда дописал свои «Батальоны», ничего из текста выбрасывать не хотел. Изъять заключительную сцену его уговорил боязливый редактор Александр Макаров. Над романом писатель работал уже по-другому. Каждый эпизод давался ему большой ценой, чуть ли не кровью, но не все главы смогли встроиться в книгу. Что-то Бондарев сам, сознательно на завершающей стадии отверг, и не потому, что что-то не так написал, а просто не всё ложилось в роман.

«Но написал „целевую“ сцену, – рассказывал он, – и вдруг чувствуешь: кричит она, вырывается из всей тональности вещи, разрушает что-то. Именно такой главой, не вошедшей в окончательный текст „Горячего снега“, была предпоследняя глава. Я слишком долго шёл к ней, чересчур детально обдумал её – и вследствие этого нечто рациональное прокралось в стиль, интонацию, в характер героини.

О чём рассказывала глава? Смертельно раненного Дроздовского приносят в блиндаж, где находилась в это время санинструктор Зоя. Жалость и любовь к Дроздовскому, ненависть к немцам, собственное бессилие приводят девушку в отчаяние, она думает, что не сможет дальше жить. Тут Кузнецов и Уханов вталкивают в блиндаж пленных немцев. Зоя выхватывает из кобуры Дроздовского пистолет и, плача, стреляет в пленных, но затёкший кровью пистолет даёт осечку. Зоя рыдает в исступлении.

Всё это в моём воображении рисовалось очень зримо и сильно, однако логика развития характера героини, логика её поведения продиктовала другое: Зоя должна погибнуть до того, как этот страшный акт мог совершиться. Мысленно „опередив“ судьбу героини, я нарушил некие законы образа» (Литературная газета. 1972. 1 ноября).

Завершил свой роман Бондарев весной 1969 года. Готовую рукопись он отдал сразу в два места: в журнал «Знамя» и в издательство «Советский писатель». В «Знамени» с его текстом первым ознакомился влиятельнейший член редколлегии этого издания Александр Дымшиц (напомню, что в 1963–1965 годах Бондарев, будучи главным редактором 6-го объединения писателей и киноработников «Мосфильма», подчинялся ему как главному редактору Госкино СССР).

«Убеждён, – написал Дымшиц 25 мая 1969 года в своём отзыве, – что перед нами талантливое, очень значительное произведение современной прозы. Щедрость авторского таланта чувствуется с первых строк рукописи и на протяжении всего знакомства с ней» (РГАЛИ. Ф. 2843. Оп. 1. Д. 50. Л. 92).

Но Дымшиц не был бы Дымшицем, если б не прочёл рукопись Бондарева с позиций комиссара и цензора. Идейность для него всегда значила больше, чем художественность, а в этом плане он обнаружил у писателя несколько существенных, по его мнению, изъянов. Первое замечание Дымшица касалось слабого показа в романе политической подготовки брошенной на фронт свежесформированной армии. Другое относилось к фигуре члена Военного совета армии генерала Веснина. Как же так! Веснин – это, по сути, комиссар всей армии, а писатель наделил его всего двумя-тремя функциями. «Его просто нужно „занять делом“, – заявил Дымшиц, – в нём надо показать политического работника» (РГАЛИ. Ф. 2843. Оп. 1. Д. 50. Л. 94). Были у критика и претензии к образу командарма Бессонова – он упрекнул писателя за «перебор» в описании сухости генерала. Ещё Дымшиц выразил недоумение подачей в романе Сталина («Я советовал бы снять излишнюю психологизацию образа Сталина»).

К слову, образ Сталина не очень понравился и профессору Академии общественных наук Василию Новикову, который рецензировал роман уже для издательства «Советский писатель». Профессор намекнул, что не следовало бы подчёркивать в книге гнилые зубы и рябины на лице бывшего вождя. Вероятно, для Новикова Сталин продолжал оставаться, по сути, гением. Но Бондарев в тот момент ещё не решился совсем отойти от критики бывшего хозяина Кремля и только его восхвалять: он не забыл и каток репрессий, проехавший по многим его знакомым, и арест отца, обернувшийся драмой для всей его семьи.

В «Знамени» рукопись Бондарева (в основном по замечаниям Дымшица) доводил до ума один из замов главреда Вадима Кожевникова Василий Катинов, который отличался сверхосторожностью. Мало кто знал, что в конце 1940-х годов его заподозрили в неблагонадёжности и выкинули из Министерства кинематографии. Но он потом прибился к Кожевникову в журнал «Знамя» и научился подстраиваться под мнения верхов. Ему уже не надо было разжёвывать, как убирать из рукописей сомнительные места. Неслучайно Кожевников именно через него пропускал многие вещи Константина Симонова и Александра Чаковского. Катинов занялся «обрезаниями» и в романе Бондарева.

А в «Советском писателе» с романом по замечаниям рецензентов работал в основном редактор Игорь Жданов, который ещё со времён учёбы в Литинституте отличался дерзким характером (несколько раз он прилюдно стыдил директора издательства Николая Лесючевского за его участие в конце 1930-х годов в доносах на крупных советских поэтов Бориса Корнилова и Николая Заболоцкого).

«Знамя» начало публикацию романа (уже под третьим названием: «Горячий снег») в сентябре 1969 года, а издательство выпустило книгу чуть позже. Кроме того, весной 1970 года «Горячий снег» перепечатала «Роман-газета».

Писатель и его издатели ждали фанфар, но первый же печатный отклик их обескуражил. Далеко не последний критик Игорь Золотусский, по сути, разругал «Горячий снег». 20 ноября 1969 года он напечатал в «Литературной газете» огромную статью «Материал и мысль», в которой выразил сожаление, что так много обещавший в конце 1950-х – начале 1960-х годов писатель «не увеличил масштаб мысли романа». В прозе Бондарева появилась, по его мнению, «тенденция спокойствия, тенденция консервации». Критик недоумевал, зачем писатель ввёл в орбиту своей книги штаб армии и Ставку. Он считал, что Бондареву образ командарма Бессонова абсолютно не удался – писатель не смог прочувствовать и передать атмосферу жизни генералов, вникнуть в их логику, понять, как они разрабатывали военные операции. А что уж говорить про Сталина?! Образ Верховного Главнокомандующего Бондарев, как полагал Золотусский, дал чересчур схематично и ничего нового в нём не открыл.

Кстати, единомышленники Золотусского считали, что критик ещё пожалел писателя: мол, по Бондареву следовало вдарить посильней. Такого мнения придерживался, в частности, живший в Костроме Игорь Дедков. «Напрасно Золотусский, – записал он 21 декабря 1969 года в свой дневник, – ругал Бондарева за „Горячий снег“. Он к нему с аршином, а надо бы сначала выяснить, что собрался измерять и к месту ли аршин».

А вообще в писательских и разных других кругах появление критической статьи Золотусского сразу вызвало много слухов и догадок. Многих насторожило место публикации разбора романа Бондарева – «Литературная газета». Литфункционеры знали, что главный редактор этого издания Александр Чаковский был искушённым интриганом и ничего просто так во вверенном ему органе печати не помещал. Одно из двух: или Чаковский сводил с Бондаревым какие-то личные счёты, или он выполнял указание верхов. Литчиновники рассуждали примерно так: если «Литературка» получила указание со Старой площади, из ЦК КПСС, то это означало одно – очередную смену партийного курса и запрет на панорамное изображение войны в литературе. Но что смущало доморощенных аналитиков? Золотусский известен был своей принципиальностью: он никогда и никого не ругал по чьему-либо заказу, ему никто не был в состоянии навязать чужое мнение. Неужели в данном случае совпали две вещи: новая позиция ЦК и слабая художественность романа Бондарева?

Естественно, все эти слухи быстро дошли до партаппарата, и Агитпроп ЦК решил срочно дать установочную статью. На роль автора начальство выбрало Владимира Севрука. Сделано это было не случайно: Севрук ведь взялся не из ниоткуда. В середине 1960-х годов он учился в аспирантуре Академии общественных наук при ЦК КПСС и писал диссертацию о советской военной прозе. Накануне его защиты «Новый мир» напечатал повесть Василя Быкова «Мёртвым не больно», которая вызвала ярость у партийного руководства. И Севрук получил срочное задание: или немедленно выступить с разгромной статьёй о Быкове в главной газете страны – в «Правде», или забыть о своей дальнейшей карьере. Севрук испугался за своё будущее и, по сути, отрёкся от Быкова, которого до этого без удержу восхвалял, а заодно попытался вбить клин в отношения писателей, создавших в нашей литературе новое направление – «лейтенантскую» прозу. В награду его тут же оформили инструктором ЦК.

Теперь же Севруку дали другой приказ, прямо противоположный прежнему: вступиться за Бондарева. Расчёт, видимо, был на то, чтобы один и тот же автор, специализировавшийся на военной прозе, всем бы, во-первых, продемонстрировал, насколько неоднородна «лейтенантская» проза, а во-вторых, дал бы понять, что верхи готовы не только осуждать идейные ошибки ведущих представителей нового художественного направления, но в случае пересмотра ряда своих позиций поддерживать исправившихся авторов.

Материал Севрука под пафосным названием «Талант и мужество» появился 8 декабря 1969 года. Начинался он с осуждения статьи Золотусского. Севрук возмущался: мол, материал критика напомнил ему «по своему тону скорее обвинительный акт с прокурорским резюме, ставящим крест и на романе Ю. Бондарева, и на творческой судьбе писателя». Севрук, видимо, что-то перепутал: это он тремя годами ранее чуть не поставил крест на Василе Быкове.

Потом партийный чиновник всё свёл к идеологии. Он не стал разбирать созданные Бондаревым художественные образы и анализировать творческую манеру писателя. Главная мысль Севрука сводилась к тому, что война в романе «Горячий снег» – это не только сражение на батарейном пятачке, а ещё и столкновение двух идеологий, двух стратегий и военных школ, двух систем воспитания. Но этого никто и не отрицал. Золотусский критиковал «Горячий снег» за другое – за художественные просчёты, а их в романе оказалось немало.

Это, кстати, потом уловили даже такие разные писатели, как Леонид Леонов и Виктор Астафьев. Леонов ещё в 1970 году признался литературоведу Александру Овчаренко, что ожидал от «Горячего снега» большего. «Опыт громадный, – заметил он после прочтения романа. – Материал колоссальный. Психология? Не всегда глубоко. Хорошо написана смерть Веснина. Надо уплотнять ткань за счёт промывки. Монологи надо ставить как сцены в театре». Астафьев был более резок. Уже в начале 1995 года он в письме к критику Ал. Михайлову не отрицал, что Бондарев в «Горячем снеге» многое нарисовал правдиво. Но Астафьев считал, что Бондарев и утаил немало. По его мнению, он «похитрил, полукавил достаточно с этими положительными отцами-командирами, с иконописным советником фронта – Весниным» (Астафьев В. Нет мне ответа… Иркутск, 2009. С. 570).

Но Леонов и Астафьев высказали свои мнения в частных беседах и письмах. Широкой публике они долго оставались неизвестными. Общественности же власть предложила ориентироваться на статью Севрука.

К слову, против своего обыкновения «Известия» не указали должность своего автора (а Севрук тогда, напомню, работал инструктором отдела пропаганды ЦК КПСС). В верхах не хотели, чтобы в литературных кругах данный материал был воспринят как установочный, поэтому автора представили всего лишь как кандидата филологических наук. Но все отлично знали, какая инстанция стояла за Севруком. Неслучайно многие издания тут же посчитали своим долгом продолжить линию Севрука и выразить по поводу «Горячего снега» лишь восторги. Перечислю самых отличившихся. Газета «Красная звезда» 31 января 1970 года напечатала хвалебный отклик Бориса Леонова, журнал «Октябрь» поместил в защиту «Горячего снега» статью Юрия Идашкина «Тенденция развития и критические парадоксы», «Наш современник» дал материал Владимира Семёнова.

А какими восторгами заливался критик Виктор Петелин! «Генерал Бессонов, – утверждал он, – не только совершенно новый, но, может быть, и лучший пока образ, созданный романистом» («Молодая гвардия». 1970. № 5. С. 320). Но Бессонов далеко не во всём удался Бондареву. А почему? Не потому ли, что писатель, когда работал над ним, не всегда понимал, где перед ним стоял реальный командарм Родион Малиновский, а где – выдуманный Бессонов. Я вообще считаю, что «Горячий снег» держится не на Бессонове. Главный герой этого романа, на мой взгляд – лейтенант Кузнецов. Насколько известно, именно Кузнецов произвёл впечатление и на Михаила Шолохова. Встретившись в середине 1970-х годов с журналистом В. Засеевым, советский классик признался, что Бондарев «сумел глубоко заглянуть в душу солдата на войне» (В мире книг. 1957. № 5).

Кстати, когда номера журнала «Знамя» с «Горячим снегом» дошли до библиотек и роман прочитали бывшие военные, служившие вместе с Малиновским, они прислали в редакцию возмущённое письмо на пяти страницах. «Из произведения Ю. Бондарева, – писали члены Калининского военно-научного общества, – читатель не видит общего фона событий, не переживает за то, в каких тяжелейших условиях была достигнута победа над котельниковской группировкой врага, командование которой было поручено лучшему фашистскому фельдмаршалу Манштейну. На протяжении более четырёхсот страниц книги автор в искажённом виде показывает нам командующего армией Бессонова, его штаб и начальника штаба, действия командира Деева и ряда его подчинённых» (РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 19. Д. 184. Л. 2). Подписанты указали свои воинские звания. Один был генерал-майором в отставке, шесть – полковниками и один майором запаса.

По мнению ветеранов, Бондарев своим романом «по существу опорочил опытного генерала Малиновского» и «грубо исказил образ весьма умного, организованного, энергичного, молодого и подтянутого генерала Бирюзова».

Вывод восьми подписантов был таким: «Повествование Ю. Бондарева „Горячий снег“ искажает действительность. Во всём произведении не видно организующей и направляющей роли Коммунистической партии. Что это – недооценка роли партии или недомыслие автора? Автор решил на большом фоне (действия 2-й гвардейской армии в сражении с манштейнской группировкой в декабре 1942 года) показать героизм небольшой группы советских воинов (Кузнецов, Уханов, Нечаев, Рубин), но не справился с задуманной темой. Действий войск 2-й гвардейской армии в произведении не видно, не видно и героизма воинов дивизии Деева, кроме воинов батареи Дроздовского. В то же время автор, приведя большое количество отрицательных примеров, опорочил многих защитников Родины, в том числе и крупных военачальников» (РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 19. Д. 184. Л. 9–10).

Но в редакции «Знамени» от письма возмущённой группы отставников отмахнулись, их жалобу сразу списали в архив. Никто в редакции не объяснил ветеранам, что главный герой «Горячего снега» – всё-таки не выдуманный Бессонов, в котором они хотели видеть реального Малиновского, а не имевший конкретного прототипа лейтенант Кузнецов.

Сложнее оказалось с членом-корреспондентом Академии наук СССР Александром Самсоновым, который изучал историю Великой Отечественной войны. Он уцепился за некоторые интервью Бондарева, где писатель признался, что в «Горячем снеге» постарался описать дела 2-й гвардейской армии в конце зимы 1942 года под Сталинградом. Этой армией тогда командовал Малиновский, но герой романа оказался совсем не похож на него. Это подтолкнуло Самсонова к написанию для журнала «История СССР» статьи «За точность в освещении фактов истории». Учёный заявил: «Вольное обращение с образом прославленного советского военного деятеля, придумывание для него другой биографии и характера мешает глубине восприятия, ослабляет веру в героя, а у неподготовленных читателей создаёт неверное о нём представление» (История СССР. 1973. № 4. С. 198).

Самсонов нашёл в «Горячем снеге» целый ряд отступлений от реальных исторических событий. Вывод его был неутешительным. По мнению учёного, Бондарев, увлёкшись рассказом о 2-й гвардейской армии, забыл о других войсках, которые также помогли остановить продвижение фашистской группировки в конце 1942 года к Сталинграду.

Но все ли разделяли мнение историка Самсонова? Я нашёл в архивах и другие отклики ветеранов и учёных. «Ю. Бондарев, – писал в редакцию журнала „Знамя“ участник войны Посконинов, – дал картину сражения, какой, пожалуй, ещё не было в литературе. Когда читаешь страницы романа, чувствуешь запах тола. Прекрасно дано начало немецкого наступления, гул самолётов, тревога, беспокойство о прицелах, появление танков, начало дуэли и бой ‹…› Бой написан в его стремительном течении: огонь, смерть, разрушения» (РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 19. Д. 184. Л. 20).

Никому не известный Посконинов из Челябинска в отличие от группы отставников из Калинина сразу понял, что Бондарев писал не историческое исследование, а роман, и потому судить его следовало по другим критериям, как это в конце 1969 года сделал в «Литературной газете» Игорь Золотусский. Хотя он ругал Бондарева, как и ветераны из Калинина, но за другое: за неумелые обобщения, схематизм в изображении отдельных генералов, надуманность некоторых линий… Другое дело, что в прессе возобладали иные оценки.

На волне хвалебных отзывов в «толстых» журналах Бондарев в конце 1970 года был выдвинут за «Горячий снег» на Государственную премию СССР. Из множества положительных характеристик выделю только одну реплику, брошенную 14 декабря 1970 года на заседании правления издательства «Советский писатель» профессором Академии общественных наук при ЦК КПСС Василием Новиковым. Цитирую: «Художник (т. е. Бондарев. – В. О.) пришёл ‹в романе „Горячий снег“› от окопной правды к большой жизненной правде. Очень ярко показан эпический характер войны» (РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 2. Д. 562. Л. 11). Вот он – ключ к пониманию того, почему эту книгу сразу стал возносить Агитпроп ЦК. Партаппарату изначально не нравилась «лейтенантская проза», в которой делалась ставка на окопную правду. А власть хотела показа масштабности войны, ей не хватало рассказов о генералах, о Ставке. И как только Бондарев перешёл к эпике, «взгляду сверху», он сразу оказался для власти своим человеком.

Правда, в конце 1970 года Комитет по Ленинским и Государственным премиям СССР, помимо «Горячего снега» Бондарева, допустил к участию в конкурсе ещё 19 произведений других писателей. Но к лету следующего года секция по литературе нескольких кандидатов по разным причинам отсеяла. В частности, из списка возможных соискателей выпали прозаики Михаил Годенко и Афанасий Коптелов и литературовед Виктор Шкловский.

До заключительной сессии Комитета, которая была намечена на октябрь 1971 года, из писателей дошли 12 кандидатов. Но многолетняя практика говорила о том, что по секции литературы могли дать всего две, в исключительных случаях три Госпремии, но никак не дюжину. Руководитель секции Георгий Марков 11 октября предложил до голосования провести ещё один отсев и сузить круг претендентов до пяти человек. На этой стадии не повезло Анатолию Ананьеву, Василию Ардаматскому, Сергею Васильеву, Ильясу Есенберлину, Паулю Куусбергу, Вилю Липатову и Якову Ухсаю. До финиша добрались пятеро: Юрий Бондарев, Михаил Дудин, Вадим Кожевников, Мухтар Аскад и Александр Твардовский. Из них секции предстояло выбрать двух претендентов для голосования уже на пленуме Комитета.

Сразу скажу: победили Кожевников и Твардовский. А почему? Это были самые сильные кандидаты или секция учла обстоятельства внелитературного характера? Надо признать: решающее значение оказали субъективные факторы. Все на секции понимали, что Кожевников – очень слабый прозаик. Его повести «Особое подразделение» и «Пётр Рябинкин» были на грани графомании, но на его кандидатуре настаивал Николай Тихонов. И какие он приводил аргументы? Тихонов дал понять: Кожевников получит Госпремию не за художественное мастерство, а за заслуги перед партией, поскольку уже 22 года вёл нужным Кремлю курсом журнал «Знамя». По внелитературным соображениям секция остановилась и на кандидатуре Твардовского.

К слову, более всех за Твардовского агитировал Георгий Марков, но не потому, что очень ценил его как поэта или как бывшего редактора журнала «Новый мир». Если бы Марков действительно считал Твардовского выдающимся редактором, он бы как один из руководителей Союза писателей всё сделал для того, чтобы в начале 1970 года не допустить вынужденного ухода поэта из журнала, а он, наоборот, всячески его подталкивал к этому. Объяснение тут простое: высшее партруководство очень не хотело, чтобы в мире, да и в нашей стране, происшедшая в «Новом мире» смена редактора воспринималась бы как итог гонений на журнал. Комитет должен был развеять все слухи о травле Твардовского партаппаратом. Мол, какие гонения, ничего подобного не было, наоборот, власть всегда признавала литературные заслуги поэта и неслучайно присудила ему Госпремию.

Ну а теперь о том, почему секция на последнем заседании всё-таки отвела Бондарева. Ведь он в списке кандидатов был одной из самых сильных кандидатур. Ответы – в стенограмме состоявшегося 14 октября 1971 года последнего заседания секции литературы. Вот начало обсуждения кандидатур.

«МАРКОВ. Предыдущая наша работа, которая велась на прошлом заседании, показала наши симпатии к книге Бондарева (А я напомню, что летом 1971 года в пользу Бондарева высказалась не одна секция литературы, за неё ратовали и секция музыки, театра и кино и изобразительного искусства, так во всяком случае утверждали композитор О. Тактакишвили, режиссёр П. Марков и скульптор Н. Томский. – В. О.). Вместе с тем я хотел бы, чтобы при этом мы не забыли и других и всё взвесили. У нас есть ещё две серьёзные кандидатуры: это Мухтар Аскад со своей сильной и энергичной книгой-романом „Чинара“ и Вадим Кожевников со своей книгой о рабочем классе» (РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 2. Д. 559. Л. 17).

Надо сказать, что в секции литературы заседали люди непростые. Там наивных романтиков не было, все всё понимали без слов. Ни для кого не было секретом, что итоги уже предрешены: секция литературы выдвинет для заключительного голосования на пленуме Комитета Кожевникова и Твардовского, а Бондареву Госпремия в том году не светит. Но надо было соблюсти хоть какое-то приличие и как-то обосновать отвод Бондарева. Эту функцию попытался взять на себя башкирский поэт и писатель Мустай Карим. Он сообщил, что Союз писателей России собрался выдвинуть Бондарева ещё и на Ленинскую премию, правда, не за «Горячий снег», а как одного из сценаристов киноэпопеи «Освобождение». Намёк был прозрачен: надо бы уступить дорогу Бондареву в предстоящей схватке за Ленинскую премию. Правда, Николай Тихонов предостерёг коллег: выдвинуть – это ещё не значит присудить. Он напомнил историю про Константина Симонова, когда в одном и том же году писателя выдвинули на Ленинскую премию сразу по двум номинациям: проза и кино. В одном случае предлагали отметить его как автора романа «Живые и мёртвые», в другом – как одного из сценаристов фильма «Живые и мёртвые», а в итоге голоса разделились пополам, и премию не получил ни роман, ни сценарий.

Кстати, Марков отмёл все доводы Карима. «Роман „Горячий снег“, – заявил он, – во всей нашей прозе это крупное явление. Он написан свободно и талантливо. Для самого Бондарева это тоже очень крупный шаг вперёд. А ваши слова о том, что он выдвигается на Ленинскую премию, вряд ли мы сейчас можем брать в соображение» (РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 2. Д. 559. Л. 19).

Казалось бы, в чём дело? Голосуй за Бондарева. Тем более что и другие члены секции литературы тоже высоко оценили этого писателя. «„Горячий снег“, – подтвердил Олесь Гончар, – это сейчас одна из лучших книг в нашей прозе» (РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 2. Д. 559. Л. 22).

Скепсис был только у одного Чингиза Айтматова. «Мы, – заметил он, – самообольщаемся: в данном случае выбор очень нещедрый. И в творчестве Бондарева, и в творчестве Кожевникова есть спорные вещи» (РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 2. Д. 559. Л. 26). Тем не менее именно Айтматов предложил оставить в списке финалистов Кожевникова и вычеркнуть Бондарева. Он все вещи назвал своими именами: надо поддержать Кожевникова, «учитывая и возраст писателя, и вклад его в литературу. Бондарев помоложе» (Там же. Л. 27).

Сам Бондарев в те дни, когда решался вопрос, кому присудить Госпремию СССР за 1971 год, был вовсю занят проблемами, связанными с экранизацией его романа «Горячий снег». Мысли о переложении книги на язык кино у писателя возникли ещё в конце 1969 года, когда роман печатался в «Знамени». Он очень хотел, чтобы за фильм взялся Юрий Озеров, с которым писатель сблизился во время работы над киноэпопеей «Освобождение». Но Озеров предупредил: пока все части киноэпопеи не уйдут в кинопрокат, он ни на какие новые работы подписываться не будет. Бондареву было предложено год, а то и два с экранизацией «Горячего снега» подождать. Но внутри писателя уже всё бурлило. Он пошёл к гендиректору «Мосфильма» Николаю Сизову. Тот сразу ему посоветовал обратиться в шестое объединение писателей и киноработников, где Бондарев до 1967 года числился главным редактором.

Писатель так и сделал. Два худрука этого объединения – Алов и Наумов – пошли ему навстречу и обязали своего директора заключить с романистом договор на создание литературного сценария. Этот документ был подписан 5 февраля 1970 года.

Бондарев сразу нацелился на двухсерийный фильм, но ему все карты спутала редактор Нина Скуйбина. Это была очень влиятельная в советском кино женщина, жена Эльдара Рязанова. Получив от Бондарева первый вариант сценария, она заявила, что писатель перебрал с диалогами и перенасытил вещь спорами по проблемам военной тактики. Во время первого обсуждения Бондарев смог, попросту говоря, отбрехаться, тем не менее ему всё-таки пришлось кое-что переписать.

Новое обсуждение, но уже второго варианта сценария, состоялось 11 июля 1970 года. И вновь Скуйбина отличилась не в лучшую сторону: она предложила убрать сцену заседания Ставки, на котором рассматривалось положение армии Бессонова, и вообще отказаться от фигуры Сталина. И в этот раз отмахнуться от замечаний Скуйбиной оказалось невозможно.

Для Бондарева всё осложнялось тем, что начальство всё никак не могло прикрепить к нему режиссёра-постановщика. Чиновники ссылались на занятость всех мастеров и отсутствие на студии свободных специалистов. Но это была неправда: на «Мосфильме» уже больше года слонялся без работы Гавриил Егиазаров. Вообще-то он начинал как оператор, но в начале 1960-х годов занялся ещё и режиссурой и в качестве режиссёра очень хорошо себя проявил как раз в 6-м объединении писателей и киноработников, где числился и Бондарев. Однако последний его фильм «Только три ночи», снятый по рассказу Александра Борщаговского «Ночью», киноначальство почему-то забраковало и положило на полку.

31 июля 1970 года Бондарев попросил Сурина утвердить Егиазарова режиссёром-постановщиком «Горячего снега». Историк Илья Стрекалов разыскал в бумажных завалах «Мосфильма» обращение писателя. «Я, – писал Бондарев, – ни на минуту не сомневаюсь, что эта трудная по постановке картина – творческая судьба Егиазарова». Но Сурин оказался невсесилен. Он не смог преодолеть противодействия чиновников Госкино, которые за что-то страстно возненавидели этого режиссёра.

Однако и Бондарев сдаваться не собирался. Не добившись назначения Егиазарова режиссёром «Горячего снега», он на свой страх и риск предложил ему поучаствовать в переработке литературного сценария и подогнать этот сценарий под требования постановщиков. Режиссёр в свою очередь посоветовал привлечь к дальнейшей работе аса сценарного дела Евгения Григорьева, которого к тому времени переманили на студию «Беларусьфильм».

С новым вариантом сценария вся троица пришла в Госкино в апреле 1971 года. Но чиновники упёрлись рогом: всё надо сократить из расчёта того, что фильма будет не двухсерийным, а односерийным. Бондарев попробовал напрячь свои связи в Агитпропе ЦК, но ему дали понять, что это бесполезно. Позже выяснилось, что литературный сценарий прочёл председатель Госкино Алексей Романов, который увидел, что некоторые сюжетные линии «Горячего снега» пересекались с киноэпопеей «Освобождение». Это его возмутило, и главный киноначальник поддержал требование своего аппарата всё в новом сценарии Бондарева ужать.

Ладно, писатель всё, что мог, сократил. Наконец в мае 1971 года вышел приказ о передаче всех материалов в разработку режиссёрского сценария. Однако режиссёра-постановщика чиновники так и не утвердили – они назначили Егиазарова лишь исполняющим обязанности.

Потом подошло время запускать картину в подготовительный период. И вновь Егиазаров оказался в подвешенном состоянии. Полноценным режиссёром-постановщиком он стал лишь 15 декабря 1971 года. А что значило полгода проходить в статусе и. о.? Егиазаров вынужден был постоянно докладывать разным администраторам, что он не временщик и что с ним надо считаться. Но и технические сотрудники, и актёры хотели иметь дело с человеком, который бы обладал властными полномочиями. Ведь «и. о.» он и есть «и. о.». Неудивительно, что дирекцию фильма «Горячий снег» постоянно лихорадило.

В середине декабря 1971 года начальник одного из главков Госкино Борис Павлёнок отправил новому гендиректору «Мосфильма» Николаю Сизову тревожное письмо. Он писал: «Смена директора, художника-постановщика и режиссёра, слабый административный состав группы, продление сроков режиссёрской разработки и подготовительного периода, заниженный метраж режиссёрского сценария, высокая стоимость фильма, нереальность планирования съёмок 2000 метров материала на зимней натуре и пр., – всё это свидетельствует о неудовлетворительной подготовке к съёмкам фильма „Горячий снег“» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 2184. Л. 15).

А кто во всём этом был виноват? Разве не руководство Госкино, которое так долго не утверждало Егиазарова?

Были проблемы и с подбором актёрского состава. Кто только не рассматривался на роль Бессонова: и Иван Лапиков, в своё время засветившийся в фильме «Андрей Рублёв», и Владимир Кашпур из МХАТа, и звезда Новосибирского театра «Красный факел» Евгений Лемешонок. Но предпочтение было отдано Георгию Жжёнову. Бориса Токарева тоже не сразу утвердили на роль лейтенанта Кузнецова.

Уже в конце весны 2024 года я попытался расспросить о том, как выбирали актёров для фильма «Горячий снег», Юрия Назарова, который сыграл в этой картине командира орудия сержанта Уханова. Но разговора не получилось. Назаров через слово твердил: «Ничего не помню». Для меня это было странно – ведь ещё пару месяцев назад Назаров с радостью рассказывал мне о своём участии в съёмках фильма «Последние залпы» (тоже по Бондареву), вспоминал разные подробности, а тут вдруг у него память отшибло. Назаров объяснил провалы в своей памяти перегрузками в 1960-е годы на съёмочных площадках. «Меня, – признался он, – одно время только и приглашали в военные фильмы, и я устал изображать то сержантов, то лейтенантов. Мне хотелось сменить картинку. И на роль Уханова я согласился только потому, что снимать фильм собирались вблизи города моего детства – под Новосибирском. А кто, когда и в связи с чем позвал на съёмки Жжёнова и Токарева, я никогда этим даже не интересовался. С тем же Жжёновым я более-менее сошёлся через двадцать с лишним лет после выхода „Горячего снега“ на экран».

Назаров не соврал: режиссёр Егиазаров действительно собирался снимать фильм в Сибири, вблизи Новосибирска. Какие у него были соображения? Во-первых, на Волге, где по роману разворачивались основные события, за прошедшие после войны десятилетия изменился климат. Сильных морозов уже не было, а Егиазаров хотел показать действия своих героев именно в большие холода. Первая же снаряжённая режиссёром осенью 1974 года киноэкспедиция облюбовала для съёмок посёлок Чик. Но у Егиазарова оказалось и второе соображение. По сценарию в фильме предусматривалось несколько батальных сцен. Для съёмок нужны были не игрушечные, а реальные танки, и не два или три, а сразу сорок машин, и артиллерийские орудия, и тоже не в единичных экземплярах, а целых 16 штук. Военачальники пообещали все эти вопросы урегулировать с командованием Сибирского военного округа. По приказу командующего округом генерала Михаила Хомуло в распоряжение киношников поступил тридцатикилометровый Шиловский полигон (там потом была отстроена и временная деревня для съёмок), располагавшийся поблизости от посёлка Чик.

