Алекс Кей

Империя истребления: История массовых убийств, совершенных нацистами

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Владислав Федюшин

Научный редактор: Илья Альтман, канд. ист. наук

Редактор: Лев Данилкин

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Александра Шувалова

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Ольга Бубликова, Елена Воеводина

Верстка: Андрей Ларионов

Фотография на обложке: Andrea Olga Mantovani

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Alex J. Kay, 2021

Originally published by Yale University Press.

Published by arrangement with The Van Lear Agency

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2024

* * *

Посвящается

Валентине и Сайрусу

Все кричат: «Где был Бог?»

Я же по-прежнему вопрошаю: «Где был человек?»

ЙОЗЕФ ПЕРЛ, ВЫЖИВШИЙ В ХОЛОКОСТЕ{1}

Но даже если доказательства найдутся и кто-то из вас выживет, люди скажут, что доказательства ваши настолько чудовищны, что поверить в их подлинность невозможно.

ОХРАННИК-ЭСЭСОВЕЦ В АУШВИЦЕ{2}

Сокращения

АБ-акция – Außerordentliche Befriedungsaktion (Чрезвычайная акция по умиротворению)

BArch – Bundesarchiv (Федеральный архив Германии)

BArch-MA – Bundesarchiv-Militärarchiv (Федеральный военный архив Германии)

BdS – Befehlshaber der Sicherheitspolizei und des SD (командир полиции безопасности и СД)

BLSA – British Library Sound Archive (Звуковой архив Британской библиотеки)

дулаг – Durchgangslager (пересыльный лагерь)

EK – Einsatzkommando (айнзатцкоманда)

EM – Ereignismeldung (отчет о происшествии)

гестапо – Geheime Staatspolizei (тайная государственная полиция)

ГУЛАГ – Главное управление лагерей СССР

HLSL – Harvard Law School Library (Библиотека Гарвардской школы права)

HSSPF – Höhere(r) SS– und Polizeiführer (высший(е) руководитель(и) СС и полиции)

IMG – Internationaler Militärgerichtshof (Международный военный трибунал)

KdS – Kommandeur(e) der Sicherheitspolizei und des SD (командир(ы) полиции безопасности и СД)

ОКХ – Oberkommando des Heeres (Верховное командование сухопутных войск)

ОКВ – Oberkommando der Wehrmacht (Верховное командование вермахта)

Nbg. Doc. – Nuremberg Document (Нюрнбергский документ)

NHCM – National Holocaust Centre and Museum (Национальный центр и музей Холокоста) в Лэкстоне

НКВД – Народный комиссариат внутренних дел СССР

РСХА – Reichssicherheitshauptamt (Главное управление имперской безопасности)

СД – Sicherheitsdienst (Служба безопасности)

зипо – Sicherheitspolizei (полиция безопасности)

SK – Sonderkommando (зондеркоманда)

СС – Schutzstaffel (отряд охраны)

шталаг – Stammlager (основной лагерь для военнопленных)

USHMM – United States Holocaust Memorial Museum (Американский музей Холокоста)

Wi Fü Stab Ost – Wirtschaftsführungsstab Ost (Экономическое управление «Восток»)

Wi Rü Amt – Wehrwirtschafts– und Rüstungsamt (Управление военной экономики и вооружения (ОКВ)

Wi Stab Ost – Wirtschaftsstab Ost (Экономический штаб «Восток»)

WVHA – Wirtschafts-Verwaltungshauptamt (Главное административно-хозяйственное управление СС)

YVA – Yad Vashem Archives (Архивы Яд Вашем)

z. b.V. – zur besonderen Verwendung (особого назначения)

Примечание о географических названиях и условных обозначениях

Чтобы привести географические названия, упоминаемые в данной книге, к известному единообразию, в каждом случае я принимал тот топоним, который был в ходу к началу немецкого вторжения. Например, применительно к тем польским населенным пунктам, названия которых после немецкой оккупации в 1939 г. были изменены, я решил при первом упоминании использовать польское название, указывая в скобках немецкое: Ченстохова (Tschenstochau), Дзеканка (Tiegenhof) и так далее, а впоследствии только польское. Исключение составляют Данциг (как вольный город Данциг в период с 1920 по 1939 г.) и названия лагерей, такие как Аушвиц, Биркенау или Моновиц (как относящиеся к лагерю, а не к месту). Аналогичным образом места, которые в рассматриваемый период были частью Германии и перешли к Польше в 1945 г., называются по-немецки, а польское название указывается в скобках при первом упоминании, например Бреслау (ныне Вроцлав). Поскольку Литва, Латвия, Эстония, Беларусь и Украина во время рассматриваемых событий входили в состав Советского Союза, я использовал русскую форму всех советских географических названий: таким образом, Львов (не польское Lwów) и так далее{3}.

Поскольку термины «нацистский» и «нацисты» в период, охватываемый этой книгой, уже были широко распространены как в английском, так и в немецком языках, в ней они будут использоваться (там, где это применимо). Большинство немецких военных и парамилитарных званий заменяются эквивалентами из британской армии. Там, где эквивалента не было, они переводятся на английский язык (см. Приложение 2: Эквиваленты воинских званий на 1942 г.). Стремясь как можно более упростить книгу для восприятия, я решил помещать ссылки только в конце абзацев. Это означает, что в некоторых случаях ссылка на прямую цитату дается не сразу после самой цитаты, а в конце соответствующего абзаца. Если не указано иное, переводы мои{4}.

Благодарности

Как правило, книга – работа совместная, даже если автор у нее один; эта книга не является исключением. Ряд друзей и коллег любезно прочитали одну или несколько черновых глав на разных стадиях ее написания и внесли полезные предложения по улучшению: Пол Бартроп, Йохен Бёлер, Роберт Герварт, Геррит Хохендорф, Мартин Холлер, Юлиана Краузе, Мартин Лак, Стефан Ленштедт, Петер Либ, Даррен О'Бирн, Райнхард Отто, Хеннинг Пипер, Джефф Резерфорд, Бен Шепард, Кристиан Стрейт, Клеменс Улиг и Ульрике Винклер. Я благодарен всем им за уделенное время и опыт. Николас Терри проявил редкое благородство, прочитав весь черновик и предоставив обширный отзыв, основанный на глубоком знании соответствующей научной литературы и историографических дискуссий на нескольких языках. Я глубоко признателен ему. Кроме того, я благодарен двум анонимным рецензентам за их подробные и конструктивные отзывы, а также Давиду Штаэлю, Рольфу Келлеру, Талю Брутманну и Олегу Бейде за помощь с иллюстративным рядом. Германскому историческому институту в Москве и Мемориальному центру Холокоста в Будапеште я признателен за приглашения выступить с докладами по темам, затронутым в книге, на конференциях в сентябре и ноябре 2020 г. соответственно.

Особую благодарность я выражаю управляющему директору и директору издательства Йельского университета в Лондоне Хизер Маккаллум, чей положительный ответ на мою первоначальную идею открыл мне путь к написанию книги. С тех пор она с энтузиазмом направляла и поддерживала процесс от начала до конца. Я искренне благодарен Марике Лисандру, Рейчел Лонсдейл, Перси Эджелер и всем остальным сотрудникам Йельского университета, работавшим над книгой, за их терпение и внимание к деталям в процессе публикации. Было очень приятно работать со всей командой. Также я благодарен редактору Роберту Шору за «легкую руку» при правке моей рукописи. Здесь я снова хочу поблагодарить Бена Шепарда, который первым порекомендовал мне Йель в качестве издателя и познакомил меня с Хизер.

Благоприятная и вдохновляющая рабочая атмосфера, которую обеспечивали мои коллеги по кафедре военной истории / культурной истории насилия на историческом факультете Потсдамского университета, служит хорошим доказательством того, что немецкая академическая наука остается полем доброжелательного сотрудничества, где приветствуется широта взглядов. Весьма полезными и перспективными в интеллектуальном плане оказались те дискуссии со студентами на занятиях по геноциду, Холокосту и массовому насилию в Германии, которые я веду в Потсдаме с 2017 г. В более личном плане здесь представляется уместная возможность поблагодарить моего отца Эдди за все наши долгие беседы. Последние этапы написания книги проходили в условиях пандемии COVID-19. Этот исторический поворот событий более, чем когда-либо, требовал, чтобы в доме ощущалась атмосфера доброты и заботы. Ее, как всегда, обеспечили Валентина и Сайрус. Им обоим я бесконечно благодарен.

Берлин – Потсдам, март 2021 г.

Введение

Вторая мировая война – самый смертоносный военный конфликт в истории на сегодняшний день. Причиной тому не только огромное количество погибших военных, но и ее тотальный характер, при котором некоторые воюющие стороны под прикрытием войны пользовались возможностью уничтожать целые этнические и социальные группы – не потому, что жертвы что-то сделали, но вследствие того, какими они представлялись убийцам. В первую очередь это относится к нацистской Германии – главному агрессору. Действительно, если считать только гражданское население и других некомбатантов, в рамках целенаправленной политики массовых убийств нацисты истребили около 13 млн человек: почти все они были убиты в годы войны, с 1939 по 1945 г., а подавляющее большинство – с середины 1941 г. по весну 1945 г., то есть всего за четыре года. Эти программы систематических убийств и их жертвы и являются темой настоящей книги.

Видимо, впервые все основные группы жертв – от десяти тысяч человек и больше – будут рассматриваться вместе: евреи и неевреи, жители Восточной и Западной Европы, Германии и других стран. К этим жертвам относятся жители Германского рейха – и позднее оккупированных территорий – с отклонениями в умственном и физическом развитии; польские правящие классы и элита; евреи по всей Европе; пленные и безоружные солдаты Красной армии; советское городское население; гражданское население преимущественно сельских районов, ставшее жертвой превентивного террора и репрессий, особенно в Советском Союзе, Югославии, Греции и Польше; а также цыганское население Европы.

При всех различиях этих жертв, а зачастую и способов их убийства у них есть нечто общее. Неслучайно все эти семь основных нацистских программ массовых убийств проводились в годы войны. Объединение жертв в различные группы тесно связано с военным конфликтом. Хотя каждая из программ массовых убийств имела расовый (и расистский) компонент, центральное место в обосновании выбора этих групп занимала логика войны, поскольку нацистский режим так или иначе считал их потенциальной угрозой способности Германии воевать и в конечном итоге победить в войне за гегемонию в Европе. Это мнение обосновывалось и оправдывалось нацистским расовым мышлением, поэтому трудно, если не невозможно, отделить немецкую стратегию военного времени от геноцидной расовой политики нацистов. На самом деле можно даже утверждать, что в случае с Германским рейхом геноцид как таковой и политика массовых убийств в целом представляли собой форму ведения войны. Инвалиды в Германии рассматривались как угроза здоровью и жизнеспособности немецкой нации в военное время, а инвалиды на оккупированных территориях – как конкуренты в борьбе за еду и жилье; польские правящие классы и элиты уничтожались как базовые носители польской национальной идентичности и потенциальный очаг сопротивления немецкой оккупации; евреи – как предполагаемые зачинщики революций и закулисные кукловоды, повсеместно рассматривались как угроза самому существованию немецкого народа; советские военнопленные и городские жители считались прямыми конкурентами немецких войск и тыла в борьбе за ценные продовольственные ресурсы; сельское население Восточной и Юго-Восточной Европы подозревалось в пособничестве партизанам; рома – как кочевые, так и оседлые – рассматривались как потенциальные шпионы и в целом фактор дестабилизации германского тыла.

В силу самой природы этого переплетения войны и истребления различные направления нацистских массовых убийств имеет смысл изучать вместе, а не изолированно. Конечно, это вынуждает пойти наперекор логике большинства исследований по данной теме и рассматривать геноцид европейских евреев в одном ряду с другими нацистскими кампаниями массовых убийств. Некоторые ученые отвергают саму мысль о том, что Холокост можно анализировать в каких-либо более широких рамках. Например, по словам Саула Фридлендера, «абсолютный характер одержимости нацистов антисемитизмом не позволяет включить истребление евреев не только в общий контекст нацистских преследований, но даже в более широкие аспекты современного идеологического и политического поведения, такие как фашизм, тоталитаризм, экономическая эксплуатация и так далее». Не соглашусь. Интегративный подход к нацистским массовым убийствам ни в коей мере не противоречит мнению (которого придерживаюсь и я), что Холокост был беспрецедентным явлением не в последнюю очередь в силу своей всеобъемлющей и систематической природы. Напротив, можно утверждать, что Холокост был беспрецедентным явлением, и одновременно рассматривать его как часть более широкого процесса демографического конструирования и расового очищения, проводимого нацистским режимом сначала в самой Германии, а затем, по мере обострения войны и расширения нацистской империи, на каждой из территорий, оккупированных немецкими войсками{5}.

Сегодня, спустя более чем семьдесят пять лет после рассматриваемых событий, имея в своем распоряжении множество исторических исследований, мы можем видеть, до какой степени систематическими являлись совершенные нацистами массовые убийства. Однако преступники в большинстве своем – за исключением тех, кто занимал при нацистском режиме руководящие посты, – были, надо полагать, весьма атомизированы и имели в лучшем случае лишь смутное представление о своей роли в огромной машине убийств, а также о масштабах и подлинном характере общеевропейской программы нацистов, касающейся расовой чистки. Согласно принятым оценкам, в массовых убийствах европейского еврейства принимали непосредственное участие от 200 000 до 250 000 немцев и австрийцев – преимущественно (хотя и не исключительно) мужчин. Эта цифра включает только тех, кто напрямую участвовал в убийстве евреев, и не учитывает прочих сопутствующих преступлений вроде кражи их имущества. Если считать всех, кто выполнял в механизме уничтожения те или иные функции, то общая цифра превысит 500 000 человек только в отношении Холокоста; гораздо большее число людей было вовлечено в политику массовых убийств, направленную на другие группы жертв{6}.

Исполнители нацистских массовых убийств были рассредоточены по целому ряду государственных и партийных учреждений. Некоторые из этих организаций участвовали в нескольких программах уничтожения, порой одновременно. Например, канцелярия фюрера предоставила персонал для убийства психиатрических пациентов и отравления газом польских евреев в ходе операции «Рейнхард». СС и полиция играли центральную роль в массовых убийствах рома, душевнобольных и евреев на оккупированных территориях. Вермахт принимал непосредственное участие в уничтожении польской элиты, геноциде сербских и советских евреев и цыган, организации смертельного голода для пленных красноармейцев и советского городского населения, а также в жестоких антипартизанских операциях в Восточной и Юго-Восточной Европе. Учитывая весь диапазон нацистских программ массовых убийств, можно сказать, что фактически военнослужащие вермахта составляли большинство лиц, ответственных за крупномасштабные преступления, совершенные Германским рейхом. Во время Второй мировой войны в вермахте служили 18 млн человек, 10 млн из которых в тот или иной период с 1941 по 1944 г. были задействованы в войне против Советского Союза, и в этом случае немецкий образ ведения войны и управления целиком строился на насилии и в невиданных масштабах сеял смерть и страдания. Среди развернутых на Восточном фронте дивизий вермахта тех, что не совершали военных преступлений, было немного. Кроме того, в нацистских акциях массового уничтожения людей участвовало значительное количество местных коллаборационистов, особенно в некоторых частях Восточной Европы. В отличие от других подобных исследований, настоящая книга не реконструирует картину насилия, совершенного представителями нескольких наций на определенном географическом пространстве, но фокусируется главным образом на самой крупной как в плане ее собственной численности, так и в плане количества ее жертв группе исполнителей нацистских массовых убийств: немцах (гражданах рейха и этнических) и австрийцах{7}.

Если шесть лет войны задают временную и контекстуальную структуру этой книги, то понятие «массовые убийства» предлагает концептуальные рамки ее содержания – отсюда и намеренное использование его в названии: когда сотни тысяч или даже миллионы гражданских лиц и других некомбатантов погибают не в результате природных катастроф, непредвиденных эпидемий или лишений в целом, а напрямую в результате сознательных и умышленных действий других людей, невозможно отрицать, что речь идет о массовом убийстве. Вслед за социологом Янгом Су (Yang Su) я определяю массовое убийство как «преднамеренное убийство значительного числа членов какой-либо группы (в качестве группы и ее членов, определяемых исполнителем) некомбатантов». В книге, посвященной массовому, одностороннему уничтожению человеческих жизней в ряде операций, спланированных, инициированных и проведенных одним государством и его институтами, понятие «массовое убийство» кажется более предпочтительным, чем ряд альтернативных терминов. Например, оно шире, чем «геноцид», и поэтому охватывает все семь рассмотренных здесь программ. Оно также менее эмоционально нагружено, менее спорно политически и менее зависит от конкретных юридических интерпретаций{8}.

Согласно Конвенции о предупреждении преступления геноцида и наказании за него, которая была принята Генеральной Ассамблеей ООН в декабре 1948 г. и вступила в силу в январе 1951 г., этот термин распространяется на любые «действия, совершаемые с намерением уничтожить, полностью или частично, какую-либо национальную, этническую, расовую или религиозную группу как таковую». Естественно, дипломаты, юристы, историки и другие деятели сыграли свою роль в оформлении дебатов и самой терминологии уже постфактум. Как известно, термин «геноцид» был введен только в 1944 г. польско-еврейским юристом Рафаэлем Лемкином в его книге «Правление государств "Оси" в оккупированной Европе» (Axis Rule in Occupied Europe), и лишь год спустя он был использован в обвинительном заключении против главных немецких военных преступников в Нюрнберге. При этом следует помнить, что на самого Лемкина произвели глубокое впечатление история истребления армян Османской империей в 1915 г. и в особенности массовые убийства в оккупированной нацистами Европе; если бы ему не удалось (с трудом) избежать немецкого плена, Лемкин сам мог бы стать жертвой проекта уничтожения – либо в качестве европейского еврея, либо как представитель польской элиты{9}.

Определение, предложенное Конвенцией ООН о геноциде, представляет собой неизбежный дипломатический компромисс, оказавшийся приемлемым для максимально возможного числа подписантов. В частности, в качестве критериев для включения в список потенциальных жертв была отвергнута политическая и социальная принадлежность. По этой и другим причинам многие ученые ставят под сомнение ценность определения ООН для понимания природы геноцида. Более того, слишком частое использование этого термина с конца 1990-х гг. привело к его девальвации; слово «геноцид» практически превратилось в синоним массового насилия. Поэтому для полноценного понимания этого преступления нам нужно не только юридическое, но и дополняющее его научное определение. Так, среди ученых складывается консенсус относительно того, что объективных критериев групповой принадлежности не существует: скорее группа жертв очерчивается самими преступниками. Жертвы необязательно должны принадлежать к той или иной «национальной, этнической, расовой или религиозной группе», чтобы подвергнуться категоризации, избавиться от которой у них нет возможности; достаточно – и этот фактор даже является решающим – того, что жертв в целевую группу включают преступники. Однако, несмотря на достигнутый скромный прогресс, до сих пор так и не выработано единого мнения о применимости этого термина к конкретным случаям массового насилия, поэтому геноцид остается «по существу спорным понятием»{10}.

Некоторые ученые используют вместо понятия «геноцид» термин «массовое убийство», означающий «убийство (или уничтожение другими способами) членов группы без намерения уничтожить всю группу либо убийство большого количества людей без акцента на принадлежность к группе». Подход, применяемый в данной книге, отличается тем, что массовые убийства и геноцид не рассматриваются как взаимоисключающие понятия. Геноцид – очень специфический вид массового убийства. Намерение «уничтожить группу» является решающим компонентом, отличающим его от других форм массовых убийств. По сути своей геноцид – это исторический процесс, имеющий отношение к воспроизводству группы. Следовательно, для нашего понимания этого преступления жизненно важен гендер: процесс уничтожения навсегда подрывает выживание группы-жертвы. Таким образом, при точном и последовательном использовании этого понятия геноцид по-прежнему заслуживает свое место в концептуальном, аналитическом и лингвистическом арсенале историка. Концепция массовых убийств используется здесь как способ дополнить, а не вытеснить концепцию геноцида. Поэтому в этой книге термин «геноцид» по-прежнему употребляется там, где он применим, при этом автор не пытается подогнать под него все программы массовых убийств. Поскольку данная книга не посвящена сравнительному изучению геноцида, мы остановимся на этом кратком обсуждении концепции геноцида и не будем рассматривать ее более развернуто{11}.

Увязнув в спорах о терминологии и ее использовании, легко упустить из виду сами события и их контекст. Несмотря на то что эти споры необходимы, поскольку помогают нам понять сходства и различия между отдельными случаями массовых убийств, поощряемых государством, мы должны следить за тем, чтобы не искажать факты в угоду теории, и вместо этого, наоборот, привести нашу теорию в соответствие с фактами. Естественно, между различными рассматриваемыми здесь нацистскими кампаниями убийств были существенные различия, но для понимания природы этого беспрецедентного истребления людей наиболее важно то, что их объединяет: каждая из групп-жертв в той или иной мере рассматривалась нацистским режимом как потенциальная угроза способности Германии успешно вести войну за гегемонию в Европе. По этой и другим причинам они систематически становились мишенью и – несмотря на их статус гражданских лиц и/или некомбатантов – целенаправленно уничтожались в массовом масштабе в рамках широкой военной стратегии Германии.

Кроме того, нацисты рассматривали войну и завоевания как средство, которое позволит после окончательной военной победы провести новые волны массовых убийств. На случай победы Германии во Второй мировой войне уже существовали планы насильственных акций, масштабы которых значительно превосходили все, что произошло в действительности. Другими словами, утопические планы нацистской Германии в целом подразумевали куда более высокий уровень насилия, чем уже достигнутый. Приведем лишь один пример: так называемый Генеральный план «Ост» (Generalplan Ost), разрабатывавшийся между началом 1940 г. и серединой 1942 г. минимум в четырех вариантах, предусматривал долгосрочную германизацию значительных территорий в Восточной Европе и изгнание более чем 30 млн славян в Западную Сибирь; сюда включались 80–85 % всех поляков, 65 % западных украинцев и 75 % белорусов в зоне колонизации. Те представители местного населения, которым разрешалось остаться в зоне колонизации, должны были оказаться низведенными до статуса рабов своих новых немецких хозяев. Эта разница между случившимся в реальности и гораздо более далекоидущими планами – одно из нескольких принципиальных отличий немецкого насилия{12}.

Ни один другой режим в истории XX в. не обрекал совершенно осознанно людей на гибель с такой интенсивностью и в таких масштабах, как режим Адольфа Гитлера и национал-социалистов. Голодная смерть десятков миллионов людей в 1958–1962 гг. в результате проведенного Мао Цзэдуном знаменитого эксперимента по социальной инженерии, «Большого скачка», не была преднамеренной (хотя того же нельзя сказать об убийствах, совершенных, пусть и в гораздо меньших масштабах, в период китайской «культурной революции» 1966–1971 гг.). Вопреки получившим широкое распространение раздутым оценкам, почти за тридцать лет власти Сталина в Советском Союзе число жертв массовых целенаправленных убийств составило около миллиона человек – видимо, это одна тридцатая часть от общего числа убитых нацистским режимом за значительно более короткий промежуток времени – всего за двенадцать лет (при этом подавляющее большинство было уничтожено за шесть лет войны). Конечно, цифра по Советскому Союзу не включает примерно шесть миллионов человек, умерших от голода в 1932–1933 гг., более половины из которых жили в Советской Украине; они оказались жертвами преступного небрежения и безответственности режима, однако нет никаких свидетельств того, что они были жертвами именно преднамеренной политики уничтожения (здесь бросается в глаза контраст с тем, как Германия морила голодом жителей советских городов и пленных красноармейцев начиная с 1941 г.){13}.