Почти весь ноябрь и декабрь ушли у Егиазарова на подготовительные работы. Он лично контролировал ход строительства декораций на Шиловском полигоне и в посёлке Чик и просматривал последних отобранных ассистентами в новосибирских театрах актёров Например, Владлен Бирюков, образно говоря, успел запрыгнуть в последний вагон: кто-то из команды приметил его на одном из спектаклей новосибирского Театра юного зрителя и предложил шефу попробовать молодого сибиряка в роли безалаберного старшины Скорика.

Когда же начались сами съёмки, морозы просто зашкалили. Не выдерживали ни люди, ни аппаратура. Артисты спасались в специально пригнанных для них автобусах. Один Егиазаров не сдавался – он же был фронтовиком. Кстати, Назаров под страшным моим давлением всё-таки кое-что вспомнил: актёр рассказал, что, пока он отогревался, режиссёр продолжал с одним из военных консультантов осматривать место предполагавшегося боя и обморозился, его потом долго оттирали как могли.

Спустя полвека кое-какие подробности поведал и Борис Токарев, исполнивший роль командира огневого взвода лейтенанта Николая Кузнецова. «В сцене боя, – рассказывал он в 2022 году режиссёру из Бердска Татьяне Свиридовой, – я из пушки стрелял настоящими боевыми снарядами. Специально ездил на полигон учиться заряжать её. Учили офицеры-артиллеристы, во время съёмок все были в большом напряжении: „Получится ли?“ Когда отсняли материал, консультант – генерал артиллерии подошёл и говорит: „Борис, зачем тебе быть артистом? Давай я тебе дам рекомендацию в артиллерийское училище, у тебя стрелять хорошо получается“».

Вдарившие в январе 1972 года сильные морозы сломали режиссёру Егиазарову все рабочие графики. Гендиректор «Мосфильма» Сизов потом, объясняя срывы киносъёмок, доложил в Госкино, что съёмочная группа «имела 10 дней простоев из-за непогоды (бураны, метели и сильные морозы, доходившие до 42 градусов ниже нуля), исключавшие возможность проведения натуральных съёмок» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 2184. Л. 17). Но кого это в Госкино волновало?

Приезжал ли на съёмки в Сибирь Бондарев? Нет. Он за всем следил из Москвы.

После съёмок первых батальных сцен выяснилось, что нужны не только танки, но и лошади. Но в местных совхозах кони, способные тащить по бездорожью артиллерийские орудия, отсутствовали. Хорошо, что Егиазаров вспомнил про приписанный к «Мосфильму» конный батальон, и уже в феврале в Сибирь в двух вагонах привезли на съёмки «Горячего снега» 30 лошадей.

Дальше последовал новый удар. В середине марта на смену морозам неожиданно пришли оттепель и слякоть. Егиазаров вынужден был прекратить съёмки и всех вернуть в Москву. Последние кадры он снимал уже на армейском полигоне в Алабине.

Первый вариант фильма режиссер смонтировал в августе 1972 года. Его потом обсудил худсовет шестого творческого объединения писателей и киноработников, где Бондарев, напомню, до 1967 года занимал пост главного редактора. В целом бывшие коллеги писателя к работе Егиазарова отнеслись положительно. Но вновь вмешалась редактор Нина Скуйбина, составившая списочек с замечаниями. Она заявила:

«1. Необходимо сделать отчётливо ощутимым перелом в ходе боя после введения в дело нашего танкового корпуса и последовавшее за этим коренное изменение военной ситуации; без этого в картине возникает сюжетная неопределённость и решающая ситуация, которую напряжённо подготавливает всё драматическое действие фильма, оказывается нереализованной.

2. Убрать сюжетную линию, связанную с немецкой листовкой.

3. Сократить эпизод с самоходкой, в котором с наибольшим перехлёстом подчёркнуты негативные черты характера Дроздовского.

4. Убрать излишнюю грубость и брань в отдельных репликах» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 2184. Л. 22).

Тем не менее руководство «Мосфильма» картину «Горячий снег» приняло и отправило на утверждение в Госкино. А там очень многое решал зампредседателя Владимир Баскаков, и у него возникли свои претензии. 8 сентября 1972 года он сообщил Сизову:

«Над этим фильмом требуется доп-работа по его сокращению и уточнению. Нуждается в сокращении, в частности, эпизод, в котором показывается арест танкиста, вышедшего из боя. Ложно многозначительны сцены с упавшей лошадью. В этом эпизоде должна быть исключена реплика на тему о том, что „людей не жалеют“.

Очень важно уточнить (и сократить) эпизод, в котором командарм и член Воен-Совета рассуждают о доброте, о „солдатах“ и „людях“. Необходимо исключить эпизод с гитлеровской листовкой.

В более точном и динамичном монтаже нуждаются эпизоды первого боя с танками.

Перемонтажа и сокращения требует сцена, в которой командир батареи посылает бойца с гранатами против танка. Совершенно недопустимы пререкания и чуть ли не драка между двумя офицерами в обстановке боя.

В заключительном эпизоде – награждении командармом оставшихся в живых артиллеристов орденами, необходимо подчеркнуть, что они своей стойкостью и верностью воинскому долгу способствовали решению большой стратегической задачи – не допустить Манштейна на его пути к блокированному Паулюсу.

В серии финальных стопкадров следует исключить последний – мало выразительный и технически слабый» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 2184. Л. 25–26).

Егиазаров три недели просидел над переделками и доделками. Уже в конце сентября он отправил в Госкино перечень девятнадцати внесённых в фильм поправок. Режиссёр доложил, что осуществил новую запись дикторского текста пролога. Он исключил из фильма реплику Уханова: «Задница к земле тянет» и, кроме того, выбросил эпизод Голованова, Нечаева, Мити и Васи, где Митя кричит: «Немцы, вашу мать!..». Последние поправки были такими:

«18. Монтажно переосмыслена сцена Веснина и Бессонова. Введённые общие планы стреляющего орудия подготавливают слова Бессонова: „Да, я помню, что они люди“.

19. Сцена „Блиндаж Н. П. Деева“ перемонтирована и переозвучена таким образом, что стала абсолютно ясной ситуация коренного перелома в военных действиях и начала наступления советских войск» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 2184. Л. 28).

Однако Баскакову этого показалось мало. Он хотел, чтобы режиссёр переснял кучу других сцен, а это могло привести к гибели картины. Спас ленту главный военный консультант. Наученный горьким опытом прохождения в разных инстанциях фильмов из эпопеи «Освобождение», Бондарев заранее подстраховался и ещё на стадии съёмок попросил прикрепить к картине в качестве военных экспертов не абы кого, а одного из действующих военачальников и который бы не был чужд искусству. Ему удалось договориться с Главкомом сухопутных войск генералом армии Иваном Павловским, и тот его не подвёл. 29 сентября 1972 года генерал выдал нужное Бондареву и Егиазарову заключение: «Все батальные сцены и действия войск с военной точки зрения, – заявил военачальник, – показаны правильно и в целом соответствуют тем формам и методам боёв, которые существовали в 1942 году» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 2184. Л. 29).

Что после этого оставалось делать киношному начальству?! Спустя неделю, 5 октября, оно утвердило акт о приёмке фильма. Правда, уже через несколько дней Борис Павлёнок, перешедший с должности начальника главка на позицию одного из зампредов Госкино, не выдержал и послал на «Мосфильм» телефонограмму с требованием внести ещё несколько поправок. «В фильме „Горячий снег“, – дал он указание, – помимо исключения слова „Драпать“ следует вырезать кадр из сцены ареста танкиста, в котором его тащат особисты» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 2184. Л. 31).

В те же дни руководство Госкино и студии «Мосфильм» организовало закрытый просмотр картины для большой группы генералов. Все военачальники увиденным в целом остались довольны. Они подтвердили: «Батальные сцены выражены колоритно и правдоподобно». И только военный инспектор – советник Минобороны генерал армии Дмитрий Лелюшенко высказал ряд претензий. У этого военачальника была неоднозначная репутация. К слову, он одно время очень хотел печататься в «Новом мире» у Твардовского. 7 февраля 1969 года Алексей Кондратович в своём дневнике описал один из приходов генерала в редакцию:

«Заходил генерал Лелюшенко – небольшого роста, лысый, довольно крепкий старик. (74 года – не дашь, выглядит „моложе“.) Говорил о своих мемуарах, хвастался их новизной (я часть их просмотрел, именно просмотрел, а не прочитал – сугубо оперативно-тактическое описание вперемежку с боевыми эпизодами, надёрганными из политдонесений или газет того времени). Единственное человеческое в рукописи и в авторе – то, что он о многих помнит, знает о них, встречается с ними, хотя порой и случайно, – на торжественных встречах, которые так любят посещать отставные генералы.

Лелюшенко – ярый сталинист. О Сталине говорит взахлёб. И, как множество военных, ненавидит Хрущёва. Одну деталь рассказал интересную: „Под Сталинградом он (Хрущёв) только пьянствовал и распутничал“. Но вот во что я верю полностью: „Ватутин разослал командующим армиями письмо, в котором запрещал показывать Хрущёву важные шифровки, поскольку содержание их уже на следующий день становилось известным всему фронту“. – „И было такое письмо?“ – переспросил я. Лелюшенко, обидевшись: „Я же сам его читал“. Я не сомневаюсь, что было, уж очень в образе Хрущёва, хотя Ватутин сильно рисковал: Хрущёв был как-никак членом Политбюро, и какой-нибудь командующий мог Ватутина продать» (Кондратович А. Новомирский дневник. С. 639).

Так вот Лелюшенко накатал новому председателю Госкино Филиппу Ермашу развернутую жалобу. Он утверждал:

«Совершенно неуместно и неправдоподобно иллюстрируется трусость танковой роты, особенно её командира. Причём с такими афоризмами – „Вы драпаете“, „Вас под суд отдать трибунала“. Советские танкисты не заслужили этого. Фильм худ-ый, но должен быть правдив.

Не совсем удачно показана роль члена В/совета. Направляясь в танковый корпус, он сбивается с маршрута и попадает под автоматный огонь противника и погибает.

Наиболее целесообразно было показать типичный случай, когда член Военного Совета пробирается к своим войскам и воодушевляет их на подвиг. Тем более в танковый корпус, находившийся в резерве, который должен наносить контрудар.

На наш взгляд, артиллерийскую батарею следовало бы показать не изолированно в боевых порядках, а во взаимодействии со взводом пехоты и одним-двумя танками (так как мало вероятно, чтобы артбатарея сама занимала какой-нибудь участок в отрыве от пехоты и танков). Излишне несколько раз показан для этого эпизода командующий войсками армии, тем более без средств управления в отрыве от своего командного и наблюдательного пункта (достаточно один-два раза).

Крайне желательно показать чёткость в воинской дисциплине, беспрекословность и непререкаемость подчинённых в отношении выполнения приказа старшего начальника» (РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 2184. Л. 32–33).

Но Ермаш возвращать фильм на переделку не стал. А уже 4 декабря 1972 года наконец состоялась премьера картины.

По мнению критиков, фильм «Горячий снег» оказался сильнее романа. В 1974 году его выдвинули на соискание Государственной премии СССР. Правда, в группу соискателей премии не был включён сценарист Бондарев, что, видимо, кого-то сильно разозлило. Хотя писатель не попал в число соискателей вовсе не потому, что его участие в написании сценария было не столь весомым; просто за два года до этого он получил Ленинскую премию и по положению мог в следующий раз выдвинуться на госнаграду не раньше чем через пять лет, то есть не ранее 1977 года.

Я нашёл стенограммы обсуждений фильма «Горячий снег» на разных секциях в Комитете по Ленинским и Государственным премиям. Отношение к картине там было неоднозначным. Судите сами: 22 апреля 1974 года фильм обсуждался на секции кино и театра. Одной из первых взяла слово Юлия Солнцева. Её мнение: «Это добротный хороший фильм». С ней согласился режиссёр Сергей Герасимов: «Да, это квалифицированная работа». И тут же голос подал В. Ждан: «Но не выдающаяся. Работа во многом иллюстративная». А П. Марков добавил: «Фильм – серенький» (РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 2. Д. 815. Л. 54).

Тем не менее секция по кино проголосовала за то, чтобы оставить фильм «Горячий снег» в списке для дальнейшего обсуждения соискателей, но уже в советской части.

Главный разбор полётов был перенесён на осеннюю сессию Комитета по премиям. Секция кино и театра заседала 17 октября. И смотрите, как сменилась тональность Герасимова. «Если говорить об уровне искусства, – заметил этот кинорежиссёр, – то назвать „Горячий снег“ выдающимся произведением никто из нас, вероятно, не рискует. Если Бондарев написал прекрасный роман, всем известный, всем народом прочитанный, то является ли выдающимся произведением этот фильм, это вопрос спорный» (РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 2. Д. 816. Л. 32).

Какие конкретно у Герасимова были замечания? По его мнению, роман «Горячий снег» был построен на батальных панно, а в картине возобладала плакатность. Но больше всего его разозлило, как были исполнены женские роли.

Кто в секции кино и театра Ленинского комитета безоговорочно поддержал фильм? Только председатель Госкино Филипп Ермаш, который раньше курировал вопросы кино в ЦК КПСС. Его мнение: «Актёрские работы в „Горячем снеге“ (Жжёнов и молодые ребята) – они сделаны великолепно… Мы не отступим ни от какой истины и правды, если поддержим этот фильм» (РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 2. Д. 816. Л. 34). Ермаш добавил, что в этом фильме Бондарев посмотрел на войну уже не с позиции батальона, а с позиции фронта. Кроме того, он довёл до секции мнение самого Бондарева («он в диком восторге от этого фильма и считает, что это лучшая экранизация его романа ‹…› Бондарев говорил мне, что и „Тишина“, и другие произведения не были столь талантливо экранизированы, как это»).

В какой-то момент члены секции снизошли до разбора отдельных эпизодов. В частности, театральный режиссёр Борис Равенских возмутился сценой награждения в фильме выживших участников боя («Но сцена раздачи орденов меня резанула из-за того, что было ощущение безразличия какого-то на лицах награждаемых»). На что Герасимов заметил: «Это как раз – правда. Усталость».

Категорически против фильма «Горячий снег» был один П. Марков: «После просмотра „Горячего снега“ остаётся чувство разочарования. Роман до такой степени глубок, а многие сцены из этого произведения в фильме выпадают, и ритм, в котором движется этот фильм, довольно однообразен ‹…› Ничего нового, посвящённого военным годам, здесь нет».

Тем не менее вся секция кино и театра, при одном воздержавшемся – том же Маркове, – проголосовала за то, чтобы допустить «Горячий снег» до заключительного голосования на пленуме Комитета по Ленинским премиям. А вообще эта секция билась за то, чтобы Госпремии ССР были присуждены в первую очередь Илье Фрэзу за ленту для детей «Чудак из пятого „Б“» и Роману Кармену, дружно забаллотировав фильмы «Солярис» и «Семнадцать мгновений весны», но в итоге из киношников награда досталась одному Фрэзу, а кандидатуру Кармена перенесли на 1975 год.

Кто же лишил фильм «Горячей снег» шансов получить Госпремию СССР? Секция литературы. А там особенно упорствовал Олесь Гончар, тот самый, который всего три года назад ратовал за присуждение Госпремии роману Бондарева «Горячий снег». «Мы смотрели, – заявил он 17 октября 1974 года, – оба ‹дошедших до финального обсуждения› художественных фильма: и „Горячий снег“, и „Солярис“. Они ‹на Госпремию› не тянут» (РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 2. Д. 793. Л. 44).

С Гончаром солидаризировались Чингиз Айтматов и Вадим Кожевников. «Я хочу присоединиться, – признался Айтматов, – к мнению А. Т. Гончара по поводу фильма „Горячий снег“. Картина профессиональная, но ничего нового здесь не даётся. А исполнители как раз снижают значительно возможности этого фильма. В общем и целом получается камерная не камерная, батальная не батальная, но не очень удавшаяся картина» (РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 2. Д. 793. Л. 44).

Схожее мнение высказал и Вадим Кожевников:

«Роман „Горячий снег“ очень хороший. С точки зрения художественной концепции в фильме мы видим типичный пример ослабления и усреднения художественного произведения. С этим авторы фильма не справились.

Они делали фильм, опираясь на это произведение, но они могли раскрыть другую тему: это тему манштейновской операции. Это крупная операция из истории Великой Отечественной войны. Но в фильме показано измельчённо поведение людей, но не раскрыта операция в целом. Кинематографисты имели право раскрыть сущность этой военной операции, а они её размельчили на поведение людей» (РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 2. Д. 793. Л. 45).

Вообще, всё это было странно слышать именно от Кожевникова. Он ведь считал себя художником, а любой настоящий художник знал разницу между монографией и романом или фильмом. Цель фильма – не разобрать по полочкам какую-либо военную операцию. Задача режиссёра другая – раскрыть личность героя, дать его портрет.

Подвёл итоги первый секретарь Союза писателей Георгий Марков. «Что касается „Горячего снега“, – заявил он, – то мне очень нравится роман, но фильм я смотрел с ощущением, что это я много раз видел. Ничего оригинального там нет» (РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 2. Д. 793. Л. 45).

Марков явно лукавил. А почему? Видимо, его не устроило, что в группу соискателей премии не попал Юрий Бондарев. Но, с другой стороны, нельзя же было все награды присуждать только одному человеку. Напомню: в 1971 году Бондарев получил орден Ленина, в 1972-м – Ленинскую премию, в марте 1974-го – орден Трудового Красного Знамени. И так был очевидный перебор.

Интересно, что ровно через год фильм «Горячий снег» был выдвинут уже на соискание Государственной премии РСФСР имени братьев Васильевых. В число соискателей тогда попал и Бондарев, и уже ни у кого претензий к фильму не возникло. Все проголосовали как надо.

Награда обошла лишь Юрия Назарова. И он, похоже, именно поэтому не любит вспоминать съёмки «Горячего снега». Хотя в одну из наших встреч артист дал другое объяснение. По его словам, Егиазаров был классным кинооператором, но слабым режиссёром и киношный язык не всегда понимал. «Он как-то попросил меня, – однажды признался Назаров, – что-то сыграть иначе, но я так и не понял, что ему хотелось. Он не умел свои мысли чётко формулировать и выражать их нормальным языком. А было страшно холодно. Егиазаров что-то продолжал требовать, а что – попробуй уясни. Ну я при всём честном народе что-то наговорил ему и ушёл греться в автобус. Видимо, он мне этого не простил, и я остался без госпремии».

Но, может, Егиазаров был прав? Может, не он что-то не так Назарову объяснил, а Назаров не смог правильно выполнить требования режиссёра и в чём-то показал свой непрофессионализм?

Смотрите: прошло более полувека. И чья игра в «Горячем снеге» нас до сих пор волнует? Прежде всего Токарева и Жжёнова. Разве не так?

Свой среди чужих, чужой среди своих

До сих пор многое непонятно в истории начавшегося весной 1970 года выдвижения Юрия Бондарева на первые роли в Союзе писателей России. Вплоть до конца 1960-х годов он никогда нигде публично не изъявлял желания занять большие посты в творческих союзах. Материально и в бытовом плане писатель уже давно ни от кого не зависел: у него были хорошая квартира и собственная, а не литфондовская замечательная дача, он имел кучу денежных договоров с издателями и киношниками. Обладал Бондарев к концу 1960-х годов и немалым влиянием в писательском и киношном мирах. Хотел ли он ко всему этому добавить и чиновничью власть? Не уверен. Бондарев ведь отлично понимал, что любой пост во властных структурах не только расширял бы его полномочия, но в чём-то бы и ограничивал его свободу, ибо за всё в этом мире надо платить. Но вполне возможно, что кто-то пытался художника уговорить и что-то взамен ему сулил.

Что в точности известно? На март 1970 года власть запланировала проведение очередного, третьего съезда писателей России. Сценарий предстоявшего форума был заранее расписан. Накануне главный литчиновник России Леонид Соболев удостоился аудиенции у двух влиятельных членов Политбюро: его сначала принял Андрей Кириленко, а потом Михаил Суслов, и оба партийных босса пообещали ему поддержку ЦК партии на перевыборах.

Конечно, были опасения, как бы оппоненты Соболева (а их у главного литначальника имелось немало) не преподнесли сюрпризы. Один раз нечто подобное уже случалось. Так, в 1965 году с перевыборами Соболева категорически не согласился Алексей Сурков (он даже писал по этому поводу Суслову, предложив подумать о возвращении в Союз писателей России Константина Федина). Но Суркову намекнули: если либералы устроят протест, то партаппарат предложит вместо Соболева кандидатуру Всеволода Кочетова, который представлялся прогрессистам ещё более страшной фигурой, нежели Соболев. В итоге Соболев уцелел на следующие пять лет. В этот раз партаппарат также заранее провёл работу с возможными фрондёрами, пообещав, если что, прислать несогласным более грозного кандидата.

Неожиданность случилась на самом съезде. Когда Соболев уже сделал отчётный доклад и начались прения, расклад сил резко изменился. 25 марта 1970 года заведующий отделом культуры ЦК КПСС Василий Шауро внёс руководству тревожную записку. Приведу её полностью:

«ЦК КПСС

О председателе правления Союза писателей РСФСР

В связи с проходящим с настоящее время III съездом писателей РСФСР, на котором будут избираться новые руководящие органы Союза писателей республики, считаем необходимым доложить о следующем.

С момента основания Союза писателей РСФСР (1957 г.) председателем правления является Л. С. Соболев. Находясь на этом посту более тринадцати лет, тов. Соболев проявил себя как умелый организатор, немало сделавший для сплочения писателей Российской Федерации, для выполнения задач, стоящих перед советской литературой.

Тов. Соболев Л.С. 1898 г. рождения, Герой Социалистического Труда, депутат Верховного Совета СССР, заместитель председателя Совета национальностей Верховного Совета СССР, секретарь правления Союза писателей СССР.

Состояние здоровья т. Соболева затрудняет выполнение возложенных на него обязанностей. Многие известные писатели, секретариат правления Союза писателей СССР озабочены этим обстоятельством и считают возможным рассмотреть вопрос о целесообразности дальнейшего пребывания тов. Соболева Л.С. на посту председателя правления Союза писателей РСФСР.

Тов. Соболев мог бы более активно работать в секретариате правления Союза писателей СССР, что позволило бы сохранить ему заработную плату, лечебное питание и обслуживание I-й поликлиники IV Главного управления при Министерстве здравоохранения СССР.

На пост председателя правления Союза писателей РСФСР предлагаются кандидатуры известных советских писателей товарищей Михалкова С. В., Кожевникова В. М., Алексеева М. Н. Просим рассмотреть.

Зав. Отделом культуры ЦК КПСС

В. Шауро

25 марта 1970 г.

В архив

Записка возвращена с указания т. Демичева П. Н. о том, что вопрос о председателе Союза писателей РСФСР решён. Это решение т. Шауро известно.

27/V-70 г.» (РГАНИ. Ф. 5. Оп. 62. Д. 84. Л. 73).

Что же случилось? Это до сих пор остаётся большой тайной. По одной версии, постаралась часть ближайшего окружения генсека Брежнева. Якобы она нашептала боссу, что Соболев не смог по-тихому исключить Солженицына из Союза писателей и это нельзя было оставить без последствий – чтоб другие впредь знали, как выполнять деликатные поручения Кремля. По другой версии, Соболев после доклада расслабился и, посчитав, что дело в шляпе, запил, а как только он прикасался к бутылке, остановить его без помощи наркологов было невозможно.

На долгое обдумывание в верхах возникшей ситуации времени не оказалось. Всё следовало решить до окончания писательского съезда, то есть за два оставшихся до закрытия дня. Из трёх предложенных Шауро кандидатур верхушка предпочла Сергея Михалкова. Возможно, тут свою роль сыграл личностный фактор: Михалков единственный из намеченной троицы ранее имел аудиенцию у генсека Брежнева, после которой было принято постановление ЦК о мощной поддержке детской литературы. А вот знал ли Брежнев про существование Михаила Алексеева, неизвестно. Кроме того, Михалков ещё с конца 1940-х годов имел контакты с Сусловым и поддерживал тесные контакты с его помощниками, чем не мог похвастаться всё тот же Алексеев. Что же касалось Кожевникова, то к нему из всех членов Политбюро более всего в тот момент благоволил Кириленко, но этого, видимо, оказалось мало.

Но Михалкову сразу же понадобились весьма деятельные и желательно авторитетные заместители. А где их было взять? Опыт предшественника не годился. Напомню: когда Соболева в последний раз переизбрали председателем, его сразу окружили двумя опытными литераторами. С одной стороны, ему навязали Михаила Алексеева. В расчёт было принято то, что у этого писателя уже имелось громкое имя, его знала читающая публика. Конечно, учитывались и взгляды Алексеева: он давно уже стоял на охранительных позициях и пользовался поддержкой влиятельных литгенералов. В пользу этого писателя говорило и наличие у него опыта административной работы: он успел проявить себя на ключевых должностях в «Литературной газете» и в журнале «Огонёк». С другой стороны, в помощь Соболеву был определён ещё и Франц Таурин. Правда, в столичных литературных кругах этого иркутского писателя мало кто знал. Но в этом тоже был определённый расчёт властей. Предполагалось, что Таурин, не успевший обрасти в Москве связями, будет ровно вести себя со всеми литературными группировками и, возможно, сможет всех примирить, а то и соединить. В чём-то Таурин должен был повторить судьбу Георгия Маркова, которого тоже в своё время вытащили в Москву из Иркутска и который потом стал крупным литературным чиновником, умеющим лавировать среди разных лагерей и весьма полезным Кремлю. Однако придуманная в 1965 году конфигурация вскоре дала трещину. Поднаторевший в аппаратных играх Алексеев в 1968 году ушёл на повышение и возглавил журнал «Москва», а Таурин не смог эффективно лавировать в столичной писательской среде, что проявилось в той же истории с исключением Солженицына из Союза писателей.

Поэтому весной 1970 года власть приняла разумное решение: горячку с замами председателя Союза не пороть, а пока ограничиться избранием многочисленного секретариата этого Союза с тем, чтобы через какое-то время остановиться на самых толковых фигурах. Кстати, тогда в этот новый секретариат попал и Бондарев. Добавлю: его включение в состав руководства стоявшей на охранительных позициях структуры многие восприняли как желание власти хоть в какой-то степени разбавить чересчур консервативную организацию умеренными либералами.

Уже в нулевые и десятые годы я не раз приходил в Союз писателей России и обсуждал выстраивание там новой конфигурации с Марьяной Зубавиной, которая работала в аппарате этой организации чуть ли не со дня её основания в 1958 году. Она утверждала, что поначалу Михалкову в качестве заместителя цэковцы хотели навязать Сергея Залыгина. У неё ещё в начале 1970-х годов сложилось впечатление, что этот вариант придумала и активно продвигала инструктор отдела культуры ЦК КПСС Нина Жильцова, которая в партаппарате долгое время как раз курировала Союз писателей России. А за Жильцовой, как хорошо знали литфункционеры, стояла могущественная заместитель заведующего отделом культуры ЦК и одновременно многолетний секретарь парткома аппарата ЦК Зоя Туманова: они когда-то вместе работали в комсомоле.

Почему партчиновники пытались сделать ставку на Залыгина? Напомню: в 1969–1970 годах власть по полной оскандалилась с «Новым миром», Твардовским и Солженицыным. Она не смогла по-тихому уладить все конфликты. Вынужденный уход Твардовского из «Нового мира» и шумное исключение Солженицына породили множество скандалов и вызвали большой резонанс на Западе. Власть усиленно искала способы восстановления своей репутации. Она хотела доказать всему миру, что Твардовского никто не травил, а поэт сам попросился в отставку из-за многолетних перегрузок и проблем со здоровьем. Именно поэтому партаппарат стал обихаживать многих видных «новомирцев», предложив одним хлебные должности в разных органах печати, другим – переиздания книг, третьим – материальные блага. Именно в этом ракурсе и следовало рассматривать возможное повышение Залыгина.

Что принималось в расчёт? Первое: Залыгин входил в число любимых авторов «Нового мира» и лично Твардовского. Второе: он не скрывал своего восхищения перед талантом Солженицына. И третье. Залыгин, с одной стороны, был очень близок к набиравшим политический вес писателям-деревенщикам, а с другой – слыл антисталинистом, что очень импонировало секретарю ЦК КСС по пропаганде Петру Демичеву. Конечно, партаппарат учитывал и договороспособность Залыгина. Писатель мог упорствовать в мелочах, но никогда не поддерживал открытые акции против власти. Вспомним, как он повёл себя, когда чиновники фактически принудили Твардовского подать в отставку. Залыгину принесли письмо с протестом против произвола функционеров, но он, испугавшись последствий, свою подпись поставить отказался. В благодарность та же Жильцова из ЦК помогла ему через Моссовет пробить московскую прописку и квартиру.

Безусловно, отдел культуры ЦК в перспективе рассчитывал через Залыгина контролировать самого Сергея Михалкова.

Почему же избрание прозаика замом председателя Союза писателей России сорвалось? Есть две версии. По одной из них, такой вариант не устроил Михалкова. Якобы «дядя Стёпа» испугался, что Залыгин быстро перетянет одеяло на себя, и он поднял все свои связи, чтобы нейтрализовать возможного конкурента. И тут Жильцова с Тумановой оказались бессильны. Кто они были такие в сравнении с Михалковым, который регулярно встречался с главным партийным идеологом Сусловым и мог при необходимости пробиться даже к Брежневу? По другой версии, Кремль насторожила возможная связка Залыгина с Демичевым, который уже стоял в негласной очереди на вылет из секретариата ЦК КПСС.

Выборы зама председателя Союза писателей России состоялись лишь в конце 1971 года. И занял эту должность Юрий Бондарев. А почему именно он? Это до сих пор тайна.

Много лет входивший в окружение писателя Арсений Ларионов уже в середине нулевых годов на всех перекрёстках уверял, что всё это инициировал новый председатель правительства России Михаил Соломенцев, будто бы в конце 1971 года получивший от Брежнева карт-бланш на укрепление российских структур новыми людьми. Как заявлял Ларионов, якобы Соломенцев, ещё когда работал во второй половине 1960-х годов секретарём ЦК КПСС по тяжёлой промышленности, сомневался в деловых и моральных качествах Михалкова, а как только возглавил Совмин РСФСР, сразу стал подыскивать тому противовес и в итоге сделал выбор в пользу Бондарева, до этого прочитав роман писателя «Горячий снег» и просмотрев первые фильмы киноэпопеи «Освобождение».

Возможно, доля правды в утверждениях Ларионова присутствовала – хотя не забудем, что все свои заявления он делал на фоне обострившегося в середине нулевых годов противостояния между Михалковым и Бондаревым, поэтому вряд ли он, как заинтересованная сторона в том конфликте, мог сохранять объективность. Но, думается, с возвышением Бондарева в конце 1971 года всё было куда сложней.

Давайте ещё раз вспомним, чем была вызвана необходимость обновления руководства Союза писателей России в начале 1970-х годов. Дело ведь заключалось не только в пьяных загулах Леонида Соболева. Писательский союз стал впадать в крайности, а это было неприемлемо для главного партийного идеолога Михаила Суслова. Он сам по своей природе был охранителем и разделял многие взгляды Соболева. Но Суслов не терпел радикализма, ему одинаково претили оголтелость охранителей и либералов. Он, безусловно, был заинтересован в том, чтобы разрядить обстановку в писательских организациях и примирить разные группировки и течения. Но вряд ли он лично участвовал в формировании всей новой руководящей команды в Союзе писателей России. Да, он согласовывал кандидатуру Михалкова, но назначения всех остальных писательских секретарей проходили скорее без него. Да и не его это был уровень. Для этого существовали секретарь ЦК по пропаганде Пётр Демичев и отдел культуры ЦК. А вот Демичеву и отделу культуры ЦК было важно, чтобы замом Михалкова ни в коем случае не оказался бы тайный или явный сталинист.

Есть смутные догадки, что порекомендовал Бондарева в замы Михалкову серый кардинал отдела культуры ЦК Игорь Черноуцан. В пользу Бондарева тогда говорило многое: громкое имя, происхождение из народа, фронтовое прошлое, верность русским классическим традициям, гибкость, умеренный либерализм, недавняя близость к «Новому миру» и некоторый антисталинизм, проявившийся в последней повести писателя – «Родственники». Всё это, видимо, устроило заведующего отделом культуры ЦК Василия Шауро и его шефа Петра Демичева.