Однако все не сводится к цифрам – для людей, о которых идет речь, уникальна каждая смерть. Тем не менее в намерениях преступников четко прослеживается фундаментальное различие. Нацисты не просто мирились с массовой гибелью людей в попытках достичь какой-либо другой цели, но уничтожение миллионов и было их целью; они систематическим образом осуществляли запланированное, чего, за некоторыми исключениями, не делал ни один другой режим. Советская сеть лагерей принудительного труда в рамках системы ГУЛАГа в некоторых отношениях напоминала систему концентрационных лагерей при Гитлере, но ничего похожего на нацистские лагеря смерти не существовало ни в сталинском Советском Союзе, ни в маоистском Китае. Из 18 млн заключенных, прошедших через систему ГУЛАГа с 1930 по 1953 г., когда умер Сталин, погибли около 1,6 млн. Такое количество погибших во многом объясняется длительным существованием системы ГУЛАГа; однако, как показывает сам процент смертей среди заключенных, общего плана их уничтожения не существовало. Стоит обратить внимание и на другие различия. В нацистской Германии в кампаниях массовых убийств принимало непосредственное участие гораздо большее число преступников, чем в сталинском СССР, где подобные операции проводились почти исключительно карательным аппаратом, главным образом силами НКВД. Массовое убийство детей нацистским режимом особенно наглядно демонстрирует различия между режимами. Ничего аналогичного преднамеренному и беспощадному убийству миллионов детей нацистами нельзя обнаружить ни в одной кампании массовых убийств XX в. За очевидным исключением истребления польской интеллигенции и убийства посредством голода пленных красноармейцев, уничтожение детей в огромных масштабах (и часто в непропорционально большом количестве по сравнению со взрослыми жертвами) было характерной чертой всех программ массовых убийств, рассмотренных в этой книге{14}.

Очевидно, что у массовых убийств 1939–1945 гг. была своя предыстория. Что заставило национал-социалистов (самое радикальное политическое движение, приходившее к власти за всю историю Европы эпохи модерна) поверить, что они имеют право уничтожить такое количество людей? Они были убеждены, что некоторые группы людей с определенными характеристиками (религиозными, культурными, расовыми или физическими) в силу своей природы стоят ниже других. Конечно, этот тезис выдумали никоим образом не сами национал-социалисты. Однако в их случае эта расистская идеология вошла в резонанс с крайней формой этнического национализма, направленного не только вовне, но и внутрь – будь то против политических противников или людей, считавшихся антисоциальными или ленивыми, вроде цыган синти и рома, а в особенности против евреев, – и с радикальным желанием преобразовать общество в соответствии со своим видением. Таким образом, конечной идеологической целью нацистского движения было обеспечение гегемонии того, что оно полагало очищенным, расово высшим национальным и этническим сообществом. Мысль отвергнуть нацистскую идеологию как заведомо абсурдный продукт параноидального бреда, псевдонауки и «кризиса смыслов» заманчива. Однако, с точки зрения тех, кто ее создавал и пропагандировал, нацистская расовая доктрина отнюдь не была иррациональной. В контексте войны национал-социалисты разработали свою собственную неумолимую логику массовых убийств{15}.

Хотя у идеологии национал-социализма было много истоков и влияний, одновременно она являлась плодом конкретных обстоятельств. Замедленное, или запоздалое, формирование в Германии национального государства повлияло на германские представления о гражданстве и принадлежности к нации. Ключевым оказывается тот факт, что идея нации появилась здесь раньше единого государства. Немецкие представления о неизменной национальной территории могли сформироваться только после объединения Германии в 1871 г. Запаздывая также и в качестве колониальной державы, Германия в гонке за колониями значительно отставала от своих основных европейских соперников – Великобритании и Франции. Поэтому зарубежные немцы, проживающие в далеких странах, стали для этнонационалистических (völkisch) настроений основной референтной точкой: немецкие колонии были сравнительно невелики – особенно для того, чтобы использовать эти территории как эмоциональную «опору» для нации. Таким образом, этнокультурная идея нации рассматривалась и использовалась как способ компенсировать политическую слабость государства. За военным крахом и капитуляцией в Первой мировой войне последовала не только конфискация тех колоний, которые Германии удалось приобрести с 1884 г., но и отсечение значительной территории и проживающих там немецких граждан от самого национального государства. Именно в этом контексте произошла радикальная этницизация, приведшая к тому, что пышным цветом расцвела этнонационалистическая концепция гражданства, которая в свою очередь стала инструментом ревизионистской политики{16}.

Ключ к пониманию и объяснению того, как в рамках нацистской идеологии воспринимались общество и порождаемое им насилие, можно найти в Первой мировой войне, ее итогах и, прежде всего, в восприятии обществом этого опыта. По словам Себастьяна Хафнера, одного из самых проницательных исследователей национал-социализма, оказавшихся свидетелями этого явления, военные годы задним числом стали «позитивной основой нацизма». Сразу же после окончания Первой мировой войны были определены козлы отпущения за поражение, это привело к появлению мифа об ударе в спину (Dolchstoßlegende) – предательстве евреев, коммунистов и пацифистов в тылу. Поражение – и такое его объяснение, предложенное правыми, – породило травматический страх перед внутренней нестабильностью во время войны и кризиса. Само постоянное муссирование кризиса 1918 г. наталкивало на мысль, что его повторения следовало избежать любой ценой. Для этого нужны были превентивные радикальные меры. Все, что считалось необходимым, полагалось также и законным. Потому в военное время следовало удалить и уничтожить всех реальных и потенциальных врагов (идеологических противников, расово нежелательных лиц, тех, кого считали непродуктивными, никчемными или обузой, а также других потенциальных диссидентов). Это нужно было, с одной стороны, чтобы предотвратить повторение поражения и беспорядков 1918–1919 гг. (уличные бои в Берлине, Мюнхене и Рурской области; попытки создания советских республик и жестокое их подавление; борьба фрайкоровских крайне правых военизированных формирований с большевиками и националистами в странах Балтии), а с другой – чтобы очистить и укрепить немецкое общество и впоследствии Европу во главе с Германией в ее проекте строительства национал-социалистической утопии{17}.

Национал-социалистическая Германия могла опираться также и на неоспоримо существовавшую традицию летального насилия против беззащитных людей, восходящую по меньшей мере к колониальным войнам первого десятилетия XX в. В 1904–1907 гг. исповедовавшие сугубо расистские взгляды немецкие колониальные власти и войска убили или спровоцировали смерть от 70 000 до 100 000 человек в Германской Юго-Западной Африке (ныне Намибия). Против женщин и детей проводились военные операции, людей сгоняли в пустыню Омахеке, а мужчин морили голодом в лагерях для заключенных, созданных для порабощения народов гереро и нама. Примерно в то же время подавление восстания Маджи-Маджи в Германской Восточной Африке (ныне Танзания, Бурунди и Руанда) привело к смерти около 100 000 человек. Несмотря на то что немецкие колониальные зверства – явление не уникальное, они тем не менее были одними из самых страшных для своего времени. В годы Первой мировой войны от голода умерли более 70 000 пациентов немецких психиатрических больниц. Это произошло в результате сокращения ежедневного продовольственного пайка в пользу тех членов общества, которые считались более продуктивными или ценными в военное время. В Бельгии и Франции с августа по октябрь 1914 г. регулярные немецкие войска в ходе массовых казней убили около 6500 мирных жителей по подозрению (по большей части беспочвенному) в участии в партизанских атаках. Конечно, провести прямую линию от Африки к Аушвицу нельзя. Однако, несмотря на очевидное отсутствие непрерывности (до 1933 г. массовое насилие против одновременно нескольких групп-жертв было редкостью и лишь немногие среди жертв массовых убийств были евреями) между колониальными временами, Первой мировой войной и нацистским режимом, очевидно, существовали и важные преемственные связи. Подобные прецеденты впоследствии служили точкой отсчета, и национал-социалисты смогли использовать этот опыт при планировании и совершении массовых убийств уязвимых внутренних и внешних групп{18}.

Несмотря на преемственность между немецкими колониальными зверствами и ужасами нацистской эпохи, любое отнесение Холокоста – самой всеобъемлющей и беспощадной среди всех нацистских кампаний массовых убийств – к категории «колониального геноцида» весьма проблематично. Колониальный расизм – идеология превосходства; антисемитизм – идеология неполноценности. Это немцы ощущали себя неполноценными по отношению к евреям. Евреи, жившие в Пруссии в XIX в., а с 1871 г. – в Германском рейхе, с необычайным успехом использовали новые возможности, открывшиеся перед ними в результате отмены правовой дискриминации. Еще более эмансипировались они благодаря своей трудовой этике и той роли, которая отводилась в их обществе образованию и обучению. В 1886 г. в Пруссии доля школьников-евреев, получивших образование на уровне выше начальной школы, составляла 46,5 %. Аналогичный показатель для нееврейских детей составлял всего 6,3 %. К 1901 г. эти цифры возросли до 56,3 и 7,3 % соответственно. Эмансипация евреев (и более широкая политическая эмансипация среднего класса) была плодом идей Просвещения. Нацисты отвергали евреев не в последнюю очередь потому, что отрицали модернизационные силы Просвещения с его идеалами развития и прогресса. Уже одно это должно подсказать нам, что Холокост был чем-то принципиально иным, чем, например, геноцид гереро и нама в Германской Юго-Западной Африке. В своей произнесенной 1 апреля 1933 г. речи под названием «Против россказней мирового еврейства о жестокостях» рейхсминистр пропаганды Йозеф Геббельс выразил антипатию нацистов к мышлению эпохи Просвещения и идеям, вдохновившим Французскую революцию 1789 г.:

Мы хотим избавиться от идеологии либерализма и преклонения перед личностью и заменить их чувством общности, которое вновь охватит всю нацию и вновь приведет в согласие и подчинит интересы личности общим интересам нации. Таким образом, 1789 год будет вычеркнут из нашей истории.

Немецкие евреи оказались одними из крупнейших бенефициаров Просвещения, которое позволило им наконец вырваться из замкнутого мира гетто и воспользоваться возможностью продемонстрировать свои способности{19}.

Идеология и пропаганда национал-социалистов ясно показывает, что они ощущали себя ниже евреев, а вот на славян смотрели совсем иначе. Для нацистов славянские народы: чехи, поляки, русские и другие – сами по себе были примитивными, отсталыми и пассивными «недочеловеками», которые представляли угрозу только тогда, когда во главе их стояли предположительно хитрые и коварные евреи – как в случае с большевиками, которых национал-социалисты считали прихвостнями «международного еврейства». В рамках такого рода мировоззрения славяне являются лишь расходным материалом и региональным препятствием на пути расширения немецкого могущества, однако не представляют реальной опасности для немцев сами по себе. Евреи же, напротив, изображались как враг номер один и глобальная угроза самому существованию немецкого народа. В то время как славянские массы считались пригодными в лучшем случае для того, чтобы поработить их, евреев нацисты наделяли властью: те якобы были вождями и революционерами, из-за кулис управлявшими покорными марионетками. Однако уравнивать политику нацистской Германии по отношению к славянам с колониальным насилием имперской Германии можно лишь до известной степени: концепции развития, непрямого правления и взращивания местных «элит», присущие позднему европейскому колониализму, полностью отсутствовали в политике нацистов в Восточной Европе{20}.

Отставание Германии в колониальной гонке, поражение 1918 г. и утрата не только заморских владений, но и территорий рейха на севере (отошедших к Дании), востоке (к Польше и Чехословакии) и западе (к Франции и Бельгии) породили в немецком обществе индивидуальный и коллективный комплекс неполноценности. Его отличительными чертами были ресентимент, узколобость и беспредельная жажда статуса и признания – все это было характерно для будущих нацистских преступников. Поэтому неудивительно, что последующее насаждение нацистским режимом настоящей культуры враждебности и бессильной зависти нашло широкий отклик у населения в целом. Амбиции и жажда признания преступников усиливались и, что немаловажно, оправдывались нацистской идеологией и верой в принадлежность к «высшей расе». Эта идеологическая вера убеждала их в том, что карьерный рост, статус и признание, к которым они стремились, были тем, что причиталось им просто по праву рождения; они полагали, что имеют право на успех и власть. Идеология и эгоизм взаимно подкрепляли друг друга. Это чувство превосходства позже проявилось прежде всего в политике и отношении Германии к «славянским недочеловекам» в оккупированной Восточной Европе – сердце нацистской империи – начиная с 1939 и особенно с 1941 г.{21}

Поражение 1918 г. всегда было центральной точкой отсчета нацистского движения. Национал-социалистическому режиму свойственно было радикализировать любую политику перед лицом угрозы и зачастую не останавливаться ни перед чем для достижения своих целей. Это ни в коем случае не означает, что нацистское насилие оказалось лишь реакцией на реальную внешнюю опасность. Насилие с самого начала было неотъемлемым и важным компонентом нацистской теории и практики. Уличные бои на закате веймарской эпохи; террор, сопровождавший укрепление власти нацистов в Германии в 1933 и 1934 гг.; насилие над евреями, развернувшееся в провинциях в предвоенные годы; расширение системы концентрационных лагерей и тюрем, погромы ноября 1938 г. – вот лишь несколько примеров проявления этой тенденции задолго до того, как Германия начала агрессивную войну против Польши и развязала Вторую мировую войну. Централизованное уничтожение пациентов психбольниц началось почти сразу после того, как немецкие войска захватили Польшу. Оно не было реакцией на некую реальную и неизбежную опасность, которую представляли собой психически больные в военное время; нет, нацисты устраняли то, что воспринималось ими как потенциальная угроза, приступая к реализации программы расовой чистки и применяя уроки, извлеченные из опыта 1914–1918 гг. Конечно, при возникновении реальной угрозы резко обострялась и политика – так, например, в начале лета 1941 г. в ответ на замедление военной кампании против Советского Союза были радикализированы антиеврейские меры. Это поведение прямо соответствовало убежденности нацистов в том, что единственный способ справиться с трудностями – это повысить ставки и еще более ужесточить свой подход. Только так, по их мнению, можно было избежать повторения 1918 г.

Как уже было отмечено выше, шесть лет войны задают фон нацистским массовым убийствам и, в свою очередь, данному историческому повествованию, которое в целом использует хронологический подход к событиям. В первой части рассматривается период с лета 1939 г. по лето 1941 г., а вместе с ним убийства людей с умственными и физическими отклонениями в Германском рейхе и на аннексированных польских территориях, а также уничтожение польских правящих классов и интеллигенции. Вторжение Германии в Советский Союз летом 1941 г. ознаменовало собой фундаментальное изменение как масштабов, так и систематичности нацистского массового насилия. Впервые – и это произошло уже в самом начале военной кампании – безудержные и откровенно идеологические массовые убийства евреев и других расовых и политических противников стали рутиной. Соответственно, вторая часть охватывает период с лета 1941 г. по весну 1942 г.; в ней фокус сделан на оккупированных советских территориях; отдельные ее главы посвящены массовым убийствам советских евреев, душевнобольных и рома; организации условий для вымирания от голода значительной части советского городского населения; массовой смертности пленных красноармейцев, а также превентивному террору и репрессиям против сельского гражданского населения. Представляется уместным включить в эту вторую часть рассказ о судьбе сербских евреев (мужского пола), поскольку они подверглись систематическому уничтожению параллельно с советскими евреями. Аналогичным образом вторжение Германии в Советский Союз стало поворотным пунктом и в антипартизанской войне в Сербии; ее жертвы тоже будут рассматриваться во второй части. Глава о превентивном терроре и репрессиях также выходит за рамки весны 1942 г. и включает в себя жертвы в Греции: представители гражданского населения часто погибали там по тем же причинам, что и их советские и югославские товарищи по несчастью.

В третьей части рассматривается прочее время войны, то есть период с весны 1942 г. по весну 1945 г. Она начинается с двух глав, посвященных геноциду европейских евреев в лагерях смерти в Хелмно и Аушвице-Биркенау в ходе операции «Рейнхард». Вторая из них включает подраздел о принудительной эвакуации узников концлагерей на заключительном этапе войны, широко известной как «марши смерти». Следующие две главы тоже начинаются там, где заканчиваются предыдущие: в первой из них рассматривается распространение депортаций и убийств рома на прочие оккупированные Германией территории, а во второй – децентрализованные убийства больных в психиатрических лечебницах и концентрационных лагерях Германского рейха, которые проводились вплоть до безоговорочной капитуляции Германии в мае 1945 г. В последней главе третьей части мы возвращаемся к теме убийств гражданского населения в рамках репрессий и так называемых «операций по умиротворению», однако на этот раз фокусируемся на городском населении Польши, в частности на огромных потерях среди мирных жителей во время и после подавления Варшавского восстания в конце лета и начале осени 1944 г. В заключительной главе предлагается объяснение тому, что двигало сотнями тысяч преступников и как мы можем объяснить их действия.

Предупреждение: некоторым читателям эта работа может показаться тяжелой. С учетом подзаголовка – «История массовых убийств, совершенных нацистами» – такого рода заявление, наверное, звучит банально или выглядит вовсе ненужным. Однако я действительно не уклонялся от того, чтобы представить события во всех их тягостных подробностях. Моей целью не было шокировать читателя или преподнести ему сенсацию. Напротив, стерильная версия этих событий всего лишь сделала бы их более абстрактными; пришлось бы отказаться от реализма и точности в угоду «приятности». Вместе с тем мы ощущаем моральное обязательство по отношению к убитым: рассказать их историю как можно более достоверно. Я широко использую свидетельства выживших и других жертв; надеюсь, что в какой-то мере это поможет вернуть им голос и обеспечить отношение к ним как к отдельным людям, а не к цифрам статистики. Если чтение этой книги покажется вам эмоционально тяжелым, представьте на мгновение, насколько тяжелее было жертвам переживать описанные в ней события.

Часть I

Лето 1939 г. – лето 1941 г.

Глава 1

Умерщвление психиатрических больных в Третьем Рейхе и Польше

Первая мировая война стала поворотным моментом для немецкой психиатрии как профессии. Многие врачи сетовали на то, что миллионы здоровых молодых мужчин погибли на поле боя, тогда как менее крепкие физически и, соответственно, годные к службе остались дома и выжили, что пагубно подействовало на немецкую нацию. Сторонники этой теории сознательно игнорировали смерть по меньшей мере 70 000 пациентов немецких психиатрических больниц от голода и сопутствующих болезней в 1914–1918 гг. То была не централизованная и спроектированная программа убийств, а скорее непреднамеренный результат сокращения повседневного рациона беззащитных психиатрических пациентов и преобразования многих клиник в военные госпитали. Как широкая общественность, так и профессионалы в области психиатрии приняли эти меры как необходимую жертву военного времени{22}.

Поражение в Первой мировой войне и огромные потери, особенно молодых и здоровых людей, вызвали в послевоенной Германии жаркие дебаты о правомерности уничтожения предположительно «ненужных» людей. Эти споры – или скорее поиски способов оправдать эту правомерность – были симптомом начавшейся переоценки общепринятых ценностей гуманизма. Война привела к тому, что тревога о судьбе коллектива заняла место прав и ценностей отдельного человека. Хотя концепции евгеники и расовой гигиены разрабатывались не только в Германии, но и в других странах, принявших участие в войне, таких дебатов все же не было, так что уже здесь мы можем усмотреть особую радикализацию Германии. Даже в нейтральной Швеции, которая первой в 1922 г. создала институт расовой биологии, не возникло аналогов немецких дискуссий об эвтаназии. Хотя в середине 1920-х гг. эти споры несколько поутихли, во время Великой депрессии и сопутствующей ей массовой безработицы они возобновились, особенно в связи с возможностью сокращения расходов на приюты и больницы. Однако еще до того, как в Германии стали ощущаться последствия депрессии, лидер нацистской партии Адольф Гитлер в своей заключительной речи на партийном митинге в Нюрнберге в августе 1929 г., почти за три с половиной года до своего назначения канцлером Германии, заявил: «Если бы Германия ежегодно получала миллион детей и избавлялась от 700 000–800 000 наиболее слабых особей, то в конце концов она наверняка бы укрепилась и даже усилилась»{23}.

Хотя 1933 год не ознаменовал решительного перелома в профессиональной деятельности немецких врачей, но, как указывает Ян Кершоу, «почти в одночасье были устранены преграды перед санкционированной государством грубой бесчеловечностью». То, что раньше представлялось не более чем дикими измышлениями, внезапно оказалось вполне реализуемо. 14 июля, менее чем через полгода пребывания Гитлера на посту канцлера, была создана правовая основа для принудительной стерилизации на основании Закона о предотвращении появления потомства с наследственными заболеваниями (Gesetz zur Verhütung erbkranken Nachwuchses). Согласно этому закону, вступившему в силу в первый день 1934 г., человек мог быть подвергнут стерилизации без его согласия, если его потомство, согласно поставленному диагнозу, должно было иметь серьезные физические или психические наследственные дефекты. С 1934 г. по 1945 г. по решению специально созданных для этой цели судов по вопросам наследственного здоровья в Германии и Австрии, где данная норма вступила в силу 1 января 1940 г., были принудительно стерилизованы более 300 000 мужчин и женщин. Около 5000 из них, главным образом женщины, не пережили операцию. Нередко люди кончали жизнь самоубийством до или после процедуры. В особенности это касалось женщин: все более обострявшийся политический климат придавал особое значение здоровым (с точки зрения евгеники) и плодовитым матерям. Эти меры демонстрировали высокую готовность применять насилие в отношении людей, считавшихся генетически неполноценными. Гитлер со всей очевидностью сохранил убеждения, публично озвученные в августе 1929 г.; об этом свидетельствует не только спешка, с которой был принят Закон о предотвращении появления потомства с наследственными заболеваниями, но и (не в последнюю очередь) то, что в сентябре 1935 г. он заявил главе Союза врачей рейха Герхарду Вагнеру, вновь по случаю имперского партийного съезда, что он намерен «истребить неизлечимо безумных» в случае будущей войны{24}.

С этого момента главный вопрос относительно массовых убийств людей с умственными и физическими отклонениями перешел из категории «если» в разряд «когда». После беседы с Гитлером в сентябре 1935 г. Вагнер в кругах партийных врачей неоднократно давал понять, что Гитлер планирует санкционировать «уничтожение никчемной жизни» в случае войны. Например, Пауль Нитше, директор психиатрической лечебницы Пирна-Зонненштайн, которая впоследствии станет одним из главных центров убийств, утверждал, что узнал о гитлеровских планах «эвтаназии» от Вагнера в марте 1937 г. Уже 5 апреля 1937 г., через четыре дня после назначения на должность управляющего всеми государственными больницами прусской провинции Гессен-Нассау, Фриц Бернотат ясно высказал свою позицию по данному вопросу на конференции директоров психиатрических больниц в замке Дерн: «Если бы я был доктором, я бы усыпил этих больных». То была далеко не единственная декларация его преступных намерений. В другой раз Бернотат призвал врачей и медперсонал: «Просто лупите смертным боем, и им конец!» В 1938 г. на встрече правительственных чиновников, ответственных за управление психиатрическими учреждениями, один из участников в менее грубой форме, но не отступив от фатальной сути заключил, что «для решения проблемы психического здоровья нужно просто ликвидировать этих людей». Реализация этого «решения» не заставила себя долго ждать{25}.

Детская «эвтаназия»

Подготовка к убийству наиболее слабых и уязвимых из всех жертв нацистов, детей-инвалидов, развернулась еще до войны. В начале 1939 г. в деревне Помсен близ Лейпцига до сведения профессора Вернера Кателя, директора педиатрической клиники Лейпцигского университета, был доведен случай младенца Герхарда Кречмара, страдающего тяжелой формой инвалидности. Катель убедил его родителей подать Гитлеру через канцелярию фюрера (Kanzlei des Führers, или KdF) письменную просьбу о разрешении на убийство из милосердия, которое по существовавшим на тот момент законам подлежало судебному преследованию. Такого рода события отнюдь не были редкостью: ежедневно канцелярия фюрера получала 2000 подобных ходатайств. Ознакомившись с просьбой родителей убить их сына («это чудовище»), Гитлер поручил своему личному врачу Карлу Брандту изучить дело. Брандт, посетив родителей Кречмара в июле, договорился о его убийстве; через несколько дней его осуществил лично Катель. Очевидное внимание нацистских чиновников к случаю Герхарда Кречмара, возможно, объясняется особой тяжестью и многочисленностью врожденных заболеваний мальчика; впоследствии Гитлер устно уполномочил Брандта и начальника канцелярии фюрера Филиппа Булера действовать в подобных случаях аналогично. Это означало переход от убийства нерожденных детей, которое было узаконено в июне 1935 г. в случае выявления генетических нарушений, к убийству младенцев, детей и подростков, цинично именуемому детской «эвтаназией»{26}.

Чтобы не допустить публичного раскрытия роли канцелярии фюрера, основной функцией которой было рассмотрение обращений и петиций Гитлеру от представителей немецкой общественности, а значит, и роли самого Гитлера, создатели программы детской «эвтаназии» учредили подставную организацию под названием «Рейхскомитет по научной оценке серьезных наследственных заболеваний» (Reichsausschuss zur wissenschaftlichen Erfassung von erb– und anlagebedingten schweren Leiden). Филипп Боулер приказал своему заместителю и начальнику II Главного управления (государственных и партийных дел) канцелярии фюрера Виктору Браку заняться организацией программы убийств в рамках «эвтаназии». Брак в свою очередь поручил текущее управление детской «эвтаназией» Гансу Хефельману, руководителю отдела IIb II Главного управления, который отвечал за дела, связанные с министерствами рейха, а также за прошения о помиловании. Небольшая группа планирования работала быстро, и уже 18 августа 1939 г. Министерство внутренних дел – единственное государственное ведомство, имевшее представителя в Рейхскомитете, – направило региональным правительствам строго конфиденциальный циркуляр. Поскольку в рамках детской «эвтаназии» предполагалось убивать детей-инвалидов, не находящихся на стационарном лечении, Рейхскомитету, чтобы получить непосредственный доступ к потенциальным жертвам, требовалось сотрудничать с органами здравоохранения. Циркуляр налагал на акушерок, врачей родильных домов и акушерских отделений, а также на врачей общей практики обязанность регистрировать новорожденных и детей в возрасте до трех лет, страдающих «имбецильностью», «монголизмом», уродствами (особенно отсутствием конечностей) и параличом. Уведомления направлялись в ответственный орган здравоохранения, а оттуда – на условный адрес Рейхскомитета. Исключительно на основании этих регистрационных формуляров три консультанта Рейхскомитета – педиатр Эрнст Вентцлер из Берлина, детский и подростковый психиатр Ганс Хайнце из города Бранденбурга-на-Хафеле и вышеупомянутый Вернер Катель – решали, будут ли дети переведены в так называемое специальное детское отделение и, таким образом, включены в программу убийств; самих детей они не видели и даже не знакомились с их историями болезни. Тот факт, что на этом раннем этапе к программе не был привлечен никто из Министерства юстиции рейха, показывает, что планировщики осознавали незаконность своих действий{27}.

Еще до создания первых «специальных детских отделений» преступники с леденящей душу дерзостью говорили о скором введении «эвтаназии». В психиатрической больнице Эгльфинг-Хаар под Мюнхеном директор Герман Пфаннмюллер устраивал специальные экскурсии по своему учреждению – чтобы продемонстрировать бесполезность его пациентов. С 1933 по 1939 г. Эгльфинг-Хаар посетили более 21 000 человек, в том числе 6000 членов СС, иные из которых в финале экскурсии рекомендовали установить у входа пулеметы и уничтожить всех пациентов. После войны баварский школьный учитель Людвиг Лехнер так вспоминал свой визит в Эгльфинг-Хаар осенью 1939 г. – вскоре после того, как был освобожден из концлагеря Дахау, куда попал за участие в деятельности антифашистской группы:

Осенью 1939 г. я стал свидетелем преступления, которое выбило из колеи даже меня, в частности тем, каким образом оно было совершено, – притом что к тому времени, через несколько месяцев после освобождения из концентрационного лагеря Дахау, я привык уже ко многому. В то время широкой публике разрешили посещать психбольницы. Поскольку в 1934–1935 гг., в ходе профессиональной подготовки, я изучал психологию и поэтому обладал некоторыми специальными познаниями, естественно, мне было особенно любопытно, как работает психиатрическая лечебница. По этой причине я решил посетить одну из таких экскурсий. Показав нам несколько разных отделений, директор психбольницы, которого звали Пфаннмюллер, привел нас в детское. Оно производило впечатление чистого и ухоженного. На пятнадцати – двадцати пяти койках лежало столько же детей в возрасте от одного года до пяти лет. В этой палате Пфаннмюллер особенно подробно разъяснил свои намерения.

Суть сказанного Пфаннмюллером я вспоминаю следующим образом: «Для меня как национал-социалиста эти существа (он имел в виду детей), естественно, являются лишь обузой для здорового тела нашей расы. Мы не убиваем (возможно, вместо слова "убиваем" он использовал некий эвфемизм) их с помощью яда, инъекций и т. д., потому что это только дало бы новый материал для пропаганды ненависти иностранной прессе и господам особого рода из Швейцарии. Нет, наш метод, как вы видите, намного проще и намного естественнее». С этими словами, воспользовавшись помощью медсестры из палаты, он вытащил ребенка из кровати. Продемонстрировав ребенка, словно мертвого кролика, он со знающим видом и циничной ухмылкой сказал: «Этот протянет еще два-три дня». Образ этого толстого ухмыляющегося человека с издающим рыдания скелетом в мясистой руке, в окружении других обреченных на голодную смерть детей, до сих пор стоит у меня перед глазами. Более того, затем убийца сказал, что они лишили детей еды не внезапно, но сокращали пайки постепенно. Одна дама, также участвовавшая в экскурсии, спросила с возмущением, которое ей с трудом удалось сдержать, не была бы быстрая смерть посредством инъекции более милосердной. После чего Пфаннмюллер еще раз пропел дифирамбы своим методам, считая их более практичными с учетом фактора иностранной прессы. Открытость, с которой Пфаннмюллер описывал свои методы лечения, можно объяснить только как результат цинизма или глупости. Более того, Пфаннмюллер не скрывал, что среди детей, которых предстояло умертвить вышеупомянутым образом, были и психически здоровые, а именно дети евреев».

Пфаннмюллер убивал детей в Эгльфинг-Хааре еще до официального начала детской «эвтаназии». Здесь стоит отметить, что, несмотря на возмущение таким обращением с детьми, предложение посетительницы, о котором упоминает Лехнер, тревожно само по себе: она ставит под сомнение методы Пфаннмюллера, но не его цели{28}.

С 1940 г. было создано более тридцати «специальных детских отделений», принимавших детей, отобранных для убийства. Большей частью они открывались в обычных больницах на территории рейха (включая Австрию); их руководители тесно сотрудничали с Рейхскомитетом. Однако, за исключением случаев, когда дети уже были помещены в специальные учреждения, программа могла работать только в том случае, если родители сами отдавали своих детей убийцам. Как правило, это обстоятельство не составляло проблемы: родители обычно не знали истинной цели передачи детей и власти получали от них согласие под ложным предлогом, сообщая, что в этих отделениях их детей могут вылечить. Изначально сотрудникам здравоохранения было дано указание воздерживаться от принудительных мер. Однако те родители, которые упорно отказывались расстаться со своими детьми, подвергались давлению. С сентября 1941 г. в соответствии с указаниями начальника имперского здравоохранения и статс-секретаря Имперского министерства внутренних дел Леонардо Конти чиновникам здравоохранения было разрешено угрожать родителям, которые не желали расставаться со своими детьми, лишением опеки. Такое запугивание обычно срабатывало. Чтобы добиться отказа от детей и согласия на их «лечение» от матерей из рабочего класса, чьи мужья во время войны были мобилизованы, Рейхскомитет обращался в местные центры занятости с просьбой выдать им рабочие задания{29}.

Первое «специальное детское отделение» было создано летом 1940 г. в Гёрдене (Бранденбург). Его директором был психиатр Ганс Хайнце – как и Вернер Катель, один из трех консультантов Рейхскомитета. Старшим врачом отделения числилась доктор Фридерике Пуш; кроме того, она обучала методам убийства пациентов врачей из других «специальных детских отделений». Всего Рейхскомитет направил в отделение в Гёрдене 172 ребенка; из них 147, или 85 %, были там убиты. Если циркулярное распоряжение Министерства внутренних дел от 18 августа 1939 г. предписывало регистрировать новорожденных и младенцев в возрасте до трех лет, то в Гёрдене более 40 % убитых находились в возрасте от трех до тринадцати лет. (В вышеупомянутой психиатрической больнице Эгльфинг-Хаар старше трех лет были почти 60 % жертв.) Как правило, детей убивали по одному. В большинстве случаев использовался барбитурат фенобарбитал, который вводился в виде таблеток или инъекций, чтобы вызвать гипостатическую пневмонию, от которой и умирали дети. Таким образом можно было имитировать смерть от «естественных причин». (В Эгльфинг-Хааре этим способом были убиты 93 % детей.) Процесс умерщвления ребенка занимал от двух до пяти дней. К концу войны в «специальном детском отделении» в Гёрдене погибло в общей сложности 1270 детей. Еще 430 детей были отправлены из Гёрдена в газовые камеры так называемой операции Т4 (Aktion T4) и убиты там{30}.

Обманом, хитростью, давлением и угрозами власти заставляли большинство родителей отдавать своих детей. Психологическое, социальное и экзистенциальное напряжение, вызванное войной, когда отцы отправлялись на службу в вермахт, а некоторые матери были вынуждены работать, тоже было важным фактором, принуждавшим родителей соглашаться или даже самим просить, чтобы их дети были переданы на попечение государства. Однако это согласие не следует отождествлять с желанием их смерти: многие родители искренне надеялись, что таким образом страдания их детей будут облегчены. Впрочем, были и те, кто добровольно отдавал своих детей в программу «эвтаназии», прекрасно понимая, что именно она подразумевает. Немалое число родителей соглашались на убийство своих детей-инвалидов, потому что видели в этом возможность избавиться от обузы. Другие сами призывали к их смерти под влиянием духа времени. Отец одного пациента психиатрической больницы Эгльфинг-Хаар интересовался, выступая также и от имени своей жены: «Не будет ли лучше исключить такого ребенка из расового корпуса, ведь это, думаю, будет также и в интересах государства?»{31}

Как показывает вышеупомянутая статистика из Гёрдена, не все дети, переведенные в специальные отделения для убийств, были на самом деле умерщвлены. Например, согласно сохранившимся медицинским документам из «специального детского отделения» в Эгльфинг-Хааре, всего было убито 312 детей и подростков (из них 26 – после перевода в «специальное детское отделение» в Кауфбойрене), а 91 ребенок, то есть 22,58 %, выжил; другими словами, погибли более ¾ детей, переведенных в детское отделение. Что касается подавляющего большинства выживших детей, то врачи после первичного осмотра на месте приходили к выводу, что те не относились к категории «недостойных жить», и тем самым отменяли решения, принятые ранее консультантами Рейхскомитета. Этих детей быстро выписывали, чтобы освободить место для новых пациентов. Однако даже тогда не все родители забирали своих детей. Например, родственникам пациентов учреждения для умственно отсталых детей в Мосбахе недвусмысленно заявили: «По приказу Имперского министерства внутренних дел психиатрическая больница Шварцахерхоф должна быть немедленно освобождена. Немедленно заберите своего ребенка, иначе он будет переведен в другое учреждение». Родственники 71 ребенка откликнулись на этот призыв и забрали своих отпрысков, а родственники остальных 28 детей ничего не сделали. Учреждением, в которое перевели этих 28 детей, стал центр умерщвления Графенек{32}.

С 1939 по 1945 г. в рамках программы детской «эвтаназии» – то есть в «специальных детских отделениях» по схеме Рейхскомитета – были убиты свыше 5000 детей. Следует, однако, помнить, что в эту цифру не входят дети с умственными и физическими отклонениями, убитые в рамках других программ «эвтаназии». Во время операции Т4, а также после ее официального прекращения в других учреждениях – без «специальных детских отделений» – тоже убивали детей. Убивали их с помощью наркотиков, голода или преднамеренного лишения ухода, при этом руководство о проводимой программе «эвтаназии» заранее не уведомляли. В частности – хотя и не исключительно, – детей старше четырнадцати лет убивали в газовых камерах операции Т4. Из общего числа жертв программы Т4 4500, то есть почти 6 %, не были взрослыми. Если учесть эти данные, вероятное общее количество детей и подростков, ставших жертвами кампании по уничтожению людей с умственными и физическими отклонениями в Третьем рейхе, превысит 10 000. Дети были также и среди пациентов польских психиатрических лечебниц, убитых немецкими войсками после вторжения в Польшу в сентябре 1939 г.{33}

Пациенты польских психиатрических больниц

Убийство младенца под Лейпцигом в июле 1939 г., став первым эпизодом «уничтожения никчемных жизней», дало импульс первой программе массовых убийств нацистской Германии. Однако еще в июле 1939 г., до того как процесс умерщвления детей набрал обороты, было принято решение расширить операции по уничтожению на взрослых пациентов психиатрических клиник. Вначале Гитлер поручил осуществление этой более масштабной программы «эвтаназии» начальнику имперского здравоохранения Леонардо Конти, но в результате борьбы за власть в нацистском руководстве канцелярия фюрера сумела добиться отмены приказа и перепоручения этой задачи двум уполномоченным по детской «эвтаназии» – Брандту и Булеру. Как и в случае с «эвтаназией» детей, административное руководство канцелярии фюрера скрывало вовлеченность в процесс как партии, представленной формированиями СС, так и государства в целом – подверженного бюджетному контролю. В октябре того же года, после окончания военной кампании против Польши, Гитлер подписал соответствующее разрешение, которое было подготовлено канцелярией фюрера на персональном бланке Гитлера, но так и не было обнародовано или опубликовано в каком-либо юридическом бюллетене. Хотя этот документ не имел законной силы, он послужил официальной основой для операций по убийству и использовался для того, чтобы принуждать врачей к сотрудничеству. Его текст, состоящий из одного предложения, гласил: «Рейхсляйтеру Булеру и доктору Брандту поручено расширить полномочия врачей, которые будут названы поименно, чтобы после тщательной оценки состояния здоровья они могли милосердно умертвить пациентов, которых посчитают неизлечимыми». Это письменное разрешение было датировано 1 сентября 1939 г., днем начала Второй мировой войны, для того чтобы связать убийство пациентов с мнимыми военными нуждами. Административные функции Булер снова поручил Браку и его II Главному управлению, которое уже занималось реализацией программы детской «эвтаназии»{34}.

Разрешение Гитлера служило и другой цели: узаконить убийства больных, начавшиеся в оккупированной Польше. Практически одновременно с войной развернулась настоящая борьба за контроль над психиатрическими больницами на аннексированных польских территориях. Вермахт, СС и другие связанные с нацистской партией институции претендовали на эти здания – желательно полностью освобожденные – прежде всего для военных целей. Убийство психиатрических больных на оккупированных немцами северных и западных польских территориях началось 22 сентября 1939 г. с расстрела батальоном под командованием майора СС Курта Эйманна около 2000 душевнобольных из психиатрической больницы Коцборово (Конрадштейн) в городе Старогарде (Прейсиш-Штаргард; ныне Старогард-Гданьский), к югу от Данцига. В октябре и ноябре то же подразделение убило 1400 немецких душевнобольных из Померании – прусской провинции, граничащей с Польшей на севере. Губернатор провинции Франц Шведе-Кобург так инструктировал своих подчиненных: «Отбирайте наиболее отвратительных больных людей». Селекция осуществлялась конкретными врачами на месте, в учреждениях Померании. Жертвы из учреждений в Штральзунде, Лауэнбурге, Иккермюнде и Трептове на поезде доставлялись в город Вейхерово (Нойштадт) в недавно созданной соседней провинции (рейхсгау) Данциг – Западная Пруссия, которая включала в себя бывший вольный город Данциг и отобранную у Польши территорию Западной Пруссии. Там их отводили в близлежащий лес, где расстреливали в ямах, вырытых польскими политзаключенными из концентрационного лагеря Штутгоф под Данцигом. Первую жертву Эйманн расстрелял лично. После окончания расстрела узники Штутгофа зарыли ямы и сами были расстреляны батальоном Эйманна. Освободившиеся здания в Лауэнбурге и Штральзунде были переданы в распоряжение СС, а учреждение в Трептове впоследствии использовалось вермахтом под госпиталь{35}.

В другом недавно созданном рейхсгау – Вартеланде, названном так по реке Варта (нем. Warthe), пересекавшей его с юго-востока на северо-запад, осенью 1939 г. обитателей нескольких различных психиатрических учреждений перевезли в VII форт Познани (Позен) и отравили угарным газом в газовой камере, сооруженной в одном из казематов. Первыми жертвами стали пациенты психиатрической больницы в деревне Овиньска (Трескау), которых убили в октябре и ноябре. То был первый случай умерщвления таким способом, и именно в этом эпизоде становится видна та методологическая красная нить, которая затем протянется к массовому, в промышленных масштабах, убийству евреев в лагерях уничтожения на территории Польши. Рейхсфюрер СС и начальник германской полиции Генрих Гиммлер лично присутствовал при демонстрации этого нового метода во время посещения VII форта в декабре. С 7 декабря началась «очистка» психиатрической лечебницы в Дзеканке (Тигенгоф) под Гнезно (Гнесен), где директор, этнический немец Виктор Ратка, вступил в сговор с оккупантами. К Рождеству 1939 г. в VII форте были отравлены газом не менее 595 пациентов из Дзеканки. Человек, ответственный за убийства в форте, второй лейтенант СС Герберт Ланге, убивал психиатрических пациентов и другим способом – посредством удушения в передвижных газенвагенах с помощью химически чистого угарного газа, транспортируемого в стальных баллонах. За первые месяцы 1940 г. таким образом были убиты пациенты нескольких учреждений Вартеланда: 532 пациента в Косьцяне (Костен), 499 – в Варте, 107 – в Гостынине и 600 – в Кохановке под Лодзью. Освобожденные за счет «чистки» здания затем использовались для различных целей. Например, в Косьцяне был расквартирован пехотный батальон, Варта приняла этнических немцев из Румынии, а Гостынин был передан в распоряжение вермахта. Газовые фургоны Ланге использовались для убийства также 1558 пациентов из различных учреждений Восточной Пруссии и около 300 польских пациентов из аннексированных земель Цеханува (Цихенау), которые во второй половине мая 1940 г. были депортированы в транзитный лагерь в Дзялдово (Сольдау), где Ланге и его айнзатцкоманда провели девятнадцать дней{36}.

Барбара Штимлер, еврейская девочка из маленького польского городка Александрув-Куявски, в 1940 г. была отправлена в Кутненское гетто, а на следующий год – в более крупное Лодзинское, где сначала работала в детской больнице. Там, в возрасте четырнадцати лет, она стала свидетелем похищения из больницы детей, которых затем отравили газом в грузовиках:

Я проработала в этой больнице месяц или шесть недель, когда приехали два фургона, и они начали грузить туда детей, а мы были в длинных халатах, и эти бедные дети, словно предчувствуя, что с ними что-то случится, пытались укрыться, спрятаться за этими халатами [и] не хотели заходить в автомобили. Но мы тоже боялись, чтобы они нас не забрали, а я больше всего боялась, что если меня заберут, то кто же будет присматривать за моей мамой. Это было ужасно. Потом мы узнали, что детей в грузовиках отравили газом{37}.

С сентября 1939 по весну 1940 г. на восточных приграничных территориях Западной Пруссии, Померании, Вартеланда и Восточной Пруссии было убито в общей сложности не менее 7700 польских и немецких пациентов с психическими расстройствами. Однако процесс уничтожения душевнобольных поляков не ограничивался рамками тех территорий Польши, которые были присоединены к Третьему рейху. Убийства происходили и на остальной территории, оказавшейся под контролем Германии, в так называемом генерал-губернаторстве. Например, 12 января 1940 г. все пациенты психиатрической больницы в городе Хелме под Люблином, общим числом 441, среди которых было 17 детей, были из пулеметов расстреляны перед входом в больницу войсками СС:

В сумерках солдаты выгнали больных из второго здания. У выхода был установлен пулемет, и началась стрельба, так что больных, которых выводили из помещения, расстреливали на месте, и они падали на постоянно растущую кучу тел. Не подчинявшихся приказам немецких [sic] пациентов гнали по комнатам и выбрасывали из окон первого и второго этажей. Одну молодую девушку, страдавшую депрессивным расстройством, немцы преследовали по всему зданию, с этажа на этаж, наконец поймали и выбросили из окна второго этажа, а затем расстреляли. […] Самым сложным для немцев оказалось выловить детей, пациентов детского отделения, которые разбежались по всем этажам и прятались в шкафах, под кроватями и так далее. Всех детей нашли и расстреляли. Ночью немцы охраняли груды трупов. Были слышны стоны умирающих, так как не все жертвы были убиты, некоторые из них были только тяжело ранены.

Впоследствии эсэсовцы использовали корпуса клиники в качестве казарм. Кроме того, Хелм служил фиктивным местом смерти для тех еврейских (а также некоторых нееврейских) психиатрических пациентов, которых убивали газом в рамках операции Т4 с июня 1940 г., когда психиатрическая больница в этом городе уже прекратила свое существование{38}.

Очевидно, что убийство поляков с задержками в умственном и физическом развитии не имело ничего общего с попытками укрепить расовое здоровье немецкой нации. В контексте войны целью убийства пациентов в оккупированной Польше было освобождение зданий, которые могли бы использовать немецкие солдаты и гражданские лица, а также уничтожение «бесполезных ртов», считавшихся, кроме того, еще и расово неполноценными. Не позднее ноября 1939 г. психиатрические лечебницы, освобожденные в результате убийства пациентов, стали предпочтительным местом временного проживания для тысяч этнических немцев из прибалтийского региона. Постоянные требования изыскать новые площади, поступавшие от недавно назначенного рейхскомиссаром по вопросам консолидации германского народа Генриха Гиммлера, несомненно, внесли решающий вклад в продолжение в 1941 г. развязанного в начале войны насилия и в увеличение его масштабов. Убийство инвалидов в оккупированной Польше в 1939–1941 гг. было лишь прелюдией к огромным операциям по уничтожению людей, которые начались после вторжения в Советский Союз 22 июня 1941 г. В общей сложности было убито не менее 16 500 польских психиатрических пациентов, не считая тех, кто умер от голода и отсутствия ухода{39}.