Марьяна Зубавина много раз рассказывала мне, как испугался весь аппарат Союза писателей России, когда узнал о готовившемся назначении Бондарева. Ведь все сотрудники много лет ориентировались исключительно на Леонида Соболева и искренне видели в «новомирцах» врагов. А тут власть собралась прислать им лучшего ученика Паустовского и друга многих прогрессистов. В Союзе писателей России страшно боялись, что Бондарев немедленно начнёт зачистку аппарата от «почвенников» и консерваторов в пользу каких-нибудь модернистов и даже Михалков вряд ли кого-то сможет отстоять.

Естественно, когда Бондарев появился в Союзе, весь аппарат стал тщательно отслеживать каждый его шаг. В первую очередь всем было интересно, как будут складываться отношения назначенца с Михалковым: покажет ли «дядя Стёпа» свою властность или смиренно отойдёт в сторону. Однако два начальника на людях повели себя, скажем так, ровно. Оба по первости регулярно приезжали на работу, вежливо со всеми здоровались, но ни с кем разговоров по душам не вели. Вскоре аппарат заметил в личных отношениях Михалкова и Бондарева какой-то холодок, но никто не мог тогда спрогнозировать, растает ли со временем этот холодок или, наоборот, следовало ждать крепких морозов.

Конечно, все следили за тем, с кем Бондарев встречался и общался. Аппарат хотел понять, продолжились ли у писателя контакты с либеральным лагерем и, если да, то с кем именно, и кто ему стал интересен из охранителей. А тут всё оказалось непросто. Бондарев по-прежнему был внимателен к тем, с кем сблизился ещё в конце 1950-х – начале 1960-х годов: ему доставляло удовольствие вести беседы, к примеру, с Александром Борщаговским, Михаилом Кузнецовым и Лазарем Лазаревым. Он не забывал и тех, кого открыл и привечал в «Литгазете», скажем, Владимира Амлинского. А ведь все эти люди относились к либеральному крылу литературы, и при Леониде Соболеве никто из них в Союз писателей России даже не заглядывал. В свою очередь Амлинский и Борщаговский тоже не сидели молча и продолжали прославлять Бондарева в печати.

С другой стороны, однако, Бондарев пошёл на резкое сближение со своими бывшими хулителями из охранительного лагеря. Одному из них – Анатолию Ёлкину – он даже подарил свою книгу «Повести», выпущенную в издательстве «Современник», с трогательным посвящением: «Анатолию Сергеевичу Ёлкину – с пожеланием всех благ и всяческого добра. Ю.Бондарев. 2 ноября 73 г.». А в эту книгу вошли, между прочим, когда-то обруганные Ёлкиным «Батальоны». Добавлю, что Ёлкин в ту пору вовсю работал над книгой о Михаиле Алексееве. Может, Бондарев рассчитывал, что впоследствии критик возьмётся за книгу и о нём.

К слову, тогда же Бондарев очень сблизился и с издательством «Молодая гвардия», которое всегда отличалось здоровым консерватизмом. Оно в 1971 году переиздало его повесть «Юность командиров», а потом «молодогвардейцам» пришла идея выпуска сборника сочинений близких им по духу современных писателей, и начали они с четырёхтомника Бондарева. Это тоже было неспроста.

Что ещё тут следовало бы отметить? Когда начался новый виток травли Солженицына, Бондарев неожиданно для многих оказался в первых рядах хулителей художника. Хотя что в этом было неожиданного? Бондарев не забыл, кто в 1962–1963 годах отобрал у него славу первооткрывателя лагерной темы в литературе и кто повестью «Один день Ивана Денисовича» затмил его роман «Тишина». Но отомстить обидчику случай представился лишь в 1973 году, когда Бондарев подписал в газете «Правда» письмо с осуждением Солженицына.

К слову, уже в ельцинскую эпоху ядовитый питерский критик Виктор Топоров вдоволь поиздевался над классиками. Он предложил подумать над тем, где бы Солженицын со временем оказался, если б в 1964 году ему дали за «Один день» Ленинскую премию, и что стало бы в последующем с Бондаревым, если б его за «Тишину», когда грянули хрущёвские «заморозки», сильно бы осудили. Топоров был уверен, что Солженицын попал бы во власть и был признан гением. Но возник вопрос: что стало бы с Бондаревым – выдавили бы его власти на Запад? Моё мнение: Бондарев в силу своих убеждений никогда бы Россию не покинул. Но я не исключаю, что, если бы его начали травить, он мог бы сломаться и как художник кончиться. Но это всё из области догадок.

Когда Бондарев осмотрелся в аппарате Союза писателей России, он попробовал поделить с Михалковым сферы ответственности и занялся подведомственными Союзу изданиями. Ему довольно быстро удалось подмять под себя главного редактора журнала «Наш современник» Сергея Викулова. А вот сходу переподчинить главного редактора еженедельника «Литературная Россия» Константина Поздняева он не смог. Тот оказался крепким орешком и долго гнул в газете собственную линию. Не поэтому ли Бондарев в 1973 году инициировал смещение Поздняева, найдя поддержку и в Агитпропе ЦК, и в Отделе культуры ЦК? Однако возникла проблема с новым главным редактором. Кто-то с самого верха попытался вернуть в руководящую обойму поэта Юрия Воронова (по одной из версий, за это ратовал секретарь ЦК Демичев). Но в ближайшем окружении Брежнева вспомнили, что Воронов принадлежал к опальной группе Шелепина, состоявшей в основном из бывших комсомольских деятелей. Тогда партаппарат порекомендовал другую кандидатуру – безвольного сотрудника газеты «Советская Россия» Юрия Грибова. Михалков возражать не стал, а Бондарев на всякий случай попросил укрепить лично ему незнакомого Грибова первым замом Михаилом Колосовым, который ранее печатал его вещи в одном из издательств.

В этот момент пришло известие о том, что застрелился главный редактор журнала «Октябрь» Всеволод Кочетов. Причиной, по одной версии, стала неизлечимая болезнь, по другой – скандал с его романом «Чего же ты хочешь», который осудили не только либералы, но и официозная критика. У кого-то в партаппарате мелькнула идея назначить Бондарева на освободившееся место. В тогдашней иерархии пост руководителя одного из центральных «толстых» журналов ценился выше, чем должность первого зампреда Союза писателей республики. Напомню, с какой радостью в аналогичной ситуации Михаил Алексеев в 1968 году сбежал от Соболева и взял под своё крыло журнал «Москва», а несколькими годами ранее Сергей Баруздин с удовольствием сдал пост в СП России, чтобы возглавить журнал «Дружба народов».

Почему же Бондарев уклонился от «Октября»? Скорей всего, из-за нежелания брать на себя ответственность. Ведь в Союзе писателей он за всё переживал, но практически ни за что реально не отвечал – для этого имелся Михалков, плюс был ещё оргсекретарь Союза, которого подбирал и утверждал ЦК. Другое дело – журнал. Да, львиную долю работы в любом толстом журнале выполняли замы главреда и завотделами, но вся ответственность тем не менее лежала на главреде. Напечатай журнал что-то не то, ЦК в первую очередь спрашивал именно с него.

Тем временем Бондарев приближался к своему первому юбилею. В марте 1974 года ему должно было стукнуть пятьдесят. В разных кабинетах заранее стали обсуждаться вопросы, как отмечать. Бондареву первому в брежневскую эпоху власть разрешила к 50-летию выпустить не однотомник или двухтомник избранных произведеий, а собрание сочинений в четырёх томах. А вот с орденом, точнее с выбором ордена, вышла заминка. Дело в том, что Бондарев уже имел два ордена: Ленина и «Знак Почёта» плюс Ленинскую премию. Последний раз он отмечался наградой в 1972 году. Поэтому ничего бы страшного не произошло, если бы к своему юбилею писатель ничего не получил. Но тогда кто-то в писательском сообществе оценил бы это как пошатнувшееся положение художника. Возможно, кто-то стал бы смотреть на него как на «хромую» утку и даже подыскивать ему замену. Такое допустить Бондарев, конечно же, не мог.

Кому-то тогда вспомнилась история с непосредственным начальником Бондарева – Михалковым. Тому год назад исполнилось 60 лет. Прежде он был награждён двумя орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, орденом боевого Красного Знамени и орденом Трудового Красного Знамени, а также Ленинской и тремя Сталинскими премиями. Учитывая всё это, отдел культуры ЦК стал готовить документы для награждения Михалкова вторым орденом Трудового Красного Знамени. Но Михалков, когда узнал от инструктора отдела культуры ЦК Геннадия Гусева, чем его собирались отмечать, возмутился, обошёл все этажи в здании ЦК и добился, чтобы ему к 60-летию присвоили самое высшее в стране звание – Героя Социалистического Труда.

В итоге писательское начальство, имея перед глазами пример «дяди Стёпы», представило Бондарева ко второму после ордена Ленина по значимости ордену – Октябрьской Революции. 5 марта 1974 года заведующий Отделом культуры ЦК КПСС Василий Шауро направил в ЦК соответствующую записку. Он написал:

«Союз писателей СССР (т. Марков) внёс в ЦК КПСС предложение о награждении писателя Ю. В. Бондарева орденом Октябрьской Революции за заслуги в развитии советской литературы и в связи с пятидесятилетием со дня рождения.

Тов. Бондарев Юрий Васильевич родился 15 марта 1924 года, русский, член КПСС с 1944 года, член Союза писателей СССР с 1951 г., участник Великой Отечественной войны.

Бондарев – известный советский писатель. Его произведения „Юность командиров“, „Батальоны просят огня“, „Последние залпы“, „Тишина“, „Горячий снег“ заслужили всенародное признание и переведены на многие языки народов СССР и зарубежных стран. За участие в создании сценария киноэпопеи „Освобождение“ писатель удостоен Ленинской премии.

Ю. В. Бондарев занимается активной общественной деятельностью. Он – секретарь правления Союза писателей СССР, заместитель председателя правления Союза писателей РСФСР.

Писатель награждён орденом Ленина (1971 г.), орденом „Знак Почёта“ (1967 г.) и медалями СССР.

Отдел культуры ЦК КПСС поддерживает ходатайство Союза писателей СССР о награждении писателя орденом Октябрьской Революции.

Проекты постановления ЦК КПСС и Указа Президиума Верховного Совета СССР прилагаются» (РГАНИ. Ф. 3. Оп. 69. Д. 1175. Л. 91).

Секретариат ЦК КПСС состоялся ровно через неделю, но он понизил статус награды для Бондарева на одну ступень и санкционировал награждение писателя лишь орденом Трудового Красного Знамени. Бондарев тогда воспринял это чуть ли не как пощёчину. Он, повторю, рассчитывал на большее.

К слову, в канун своего юбилея писатель озаботился тем, что сейчас называется имиджем. Ведь о многих литгенералах тогда появились целые книги, а о нём не было, что очень его беспокоило. При этом Бондарев не хотел, чтобы о нём писал абы кто. Он мечтал о глубоких работах, вышедших из-под пера именитых исследователей.

Первый раз эта проблема во весь рост встала перед Бондаревым при подготовке первого собрания сочинений. Издатели ему предложили кандидатуру Ивана Козлова. Но что мог этот критик? В лучшем случае добросовестно пересказать содержание военных повестей. Конечно, Бондарев вспомнил про Владимира Лакшина и Игоря Виноградова. С одним жизнь развела его ещё в середине 1960-х годов, а с другим – сразу после того, как власть выдавила Твардовского из «Нового мира». Писатель и два критика оказались по разные стороны баррикад. Потом возникла кандидатура Михаила Матвеевича Кузнецова, под началом которого Бондарев в 1959–1960 годах работал в «Литературной газете». Этот критик, может, и не имел громкого имени, но отличался основательностью и к тому же давно трудился в Институте мировой литературы. Тут следовало бы напомнить, что Кузнецов в литературных кругах имел репутацию умеренного либерала. Это к вопросу о том, к какому писательскому крылу Бондарев тяготел в первой половине 1970-х годов.

Кстати, кому поначалу Бондарев заказал книгу о себе? Критику Евгению Сидорову. А почему именно ему? Они разве были большими друзьями? Нет, их даже нельзя было назвать приятелями. Но это не мешало им долгое время тесно сотрудничать. Напомню: в начале 1960-х годов Сидоров работал в газете «Московский комсомолец» и, как и Бондарев, с интересом наблюдал за творческими поисками Василия Аксёнова, Владимира Амлинского и других «звёздных мальчиков». А сколько раз Сидоров организовывал в «Московском комсомольце» материалы на книги и фильмы самого Бондарева и беседы с писателем! Впоследствии Сидоров перешёл в журнал «Юность», но и там он не забывал Бондарева. В ту пору и критик, и писатель придерживались умеренно либеральных взглядов.

В начале 1970-х годов перед Сидоровым открылись новые перспективы: его приняли в аспирантуру Академии общественных наук при ЦК КПСС. Агитпроп ЦК рассчитывал за несколько лет сделать из Сидорова звезду литкритики, который бы по указке партаппарата формировал бы в литературной печати общественное мнение, восхваляя нужные имена и задвигая «штрафников». К слову, в Академии Сидоров под руководством ортодоксального профессора Василия Новикова писал диссертацию о стилевом многообразии современной прозы, в которой особое внимание уделялось художественным поискам Бондарева. Это я к тому, что выбор Сидорова на роль автора первой книги о Бондареве был неслучаен. Добавлю: в те годы критик поднимал на щит не только «лейтенантскую прозу» – он прямо-таки взахлёб писал и о посредственных военных романах Анатолия Ананьева.

Уже в начале десятых годов Сидоров рассказал: «Было время, когда Юрий Васильевич Бондарев, став, по сути, первым лицом в Союзе писателей России, предложил мне написать о нём небольшую книжку. Сделал он это по телефону, и я тут же почтительно, с извинениями отказался, сославшись на моё слабое знание военной темы. С тех пор наши отношения испортились» (Сидоров Е. Записки из-под полы // Октябрь. 2011. № 6. С. 43).

Я потом не раз пытался уточнить у Сидорова, когда именно Бондарев к нему обращался и как проходил разговор. Никакие подробности критик мне так и не сообщил, но зато каждый раз он подчёркивал своё неизменное уважение к Бондареву и к его таланту. Он признавал, что по своему уровню проза Бондарева даже на мирную тему всегда была на голову выше бывшего многолетнего друга писателя Григория Бакланова (хотя Бакланов по своим взглядам был ему ближе, нежели Бондарев).

Так что же развело Бондарева и Сидорова? Действительно отказ критика взяться за книгу о писателе? Или было что-то ещё? Выяснилось, что отказ имел место, но не Сидорова. Взбунтовались руководство издательства «Советская Россия», в котором планировалась книга о Бондареве, и близкие к нему писатели. Особенно неистовствовал Николай Сергованцев – и не только потому, что этого критика не устраивали взгляды Сидорова. Когда-то Борис Полевой заказал Сидорову для «Юности» разгромную статью на упомянутый роман Кочетова «Чего же ты хочешь». Этот материал зарубила цензура, и он не вышел, но осадок тем не менее остался. Сергованцев, много лет проработавший в «Октябре» у Кочетова, при случае даже пристыдил Бондарева: мол, как он додумался заказать книжку о себе Сидорову, который покушался на самого Кочетова, неужто забыл, как Кочетов единственный из редакторов «толстяков» согласился опубликовать бондаревскую повесть «Родственники»? И Бондарев дрогнул, поменяв Сидорова на Олега Михайлова (к слову, именно Сидоров когда-то сменил Михайлова в отделе критики журнала «Юность»).

Равноценной ли оказалась замена? А это как посмотреть. И Сидоров, и Михайлов одно время придерживались одинаковых взглядов на текущий литпроцесс и были близки к либералам. Но один пользовался поддержкой Агитпропа ЦК, а другой всегда вызывал у партаппарата сомнения, ибо якшался с диссидентами. Знал ли об этом Бондарев? Да. Тогда почему он приблизил к себе Михайлова? Думается, отнюдь не потому, что Михайлов в разные годы был связан с Твардовским, Константином Симоновым и Борисом Полевым и нуждался в поддержке этих имён. Бондарева и Михайлова связал прежде всего Иван Бунин. Они оба очень любили прозу этого писателя; более того, Михайлов считался одним из лучших исследователей творчества русского классика. Возможно, Бондарев рассчитывал, что Михайлов в своей книге уподобит его Бунину. А что касалось отношений Михайлова с диссидентами, то критик не раз демонстрировал свою гибкость и умение в сложные для него моменты отмежеваться от опасных связей. Зря ли его в начале 1970-х годов взял к себе в «Наш современник» Сергей Викулов?

Кстати, Олег Михайлов не совсем оправдал ожидания Бондарева. Книгу о нём он написал (она вышла в 1976 году), но параллели бондаревских вещей с произведениями Бунина проводить не стал. Писатель был обижен и позже отдалился от критика.

Попробуем подвести предварительные итоги. Что же дал Бондареву руководящий пост в Союзе писателей России в первой половине 1970-х годов? Он, несомненно, укрепил свой авторитет в коридорах власти и в литературном сообществе. Писатель попал в элитные круги, его стали продвигать и по другим линиям. Так, в 1974 году он возглавил Добровольное общество любителей книги России, а в 1975-м был избран депутатом Верховного Совета РСФСР. Оставалось только попасть в состав ЦК КПСС, но для этого надо было как-то извернуться и обойти Георгия Маркова, что оказалось невозможным.

Одновременно с должностями на Бондарева пролился щедрый наградной дождь: он стал лауреатом Ленинской премии и Госпремии РСФСР имени братьев Васильевых, а также кавалером орденов Ленина и Трудового Красного Знамени. С наградами пришла и куча благ. Во-первых, писателю разрешили выпустить первое собрание сочинений в четырёх томах. А во-вторых, он добился согласия властей на переезд в соседний по Ломоносовскому проспекту дом в освободившуюся четырёхкомнатную квартиру (ранее занимаемая им трёхкомнатная казалась уже недостаточной).

Многочисленные награды, видимо, в какой-то момент вскружили Бондареву голову. Он стал не в меру заносчив, и от него стали отворачиваться даже некоторые соратники. Виктор Астафьев в начале 1990-х годов писал вдове Константина Воробьёва, как он столкнулся с её мужем в 1975 году на съезде писателей России. В ту пору Воробьёву было очень трудно. «В этот раз, – рассказывал Астафьев, – Костя был особенно убит, жаловался мне откровенно…» А чем ему мог помочь Астафьев? Разве что добрым словом. И вдруг Астафьеву на глаза попался Бондарев. «Вижу, – писал Астафьев, – неподалёку с кем-то разговаривает Юрий Бондарев, изящно одетый, хорошо причёсанный, с опять же умело завязанным галстуком и уверенным видом. Я и ляпни Косте: „Ты ж с Бондаревым знаком. Так обратись к нему, он сейчас в фаворе, секретарь, в сферы вхож…“ „Знаешь что, – как-то разом освирепев, рыкнул Костя: – пошёл на хуй этот литературный барин! Я с голоду подохну, но к нему не подойду!..“ И от меня ушёл стремительно и только уж потом, где-то мы сидели в компании в гостиничной каюте, попивали водчонку, подсел ко мне и умело, да видно и привычно, отчуждение, возникшее меж нами, снял, но о Бондареве мы с тех пор с ним уже не разговаривали, да и надобности не стало. Оба мы скоро поняли, что на Бога надейся, а сам не плошай» (РГАЛИ. Ф. 3146. Оп. 1. Д. 245. Л. 25).

Вскоре Воробьёв умер.

Справедливости ради скажу, что Астафьев с Бондаревым потом еще не раз сближались и расходились, и Бондарев много чем Астафьеву помог. А вот с Воробьёвым не получилось…

Не всё просто оказалось тогда и в отношениях Бондарева с его прежним либеральным окружением. От кого-то писатель уже сам отошёл (в частности, от Григория Бакланова), кто-то, наоборот, стал его сторониться.

Критик Лазарь Лазарев, работавший под началом Бондарева в «Литературной газете», в своих воспоминаниях утверждал, будто размолвка писателя с либералами случилась ещё в конце 1960-х годов – после закрытого просмотра первых серий киноэпопеи «Освобождение». Но так ли это было? В личном фонде критика, хранящемся сейчас в РГАЛИ, я нашёл телеграмму и открытку Бондарева бывшему коллеге по «ЛГ». Первая была послана писателем Лазареву в январе 1974 года в связи с его 50-летием. «Дорогой Лазарь, – телеграфировал Бондарев, – в твой серьёзный день прими мои солдатские поздравления из Кисловодска. Обнимаю и поднимаю за твоё здоровье рюмку. Бондарев. Передала Валя (жена писателя. – В. О.)» (РГАЛИ. Ф. 3418. Оп. 1. Д. 266. Л. 10).

Спустя год на 9 мая Бондарев послал бывшему коллеге открытку. Он писал: «Дорогой Лазарь! – писал он. – В Великий солдатский день обнимаю тебя по-солдатски и желаю тебе и всему твоему семейству заслуженного счастья, железного здоровья и всяческого процветания! Поднимаю за твоё здоровье неизменные в этот день памяти фронтовые сто грамм! Ещё раз обнимаю тебя. Юрий Бондарев» (РГАЛИ. Ф. 3418. Оп. 1. Д. 266. Л. 11).

Значит, в 1975 году большинство умеренных либералов не собирались отмежёвываться от Бондарева. Разрыв между ними случился несколько позже, и у него были свои причины.

«Крик растерянности и отчаяния»

В начале 1970-х годов многие задавались вопросом: куда Бондарев после «Горячего снега» повернёт – продолжит вспоминать войну или обратится к новым для него темам? А писатель попробовал соединить то и другое.

Сам он уже в 1978 году утверждал, что первый толчок к новому роману ему дала одна из поездок на Запад. «В 1966 году, – рассказывал писатель 25 января 1978 года на встрече в Концертной студии Останкино, – целый день мне пришлось провести на одном западном аэродроме. Было очень туманно, сыро, самолёты садились не вовремя, залы ожидания переполнены. Я был один и от нечего делать сидел в баре, пил кофе, курил, наблюдал за пассажирами. Я не могу ответить, как возникает тень замысла, этот первый миг волнения, но мне кажется, что роман уже пишется задолго до того, как выведена первая строка на бумаге. И в тот момент, когда я увидел женщину, входящую с саквояжем в зал ожидания, почему-то мелькнула мысль, что сейчас должна произойти встреча некоего человека вот с этой женщиной после длительной разлуки, равной целой жизни. Я подумал об этом и стал наблюдать за женщиной, а она села на диван, закурила, развернула журнал, начала медленно его листать, просматривать. Вот это был первый толчок» (Бондарев Ю. Диалоги о формулах красоты. М., 1990. С. 14).

А вновь перед глазами Бондарева ожила эта сцена уже после того, как он сдал в печать «Горячий снег». И одно стало накручиваться на другое. Давая осенью 1970 года интервью корреспонденту газеты «Вечерняя Москва» И. Дучицкой, Бондарев признался:

«Герой моей новой книги – условно она будет называться „Шестидесятые годы“ – живёт в мирное время, рядом с нами. Это не будет роман в привычном смысле слова: в „Шестидесятых годах“ нет сюжета с завязкой, кульминацией, развязкой. Книга задумана как исповедь человека наших дней, и его глазами будет показан окружающий мир. Отношение моего героя к жизни, любви и смерти, познание им смысла жизни, прикосновение к добру и злу – вот центр романа, который замыслен как философский, что ли. Он не ограничен местом действия, события развёртываются и в Москве, и далеко от Москвы – в нашей стране и за её рубежами. Я ясно вижу своего героя, иногда же до физического ощущения представляется, что я встречаю его на замоскворецких улицах, мне известны его привычки, характер, его манера говорить… Пока не совсем ясно одно – когда всё своё время я отдам роману. В романе будет присутствовать и война. И в этом смысле будущая книга для меня очень личная» (Вечерняя Москва. 1970. 30 сентября).

Поначалу Бондарев надеялся управиться с новым романом за год-полтора. Но материал оказался для него сложным. Быстро погрузиться в него и со всем разобраться он не смог.

Новый рывок он сделал весной 1973 года. «Я, – признался он 16 апреля Вере Смирновой, у которой когда-то учился в Литинституте, – чрезвычайно редко бываю в Москве, сижу на даче (Красная Пахра), работаю над романом, освободили от секретарских обязанностей ‹в Союзе писателей России› до 1-го августа, срок не такой уж большой, поэтому испытываю состояние некоторой внутренней тревоги – успею ли закончить свой „Берег“, над которым сижу, как говорится, уже три года» (РГАЛИ. Ф. 2847. Оп. 1. Д. 49. Л. 3).

Видимо, к этому времени Бондарев окончательно определился с сюжетом и персонажами. Главным героем он сделал бывшего фронтовика Вадима Никитина, который впоследствии стал писателем. Но это не означало, что писатель решил пересказать собственную судьбу. Он покинул фронт в ноябре 1944 года и уехал в Чкалов учиться на офицера-артиллериста. А выдуманный им Никитин, будучи командиром взвода, дошёл до Берлина и в мае сорок пятого недолгое время квартировал в пригороде немецкой столицы в одном из домиков местных бюргеров, где спас от изнасилования жившую в том доме восемнадцатилетнюю немку, а она в благодарность отплатила ему своей любовью. К этой военно-лирической линии Бондарев добавил вторую – современную. Из мая 1945 года он потом перенёсся сразу в 1971-й. Никитин отправился по приглашению своих западных издателей в Гамбург и там неожиданно столкнулся с когда-то им спасённой от насилия немкой Эммой. Встречи на немецкой земле подтолкнули его к сопоставлениям Востока с Западом по схеме «Два мира – две судьбы».

Кстати, на этой стадии Бондарев поменял название своего романа. Он отказался от «Шестидесятых годов» и выбрал другой вариант: «Возвращение в прошлое».

Дальше встал вопрос: кто из издателей мог бы заинтересоваться новой вещью Бондарева? Напомню: в начале 1960-х годов романист имел дело в «Новым миром», потом пытался наладить отношения с журналом «Москва», а когда из этого ничего не вышло, переметнулся в «Октябрь». Но к 1974 году расклад сил в «толстых» журналах поменялся. В «Новом мире» вновь всё стало зыбко. Партаппарат готовился убирать оттуда Валерия Косолапова, который в 1970-м был спущен в журнал сверху вместо Твардовского, а с новым кандидатом ещё не определился. Идти на поклон к Михаилу Алексееву в «Москву» Бондарев тоже не хотел. Вот если бы Алексеев сам кинулся ему в ножки и попросил роман, тогда другое дело. Но Алексеев считал себя большим начальником, чем Бондарев, и кого-либо уговаривать не собирался. «Октябрь»? Но после самоубийства Кочетова Бондарева туда перестало тянуть. И он сделал ставку на реформированный «Наш современник», где уже несколько лет хозяйничал Сергей Викулов.

Непросто Бондареву было определиться и с издательством. Раньше почти все его книги выходили в «Советском писателе», но он понимал, что там начальство никогда особо ему не радовалось. Он оставался для директора Николая Лесючевского, главного редактора Валентины Карповой и завредакцией русской прозы Вилковой чужаком. А ему хотелось найти родственные души. И такие вроде обнаружились в «Молодой гвардии», и прежде всего в редакции современной прозы, которой руководила Зоя Яхонтова.

12 июля 1974 года «молодогвардейцы» заключили с Бондаревым договор. Во втором пункте было сказано, что содержание книги писателя «Возвращение в прошлое» должно удовлетворять следующим условиям: «Роману о войне и о нашем времени, о нашем современнике» (РГАСПИ. Ф. м.-42. Оп. 5, ч. Х. Д. 111. Л. 8). Писатель пообещал представить рукопись объёмом 25 печатных листов не позднее 1 сентября 1974 года, а издатели гарантировали ему оплату из расчёта 400 рублей за один лист.

Уже после сдачи текста Бондарев придумал своему роману новое название – «Берег». В журнале Викулов поставил бондаревскую вещь на весенние номера 1975 года. Редакторы «Нашего современника» отнеслись к рукописи писателя очень и очень бережно. Правок было мало.

Бондарев хотел, чтобы издательство, готовя книжное издание его романа, придерживалось бы именно журнального варианта. Но «молодогвардейцы» проявили бдительность. Они 19 мая 1975 года провели встречу с автором и высказали ему кучу замечаний. Позже все претензии издательства письменно оформила редактор Зинаида Коновалова, составившая списочек из шести пунктов.

«1. В связи с тем, что главный герой романа Никитин является основным носителем философии произведения и центральной фигурой сюжетной линии, его образ нуждается, на наш взгляд, в дальнейшей проработке по следующим направлениям:

а) снять оттенок любования и даже романтизации поведения лейтенанта Никитина в дни пребывания в Кенигсдорфе. Усилить чувство ответственности его за свои поступки. Убрать риторичность героя в самоанализе (№ 4, стр. 33, 85)

б) пересмотреть заключительную сцену разговора Никитина с Гранатуровым: невозможно поверить, что в этой ситуации Никитин мог разговаривать в насмешливом тоне, бравировать (№ 4, стр. 112)

в) пересмотреть сцену с часовым Ушатиковым: арестованный, даже офицер, не мог потребовать чего-то от часового, обещая „всё взять на себя“. Сделать поведение Никитина в этой сцене более эмоциональным, тогда оно не будет вызывать чувство раздражения против героя и неприятие его поступка (№ 4, стр. 105)

г) пересмотреть значение выстрела Меженина в сцене гибели Княжко: нельзя так категорично утверждать, что именно в ответ на выстрел Меженина последовало убийство Княжко. Никитин мог бросить это обвинение Меженину в запальчивости, во время ссоры, но в трезвом размышлении он этого утверждать не может (№ 4, стр. 93, 98)

д) натяжкой выглядит упорное „неузнавание“ Никитиным госпожи Герберт, даже в том случае, когда он слышит её имя – Эмма. Это противоречит тому значению, которое придано в романе их взаимоотношениям в 1945 г. (№ 3, стр. 50)

е) сцена диспута является наиболее важной по идейной нагрузке. Поэтому хотелось бы, чтобы советский писатель в своей аргументации был сильнее, острее своего оппонента. В данном же варианте Никитин кое-где уходит от прямого ответа или ограничивается лаконичным ответом (№ 5, стр. 61). Снять двусмысленность в разговоре у г-жи Герберт (№ 3, стр. 44).

2. На наш взгляд, допущено некоторое искажение логики образа комбата Гранатурова, в результате он в чём-то морально смыкается с Межениным (№ 3, стр. 81–82).

3. На наш взгляд, излишне шаржирован Самсонов.

4. Едва ли соответствует истине, что солдаты пьют шнапс, что много пил Гранатуров (№ 3, стр. 61, 68, 81; № 4, стр. 40, кроме того № 5, стр. 59).

5. Убрать излишний натурализм и ругательства (№ 4, стр. 29, 49, 69, 113).

6. Стилистическая правка отдельных фраз (см. журналы)» (РГАСПИ. Ф. М-42. Оп. 5, ч. Х. Д. 111. Л. 5–6).

Бондарев вынужден был смириться и сесть за исправления. А когда книга вышла, писателя замучили вопросами: не с себя ли он списал Никитина, кто послужил прототипом Княжко и зачем он убил главного героя романа? Писатель везде твердил одно и то же: он и Никитин – это совершенно разные люди, а у Княжко никакого прототипа не было, хотя на войне ему встречались офицеры, похожие на Княжко. Не согласился Бондарев и с тем, что Никитин у него погиб. «Почему вы убеждены, – вопрошал он на встрече со студентами в Московском пединституте имени Ленина, – что Никитин умер? Я этого нигде не сказал». Правда, писатель не стал отрицать, что его герой не выдержал психологических перегрузок.

В литературной печати критики Бондарева только хвалили, писали о новаторстве художника и актуальности романа. А редакция «Нашего современника» уже осенью 1975 года выдвинула книгу на Государственную премию СССР.

Когда этот вопрос рассматривался на редколлегии журнала, одним из первых взял слово Виктор Астафьев, заявивший: «Роман Юрия Бондарева – выдающееся произведение. Роман этот – не только ступень вверх по сравнению с предыдущими книгами Бондарева, но это и высота всей нашей литературы, с которой расширился обзор и углубилась встревоженная мысль о жизни современного общества, но и не только его, а человека, в отдельности каждого. Роман масштабен и в то же время ему свойственна камерность – углубление в душу человеческую, в нём во весь голос зазвучал вопрос об одиночестве современного человека, в особенности горький и недоумённый в осмыслении героя, который обрёл чувство коллективизма и братства на войне» (РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 3. Д. 98. Л. 14).