Операция Т4

В октябре 1939 г., после того как Гитлер санкционировал расширение программы «эвтаназии» – теперь уже на все возрастные категории, в рейхе, под эгидой канцелярии фюрера, началась систематическая регистрация пациентов психиатрических клиник. Директорам психбольниц было дано письменное указание сообщать об определенных пациентах в Центральное бюро планирования по адресу: Берлин, Тиргартенштрассе, 4 – отсюда название операции «Т4» – на основании прилагаемых анкет. Отдельные пункты были посвящены потребностям пациентов в длительном стационарном уходе, их реакции на терапию, поведению, трудоспособности, наследственности их заболевания и семейным связям. Заполненные анкеты передавались консультантам – почти исключительно известным психиатрам из университетов и институтов, – которые на основании этих данных единолично решали, должны пациенты жить или умереть. Важными критериями отбора были медицинский прогноз, стоимость лечения и поведение пациента, но решающее значение имела трудоспособность больного. Если в анкете пациент характеризовался как продуктивный работник, то шансов выжить в операции Т4 у него было больше всего{40}.

Однако в основе операции Т4 лежала радикальная готовность к насилию в отношении психически больных и инвалидов, базировавшаяся на представлении расовой идеологии о здоровом, высокоэффективном и трудоспособном расовом организме. Нацистский режим стремился уничтожить не столько непродуктивных работников как таковых, сколько людей, которых он считал генетически неполноценными, а среди них в первую очередь тех, кто не мог (или уже не мог) работать. Ни один немецкий рабочий, не справлявшийся с производственными задачами, не был отправлен на смерть из-за недостаточной производительности или в связи с дефицитом продовольственного снабжения. Мотивы расовой гигиены и полезности в военное время всегда были тесно взаимосвязаны. Дискуссии, развернувшиеся после окончания Первой мировой войны, показывают, что эти два фактора не исключали, а скорее дополняли друг друга и радикализировали не только расовую идеологию, но и сам дискурс об «эвтаназии»{41}.

Курт Похлиш, профессор психиатрии в Бонне и консультант Т4, резюмировал этот подход следующим образом:

Осознание того, что на карту поставлено все, привело также к изменению национал-социалистического образования в том, что касается оценок характера болезни. В отличие от здорового и трудоспособного человека, больной человек не считается полностью дееспособным. Если раньше было распространено только лишь сострадание к больным – чувство, отражавшее прежние гуманитарные представления, то теперь актуальным стал новый фактор, выходящий за рамки личного: оценка человека в зависимости от его продуктивности для общества в целом{42}.

Хронология операции Т4 ясно показывает, насколько сильно эта программа «эвтаназии» была связана с ходом войны. Регистрация стационарных пациентов была уже намечена; первыми анкеты получили психиатрические учреждения на юго-западе и северо-востоке рейха. С января 1940 г. именно в этих двух регионах ввели в строй первые два центра умерщвления: замок Графенек близ города Гомадингена в Вюртемберге и старую тюрьму Бранденбурга-на-Хафеле. Поскольку на этих двух территориях военные действия уже велись или неизбежно должны были начаться в будущем, связь между ходом операции Т4 и планированием военной кампании очевидна. Организаторы Т4, очевидно, рассчитывали, что убийство психиатрических пациентов позволит освободить места в военных госпиталях для предстоящей кампании вермахта на западе{43}.

Это видно на примере Бедбург-Хау – крупнейшей на тот момент немецкой психиатрической больницы, рассчитанной более чем на 2500 коек. Она находилась на границе с Голландией, а значит, в зоне, где должна была развернуться операция вермахта, планирующего вторгнуться в Нидерланды и Бельгию. Поскольку времени для кропотливого процесса регистрации и проверки недоставало, был применен более гибкий подход: 26 февраля 1940 г. в Бедбург прибыла группа консультантов, которая в течение недели заполнила анкеты всех потенциальных кандидатов на «эвтаназию». В начале марта пациенты, которых сочли «недостойными жить», были депортированы в центры умерщвления в Графенеке и Бранденбурге, а тех, кто был классифицирован как «достойные жить», перевели в другие учреждения. За десять дней крупнейшая психиатрическая клиника Германии была полностью освобождена{44}.

Для убийства больных детей в «специальных детских отделениях» врачи программы Т4 использовали медикаменты, но чтобы убить куда большее число инвалидов (после включения в программу «эвтаназии» взрослых уже осенью 1939 г. ее жертвами стали примерно 70 000 человек), пришлось разработать другой, более эффективный метод. Брандт, Конти и доктор Альберт Видманн, руководитель химической секции Института судебной медицины полиции безопасности, в конце концов решили использовать газ, после чего техники программы Т4 приступили к созданию специальных центров умерщвления. Хотя между такими центрами существовали различия, сам процесс убийства в них был идентичен, а потому примерно одинаковым было и оборудование. После войны, давая показания в Нюрнберге, Виктор Брак описал простую конструкцию газовых камер во всех центрах уничтожения:

Специальная газовая камера не строилась. Использовалось подходящее по планировке помещение больницы, пристройка к приемному отделению или комната, куда помещали умалишенных, там они и сидели. Это помещение переоборудовалось под газовую камеру. Его герметизировали, устанавливали там специальные двери и окна, а затем прокладывали несколько метров газовой трубы, что-то вроде трубы с отверстиями. Снаружи этой комнаты стоял баллон, баллон со сжатым газом, плюс необходимое оборудование, подручные инструменты, манометр и т. д.

Руководство программы Т4 выбрало для испытания метода убийства газом старую тюрьму Бранденбурга-на-Хафеле, ставшую первым в истории действующим центром умерщвления. На демонстрации применения газа, проведенной на восьми пациентах мужского пола не позднее января 1940 г., присутствовало множество высокопоставленных чиновников, включая Карла Брандта, Филиппа Булера, Виктора Брака, Леонардо Конти, Пауля Ниче и будущего руководителя Бранденбургского центра умерщвления Ирмфрида Эберля{45}.

3 апреля 1940 г. Брак довел до собрания Немецкого совета муниципалитетов (Deutscher Gemeindetag) свои соображения о целесообразности расширения программы «эвтаназии». Слова Брака, известные из записей одного из участников собрания, мэра города Плауэна Ойгена Вёрнера, – поразительный набор оправданий убийства душевнобольных – на любой вкус:

В многочисленных психиатрических больницах рейха содержится бесчисленное множество неизлечимо больных людей всех мастей, которые не приносят никакой пользы человечеству, а, наоборот, являются обузой и требуют бесконечных расходов на содержание, при этом перспектива, что эти люди когда-нибудь снова станут здоровыми, полностью отсутствует. Они ведут там вегетативный образ жизни, на манер животных; это антисоциальные люди, недостойные жить […]. Они только отбирают еду у других и часто требуют двойной и тройной заботы. Остальных следует защитить от них. Если уже сегодня мы сталкиваемся с необходимостью сбережения здоровых людей, то тем более необходимо уничтожить в первую очередь этих существ, хотя бы для того, чтобы лучше заботиться об излечимых больных, помещенных в психиатрические лечебницы. Место, которое освободится, требуется для всевозможных важных для ведения войны вещей: военных госпиталей, клиник, вспомогательных госпиталей. Кроме того, такого рода операция значительно снижает нагрузку на муниципалитеты, поскольку каждый конкретный случай позволяет снизить расходы на размещение и уход.

Поразительно, как идеологические соображения и материальные мотивы увязываются здесь в одно целое как нечто само собой разумеющееся. Во-первых, Брак оправдывает убийство психиатрических пациентов с точки зрения наследственного здоровья и расовой политики как наиболее быструю из возможных форм прикладной расовой гигиены. Во-вторых, он аттестует жертв как «бесполезных едоков», которые не представляют ценности для общества, так что их уничтожение сэкономит денежные средства и продукты питания. В-третьих, Брак утверждает, что «уничтожение бесполезных жизней» высвобождает необходимые силы для ухода за психиатрическими пациентами, которые классифицируются как излечимые, но в особенности для лечения солдат и гражданского населения. Этот третий аргумент, в частности, еще раз иллюстрирует важность войны для инициирования и оправдания программ «эвтаназии»{46}.

После Графенека и Бранденбурга в мае 1940 г. открылся третий центр умерщвления: замок Хартхайм под Линцем в Верхней Австрии, недалеко от концентрационного лагеря Маутхаузен. Месяц спустя убийства начались и в четвертом учреждении: замке Зонненштайн в Пирне под Дрезденом. Во второй половине 1940 г. распространились слухи о происходящем в замке Графенек, которые стали вызывать беспокойство у местного населения. 25 ноября жена Вальтера Буха, главного судьи Высшего партийного суда НСДАП, получила письмо от своей знакомой Эльзы фон Лёвис. В своем письме Лёвис сообщила, что события в Графенеке больше не являются тайной, и рассказала, что она шокирована способом и масштабами убийств (хотя и не поставила под сомнение саму программу «эвтаназии» как таковую). Она попросила жену Буха передать письмо мужу. 7 декабря Бух написал Генриху Гиммлеру, приложив к посланию это письмо. В своем ответе Буху от 19 декабря Гиммлер писал:

Могу по секрету сообщить вам, что происходящее там осуществляется группой врачей с санкции фюрера. […] Если этот вопрос стал достоянием общественности, как это, по-видимому, произошло в данном случае, значит, процесс поставлен плохо. С другой стороны, ясно, что он всегда будет трудным. Я немедленно свяжусь с соответствующим агентством, обращу его внимание на эти недостатки и посоветую им усыпить Графенек.

Преднамеренно или же случайно Гиммлер использовал многозначительный глагол «усыпить», неясно. Он поступил именно так, как обещал Буху, и в тот же день написал Виктору Браку. Он сообщил о «большом переполохе», вызванном событиями в Графенеке, и посоветовал ему «прекратить работу учреждения». Распространение слухов и реакция общественности на них привели к тому, что в декабре 1940 г. Графенек закрыли, а в октябре – и Бранденбург. Там жалобы местных жителей на дым и зловоние от крематория уже летом заставили власти перенести печи за город. Однако закрытие этих объектов было всего лишь тактической уловкой. Персонал Бранденбурга и Графенека был группами переведен в новый центр умерщвления: первый – в Бернбург на реке Зале, а второй – в Хадамар близ Лимбурга-на-Лане. В обоих случаях новый центр приступил к работе всего через месяц после закрытия прежнего: Бернбург был создан в ноябре 1940 г., а Хадамар, последний центр уничтожения, – в январе 1941 г. Таким образом, всего было организовано шесть центров умерщвления, но одновременно функционировали только четыре{47}.

Каждый центр умерщвления отвечал за убийство пациентов-инвалидов из учреждений определенной географической области. Зона центра умерщвления в Бранденбурге включала прусские провинции Бранденбург, Саксонию и Шлезвиг-Гольштейн, земли Брауншвейг, Мекленбург, Анхальт и Гамбург, а также город Берлин. Позже эта территория перешла в ведение центра, размещавшегося в Бернбурге. К центру умерщвления в Графенеке была приписана Южная Германия, то есть земли Бавария, Вюртемберг и Баден, а также некоторые учреждения Северной Германии. Позже эта территория – а также земля Гессен и прусская провинция Ганновер – отошла в управление центра в Хадамаре. Центр умерщвления в Хартхайме отвечал за учреждения Австрии, а также за некоторые клиники Южной Германии и Саксонии. Зонненштайнский центр убийств охватывал земли Саксония и Тюрингия, прусскую провинцию Силезия, а также некоторые учреждения на юге Германии{48}.

Общественный резонанс, приведший к закрытию центров в Бранденбурге и Графенеке, заставил организаторов программы Т4 пересмотреть процедуры операции. С осени 1940 г. больных стали накапливать в транзитных учреждениях, пациентов которых уничтожали заранее, чтобы освободить место, и через две-три недели оттуда группами перевозили в соответствующий центр умерщвления. Таким образом, пациенты выбывали из больницы, где содержались изначально, чтобы оказаться в транзитном учреждении, а затем уже перенаправлялись оттуда в центр уничтожения. Такое увеличение количества перемещений позволяло повысить степень секретности конечного пункта назначения. Кроме того, оно генерировало дополнительный слой дезинформации для родственников, которые получали уведомления о прибытии пациента в транзитное учреждение, а затем об отбытии из него; это запутывало дело и уменьшало эффективность жалоб. Опять же, родственникам не разрешалось посещать пациента в ходе этой транспортировки. Транзитные учреждения создавались по всей Германии. Каждое из них служило сборным пунктом для определенного центра умерщвления, и каждый центр умерщвления получал пациентов из нескольких таких учреждений{49}.

Поскольку помещенные в специальные учреждения еврейские пациенты тоже подпадали под действие закона об обязательной стерилизации, естественно, когда была запущена программа убийств в рамках «эвтаназии», это затронуло и еврейских пациентов-инвалидов. С января по декабрь 1940 г. убийства евреев-инвалидов осуществлялись в центрах умерщвления Графенек, Бранденбург и Бернбург. Таким образом, евреи стали жертвами убийств в рамках «эвтаназии» с самого начала. На самом деле нередко их переводили в центры умерщвления в первую очередь. Решение о систематическом убийстве всех пациентов-евреев, содержавшихся в немецких больницах, было принято еще весной 1940 г. 15 апреля Министерство внутренних дел рейха потребовало от всех местных властей в течение трех недель сообщить о количестве пациентов-евреев в государственных больницах и домах престарелых. Затем этих пациентов перевели в транзитные центры, а оттуда – в центры умерщвления. В рамках программы «эвтаназии» были систематическим образом убиты от 4000 до 5000 пациентов-евреев, находившихся в стационарах Германии; в отличие от других групп, по отношению к ним никаких исключений на основе характера их заболевания или трудоспособности не делалось. Решение об убийстве еврейских пациентов-инвалидов – важное звено в цепи между «эвтаназией» и последующим геноцидом евреев, поскольку оно свидетельствует об укреплении намерения вовлечь в процесс уничтожения новые целевые группы. Таким образом, систематическое убийство евреев началось в центрах убийств программы Т4 на территории Германии{50}.

24 августа 1941 г. Гитлер официально закрыл операцию Т4 – расширенную программу «эвтаназии». Соответствующий приказ он отдал Карлу Брандту, который передал его в канцелярию фюрера. К лету 1941 г. информация о тайных убийствах в рамках программы «эвтаназии» получила широкую огласку и просочилась даже в нейтральные страны, а также в государства, воевавшие против Германии. 22 августа немецкий филолог еврейского происхождения Виктор Клемперер отметил в своем дневнике: «Сейчас все говорят об убийстве душевнобольных в психушках». После того как стали известны цели анкетирования, пункты назначения серых депортационных автобусов и функции центров умерщвления, широкая публика стала проявлять сильное недовольство. Однако эту реакцию, а также критическую позицию нескольких священнослужителей не следует отождествлять с неприятием убийства душевнобольных как такового. Скорее беспокойство вызывал способ осуществления операции Т4, особенно ее секретный характер и потенциально неограниченные масштабы. Основными причинами решения Гитлера стали широкое распространение информации об убийствах и всеобщее недовольство населения тем, как именно осуществлялась «эвтаназия»; эти же факторы поздней осенью 1940 г. вынудили Гиммлера предложить закрыть Графенек{51}.

Епископ Мюнстера, граф Клеменс Август фон Гален, в знаменитой проповеди 3 августа 1941 г. выразил эти тревоги и открыто осудил убийство душевнобольных. Какими бы смелыми ни были его слова, то был отнюдь не одинокий глас вопиющего в пустыне, как порой считается. Его речи предшествовало публичное осуждение «эвтаназии» немецкими протестантами. Гален озвучил свой протест более чем через год после того, как впервые услышал о том, что происходит в приютах его епархии. Похоже, самое важное в этом эпизоде то, что сама по себе его проповедь едва ли оказала бы такое влияние, если бы она не отражала широко распространившееся среди населения недовольство и, более того, не подпитывалась двумя значительными факторами, связанными с войной. Во-первых, кампания блицкрига против Советского Союза застопорилась. Во-вторых, ВВС Великобритании усилили бомбардировки, в особенности крупных католических центров на северо-западе Германии, в том числе и Мюнстера. Нацистский режим опасался, что два этих фактора подорвут уверенность населения в скорой победе. Поэтому он решил оградить народ от любого конфликта, который мог бы отвлечь от реальной цели – победы в войне{52}.

Некий статистик программы Т4 составил сводку количества пациентов, убитых в каждом из центров к концу августа 1941 г. Общее число «дезинфекций», как именовалось в этом документе убийство людей, составило 70 273 – удивительно близко к числу жертв, намеченному осенью 1939 г. Наибольшая доля жертв пришлась на Хартхайм, где были убиты 18 269 человек. Однако самые высокие темпы убийств были достигнуты в Хадамаре, где за семь месяцев с января по август 1941 г. были умерщвлены 10 072 пациента. Сожжение десятитысячной жертвы его персонал отпраздновал шуточной церемонией в подвальном крематории. Обнаженный труп положили на носилки, усыпали цветами, а руководитель отделения Вальтер Бюнгер произнес речь; каждый сотрудник получил по бутылке пива. Из общего числа в 70 273 жертвы программы Т4 35 224 человека были убиты в 1940 г. и 35 049 – в 1941 г. Однако другие источники сообщают, что в шести центрах за указанный период погибли 80 000 пациентов, хотя реальные цифры могли быть еще выше. Отчет, обнаруженный после войны в Хартхайме, содержал также скрупулезный отчет о тех средствах, которые удалось сэкономить благодаря убийству инвалидов. Статистик Т4 подсчитал, что 70 273 «дезинфекции» сэкономили бы Третьему рейху за десять лет 885 439 800 марок – чудовищный утилитаризм, призванный подвести рациональную базу под евгеническую и расовую идеологию, которая создала центры умерщвления и питала массовые убийства{53}.

В отличие от недовольства, которое привело к закрытию Графенека и Бранденбурга годом ранее, официальное сворачивание расширенной программы «эвтаназии» в августе 1941 г. на самом деле не остановило работу ни одного из четырех действовавших центров умерщвления: Хартхайма, Зонненштайна, Бернбурга и Хадамара. Операция Т4 продолжилась с высокой интенсивностью, но уже вне поля зрения общественности, в то время как «эвтаназия» детей, при которой газовые установки никогда не использовались, не то что не остановилась, но даже интенсифицировалась; многие «специальные детские отделения» были открыты уже после этой остановки. На самом деле после приказа о прекращении «эвтаназии» было убито больше людей, чем до него. Однако изменились методы убийства, использовавшиеся в расширенной программе «эвтаназии». На втором этапе для умерщвления пациентов использовался уже не газ, а преднамеренный отказ от ухода, лишение пайка или передозировка медикаментов. Например, в Хадамаре систематические убийства возобновились в августе 1942 г., после того как в конце июля там были демонтированы газовые камеры, и продолжались до марта 1945 г. В Зонненштайне газовые камеры также были закрыты летом 1942 г., после чего замок использовался в качестве госпиталя вермахта. Бернбург был ликвидирован только в апреле 1943 г. Из шести центров умерщвления самым долговечным оказался Хартхайм; он продолжал работать до декабря 1944 г.{54}

Параллельно с возобновлением убийств в оставшихся центрах умерщвления программы Т4 «уничтожение никчемных жизней» осуществлялось и более децентрализованно: в определенных учреждениях врачи были уполномочены убивать отобранных пациентов с помощью медикаментов или посредством голода. Больницы со «специальными детскими отделениями», где осуществлялась детская «эвтаназия», вроде Айхберга, Кальменхофа (обе в Гессене) и вышеупомянутого Эгльфинг-Хаара (Бавария) не только использовались в качестве транзитных учреждений для программы расширенной «эвтаназии». После приказа Гитлера о ее прекращении они квалифицировались как подходящие места для убийства взрослых. Два учреждения, Месериц-Обравальде в Померании и вышеупомянутая Дзеканка в Вартеланде, расположение которых на восточной границе Третьего рейха позволяло скрыть массовые убийства от немецкого населения, были переоборудованы под больницы, смыслом деятельности которых было уничтожение людей. Наконец, огромное количество больниц, у которых после 1941 г. не было возможности использовать основные центры умерщвления, просто убивали своих пациентов-инвалидов самостоятельно{55}.

Уничтожение психиатрических пациентов в Третьем рейхе и на аннексированных территориях Польши в 1939–1941 гг. стало первой программой массовых убийств нацистской Германии и в ряде аспектов сыграло основополагающую роль для последующих нацистских кампаний массовых убийств: впервые они уничтожали группу людей, определенную ими на основе идеологических представлений; не делалось различий между возрастными группами – более того, дети были среди первых жертв; шесть центров умерщвления программы Т4 стали первыми в истории учреждениями, созданными исключительно для убийства своих заключенных, оказавшись, по сути, протолагерями смерти, где осуществлялись массовые убийства европейских евреев в промышленных масштабах. Убийства в рамках программы «эвтаназии» были не просто прологом, а первой главой нацистского геноцида.

Собственно, ровно поэтому нет ничего удивительного в том, что программа систематического убийства психиатрических пациентов демонстрирует удивительные параллели с истреблением евреев в Европе начиная с 1941 г. Мало того что большое количество людей уничтожалось газом в специальных центрах умерщвления, был разработан сложный, основанный на разделении труда процесс введения в заблуждение жертв до последнего момента, освобождения исполнителей от всякой ответственности и обеспечения секретности всей программы. Организованная как серия перемещений транспортировка жертв, привлечение врачей для проведения осмотров или отбора и введение критерия «непригодности к работе» – все эти элементы иллюстрируют прямую связь между двумя программами убийств{56}.

Глава 2

Обезглавливание польского общества

С эпохи трех разделов Речи Посполитой в 1772, 1793 и 1795 гг. прошло более столетия, прежде чем в 1918 г., после Первой мировой войны, Польша вновь стала национальным государством. До того ее территории принадлежали Германской, Российской и Австро-Венгерской империям, прекратившим существование в прежних формах. В июне 1919 г. по Версальскому мирному договору Польше отошли 51 800 км^2 германской территории. Для Германии Польша была постоянным физическим напоминанием о поражении 1918 г. и понесенных серьезных территориальных потерях. Целью вторжения Третьего рейха в Польшу в 1939 г. и его последующей оккупационной политики было обратить вспять эти события и буквально стереть Польшу с карты, как это случилось в результате ее третьего раздела в 1795 г.

Завоевание Польши в сентябре и начале октября 1939 г. немецкие захватчики начали с систематической этнической чистки польских правящих классов и элиты. Она проводилась параллельно, а иногда и вместе с убийствами польских психиатрических пациентов на аннексированных территориях. Политики, землевладельцы, учителя, юристы, врачи, священники, высокопоставленные государственные служащие и представители интеллигенции в качестве базы польской национальной идентичности и потенциальных вожаков сопротивления немецкому господству подвергались аресту и уничтожались. Двойная цель этого обезглавливания польского общества заключалась в том, чтобы, с одной стороны, уничтожить польскую нацию и любое чувство польской национальной идентичности, а с другой – в том, чтобы низвести лишившийся лидеров польский народ до статуса бесправной рабочей силы Третьего рейха.

Операция «Танненберг»

Семена этой кампании были посеяны 31 июля 1939 г., когда обергруппенфюрер СС Рейнхард Гейдрих – начальник полиции безопасности (Sicherheitspolizei, или зипо), состоявшей из тайной государственной полиции (Geheime Staatspolizei, или гестапо) и уголовной полиции (Kriminalpolizei, или крипо) и собственной Службы безопасности нацистской партии (Sicherheitsdienst, или СД), – заключил официальное соглашение с полковником Эдуардом Вагнером, начальником штаба генерал-квартирмейстера немецкой армии. Согласно этому договору, на протяжении польской кампании за «подавление всех антиимперских и антинемецких элементов на вражеской территории в тылу сражающихся войск» и их отправку в концентрационные лагеря должны были отвечать айнзатцгруппы – специальные мобильные отряды полиции безопасности СС и агентов СД. Однако соглашение прямо запрещало айнзатцгруппам жестоко обращаться с задержанными или убивать их; реальность на местах будет выглядеть совсем иначе. Генеральный штаб армии знал о плане развертывания айнзатцгрупп в Польше – хотя, вероятно, и не имел сведений о конкретных деталях их миссии – по крайней мере с ранней весны, о чем свидетельствует речь, которую начальник Генерального штаба сухопутных войск Германии Франц Гальдер произнес перед генералами и другими офицерами штаба в апреле 1939 г. В ней он сообщал, что «оккупация страны» будет «осуществляться в значительной степени военизированными формированиями партии»{57}.

25 августа рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер поручил Гейдриху создать в главном управлении зипо в Берлине специальный отдел для координации действий айнзатцгрупп в Польше; в честь знаменательной победы в Восточной Пруссии над русскими войсками в Первой мировой войне он получил кодовое название «Танненберг». Впоследствии каждую из пяти немецких армий, которым предстояло участвовать во вторжении в Польшу, доукомплектовали одной такой оперативной группой. В первую неделю военных действий их усилили еще двумя айнзатцгруппами и тремя полками эсэсовских подразделений «Мертвая голова», временно снятых с охраны концлагерей. Хотя в соответствии с соглашением Гейдриха – Вагнера айнзатцгруппы, проводящие операции в конкретных районах, в целом подчинялись вермахту (это касалось маршрута их передвижения, снабжения и размещения), приказы о конкретных задачах они получали от начальника полиции безопасности и СД в Берлине{58}.

Несмотря на ограничения, номинально наложенные на айнзатцгруппы соглашением Гейдриха – Вагнера, события первой недели сентября показали всем вовлеченным сторонам, какие именно полномочия были им предоставлены. Через два дня после начала военной кампании, 3 сентября, Гиммлер приказал всем айнзатцгруппам «расстреливать на месте […] польских участников Сопротивления, пойманных на месте преступления или с оружием в руках». Через четыре дня Гейдрих сообщил высокопоставленным офицерам зипо и СД:

Ведущие социальные слои в Польше должны быть по возможности обезврежены. При поддержке формирований вермахта айнзатцгруппы приступили к уничтожению польского руководства. По приказу Гиммлера в середине сентября к ним присоединились недавно созданные отряды Народной немецкой самообороны (Volksdeutscher Selbstschutz); за несколько недель в них вступили не менее 100 000 этнических немцев, проживавших в Польше. 21 сентября Гейдрих смог объявить тем же офицерам зипо и СД, к которым на этот раз из Польши присоединились командиры айнзатцгрупп, что на оккупированных территориях осталось не более 3 % польского руководства. Эти 3 %, приказал он, также должны быть обезврежены. Как выразился Гитлер, «только ту нацию, верхние слои которой уничтожены, можно низвести до состояния рабов»{59}.

До 26 октября 1939 г., то есть за первые 55 дней немецкого военного правления в Польше, было убито около 20 000 польских гражданских лиц. В эту цифру не включены те, кто погиб в результате воздушных налетов и артиллерийских обстрелов. Не входят сюда и польские военнопленные, 3000 из которых были убиты вдали от поля боя в одном лишь сентябре. Насилие по отношению к ним применялось не только силами СС и полиции, но и регулярными частями вермахта. В действительности немецкие армейские формирования были ответственны за гибель более чем половины всех польских некомбатантов, убитых в рассматриваемый период. После нападений на немецкие войска расстреливались как подозреваемые в принадлежности к партизанам, так и схваченные наугад гражданские лица. В отдельных случаях немецкие солдаты расправлялись с польскими военнопленными, которых они принимали за иррегулярных бойцов только потому, что те находились в лесистой местности. Немецкие войска подозревали жителей польских городов и деревень в партизанской деятельности, хотя настоящего партизанского движения, в котором участвовала бы значительная часть населения, осенью 1939 г. в Польше не было. Такой подход напоминал немецкое наступление на Бельгию и Северную Францию в 1914 г., когда регулярные войска убивали мирных жителей тысячами в отместку за, как правило, воображаемые нападения иррегулярных сил. Двадцать пять лет спустя опыт Первой мировой войны все еще служил ориентиром для немецких военных{60}.

Мирных поляков убивали с самого начала военной кампании. В небольшой деревне Торженец, в 10 км к востоку от пограничного города Остшешув (Шильдберг), где в результате неясно чем вызванной перестрелки в ночь с 1 на 2 сентября погибли три немецких солдата, командир 41-го пехотного полка на следующее утро приговорил всех жителей мужского пола к смертной казни. Приговор был немедленно приведен в исполнение в отношении каждого второго мужчины. Днем 4 сентября во дворе профессионального училища в Ченстохове (Ченстохау) также при невыясненных обстоятельствах произошла перестрелка, в которой погибли восемь немецких солдат. Оперативный обыск соседних домов и зданий не выявил ни подозреваемых, ни огнестрельного оружия. Тем не менее 42-й пехотный полк, в котором служили погибшие солдаты, немедленно приступил к карательным мерам, в результате которых погибли 227 мужчин, женщин и детей, в том числе много евреев{61}.

5 сентября первые части немецкой 4-й армии вступили во входивший с 1920 г. в Данцигский коридор Быдгощ (Бромберг), где в результате польских погромов после нападения немецких диверсантов и военизированных формирований 3 и 4 сентября погибло несколько сотен немцев. Нацисты использовали гибель немцев как предлог для карательных акций и создали для нее пропагандистский термин «Кровавое воскресенье» (Blutsonntag). Вермахт и полицейские подразделения незамедлительно приступили к так называемым умиротворяющим операциям в городе. Командующий тылом 4-й армии бригадный генерал Вальтер Бремер, приняв 8 сентября управление в Быдгоще, подвел итоги:

Операции по умиротворению, начатые отдельными войсковыми соединениями, дали следующий результат: расстреляны 200–300 польских гражданских лиц. Отчет из местного штаба в Бромберге. Временный бургомистр Кампе оценивает число расстрелянных не менее чем в 400 человек. Точные цифры установить невозможно. Осуществлялось полицией, айнзатцгруппой СД [IV] и войсками, в основном 1-м полком воздушной связи.

Однако Бремер был полон решимости интенсифицировать действия своего предшественника{62}.

11 сентября – город находился под его командованием всего три дня – Бремер подвел итог: «Число расстрелянных с момента моего прибытия в Бромберг оценивается примерно в 370 человек». За тот же период потери немцев ограничились гибелью одного полицейского и одного военнослужащего люфтваффе, которые были убиты в ночь с 7 на 8 сентября, и ранением двух солдат. Среди жертв расстрелов, осуществлявшихся немецкими подразделениями, были священнослужители, евреи, женщины и подростки. Когда 9 сентября Роланд Фрайслер (впоследствии он станет известен как председатель Народного суда [Volksgerichtshof]) прибыл в город, чтобы узнать, вынес ли уже какие-либо приговоры специальный трибунал, назначенный накануне для суда над польскими зачинщиками «Кровавого воскресенья», айнзатцгруппа IV сообщила, что «преступников, которых можно было бы осудить, уже не осталось». Тем не менее к концу года только этому специальному трибуналу удалось предать суду 168 человек, из которых 100 были приговорены к смерти{63}.

Во фрагменте из личного военного дневника военнослужащего полка немецкой 29-й мотопехотной дивизии описана казнь 300 польских военнопленных из одного батальона 7-й пехотной дивизии 8 сентября под Цепелювом. Расправе предшествовал тяжелый бой в лесном массиве, в ходе которого выстрелом в голову был убит немецкий капитан:

Через час все собираются на дороге. Рота насчитывает четырнадцать убитых, включая капитана фон Левински. Командир полка, полковник Вессель ([из] Касселя), в ярости: «Какая наглость пытаться нас остановить – и они застрелили моего Левински». Рядовые для него ничего не значат. Он делает вывод, что это партизаны, хотя каждый из 300 пленных поляков одет в форму. Они должны снять свои кители. Теперь они больше похожи на партизан. […] Через пять минут я слышу грохот десятка немецких автоматов. Я спешу в том же направлении и вижу […] трупы 300 польских пленных, лежащие в придорожной канаве. Это рискованно, но я делаю две фотографии{64}.

Во время военной кампании зафиксированы случаи, когда целые группы польских пленных сжигали в сараях или других зданиях. Например, в Урыче в конце сентября члены неустановленного подразделения вермахта таким образом убили около сотни польских солдат. Аналогичный инцидент произошел 12 сентября в Щучине. Там одному польскому лейтенанту удалось во время допроса застрелить немца. Реакция VIII армейского корпуса была кратко описана в телеграмме: «В настоящее время неясно, как поляк добыл оружие. Все заключенные, включая лейтенанта, расстреляны; тюремный лагерь сожжен». После войны очевидцы-поляки описали этот инцидент более подробно:

Немецкая реакция была столь же мгновенной, сколь и безжалостной. Здание забросали гранатами, а через окна и двери открыли шквальный огонь. Здание вспыхнуло. Запертые в нем польские солдаты горели заживо. […] Некоторые солдаты пытались спрыгнуть с верхнего этажа и крыши, но немцы стреляли в них и убивали на месте. Стоны умирающих слышались до поздней ночи.

В ходе этой резни погибли около 40 польских солдат и примерно 30 беженцев. Группу евреев заставили похоронить трупы, после чего 25 из них были убиты на месте и погребены вместе с другими погибшими{65}.

11 сентября 4000 солдат польской 18-й пехотной дивизии, попавших в плен после боев с немецким 19-м танковым корпусом, согнали в лагерь на открытой местности. Охранники сообщили им, что любой, кто ночью попытается покинуть свое расположение, будет расстрелян на месте. Все поле было освещено прожекторами, а по углам лагеря расставили автомобили с пулеметами. При невыясненных обстоятельствах на поле, топча спящих солдат, ворвался сбежавший табун польских армейских лошадей, размещенный рядом с лагерем. Среди польских пленных началась паника, и в этот момент немецкие охранники открыли огонь по толпе. Он длился десять минут, пока не выяснилось, что по ошибке ранения получили и немецкие солдаты. Когда стрельба прекратилась, оставшимся в живых полякам снова сказали, что двигаться запрещено. Раненым и умирающим никто не помог. Утром среди польских солдат насчитали 200 убитых и 100 раненых. Вышеописанные инциденты были отнюдь не единичными эксцессами, но массовым явлением, которое в сентябре 1939 г. имело место во всех оперативных зонах вермахта. Очевидно, что даже в самом начале войны порог применения чрезмерного насилия среди немецких офицеров и рядовых был чрезвычайно низок{66}.

Самое крупное из более чем 700 массовых убийств, совершенных немецкими войсками против местного гражданского населения во время немецко-польской войны, было осуществлено в Пшемысле на реке Сан – восточной границе оккупированной немцами Польши и новой германо-советской границе. С 16 по 19 сентября айнзатцгруппа z. b.V. (zur besonderen Verwendung = особого назначения) под командованием генерал-лейтенанта СС Удо фон Войрша убила здесь до 600 польских евреев; впрочем, в расстрелах участвовали и обычные солдаты вермахта – служащие 14-й армии. По-видимому, эта айнзатцгруппа систематически уничтожала евреев с начала второй недели войны по мере продвижения с востока Верхней Силезии в Галицию. За неделю до прибытия в Пшемысль она уже расстреляла несколько сотен евреев в Бендзине (Бендсбурге), убила более 30 евреев в лесу недалеко от Велички под Краковом, а затем – 170 евреев в Дынуве; и в Бендзине, и в Дынуве айнзатцгруппа Войрша также сожгла синагогу. Однако не все подразделения немецкой полиции, СС и армии, убивавшие гражданских лиц в Польше в сентябре и октябре 1939 г., фокусировались именно на евреях; среди жертв массовых убийств, совершенных на протяжении первых восьми недель Второй мировой войны, евреи оставались в меньшинстве{67}.

Указ Гитлера от 4 октября, согласно которому лица, ответственные за преступления, совершенные на оккупированных польских территориях с 1 сентября «из чувства горечи относительно зверств, совершенных поляками», освобождались от судебных преследований, ясно указал на поощрение убийств с его стороны и пресек в зародыше единичные протесты некоторых офицеров вермахта против действий подразделений СС и полиции. Другим катализатором этого процесса стало назначение 7 октября Гиммлера на пост рейхскомиссара по укреплению немецкой государственности. С начала октября наблюдается резкое увеличение числа убийств, совершенных айнзатцгруппами и этническими немецкими отрядами самообороны. Среди жертв теперь стало больше женщин и детей. Например, среди 83 поляков и евреев, расстрелянных отрядами самообороны в Свеце (Шветц) 7–8 октября, было 28 женщин и 10 детей в возрасте от двух до восьми лет{68}.

14 октября, через девять дней после капитуляции последних польских войск, Гейдрих в личной беседе с руководителями зипо и СД открыто заявил, что «ликвидация польского руководства» уже началась и ее следует завершить к 1 ноября. Важно отметить, что именно на эту дату было назначено вступление в силу приказа Гитлера об аннексии северных и западных польских территорий в состав Германского рейха. Как оказалось, Гитлер решил ускорить передачу власти над Польшей высокопоставленным чиновникам нацистской партии. 17 октября на встрече в рейхсканцелярии он сказал начальнику Верховного командования вермахта (Oberkommando der Wehrmacht, или OKW) Вильгельму Кейтелю, что военные должны быть рады избавиться от бремени ответственности в Польше. По мнению Гитлера, жесткая борьба двух наций требовала освобождения оккупационного режима от любых юридических обязательств. По-видимому, он стремился устранить любые препятствия, которые могли помешать продолжению убийств, недвусмысленно одобренных указом об амнистии от 4 октября. В результате указ об аннексии вступил в силу 26 октября, на шесть дней раньше запланированного срока; военное правительство в Польше было распущено и заменено гражданской администрацией. Оговорка Гейдриха на совещании 14 октября явным образом свидетельствует о его обеспокоенности тем, что гражданская администрация, которая должна была заменить уходящих военных, сможет ограничить его свободу действий. Хотя Гейдрих не присутствовал на встрече 17 октября, там был его шеф Гиммлер; беспокойство Гейдриха по поводу перспектив его кампании массовых убийств польского гражданского населения, таким образом, могло быть лишь кратковременным{69}.

Операция «Интеллигенция»

У Гейдриха не было нужды беспокоиться об отношении нового административного руководства аннексированных польских территорий к убийствам местной элиты. После окончания германо-польской войны террор был систематизирован в рамках так называемой операции «Интеллигенция» (Intelligenzaktion), и теперь эсэсовские отряды выполняли свои задачи с еще большей энергичностью и жестокостью. Согласно выводам польского правительства в изгнании, опубликованным в 1942 г. в «Черной книге Польши», «оказалось, что немцы решили полностью истребить ведущие элементы в западных воеводствах Польши». Новые региональные губернаторы в оккупированной Польше тесно сотрудничали с СС. Незадолго до своего назначения гауляйтером НСДАП и рейхсляйтером в недавно созданном Вартеланд Артур Грейзер присутствовал на вышеупомянутой встрече с Гейдрихом 14 октября. Кроме того, он поддерживал тесный контакт с начальником Гейдриха Генрихом Гиммлером. В августе 1940 г. его даже назначили региональным заместителем Гиммлера в качестве рейхскомиссара по укреплению немецкой государственности. Стремясь «германизировать» Вартеланд, Грейзер не стеснялся отдавать приказы о депортации и убийстве сотен тысяч поляков и евреев. В соседнем Данциге – Западной Пруссии польские правящие классы и элиту уничтожали с аналогичным рвением. Глава айнзатцкоманды 16, расквартированной в Быдгоще, сообщал, что желание Гитлера превратить польскую Померанию в немецкую Западную Пруссию «за минимальный срок» требовало, «по единодушному мнению всех соответствующих органов», «физической ликвидации всех тех польских элементов, которые а) выдвигались на первый план в качестве лидеров польской стороны в прошлом или б) могли выступать выразителями польского сопротивления в будущем». На тех территориях Польши, что не были присоединены к Германскому рейху, генерал-губернатор Ганс Франк издал 31 октября новое постановление о борьбе с актами насилия, которое грозило смертной казнью за любое непослушание{70}.

Явное намерение истребить всех поляков, которые «могли выступать выразителями польского сопротивления в будущем», вело к тому, что даже польские школьники не были в безопасности, особенно в условиях, когда возмездие немцев даже за самые пустяковые инциденты часто оказывалось варварским. Так, в деревне Облуже, расположенной недалеко от Гдыни (Гдингена) на территории, которая стала теперь Данцигом – Западной Пруссией, после того как в местном полицейском участке в ночь на 11 ноября 1939 г. якобы кто-то разбил окно, немецкие власти арестовали около пятидесяти польских школьников. Немцы потребовали, чтобы школьники назвали виновного. Не выяснив, кто виноват, они приказали родителям мальчиков публично избить их перед церковью. Когда родители отказались, эсэсовцы жестоко избили школьников, расстреляли десятерых из них и запретили уносить тела, которые сутки пролежали перед церковью{71}.

Одним из наиболее известных мест массовых убийств в рамках операции «Интеллигенция» была Пяшница Велька (Гросс-Пясниц) близ Вейхерово в Данциге – Западной Пруссии. Со второй половины октября 1939 г. по апрель 1940 г. в лесах вокруг Пяшницы были убиты от 10 000 до 12 000 жителей Данцига, Гдыни, Вейхерово и Картуз (Картхауса), а также 1400 пациентов-немцев из нескольких психиатрических учреждений Померании. Одной из жертв убийств в Пяшнице стала настоятельница монастыря в Вейхерово сестра Алиция Котовская. Она была арестована гестапо 24 октября 1939 г. во время молитвы. Монахини знали, что один из работников монастыря был этническим немцем. Перед тем как ее забрали из монастыря, сестра Алиция сказала: «Я прощаю Францишека за все». 11 ноября, в День национальной независимости Польши, сестра Алиция была убита в Пяшнице в числе 314 поляков и евреев. Убийства в тот день продолжались с раннего утра до трех часов дня. Мужчин и женщин группами по пять человек вели к заранее вырытым могилам и расстреливали. Некоторых хоронили заживо. Свидетели рассказывают, что во время транспортировки из тюрьмы к месту казни сестра Алиция обнимала и утешала еврейских детей, шедших на смерть в Пяшнице. Хотя эксгумация после войны не позволила идентифицировать ее останки, в могиле были обнаружены четки, которые носили сестры ее ордена{72}.

Даже официальное расформирование айнзатцгрупп 20 ноября 1939 г. и распределение их персонала по другим новым должностям на аннексированных территориях Польши не подразумевало прекращения убийств. В районах, отошедших к Восточной Пруссии, айнзатцгруппы, действовавшие там в конце военной кампании, сначала передавали своих заключенных, преимущественно представителей польской элиты, в региональное управление государственной полиции в Кёнигсберге. Однако в начале ноября здесь к исполнению обязанностей инспектора полиции безопасности и СД приступил бригадный генерал СС Отто Раш. Он организовал казнь тех заключенных, которые, по его мнению, являлись «политическими активистами польских движений». Массовый расстрел произошел в лесном массиве в январе 1940 г. Затем Гейдрих поручил Рашу создать в Дзялдово транзитный лагерь, чтобы, не привлекая лишнего внимания, продолжать массовые убийства в Восточной Пруссии. Именно здесь зондеркоманда Герберта Ланге использовала свои газенвагены для убийства 1558 психиатрических пациентов из различных учреждений Восточной Пруссии{73}.

Раш не был единственным, кто предпочитал убивать поляков вместо того, чтобы задерживать их на неопределенный срок. Один из командиров зельбстшутца, отрядов самообороны, полковник СС Вильгельм Рихардт, сказал узникам лагеря для интернированных в Каролево (Карлсхоф), что он не хочет строить большие лагеря и кормить поляков, и цинично добавил, что для поляков должно быть честью удобрить своими телами немецкую землю. Старший полковник СС Людольф фон Альвенслебен, командир районного отряда самообороны в Западной Пруссии, объехал провинцию, призывая своих офицеров СС из рейха расстреливать больше поляков. Зельбстшутц действовал в Вартеланде, Верхней Силезии и Западной Пруссии, но особенно активен был в последней, на которую пришлось не менее двух третей от общего числа его жертв, составлявшего, по оценкам, от 20 000 до 30 000 человек. Альвенслебена и его подчиненных воодушевило недавнее назначение гауляйтером НСДАП и рейхсгубернатором Данцига – Западной Пруссии Альберта Форстера, который объявил, что из его провинции должны быть изгнаны все поляки. В феврале 1940 г. Форстер сообщил, что из Данцига – Западной Пруссии было эвакуировано 87 000 человек. С осени 1939 по весну 1940 г. немецкие войска убили в провинции Форстера около 40 000 местных жителей{74}.

К концу 1939 г. айнзатцгруппы, вермахт и этнические немцы из отрядов самообороны убили более 60 000 реальных или предполагаемых представителей польской элиты только в аннексированных Германией регионах Западной и Центральной Польши. Эпицентром убийств здесь были земли Данцига – Западной Пруссии и Вартеланда. Еще 5 000 человек были убиты в областях Центральной Польши, оказавшихся под властью генерал-губернаторства. Убитые в эти четыре месяца в подавляющем большинстве были польскими христианами. Они привлекали к себе внимание немцев своим образованием, национализмом или социальным положением. По всей Польше за указанный период жертвами немецких оккупантов стали не менее 7000 евреев. Однако, в отличие от кампании против польской элиты, убийства евреев пока еще не проводились систематически или по четкому плану. Более распространенной участью польских евреев осенью 1939 г. была депортация на восток. Например, среди 88 000 поляков, которых нацистские чиновники депортировали из Вартеланда на территорию генерал-губернаторства между 1 и 17 декабря восьмьюдесятью эшелонами, было около 10 000 евреев. В конце сентября вермахт и айнзатцгруппы совместно заставили 18 000 евреев переправиться через реку Сан между Ярославом (Ярослау) и Сандомиром на территорию, контролируемую советскими войсками. Многие евреи утонули. Тем не менее эти депортированные составляли меньшинство; большинство евреев пока оставались на своих местах. В беседе с одним из своих советников по Восточной Европе, Альфредом Розенбергом, Гитлер сообщил 29 сентября, что все оставшиеся евреи, включая евреев из рейха, будут расселены на новоприобретенной территории между реками Висла и Буг{75}.