Поддержал выдвижение нового романа писателя на Госпремию и Валентин Распутин. «„Берег“, – заявил он на редколлегии журнала „Наш современник“, – роман с мощным, многослойным и глубоким течением ‹…› Я позволил себе это сравнение романа с рекой, отталкиваясь не столько от названия, сколько от мысли, что, как нельзя узнать и почувствовать реку, переправившись однажды с берега на берег, нельзя и понять сразу, осознать значение этого романа, только что прочитав его от начала до конца» (РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 3. Д. 98. Л. 21).

Но в 1976 году Бондареву Госпремию не дали. Чиновники сослались на то, что не прошло пяти лет с момента получения писателем другой, Ленинской премии. Его кандидатуру перенесли на 1977 год, и при повторном рассмотрении он прошёл в Комитете по премиям с триумфом. Сужу об этом по составленной функционерами Комитета справки. Чиновники отметили:

«Роман „Берег“ широко и всесторонне обсуждался на заседаниях литературной секции и Пленума Комитета в 1977 году и получил единодушную поддержку членов Комитета как новая яркая страница эпопеи народной войны, как произведение, ставящее острые проблемы боевой действительности и соотнесённое с сегодняшним днём.

Кандидатура Ю. Бондарева была включена в список для тайного голосования.

В тайном голосовании 21 октября 1977 года приняло участие 67 членов Комитета.

За кандидатуру Ю. Бондарева подано 67 голосов.

Ю. БОНДАРЕВУ ПРИСУЖДЕНА ГОСУДАРСТВЕННАЯ ПРЕМИЯ СССР 1977 года» (РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 3. Д. 98. Л. 3).

Но была ли солидарна с мнением Комитета по Ленинским и Государственным премиям читающая публика? Нет, она разделилась на почитателей творчества писателя и тех, кто не понял и не принял героев книги. Особенно сильные страсти разгорелись по поводу военных страниц романа. Сколько гневных писем тогда получили редакции! Я приведу одно из них, которое пришло в издательство «Молодая гвардия».

«В выпущенной книге Юрия Бондарева „Берег“ явно извращается показ нашей армии в период войны 1941–45 гг. ‹…› В романе „Берег“ артиллерийский батальон, находившийся недалеко от Берлина, обрисован как разложившаяся морально часть нашей армии, и командование и солдаты этого батальона показаны только с негативной стороны. В противовес не показана ни одна воинская часть с положительной стороны. Такого положения в действительности не было, и Юрий Бондарев настолько увлёкся чернить этот батальон, что невольно думаешь, что он показывает всю нашу армию в чёрных красках» (РГАСПИ. Ф. м.-42. Оп. 5, ч. Х. Д. 111. Л. 3).

Под этими косноязычными обвинениями в адрес Бондарева подписался некий Георгий Мудряков, указав городом своего проживания Одессу. Но кто скрывался за явным псевдонимом, выяснить не удалось.

Спустя десять лет, в июне 1986 года, подобные же упрёки предъявил Бондареву ещё один аноним. По его словам, герой романа «Берег» совершил моральное падение. Он писал в ЦК КПСС:

«…этот лейтенант, оказавшийся под арестом за серьёзный проступок в военной тюрьме – гауптвахте, вместо того, чтобы поразмыслить о нём, запивая кружкой воды 800 граммов чёрного хлеба, полагающегося ему ежедневно, занимается в тюрьме сексом с молодой немкой. А солдат-часовой, почти мальчик, ему способствует в этом, навлекая и на себя военный суд – трибунал, который неизбежно должен будет судить лейтенанта. Но не судит, хотя абсолютно ясно, что и командно-политический состав части, контрразведка, знают о похождениях лейтенанта на гауптвахте. Не могут не знать! Знают, но оставляют дело без последствий, стало быть, тоже в преступлении соучаствуют. Преступлении тем более тяжёлом, что лейтенант переправляет тайком через линию фронта военнопленного – брата своей любовницы» (РГАНИ. Ф. 100. Оп. 6. Д. 787. Л. 3).

С этими обвинениями всерьёз вынужден был разбираться заместитель заведующего отделом культуры ЦК КПСС Юрий Афанасьев (не путать с тезкой-историком – будущим «прорабом перестройки»). Правда, партаппаратчику хватило ума не искать виноватых и тем более не делать никаких оргвыводов, а просто принять к сведению, что существовало и такое мнение.

Конечно же, никакого поклёпа на фронтовиков в романе «Берег» не содержалось. Этот роман вообще рассказывал о другом: о вечных ценностях. Писателя интересовал смысл бытия, и своим интересом он заразил двух не самых худших режиссёров, Александра Алова и Владимира Наумова, которые в 1984 году сняли по его роману фильм «Берег» (правда, сняли неважно).

Если и надо было предъявлять претензии к книге, то совсем другого плана. Бондарев очень упростил вторую линию своего романа. Он увяз в политических спорах, а в какой-то момент и вовсе сбился на дешёвую риторику. Неудивительно, что главы романа о 1971 годе быстро устарели.

Любопытно, что «Берег» вдруг вызвал чуть ли не ажиотаж в западной прессе. Эту книгу советского писателя приветствовали газеты «СН Цюрих» (1978, 3 мая), «Генераль-ан-цайгер» (Бонн, 1978, 5 мая). «Базельландшафтлихе цайтунг» (Швейцария, 1978, 20 июня), «Тюрингер нойдте Нахрихтен» (Эрфурт, 1977, 19 октября) и многие другие западные издания. «Этот масштабный эпический роман советского автора Юрия Бондарева. – писал в начале 1978 года западногерманский журнал „Штилле“, – является ещё одним доказательством того, что человеку, чтобы жить по-настоящему, не стыдясь других, и прежде всего самого себя, приходится подчас ломать сложившиеся представления, преодолевая непонимание и враждебность. Одновременно он показывает, какие препятствия встречаются при этом на пути. Автор убедительно изображает, как война, и „холодная война“ в том числе, трансформируется в конфликтах и ситуациях, возникающих сегодня между людьми, свидетельствует о том, что преодолеть эти конфликты могут только люди, исполненные достоинства, гуманизма, гражданского мужества».

Запад, видимо, на что-то очень рассчитывал, когда расхваливал «Берег» на все лады. Не забудем, что тогда было время «разрядки», потепления международных отношений, в Европе и Америке всячески привечали представителей советской элиты, не забывая исподволь убеждать их в преимуществах западной демократии.

После «Берега» Бондарев взялся за роман «Выбор». Он отчасти продолжил тему предыдущей книги, сосредоточившись на проблемах творческой интеллигенции. Только если в «Береге» главным героем был писатель, то в «Выборе» – художник (а в третьем романе «Игра» уже появится кинорежиссёр). Это, конечно, не было случайностью. Сам Бондарев своё обращение к новым темам объяснил тем, что «в среде интеллигенции возникали разные течения, теории, идеи, направления, различные интересы. Она очень разная, наша интеллигенция. Я не буду об этом говорить подробно. Но именно она, городская интеллигенция – научные работники, художники, писатели, актёры, – особенно интересовала меня. Я брал интеллигенцию этого слоя, потому что она способна воспринимать жизнь не только посредством зеркала, а через познание, то есть через философию жизни, через политику. Любой роман без политики анемичен и скучен, и вы не будете его читать. Политика – это наша жизнь. Толстой и Достоевский были самыми политизированными писателями. Казалось бы, величайшие художники, но ведь дело художника не только описывать, как выпадает осенняя роса, серебристыми каплями блестит на листьях, как гаснет малиновый летний закат, как стучит дождь по крыше, как ветер гнёт берёзу и срывает с неё обесцененное золото – листву» (Патриот. 2005. № 43).

В «Выборе» Бондарев повторил многие приёмы, использованные в «Береге». Он вновь совместил две эпохи: военную и современную. Новый герой писателя Илья Рамзин тоже когда-то воевал в артиллерии, но после одного из сражений он попал в немецкий плен, а потом остался на Западе. Здесь тоже, как и в «Береге», Бондарев после рассказа о войне сразу перенёсся через тридцать лет, столкнув своего героя в Венеции с бывшим одноклассником Васильевым.

Здесь, видимо, может представить интерес аннотация книги, которая была в своё время подготовлена издательством для Комитета по Ленинским и Государственным премиям. Правда, она осталась анонимной. Читаем:

«„Выбор“ – роман об интеллигенции 70-х годов, интеллигенции зрелой, прошедшей большую жизненную школу. В центре романа – художник Владимир Васильев, человек, глубоко задумывающийся о смысле жизни, о нравственности искусства, его ответственности перед народом.

Васильев из того поколения, которому выпало пройти величайшее из испытаний – Великую войну, пройти без подготовки, прямо со школьной скамьи. В романе большое место занимает возвращение к юности героя, его воинскому мужанию.

Антипод Васильева – Илья Рамзин, друг его детства и юности. В трудную минуту Илья делает свой выбор – сдаётся в плен. Материально обеспеченный, он оказывается чужим всем – Родине, сыну, матери. Всеми отверженный, он приезжает на родину, чтобы покончить с жизнью.

Роман „Выбор“ – произведение философского звучания. Основная его тема – тема человеческой совести, совершающей свой выбор. Всей сутью романа автор утверждает, что сегодня как никогда человек ответственен за Время, что в его руках – будущее Земли, будущее человечества» (РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 4. Д. 195. Л. 9).

Рукопись «Выбора» Бондарев, как до этого «Берег», предложил журналу «Наш современник». Викулов собрался печатать этот роман осенью 1980 года, но к рукописи придралась цензура. Подробности позже сообщил начальник Главлита Павел Романов. Докладывая об ошибках «Нашего современника» последних лет, он весной 1982 года сообщал в ЦК КПСС:

«а) При подготовке к печати романа Ю. Бондарева „Выбор“, опубликованного в №№ 10 и 11 журнала за 1980 год, были высказаны замечания по поводу неточного освещения событии первых месяцев Великой Отечественной войны, в том числе драматического описания „паники“ в Москве в октябре 1941 года, якобы полнейшей подавленности и растерянности людей в то время. В романе содержались также субъективистские определения типа: „ждановизм“, „время правления Хрущёва“ и др. После замечаний автор и редакция внесли в роман некоторую правку» (РГАНИ. Ф. 5. Оп. 88. Д. 133. Л. 6).

Что поразительно: реакция на «Выбор» почти повторила ситуацию с «Берегом». Критики расхвалили этот роман в прессе на все лады, журнал и издательство выдвинули автора на очередную награду, в Комитете по Госпремиям писатель не получил ни одного голоса «против», а потом режиссёр Владимир Наумов (уже без Алова) взялся и за экранизацию этой вещи, но простые читатели снова разделились в мнениях и не обошлось без очередных анонимок в ЦК КПСС. Один недовольный читатель, не пожелавший назвать своего имени, писал в инстанции:

«В другом своём романе („Выбор“. – В. О.) наш маститый автор, как он поведал на читательской конференции, избрал главным героем лейтенанта, имевшего реальный прототип. Тот, друг его далёкой юности, был предметом зависти всех мальчишек двора, – любви всех девчонок школы и не вернулся с войны. Я не сомневаюсь в аморальности такого публичного заявления. Оно кощунственно, потому что автор изображает этого реально существовавшего человека дезертиром. Отомстил за самоунижение завистью?

И вот его герой, побуждаемый местью командиру артполка, изображённому подонком, чтобы не быть убитым, сдаётся немцам в плен и попутно учиняет самосуд, расстреливает, уже всерьёз, „нехорошего“ сержанта. То есть совершает двойное преступление» (РГАНИ. Ф. 100. Оп. 6. Д. 787. Л. 4).

Справедливости ради стоит заметить: были и другие мнения. В переданном Бондаревым в середине 1980-х годов в архив Пушкинского Дома чемодане с разными бумагами я в своё время наткнулся на очень сердечное письмо М. Смирновой, которой в какой-то мере походило на исповедь. Женщина под впечатлением «Берега» и «Выбора» писала:

«Немножко поясню о себе: отца потеряла в 1937 году, только вступая в жизнь. Первый жестокий удар. Время было такое („Тишина“, „Родственники“). Не смогла поступить в Литинститут, хотя данные были. Уже позже окончила Лесной. Правда, работа в лесу оказалась по душе. Муж прошёл все военные дороги и остался жив (а много близких не возвратилось), но сильно искалечен. Всё время за него боялась и как могла охраняла, но умер он пять лет назад. Так вот, от него-то я всё знала о войне. Так знала, что как бы сама побывала в этом аду. А с ним мы читали ваши книги. Никто так не писал о войне, как вы, даже К. Симонов, хотя я его очень уважаю. Не хочу повторять то, что уже говорили другие. Только вот немного о последних романах „Берег“ и „Выбор“. Они так написаны, что я плакала, когда их читала. Вот – Никитин. Его встреча с Эммой первая и последняя. Какое красивое и глубокое чувство среди крови и смерти. И ведь в любви – правда! Нет деления на своих и чужих. Люди есть и плохие и добрые, независимо от национальности. Цветок и на мусорной яме распускается.

Я хочу вам рассказать, как было у меня. В 1942 году эвакуировалась из Ростова. Муж в армии, со мной парализованная мать. Ехали в Пятигорск, надеялись на приют у родственников (увы, узнав, что мы без вещей и денег, встретили более чем прохладно). Ехали семь дней, хотя расстояние 500 километров. Ехали поездом, автобусом, на телеге с зелёной травой, на тачке, всё испытали. Ведь человек (мама) неподвижен, а я с одним чемоданчиком и без гроша. Что и было, украли в начале пути. В Пятигорске догнали немцы. Дальше пути не было. Только пешком, а мать не могла. Я не могла её оставить. Испытали всю „радость“ оккупации. Приказали всем разъезжаться по домам и вывели на большую дорогу. Кто как мог добирались. А меня с больною никто не брал. Кому нужно? Два дня мы сидели в канаве, днём пекло солнце, а ночью дрожали (октябрь месяц). Голодно, страшно! И никому не скажешь. Ехала машина с бочками горючего. Шофёр – немец. Он заправлял в пути немецкий транспорт. Остановился. Понял (моё слабое знание немецкого языка), что беда! Взял мать на руки и усадил в машину за бочками. Так и поехали. Снимал и сажал её безропотно, когда было нужно, на ночь укрывал брезентом (а я на остановках бегала и грелась, да ведь молодая была), и это в продолжение пяти дней, пока добрались до Ростова. И ни намёком, ни взглядом не обидел меня (я-то вначале боялась). Кормили нас крестьяне в деревнях. Так я это к чему? Ведь „враг“ же, а сердце оказалось доброе. Свои ехали мимо и отворачивались. А он – простой парень – пожалел. Забыть это я не могу.

Вот так и Эмма, встретив доброту Никитина, не могла не полюбить его. А он её не мог не пожалеть.

Или вот „Выбор“. Все пишут о Васильеве. Спора нет: хороший, талантливый, нашёл правильный путь. И я с ним. Но мне понятен и Рамзин. Ведь любил же он Машу, был и сильным и смелым. Но ошибся, сбился с пути, не смог вовремя выбраться… Ведь так бывает! Вот и пошло всё криво, по сорнякам. Ожесточился, веру потерял. Да и кто помог ему? Кто подал руку и сказал доброе и мудрое слово? Никто, даже Васильев не был рядом. И вот финал! А мне жаль его было и сейчас жаль. Я знаю, что ему можно было помочь! Ведь я много в жизни повидала. И не плохой он был человек. А так уж получилось. „Все мы трагически одиноки…“ Его слова в последнем письме. Да, это так. Хотя и живут люди обществом, а каждый по-своему одинок. Особенно в смертный час!»

А как оценили «Выбор» профессиональные критики и писателя? По-разному. Скажем, этот роман сильно расстроил Валентина Курбатова. Прочитав «Выбор», критик «пожалел его вконец запутавшуюся душу, не героев, а именно его – бондаревскую, потому что тут исповедуется истомившийся без верований человек, ищущий хоть сколько-нибудь твёрдых опор».

Своими наблюдениями Курбатов поделился с романистом Александром Борщаговским. «Вы верно пишете о „Выборе“, – написал тот в ответ, – почти то же самое я сказал и автору, даже и уточнил, что при таком смятении перед жизнью, не только перед её загадками, тайнами, но и перед всеми её каждодневными осуществлениями, перед ней самой верно было бы не „руководить“ тысячами жаждущих интеллигентов, а уйти в скит… Значение такой книги я вижу только в одном: как крик растерянности и отчаяния она становится наряду с литературным и явлением общественным, свидетельством того, как основательно (если не безнадёжно) утонули мы в словоблудии» (Уходящие острова. А. Борщаговский – В. Курбатов: Эпистолярные беседы в контексте времени и судьбы. Иркутск, 2005. С. 53–54).

Огорчил «Выбор» и Игоря Дедкова. 3 декабря 1980 года он записал в своём дневнике:

«„Выбор“ – книга самовлюблённого и переоценивающего себя человека. И, возможно, немалого эгоиста, пресыщенного и мало кого вокруг замечающего. Рассуждения – малодостойные и примитивные – о смерти, а также картины любви („усовершенствование“ схожих картин в „Береге“), пожалуй, лучше всего указывают на подлинный уровень этого сочинения – уровень тщеты, неподтверждённых претензий, мнимой, какой-то напрасной, самодельной „художественности“. А ведь превознесут!“»

А где же истина? Лично мне ближе оказалась точка зрения Василя Быкова. «Что касается „Выбора“, – писал он в апреле 1981 года тому же Дедкову, – то Вы правы. Мне думается, что это слово в данном контексте звучит несколько иронически. Действительно, какой тут выбор? Жестокая необходимость без права выбора. Но мне всё-таки кажется, что этот роман лучше предыдущего (имелся в виду „Берег“. – В. О.) и содержит много общечеловеческого и глубокого. Может, мне так кажется только, не знаю».

Два слова о том, как проходила эта книга в Комитете по Ленинским и Госпремиям. 12 апреля 1983 года там заседала секция по литературе. Она решала, кого из десяти с лишним прозаиков допустить к следующему этапу кандидатов и внести в списки для последующего обсуждения в прессе. Но Вадим Кожевников никакой дискуссии не допустил. Он сразу предложил ограничиться четырьмя кандидатурами, отдав предпочтение Чингизу Айтматову, Юрию Бондареву, Ивану Стаднюку и Александру Чаковскому. Поднаторевший в интригах и знавший мнение власти, он весьма прозрачно намекнул: всё равно другим литераторам Госпремия не светит. Так оно и оказалось, но зачем-то начались игры в расширение списка. Кстати: перед заключительным голосованием секция литературы уже не ерепенилась: 11 октября она дружно выступила за всех четверых прозаиков, на кого Кожевников указывал ещё весной. При этом секция не приняла во внимание поступившие критические отзывы. А «Выбор», как уже говорилось, приняли далеко не все читатели.

Вообще-то Бондареву следовало бы тогда прислушаться к разным мнениям. Но он ни на какие замечания внимания не обращал – а зря.

В начале 1980-х годов у Бондарева созрела идея нового романа, как бы завершавшего его «интеллигентскую» трилогию. 6 апреля 1982 года он отослал «молодогвардейцам» заявку: «Предлагаю издательству новый роман „Возвращение к себе“ (условное название), примерный объём 20 печ. листов. Предполагаю закончить работу к началу 1984 года» (РГАСПИ. Ф. м.-42. Оп. 5, ч. Х. Д. 515. Л. 1). Директор издательства Владимир Десятерик дал указание главному редактору Николаю Машовцу и завредакцией прозы Зое Яхонтовой включить заявку в план. Однако договор с писателем издатели заключили лишь через два года. К тому времени Бондарев изменил название книги на «Желание». Он пообещал сдать рукопись не позднее 1 декабря 1984 года.

На этом этапе писатель посчитал, что «Наш современник» уже стал для него мелковат. Он вновь устремился в «Новый мир», но это уже был не тот журнал, что при Твардовском. Во-первых, в этом издании успела измениться линия, возобладали тенденции правоцентристского толка. Правда, другим стал и Бондарев, он тоже отчасти сместился вправо. Но был ещё и второй момент. С начала 1980-х годов, после назначения главредом Владимира Карпова, в «Новом мире» стал стремительно падать художественный уровень публикуемых произведений. Согласитесь, совсем разные вещи – печататься в окружении Фёдора Абрамова, Бориса Можаева, Фазиля Искандера или каких-то безликих ляпкиных-тяпкиных.

Понятно, что Карпов сразу признал в Бондареве своего (тем более они давно были знакомы, ещё с конца 1940-х годов, когда учились в Литинституте: правда, один занимался на дневном отделении, а другой – на заочном). Он поставил роман Бондарева, который получил уже третье название – «Игра», на открытие 1985 года. Однако на последнем этапе взбрыкнула цензура. «В 1985 году, – признался писатель спустя четыре года иностранным репортёрам, – возникал в инстанциях вопрос, не прекратить ли печатать вторую часть „Игры“ в связи с „антисоветским“ содержанием, как определил в своём письменном заключении один ответственный работник». Кстати, упомянутое писателем заключение до сих пор находится в РГАНИ на секретном хранении.

Что же напугало ответственного работника? Может, его не устроила гибель героини романа, молодой актрисы Ирины Скворцовой, которую он воспринял как одно из поражений системы? Хрупкий талант не выдержал напора завистливой толпы и сдался под натиском злобных атак, а власть оказалась бессильна.

Но недоумение по поводу «Игры» высказали не только цензоры и партаппаратчики. Когда началась работа с текстом романа в издательстве «Молодая гвардия», вопросы возникли и там. Писатель хотел, чтобы «молодогвардейцы» готовили отдельное издание его произведения по «новомирской» публикации. Однако завредакцией прозы Зоя Яхонтова нашла в номерах журнала немало сомнительных мест, а вскоре редакция составила целый списочек замечаний к бондаревскому роману:

«1. Чётче определить классовую и политическую позицию сторон в разговоре с Гричмаром.

2. Прояснить суть или направленность будущего фильма о молодёжи, связать его с пристальным вниманием Крымова к молодым – Ирине, её друзьям, дочери, сыну.

3. Линия с протопопом Аввакумом, протянутая до самого конца, может быть истолкована по-разному.

Вариант 1. Аввакум сознательно идёт на мученическую смерть за веру, за свои убеждения. Крымов, по существу, тоже идёт на гибель сознательно. За что, за какую правду?

Вариант 2. Ставя в пример себе Аввакума, Крымов подчёркивает свою „интеллигентскую“ слабость, неспособность активно отстаивать свою правоту.

Какую из этих версий утверждает автор?

4. Линия взаимоотношений с Ириной вызывает много вопросов.

Предложение сниматься в фильме он делает ей за два месяца до её гибели. А до этого целый год навещает её то на Ордынке, то в Балчуге. В качестве кого?

Назойливые упоминания о незащищённости и чистоте Ирины противоречат её совершенно недвусмысленному поведению.

Почему следователь Токарев не принимает во внимание, что смерть Ирины никак не может быть самоубийством, т. к. она не утонула, а сломала позвонок, это явный случай.

В разговоре со следователем хорошо бы вставить фразу о том, что он (Крымов) уже рассказывал ему подробности трагедии. Это снимет ощущение нарочитой недоговорённости в ответах Крымова.

Очень затянута сцена с гостями у Ирины.

5. Зачем нужна сцена с церковным сторожем у Троицкой церкви? (№ 2, стр. 72).

6. Описаны две встречи с отцом (№ 1, стр. 51, № 2, стр. 144). По-видимому, речь идёт об одной и той же встрече, но они противоположны по сути.

7. Почему загадочную площадь – символ счастья – Крымов ищет не у себя на родине, а в чужой стране? (№ 2, стр. 145)» (РГАСПИ. Ф. м.-42. Оп. 5, ч. Х. Д. 515. Л. 5–6).

Бондарев признался, что самостоятельно выполнить все работы по этим замечаниям ему было бы трудно. Поэтому весной 1985 года к писателю прикрепили опытного редактора Зинаиду Коновалову, которая перед этим ушла из издательства на пенсию. Она пообещала за месяц заново отредактировать роман Бондарева в нужном издателям духе.

Когда книга наконец вышла, многие думали, что повторится прежний сценарий: шквал положительных откликов в прессе, премии и экранизация. Ведь роман вызвал восхищение даже у последнего советского классика Леонида Леонова. «Читаю „Игру“ Ю. Бондарева, – сообщил он 8 августа 1985 года литературоведу Александру Овчаренко. – Он очень талантлив. Я делаю все свои ставки на него. Роман интересен. По телефону я сказал, что кое-где сюжет не прояснён. Не понял, виноват ли Крымов перед Скворцовой? А если не виноват, то почему ещё до суда к нему все так относятся? Возможно, автор спешил, а время требует очень точных формулировок. Впрочем, он говорит о таком важном и горьком, что заниматься ювелирной отделкой почти кощунственно. Спешить опасно, но и медлить, как я, вряд ли уместно».

Однако мнение Леонова разделили не все. Летом 1985 года появился номер журнала «Вопросы литературы» со статьёй Игоря Дедкова. Там известный критик назвал «Игру» чуть не халтурой.

Разругал бы роман какой-нибудь щелкопёр, может, никто б и не придал этому серьёзного значения. Все знали, что в литературных кругах процветала групповщина. Скажем, клан, группировавшийся вокруг «генералов» детской литературы Альберта Лиханова и Анатолия Алексина, в упор не признавал талант Эдуарда Успенского. И когда по Успенскому стрелял в периодике какой-нибудь Игорь Мотяшов, многие понимали, что критик просто откликнулся на просьбу своих покровителей. Но Дедков имел репутацию именно независимого человека. В 1981 году он не побоялся обрушиться на целую плеяду сорокалетних московских прозаиков, опубликовав в малотиражном журнале «Литературное обозрение» громкую статью «Когда рассеется лирический туман». И самое главное, Дедков очень вдумчиво анализировал тексты. Все свои оценки он подкреплял весомыми аргументами.

Статья Дедкова о Бондареве произвела в литературной среде эффект разорвавшейся бомбы. «Критик, – вспоминал впоследствии в „Живом журнале“ литератор Анатолий Хомяков, – бестрепетно поднял руку на официального любимца эпохи. Он чётко и строго обозначил пределы опыта и изъяны духовного зрения у захваленного литератора. Это был мощный и неотразимый удар по мнимостям в современной словесности ‹…› Предельно саркастичен взгляд Дедкова на воспетого Бондаревым в романе „Игра“ режиссёра Крымова. Критик упорно метит здесь в самовлюблённость, нарциссизм героя. Крымов наслаждается своей незаурядностью, своими необычными запросами, а Дедков тем временем выявляет фальшь в высокопарных монологах режиссёра о разных небудничных материях, нравственную ущербность и человеческую мелкотравчатость героя ‹…› Дополнительную остроту этим наблюдениям придавала увиденная критиком близость Крымова к самому автору романа. Дистанция меж ними почти неуловима».

По большому счёту, возражать Дедкову было нечего, но Бондарев и его группа поддержки попытались дезавуировать статью критика. Они попробовали организовать контратаку, однако ничего хорошего у них не получилось. Кого Бондарев поднял на свою защиту? В первую очередь Юрия Идашкина. Но Идашкин всегда оперировал только понятием «идейность». Он так и не научился глубоко и тонко анализировать тексты. Я уже не говорю, что от всех его статей веяло скукой. Неудивительно, что Идашкин в споре с Дедковым вчистую проиграл.

Позже Бондарев пытался объясниться с читателями: мол, не все поняли его замыслы и разобрались в созданных им характерах. Он-то продолжал считать, что «Берег», «Выбор» и «Игра» – это вершина его творческой биографии. Спустя годы писатель утверждал: «Такие характеры, как Васильев, Никитин и Крымов – это характеры не те, которые изо дня в день разрабатывала наша литература. В силу многих причин большая часть нашей прозы строила характеры на иной основе – на движении внешнем, на энергии, на глаголе: вошёл, сказал, сделал, ушёл. Самопознание почти отсутствовало, оно отсутствует и сейчас во многих вещах. Стало бы моим полным провалом, зато удовлетворило бы многих критиков, покажи я Васильева или Никитина на пути в люди, путь из драных штанов в хорошие брюки – как им это удалось или не удалось. Чепуха! Когда человек внешне благополучен, вроде бы счастлив для чужих глаз, а в действительности неудовлетворён и недоволен собой, он в жизни что-то не смог, не совершил, вернее – не сделал ещё один шаг к добру, который необходимо сделать, но, может быть, так и не сделает – вот что интересно мне в современном гомо сапиенс.

Мне интересны люди искусства потому, что эти люди с обнажёнными нервами и должны по роду своей профессии совестливо проживать десятки чужих жизней. Мне интересен герой думающий, сомневающийся, идущий не кратким путём между двумя точками на плоскости, а зигзагообразно – ведь путь наш вообще зигзагообразен, жизнь человеческая такова.

В „Выборе“ есть ряд сцен, где ясно, какой выбор мог сделать и сделал Васильев. Но, может быть, это не выбор, а полувыбор, как и вся жизнь многих из неё» («Молодая гвардия». 1992. № 10. С. 12).

Но все эти поздние объяснения были, как говорится, для бедных. Бондарев боялся признать свои творческие неудачи, особенно слабости своей «Игры». Критика Игоря Дедкова его ничему не научила. Он не понимал, что комфортное время уходит и скидки от критиков теперь вряд ли стоит ждать. Надо было готовиться к новым вызовам.

В роли большого литначальника

Ещё в середине 1970-х годов Сергей Михалков и Юрий Бондарев, похоже, негласно поделили сферы влияния в Союзе писателей России. К Бондареву, видимо, отошли вопросы, которые были связаны с творчеством на военную и деревенскую темы, а также надзор за всеми литературными изданиями страны. К тому времени писатель сильно эволюционировал в сторону почвенников. У него появилась репутация как бы главного заступника писателей-деревенщиков перед инстанциями. Это он летом 1979 года организовал в Костроме выездное заседание секретариата правления Союза писателей РСФСР на тему «Нечерноземье и российская литература».

По итогам заседания Бондарев 14 июня 1979 года представил в ЦК КПСС краткий отчёт. Он доложил:

«Докладчики – секретари правления СП РСФСР С. Викулов, Н. Доризо, – выступавшие в прениях мастера литературы, критики, руководители издательств и журналов проанализировали созданные за последние годы произведения о людях нынешнего нечерноземного села, о тех переменах, которые произошли после исторического Постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР „О мерах по дальнейшему развитию сельского хозяйства Нечерноземной зоны РСФСР“.

Вскрывая суть процесса, происходящего в нечерноземной деревне, писатели остро и заинтересованно, как этого требует Постановление ЦК КПСС „О дальнейшем улучшении идеологической, политико-воспитательной работы“, говорили о насущных проблемах Нечерноземья, привлекая к ним внимание общественности. На передние позиции в этом серьёзнейшем и благородном деле вышли очеркисты, создав высокую, талантливую публицистику, глубоко исследующую экономические и социальные процессы в сегодняшнем селе.

Секретариат правления СП РСФСР обратил внимание писателей на необходимость художественного обобщения положительного опыта тружеников нечерноземной земли и на необходимость критики нерадивости, рутины, бесхозяйственности, равнодушия.

Тут же отмечалось, что руководители некоторых российских издательств и журналов пока ещё недооценивают очерк как боевой жанр современной литературы, как жанр наиболее оперативный, действенный, проникающий в суть нынешнего дня. Мало издаётся публицистических книг, тиражи их низки; в журналах очерки печатают неохотно, скупо.

Вместе с тем секретариат с удовлетворением отметил деятельность редакции художественно-документальной литературы издательства „Советская Россия“, из года в год выпускающей очерковые книги о Нечерноземье в сериях „По земле Российской“, „Писатель и время“, а также отдельными изданиями.

Одновременно был поднят вопрос о необходимости создания подобной редакции в издательстве „Современник“. Высказывалось предложение ввести в практику издания в „Роман-газете“ лучших художественно-документальных произведений о нечерноземной деревне.

При обсуждении всех этих важнейших проблем выступили писатели А. Кешоков, Н. Шундик, А. Алексин, М. Годенко, В. Дементьев, С. Шуртаков, Ю. Грибов. Д. Гусаров, О. Попцов, Ю. Сбитнев, В. Боков, О. Волков, Н. Воронов, А. Емельянов, А. Романов, И. Фоняков. Л. Иванов, В. Полторацкий, И. Буркова. Выступили также Председатель Госкомиздата РСФСР Н. В. Свиридов и заместитель министра сельского хозяйства РСФСР Г. С. Огрызков.

И в докладах, и в речах содержатся конкретные предложения о совершенствовании быта и культуры села, забота о поисках новых форм коммунистического воспитания современника, об улучшении сельскохозяйственного производства.

Секретариат показал, что российские писатели готовы и впредь словом и делом помогать партии строить новую деревню.

Большую помощь в подготовке и проведении Секретариата оказали Отдел культуры ЦК КПСС, Костромской Обком КПСС и Облисполком.

В работе Секретариата участвовали заместитель заведующего Отделом культуры ЦК КПСС А. А. Беляев, секретари, члены бюро Костромского Обкома КПСС, члены Облисполкома, а также писатели Нечерноземья.

Одновременно с выездным заседанием Секретариата правления СП РСФСР 6–8 июня проходили Дни российской литературы на Костромщине. Писатели выступили в совхозах и колхозах области, на предприятиях города, перед школьниками, учителями и воинами Советской Армии. Партийно-советский актив Костромы встретился с Ю. Бондаревым. В Костроме состоялся большой вечер поэзии.

Всего было проведено 187 писательских выступлений, в которых приняли участие свыше 8 тысяч читателей.

Выездное заседание Секретариата правления СП РСФСР и Дни литературы явились значительным событием в культурной жизни Костромской области» (РГАНИ. Ф. 5. Оп. 76. Д. 284. Л. 12–14).

Эта цитата демонстрирует, что на своей должности писатель отлично овладел безликим чиновничьим новоязом, что, к сожалению, не могло не сказаться на его творчестве. Вероятно, он понимал это, но утешал себя тем, что решает важные для страны и писательского сообщества задачи – да в каком-то смысле это так и было.

К слову, в то время Бондарева практически во всём поддерживал председатель правительства России и кандидат в члены Политбюро Михаил Соломенцев. Он тоже ратовал за вызволение Нечерноземья из ямы, в которой оно оказалось после коллективизации, и всячески поощрял писателей, обращавшихся к сельской проблематике.

А тогда, напомню, почти полностью в деревенскую тему погрузился один из «толстых» журналов – «Наш современник». Это издание возглавлял очень слабый поэт, но сильный организатор Сергей Викулов. Бондарев в нём долгое время души не чаял. Он пробил ему Госпремию России, толстые однотомники в центральных издательствах, шикарную квартиру и многое другое. Проявлял писатель внимание и к сотрудникам и авторам журнала, в частности, одно время сильно помогал Юрию Селезнёву. Хотя этот критик не относился к певцам русского села, он как исследователь занимался преимущественно Достоевским, но имя ему поначалу сделали выступления в защиту современной русской культуры.

В поле внимания Бондарева Селезнёв попал, видимо, в конце 1977 года после скандальной конференции «Классика и мы», на которой молодой критик заявил, что уже давно идёт третья мировая война, а русская классическая литература превратилась в один из основных плацдармов этой войны. К слову, Селезнёва тогда вожди либерализма стали всячески затирать. Они попытались, в частности, замолчать его книгу о Достоевском в серии «ЖЗЛ». При этом либералам готовы были подпеть и умеренные центристы, и даже кое-кто из осторожных «почвенников».

Приведу такую историю. В конце 1980 года Союз писателей России решал, кого в будущем году выдвинуть на соискание Государственной премии СССР. Большинство секретарей Союза ратовали за пользовавшегося поддержкой спецслужб Юлиана Семёнова и одиозного партийного критика Виталия Озерова. Были даже призывы никого больше не поддерживать.

Как повёл себя Бондарев? Ведя в отсутствии Михалкова 15 декабря секретариат, он заявил: «Альтернатив много. В первую очередь надо поддержать Василия Белова ‹…› Но, думаю, что в последнее время в нашем литературоведческом жанре появилось немало очень интересных вещей» (РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 4. Д. 30. Л. 20, 21). И кого назвал Бондарев? Юрия Селезнёва, который тогда возглавлял серию «ЖЗЛ» в издательстве «Молодая гвардия». У официозного критика Валерия Дементьева тогда чуть челюсть не отвисла. Селезнёв для него был тёмной лошадкой, а Озеров – чуть ли не кормильцем, поскольку руководил журналом «Вопросы литературы».

Бондарев от своего не отступал. Агитируя за Селезнёва, он заявил:

«Очень интересная книга о Достоевском Юрия Селезнёва. Вы знаете, какая путаница была вокруг этого великого писателя и какие страсти кипят до сих пор. Что было „вокруг Достоевского“, можно узнать, прочитав книгу. Там есть чрезвычайно интересная глава, которая читается с таким же увлечением, с каким мы читаем романы Александра Дюма. Причём всё это доказательно, подкреплено цитатами. Книга талантлива! Поэтому я предлагаю выдвинуть Виталия Озерова и одновременно Юрия Селезнёва на соискание этой высокой премии» (РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 4. Д. 30. Л. 21).

Почему Бондарев тогда горой стоял за Юрия Селезнёва? Как говорили, он рассчитывал, что в благодарность критик возьмётся за книгу о нём. Но возможно, сказалась идейная близость на почве почвенничества – извините за игру слов.

Правда, Селезнёв уже на следующем этапе премиального процесса был из всех списков вычеркнут, но Бондарев продолжил его опекать. Под его напором Викулов вынужден был вскоре Селезнёва назначить первым заместителем главного редактора журнала «Наш современник». Однако стоило Селезнёву пойти чуть дальше дозволенного ему Бондаревым, и всё резко изменилось: он был немедленно отлучён от журнала.

Это случилось уже в начале 1982 года. Замещая находившегося в длительном отпуске Викулова, Селезнёв напечатал в журнале несколько крамольных, по мнению партаппарата и литгенералитета, вещей, в частности повесть Владимира Крупина «Сороковой день», статью Вадима Кожинова об евразийстве и какую-то рецензию Сергея Семанова. Начались многочисленные разбирательства, и Селезнёв был назначен на роль главного виновника. Его попробовал защитить Пётр Проскурин. Вступись тогда за критика ещё и Бондарев, вряд ли бы партаппаратчики посмели потребовать бы увольнения талантливого критика. Но Бондареву важнее оказалось вывести из-под удара Викулова. В итоге два заведующих отделами ЦК – Евгений Тяжельников и Василий Шауро доложили: «За допущенные ошибки в работе первый заместитель главного редактора журнала „Наш современник“ т. Селезнёв Ю. И. освобождён от занимаемой должности» (РГАНИ. Ф. 5. Оп. 88. Д. 133. Л. 11).

Впоследствии Бондарев так же ушел в тень, когда ЦК дал ему указание разобраться с выходившим в Саратове журналом «Волга», в котором в конце 1982 года была напечатана крамольная статья московского критика Михаила Лобанова «Освобождение». Поводом для ее написания послужила публикация в «Нашем современнике» романа Михаила Алексеева «Драчуны». С точки зрения художественности роман был так себе, но он затрагивал ранее запретную тему – голод 1933 года в Поволжье. Лобанов, оттолкнувшись от романа, перешёл к другой проблеме – фактически осудил сталинскую коллективизацию, а власть к подобному ещё не была готова. Естественно, поднялся страшный вой. Но кто затеял тогда скандал? Ортодоксальные марксисты и примкнувшие к ним охранители, которые находились при больших должностях. Угроза нависла не только над журналом «Волга», который напечатал статью Лобанова, но и над «Нашим современником», давшим дорогу роману Алексеева.

Бондарев мог в той ситуации проявить гибкость – а он, когда ему это было нужно, мог и слукавить, и как-то ублажить партчиновников. Но тут его понесло явно не в ту степь. Он навешал всех собак и на Лобанова, и на журнал «Волга», святым оказался один главред «Нашего современника» Викулов.

Приведу по стенограмме текст выступления Бондарева 8 февраля 1983 года на секретариате Союза писателей России.

«Жизнь, – заявил тогда писатель, – даёт повод для суеты, для злобы, для печали и радости, для ностальгии, наконец, для самого главного – я имею в виду состояние человека, когда он задумывается о смысле жизни. И думаю, что не нужно здесь вести разговор и неких сиюминутных маяках, а надо судить и ориентировать себя в реальности по звёздам, по созвездиям, по главному в жизни. С первой страницы этой талантливо написанной статьи, а она написана талантливым человеком, видишь, что в ней отсутствует главное. Это ориентация по звёздам. Когда автор, исходя из своей эстетической системы, вдруг начинает убивать человеколюбие Ивана Карамазова фразой героя Шолохова, то это весьма наивно, тенденциозно и сомнительно, ибо философия Ивана Карамазова сконцентрирована в одной фразе: слезинка ребёнка дороже всех богатств мира.

Но не будем касаться Достоевского, потому что это тема огромная.

Можно утверждать одно и отрицать другое, но и одно утверждение уже есть отрицание другого. Утверждая только одну концепцию в литературе, Лобанов фактически вытаптывает всё вокруг себя, справа и слева оставляя после себя пустыню.

Вспоминая литературу о гражданской войне, он, кроме гениального „Тихого Дона“ „забыл“ и „Россию кровью умытую“ Артёма Весёлого, и „Белую гвардию“ Булгакова, и „Железный поток“ Серефимовича, и „Севастополь“ Малышкина, которые составляют нашу великую литературу о том времени. Здесь я не называю другие значительные романы.

Свобода от чего и свобода для чего? Кому нужно ли „освобождение“ от нашей большой литературы?

А в общем появление этой статьи говорит о кризисе в нашей критике.

Тот, кто следил за дискуссией о литературе 70-х годов, которая долго шла на страницах журнала „Литературного обозрения“, то большей путаницы, смещения духовных, литературных ценностей, субъективизма, передержек, пристрастий, большей „кучи малы“, пожалуй, не мог бы представить, если бы речь шла о журнале любителей изящной словесности в домашнем обиходе.

Подобную путаницу трудно найти в каком-либо другом журнале. Появление интервью политического обозревателя Бовина, интервью весьма одностороннего, странного, вызывает и удивление и досаду по своей легковесной категоричности.

Если говорить о некоторой части критики, то, к сожалению, групповые тенденции, групповые настроения, групповые привязанности, групповое брюзжание не изжиты из нашей литературной жизни.

Если бы мы стали судить о нашей литературе по иным статьям, то ясного представления о литературном процессе не сложилось бы в нашем сознании, Лобанов утверждает, что только „деревенщики“ конструируют и строят здание литературы. Однако мир так изменился, так далеко ушёл в „технологическую цивилизацию, что утверждать сейчас только литературу, связанной с деревней, было бы неправильно. Не вся правда лежит в деревне, хотелось бы нам это или не хотелось.

В. ФЁДОРОВ

Но критик-то подаёт именно так.

Ю. БОНДАРЕВ

Это и вызывает удивление, мягко говоря.

М. АЛЕКСЕЕВ

Деревенщики заключены в трёх-четырёх именах.

Е. ИСАЕВ

Почему мы Твардовского не называем деревенщиком?

Пора называть.

Ю. БОНДАРЕВ

Юлия Друнина была права: мы живём в тревожное время. Упаси нас бог от стереотипного мышления – мысли по одной мерке. Я за лёгкость в критике. А это разговор о жизни, о счастье, о смерти, о любви, ненависти и пр. Это ориентация по звёздам» (РГАЛИ. Ф. 2938. Оп. 3. Д. 920. Л. 66–68).

Вообще Бондарев к началу 1980-х годов сильно изменился. Для него очень важны стали различные посты, регалии, награды. По итогам десятой пятилетки он добился получения ордена Октябрьской Революции. Когда же подошло время отмечать 60-летие, Бондарев уже ни о каком ордене и слышать не хотел: он считал, что власть просто обязана присвоить ему звание Героя Социалистического Труда. И писатель дождался соответствующего указа.

Бондарев уже сам начал выбирать критиков, которые могли бы писать о нём статьи и книги. Так, к своему 60-летию он, по сути, заказал о себе книгу Владимиру Коробову. Я знал этого талантливого критика. Он многим запомнился по публикациям о Шукшине в журнале «Смена», которые появились чуть ли не сразу после смерти замечательного писателя и режиссёра. Однако после Шукшина Коробов зачем-то обратился к поэзии Викулова. Да, для Викулова он стал находкой: не зря его потом взяли в редакцию журнала «Наш современник». Но статьями о Викулове Коробов чуть не обнулил себя как критик. Его ведь неслучайно отказался держать в журнале Юрий Селезнёв. Но когда Селезнёва уволили из «Нашего современника», Коробов был не просто возвращён в журнал, но и стал первым замом Викулова.

Марьяна Зубавина рассказывала мне, что в 1982–1984 годах Коробов очень приблизился к Бондареву. Его стали звать на все мероприятия Союза писателей России, выписали несколько командировок в места, связанные с Бондаревым: в Орск, Актюбинск, Волгоград… Все, конечно, сразу догадались, что Коробов получил заказ на новую книгу о Бондареве.

Но даже специально отобранному критику Коробову Бондарев доверил далеко не всё. Он так и не посвятил его во многие тайны своей семьи, очень мало рассказал ему о своём отце, умолчал о том, когда, как и где познакомился с будущей женой, что привело его на сценарные курсы, кто позвал на работу в «Литературную газету» и т. д. Бондарев рассказывал Коробову только то, что считал нужным и что было ему выгодно.

Кстати, у многих литфункционеров – и не только у них – к середине 1980-х годов сложилось впечатление, что Бондарев готовился к новому мощному рывку, но не столько творческому, сколько к административному. Он явно замахивался на кресла двух главных литгенералов: Сергея Михалкова и Георгия Маркова, а может, и на что-то большее.

Вспомним: как осторожно вёл себя Бондарев с партаппаратом в начале 1970-х годов. Инструктор ЦК Нина Жильцова была для него чуть ли не главной литначальницей, но уже вскоре писатель нашёл подходы практически ко всем сотрудникам отдела культуры ЦК: от инструкторов до замов заведующего отделом. Весной 2015 года он признался мне: «Знаете, я всех цековцев прекрасно помню. Тогда литературой в ЦК занимались Черноуцан, Мелентьев, Туманова, Кузьменко, Галанов, Жильцова… Сейчас на них вешают всех собак. А ведь это были очень умные люди. Они отлично знали литературу, всё понимали, но вынуждены были соблюдать определённые правила игры. Именно поэтому мы не стали врагами, с некоторыми из них я даже приятельствовал» («Литературная Россия». 2015. 29 апреля). Правда, при этом писатель не уточнил, с кем конкретно из упомянутых он приятельствовал и кто именно в разные периоды его жизни оказывал ему протекцию.

Судя по всему, Бондарев в начале 1980-х годов имел выходы не только на всех сотрудников отдела культуры ЦК, но и на секретаря ЦК по пропаганде Михаила Зимянина и члена Политбюро Михаила Соломенцева, а также на ближайшее окружение недолговечного генсека Константина Черненко. Громкое собственное имя и связи в верхах позволяли ему строить далеко идущие планы, но все карты спутала начавшаяся в 1985 году перестройка.

«Неужели добра не ищет душа?»

Когда началась горбачёвская перестройка, нетрудно было догадаться, что одним косметическим ремонтом во всех институциях дело вряд ли обойдётся. Следовало ожидать реформирования многих структур и серьёзного кадрового обновления в большинстве отраслей и ведомств. Не надо было думать, что перемены обойдут стороной и творческие союзы.

Некоей разминкой в предстоявших баталиях стал состоявшийся в октябре 1985 года съезд российских писателей. Бондарев накануне этого форума зондировал в инстанциях почву, мог ли он рассчитывать на повышение. Ему ведь давно хотелось с поста зама перескочить в кресло председателя Союза писателей России. Сергей Михалков долгое время был непотопляем, а тут вроде бы появился повод для отправки его на пенсию. Но не по возрасту (хотя «дяде Стёпе» шёл уже 73-й год) – в Америке задержался его старший сын Андрей, а тогда такие вещи властями не приветствовались. Однако Бондареву в верхах дали понять, что трогать Михалкова рано.

Вообще весь съезд готовился по прежним сценариям. Партаппарат, как всегда, дал указание литфункционерам заранее составить списки возможных делегатов, определить выступающих в прениях по отчётному докладу руководства и представить в отдел культуры ЦК КПСС все тексты речей. Но сам съезд пошёл не по плану. Некоторые делегаты стали зачитывать на форуме не утверждённые в партаппарате тексты, а говорить о наболевшем – прежде всего о проблемах с экологией. Этот писательский съезд потом даже так и назвали «экологическим». Высшее партруководство было изумлено.

Другая неожиданность случилась при выборах нового состава правления Союза. Как было раньше? Все списки заранее формировались и утверждались в отделе культуры ЦК, а потом из числа делегатов – членов КПСС собиралась партийная группа, она давала своё согласие на предложенные списки, и уже потом проходило голосование на самом съезде. Но в декабре 1985 года во время заседания партийной группы десятилетиями существовавшие порядки нарушил народный поэт Калмыкии Давид Кугультинов. Потрясённый блестящим выступлением на съезде алтайского стихотворца Бронтоя Бедюрова, он предложил дополнить сформированный партаппаратом список нового правления Союза писателей России этим поэтом. Присутствовавший на собрании партгруппы заместитель заведующего отделом культуры ЦК Альберт Беляев чуть дара речи не лишился. Он грубо одёрнул Кугультинова: мол, как тот посмел внести коррективы в согласованный с ЦК проект. Кугультинов не ожидал такой реакции и сразу поник. Других желающих из числа делегатов поспорить с мнением ЦК тогда не нашлось. Подчеркну: тогда, в декабре 1985 года. Но где была гарантия, что эти желающие не могут найтись через два или три месяца?

Тем временем началась подготовка уже к общесоюзному писательскому съезду. И для многих было очевидно, что в отличие от Сергея Михалкова первый секретарь Союза писателей СССР Георгий Марков вряд ли сохранит свой пост. Он давно утомил литературную общественность, да и в верхах его безынициативность вызывала раздражение. На сей раз Кремль решил ничего не пускать на самотёк и заранее стал просчитывать разные варианты. В ЦК согласились: писательскому сообществу нужен новый лидер. Но там долго не могли определиться с тем, на кого делать ставку.

Вопрос о возможном преемнике Маркова обсуждался 3 июля 1986 года даже на Политбюро ЦК КПСС. Но в правящей верхушке мнения разделились.

«Горбачёв. Маркова – в председатели… чтоб не подыгрывать демагогам. В бюро: Залыгина, Быкова, Бакланова, Бондарева, Айтматова, Евтушенко.

Медведев. Не на Карпова лучше делать ставку, а на Бондарева, чтоб реальный творческий авторитет был у руководителя СП…

Яковлев. Можно погореть с Бондаревым.

Лигачёв. Рано о Бондареве говорить как председателе.

Горбачёв. Психологически что ль?

Бобков (первый зампредседателя КГБ). Если узнают, что намечается Бондарев, это вызовет афронт» (В Политбюро ЦК КПСС… По записям Анатолия Черняева, Вадима Медведева, Георгия Шахназарова. М., 2008. С. 56).

Как видим, за Бондарева более других ратовал новый секретарь ЦК по связям с соцстранами Вадим Медведев, который в андроповское и черненковское время заведовал в ЦК отделом науки и учебных заведений, а до того был ректором Академии общественных наук. Он стоял на центристских позициях и был весьма начитанным человеком, а романы Бондарева «Берег» и «Выбор» им не раз использовались на занятиях с секретарями региональных обкомов партии по пропаганде. Но смотрите, кто ему возразил: два тогда ещё скрытых антипода – Александр Яковлев и Егор Лигачёв. Почему против выступил Яковлев, понятно. Он уже тогда готовил «прорабов перестройки», а Бондарев на эту роль не годился, ибо был слишком консервативен. А Егор Лигачёв, считавшийся в то время неформальным вторым секретарём ЦК? Он-то почему не поддержал кандидатуру Бондарева? Вероятно, Лигачёв тогда не совсем верил писателю, считая его человеком, завязанным на близкое окружение недавно умершего генсека Константина Черненко и, соответственно, способным тормозить реформы Горбачёва.

Что же получилось? Летом 1986 года в Кремле на съезде писателей был разыгран спектакль. Когда Георгий Марков зачитывал в присутствии членов Политбюро отчётный доклад, он неожиданно для многих пошатнулся. Тут же из президиума съезда встал главный редактор журнала «Новый мир» Владимир Карпов и спокойно заменил на трибуне Маркова, продолжив чтение доклада. После этого всем стало ясно, каким будет расклад. Съезд ввёл должность председателя Союза писателей, которым стал Марков – правда, председателю при этом не дали весомых полномочий. А первым секретарём был избран Карпов. О нём говорили как о храбром разведчике, который лично в войну захватил немало вражеских языков. Но каким он был писателем? А никаким. Все его повести о послевоенной армии были сочинены по армейским уставам и не отражали реального положения дел. Чуть лучше получилась у него книга «Полководец», у которой было по крайней мере одно достоинство – она возвратила из небытия фигуру генерала Ивана Петрова. Правда, Карпов сделал из этого военачальника какого-то небожителя, а Петров не всегда вёл себя как искусный полководец (вспомним, как он в начале июля 1942 года спешно покидал на подводной лодке Севастополь, после чего пытался застрелиться).

Кстати, в «Новый мир» Карпов попал случайно. Приближалось 60-летие главного редактора журнала Сергея Наровчатова, которому очень хотелось к своему юбилею получить Звезду Героя Соцтруда. В каких-то коридорах поэту намекнули, что в этом деле ему мог бы помочь Карпов, имевший доступ ко второму в партии человеку – Михаилу Суслову. Наровчатов тут же взял Карпова к себе в журнал и сделал его своим первым заместителем. Когда Наровчатов умер, на кресло главреда «Нового мира» стал претендовать 84-летний Валентин Катаев, к которому Суслов тоже благоволил. Но в данном случае главный партийный идеолог согласился поддержать более молодого Карпова (тому было только 59 лет). Тот сразу же наводнил редакцию бывшими сотрудниками журнала «Советский воин», которые открыли зелёную улицу армейской прозе и поэзии. На фоне происшедших при Карпове перемен публикацию в 1985 году в «Новом мире» романа Бондарева «Игра» многие восприняли чуть ли не как событие века.

Сразу после писательского съезда по литературной Москве пошли гулять слухи, будто Бондарев заменит Карпова на посту главреда «Нового мира». Но у взявшего под контроль Агитпроп Яковлева оказались свои планы – он сделал ставку на Сергея Залыгина. И то, что в начале 1970-х годов не получилось у инструктора отдела культуры ЦК КПСС Нины Жильцовой (эта партийная комиссарша пыталась навязать Залыгина в замы к Михалкову), на другом уровне осуществил Яковлев, передав писателю в руки главный литературный журнал.

Позже Бондарев часто проклинал Яковлева, и было за что. Но Яковлеву следовало отдать должное: он умел работать с разными аудиториями. Когда Горбачёв вернул его в Агитпроп, этот опытный партаппаратчик сразу сделал ставку на молодёжь и начал переформатирование почти всей молодёжной прессы. А Бондарев? Он продолжал использовать наработанные приёмы. Критик Михаил Голубков вспоминал, как в 1987 году он оказался на одной из встреч писателя со студентами, аспирантами и преподавателями филологического факультета МГУ.

«Речь зашла о „Докторе Живаго“ – когда, дескать, напечатаете (как будто именно Бондарев принимал решение о публикации романа Пастернака и всячески ему препятствовал). Писатель ответил то, что он по этому поводу думал: роман скучный и неинтересный. Да и антисоветский к тому же. Когда будет напечатан? – слышалось из аудитории. Вы хотите читать это? – спросил Бондарев. На минуту настала тишина, и кто-то громко ответил: да! Тогда вам надо жить при другой социальной системе, – с грустью ответил писатель. И ведь правду ответил: при иной социальной системе мы сейчас живём, свободно читая „Доктора Живаго“. Много лет спустя я узнал, что „Да!“ сказал писатель Алексей Варламов, тогда студент филфака. Сколько десятилетий прошло, когда случайно вспомнили тот эпизод!..

Этим ответом Ю. Бондарев обозначил границу между собой и революционно настроенной студенческой аудиторией: в революцию и новую социальную систему – без меня. Тогда мне было жалко, что он не с нами, взыскующими Пастернака, Набокова, Ходасевича и Адамовича, парижскую ноту, русский Берлин и пр. и пр. Сейчас не могу не оценить его честность и прямоту. Он прекрасно понимал, что этим ответом он перечёркивает прежнюю свою репутацию и определяет новую – советского ретрограда и адепта охранительной идеологии (хотя охранять в те последние советские годы было, в сущности, уже нечего)» (Профессорский журнал. Серия: Русский язык и литература. М., 2020. № 4. С. 2–3).

Не сумев летом 1986 года перебраться из Союза писателей России в Союз писателей СССР, Бондарев через какое-то время попробовал пробиться в Академию наук СССР. «Б. Н. Билунов (отдел науки ЦК), – записал 24 марта 1988 года в свой дневник Игорь Дедков, – рассказал, что Л. Леонов по телефону просил поддержать выдвижение Ю. Бондарева в члены-корреспонденты Академии. Ему сказали, что поздно, выдвижение уже прошло. Леонов настаивал, объяснял, что был в отъезде. Пришлось обращаться в Академию, но там это предложение отклонили».

Два слова о том, кем был Борис Билунов. В спортивном мире его знали как одного из сильнейших советских шахматистов. Но он пошёл не по спортивной, а по научной линии, стал изучать историю Болгарии, пока его не заметил и не взял в партаппарат Вадим Медведев, поручив ему курировать гуманитарные отделения Академии наук СССР.

Кстати, а кто тогда пробился в членкоры? Критик Феликс Кузнецов. Правда, он прошёл с большим скрипом и под давлением Агитпропа ЦК.

Бондарев в своих неудачах обвинил прорабов перестройки, которые сгруппировались вокруг Александра Яковлева. Он не сдержался и летом 1988 года попытался дать яковлевцам бой. Выступая 29 июня на XIX Всесоюзной партконференции, писатель уподобил перестройку взлетевшему самолёту, который не знал, куда ему приземлиться. «Можно ли, – вопрошал Бондарев, – сравнить нашу перестройку с самолётом, который подняли в воздух, не зная, есть ли в пункте назначения посадочная площадка?» Эта яркая метафора очень не понравилась романисту Григорию Бакланову и офтальмологу Святославу Фёдорову. «Я, – доложил Бакланов, – получил ряд телеграмм и звонков. Одну телеграмму я передал сегодня в Президиум. Содержание её такое: „Неужели, товарищи писатели, никто не ответит Нине Андреевой и Юрию Бондареву?“ Лежит телеграмма в Президиуме (Шум в зале)». Правда, Бакланов забыл добавить, что с 1946 года он более двадцати лет был лучшим другом Бондарева и тот в ту пору готов был за него, как говорили, всех порвать.

Бакланов привёл на партийной конференции другие сравнения. Он напомнил: «В Австралии, когда задают тест будущему кандидату в пилоты, есть такой вопрос: вы летите в двухместном самолёте. Представьте, что со второго сиденья выпала английская королева. Ваши действия? Некоторые говорят – застрелиться. Кинуться за ней и поймать в воздухе. Правильным считается ответ – выровнять самолёт после потери лишнего груза и продолжать полёт. Так вот, в ходе перестройки нам не раз ещё придётся выравнивать самолёт после потери лишнего груза и продолжать полёт».

На что намекал Бакланов? По сути, он предлагал выбросить бывшего друга за борт и продолжить дальнейший ошибочный курс.

В том публичном противостоянии двух писателей-фронтовиков тогдашний вождь страны Михаил Горбачёв поддержал Бакланова, а Бондарева отдал либералам на заклание. Но время показало: прав оказался всё-таки Бондарев.

После партконференции писатель был в смятении. Ведь что получилось? По сути, Кремль отказал ему в доверии. Бондареву всё чаще стали намекать, что надо бы подать в отставку, но он, наоборот, всячески стремился укрепить своё пошатнувшееся положение.

Бондарев инициировал созыв нескольких громких пленумов Союза писателей России. Один из таких пленумов он провёл осенью 1988 года в Рязани, где ему оказал всемерную поддержку первый секретарь местного обкома КПСС и скрытый антигорбачёвец Леонид Хитрун, до того работавший замзавом сельхозотдела ЦК и министром машиностроения для животноводства. Каждый второй выступавший на том форуме писатель в той или иной форме требовал остановить разрушительную перестройку. Сам Бондарев, находясь в Рязани, сравнил сложившуюся ситуацию в литературе с июлем 1941 года, когда наша армия отступала. Писатель заявил, что литературе необходим свой Сталинград, иначе варвары пошвыряют все национальные ценности в пропасть.

Одержать победу в грядущей литературной битве, которая, как считал Бондарев, обещала стать сопоставимой со Сталинградским сражением, должны были помочь, по мысли литгенералов, все печатные органы Союза писателей России – от еженедельника «Литературная Россия» до журналов «Наш современник» и «Октябрь». Однако в редакциях большинства этих изданий произошёл раскол. Там всё чаще начали появляться статьи, шедшие вразрез с линией Бондарева. Особенно возмутили писателя напечатанные в «Литроссии» статья Георгия Куницына «Пришло ли времечко», рассказ Юрия Гончарова «Хлеб наш насущный» и исследование Давида Фельдмана «До и после ареста». Бондарев потребовал от главреда еженедельника Михаила Колосова признать их публикацию ошибкой, однако Колосов отказался брать под козырёк и побежал советоваться в ЦК.

Выездной Рязанский пленум совпал с масштабной реорганизацией партаппарата. Горбачёв вывел из членов ЦК всех бывших министров, ликвидировал многие структурные подразделения и произвёл перестановки в Политбюро. Он ликвидировал в идеологической сфере двоевластие, разведя в разные стороны Лигачёва и Яковлева, а новым главным партийным идеологом назначил Медведева. Казалось бы, Бондарев приобрёл в Кремле очень влиятельного заступника, ведь Медведев раньше благоволил ему. Но времена изменились. Медведев отвернулся от Бондарева, а руководству только что созданного единого идеологического отдела ЦК дал указание осудить в печати рязанские посиделки охранителей.

Увидев новый расклад сил в Кремле, от Бондарева поспешили отвернуться многие функционеры, в том числе и его многолетний биограф Юрий Идашкин. А ведь совсем недавно Бондарев всё сделал для того, чтобы укрепить им руководство еженедельника «Литературная Россия», и назначил его туда замом главреда. И вдруг этот Идашкин перепечатал в газете осудившую рязанский пленум редакционную статью журнала «Коммунист». Бондарев был в ярости и потребовал предавшего его Идашкина немедленно уволить. Но Колосов не спешил это делать. В самом начале 1989 года он опубликовал во враждебном Союзу писателей России журнале «Огонёк» открытое письмо Бондареву. «Два года назад, – писал Колосов, – ты (Бондарев. – В. О.) организовал обсуждение газеты на секретариате СП РСФСР, целью которого было разогнать неугодную тебе нынешнюю редакцию. По твоему сценарию и наущению газету на этом обсуждении громили всё те же твои критики В. Бондаренко, В. Коробов, А. Салуцкий и другие: сплетни, брань были главными „аргументами“. Заодно оклеветали даже Ч. Айтматова. Лишь вмешательство ЦК КПСС и СП СССР спасло тогда газету от разгрома» («Огонёк». 1989. № 1. С. 8).

В начале 1989 года Колосова не спасли ни ЦК, ни его открытое письмо в «Огонёк». Бондарев очень хотел заменить его на Арсения Ларионова (даром ли он тогда же ввёл этого писателя в секретариат Союза писателей России). Но произошла осечка. Часть писательского руководства сильно смутил один из романов Ларионова «Лидина гарь». Дело в том, что эта книга писалась во многом под впечатлением от встреч писателя с бывшей музой Маяковского Лилей Брик. А эта женщина случайных людей к себе не подпускала. У охранителей появилось подозрение, не является ли Ларионов «засланным казачком», и они предпочли заменить Колосова на Эрнста Сафонова. После этого увольнение из «Литроссии» Идашкина было делом техники. Правда, критик с этим не смирился: он потом опубликовал в «Огоньке» статью «Право на покаяние», в которой окончательно отрёкся от Бондарева, вступившего, по его словам, «в идейно-нравственное противоречие со своими же собственными книгами» (Огонёк. 1989. № 25. С. 23).