В конце 1939 – начале 1940 г. в Польше сошлись воедино три нацистские программы массовых убийств: польской элиты, евреев и психиатрических пациентов. Две из этих программ – убийства инвалидов на аннексированных польских территориях и истребление польской интеллигенции – в тот момент проводились уже систематически, тогда как третья – убийства (польских) евреев – носила пока более спонтанный и импровизированный характер. Они были результатом долгого процесса усиления репрессий против евреев в Третьем рейхе в 1933–1939 гг., который привел к лишению тех гражданских прав, сегрегации и обнищанию. Начало Второй мировой войны выступило триггером массовых убийств, но еще не геноцида. Хотя систематические убийства евреев начались весной 1940 г. в центрах умерщвления программы Т4 на территории Германии, именно в Польше в конце лета 1939 г. евреи впервые стали жертвами крупномасштабных массовых убийств.

АБ-акция

В мае 1940 г., когда внимание всего мира было приковано к вторжению Германии во Францию и Нидерланды, полиция безопасности Гейдриха начала свою следующую крупную программу убийств на территории генерал-губернаторства. Гитлер решил, что для того, чтобы дезорганизовать потенциальное сопротивление и предотвратить восстание поляков во время военной кампании на западе, нужна превентивная акция. Действуя по его указанию, генерал-губернатор Ганс Франк составил список групп, подлежавших уничтожению. Перечень, который очень напоминал список, составленный в ходе операции «Танненберг» в предыдущем году, включал в себя ученых, духовенство и политических активистов. Тех, кто уже попал в руки немцев, следовало убить, а тех, кто считался опасным и все еще оставался на свободе, сперва следовало арестовать. Координацию и проведение операции Франк поручил генерал-лейтенанту СС Фридриху-Вильгельму Крюгеру, который, будучи высшим руководителем СС и полиции в генерал-губернаторстве, выступал прямым представителем рейхсфюрера СС Гиммлера, и бригадефюреру СС Бруно Штрекенбаху, бывшему начальнику айнзатцгруппы 1, а ныне старшему командиру полиции безопасности и СД в Кракове. После ее начала Франк заявил: «Я открыто признаю, что придется проститься с несколькими тысячами жизней»{76}.

Первоначальное планирование операции, получившей название «Чрезвычайная акция по умиротворению» (Außerordentliche Befriedungsaktion, или АБ-акция), началось в начале марта 1940 г. Полиция безопасности располагала точной информацией о 44 подпольных организациях и списками имен примерно 2000 их предполагаемых членов. 30 марта в рамках упреждающего удара по всему генерал-губернаторству были арестованы 1000 человек, из которых 700 считались ведущими активистами подполья. Вторая волна арестов поднялась вскоре после начала военного наступления на Францию. Официальное начало АБ-акции Франк назначил на 16 мая. Первоначально планировалось, что она закончится 15 июня, но она продолжалась весь июль и август{77}.

АБ-акция проводилась во всех районах генерал-губернаторства. В Радомском дистрикте предлогом для массовых репрессий послужили действия Специального отряда Войска польского (Oddział Wydzielony Wojska Polskiego) под командованием майора Хенрика Добжаньского – первого польского партизанского отряда, созданного после немецкого вторжения в сентябре 1939 г. Во время «операции по умиротворению» отряда в марте – апреле 1940 г. подразделения СС, полиции и отрядов самообороны атаковали в общей сложности 31 деревню в регионе, убили около 700 польских гражданских лиц и сожгли около 600 домов. Кроме того, немцы проводили однотипные операции по уничтожению представителей польской интеллигенции. В Кельце 12 июня 1940 г. гестапо расстреляла 63 человека на стадионе «Лесьны». В июне и июле последовали другие казни заключенных в местной тюрьме. В Сандомире 17 июня были отсортированы, посажены на грузовики, вывезены в лес возле деревни Гури-Высоки и казнены 117 заключенных. С 16 мая по 10 июля около 250 человек были убиты в ходе десяти казней в Фирлее под Радомом. Около 760 членов двух подпольных организаций были убиты 29 июня в Бжаском лесу около Скаржиско-Каменны. Заключенных тюрьмы в Ченстохове расстреливали под Ольштыном (28 и 29 июня, 1 июля), а затем под Аполонкой (3 и 4 июля, 13 августа). Сохранившиеся личные дела показывают, что казни осуществлялись без официального судебного разбирательства{78}.

На территории Краковского дистрикта казни проводились в безлюдных лесных массивах неподалеку от тюрем. 27 июня 1940 г. 36 заключенных были казнены в лесу под Жешувом. 28 июня 93 человек расстреляли и забросали гранатами в лесу Тшетшевина около Новы-Сонча (Ной-Сандец). 5 июля 111 заключенных казнили на холме Грушка возле Тарнавы-Дольны, недалеко от границы с оккупированной советской территорией на реке Сан; в качестве причины смерти всех жертв было указано «самоубийство». 6 июля около 90 человек были убиты в лесу между деревнями Сиклувка и Варжице. 29 июня и 2 и 4 июля около 150 заключенных были убиты в Кшеславице, недалеко от Кракова, и более десятка – в Пшегоржалах. Как и в других районах, АБ-акция в Варшавском дистрикте началась с волны арестов; 30 марта 1940 г. подверглись задержанию сотни людей. Некоторых заключенных вскоре расстреляли. Остальные содержались в варшавской тюрьме Павяк – самой крупной политической тюрьме на территории оккупированной Польши. На протяжении мая, июня и июля в Павяк прибывали крупные партии людей, арестованных во время облав в городе, – порой больше 1000 человек за раз. Самые крупные массовые казни произошли в Кампиносской пуще близ деревни Пальмиры, к северо-западу от Варшавы, где немцы силой заставили рабочих вырыть несколько длинных рвов. Там было убито не менее 1700 человек, причем около половины из них погибли еще до начала АБ-акции. Наиболее кровавой стала ночь с 20 на 21 июня 1940 г., когда были расстреляны 358 человек. В числе жертв были национальные активисты, чиновники местных органов власти, деятели культуры и известные спортсмены{79}.

В Люблинском дистрикте АБ-акция началась с заключения в Замойскую ротонду 20–22 июня 1940 г. около 200 представителей местной интеллигенции. 24 июня 1940 г. в Люблине были арестованы и отправлены в местный замок 814 человек. В тот же день в городе Бяла-Подляска немцы арестовали 40 учителей местных средних школ, которых предварительно вызвали в районные управления. 26 июня аналогичную операцию провели в Любартуве, где были арестованы 400 человек. В Хелме первые аресты прошли 10 и 11 июня и в ночь с 3 на 4 июля 1940 г. Подобные операции проводились также в Пулавах, Янув-Любельском, Краснике и других городах. Некоторые из заключенных предстали перед специальными трибуналами. В соответствии с рекомендацией губернатора Люблинского дистрикта Эрнста Зёрнера суды выносили только смертные приговоры. Массовые казни заключенных Люблинского замка состоялись в Рури-Езуицки под Люблином 29 июня, 3 и 4 июля и 15 августа 1940 г. Точное количество расстрелянных там людей неизвестно. По оценкам, проведенным при эксгумации, были убиты от 450 до 500 человек. Все казни происходили ночью при свете фар{80}.

К концу лета 1940 г. в рамках АБ-акции были расстреляны около 3500 считавшихся политически опасными поляков – учителей, священников, политических и общественных активистов. В результате операции погибло около 3000 обычных преступников. Еще десять тысяч человек были интернированы в концентрационные лагеря, в том числе в Заксенхаузен и Аушвиц, которые были построены специально для этих целей. В совокупности операция «Танненберг», операция «Интеллигенция» и АБ-акция унесли жизни до 100 000 польских гражданских лиц за год. 2 октября 1940 г. в ходе беседы с генерал-губернатором Гансом Франком, гауляйтером Вены Бальдуром фон Ширахом, гауляйтером Восточной Пруссии Эрихом Кохом и начальником штаба партийной канцелярии Мартином Борманом Гитлер оправдал убийство польской интеллектуальной элиты следующим образом: «У поляков может быть только один хозяин, и это немец; […] поэтому все представители польской интеллигенции должны быть убиты. Звучит жестоко, но это всего-навсего закон жизни». В одной речи, сказанной в городе Сьреме (Шримм) 15 ноября, Артур Грейзер даже сослался на Всемогущего, чтобы оправдать обращение Германии с поляками: «Когда Бог ввел в мир справедливость, он создал и ненависть. Так мы научились ненавидеть поляков». В июне 1941 г., когда Германия вторглась в Советский Союз, убийства польской элиты распространились на восточную часть Польши, которая была аннексирована СССР в сентябре 1939 г.{81}

Часть II

Лето 1941 г. – весна 1942 г.

Глава 3

Холокост пулями

Вторжение Германии в нейтральные Норвегию и Данию 9 апреля 1940 г. стало концом продлившегося несколько месяцев периода военной неактивности. В мае и июне 1940 г., пока в генерал-губернаторстве полным ходом шла АБ-акция, а в рейхе и Польше продолжались убийства психиатрических пациентов, Германия атаковала и оккупировала четырех своих западных соседей: Францию, Бельгию, Нидерланды и Люксембург. В отличие от Польши, вторжение в эти шесть государств не сопровождалось массовыми убийствами и не вызвало их сразу же, хотя после масштабной нацистской пропагандистской кампании, одобренной лично Гитлером, вермахт и уничтожил несколько тысяч чернокожих военнопленных из частей, сформированных в западноафриканских колониях Франции. Однако, как правило, национал-социалистическая идеология не относилась к странам Северной и Западной Европы и их народам с таким же презрением и чувством расового превосходства, как к славянским народам Восточной Европы{82}.

В апреле 1941 г. внимание Германии вновь обратилось на (юго-)восток. В этот месяц немецкие и итальянские войска напали на Грецию, продолжив начатое Италией в октябре предыдущего года вторжение, а немецкие, итальянские и венгерские силы одновременно вторглись в Югославию. Союзная Германии Болгария хотя и не участвовала во вторжении в апреле, оккупировала часть Югославии и Греции вскоре после окончания военных действий. Как и Польша полутора годами ранее, Балканский полуостров теперь стал испытательным полигоном нацистской расовой политики. События развивались по-разному в зависимости от конкретной территории. Именно южнославянская Сербия, в которой еще сильны были воспоминания о 1914 г. и убийстве австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда, приняла на себя основной удар немецкого насилия. В то время как фашистское движение усташей, под эгидой Германии и Италии, захватило власть в Хорватии, в Сербии установилось безжалостное военное правление.

Сербские евреи

Не успели еще завершиться военные действия против Югославии, как главнокомандующий 2-й немецкой армией генерал Максимилиан фон Вейхс приказал при самых слабых признаках сопротивления принимать «беспощадные меры», используя «самые драконовские средства». На следующий день после того, как 17 апреля Вейхс принял безоговорочную капитуляцию югославских войск, дивизия СС «Дас Райх» казнила 36 сербов – 18 через расстрел и 18 через повешение – в отместку за убийство одного из своих бойцов в городе Панчево. Для устрашения трупы убитых пробыли на всеобщем обозрении три дня. 19 мая Вейхс постановил, что в будущем за каждого немецкого солдата, который «пострадает» при нападении сербов, следует расстреливать по 100 сербов. Немецкие части на местах все еще предпочитали не заходить столь далеко; при этом приказ Вейхса резко контрастировал с поведением военной администрации в оккупированной Франции, которая в сентябре 1940 г. отвергла предложенное Гитлером соотношение карательных казней 100: 1. Этот приказ стал знаковым – и предопределил будущие события{83}.

Политические, экономические и террористические меры, направленные против гражданского населения, были призваны закрепить оккупацию и переформатировать хозяйственную деятельность страны в интересах немецкой военной экономики в преддверии вторжения в Советский Союз, которое уже вовсю планировалось. Для обеспечения правопорядка в Сербии были введены военное положение, обязательная воинская служба и комендантский час, а все коммунисты подлежали аресту. Была проведена инспекция уже имеющихся немецких концентрационных лагерей, с тем чтобы создать по их образцу лагеря в Сербии. Кроме того, немецкие оккупанты с самого начала стали расстреливать заложников. Зверские убийства мирных жителей носили показательный характер и, будучи средством устрашения, преследовали цель пресечь в зародыше любое сопротивление оккупантам{84}.

Среди всех групп евреи с самого начала подвергались наиболее целенаправленным и систематическим преследованиям. 15 апреля, через два дня после сдачи Белграда, командующий айнзатцгруппой СС в Сербии Вильгельм Фукс приказал всем евреям в городе явиться на регистрацию. Плакаты предупреждали, что те, кто не подчинится этому требованию, будут расстреляны. Как и в Польше и Франции, глава немецких войск в Сербии генерал-лейтенант Людвиг фон Шредер незамедлительно ввел антиеврейское законодательство: требование метить евреев желтой повязкой, увольнять их с государственных должностей и из частных предприятий, а также ввести для них принудительные работы. С конца апреля до середины июня 1941 г. все трудоспособные евреи мужского пола в возрасте от 14 до 60 лет, а также все еврейки в возрасте от 16 до 60 направлялись на принудительные работы. В Белграде примерно 3500 евреев отправили на расчистку завалов, оставшихся от уничтоженных бомбами домов. Первоначально принятое военными антиеврейское законодательство было направлено и против сербских рома: «С цыганами следует обращаться так же, как с евреями». Однако в конце июля 1941 г. командующий войсками в Сербии издал другое распоряжение, где устанавливалось различие между оседлыми и кочевыми рома; первых, которые составляли подавляющее большинство сербских рома, оно на время вывело из-под действия нового законодательства{85}.

За четыре дня до вторжения Германии в Грецию и Югославию, 6 апреля 1941 г., начальник Генерального штаба сухопутных войск Франц Гальдер издал приказ, в котором «особо важные лица», которых должны были «захватывать» две предполагаемые айнзатцгруппы – по одной на Сербию и Грецию, четко определялись как эмигранты, диверсанты, террористы, коммунисты и евреи. Именно тогда две эти последние группы, коммунисты и евреи, впервые оказались в подобном приказе. Инструкции Гальдера от 2 апреля были изданы в контексте подготовки к вторжению в Советский Союз. Они в значительной степени были обусловлены этими приготовлениями и являли собой качественный скачок в борьбе с реальными и воображаемыми врагами. Впервые коммунистов и евреев выделили заранее, еще до самого вторжения. Таким образом, Гальдер в своем приказе пошел дальше соглашения, за неделю до того, 26 марта, достигнутого Рейнхардом Гейдрихом и Эдуардом Вагнером, в ту пору генерал-квартирмейстером немецкой армии: оно устанавливало правила взаимодействий между айнзатцгруппами и вермахтом в рамках советской кампании (подобно тому как они устанавливались соглашением от июля 1939 г. для польской кампании) и не отмечало коммунистов и евреев среди целевых групп. Таким образом, не советская, а предшествовавшая ей Балканская кампания первой была спланирована и реализована как война идеологий{86}.

Как мы видели в предыдущих двух главах, начало Второй мировой войны послужило импульсом для массовых убийств еврейских пациентов немецких психиатрических больниц и (менее систематическим образом) польских евреев. Поворотным моментом в кампании против евреев и коммунистов в оккупированной Сербии, несомненно, стало вторжение Германии в Советский Союз 22 июня 1941 г. Обрубок сербского государства площадью в 60 000 км^2 и с населением в 3,8 млн жителей был оккупирован всего 25 000 немецких военных и полицейских – по одному на каждые 2,4 км^2 и 152 жителя; такое положение дел предвосхитило крайне напряженную для немцев ситуацию с безопасностью и персоналом в куда более обширном Советском Союзе. За вторжением 22 июня почти сразу же последовал призыв председателя Совнаркома СССР Иосифа Сталина к коммунистическому движению всей Европы взяться за оружие в борьбе против фашизма. Сербское восстание вспыхнуло в июле. Однако наибольшую поддержку ему оказали не коммунисты, а сотни тысяч этнических сербов, изгнанных из недавно основанного Независимого государства Хорватия (Nezavisna Država Hrvatska, или НГХ) или спасавшихся от зверств усташей{87}.

Хотя коммунисты не инициировали сербское восстание, они как могли пытались руководить им. В конце июня СД сообщала, что по всей Сербии ведется активная коммунистическая пропаганда: «Более половины населения, особенно в Белграде, настроено к Советскому Союзу дружелюбно». Базировавшийся в Афинах командующий вермахтом на юго-востоке фельдмаршал Вильгельм Лист заметил, что мятеж быстро перерастает в полномасштабное национальное восстание. На фоне этого немецкие военные, боясь поражения, перешли к жестоким карательным акциям. К концу августа жертвами репрессий стала уже тысяча сербских граждан. Первоначально большинство казней проводилось айнзатцгруппой Югославии (позже переименованной в айнзатцгруппу Сербии). Основными жертвами были коммунисты и евреи мужского пола, что соответствовало положениям приказа Франца Гальдера от 2 апреля. Таким образом, база для этой кампании была заложена накануне Балканской кампании руководством армии и, в частности, начальником Генерального штаба{88}.

Массовое убийство сербских евреев, осуществлявшееся под видом ответных карательных мер, началось вскоре после вторжения в Советский Союз и происходило параллельно с уничтожением советских евреев. Поскольку после вторжения ожидались акты сопротивления, оккупационные власти Сербии в качестве сдерживающего фактора создали резерв заложников. Ввиду того что кампания против Советского Союза была задумана как идеологическая война против «жидобольшевизма», неудивительно, что заложниками стали евреи и коммунисты. Приказ о первом массовом расстреле этих заложников был отдан 28 июня, после того как немецкая полиция в Белграде обнаружила 423 пакета со взрывчаткой. В качестве «искупления» 5 июля были расстреляны 13 евреев и коммунистов. В тот же день в бывшей казарме в Белграде был создан первый концентрационный лагерь на территории Сербии. С этого момента «искупительные меры» в виде расстрелов заложников и рейдов осуществлялись почти ежедневно. 25 июля шестнадцатилетний еврей Хаим Альмузлино попытался поджечь несколько немецких военных машин в Белграде с помощью бутылок с бензином. Хотя после нападения он сдался, 29 июля в качестве «искупления» за этот акт саботажа были казнены 100 евреев и 22 коммуниста. Здесь соотношение репрессий 100: 1, установленное генералом Вейхсом двумя месяцами ранее, теперь не только применялось на практике, но и оказалось значительно превышено{89}.

Обер-лейтенант 714-й пехотной дивизии Петер Гайслер рассказывал об эпизодах «борьбы с партизанами» в письмах, которые он регулярно отправлял домой:

26 июля 41-го. Теперь почти ежедневно расстреливают и вешают целые полчища коммунистов. В остальном ситуация относительно спокойная. […]

29 июля 41-го: Ваш приемник принимает [радио] Белград? Вечером, в 8 и 10 часов, передают новости и по-немецки. Возможно, сможете послушать. Не удивляйтесь, если они случайно назовут цифры расстрелянных коммунистов и евреев; их приводят каждый день сразу после новостей. Сегодня новый рекорд! Утром в Белграде расстреляли 122 коммуниста и еврея. Вы можете услышать и о […] моем населенном пункте. О нем часто упоминают. […] Вчера было расстреляно более тридцати человек.

Лейтенант Гайслер с искренней гордостью сообщал своей семье о расстрелах коммунистов и евреев в Германии. Кроме того, об этих операциях публично упоминалось в радиопередачах{90}.

В июле и августе были расстреляны или публично подвергнуты казни через повешение более 1000 коммунистов и евреев. Однако это никак не помогло в деле подавления партизанской деятельности, которая расширялась все быстрее и быстрее. Вермахт с самого начала принимал участие в арестах и убийствах евреев и коммунистов, а также сербских цыган, которых тоже уничтожали в значительных количествах, и со временем его роль в этих акциях становилась все важнее. 9 августа Гитлер официально поручил вермахту борьбу с партизанами в Сербии: «В связи с участившимися беспорядками и актами саботажа фюрер ожидает, что войска будут задействованы для восстановления мира и порядка путем быстрого и драконовского вмешательства». В следующем месяце иррегулярные силы под командованием Дражи Михайловича, известные как четники, временно объединились с партизанами-коммунистами, и сербское национальное восстание вспыхнуло с новой силой. За десять дней пали города Ужице, Пожега, Горни-Милановац и Чачак, в результате чего в руках повстанцев оказалась вся Сербия к западу от линии Белград – Кралево{91}.

В этот критический момент по просьбе фельдмаршала Листа в Сербию был направлен новый главнокомандующий. Теперь все военные и гражданские власти были переданы под руководство Франца Бёме – бывшего австрийского офицера, служившего в годы Первой мировой войны в австро-венгерских войсках. Он прибыл в Белград 18 сентября, через два дня после того, как глава Верховного командования вермахта Вильгельм Кейтель издал общую директиву о казнях от 50 до 100 коммунистов в отместку за смерть каждого немецкого солдата на оккупированных территориях. Через неделю после прибытия Бёме дал четкий сигнал о своих намерениях в приказе подчиненным:

Ваша цель должна быть достигнута на земле, где в 1914 году из-за предательства сербов текли потоки крови немецких мужчин и женщин. Вы – мстители за тех погибших. Всей Сербии следует преподать урок, цель которого – повлиять на все население. Каждый, кто проявит снисхождение в исполнении своего долга, независимо от звания или должности, будет призван к ответу и предан военному суду{92}.

Отсылка к началу войны, которая в конечном итоге привела к коллективной национальной травме Германии – поражению 1918 г., была верным способом мотивировать войска к принятию ими радикального подхода. Возможно, в особенности она воодушевила военнослужащих австрийского происхождения, к числу которых принадлежал и сам Бёме.

Бёме показал, как такая позиция может выглядеть на практике, издав 4 октября директиву о казни 2200 заключенных, отобранных из «концентрационных лагерей в Шабаце и Белграде (преимущественно евреев и коммунистов)», в ответ на расстрел сербскими партизанами двумя днями ранее двадцати двух связистов, сдавшихся в плен под Тополой. Вслед за этим он сформулировал общие принципы политики репрессий, доведя ее до сведения всех подразделений 10 октября:

В Сербии из-за «балканского менталитета» и сильного разрастания […] повстанческих движений приказы ОКВ необходимо выполнять в самой драконовской форме. […] В каждом населенном пункте Сербии должны быть немедленно взяты в заложники все коммунисты, все жители мужского пола, подозреваемые в причастности к большевизму, все евреи [и] определенное количество националистов и демократически настроенных местных жителей.

Из этих заложников следовало расстреливать по 100 человек за каждого убитого немца и по 50 – за раненого. Данная политика репрессий не сводилась просто к минимальному соблюдению указаний Кейтеля: напротив, она не только подразумевала выбор максимальной опции – соотношение 100: 1 (а не минимальный вариант – 50: 1), но и включала группу – «всех евреев», – о которой сам Кейтель не упоминал{93}.