Весной 1989 года Горбачёв приступил к следующему этапу реформ (а фактически развала страны) и организовал по новой системе выборы народных депутатов СССР. Бондарева планировалось выдвинуть в депутаты от Союза писателей СССР, который получил квоту на десять мандатов. Но потом часть литгенералов, боявшаяся конкуренции, уговорила его пойти по одномандатному округу – чтобы самим гарантированно пройти в новый советский парламент. Ему тоже подобрали соответствующий округ: Волгоградский (именно от Волгограда он в последние годы избирался на партсъезды и на знаменитую 19-ю партконференцию). «Сначала, – признался в те дни писатель журналистам, – меня выдвинула писательская организация, и я прошёл уже первый тур. Но потом мне позвонили из Волгоградского обкома партии и сообщили, что несколько организаций хотели бы видеть меня народным депутатом. Тогда я в Союзе писателей снял свою кандидатуру» (Комсомольская правда. 1989. 24 марта).

Что за этим стояло? Только одно: кандидатуру Бондарева лично поддержал хозяин региона, первый секретарь обкома КПСС Владимир Калашников, который, между прочим, во второй половине 1970-х годов работал секретарём Ставропольского крайкома по сельскому хозяйству у ставшего лидером страны Михаила Горбачёва. Не потому ли писатель никакую особенную предвыборную стратегию не выстраивал? «Он, – вспоминал уже в 2024 году освещавший те выборы волгоградский журналист Борис Толчинский, – никого не оскорблял, не унижал, не глумился, не самоутверждался за чей-то счёт. Он был выше всего этого. Играть роль „мачо“ не пришло бы ему в голову. Он даже не позволил себе снисходительно похлопать молодого журналиста по плечу» (пост на интернет-сайте author.today. 2024. 15 марта).

Кстати, кто весной 1989 года противостоял Бондареву на выборах? Второй секретарь Волгоградского обкома комсомола Александр Киселёв, которому тогда исполнилось только тридцать лет и которого в огромнейшем регионе мало кто знал. Каким образом он смог обойти известного писателя? На что купились волгоградские избиратели?

Главным достоинством Киселёва оказалось умение красиво говорить. Он умел зажигать толпу, на всех предвыборных митингах выступал очень ярко. Но о чём он говорил? К чему призывал? Киселёв, как многие тогда, с лёгкостью раздавал обещания, как он прогонит из власти прохиндеев и наведёт порядок на заводах и на стройках. А Бондарев на всех предвыборных встречах рассуждал в основном о прошлом.

Неудивительно, что дотоле малоизвестный комсомольский функционер и известный писатель сразу разошлись в оценках Сталина. Когда их обоих на одной из встреч спросили об отношении к возможному возвращению Волгограда имени Сталина, Бондарев сказал, что название Сталинград известно во всём мире и принадлежит истории, то есть поддержал эту идею, а Киселёв, обвинив Сталина в многочисленных преступлениях, предложил всё решить на городском референдуме. И кто в этой словесной дуэли одержал победу? Разумеется, Киселёв. Самые тиражные газеты страны перед этим два года по указанию Яковлева из номера в номер развенчивали Сталина, что, естественно, не прошло бесследно. И первой отвернулась от бывшего советского вождя молодёжь.

Надо признать: в глазах многих волгоградцев Бондарев воспринимался тогда как ставленник первого секретаря обкома партии Калашникова, который давно надоел людям до чёртиков. Если писатель хотя бы пару раз публично сильно прошёлся по местным партфункционерам, может, он и переломил бы настроения народа. Кстати, одновременно с Бондаревым пролетел на выборах и Калашников.

Позже выяснилось, что Киселёв был всего лишь марионеткой. Молодого честолюбца использовали втёмную, кукловоды же сидели в Москве. Перед ними стояли две цели: поставить шлагбаум перед Бондаревым, нанеся ему мощное поражение, и скомпрометировать власти Волгоградской области. Действиями Киселёва умело дирижировали присланные из столицы молодые технократы, близкие к аппарату Яковлева. К слову, та же «Комсомольская правда», имевшая многомиллионный тираж, за пару дней до голосования мало того что в своём номере не просто столкнула двух кандидатов, выставив Бондарева в не самом приятном свете – она ещё опубликовала предвыборную листовку одного Киселёва.

Став весной 1989 года народным депутатом, Киселёв буквально через несколько месяцев поднял народ на борьбу с первым секретарём регионального обкома КПСС. Но как только Калашникова отправили в отставку, Киселёв оказался никому не нужен. Куда он делся потом, до сих пор неизвестно.

После провала на выборах в депутаты Бондарев осознал, что немногочисленные писатели, противостоявшие горбачёвскому курсу, даже несмотря на свои громкие имена, без широкой народной поддержки мало что могут. Надо было идти в массы, но тут возникло одно препятствие. Формально Союз писателей не мог вести оргработу среди населения. Этим должны были заниматься прежде всего Коммунистическая партия и общественные движения, но партию саму раздирали противоречия. И тогда заинтересованные наблюдатели подсказали Бондареву и его соратникам идею движения любителей российской словесности «Единение», которое на определённом этапе планировалось преобразовать в некую политическую силу.

Съезд новой организации прошёл летом 1990 года в Концертном зале имени Чайковского. Бондарев был избран председателем, а первым замом назначен есениновед Юрий Прокушев. На что делался расчёт? Прокушев, во-первых, имел связи в разных инстанциях, и они не раз его выручали. И во-вторых, он восемь лет руководил очень крупным издательством «Современник», а значит, разбирался в финансовых и хозяйственных делах. Но Бондарев забыл, как управлял Прокушев: «Современник» оказался замешан в коррупции, и им несколько лет занимался Комитет партийного контроля при ЦК.

На первых порах финансирование «Единения» взяли на себя руководители Рязанской области, имевшие серьёзные связи в различных столичных кругах. Бондарев тогда же перевёл в новую организацию большую часть аппарата Союза писателей России, выделив под неё третий этаж писательского особняка на Комсомольском проспекте. Однако никакие серьёзные дела за этим не последовали. Поэтому осенью 1990 года группа патриотически настроенных литераторов попросила Бондарева уступить дорогу новому поколению художников и управленцев, которые могли бы за короткое время создать экономическую базу хотя бы для дальнейшего существования Союза писателей. Но писатель покидать сцену не пожелал, и его оппоненты вынуждены были искать другие модели.

Власть тоже не сидела сложа руки: в декабре 1990 года она отказалась предоставлять помещения Кремля для проведения очередного съезда писателей России. Одновременно профсоюзное начальство запретило проводить съездовские заседания и в Колонном зале Дома союзов.

Перемены в настроении властей сразу уловил Сергей Михалков. Искушённый в интригах, он сразу сообразил: писатели больше Кремлю не нужны, а раз так, то и незачем продолжать держаться за председательский пост. В своём кругу «дядя Стёпа» объявил, что не будет баллотироваться на новый пятилетний срок и готов на ближайшем съезде отказаться от своей высокой должности в пользу Юрия Бондарева.

С помещением для съезда положение спас министр обороны СССР Дмитрий Язов. Маршал распорядился пустить писателей в Центральный театр Советской Армии. К слову, предварительные переговоры с Язовым провёл Александр Проханов. Он же предложил литначальству свой сценарий проведения съезда. Проханов тоже считал, что Бондарева следовало избрать председателем писательского союза, но предлагал его лишь в качестве иконы. Все реальные полномочия по управлению Союзом должны были отойти к первому секретарю, а на это место метил сам Проханов. Но для чего? Чтобы командовать писателями? Нет. Он хотел реорганизовать Союз в мощный творческо-финансовый концерн с тем, чтобы в перспективе он имел свою надёжную финансовую базу и в плане денег не зависел бы от настроений каких-то клерков в правительстве или партаппарате.

Реалистичны ли были эти планы? Вполне. Проханов заручился поддержкой серьёзных людей из военно-промышленного комплекса и банковской сферы. Он даже успел подобрать для работы в Союзе кризисных управленцев, финансистов и снабженцев. Оставалось уговорить пойти на такой вариант Бондарева, но его согласие было получено не сразу. Писатель не хотел исполнять роль зицпредседателя. Он боялся быть оттёртым от принятия конкретных решений. После долгих уговоров он вроде бы сдался, однако уже на съезде он всё отыграл назад.

В случившемся отчасти был виноват и Проханов. Потратив много сил на уговоры Бондарева, он не учёл настроение избранных делегатов. А делегаты купились на две речи. Во-первых, им понравились смелые рассуждения о положении русской нации редактора издательства «Советский писатель» Валерия Рогова, и многие сразу стали предлагать его в писательское руководство. Напрасно их с трибуны предостерегал Валентин Распутин, который говорил, что красиво выступать – ещё не значит умело пахать. Вторую заманчивую речь произнёс прозаик из Новгорода Борис Романов. Часть очарованных делегатов сразу заголосила: надо обновить руководство Союза за счёт смелых провинциалов!

Сославшись на настроения делегатов, Бондарев отказался от ранее достигнутых договорённостей и предложил вместо намеченного тандема Бондарев – Проханов другую связку: Бондарев – Романов, к которой тут же пристегнул ещё и Рогова. И всё в Союзе писателей России вплоть до путча 1991 года осталось по-старому. Но с одной поправкой: если раньше председатель Союза, которым был Сергей Михалков, чуть ли не в любой момент мог связаться с любым членом Политбюро и выйти даже на первых лиц страны, то у заменившего «дядю Стёпу» Бондарева такой возможности уже не было. Многие старые его покровители, такие как Соломенцев, Воротников, Рыжков, Демичев, уже оказались на пенсии, а пришедшие им на смену Руцкой или Силаев не торопились вступать с писателем в деловые контакты.

На самом излёте горбачёвской перестройки Бондарев предложил журналу «Наш современник» свой очередной роман «Искушение». Книга эта была откровенно слаба, но новый главный редактор журнала Станислав Куняев очень не хотел портить с Бондаревым отношений и дал команду готовить рукопись к публикации. На публичный протест решился только заведующий отделом прозы «Нашего современника» Александр Сегень, который потребовал в номерах с «Искушением» убрать его имя из списка редколлегии журнала.

Здесь надо заметить, что сам Бондарев спустя годы из всего цикла романов об интеллигенции выделил именно «Искушение». «Эта книга, – заявил он в интервью Владимиру Бондаренко, – прелюдия всего того, что происходит сейчас. Кроме того, там замечательный герой, любовь тоже – будь здоров, даже убийство есть. Полный набор. До сих пор я считаю „Искушение“ своей лучшей книгой» (Бондаренко В. Серебряный век простонародья. М., 2004. С. 128).

Летом 1991 года ситуация в стране резко обострилась. Экономику лихорадило, управляемость государством скатывалась к нулю, национальные окраины быстро шли к отделению. Бондарева это сильно беспокоило. Но что он мог сделать? Разве что продолжать уповать на силу своего пера. Не поэтому ли он подписал сочинённое Прохановым страстное «Слово к народу»? Но это слово, во-первых, опоздало, а во-вторых, общество его не услышало. В середине августа грянул очень странный путч, приведший в итоге к распаду великой державы.

Тут ещё Бондарева сильно подвело его ближайшее окружение. Он продолжал рассчитывать на созданное им годом ранее движение «Единение». Но когда грянул путч, его зам по «Единению» Юрий Прокушев, не разобравшись, поспешил дать приветственную телеграмму в адрес путчистов. Естественно, этим промахом тут же воспользовались радикальные либералы. Что им был Прокушев? Какой-то зам. А кто возглавлял «Единение»? Бондарев. Значит, он и должен был за всё отвечать. Прокушев, правда, быстро отовсюду слинял, а вот Бондарева провластные круги стали везде склонять и требовать закрыть все руководимые им организации, в том числе и Союз писателей России.

Тогдашней своей растерянностью Бондарев возмутил даже часть своих соратников. В сентябре 1991 года двенадцать молодых авторов выразили писателю недоверие и потребовали от него уйти в отставку. Но тот бунт тут же подавили – для ветеранов, бывших важным ресурсом патриотического движения, Бондарев продолжал оставаться неким символом.

Но страну это не спасло. Вскоре Советский Союз рухнул. Часть литгенералов, вовсю поддерживавших тогда Ельцина, заявили о преобразовании Союза писателей СССР в некое Содружество Союзов писателей. Но это возмутило группу патриотически настроенных литераторов, которые организовали во дворе Дома Ростовых на Поварской громкую протестную акцию и сожгли чучело, символизировшее Евгения Евтушенко. В той акции самое активное участие принял и Бондарев.

Вообще всё, что тогда творили новая власть и примкнувшие к ней разномастные маргиналы, вызывало у писателя протест. Когда ситуация обострилась, он вместе со своими единомышленниками вышел на улицу.

Поэт Вячеслав Румянцев рассказывал, как 22 июня 1992 года он в Москве на митингующей площади у ВДНХ встретил в группе писателей Юрия Бондарева и, увлекаемый людским потоком, пошёл с ними в сторону Рижского вокзала. В какой-то момент людям преградили путь омоновцы с дубинками. «И – сверкают щиты на солнце, – вспоминал Румянцев. – Каким и дубинки лучатся. Фашисты. А высокий, пружинистый Юрий Васильевич Бондарев – полковнику: „Куда вы? Куда вы на свой народ? Даже десантников подключили, ребятишек губите!.. Я бы вас поставил к стенке под Сталинградом, предатель!..“» (Интернет-библиотека ХРОНОСА «Румянцевский музей». Запись за 20 марта 2012 года).

А потом была кровавая осень 1993 года. Всё тогда происходило на глазах Бондарева. Уже в конце 1998 года писатель о тех событиях написал пьесу «Переворот (93-й год)». И жалко, что ни один театр её так и не поставил – теперь, лишившись совписовских благ и привилегий, он снова, как в молодости, стал писать кровью сердца. Пусть порой неуклюже, зато искренне.

Понятно, что властям в ту пору было не до литературы. Все творческие союзы, все «толстые» журналы выживали как могли. В той ситуации Бондарев, оставаясь председателем Союза писателей России, просто не знал, что делать. Это порождало недовольство уже и в литературной среде. Многие видели, что в новых условиях Бондарев тянуть председательский воз больше не мог. Но писатель уходить на покой и не думал. Цепляясь из последних сил за власть, он начал одного за другим удалять из аппарата Союза писателей России Сергея Лыкошина, Геннадия Гусева, Валерия Рогова, Бориса Романова и других отказавшихся подчиняться ему литераторов.

В марте 1994 года руководитель Международного сообщества писательских союзов Тимур Пулатов внёс в Администрацию Президента России предложение о награждении Бондарева в связи с его 70-летием орденом Дружбы. Ельцин пошёл навстречу и подписал соответствующий указ, однако писатель ожидаемо от этой награды отказался. «Сегодня, – телеграфировал он в Кремль, – это уже не поможет доброму согласию и дружбе народов нашей великой страны».

Сразу после празднования своего юбилея в Центральном доме Советской Армии Бондарев собрался в очередной раз реформировать свой аппарат. Он намеревался провести на должность первого секретаря Арсения Ларионова и передать ему в ведение все финансовые, хозяйственные и кадровые дела. Тут уже литфункционеры не стерпели. Дело в том, что тремя годам ранее Бондарев помог Ларионову сместить в издательстве «Советский писатель» директора Анатолия Жукова. Ларионов тогда всем клялся, что остановит разрушение издательства и продолжит выпуск книг в первую очередь охранителей. Однако вскоре он расторг договоры почти со всеми авторами и перешёл в основном на допечатку тиражей романов Анатолия Иванова, которые приносили баснословную прибыль. Литфункционеры стали интересоваться, куда уходит эта прибыль, и выяснилось много неприглядных вещей. Естественно, сотрудники аппарата Союза писателей не хотели, чтобы Ларионов облапошил и их.

Первым бунт поднял Ванцетти Чукреев, с которым Бондарев в середине 1950-х годов вместе учился на киносценарных курсах. Он перетянул на свою сторону Игоря Ляпина, и вскоре за спиной Бондарева был создан оргкомитет по созыву внеочередного писательского съезда. Организаторы переворота попросили возглавить оргкомитет главного редактора «Роман-газеты» Валерия Ганичева. Расчёт был на то, что Ганичев наведёт порядок в финансово-хозяйственной деятельности Союза, а потом передаст Союз какому-нибудь авторитетному художнику.

Кадровые перемены были закреплены в июне 1994 года на внеочередном писательском съезде. На нём было дано слово и Бондареву, но писатель выступил очень путано. Он признал, что как руководитель оказался бессилен и не смог создать из Союза писателей пушкинско-толстовский символ культуры. «Сделать этого не удалось по главной причине – наше несовпадение, несовместимость, разобщённость стали напоминать баррикады противоборствующих сторон в одном лагере» (цитирую по: Литературная Россия. 1994. 1 июля).

По мнению Бондарева, многие патриоты в писательском союзе погрязли в яростных обличениях друг друга и не увидели настоящих противников. Но разве он сам не приложил к этому руку? Это ведь он незадолго до съезда с шумом объявил о своём выходе из редколлегии журнала «Наш современник». Официально писатель сослался на крен этого издания в сторону белой идеи. Особенно сильно его разозлили публикации давно нелюбимых им Александра Солженицына и Игоря Шафаревича. Да и материалы Вадима Кожинова, похоже, Бондарева тоже не очень-то радовали. Но, может, надо было для начала разобраться, что все эти авторы несли позитивного? Повторю: на самом съезде Бондарев как раз всех призывал к пониманию. «Не обличать, а понимать надо, – говорил он, – иначе мы уничтожим один другого».

Выступая на съезде, Бондарев сообщил, что решил на год раньше сложить свои председательские полномочия. «Я, – заявил он, – ухожу от общественных обязанностей к рабочему столу». Но писатель лукавил: уходил он не по доброй воле, а по требованию группы литфункционеров.

«Юрий Васильевич, – сообщил 15 июня 1994 года в письме Виктору Астафьеву критик Валентин Курбатов, – опять начадил метафорами, присоветовал не быть нарциссами своих чернильниц и с ложным смирением сложил с себя (на писательском съезде. – В. О.) полномочия, опережая позорное изгнание. И опять с пафосом, клятвами, призываниями… Тлен, разложение, смерд…»

После внеочередного писательского съезда Бондарев решил отдать своё имя журналу «Молодая гвардия». Сменивший там на посту главного редактора Анатолия Иванова Александр Кротов, по мнению писателя, сохранил приверженность коммунистической идее и в то же время сумел вписаться в капиталистические отношения. А самое главное – Кротов был готов подхватывать любой чих Бондарева.

Свой очередной роман «Непротивление» писатель отнёс в кротовскую «Молодую гвардию». В этом произведении он в чём-то продолжил линию давней своей книги «Тишина». Его героями стали вчерашние фронтовики, которые оказались на распутье: то ли им сомкнуться с преступным миром, то ли бросить криминалу вызов. Помню восторги Владимира Бондаренко. «Новый роман Юрия Бондарева „Непротивление“, – утверждал он в газете „Завтра“, – это то, чего нам сегодня не хватает. Это – не астафьевская злость и ненависть к стране и народу, захватившая его целиком, по сути, тоже писательская реакция на тотальное разрушение, на своё нынешнее одиночество и ненужность в этом враждебном мире. Это – не васильбыковский отказ от себя прежнего, отказ от своего офицерского вызова, по сути, перечёркивающий всю его предыдущую жизнь в безуспешных попытках встроиться в идеологию разрушения. Это – роман русского сопротивления. Это – нынешний офицерский вызов Юрия Бондарева».

Мне понятны чувства критика. Думаю, не ошибусь, если скажу, что «Непротивление» вызвало у него слишком много ассоциаций с кровавыми событиями 1993 года. Но я был поражён: как Бондаренко не увидел, что свой роман писатель скроил на газетный манер. Если «Тишину», я уверен, люди будут читать и через 20 лет, и через 30, то роман «Непротивление» забылся едва ли не сразу после своей публикации.

С этой точки зрения много вопросов осталось и после прочтения другого романа Бондарева «Бермудский треугольник», опубликованного в конце 1999 года в журнале «Наш современник». Его героем писатель избрал знаменитого живописца и ваятеля Егора Демидова. Эта книга уже впрямую была связана с попыткой осмысления трагедии ельцинского режима. Правда, большой любитель мистических образов Александр Проханов решил, будто «Бермудский треугольник» «имеет свою метафору – праведную пулю, выпущенную из недр растерзанного, осквернённого народа, из развалин разрушенного, поверженного государства в другое время, в иной торжествующий, мерзкий уклад, празднующий победу на обгорелых костях великой эпохи. Эта мистическая пуля будет лететь годы, тысячелетия, но настигнет мучителя, которым произнесён приговор, свершится гоголевская „Страшная месть“» («Советская Россия», 1999, 30 декабря).

Проханов однозначно заявил, что «Бермудский треугольник» – роман о возмездии: одинокий оскорблённый праведник выстрелом из «вальтера» искупает предательство армии, робость оппозиции, трусость Церкви. Об одном только умолчал писатель: «Бермудский треугольник» как роман оказался художественно неубедителен, и читающая публика его практически не заметила. Впрочем, это было виной не столько автора, сколько новой системы издания и распространения книг, загоняющей в безвестность всю современную русскую литературу, кроме нескольких раскрученных «звёзд».

В 1999 году неожиданно умер Кротов, а после его смерти стремительно стал угасать и журнал «Молодая гвардия». И Бондарев, сменив гнев на милость, поспешил вернуться под знамёна «Нашего современника». Там в середине нулевых появился его последний роман «Без милосердия». Как считал Илья Кириллов, это «трудная неудобная книга для русского патриотического познания, каким оно сложилось в последнее десятилетие ‹…› Дело в том, что в новом романе восьмидесятилетний автор отказывается от того круга художественных и мировоззренческих ощущений, которые сложились под воздействием социальной прозы, всегда безраздельно главенствовавшей в отечественной литературе». Вывод критика: Бондарев создал «явный противовес тому поголовному „воцерковлению“, которое проявилось у нас в результате ломки социальных формаций» (День литературы. 2005. № 2).

Но всё это – красивая теория. Настоящая проза отталкивается не от идей, а от человека. Бондарев в романе «Без милосердия» своим героем избрал 27-летнего драматурга, приехавшего с героической биографией из сибирской тайги покорять Москву и которого так потрясла склочная московская тусовка. Но скроил писатель этого героя по привычным шаблонам. Ему не удалось никого потрясти, получилось скучно и затянуто. Неслучайно Юрий Козлов отказался печатать эту вещь в «Роман-газете».

Весной 2005 года выяснилось, что Бондарев так и не забыл травму, нанесённую ему в 1994-м, когда его попросили освободить председательский пост в Союзе писателей России. Он, как оказалось, много лет думал о реванше, но вернуться в прежний Союз было уже невозможно: там прочно обосновался со своей командой Валерий Ганичев. Однако появилась возможность занять высокую должность в Международном сообществе писательских союзов (МСПС). Там в самом начале «нулевых» годов произошла революция: группа литфункционеров добилась отставки Тимура Пулатова. За освободившееся место сразу же началась борьба. Одна группа хотела выдвинуть Петра Проскурина, а другая – Феликса Кузнецова. На этом противостоянии и сыграл Арсений Ларионов. Он убедил ряд влиятельных писателей, что у Проскурина сложилась репутация реакционера и поэтому ему не удастся наладить конструктивное сотрудничество с властями, а Кузнецов давно перестал что-либо писать и утратил в литературных кругах весь авторитет. В итоге была предложена следующая комбинация: председателем сообщества становится Сергей Михалков, а его первым замом – Ларионов, который сохранял за собой также пост директора издательства «Советский писатель».

Но связка Михалков – Ларионов просуществовала лишь четыре года. «Дядя Стёпа» в какой-то момент обнаружил, что без его ведома его имя очень часто стали использовать в сомнительных операциях. У него возникло недоверие к Ларионову, и он решил заменить его на Феликса Кузнецова. Но Ларионов с этим не смирился, отказался передавать кому-либо документы сообщества и решил объявить Михалкова нелегитимным, сделав новым председателем МСПС Бондарева.

Ларионов был убеждён, что последующей борьбы не будет – ведь «дяде Стёпе» шёл девяносто второй год. Но тот не собирался уступать, и тогда в бой вступил Бондарев. В журнале «Слово» появилось его открытое письмо Михалкову, в котором он призывал: «По-божески, по-христиански, тебе надо по-отцовски смиренно отступить» (Слово. 2005. № 2. С. 111). В ответ Михалков через «Литгазету» многозначительно сообщил, что к Ларионову появились вопросы у правоохранительных органов – в частности о том, куда делись 900 с лишним тысяч долларов за проданные здания, принадлежавшие прежде Союзу писателей России. При этом он написал, что съезд, избравший новый исполком МСПС, подтвердил его хорошее отношение лично к Бондареву и он готов ему предложить «остаться заместителем председателя исполкома сообщества ради сохранения единства наших рядов» (Литературная газета. 2005. № 14).

Но и после этого никакого примирения не произошло. Бондарев написал Михалкову очень злое письмо, однако его отказались печатать в «Литгазете». Бондарева это очень обидело, и он публично обрушился на редактора газеты Юрия Полякова. Заодно вновь досталось и «дяде Стёпе». Бондарев красноречиво вопрошал: «Неужели добра не идет душа твоя? Неужели она жестоко томится злом и мстительностью, тебе уже давно непосильной? Смирись и хоть раз скажи сам себе, что ты такой же земной раб, как все мы» (Слово. 2005. № 3. С. 108).

Но никто смиряться не захотел. Оба лагеря организовали два съезда. Один из них подтвердил полномочия Михалкова, другой своим вождём избрал Бондарева. Хотя все понимали, что реально руководить сообществом ни 92-летний Михалков, ни 81-летний Бондарев не будут. Ясно было, что управлять писательским имуществом станут от имени патриархов совсем другие люди. Однако тщеславие оказалось превыше разума. Позже Бондарев даже судился с Михалковым, но проиграл.

В 2009 году журналисты поинтересовалась у Бондарева положением дел в писательских сообществах. Он признал: «Писатели разъединены, и одним словом или мановение руки их не объединить» (Слово. 2009. № 1. С. 2). Тогда у него попросили уточнить, какие сложились реалии. Бондарев сказал: реалии таковы, что образовались два союза (хотя их имелось намного больше). «Председатель того Союза – Михалков, этого – я». А в чём между этими двумя союзами крылись различия? Ответ Бондарева был таков: «Я не знаю, в чём. Просто у нас разные писатели… Это очень сложно сказать, а обижать я никого не хочу. У нас довольно натянутые отношения, и разбирать наши конфликты невыгодно для обеих сторон. Пройдёт время, и жизнь покажет, ведь жизнь мудрее нас. Нужно не плыть по течению, а спокойно идти к своей цели» (Слово. 2009. № 1. С. 2).

Расследование махинаций с писательским имуществом закончилось тем, что Ларионов в 2010 году получил условный срок, после чего Союз, который возглавлял Бондарев, прекратил своё существование. Из всей этой грязной истории писатель вышел только с потерями, в том числе и своей репутации в патриотическом сообществе.

Изменилось ли в постъельцинское время что-нибудь в отношениях Бондарева с властями? Да, и очень многое. Весной 2009 года писателя с 85-летием поздравил тогдашний президент России Дмитрий Медведев. Бондарев был назван главой государства выдающимся прозаиком, публицистом и общественным деятелем, и более того – признанным классиком современной отечественной литературы. Правда, с такими высокими оценками согласились не все правительственные чиновники. Тогдашний руководитель Федерального агентства культуры Михаил Швыдкой, рассуждая в правительственном издании «Российская газета» о книге Захара Прилепина «Именины сердца», продолжил причислять писателя, по сути, к врагам общества. «Нынешние политические воззрения Бондарева, – утверждал этот высокопоставленный чиновник, – суть пещерный сталинизм, делающий его для меня нерукопожатным» (Российская газета. 2009. 19 августа).

Но если бы Бондарев и правда исповедовал пещерные взгляды, то ни советник Путина Владимир Толстой, ни Церковь не присудили бы ему в те годы премию «Ясная Поляна» и Патриаршую премию. Надо сказать, что впоследствии «Российская газета» не раз пыталась загладить вину за неосторожное высказывание Швыдкого и просила Бондарева дать интервью. Она добилась своего осенью 2013 года, когда писатель признался: «Я всё время занят „Мгновениями“, даже отложил новый роман, который начал писать несколько лет назад» (Российская газета. 2013. 8 октября). Но этот роман так и не был завершён.

Уже на склоне лет Бондарев осознал, что, прожив такую большую яркую творческую жизнь, он, по сути, так и не воспитал ученика. Кого он в разные годы выделял, рекламировал и продвигал? В восьмидесятые года писатель как-то обмолвился про Юрия Додолева, но это был писатель из его поколения. На роль ученика он не годился. Ещё раньше Бондарев стал продвигать Арсения Ларионова. Но за большой талант ли? Ларионов, не спорю, умел хорошо подстраиваться под Бондарева, но он не был серьёзным художником. У него были другие амбиции, связанные с властью и богатством, а Бондарев ему был нужен лишь для укрепления собственных позиций на окололитературных фронтах.

Критик Михаил Голубков вспоминал, как в одну из встреч с читателями Бондарева спросили: есть ли у него ученики? «Бондарев ответил отрицательно, сказав, что ученика страстно хочет, знает, что сможет многое ему передать. „Это серьёзно“, – несколько раз повторил он, вглядываясь в аудиторию, будто ожидая увидеть своего литературного преемника. А преемника, повторю, у Бондарева по разным причинам так и не оказалось» (Профессорский журнал. Серия: «Русский язык и литература». 2024. № 1. С. 3).

Ещё один чрезвычайно важный вопрос – отношение Бондарева к религии. Сам он на эту тему говорить не любил. Писатель вообще никогда свои чувства не выставлял напоказ. «Вера, – признался он однажды публицисту Александру Арцибашеву, – она ведь глубоко в душе. Как-то священник Дмитрий Дудко спросил меня: „Есть ли у вас духовник?“ Ответил ему: „В церковь не хожу“. Он ничего не сказал, но однажды пригласил к себе в храм, и мы долго беседовали. С годами пришло осознание, что всё в этом мире не так-то просто. Недавно ездили с женой в церковь в селе Былово. Поставили свечки за упокой усопших родственников…» (Наш современник. 2009. № 3. С. 248).

Юрий Бондарев умер 29 марта 2020 года в своей московской квартире. По словам дочерей, скончался он тихо, во сне. Похоронили писателя на Троекуровском кладбище, супруга пережила его всего на два года.

Основные даты жизни и творчества Юрия Бондарева

1924, 15 марта – Юрий Васильевич Бондарев родился в Орске (Оренбургская губерния).

1927 – рождение в Ташкенте сестры Бондарева Элеоноры.

1931 – переезд родителей в Москву, получение жилья в Большом Спасоболвановском переулке, 4. Поступление в московскую школу № 516.

1936 – рождение младшего брата Бондарева Евгения.

1940 – отъезд в Ташкент по состоянию здоровья и учёба в ташкентской школе № 157 (так писатель утверждал в одном из интервью).

1941, лето – участие в сооружении оборонных укреплений в Смоленской области.

Август-октябрь – работа в колхозе «Заветы Ильича», село Вознесенское, Чкаловская область (так указал Бондарев в апреле 1951 года при подаче документов в Союз писателей СССР).

Осень – учёба в Ташкенте в школе № 157 (согласно листку по учёту кадров, заполненному 6 октября 1964 года при подаче документов на соискание Ленинской премии).

Октябрь-декабрь – откатчик и забойщик на шахте «Мартукуголь» в Казахстане (директором шахты тогда была родная тётя Бондарева по материнской линии).

1941, декабрь – 1942, август – преподаватель физкультуры и военного дела в Вознесенской сельской школе.

1942, август – призыв в армию.

Август-октябрь – служба в 2-м Бердичевском пехотном училище, дислоцированном в Актюбинске.

Октябрь – пребывание в военно-формировочном лагере под Тамбовом. Стал командиром отделения 98-й стрелковой дивизии 308-го стрелкового полка на Сталинградском фронте.

Декабрь – контузия и обморожение пальцев обеих ног, направление в 3632-й эвакогоспиталь.

1942, декабрь – 1943, февраль – нахождение на излечении в госпитале (станция Ручейка Куйбышевской области).

1943, 24 февраля – перевод в 3275-й эвакогоспиталь, станция Старая Ручейка Куйбышевской области.

Июнь-ноябрь – командир 76-миллиметрового противотанкового орудия 89-го стрелкового полка 23-й стрелковой дивизии на 1-м Украинском фронте.

14 октября – награждён медалью «За отвагу».

Ноябрь – ранен в боях за Житомир.

1943, ноябрь – 1944, январь – находился на излечении в госпитале.

1944 – командир орудия 297-го артполка 121-й стрелковой дивизии на 1-м Украинском фронте.

21 июня – награждён второй медалью «За отвагу».

Октябрь – направление в Чкаловское училище зенитной артиллерии им. С. Орджоникидзе.

1945, апрель – гибель под Берлином двоюродного брата Александра Гришаенко.

Декабрь – увольнение в запас в звании младшего лейтенанта по ранению (признан к военной службе ограниченно годным 1-й степени).

1946, начало года – учёба в Москве на шофёрских курсах.

Март-июнь – студент Московского авиационно-технологического института.

Сентябрь – поступление в Литературный институт (семинар Фёдора Гладкова).

1947, сентябрь – переход в Литинституте в семинар К. Паустовского.

1948, лето – поездка на Бакинские нефтепромыслы, в Приуралье и в тайгу.

1949 – творческие командировки на шахты Подмосковного бассейна и в другие районы. Назначение Сталинской стипендии.

Лето – гибель под колёсами машины младшего брата Бондарева Евгения.

Июль – публикация в журнале «Смена» рассказа «В пути» (№ 14).

Осень – арест отца.

Ноябрь – ленинградский журнал «Звезда» отклонил один из рассказов Бондарева.

1950 – женитьба на Валентине Мосиной. Отец писателя осуждён на восемь лет по ст. 58–10 УК РСФСР.

Февраль – публикация в журнале «Октябрь» рассказа «Река».

Лето – предложение издательству «Советский писатель» рукописи первой книги из одиннадцати рассказов.

1951, март – участник Второго Всесоюзного совещания молодых писателей (семинар Павла Нилина).

2 апреля – Константин Паустовский дал Бондареву рекомендацию для вступления в Союз писателей СССР.

6 апреля – защита диплома в Литинституте.

21 декабря – рассмотрение дела Бондарева на приёмной комиссии Союза писателей.

1951–1953 – внештатный литературный консультант журнала «Октябрь».

1952, 2 марта – рождение первой дочери Елены.

21 марта – в издательстве «Советский писатель» подписана в печать первая книга рассказов Бондарева «На большой реке».

1954 – выход в Воениздате сборника рассказов «Незабываемое». Освобождение из лагеря отца писателя (позже он устроился мастером на один из московских заводов).

1955, 27 июня – рассмотрение заявления Бондарева о переводе в члены Союза писателей на приёмной комиссии.

Сентябрь – поступление на курсы Сценарной студии Главного управления по производству фильмов Минкультуры СССР (мастерская М. Смирновой).

1956, 14 января – президиум Союза писателей СССР перевёл Бондарева из кандидатов в члены СП.

Весна – выход в издательстве «Советский писатель» повести «Юность командиров».

22 мая – обсуждение на редколлегии Сценарной студии одного из главков Минкультуры СССР сценария Бондарева «История одного человека».

1957 – публикация в журнале «Молодая гвардия» повести «Батальоны просят огня». Вхождение в редколлегию альманаха «Литературная Москва».

13 сентября – обсуждение на сценарной студии одного из главков Минкультуры СССР сценария Бондарева «Цена человека» («История одного инженера»).

Осень – вселение в новую квартиру в Москве на Ломоносовском проспекте, 15 (до этого жил у жены в доме 44 на Озерковской набережной).

1958 – избран заместителем главного редактора альманаха «Литературная Москва» (на общественных началах).

1959 – выход в Воениздате книжечки из трёх рассказов «Трудная ночь».

Январь-февраль – публикация в январском и февральском номерах журнала «Молодая гвардия» повести «Последние залпы».

15 апреля – утвержден секретариатом правления Союза писателей СССР редактором раздела литературы – членом редколлегии «Литературной газеты».

Декабрь – избран членом бюро секции прозы Московской писательской организации. Выдвижение повести «Последние залпы» на соискание Ленинской премии.

1960 – экранизация режиссёром Леоном Сааковым повести «Последние залпы».

25 января – избран членом правления Московской писательской организации.

23 июня – редколлегия «ЛГ» постановила направить Ю. Бондарева и Б. Галина на три недели в Чехословакию в порядке обмена с литературными изданиями стран народной демократии (поездка по неизвестным причинам не состоялась).

16 сентября – рождение второй дочери Екатерины.

1961, февраль-март – первый двухнедельный выезд за рубеж во Францию в составе туристической группы из 21 писателя.

Май – поездка в составе одной из делегаций в Польшу.

15 августа – рассмотрение в 6-м объединении «Мосфильма» четырёхстраничной заявки Л. Саакова и Ю. Бондарева на создание литературного сценария фильма «Моё и твоё».

1962 – выход в издательстве «Молодая гвардия» сборника из семи рассказов «Поздние встречи». Покупка у Ник. Вильмонта дачи в Ватутинках, в дачном посёлке писателей «Красная Пахра» (в числе соседей Бондарева оказались А. Твардовский, К. Симонов, Ю. Нагибин, другие известные литераторы).

Февраль – туристическая поездка в Чехословакию.

Март – начало публикации в журнале «Новый мир» романа «Тишина».

6 марта – премьера в московском Доме кино фильма Генриха Габая «49 дней», снятого по сценарию Г. Бакланова, Ю. Бондарева и В. Тендрякова.

4 апреля – избрание в новый состав правления Московской писательской организации.

1962–1966 – главный редактор 6-го творческого объединения писателей и киноработников студии «Мосфильм».

1963 – вступление в Союз кинематографистов СССР.

Ноябрь – инсценировка романа «Тишина» в Московском драматическом театре им. Н. В. Гоголя (режиссёр спектакля – Сергей Майоров).

1964 – поездка в Венгрию.

25 января – премьера в московском кинотеатре «Россия» фильма Владимира Басова «Тишина», снятого по одноимённому роману писателя.

29 января – участие в вечере журнала «Новый мир» в московском доме учёных (вместе с В. Войновичем, Е. Дорошем, А. Солженицыным и другими писателями).

Апрель-май – публикация в «Новом мире» повести «Двое».

Октябрь – на сценарно-редакционной коллегии Госкино СССР было объявлено, что в планах 6-го объединения писателей и киноработников «Мосфильма» значится «новый сценарий Ю. Бондарева „Ответственность“».

1965 – выход книги «Стиль и слово».

Январь – месячная поездка в США в составе делегации (руководитель делегации – главный редактор журнала «Иностранная литература» Б. Рюриков).

11 февраля – снятие фильма «Тишина» с рассмотрения в Комитете по Ленинским премиям.

2 марта – участие в банкете в ресторане Дома журналистов в честь 40-летия журнала «Новый мир».

Осень – участие в симпозиуме советских и финских писателей в Ленинграде.

25–27 октября – поездка в Австрию, участие в международном симпозиуму по проблемам современного романа.

1966 – начало работы над сценариями фильмов, которые в последующем вылились в киноэпопею «Освобождение». Поездки в ГДР, Венгрию, Чехословакию и Югославию.

1967 – избрание членом правления Союза писателей СССР. Поездка в ФРГ.

28 октября – награждение орденом «Знак Почёта».

1968 – поездки в Голландию и ГДР.

1969, август – публикация в журнале «Октябрь» повести «Родственники». Бондарев поставил свою подпись под письмом в защиту Твардовского и журнала «Новый мир» (правда, внеся в текст короткое дополнение, не учтённое авторами письма).

Сентябрь – ноябрь – публикация в журнале «Знамя» романа «Горячий снег».

1970 – поездка в ГДР.

27 марта – избрание секретарём правления Союза писателей России.

1971 – выход в издательстве «Советская Россия» в серии «Писатели о творчестве» книги «Взгляд в биографию». Поездки в Италию и Югославию.

22 июня – награждение орденом Ленина (номер ордена 420448) – за заслуги в развитии советского кинематографа.

2 июля – избрание секретарём правления Союза писателей СССР.

Декабрь – утверждение первым заместителем председателя правления Союза писателей России.

1972 – поездки в Польшу, Швецию и Данию.

22 апреля – присуждение Ленинской премии (за участие в создании киноэпопеи «Освобождение»).

1973, 31 августа – появление в газете «Правда» письма с осуждением «антисоветских действий и выступлений А. И. Солженицына и А. Д. Сахарова», подписанное в том числе и Бондаревым.

Декабрь – поездка в Италию.

1973–1975 – выпуск издательством «Молодая гвардия» первого собрания сочинений писателя в четырех томах.

1974 – переезд в новую квартиру на Ломоносовском проспекте, 19.

Январь – участие в публичной травле А. Солженицына (публикация 27 января осуждавшей писателя заметки в американской газете «Нью-Йорк таймс»).

18 марта – награждение орденом Трудового Красного Знамени.

Сентябрь – избрание первым председателем правления Добровольного общества любителей книги России.

1975 – избрание депутатом Верховного Совета РСФСР.

Март-май – публикация в журнале «Наш современник» романа «Берег».

Декабрь – присуждение Государственной премии РСФСР имени братьев Васильевых как одному из сценаристов фильма «Горячий снег».

1976, февраль-март – делегат XXV съезда КПСС.

25 июня – переизбрание на пост секретаря правления Союза писателей СССР.

1977, ноябрь – присуждение Государственной премии СССР за роман «Берег».

Осень – постановка в Московском драматическом театре им. Н. В. Гоголя спектакля «Берег» (режиссёр Борис Голубовский).

1978 – умерла мать, Клавдия Иосифовна Бондарева.

12 января – присвоение воинского звания «капитан запаса».

Весна – постановка в «Малом театре» спектакля «Берег» (режиссёр Владимир Андреев).

1979 – передача полномочий председателя Всероссийского общества книголюбов поэту Егору Исаеву. Переиздание книги «Поиск истины». Экранизация режиссёром Аркадием Бабаевым рассказа Бондарева «Простите нас».

1980, октябрь-ноябрь – публикация в журнале «Наш современник» романа «Выбор».

1981, февраль – постановка в Московском драматическом театре им. М. Н. Ермоловой спектакля «Батальоны просят огня» (автор инсценировки и режиссёр Владимир Андреев).

Февраль-март – делегат XXVI съезда КПСС.

7 августа – награждение орденом Октябрьской Революции.

1983 – экранизация романа «Берег» (режиссёры Александр Алов и Владимир Наумов).

Март – премьера спектакля «Выбор» в Малом театре (постановка Владимира Андреева и Владимира Бейлиса).

Ноябрь – присуждение Государственной премии СССР за роман «Выбор».

1984, 14 марта – присвоение писателю звания Героя Социалистического Труда.

Март – юбилейный вечер писателя в Колонном зале Дома Союзов.

Май – избрание депутатом Верховного Совета СССР от Карачаево-Черкесской автономной области и заместителем председателя Совета Национальностей Верховного Совета СССР.

1984–1986 – выпуск издательством «Художественная литература» второго собрания сочинений писателя в шести томах.

1985 – выход на «Мосфильме» телевизионного фильма по одноимённой повести Ю. Бондарева «Батальоны просят огня» (режиссёры Владимир Чеботарёв и Александр Боголюбов).

Январь – февраль – публикация в журнале «Новый мир» романа «Игра».

1986, февраль – избрание делегатом XXVII съезда КПСС от Волгоградской областной парторганизации.

28 июня – избран членом Бюро секретариата правления Союза писателей СССР.

1987 – экранизация романа «Выбор» (режиссёр Владимир Наумов).

24 января – премьера на Центральном телевидении фильма-спектакля «Берег» (телезапись спектакля, поставленного в 1978 году в Малом театре).

25 сентября – премьера спектакля «Игра» в Малом театре (режиссёр Владимир Андреев).

1988 – умер отец писателя Василий Васильевич Бондарев.

Март – неудачная попытка выдвижения в члены-корреспонденты Академии наук СССР.

29 июня – выступление на XIX Всесоюзной партийной конференции (был делегатом этой конференции от Волгоградской областной парторганизации).

1989, 26 марта – проигрыш на выборах народных депутатов СССР по одномандатному округу в Волгоградской области секретарю местного обкома ВЛКСМ Александру Киселёву.

1990, июнь – участие в учредительном съезде движения «Единение». Избрание членом Центрального комитета Компартии РСФСР.

Декабрь – избрание председателем Союза писателей России.

1991, январь-февраль – публикация в журнале «Наш современник» романа «Искушение».

23 июля – подписание обращения «Слово к народу».

23 августа – выведен из состава секретариата правления Союза писателей СССР.

Сентябрь – требование группы молодых писателей к Бондареву подать в отставку с поста председателя Союза писателей СССР.

1992 – новая экранизация «Тишины» на Свердловской киностудии (режиссёр О. Воронцов).

Январь – участие в акции по сожжению чучела, символизировавшего Евгения Евтушенко.

3 июня – избран сопредседателем Коллегии Международного сообщества писательских союзов.

1993 – создание в соавторстве с Юрием Озеровым и поляком Збигневом Залуским телесценария сериала «Трагедия века» о Второй мировой войне (полный вариант этого сериала впервые был показан на канале ОРТ в мае 1997 года).

Август – присуждение литературной премии им. Льва Толстого.

1994, 14 марта – указ президента Б. Ельцина о награждении Бондарева орденом Дружбы народов и отказ писателя от этой награды.

Март – вечер в Москве в Центральном Доме Российской Армии в честь 70-летия писателя.

Весна – добровольное сложение полномочий председателя Союза писателей России.

Май – выход из редколлегии журнала «Наш современник».

14 июня – участие и выступление на IX внеочередном съезде Союза писателей России.

Октябрь – публикация в журнале «Молодая гвардия» первой части романа «Непротивление».

1995, январь – присуждение Всероссийской литературной премии «Сталинград».

Октябрь – публикация в журнале «Молодая гвардия» второй части романа «Непротивление».

1998, ноябрь-декабрь – публикация в газете «День литературы» пьесы «Переворот (93-й год)».

1999, ноябрь-декабрь – публикация в журнале «Наш современник» романа «Бермудский треугольник».

2001, май – присуждение Международной литературной премии им. М. А. Шолохова.

2002, декабрь – присуждение литературной премии «России верные сыны».

2004 – присуждение звания почётного гражданина города-героя Волгограда.

Февраль – ходатайство Международного сообщества писательских союзов о награждении писателя орденом «За заслуги перед Отечеством» второй степени.

Апрель – вечер в Москве в Центральном Доме литераторов в честь 80-летия писателя.

Июль – публикация в журнале «Наш современник» романа «Без милосердия».

2009, март – поздравительная телеграмма Президента России Дмитрия Медведева писателю в связи с его 85-летием.

2010 – присвоение филиалу № 4 Волгоградской городской библиотеки имени Юрия Бондарева.

2013, октябрь – присуждение премии «Ясная Поляна» в номинации «Современная классика» за повесть «Батальоны просят огня».

2014, 23 апреля – присуждение Госпремии РФ им. Маршала Советского Союза Г. К. Жукова в области литературы и искусства.

2015, май – присуждение Патриаршей литературной премии.

2019, март – поздравительная телеграмма писателю председателя правительства России Д. Медведева. Вечер в честь 95-летия писателя в ЦДЛ.

2020, 29 марта – кончина Ю. Бондарева.

2 апреля – похоронен на Троекуровском кладбище Москвы (18-й участок).

Краткая библиография

1. Автобиографии Ю. Бондарева

1950 год. РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 35. Д. 140. Л. 2–2 об.

1951 год. Архив АСПИР.

1955 год. РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 26. Д. 10. Л. 3.

1960 год. РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Д. 6224. Л. 14

1964 год. РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 2. Д. 161. Л. 26.

1971 год. РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 2. Д. 639. Л. 31.

1976 год. РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 3. Д. 98. Л. 34.

1982 год. РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 4. Д. 195.

1986 год. О себе // Советские писатели: Автобиографии. Т. V. М., 1988. С. 92–96.

2. Анкеты и листки по учёту кадров

1950 год. РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 35. Д. 140. Л. 1.

1951 год. Архив АСПИР.

1952 год. Архив АСПИР.

1955 год. РГАЛИ, ф 2372. Оп. 26. Д. 10. Л. 1–1 об.

1964 год. РГАНИ. Ф. 4. Оп. 1. Д. 13. Л. 1.

1964 год. РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 2. Д. 161. Л. 23.

1966 год. Архив АСПИР.

1967 год. Архив АСПИР.

1968 год. Архив АСПИР.

1971 год. РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 2. Д. 639. Л. 32–32 об.

1974 год. Архив АСПИР.

1976 год. РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 3. Д. 98. Л. 32–33

1978 год. Архив АСПИР.

1982 год. РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 4. Д. 195. Л. 12–13.

3. Книги Ю. Бондарева

Собрание сочинений: В 4 т. М.: Молодая гвардия, 1973–1974.

Собрание сочинений: В 6 т. М.: Художественная литература, 1984–1986.

Собрание сочинений: В 8 т. М.: Голос, 1994–1996.

Собрание сочинений: В 6 т. М.: Терра: Книжный клуб Книговек, 2013.

На большой реке: Рассказы. М.: Советский писатель, 1953.

Незабываемое: Рассказы. М.: Воениздат, 1954.

Юность командиров: Повесть. М.: Советский писатель, 1956.

Батальоны просят огня: Повесть. М.: Советский писатель, 1958.

Последние залпы: Повесть. М.: Советский писатель, 1959.

То же. М.: Гослитиздат, 1959. (Роман-газета. № 17).

Трудная ночь: Рассказы. М.: Воениздат, 1959.

Юность командиров: Повесть. М.: Воениздат, 1960.

Батальоны просят огня; Последние залпы: Повести. М.: Советский писатель, 1961.

Поздним вечером: Рассказы. М.: Молодая гвардия, 1962.

Тишина: Роман. М.: Советский писатель, 1962.

49 дней: Киносценарий. М.: Искусство, 1963 (соавторы Г. Бакланов, В. Тендряков).

Тишина: Роман. М.: Гослитиздат, 1963.(Роман-газета. № 2).

Тишина; Двое: Романы. М.: Советская Россия, 1964.

Стиль и слово. М.: Советская Россия, 1965.

Батальоны просят огня; Последние залпы: Повести. М.: Художественная литература, 1966.

Тишина; Двое: Романы. М.: Советская Россия, 1967.

Последние залпы. М.: Известия, 1968 (в сборник вошла также повесть В. Некрасова «В окопах Сталинграда»).

Горячий снег: Роман. М.: Советский писатель, 1970.

То же. М.: Художественная литература, 1970. (Роман-газета. № 4–5).

Батальоны просят огня; Родственники: Повести. М.: Советская Россия, 1971.

Взгляд в биографию. М.: Советская Россия, 1971.

Горячий снег: Роман. М.: Советский писатель, 1971.

Юность командиров. М.: Молодая гвардия, 1971.

Горячий снег: Роман. Ставрополь: Кн. изд-во, 1972.

Игра: Рассказы. М.: Правда, 1972.

Освобождение: Киноэпопея. М.: Искусство, 1973 (соавторы О. Курганов, Ю. Озеров).

Повести: (Батальоны просят огня; Последние залпы). М.: Современник, 1973.

Горячий снег: Роман. М.: Воениздат, 1974.

Литература – народу. М.: Советская Россия, 1974 (соавтор С. Михалков).

Берег: Роман. М.: Молодая гвардия, 1975.

Горячий снег: Роман. М.: Современник, 1975.

Последние залпы: Повесть; Горячий снег: Роман. М.: Московский рабочий, 1975.

То же. Волгоград: Нижне-Волжское кн. изд-во, 1975.

Батальоны просят огня: Повесть. М.: Детская литература, 1976.

Горячий снег: Роман. М.: ДОСААФ, 1976.

То же. Казань: Татар. кн. изд-во, 1976.

Ожидание: Страницы из записной книжки. М.: Советская Россия, 1976.

Освобождение: Киноэпопея. М.: Воениздат, 1976 (соавторы О. Курганов, Ю. Озеров).

Поиск истины. М.: Современник, 1976.

Человек среди людей; Поиск истины. М., 1976.

Берег: Роман. М.: Современник, 1977.

Горячий снег: Роман. М.: Советский писатель, 1977.

То же. Казань: Татар. кн. изд-во, 1977.

Избранные произведения: В 2 т. М.: Художественная литература, 1977.

Малярия: Сборник. М.: Правда, 1977.

Мгновения. М.: Молодая гвардия, 1977.

Горячий снег: Роман. М.: Молодая гвардия, 1978.

Мгновения. М.: Художественная литература, 1978 (Роман-газета. № 20).

Берег: Роман. Повесть. М.: Известия, 1979.

Берег: Роман. М.: Советский писатель, 1979.

Горячий снег: Роман. М.: Художественная литература, 1979.

То же. М.: Молодая гвардия, 1979.

Мгновения: Рассказы. М.: Современник, 1979.

Поиск истины. М.: Современник, 1979.

Берег: Роман. М.: Художественная литература, 1980.

Горячий снег: Роман. М.: Современник, 1980.

Последние залпы; Тишина: Повесть, роман. М.: Советская Россия, 1980.

Три повести. М.: Воениздат, 1980.

Человек несёт в себе мир: Статьи. М.: Молодая гвардия, 1980.

Выбор: Роман. М.: Молодая гвардия, 1981.

Берег: Роман. М.: Художественная литература, 1982.

Выбор: Роман. М.: Советский писатель, 1982.

Горячий снег: Роман. Волгоград: Нижне-Волжское кн. изд-во, 1982.

Горячий снег: Роман. М.: Советская Россия, 1982.

То же. М.: Просвещение, 1982.

То же. Минск: Юнацтва, 1982.

То же. Л.: Лениздат, 1983.

Мгновения: М.: Молодая гвардия, 1983.

Тишина; Выбор: Романы. М.: Известия, 1983.

Батальоны просят огня; Последние залпы: Повести. М.: Современник, 1984.

Выбор: Роман. Барнаул: Алтайское кн. изд-во, 1984.

Батальоны просят огня: Повесть. Новосибирск: Западно-Сибирское кн. изд-во, 1985.

Берег: Роман. Петрозаводск: Карелия, 1985.

Выбор: Роман. М.: Современник, 1985.

Горячий снег: Роман. Баку: Азернешр, 1985.

То же. Ташкент: Узбекистан, 1985.

Горячий снег; Батальоны просят огня: Роман, повесть. М.: Советский писатель, 1985.

Игра: Роман. М.: Молодая гвардия, 1985.

Освобождение: Киноэпопея. М.: Искусство, 1985 (соавторы О. Курганов, Ю. Озеров).

Берег: Роман. М.: Советская Россия, 1986.

То же. Элиста: Калмыцкое кн. изд-во, 1986.

Горячий снег: Роман. М.: Детская литература, 1986.

То же. Воронеж: Центр. – Чернозёмное кн. изд-во, 1986.

То же. Краснодар: Кн. изд-во, 1986.

Горячий снег: Берег: Романы. Душанбе: Маориф, 1986.

Игра: Роман; Мгновения: Миниатюры. М.: Художественная литература, 1987.

Хранители ценностей. М.: Правда, 1987.

Берег; Выбор; Игра: Романы. М.: Советский писатель, 1988.

Мгновения: Миниатюры. М.: Советская Россия, 1988.

Три повести. М.: Воениздат, 1989.

Батальоны просят огня: Повесть. Алма-Ата: Жалын, 1990.

Диалоги о формулах и красоте: Книга для учителя. М.: Просвещение, 1990.

Игра: Роман; Мгновения: Миниатюры. М.: Советская Россия, 1990.

Батальоны просят огня: Повесть: Горячий снег: Роман. Ростов-на-Дону: Ред. журнала «Дон», 1991.

Тишина: Роман и повесть. М.: Советский писатель, 1991.

Берег: Роман. М.: Воениздат, 1992.

Искушение: Роман. М.: Молодая гвардия, 1992.

Горячий снег: Роман, повесть. М.: Современник, 1994.

Искушение: Роман. М.: Писательское АО, 1994.

Непротивление. М., 1995 (Биб-ка журнала «Молодая гвардия»).

Случайность. М.: РБП, 1995.

Непротивление: Роман. М.: Молодая гвардия, 1996.

То же. М.: Роман-газета, 1996. Вып. № 15.

Непротивление: Роман; Горячий снег: Роман. Курган: Зауралье, 1996.

Бермудский треугольник: Роман. М.: Молодая гвардия, 2000.

Горячий снег. М.: Информпечать, 2000.

Непротивление: Роман. М.: Советский писатель, 2000.

Мгновения: Эссе. Бермудский треугольник: Роман. М.: ИТРК, 2001.

Искушение: Роман. М.: ИТРК, 2003.

Батальоны просят огня. М.: Ветеран отчизны, 2004.

Без милосердия: Роман. М.: ИТРК, 2004.

Берег: Роман. М.: Терра – Кн. клуб, 2004.

Горячий снег: Роман. М.: Вече, 2004.

То же. М.: АСТ, 2004.

То же. М.: Детская литература, 2004.

Избранное. М.: Советский писатель, 2004.

Родственники: Роман и повести. М.: Эксмо, 2005.

Сочинения. Екатеринбург: У-Фактория, 2005.

Военная проза. СПб.: Искусство, 2006.

Батальоны просят огня. М.: Синергия: Московские учебники, 2008.

Мгновения. М.: ИТРК, 2009.

Батальоны просят огня: Повесть. М.: Вече, 2010.

Бермудский треугольник: Роман. М.: ИТРК, 2010.

Горячий снег. М., 2010.

Выбор: Роман. М.: ИТРК, 2011.

Горячий снег. М.: ЭКСМО, 2011.

Выбор: Роман. М.: Вече, 2013.

Горячий снег: Роман. СПб.: Азбука, 2013.

То же. М.: Мир искателя, 2013.

То же. М.: ЭКСМО, 2013.

Избранное: В 2 т. М.: Книжный клуб 36.6, 2013.

Батальоны просят огня: Повесть, рассказ. М.: Детская литература, 2014.

Берег: Роман. М.: Вече, 2014.

Берег; Тишина: Романы. М.: ИТРК, 2014.

Горячий снег: Роман. СПб.: Амфора, 2014.

Мгновения: Рассказы. М.: ИТРК, 2014.

Берег. М.: ЭКСМО, 2015.

Батальоны просят огня; Горячий снег. М., 2015.

Горячий снег: Роман. М.: Олма Медиа Групп, 2015.

Горячий снег. СПб.: Азбука, 2015.

Батальоны просят огня: Повести и рассказы. М.: Детская литература, 2016.

Горячий снег: Роман. СПб.: Азбука, 2017.

Батальоны просят огня. М.: Вече, 2018.

То же. М.: Эксмо, 2019.

То же. СПб.: Азбука, 2019.

Горячий пот войны. М.: Родина, 2020.

Батальоны просят огня: Повести. М.: Детская литература, 2021.

То же. М.: Яуза, 2022.

То же. М.: Вече, 2022.

То же. М.: Эксмо, 2022.

То же. М.: АСТ, 2023.

Берег: Роман. М.: АСТ, 2023.

То же. СПб.: Амфора, 2023.

Батальоны просят огня. М.: АСТ, 2024.

Горячий снег: Роман. М.: Детская и юношеская книга, 2024.

3. Беседы, интервью, анкеты Ю. Бондарева

Писать страстно, писать кровью сердца…: (Ответ на анкету «Третий съезд советских писателей и Ваши творческие планы») // Молодая гвардия. 1959. № 8. С. 202–205.

Моим читателям: (Ответы на вопросы) // Что читать. 1960. № 8. С. 30.

О вернувшихся с войны: (Беседа) // Литература и жизнь. 1960. 4 мая.

Искусство прекрасно и действенно, когда оно активно: (Ответ на анкету) // Молодая гвардия. 1962. № 12. С. 10.

Как мы пишем: (Ответ на анкету) // Вопросы литературы. 1962. № 7. С. 162–164.

Художественной лотерее быть!: (Ответ на анкету) // Московская правда. 1962. 10 апреля.

Рядом с героем / Беседу вела Л. Сторожанова // Московский комсомолец. 1963. 5 октября.

Десять дней 1964 года: (Ответ на анкету) // Литературная газета. 1964. 11 января.

На экране «Тишина» (Краткое интервью) // Советская культура. 1964. 28 января.

Содружество муз: (Ответ на анкету) // Вопросы литературы. 1964. № 3. С. 20–23.

Творческий старт 1964 года: (Ответ на анкету) // Советский экран. 1964. № 1. С. 3.

Герои – думающие…: В гостях у писателя Юрия Бондарева / Д. Какурина // Вечерняя Москва. 1965. 6 января.

Литература и кино: (Ответ на анкету) // Ваше слово, товарищ автор. М., 1965. С. 43–46.

Писатель и экран: (Ответ на анкету) // Советское кино. 1965. 25 сентября.

Боремся с мёртвым ради живого: (Ответ на анкету) // Московский комсомолец. 1966. 28 января.

Эпопея об освобождении Европы / Беседу вёл Р. Минасов // Труд. 1966. 11 июня.

Друзья мои за праздничным столом: (Ответ на анкету) // Вечерняя Москва. 1967. 30 декабря.

Между двумя съездами: (Ответ на анкету) // Литературная газета. 1967. 17 мая.

Нежность и ярость слова / Беседу вела Р. Шейко // Литературная газета. 1967. 5 декабря.

От замысла к свершениям: (Ответ на анкету) // Советская Россия. 1967. 21 мая.

Художник и революция: (Ответ на анкету) // Вопросы литературы. 1967. 3 ноября.

Открыть талант / Беседу вёл Арс. Ларионов // Советская Россия. 1971. 18 декабря.

В памяти, в сердце, в книгах: (Анкета) // Литературная газета. 1972. 22 ноября.

Встреча для вас: (Интервью) // Комсомольская правда. 1972. 25 марта.

Критерий и кредо искусства: (Анкета) // Литературная Россия. 1972. № 11. 10 марта.

Время, жизнь, писатель / Беседу вёл И. Козлов // Литературная газета. 1972. № 44. 1 ноября.

Сюжет – сама жизнь / Беседу вела И. Дучицкая // Вечерняя Москва. 1972. 13 сентября

Человек – главная тема / Беседу вёл Э. Эльяшев // Литературная Россия. 1973. 3 августа.

Этот белый горячий снег: Встреча с писателем Ю. Бондаревым / В. Степанов // Известия. 1974. 4 января.

Почему и сегодня мы пишем о войне // Литературная газета. 1975. № 8. 19 февраля.

Сила мысли: (Беседа) // Советская Россия. 1975. 13 декабря.

Человек несёт в себе мир: (Встреча с читателями в пединституте им. В. И. Ленина) // Литературная газета. 1977. 30 марта.

В поисках истины: (О своей работе) // Советская Россия. 1977. 18 ноября.

Бываю счастлив когда работаю…: (Беседу вёл В.Коробов) // Наш современник. 1978. С. 170–185.

Жизненные уроки Льва Толстого: Беседа с Юрием Бондаревым // Советская Россия. 1978. 11 июня.

Уроки Толстого: (Диалог с Арс. Ларионовым) // Новый мир. 1978. № 8. С. 211–220.

Нелёгкое познание истины / Записал Ю. Идашкин // В мире книг. 1979. № 2. С. 61–62.

Горячий снег памяти / Беседу вёл И. Козлов // Литературная Россия. 1979. № 18. С. 8–9.

Мир Шолохова / Беседу вёл Арс. Ларионов // Советская Россия. 1980. 24 мая.

Чудо встречи: (Анкета) // Иностранная литература. 1980. № 7. С. 214.

Шла война народная…: (Анкета писателей-фронтовиков) // Советская Россия. 1980. 9 мая.

На службе добра / Беседу вёл Арс. Ларионов // Советская Россия. 1982. 12 февраля.

Дорожите каждым днём своего земного срока / Записал В. Буханов // Юность. 1982. № 8. С. 3–10.

(Интервью) / Записали Т. Иванова и В Туровский // Неделя. 1983. № 16. С. 13.

Надежда: (Интервью) // Литературная газета. 1983. № 45. 7 ноября.