С октября 1941 г. немецкие репрессии радикально усилились не только на словах, но и на деле. Войсковые отделения сами стали более активно участвовать в захвате и убийстве все большего числа евреев и коммунистов. Поскольку борьба с партизанами наличными силами оказывалась бесплодной с военной точки зрения, в основе проводимых против них операций продолжала оставаться политика убийства невинных заложников. Предсказуемо, что главными жертвами были по-прежнему евреи и коммунисты. В Сербии, как и в Советском Союзе, политика немцев приравнивала евреев к коммунистам. Причисление евреев к коммунистам было удобным, практически автоматическим способом оправдать их ликвидацию. Какой бы радикальной ни была репрессивная политика Бёме, она, однако, не внесла ничего нового в немецкую оккупацию Сербии: репрессии против «коммунистов и евреев» проводились с самого начала сербского восстания. Немецкие военные в Сербии уже давно привыкли считать евреев коммунистами (или, по крайней мере, считать такое сочетание естественным). Теперь же стало то, что под командованием Бёме вермахт стал не только организовывать условия для проведения расстрелов, идентифицировать личности, а также определять количество жертв, но еще и поставлять для казней самих палачей, которые непосредственно занимались убийствами{94}; раньше такого не было.

Как оказалось, 2200 человек, расстрелянные в Белграде и Шабаце в качестве возмездия за нападение в Тополе, были исключительно евреями и – впервые – рома, а не коммунистами, поймать которых оказалось сложнее. 9 и 11 октября расстрельная команда из того же подразделения связи, которое понесло потери под Тополой, – 521-го полка армейской связи – убила в общей сложности 449 евреев. Казни были засняты и сфотографированы пропагандистской ротой. За их проведение отвечал второй лейтенант Вальтер Липе, командир 3-й роты 521-го полка армейских связистов. Он отметил, что его люди вернулись с первых съемок «довольными», но, «к сожалению», на второй день они не смогли продолжить работу из-за задания в поле. Вместо них казни в Белграде продолжили солдаты из 2-й роты 449-го отряда связистов горного корпуса. Следующие массовые казни евреев и 200 рома Шабаца были проведены 12 и 13 октября 1941 г.{95}

Важно отметить, что как здесь, так и в других местах солдат отнюдь не заставляли участвовать в расстрелах заложников из числа сербских евреев и рома – совершенно невинных жертв, не имевших никакого отношения к засаде в Тополе или какому-либо еще сопротивлению немецкому оккупационному режиму. Любому, кто оказывался «излишне слабым» с немецкой точки зрения или не мог преодолеть угрызений совести, разрешалось не участвовать в расстрелах. Тем не менее массовые казни вермахта проходили гладко. В ходе их проведения не возникало никаких задержек или препон. Нигде не упоминается об их негативном влиянии на внутреннюю дисциплину в войсках{96}.

В следующие дни произошли новые массовые убийства. После того как во время атаки на Кралево 15 и 16 октября понесла потери 717-я пехотная дивизия, ее подразделения принялись дом за домом обыскивать город и к вечеру 17-го числа расстреляли 1736 мужчин и 19 женщин-«коммунисток». За этим последовала еще более масштабная резня в Крагуеваце: немецкая карательная экспедиция, возвращаясь в город, понесла потери, и командир 717-й пехотной дивизии бригадный генерал Пауль Хоффманн приказал немедленно принять ответные меры. Однако подозреваемых в причастности к коммунистической партии, заключенных, евреев и даже мужчин, собранных из окрестных деревень и расстрелянных 20 октября, не хватило до нормы в 2300 человек. Тогда батальонный командир майор Пауль Кёниг приказал своим солдатам схватить жителей самого города, включая учеников местной средней школы, и 21 октября продолжить расстрелы, пока нужная цифра не будет достигнута{97}.

Лист и Бёме пожинали плоды вихря, посеянного их постоянным подстрекательством к безжалостному террору. Однако даже для них резня в Кралево и Крагуеваце выглядела чересчур масштабной, тем более что среди жертв оказался весь сербский персонал авиационного завода в Кралево. Кампания массовых убийств теперь до такой степени освободилась от каких-либо ограничений, что преступникам удалось потерять из виду, кого они на самом деле убивают. Даже коллаборационисты оказались втянуты в машину убийств. Хотя Бёме прямо похвалил войска, которые «образцово и с должной строгостью осуществили меры, необходимые для подавления восстания», 25 октября он предложил заменить произвольные расстрелы населения упорядоченными расстрелами заложников, поскольку казни «целого трудового коллектива немецкого оружейного завода» были «непоправимой ошибкой»{98}.

Однако такие экономические соображения отнюдь не подразумевали прекращения убийств. Просто отбор заложников стал более систематическим. Неудивительно, что это изменение немецкой политики снова в первую очередь ударило по сербским евреям и рома. Начальник немецкой военной администрации (и глава административного штаба командующего войсками) в Сербии генерал-майор СС Харальд Турнер прояснил ситуацию в приказе, разосланном 26 октября во все окружные и полевые штабы вермахта:

В принципе, следует сказать в целом, что евреи и цыгане представляют собой элемент нестабильности и, таким образом, представляют угрозу общественному порядку и безопасности. Еврейский ум задумал эту войну и должен быть уничтожен. Цыган, в силу своей внутренней и внешней конституции, не может быть полезным членом этнического сообщества. Установлено, что еврейский элемент в значительной степени участвует в руководстве бандитами, а цыгане заняты разведдеятельностью и ответственны за преступления, совершенные с особой жестокостью. Поэтому в любом случае принципиальный характер носит военная необходимость брать в заложники всех мужчин-евреев и всех мужчин-цыган.

На следующий день третий батальон 433-го пехотного полка – временно приданный в поддержку 704-й пехотной дивизии из 164-й пехотной дивизии – приступил к расстрелу 2200 заложников (250 рома, остальные – евреи) в отместку за гибель 10 и ранения 24 немецких солдат, окруженных в городе Валево 16 октября. Сам Турнер, не теряя времени, в тот же день после инцидента в Валево предложил расстрелять «2200 задержанных сербов» в качестве мести за немецкие потери{99}.

Когда 2 декабря 1941 г., всего после двух с половиной месяцев пребывания в должности, Бёме был отозван с поста командующего войсками в Сербии, потери солдат вермахта (160 убитых и 278 раненых) резко контрастировали с официальной цифрой в 3562 убитых партизана и неофициальной оценкой количества гражданских лиц, расстрелянных подразделениями вермахта под командованием Бёме в качестве заложников и в ходе других расправ – от 20 000 до 30 000. Из них более 5000 были евреями мужского пола и около 2500 – рома мужского пола. Хотя последняя цифра составляла значительную часть взрослых мужчин рома Сербии, все сербские рома-мужчины в 1941 г. убиты не были. Тогда как взрослое мужское еврейское население Сербии к концу года было полностью уничтожено{100}.

Сменивший Бёме генерал-лейтенант Пауль Бадер 22 декабря установил более низкие, но все равно крайне непропорциональные квоты репрессий, предусматривающие соотношение 50: 1 и 25: 1 за убитых и раненых немцев соответственно. Ключевым моментом в этом сокращении, скорее всего, были растущие трудности, с которыми вермахт столкнулся в предыдущие недели, пытаясь выполнить старые квоты. Однако в качестве заложников все еще можно было брать тех, кто «своим отношением или поведением предназначен для искупления немецких жизней, например коммунистов, схваченных без оружия, цыган, евреев, преступников и так далее». Даже после того, как все евреи-мужчины в Сербии были убиты, а рома, которых можно было с легкостью схватить, почти исчезли, немцы не смогли удержаться от включения их в число групп, которые из-за их якобы плохого отношения и поведения могли быть автоматически причислены к заложникам, обреченным на смерть{101}.

Массовое убийство мужчин-евреев Сербии не было сознательной частью общеевропейского «окончательного решения еврейского вопроса»; такого рода политика вскоре будет принята, но летом и осенью 1941 г. она еще не проводилась. Убийство сербских евреев было вызвано прежде всего местными факторами, связанными с партизанской войной и репрессивными действиями немецкой армии. Оккупационные власти Сербии самостоятельно приняли решение начать (и впоследствии радикализировать) программу уничтожения на подведомственной им территории. Евреи и цыгане рома были удобными «расходными» группами, казнь которых могла удовлетворить требуемые квоты репрессий, не вызывая нежелательных политических последствий и не создавая лишних проблем в антипартизанской войне. Важно отметить, что немецкая армия не преследовала в открытую цель уничтожить все еврейское население, поэтому женщин, детей и стариков пока еще не убивали. В то же время, однако, массовые убийства в Сербии осенью 1941 г. стали предвестием «окончательного решения», поскольку в конечном итоге евреев убивали потому, что они были евреями и, по выражению Харальда Турнера, должны были «исчезнуть». Массовое убийство стало кульминацией процесса, в рамках которого немецкие оккупационные власти сначала обозначили евреев как особо жестко преследуемую группу весной 1941 г., а затем подвергли их непропорциональным репрессиям и интернированию летом. Как только партизанское сопротивление заставило немцев принять максимальные квоты репрессий, под угрозой оказались все сербы, однако евреи-мужчины были обречены. Немецкие военные могли представить себе невинных сербов, но невинных евреев – нет. Это и стало причиной тотального уничтожения мужчин-евреев{102}.

К концу 1941 г. все взрослое мужское еврейское население Сербии было предано смерти. Это преступление, массовое убийство по половому признаку, было совершено в основном вермахтом. В конце 1941 г. еврейские женщины и дети по инициативе генерал-майора СС Турнера были интернированы, а в следующем году – уничтожены в лагерях СС, поскольку Главное управление безопасности рейха (Reichssicherheitshauptamt, или РСХА) окончательно сняло с вермахта ответственность за кампанию против сербских евреев. Сербия стала второй после Эстонии оккупированной страной[1], которая была объявлена «свободной от евреев».

Советские евреи: первая волна

Балканская кампания весны 1941 г. была задумана как война идеологий. Впервые коммунисты и евреи прямо фигурировали в отданных айнзатцгруппам перед вторжением приказах о захвате особо важных лиц. Получившее кодовое название «Операция „Барбаросса“» вторжение в Советский Союз стало первой кампанией, в которой систематическое массовое убийство евреев и других расовых противников с самого начала оказалось в порядке вещей. С середины 1920-х гг. Гитлер мечтал о войне против Советского Союза, а вместе с ней – и об уничтожении большевизма. В своем автобиографическом манифесте «Майн кампф»[2] он писал, что русский большевизм представляется ему попыткой еврейства заполучить мировую гегемонию в двадцатом веке. Советская Россия ассоциировалась в сознании Гитлера с наихудшей формой еврейского правления: это была единственная страна, которая, по его мнению, полностью контролировалась евреями. Таким образом, вторжение в Советский Союз в июне 1941 г. стало кульминацией политической и идеологической программы Гитлера, его главным делом, кульминацией того, что он полагал борьбой против еврейской большевизации мира{103}.

Хотя айнзатцгруппы использовались и в предыдущих военных кампаниях, официально они впервые были задействованы во время вторжения в Советский Союз в июне 1941 г. под названием «айнзатцгруппы полиции безопасности и СД». Три айнзатцгруппы, от А до С, были приписаны к каждой из трех групп немецких армий: «Север» (на территориях Балтийского региона), «Центр» (Белоруссии) и «Юг»(Северной и Центральной Украины). Четвертая – айнзатцгруппа D – была приписана к немецкой 11-й армии, которая должна была вместе с двумя румынскими армиями двигаться через Южную Украину, Крым и Кавказ. 17 июня, за пять дней до начала вторжения, Рейнхард Гейдрих принял руководителей айнзатцгрупп и их подразделений – айнзатцкоманд и зондеркоманд – в своей штаб-квартире во дворце принца Альбрехта в Берлине. Скорее всего, именно здесь руководители групп и команд были четко проинформированы о том, что их задачей в районе операций будет уничтожение советских евреев. В письменном сообщении, которое Гейдрих 2 июля направил самым высокопоставленным представителям Генриха Гиммлера на оккупированных территориях Советского Союза, высшим руководителям СС и полиции (Höhere SS– und Polizeiführer, или HSSPF), кратко излагались инструкции, переданные им, Гейдрихом, айнзатцгруппам на совещании 17 июня устно, и содержался прямой призыв к казни «евреев, занимающих партийные и государственные должности» в числе прочих групп{104}.

В то же время формулировки письменных инструкций Гейдриха от 2 июля оставляли руководителям групп и команд значительную свободу интерпретации. Поскольку функционеры коммунистической партии в начале его списка упоминались отдельно, дополнительная ссылка на «евреев, занимающих партийные и государственные должности», выделяла евреев особенно четко. Кроме того, в список были включены «все […] другие радикальные элементы (саботажники, пропагандисты, снайперы, убийцы, агитаторы и т. д.)». Таким образом, похоже, Гейдрих ожидал и даже предполагал, что его инструкции будут интерпретироваться широко: как, например, следовало трактовать термины «пропагандисты» и «агитаторы»? Даже последний элемент списка, «и т. д.», показывает, что те, кто попал в рубрику «другие радикальные элементы», отнюдь не были четко определены. Хотя в документе Гейдрих указывает, что убивать следует только евреев, занимающих партийные и государственные должности (хотя такие евреи и так уже являются функционерами коммунистической партии[3]), он подчеркивает здесь особую роль еврейства; делая другие пункты списка очень расплывчатыми, он между строк оставляет своим подчиненным значительную свободу действий, позволяя им выйти за рамки письменных инструкций{105}.

На самом деле есть все основания полагать, что устные директивы Гейдриха айнзатцгруппам от 17 июня были более радикальными, чем его сознательно открытые для интерпретаций письменные инструкции от 2 июля. На этапе планирования вторжения в Советский Союз Гитлер, Гиммлер и Гейдрих не могли знать, как вермахт отреагирует на масштабные массовые убийства советских евреев – то есть некомбатантов – в зоне своих операций. Поэтому вполне вероятно, что приказы, отданные в письменном виде айнзатцгруппам перед вторжением, были в целом более-менее созвучны тем инструкциям, которые Верховное командование вермахта отдавало регулярным войскам. Эти инструкции, известные сегодня как «преступные приказы», предусматривали казнь политических функционеров (комиссаров Красной армии), а также «беспощадное и энергичное подавление большевистских агитаторов, партизан, саботажников, евреев и полное уничтожение любого активного или пассивного сопротивления»{106}.

Источники, засвидетельствовавшие события первых пяти недель кампании, позволяют сделать выводы относительно характера и масштаба приказов, отданных перед вторжением, а именно: 17 июня Гейдрих распорядился уничтожить еврейскую интеллигенцию и как можно больше евреев мужского пола в возрасте, подпадающем под военный призыв[4], поскольку эти группы рассматривались немецким руководством как вероятные коммунистические активисты и потенциальные партизаны или по крайней мере им сочувствующие. Таким образом, в первые пять недель подход со стороны СС был двойственным: официально, то есть согласно письменным приказам, известным также вермахту, айнзатцгруппам было приказано убивать основных деятелей коммунистической партии (хотя им не было сказано прямо ограничить свои действия этой группой); неофициально, однако, айнзатцгруппы, по-видимому, получили устные приказы расширить расстрелы на всех евреев мужского пола военнообязанного возраста (или как можно большее их количество). В то же время подход, реализованный в течение первых пяти недель кампании, показывает, что перед вторжением айнзатцгруппы не получали приказа убить всех советских евреев, независимо от возраста или пола. В противном случае действия, предпринятые эсэсовскими командами в течение первых пяти недель, были бы равносильны неподчинению[5]{107}.

Еще одним свидетельством того, что подчинение вермахта изначально не было само собой разумеющимся, являются регулярные отчеты, которые начальники айнзатцгрупп направляли в Берлин. В них содержатся неоднократные ссылки на эффективное сотрудничество между двумя организациями и положительное отношение вермахта к деятельности айнзатцгрупп, то есть к массовым убийствам еврейских некомбатантов. В отчете от 6 июля, например, айнзатцгруппа B отметила «отрадно хорошее отношение вермахта к евреям». Две недели спустя, 19 июля, та же айнзатцгруппа сообщила, что «полное согласие относительно нашей дальнейшей деятельности» было достигнуто после обсуждения с командующим тыловым районом группы армий «Центр» (Максом фон Шенкендорфом) и высшим руководителем СС и полиции (Эрихом фон дем Бахом-Зелевски). Кроме того, охранные подразделения вермахта придавали «огромное значение сотрудничеству с полицией безопасности». Одно из подразделений айнзатцгруппы B, айнзатцкоманда 8, дислоцировавшееся в белорусском городе Барановичи, информировало, что оно «особенно успешно сотрудничало с соответствующими подразделениями вермахта». Отношения между бригадефюрером СС Вальтером Шталекером, руководителем айнзатцгруппы А, и его контактами в вермахте считались «настолько хорошими, что [предложенное] его смещение определенно привело бы к неудачам». Неудивительно, что Шталекер остался начальником айнзатцгруппы А. Согласно отчету от 26 июля, подразделения безопасности вермахта обратились с «настоятельными просьбами» о систематических облавах айнзатцкоманд против партизан, диверсантов и коммунистов в тылу и «исключительно высоко оценили» участие в них полиции безопасности. По оценке бригадефюрера СС Артура Небе, начальника айнзатцгруппы B, сотрудничество в тыловых районах – где, по мнению Небе, и предстояло решать «самую насущную оперативную задачу полиции безопасности» – между айнзатцкомандами и подразделениями безопасности, полевыми штабами и местными штабами вермахта в первые три недели кампании было «превосходным». В этот же период сотрудничество с тайной полевой полицией вермахта и контрразведкой вермахта в районе операций группы армий «Центр» выглядело «наилучшим из того, что можно себе представить». Небе писал: «Деятельность моей айнзатцгруппы признается и всячески поощряется всеми подразделениями вермахта». Его «меры» встретили «самое полное понимание» со стороны руководства группы армий «Центр». Тайная полевая полиция даже выделила войска для помощи в «ликвидациях». Менее чем через четыре недели после начала кампании реакция вермахта на массовые расстрелы была признана настолько благоприятной, что 17 июля Гейдрих издал конкретные письменные инструкции об убийстве не только всех захваченных в плен еврейских солдат, но и всех мужчин-евреев, интернированных в лагеря. На самом деле именно вермахт в первую очередь и интернировал этих евреев: во многих советских городах вскоре после прихода вермахта были созданы гражданские лагеря для интернированных, в которые были помещены все мужчины призывного возраста (от пятнадцати до сорока пяти – шестидесяти лет){108}.

С самой первой недели кампании массовые убийства проводились в гигантских масштабах, затмевавших все предыдущие нацистские злодеяния. Масштабные казни мужчин-евреев в первые недели войны задокументированы применительно ко всем айнзатцгруппам и их подразделениям: зондеркоманды (SK) 1a и 1b и айнзатцкоманды (EK) 2 и 3 айнзатцгруппы A; зондеркоманды 7a и 7b и айнзатцкоманды 8 и 9 айнзатцгруппы B; зондеркоманды 4a и 4b и айнзатцкоманды 5 и 6 айнзатцгруппы C; зондеркоманды 10a, 10b, 11a и 11b и айнзатцкоманда 12 айнзатцгруппы D, а также айнзатцкоманды «Тильзит», которая находилась в подчинении айнзатцгруппы A и действовала на немецко-литовской границе, а также айнзатцгруппы z. b.V., которую набрали из сотрудников полиции безопасности генерал-губернаторства и направили на территории бывшей Восточной Польши для поддержки айнзатцгруппы С{109}.

Достаточно привести несколько примеров, чтобы проиллюстрировать действия айнзатцгрупп на начальном этапе операций: 24, 25 и 27 июня айнзатцкоманда «Тильзит» убила 201, 214 и 111 гражданских лиц, преимущественно мужчин-евреев, в литовских городах Гаргждай (Гарсден), Кретинга (Кроттинген) и Паланга (Поланген) соответственно. В начале июля полковник СС Карл Егер из ЕК 3 сообщал, что к тому моменту в Каунасе было убито в общей сложности 7800 евреев, «частично в результате погрома, частично – расстрела». В начале июля ЕК 5 и 6 объединили силы для убийства до 3000 евреев во Львове (Лемберге). К 23 июля, когда ЕК 9 под командованием подполковника СС доктора Альфреда Фильберта покинула столицу Литвы Вильнюс, там и в близлежащем Панеряйском лесу было расстреляно более 5000 евреев-мужчин. После отбытия из Вильнюса подразделение убило не менее 527 евреев-мужчин в белорусском городе Ошмяны. Возможно, это был первый случай, когда EK 9 уничтожила все еврейское население мужского пола в конкретном населенном пункте. За последние десять дней июля айнзатцгруппа z. b.V. «ликвидировала» в общей сложности 3947 человек во Львове, Бресте и Белостоке. Через два дня после прибытия 6 июля в Черновцы в Северной Буковине (бывшая территория Румынии, которая была присоединена Советским Союзом в июне 1940 г.) SK 10b под командованием Алоиса Перштерера расстреляла около 100 мужчин из числа местной еврейской интеллигенции – врачей, юристов, учителей и фотографов. Этому предшествовали жестокие допросы, во время которых многие подвергались пыткам{110}.

Айнзатцгруппы действовали не в одиночку. Вермахт был вовлечен во все аспекты преследования и уничтожения советских евреев, начиная с их идентификации, регистрации и маркировки и до заключения в гетто и направления на принудительные работы, конфискации имущества, предоставления транспорта, выделения боеприпасов и охраны, подготовки расстрельных ям, уничтожения следов и участия самих солдат в казнях. Сотрудничество вермахта с СС и полицейским аппаратом со временем превратилось в смертоносную повседневную рутину. В некоторых случаях инициатива скорейшего убийства евреев исходила от военных. При этом задача убийства евреев не была обозначена для вермахта официально, но скорее была принята им добровольно{111}.

Как и в Сербии, в Советском Союзе активное участие в массовых расстрелах евреев (в виде предоставления стрелков командам СС либо казней по собственной инициативе) задокументировано для многих регулярных частей немецкой армии. В их числе (впрочем, это ни в коем случае не полный список) следующие формирования: 537-й отряд связи 286-й охранной дивизии; 12-я рота 354-го пехотного полка 286-й охранной дивизии; 691-й пехотный полк, также подчиненный 286-й охранной дивизии; подразделения 339-й пехотной дивизии; 707-й пехотной дивизии; 62-й пехотной дивизии; 454-й охранной дивизии; 25-й пехотной дивизии и 72-й пехотной дивизии. Во многих других случаях воинские части прямо просили у СД разрешения расстреливать евреев, как поступил, например, 2-й батальон 350-го пехотного полка 221-й охранной дивизии в середине августа 1941 г. 22 сентября штаб 17-й армии попросил SK 4b «уничтожить» всех евреев в городе Кременчуге (Центральная Украина), где имели место три случая саботажа на линиях электропередачи. Как ясно дал понять начальник штаба в приказе от 7 сентября, командование 17-й армии приравнивало евреев к участникам Сопротивления и считало «евреев обоих полов», а «также всех возрастов» принципиально «подозрительными». В июле SK 4a из айнзатцгруппы C по приказу 6-й армии убила 17 гражданских лиц нееврейской национальности, 117 «агентов-коммунистов НКВД» и 183 «еврея-коммуниста» в украинском городе Сокале. В других случаях, как в случае с 11-й армией в Симферополе в конце года, военные вмешивались, чтобы ускорить казни{112}.