Образы могучей красоты: (Диалог со словацким скульптором Яном Куликом) // Советская Россия. 1983. 5 октября.

Человек несёт в себе мир: (Интервью) // Неделя. 1984. № 11. С. 2.

О героях мнимых и подлинных: (Ответы писателя на вопросы читателей) // Советская Россия. 1985. 11 октября.

Время свежего ветра: (По материалам беседы с делегатами 27 съезда КПСС) // Комсомольская правда. 1986. 26 февраля.

Радость познания / Записала В. Славина // Книжное обозрение. 1986. 21 февраля.

Время – судья неподкупный…: Ответы писателя на вопросы читателей Ставропольского края / Записал Евг. Некрасов // Литературная Россия. 1987. 3 июля.

Истина многолика / Записала В. Жегис // Советская культура. 1987. 18 июля.

Прекрасный континент надежды: (Ответы на вопросы к 150-летию со дня гибели А. С. Пушкина) // Литературная газета. 1987. 1 января.

Проповедуя мудрость и красоту / Записал А. Каковкин // Советская Россия. 1988. 13 октября.

Власть совести: Из бесед с иностранными журналистами // Литературная газета. 1988. 14 декабря. С. 14.

Любовь творит жизнь / Записал Вячеслав Огрызко // Легко ли быть молодым. М.: Молодая гвардия, 1989. С. 65–69.

Уже правит всем не любовь, а бесовщина… (Беседа) // Литературная Россия. 1992. № 29. 17 июля.

О чём молчат писатели / Беседу вёл В. Фартышев // Правда. 1993. 25 февраля.

Что с Союзом: (Беседа с А. Прохановым о расколе в Союзе писателей) / Записал С. Соколкин // День. 1993. № 3. С. 7.

Жизнь в красоте и работе / Беседу вёл А. Ларионов // Советская Россия. 1994. 7 июня. С. 1, 3.

Кровавый снег памяти: Беседа с писателем // Советская Россия. 1994. 15 марта.

Нас вели в зловещий регион / Беседу вёл В. Кожемяко // Правда. 1994. 2 марта.

Перед лицом крушения / Беседу вела Г. Ореханова // Советская Россия. 1994. 20 сентября.

Сверхпорокпредательство / Беседу вела Е. Тихомирова // Советская Россия. 1994. 7 мая.

Трагедия несёт в себе очищение: (Беседа) // Литературная Россия. 1994. 11 марта.

Возможно, человеческая душа и есть Бог? / Беседу вёл Ю. Дюкерев // Подмосковные известия. 1995. 3 февраля. С. 2.

Любовь и пророчества Юрия Бондарева / Беседу вёл В. Семёнов // Красная звезда. 1995. 5 мая.

Пессимизм с качеством надежды…: (Беседа) // Книжное обозрение. 1995. 14 ноября.

России нужны честные таланты / Беседу вела Г. Ореханова // Советская Россия. 1996. 7 мая.

Что было бы, если бы победил ГКЧП: (Анкета) // Вечерний клуб. 1998. № 33.

Вкус истины: (Беседа) // Советская Россия. 1999. 11 марта.

Значительная дата: (Беседа с писателем) // Независимая газета. 1999. 16 марта.

Искушение американщиной / Беседу вёл В. Юдин // Советская Россия. 1999. 16 сентября.

Последний могикан фронтовой прозы / Беседу вели Е. Ульченко и А. Беляев // Книжное обозрение. 1999. 23 февраля. С. 4.

Промчат ли мимо зловещие всадники? / Беседу вёл В. Семёнов // Красная звезда. 2000. 14 октября.

Что же с нами произошло / Беседу вёл В. Кожемяко // Советская Россия. 2000. 31 августа.

Бесстрашие перед ложью и предательством / Беседу вёл И. Уханов // Молодая гвардия. 2001. № 7/8. С. 3–7.

Мне часто снятся те рубежи / Беседу вёл Е. Мелехов // Комсомольская правда. 2004. 16 марта.

Мы одержали тяжелейшую вселенскую победу! / Беседу вёл В. Гревцев // Патриот. 2004. № 45. С. 1–3.

Мы не уйдём с поля боя / Беседу вёл В. Гревцев // Слово. 2004. № 6. С. 29–33.

У каждого свой выбор / Беседу вела Ю. Рахаева // Вечерняя Москва. 2004. 15 марта.

Вокруг войны нагромождены горы лжи / Беседу вёл П. Дейниченко // Книжное обозрение. 2005. № 18/19. С. 3.

Сердце Родины – Москва / Беседу вёл Вл. Винников // Завтра. 2005. 1 ноября.

Мир спасёт слово / Беседу вела В. Оберемко // Аргументы и факты. 2006. № 18. С. 3.

Книги – это мои дети: (Стенограмма встречи со студентами) // Слово. 2007. № 3. С. 69–77.

Был ли я прав – рассудит время / Беседовал А. Арцибашев // Дон. 2009. № 5/6. С. 204–214.

Выбор Юрия Бондарева / Беседу вёл В. Сдобняков // Литературная газета. 2009. № 25. 17–23 июня.

Мы идём по крестному пути / Беседу вёл В. Юдин // Слово. 2009. № 3. С. 1–5.

Вот и вся подоплёка / Беседу вёл В. Бондаренко // Литературная газета. 2009. № 11. С. 6.

Рассудит время / Беседу вёл А. Арцибашев // Завтра. 2009. 11 марта.

Писательское братство / Беседу вела Е. Модестова // Слово. 2009. № 1. С. 1–2.

Рассудит время… / Беседу вёл А. Арцибашев // Завтра. 2009. № 11.

Приближение к истине / Беседу вела Е. Семёнова // Литературная газета. 2010. № 25. С. 4.

В предчувствии апокалипсиса / Беседу вёл В. Сдобняков // Литературная Россия. 2011. 22 октября.

Юрий Бондарев о времени и о себе / Беседу вёл С. Луконин //Слово: (Газета). 2014.

Бог устанавливает свой срок / Беседу вёл И. Панин // Литературная газета. 2014.

Жизнь строится на твёрдых «да» и «нет» / Беседу вёл А. Копенский // Культура. 2014. № 9.

Из зла обязательно родится добро / Беседу вёл Ю. Панков // Совершенно секретно. 2015. 6 декабря.

Прогнозировать судьбу Родины – всё равно что объяснить любовь / Беседу вела Дарья Ефремова // Культура. 2015. 16 июня.

Соединение войск / Беседу вёл В. Огрызко // Литературная Россия. 2015. 29 апреля.

Через горнило войны к Богу / Беседу вёл Александр Сегень // Сайт Православие. ру. 2016. 15 марта.

Утро. Рассвет. Звёздная ночь / Беседу вёл Сергей Шаргунов // Сайт «Свободная пресса». 2017. 12 ноября.

Всё простить невозможно. И наверное, не нужно / Беседу вёл Владимир Кожемякин // Аргументы и факты. 2018. 9 мая. № 19.

Не потомкам фашистских «цивилизаторов» читать нам нотации! / Беседу вёл Вл. Кожемякин // Аргументы и факты. 2019.

Америка останется не оплаканной: Неизвестное интервью Юрия Бондарева // Беседу вёл Вл. Юдин // Литературная Россия. 2021. 19 марта. С. 2–3.

5. Книги о Ю. Бондареве

Михайлов О. Юрий Бондарев. М.: Советская Россия, 1976. 134 с.

Идашкин Ю. Постижение подвига: Рассказы о творчестве Юрия Бондарева. М.: Просвещение, 1980. 160 с.

Горбунова Е. Юрий Бондарев: Очерк творчества. М.: Советский писатель, 1981. 352 с.

Идашкин Ю. Грани таланта: О творчестве Юрия Бондарева. М.: Художественная литература, 1983. 230 с.

Положий В. Концепция героической личности в творчестве Юрия Бондарева. Киев: Наук. думка, 1983. 192 с.

Коробов В. Юрий Бондарев: Страницы жизни и творчества. М.: Современник, 1984. 368 с.

Ершов Л. Три портрета. Очерки творчества В. Астафьева, Ю. Бондарева, В. Белова. М.: Правда, 1985. 47 с.

Идашкин Ю. Юрий Бондарев. М.: Художественная литература, 1987. 270 с.

Федь Н. Художественные открытия Бондарева. М.: Современник, 1988. 464 с.

Горбунова Е. Юрий Бондарев: Очерк творчества. 2-е изд. М.: Советская Россия, 1989. 432 с.

Сердобинцева Г. Ю. В. Бондарев: «Человек подчинён Богу…». Рязань: Поверенный, 2003. 132 с.

Шкурат Л. Нравственные искания героев романа Ю. В. Бондарева «Берег» в контексте военной прозы писателя. Липецк: ЛГПУ, 2007. 208 с.

Есауленко Ю., Круглов Ю. Юрий Васильевич Бондарев. М.: Изд. дом «Таганка», 2014. 32 с.

Шкурат Л. Ю. В. Бондарев: Творческая эволюция писателя. Липецк: Изд-во ЛГПУ, 2016. 364 с.

Шкурат Л. Ю. В. Бондарев: Творческая эволюция писателя. М.: Инфра-М, 2018. 252 с.

То же. 2-е изд. М.: Инфра-М, 2021. 252 с.

6. Диссертации о Ю. Бондареве

Шаззо К. Жанр военной повести в русской советской литературе 50–60-х годов (Ю. Бондарев, Г. Бакланов): Автореф. дис. … канд. филол. наук / МГПИ им. В. И. Ленина. М., 1969.

Журавлёв С. И. Идейно-нравственные проблемы и художественное своеобразие современной советской прозы о Великой Отечественной войне (Ю. Бондарев, В. Быков): Автореф. дис. … канд. филол. наук / Московский обл. пед. институт им. Н. К. Крупской. М., 1977.

Мансурова А. Проза Юрия Бондарева: Творческая эволюция: Автореф. дис. … канд. филол. наук / МГУ. М., 1979.

Наджиева Ф. Основные проблемы русской советской прозы и творчество Ю. В. Бондарева 50–60-х годов: Автореф. дис. … канд. филол. наук. М., 1978.

Нехаев Р. Проблема «Человек и война» в творчестве Ю. Бондарева: Автореф. дис. … канд. филол. наук / МГПИ им. В. И. Ленина. М., 1980.

Рудзевич И. Проза Юрия Бондарева о войне: Проблема творческой индивидуальности писателя: Автореф. дис. … канд. филол. наук / ЛГПИ им. А. И. Герцена. Л., 1980.

Игнатова Е. Романы Ю. В. Бондарева 70-х – первой половины 80-х годов: проблема жанра: Автореф. дис. … канд. филол. наук. Алма-Ата, 1988.

Филиппова М. Нравственно-философские искания героев трилогии Ю. В. Бондарева «Берег», «Выбор», «Игра»: Автореф. дис. … канд. филол. наук / МГПИ им. В. И. Ленина. М., 1990.

Ян Цзюйхуа. Восприятие современной советской прозы в КНР (Ч. Айтматов, В. Распутин, Ю. Бондарев): Автореф. дис. … канд. филол. наук / МГУ. М., 1991.

Федь Т. Малые жанровые формы современной русской прозы (В. Астафьев, Ф. Абрамов, В. Пикуль, Ю. Бондарев): Автореф. дис. … канд. филол. наук / МПГУ им. В. И. Ленина. М., 1993.

Шкурат Л. Роман Ю. В. Бондарева «Берег» в контексте «военной» прозы писателя: Автореф. дис. … канд. филол. наук / Елецкий гос. университет им. А. И. Бунина. Елец, 2006.

Есауленко Ю. Творчество Ю. В. Бондарева в русской литературной критике: Автореф. дис. … канд. филол. наук / Московский гос. гуманитарный университет им. М. А. Шолохова. М., 2008.

Цзинь Лили. Соборность русского характера в произведениях Ю. В. Бондарева о Великой Отечественной войне: Автореф. дис. … канд. филол. наук / Тамбовский гос. университет им. Г. Р. Державина. Тамбов, 2022.

7. Статьи о Ю. Бондареве

Капусто Ю. Впечатление и мысль // Новый мир. 1953. № 11. С. 262–264.

Мусиенко М. Тема писателя // Московский комсомолец. 1953. 9 декабря.

Падерин И. Повесть о воинской чести // Красная звезда. 1956. 8 сентября.

Сарнов Б. Характер или убеждения? // Комсомольская правда. 1956. 14 ноября.

Дружинин В. // Новый мир. 1958. № 2. С. 249–250.

Ёлкин Ан. «Реализм», убивающий правду // Комсомольская правда. 1958. 26 июня.

Николаев П. Правде вопреки // Красная звезда. 1958. 19 января.

Шкерин М. Правда или неправда // Москва. 1958. № 7. С. 201–204.

Бакланов Г. Новая повесть Ю.Бондарева // Новый мир. 1959. № 7. С. 249–255.

Борщаговский А. Жизнь и смерть капитана Новикова // Дружба народов. 1959. № 10. С. 232–238.

Козлов И. Последние залпы // Литература и жизнь. 1959. 21 июня.

Шкерин М. Последние залпы // Красная звезда. 1959. 4 июня.

Амлинский В. Юрий Бондарев // Московский комсомолец. 1960. 24 марта.

Козлов И. Вечно великое // Москва. 1960. № 1. С. 208–217.

Лазарев Л. Не ради славы // Красная звезда. 1961. 14 мая.

Бакинский В. Роман о пережитом // Нева. 1962. № 10. С. 195–196.

Богуславская З. Человек размышляет // Литературная газета. 1962. 23 октября.

Войтинская О. Не склонив головы // Москва. 1962. № 11. С. 216–218.

Гусаров В. Успех или неудача? // Звезда. Л., 1962. № 9. С. 209–211.

Золотусский И. Почерк войны: О повестях Юрия Бондарева // Знамя. 1962. № 2. С. 209–217.

Идашкин Ю. Но если задуматься // Октябрь. № 10.1962. С. 212–213.

Кружков Н. Свет и тени жизни // Огонёк. 1962. № 26. С. 25.

Лазарев Л. Из огня // В мире книг. 1962. № 9. С. 23–24.

Паустовский К. Сражение в тишине // Известия. 1962. 28 октября.

Чукреев В. За вкусы сражайся // Литература и жизнь. 1962. 13 июня.

Золотусский И. Остались двое… // Литературная газета. 1964. 16 июля.

Погожева Л. // Правда. 1964. 6 января.

Сурков Е. Правда наступает // Известия. 1964. 26 января.

Трифонов Ю. Ясность души // Московский комсомолец. 1964. 2 февраля.

Цизин И. Победы Сергея Вохминцева // Красная звезда. 1964. 1 февраля.

Шевцов И. Тишина // Вечерняя Москва. 1964. 30 января.

Кожухова О. Девушка и подвиг: Образы женщин в повестях Ю. Бондарева // Литературная газета. 1965. 8 марта.

Файнберг Р. Испытание характером // Нева. 1965. № 8. С. 179–180.

Виноградов И. Человек и война: «В окопах Сталинграда» В. Некрасова и «Последние залпы» Ю. Бондарева // В. Некрасов. В окопах Сталинграда. Ю. Бондарев. Последние залпы. М.: Известия, 1968. С. 470–495.

Чалмаев В. Фронтовые страницы народной истории // Знамя. 1968. № 2. С. 200–202.

Горловский А. Зарево Победы // Литературная Россия. 1969. 7 ноября.

Золотусский И. Материал и мысль: Заметки о прозе Ю. В. Бондарева // Литературная газета. 1969. 26 ноября.

Сбитнев Ю. О героях и победе Юрия Бондарева // Огонёк. 1969. 6 декабря.

Севрук В. Талант и мужество // Известия. 1969. 8 декабря.

Гринберг И. Осмысленная жизнь // Нева. Л., 1970. № 6. С. 170–181.

Идашкин Ю. Тенденция развития и критические парадоксы // Октябрь. 1970. № 3. С. 206–215.

Леонов Б. Свет подвига // Красная звезда. 1970. 31 января.

Ломидзе Г. Нравственные истоки героического // Литературная Россия. 1970. 15 мая.

Петелин В. Народ сражался за Родину // Молодая гвардия. 1970. № 5. С. 315–320.

Семёнов В. Вблизи Сталинграда // Наш современник. 1970. № 3. С. 116–118.

Бочаров А. Сила встречного огня // Литературная газета. 1971. 22 сентября.

Васильев Б. Счастливая книга // Комсомольская правда. 1971. 7 октября.

Чалмаев В. На огненной черте // Молодая гвардия. 1972. № 3. С. 289–312.

Стрелкова И. Всё сущее на земле… // Литературная Россия. 1972. 3 ноября.

Ёлкин А. На огненной черте // Москва. 1973. № 2. С. 214–220.

Кузнецов М. Исповедь поколения: О творчестве писателя Ю. Бондарева // Наш современник. 1973. № 5. С. 161–177.

Самсонов А. За точность в освещении фактов истории // История СССР. 1973. № 4. С. 196–202.

Амлинский В. Какая музыка была… // Новый мир. 1974. № 4. С. 260–268.

Белая Г. «Связь чувства с действиями…» // Звезда. Л., 1974. № 5. С. 201–211.

Быков В. (Ю. В. Бондареву 50 лет) // Литературная газета. 1974. 20 марта.

Дементьев В. В этом зареве ветровом: К творческому портрету писателя Ю. В. Бондарева // Огонёк. 1974. № 11. С. 18–19.

Карлин А. Ответственность памяти // Октябрь. 1974. № 3. С. 199–210.

Ларионов А. Ни на шаг от жизни // Советская Россия. 1974. 15 марта.

Михайлов О. Выбор // Наш современник. 1974. № 3. С. 152–157.

Подзорова Н. Наивысшая точка боя // Литературная газета. 1974. 27 февраля.

Смирнов О. Книги, которые воюют // Комсомольская правда. 1974. 15 марта.

Софронов Ан. Верность героям // Литературная Россия. 1974. 13 марта.

Степанов Вик. Память поколения // Известия. 1974. № 75. 29 марта.

Чалмаев В. Оружию доверенные истины // Молодая гвардия. 1974. № 3. С. 299–304.

Алексин А. Берег надежды // Известия. 1975. 12 августа.

Карпов Вл. Желанный берег // Литературная Россия. 1975. 9 мая.

Козлов И. Такой далёкий близкий берег: Размышления критика о новом романе Юрия Бондарева // Литературная газета. 1975. № 27. 2 июля.

Кузнецов Ф. Берег человечности // Правда. 1975. 18 июля.

Ларионов А. Берег истины: О новом романе Юрия Бондарева // Советская Россия. 1975. 5 августа.

Лукин Ю. Десять дней из жизни Никитина // Знамя. 1975. № 11. С. 196–201.

Михайлов О. Судьба: О романе Ю. Бондарева «Берег» // Москва. 1975. № 9. С. 196–206.

Оскоцкий В. Четверть века после войны // Литературное обозрение. 1975. № 9. С. 21–25.

Семёнов Ю. Сопряжение честностью // Советская культура. 1975. 5 августа.

Хмара В. Его берега // Комсомольская правда. 1975. 9 июля.

Васильев В. В поисках истины жизни: О романе Ю. Бондарева «Берег» // Волга. Саратов, 1976. № 2. С. 159–163.

Додолев Ю. // Литературное обозрение. 1976. № 12. С. 43–44.

Ланщиков А. Не случайность, а закономерность // Дон (Ростов-на-Дону). 1976. № 4. С. 174–180.

Овчаренко А. Роман о берегах человеческого счастья // Молодая гвардия. 1976. № 2. С. 285–299.

Романенко В. Нравственная природа поиска // Литературная Россия. 1976. 30 июля.

Романенко В. Даль лирической прозы // Литературная газета. 1976. 17 ноября. № 46.

Фролов Г. Ю. Бондарев и Г. Бёлль // Романтизм (теория, история, критика). Казань, 1976. С. 143–155.

Дементьев В. Берег добра и правды // Комсомольская правда. 1977. 1 октября.

Штокман И. Истоки духовной силы: Заметки о прозе Юрия Бондарева // Знамя. 1977. С. 224–232.

Абрамов С. Нас было много // Правда. 1978. 8 октября.

Идашкин Ю. Корни подвига // Литературная Россия. 1979. 31 августа.

Коробов В. Наедине с книгами Ю. Бондарева // Наш современник. 1979. № 7. С. 185–187.

Бузник В. След на земле: О «нравственной философии» романа Ю.Бондарева «Берег» // Русская литература. 1979. № 3. С. 3–16.

Лейдерман Н. Испытание на человечность: О жанровой доминанте романа Ю.Бондарева // Литературная учёба. 1979. № 1. С. 114–122.

Жуков И. Испытание жизнью // Комсомольская правда. 1980. 13 декабря.

Михайлов О. Для жизни ты живёшь // Советская Россия. 1980. 30 ноября.

Вахитова Т. Нелёгкий поиск истины // Творческие взгляды советских писателей. Л., 1981. С. 238–252.

Козлов И. Ответственность: Заметки о романе Ю. Бондарева «Выбор» // Дружба народов. 1981. С. 246–252.

Козьмин М. Книга тревоги и надежды // Литературная Россия. 1981. 2 января.

Лыкошин С. Выбор поколения // Дон (Ростов-на-Дону), 1981. № 7. С. 154–157.

Михайлов А. Тайна души // Литературная учёба. 1981. № 5. С. 127–137.

Михайлов Ал. Так ли я жил?: О романе Юрия Бондарева «Выбор» // Москва. 1981. № 7. С. 197–206.

Ростовцева И. Познания героя // В мире книг. 1981. № 11. С. 54–56.

Сергеев Е. Познание истины // Литературная Россия. 1981. № 9. 27 февраля.

Соловьёва И. Расплата // Литературное обозрение. 1981. № 5. С. 47–49.

Сурков Е. Идеи и люди // Правда. 1981. 27 июля.

Чапчахов Ф. Цена выбора // Литературная газета. 1981. 1 января.

Борщаговский А. Одно сражение и вся жизнь // Бондарев Ю. Горячий снег. М.: Просвещение, 1982. С. 291–311.

Руденко-Десняк А. Выбор и путь // Дружба народов. 1982. № 5.

Щербаков К.…Не проходит бесследно // Юность. 1982. № 2. С. 74–79.

Богатко И. Истина в человеке: О творчестве Ю. Бондарева // Москва. 1983. № 10. С. 192–202.

Идашкин Ю. Решающий выбор // Советская культура. 1983. 2 июня.

Овчаренко А. От войны к миру // Наш современник. 1983. № 5. С. 163–178.

Алексеев М. Слово о друге // Москва. 1984. № 3. С. 197–198.

Богатко И. Выбор навсегда // Известия. 1984. 14 марта.

Голубков М. Художественное время… // Стиль писателя и культура эпохи. Пермь, 1984. С. 110–120.

Ершов Л. Судьба и право выбора // Огонёк. 1984. № 12. С. 10–11.

Ершов Л. Эхо войны и память сердца // Звезда. Л., 1984. № 3. С. 189–198.

Жуков И. Утро суровое, берег крутой // Комсомольская правда. 1984. 14 марта.

Журавлёв С. Ответственность памяти // Молодая гвардия. 1984. № 3. С. 255–264.

Идашкин Ю. Одержимость // В мире книг. 1984. № 3. С. 70–72.

Карпов А. Память героического поколения // Литература в школе. 1984. № 2. С. 4–12.

Карпов В. Герои живут рядом // Вечерняя Москва. 1984. 14 марта.

Коробов В. Знаки судьбы: (О ранней прозе Ю. Бондарева) // Литературная учёба. 1984. № 1. С. 130–140.

Мельник Л. О психологизме Ю. Бондарева в романе «Берег» // Из истории русской литературы и литературной критики. Кишинёв, 1984. С. 102–109.

Михайлов О. По горячему снегу // Советская Россия. 1984. 11 марта.

Голубков М. Художественное время… // Стиль писателя… Пермь, 1984. С. 110–120.

Панков А. Долгий путь познания // Знамя. 1984. Кн. 3. С. 225–230.

Быков Л. Постижение сложной ясности // Литературное обозрение. 1985. № 6. С. 24–29.

Горленко Ф. Суровая правда Победы // Русская речь. 1985. № 3. С. 44–48.

Коробов В. Вина // Наш современник. 1985. № 11. С. 167–183.

Левченко В. «Лейтенант выходит на таран» // Октябрь. 1985. № 10. С. 201–203.

Огнев В. О выборе судьбы и берегах памяти // Юность. 1985. № 2. С. 88–91.

Семёнов Г. Сила и бессилие таланта // Лит. газета. 1985. 27 февраля.

Силаев А. Эволюция темы Великой Отечественной войны в романах Ю. В. Бондарева «Берег» и «Выбор» // Они сражались за Родину: (Тезисы конференции). Кировоград, 1985.

Утехин Н. Цена выбора // Север (Петрозаводск), 1985. № 9. С. 105–114.

Федь Н. Горький вкус истины // Москва. 1985. № 10. С. 184–195.

Дедков И. Перед зеркалом, или Страдания немолодого героя // Вопросы литературы. 1986. № 7. С. 102–143.

Идашкин Ю. Оглянись во гневе // Вопросы литературы. 1986. № 7. С. 144–172.

Кузнецов М. Исповедь поколения // Кузнецов М. М. Советский роман. 1986. С. 278–307.

Ланщиков А. Живая исповедь // Москва. 1986. № 12. С. 180–188.

Силаев А. Жанрово-композиционные особенности романов Ю.Бондарева «Берег» и «Выбор» // Творческая индивидуальность писателя и литературный процесс. Вологда, 1987. С. 133–145.

Скалон Н., Игнатова Е. Антитеза «игры» и «естественность» в произведениях Ю. Бондарева // Проблемы жанра и взаимодействие литератур. Алма-Ата, 1987. С. 3–8.

Федь Н. Необычная книга, или Рождение нового жанра // Наш современник. 1987. № 5. С. 172–185.

Агеносов В. Художественный мир философских романов Ю. Бондарева // Советская литература и воспитание общественно активной личности: Межвуз. сборник научн. трудов. 1988. С. 71–91.

Горбунова Е. Проблема выбора и вины: К спорам вокруг романов Ю. Бондарева // Октябрь. 1988. № 5. С. 180–188.

Ершов Л. Огонь, мерцающий в сосуде // Звезда. 1988. № 9. С. 176–189.

Компанеец В. К берегу истины // Наш современник. 1988. № 10. С. 157–166.

Ланщиков А. Ещё раз о романе Ю. Бондарева «Игра» // Ланщиков А. Ищу собеседника. 1988. С. 347–367.

Рогощенков И. Живя взаймы: Заметки на полях романа Ю. Бондарева «Искушение» // Север (Петрозаводск), 1991. № 8. С. 138–142.

Стрелкова И. Искушения и прозрения // Литературная Россия. 1991. 5 апреля.

Федь Н. Трагическая судьба интеллигенции России: Заметки о романе Ю. Бондарева «Искушение» // Молодая гвардия. 1991. № 4. С. 247–272.

Рыбас С. Вы разрушаете Союз // Литературная газета. 1992. 11 ноября.

Алексеев М. К 70-летию Ю. В. Бондарева // Литературная Россия. 1994. 11 марта.

Лобанов М. Сокровенное // Литературная Россия. 1994. 25 марта.

Сорокин Вал. Слово, судьба и молитва // Литературная Россия. 1994. 11 марта.

Бузник В. Перечитывая заново // Литература в школе. 1995. № 3. С. 26–34.

Василенко А. Нужен ли читателю новый роман Ю. Бондарева? // Молодая гвардия. 1995. № 10.

Ореханова Г. Кто душу положил за други… // Советска Россия. 1996. 1 февраля.

Юдин В. Украденная победа // Молодая гвардия. 1997. № 2. С. 215–233.

Проханов А. Праведная пуля // Советская Россия. 1999. 30 декабря.

Сорокин В. Мудрая красота // Правда. 2000. 14–15 марта.

Щеглова Е. Нервные люди: (Рецензия на роман Ю. Бондарева «Бермудский треугольник») // Знамя. 2000. № 5. С. 226–228.

Сорокин В. Красота мудрости // Слово. 2001. № 2. С. 73–83.

Круглов Ю. Война и мир Юрия Бондарева // Слово. 2004. № 1. С. 1–5.

Вахитова Т. Поиск земли обетованной: О творчестве Ю. Бондарева // Литература в школе. 2005. № 6. С. 2–8.

Огрызко В. В бой идут одни старики // Литературная Россия. 2005. 25 ноября. С. 1, 3.

Шестинский О. Духовность военной прозы Юрия Бондарева // Патриот. 2005. № 26. С. 1, 6, 7.

Огрызко В. В бой идут одни старики // Огрызко В. Кто сегодня делает литературу в России. Вып. 1. М.: Литературная Россия, 2006. С. 51–60.

Перова Е. Повесть Ю. В. Бондарева «Батальоны просят огня» // Литература в школе. 2006. № 5. С. 31–32.

Арцибашев А. «Был ли я прав – рассудит время» // Наш современник. 2009. № 3. С. 243–250.

Круглов Ю., Смирнова Т. Человек на войне и в миру // Слово. 2009. № 1. С. 31–58.

Савельев И. Нетающий горячий снег // Слово. 2009. № 1. С. 10–30.

Арцибашев А. Юрий Бондарев: «За нами стояла Родина…» // Наша молодёжь. 2014. № 5. С. 44–45.

Замшев М. Благородный рыцарь // Литературная газета. 2014. № 10. 12–18 марта.

Ковалёва М. Стратегия именования произведений Ю. В. Бондарева: от раннего периода творчества к позднему // Science Timer: (Электронный журнал). 2014.

Огрызко В. Друзья – враги // Литературная Россия. 2014. № 9.

Тимашова Л. Поэзия «Мгновений» Бондарева // Русская словесность. 2014. № 5. С. 30–34.

Шкурат Л. Художественное слово Ю. В. Бондарева как ответ на вызовы времени // Известия Волгоградского гос. пед. университета. Волгоград, 2015.

Огрызко В. Чисто литературное поражение // Огрызко В. Советский литературный генералитет. 2018.

Бобров А. Ура тебе, наш маршал // День литературы. 2019. Март.

Голубков М. Памяти Юрия Бондарева: К вопросу о творческой репутации писателя // Профессорский журнал. Серия: Русский язык и литература. 2020. № 4. С. 2–8.

Голубков М. Слово к народу // Свой. 2020. № 9. С. 22–25.

Кожедуб А. Ушёл непобеждённым // Литературная газета. 2020. № 14. 8–14 апреля.

Замостьянов А. Батальоны просят огня // Историк. 2024. № 3. С. 64–68.

Кожемяко В. Горячий век Юрия Бондарева // Правда. 2024. 14 марта.

Колобродов А. Юрий Бондарев: накануне столетия // Сибирские огни. Новосибирск, 2024. № 3.

Куняев С. Ст. Русский писатель и офицер // Наш современник. 2024. № 3. С. 204–208.

Огрызко В. Запечатлённая война // Завтра. 2024. 15 марта.

Огрызко В. Кровь и пот войны // Учительская газета. 2024. № 3. 25 июня. С. 22–23.

Огрызко В. Настоящее искусство // Завтра. 2024. 15 марта.

Огрызко В. Неизвестный Юрий Бондарев / Беседу вёл Евг. Богачков // Интернет-портал «Литературная Россия». 2024.

Огрызко В. Оттепель в отделе критики: Как автор «Горячего снега» работал в «ЛГ» // Литературная газета. 2024. 15 марта.

Огрызко В. Убрать мрачное // Московский комсомолец. 2024. 15 марта.

Content

Вячеслав Огрызко
Юрий Бондарев

Вместо предисловия Неразгаданная скрытность

Родом из детства

«Всё сверкало, всё скрипело»

Годы в литинституте

«Очень незрелый, но растущий автор»

«Убрать из сценария мрачное»

Преодоление страха

Кровь и пот войны

«Дело это – политическое»

Жизнь и смерть

«Пьянственное недоумение»

Метод неузнаваемого героя

Забытые «49 дней»

Воздух эпохи

Под конец хрущёвской оттепели

От «заморозков» – к новому курсу

«Писатель – врач-диагностик»

Настоящее искусство

«Надо уплотнять ткань»

Свой среди чужих, чужой среди своих

«Крик растерянности и отчаяния»

В роли большого литначальника

«Неужели добра не ищет душа?»

Основные даты жизни и творчества Юрия Бондарева

Краткая библиография