Помимо многосторонней поддержки со стороны вермахта, айнзатцгруппам помогали также регулярные подразделения немецкой полиции. Когда началось вторжение, двенадцать военизированных полицейских батальонов образовали полки размером по три батальона. 27 июня, всего через пять дней после начала кампании, военнослужащие 309-го батальона полиции порядка и других подразделений, подчиненных 221-й охранной дивизии вермахта, убили не менее 2000 евреев в городе Белостоке, ранее входившем в состав Польши, а с 1939 г. – Белорусской Советской Социалистической Республики. Более 500 человек, включая женщин и детей, были согнаны в синагогу и сожжены заживо. Тех, кто пытался бежать, расстреливали. Чтобы огонь не распространился по городу, подразделения вермахта взорвали соседние здания. Немногие из ранних убийств демонстрируют столь очевидную связь с ненавистью к евреям, как это. В другом западнобелорусском городе, Бресте, бойцы 307-го полицейского батальона арестовали и расстреляли примерно 5000 евреев мужского пола. Моторизованный отряд 162-й пехотной дивизии выделил грузовики для перевозки жертв к месту казни. В середине июля 316-й и 233-й полицейские батальоны, входившие в состав полицейского полка «Центр», расстреляли в Белостоке в общей сложности около 3000 мужчин-евреев{113}.

К концу июля 1941 г., когда завершился первый этап беспрецедентных убийств, одни только айнзатцгруппы уничтожили в общей сложности 63 000 человек. Более 90 % жертв массовых убийств, совершенных айнзатцгруппами и полицейскими полками в первые пять недель кампании, были евреями. Часто убийства десятков или сотен еврейских мужчин совершались под предлогом мести за убийство одного или нескольких немецких солдат. Такие абсурдные соотношения стали обычным явлением на Восточном фронте задолго до того, как ОКВ издало общую директиву от 16 сентября 1941 г., предписывающую казнить от 50 до 100 заложников в качестве мести за смерть одного немецкого солдата на оккупированных территориях{114}.

Поведение различных подразделений СС, полиции и вермахта зависело от инициативы отдельных командиров и от местных условий. Например, население Литвы, Латвии и Западной Украины – все эти территории вошли в состав территории СССР между осенью 1939 и летом 1940 г. – оказалось более расположено к провокациям погромов против сограждан-евреев отрядами СС в первые недели кампании, чем местное население Белоруссии, причем не только в восточной половине, но и на польской в прошлом западной части. Заметное нежелание белорусов участвовать в погромах против евреев вынудило Артура Небе неоднократно сообщать об этом явлении в Берлин в июле и августе 1941 г. Направленная на провокацию убийств деятельность командиров групп и команд на местах одобрялась и поощрялась Гиммлером, Гейдрихом и другими высшими руководителями СС во время частых инспекционных поездок, которые они совершали в эти критические недели и месяцы{115}.

После пяти недель военной кампании против Советского Союза руководство СС, очевидно, почувствовало, что оно готово приказать начальникам команд расширить масштабы убийств евреев, включив в них женщин и детей. Описанное выше проникнутое гармонией сотрудничество между вермахтом и айнзатцгруппами СС стало ключевым фактором в принятии решения о распространении убийств советских евреев на целые общины – то есть о переходе к политике массовых и неизбирательных убийств – и, таким образом, о геноциде. Это сотрудничество, безусловно, очень обнадеживало немецкое руководство. Однако, несмотря на то что вермахт продвинулся весьма далеко внутрь советской территории, уже к началу июля военная кампания фактически стала пробуксовывать, и не в последнюю очередь в зоне действий группы армий «Центр», которая отвечала за самый протяженный участок фронта{116}.

Менее чем через три недели после начала операции «Барбаросса» представители высшего военного командования как в Берлине, так и на местах выражали озабоченность неожиданно упорным сопротивлением противника, высоким уровнем потерь и в особенности безопасностью и проблемой «умиротворения» тыловых районов. В этой озабоченности они зашли столь далеко, что рассматривали возможность оставить боевые части в тыловых районах для поддержки недостаточно мощных охранных дивизий. 10 июля группа армий «Центр» была вынуждена перейти к обороне. Группа армий «Север» в районе своих операций испытывала аналогичные трудности. У ее главнокомандующего Вильгельма фон Лееба 12 июля сложилось впечатление, что потери в 4-й танковой группе настолько велики, что «скоро наступит истощение». Начальник Генерального штаба сухопутных войск Франц Гальдер 3 июля записал в своем дневнике: «Таким образом, я не преувеличиваю, когда утверждаю, что кампания против России будет выиграна за четырнадцать дней». Однако всего через два дня глава ОКВ Вильгельм Кейтель написал начальнику вооружений сухопутных войск и командующему резервной армией Фрицу Фромму:

Война, которую за линией фронта ведут бандформирования и снайперы, представляет собой очень значительную нагрузку на тыловые линии и на умиротворение завоеванной территории. Если на этот раз придется прибегнуть к очень жестоким мерам, то на просторах оккупированной территории с ее огромными лесами фюрер видит значительную опасность во внутренних районах, которую порождает проникнутый ненавистью большевистский сброд. Фюрер вновь обязал меня организовать снабжение оккупационных войск, формирований территориальной обороны и полиции, которые должны будут умиротворять и охранять территорию в течение длительного времени (которое может продлиться всю зиму), трофейными боевыми машинами.

И если какая-то часть советского населения и считалась немецким Верховным командованием особенно «большевистской», то это, безусловно, были евреи{117}.

Озабоченность росла и в политическом руководстве. В дневниковой записи от 12 июля министр пропаганды Йозеф Геббельс отметил, что дела на всех фронтах зашли «в тупик». 24 июля Геббельс оценил ситуацию, сложившуюся всего через месяц после начала кампании, как откровенно пессимистичную: «Настроения в Рейхе стали несколько более мрачными. Постепенно становится ясно, что восточная кампания – это не прогулка до Москвы». В директиве № 34, изданной 30 июля, Гитлер официально признал реальность трех недель боев, приказав группе армий «Центр» перейти к обороне. К середине июля блицкриг провалился; это понимали и полевые командиры, и руководство в Берлине. Немецкое Верховное командование не испытывало, как часто утверждают, «эйфории» от воображаемой предстоящей военной победы. Напротив, более подходящей характеристикой настроений, преобладавших среди военной и политической элиты Германии в это время, представляется страх перед поражением. Слабость полицейских сил, размещенных между основными транзитными маршрутами, приводила к тому, что линии снабжения и экономическая структура в тылу оказывались уязвимыми, а также создавала вакуум власти, в котором иррегулярное советское сопротивление потенциально могло поставить под угрозу конечный успех военной кампании. Упоминая об айнзатцгруппах, армейское руководство оценивало их «на вес золота» именно потому, что они обеспечивали безопасность тыловых военных коммуникаций{118}.

Как только первоначальный план советской кампании сорвался, образ поражения Германии в Первой мировой войне стал делаться все более реалистичным. В той же мере увеличилась готовность политической и военной элиты продемонстрировать любую необходимую степень безжалостности, чтобы избежать его повторения. Мнимая необходимость стала главным мотивом военной легитимации крайне жестокого обращения с советскими евреями и другими реальными или воображаемыми врагами. Устранить слабости в тылу немецкое руководство попыталось посредством чистого террора; дальнейшая эскалация насилия не заставила себя ждать. Начальник партийной канцелярии Мартин Борман записал, как на совещании высокого уровня в своей штаб-квартире Гитлер 16 июля заявил: «Огромный регион, конечно же, должен быть умиротворен как можно быстрее; лучше всего это сделать, "расстреливая всякого, кто косо посмотрит"». Неделю спустя после доклада Гитлеру главнокомандующего сухопутными войсками Вальтера фон Браухича было опубликовано дополнение к директиве ОКВ; среди прочего там сообщалось следующее:

Войск, имеющихся для обеспечения безопасности завоеванных восточных территорий, с учетом обширности этой территории, хватит […] только в том случае, если оккупационная власть навяжет противнику террор, который один только способен устранить всякую готовность к неповиновению со стороны населения. […] Командиры должны найти средства для поддержания порядка в своих тыловых районах за счет применения соответствующих драконовских мер, а не требований увеличить силы безопасности{119}.

Конкретная форма этого террора была определена через два дня, 25 июля, в директиве, изданной Верховным командованием сухопутных войск (Oberkommando des Heeres, или OKH) и подписанной генералом по особым поручениям Ойгеном Мюллером, из штаба Браухича. В директиве обращалось внимание на «попытку развертывания партизанских отрядов в нашем тылу», а также на «общее подстрекательское воздействие столпов еврейско-большевистской системы». Далее в ней говорилось, что «нападения и акты насилия любого рода» по отношению к немецкому кадровому составу и имуществу, а также любые попытки совершить такого рода нападения должны «беспощадно подавляться силой оружия вплоть до уничтожения противника». В случае если немецкие войска встретят пассивное сопротивление или не смогут задержать исполнителя (исполнителей) актов саботажа, против городов и деревень немедленно следовало принимать «коллективные карательные меры». «Подозрительных элементов», разъясняла директива ОКХ, следовало передавать в руки айнзатцгрупп исключительно на основании их «склонностей и взглядов», даже если не было установлено, что было совершено серьезное преступление. Пытающиеся совершить побег военнопленные подлежали немедленному расстрелу; предупреждать о требовании остановиться не следовало. Любые формы подлинного или мнимого неповиновения должны были жестоко и без колебаний пресекаться. Примерно в то же время, когда ОКХ издало эту новую директиву, Артур Небе докладывал в Берлин, что партизанские отряды осуществляют «систематические разрушения» за линией фронта. Потому, подчеркнул он, одной из главных задач айнзатцгруппы B является «отлов партизан, диверсантов [и] коммунистов в тылу армии, поскольку те осмеливаются появляться и начинают действовать только после того, как уходят фронтовые войска. На месте для систематических задержаний представителей противника должны оставаться айнзатцкоманды»{120}.

Эта радикализация политики оккупации и безопасности во второй половине июля сопровождалась увеличением численности личного состава СС и полиции. Хотя Гиммлер не присутствовал на совещании 16 июля, в силу того что с 15 по 20 июля он находился в штаб-квартире фюрера в Восточной Пруссии, на следующий день он нашел время пообедать с двумя участниками совещания, а впоследствии получил копию протокола совещания 16 июля. Что еще важнее, в указе об охране полицией оккупированных восточных территорий, подписанном фюрером 17 июля, четко говорилось, что любые «полицейские меры» на оккупированном Востоке являются «делом рейхсфюрера СС и начальника немецкой полиции», то есть Гиммлера. Это официальное подтверждение его полномочий на оккупированных советских территориях наряду с призывами Кейтеля побудило Гиммлера привлечь дополнительные силы СС и полиции. Хотя само развертывание планировалось на протяжении многих недель, здесь важно время его осуществления. 19 и 22 июля две бригады СС (кавалерийская бригада СС, состоявшая из 1-го и 2-го кавалерийских полков СС, и 1-я пехотная бригада СС) общей численностью более 11 000 человек были переданы высшему руководителю СС и полиции для размещения в центральной и южной частях оккупированной территории СССР. Примерно 23 июля еще одиннадцать батальонов полиции порядка, каждый численностью около 500 человек, были переданы от различных военных командований в тыловых районах высшему руководителю СС и полиции на севере, в центре и на юге оккупированных советских территорий. На протяжении нескольких дней последней недели июля к 3000 членов айнзатцгрупп добавились от 5500 до 6000 сотрудников полиции порядка и 11 000 эсэсовцев, в результате чего общая численность увеличилась почти до 20 000 человек{121}.

Таким образом, вполне вероятно, что в середине июля 1941 г. было принято решение о расширении ликвидационных операций на все советское еврейство и о предоставлении дополнительной живой силы для достижения этой цели. Эскалация убийств могла произойти только после того, как Гиммлер существенно увеличил количество войск СС и полицейских, действующих в тылу наступающей немецкой армии. Согласно первоначальным планам, немецкие войска должны были остановиться на воображаемой линии, соединяющей Архангельск на Белом море на севере с Астраханью на Каспийском море на юге, примерно в 480 км к востоку от Москвы. Согласно этому прогнозу, айнзатцгруппы, насчитывавшие около 3000 человек, должны были уничтожить как минимум всех мужчин-евреев призывного возраста на территории, в три раза превышающей размер территории, фактически завоеванной немецкой армией в 1941 г. График этого массового убийства был рассчитан на двенадцать недель: немецкие планировщики надеялись, что к этому времени война будет выиграна. В связи с непредвиденными военными неудачами начиная со второй половины июля 1941 г. от войск СС, полицейских и обычных солдат требовалось расширять и интенсифицировать убийства на оккупированных землях на Востоке, прежде всего в уязвимых тыловых районах. Советские евреи, «опора жидобольшевистской системы» (по словам Ойгена Мюллера), а следовательно – главный враг Германии, должны были стать первыми жертвами этой оргии смерти{122}.

Первым подразделением СС, перешедшим к политике убийства всех евреев независимо от их возраста и пола, была айнзатцкоманда 9 из айнзатцгруппы B. Под командованием Альфреда Фильберта она не позднее 25 июля прибыла в белорусский город Вилейку, где остановилась на несколько дней. Как и другие команды четырех айнзатцгрупп, EK 9 в первые пять недель кампании Германии против Советского Союза выбирала в качестве мишени преимущественно еврейских мужчин призывного возраста. Начиная с Вилейки ситуация резко изменилась. Согласно послевоенным показаниям двух бывших офицеров айнзатцкоманд, Герхарда Шнайдера и Вильгельма Грайффенбергера, именно здесь Фильберт 29 июля провел беседу со своими офицерами, в ходе которой пояснил, что по приказу вышестоящих инстанций в будущем расстрелы следует распространить также и на еврейских женщин и детей. Причиной этих новых приказов, заявил он, стала критика в адрес подразделения за слишком низкие показатели расстрелов. После войны Шнайдер свидетельствовал:

Мы только прибыли в Вилейку из Вильнюса, когда доктор Фильберт, вернувшись с совещания руководителей команд в другом месте, созвал собрание офицеров. Было видно, что он сам взволнован, огорчен и очень серьезен. Он сообщил нам, что вернулся с совещания руководителей команд, на котором должен был присутствовать сам Гейдрих, либо должны были быть объявлены его новые приказы. Как бы то ни было, ему устроили выволочку. ЕК 9 привлекла негативное внимание Гейдриха, в частности, потому, что ее активность, проявленная при выполнении приказов о расстреле, оказалась недостаточной. Кроме того, поскольку было приказано распространить расстрелы на женщин и детей, он просто не мог больше в одиночку справляться с руководством командой, которой предстояло реализовать новые повышенные требования. Указав на меня, он приказал: «Завтра вы примете командование». Он приказал принять участие в операции еще одному или двум офицерам.

Хотя показания, данные Шнайдером и Грайффенбергером в суде после войны, отличались от их действий непосредственно в местах совершения своих преступлений в 1941-м, послевоенные свидетельства Грайффенбергера подтвердили слова Шнайдера о моменте, контексте и характере новых приказов и местонахождении команд в момент их получения:

Мы пробыли в Вилейке всего несколько дней, когда Фильберт провел штабное совещание с небольшой группой офицеров. Я полагаю, что, кроме меня и Фильберта, на этом совещании присутствовали Шнайдер и [Фридрих] Кляйн. В ходе этого штабного совещания Фильберт сообщил нам, что он получил от вышестоящего начальства приказ в дальнейшем расстреливать еврейских женщин и детей. Кроме того, Фильберт воспользовался случаем, чтобы указать на то, что представленные цифры расстрелов подверглись наверху критике как слишком низкие.

Очень сомнительно, что реальной причиной для издания новых приказов о включении женщин и детей в операции по расстрелу было якобы медленное выполнение квот на казни. В конце концов, к этому моменту EK 9 расстреляла и убила больше людей, чем любая из других команд айнзатцгруппы B. Один из членов штаба айнзатцгруппы B, лейтенант СС Андреас фон Амбургер, свидетельствовал после войны, что «в айнзатцгруппе B было общеизвестно, что EK 9 особенно строга в своем подходе к ликвидации еврейского населения». Следует помнить также, что ни Шнайдер, ни Грайффенбергер не присутствовали при отдаче новых приказов Фильберту. В своих показаниях после войны они просто передавали то, что Фильберт сказал им в Вилейке. Возможно, предвидя недовольство некоторых своих офицеров относительно убийства женщин и детей – это недовольство, как мы увидим, действительно высказывалось, – Фильберт мог представить новые приказы не как целенаправленное расширение идеологической или расовой программы массовых убийств, а скорее как неизбежное наказание за (мнимую) медлительность EK 9{123}.

Что касается получения инструкции самим Фильбертом, после войны Шнайдер рассказывал о церемонии «знакомства с приказами», «на которой либо присутствовал сам Гейдрих, либо доводился до сведения прямой приказ Гейдриха». Вот что показал после войны Грайффенбергер:

У нас была радиосвязь с айнзатцгруппой B. Несколько раз Фильберту приказывали присутствовать на совещаниях с сотрудниками группы. […] Насколько мне известно, РСХА [в] Берлине вмешалось в вопрос о расстрелах евреев позднее, когда мы находились в Вилейке, в одном-единственном случае, относительно того, чтобы в будущем также расстреливать женщин и детей.

Поскольку Гейдрих был руководителем Главного управления безопасности рейха и в этом качестве командовал айнзатцгруппами, весьма вероятно, что новые приказы действительно исходили от него. Если Гейдрих отдал приказ напрямую, как указал Шнайдер, то Фильберт, чтобы его получить, должен был отправиться в Берлин. 20 июля, в день отбытия EK 9 из Вильнюса, Гейдрих начал трехдневную поездку на южный участок советского фронта в районе Ямполя на Украине. Там он вновь присоединился к 77-й истребительной эскадрилье, в составе которой он уже принимал участие в воздушных рейдах над Норвегией в предыдущем году. Затем он вернулся в Берлин. Его следующая поездка на оккупированные советские территории состоялась только в начале сентября, когда он посетил восточную ставку Гиммлера «Заповедный лес» (Хегевальде) под Житомиром. В возвращении на территорию рейха во время службы на оккупированных землях для членов команд не было ничего необычного. Например, Грайффенбергер вернулся в Германию в середине июля, чтобы отправить посылки с мехами семьям военнослужащих айнзатцкоманд. Таким образом, получается, что Гейдрих известил о новых приказах Фильберта лично в Берлине в один из дней недели между 23 июля, когда Гейдрих вернулся в столицу Германии, и 29 июля, когда Фильберт передал эти приказы своим офицерам{124}.

Чтобы побороть сомнения, высказанные после встречи 29 июля некоторыми офицерами, в том числе Шнайдером и Генрихом Туннатом, касающиеся того, что члены команд, которые имеют детей или особенно молоды, не смогут убивать женщин и детей, Фильберт объявил, что первую операцию по расстрелу в Вилейке возглавит он сам. Для этого он отобрал наиболее подходящих людей из приписанного к EK 9 взвода полиции порядка. На следующий день, 30 июля, были вывезены из города и расстреляны не менее 350 евреев, арестованных двумя днями ранее в ходе прочесывания города; среди них впервые были женщины. Кроме того, Фильберт подготовил и следующий расстрел, но командование над операцией передал Грайффенбергеру – как ближайшему к себе по званию офицеру. В ходе этой операции, продолжавшейся около трех часов, было убито не менее 100 еврейских мужчин, женщин и – опять же впервые – детей в возрасте от пятнадцати лет. Один из членов полицейского взвода позже оценил общее число жертв двух расстрелов в Вилейке в 300–500 человек. Грайффенбергер также впоследствии оценил число евреев, убитых в Вилейке, в 500 человек и считал, что EK 9 расстреляла «всех евреев, проживавших в Вилейке». Айнзатцгруппа B была достаточно уверена в этом, чтобы доложить в Берлин: «В Вилейке евреев пришлось ликвидировать полностью». В докладе не уточнялось, в силу каких причин «пришлось» это сделать{125}.

Один из членов полицейского взвода EK 9 сообщал в показаниях:

Могу сказать только, что ситуация в 9-й команде по прибытии в Вилейку была иной, чем раньше. Начиная с нашего пребывания в Вилейке небольшие субкоманды под командованием различных офицеров СС и СД все чаще отзывались для выполнения неизвестных мне специальных заданий, так что [численность] регулярной команды Фильберта уменьшалась еще более значительно.

В следующем отчете в РСХА о деятельности айнзатцгрупп, датированном 5 августа, Небе упомянул еврейское население, а также отметил «зачистки полиции безопасности, которые в последнее время стали более всеобъемлющими». Это было преуменьшение: развернутая в конце июля в Вилейке резня фактически ознаменовала переход к геноциду советского еврейства. Таким образом, EK 9 была не только первым отрядом айнзатцгруппы B, который начал систематически убивать еврейских женщин и детей, но и первым отрядом любой из айнзатцгрупп, который перешел к этой практике{126}.

Хотя с первой половины июля EK 3 айнзатцгруппы А убивала еврейских женщин в небольшом, но возрастающем количестве (уже начиная с 13 августа количество жертв исчислялось трехзначными числами), она не подвергала казням детей. Положение дел изменилось в Рокишкисе 15–16 августа, когда EK 9 осуществила как минимум две операции по расстрелу, в том числе и детей. Второй из них стало убийство всех еврейских жителей (от 500 до 600 человек, треть из которых составляли мужчины, а две трети – женщины и дети всех возрастов) города Суража (РСФСР) 12 августа[6]. В Литве первой командой, приступившей к систематическим убийствам детей, была не EK 3, а EK 2 айнзатцгруппы А: в Биржае 8 августа. Первой командой айнзатцгруппы С, перешедшей к истреблению женщин и детей, была SK 4a, которая начала широкомасштабные убийства женщин в первые дни августа, а вскоре после этого приступила и к уничтожению детей. Все остальные команды четырех айнзатцгрупп начали убивать женщин и детей лишь позднее, некоторые – только в начале октября. Эта задержка могла быть вызвана временем, необходимым для устной передачи новых приказов Гиммлера и Гейдриха, иногда напрямую (как в случае с EK 9), но чаще по цепочке через высших руководителей СС и полиции и/или начальников айнзатцгрупп – к отдельным командам на местах. Еще одним фактором, повлиявшим на разницу в сроках перехода к геноциду, была разная степень рвения и воли к организации преступления со стороны отдельных командиров. Кроме того, еврейские общины по оккупированным территориям распределялись неравномерно; их присутствие и размер – и, соответственно, «доступность» евреев для немецких убийц – варьировались от места к месту{127}.

Другие формирования СС, дислоцированные в Советском Союзе, также начали систематические убийства еврейских женщин и детей в августе. Первая такая бойня, устроенная вышеупомянутым 1-м кавалерийским полком СС, произошла 3 августа в городе Хомске на юго-западе Белоруссии, еврейское население которого составляло около 2000 человек. Подразделение расстреляло столько евреев (мужчин, женщин и детей), сколько смогло схватить. Лишь очень немногим членам еврейской общины Хомска удалось скрыться или как-то иначе избежать этой резни. 6 августа в Пинске на юге Белоруссии 2-й кавалерийский полк СС расстрелял по меньшей мере 6500 еврейских мужчин в возрасте от 16 до 60 лет, а на следующий день – еще около 2400 пинских евреев, включая мужчин старше 60 лет и мальчиков от 6 лет. Женщин и девочек на время пощадили. С 7 по 9 августа 10-й полк 1-й пехотной бригады СС убил всех евреев, проживавших в украинском городе Черняхове, – в общей сложности более 300 мужчин, женщин и детей. Ко второй половине августа кавалерийская бригада СС расстреляла более 25 000 евреев в заболоченной местности, известной как Припятские болота. За три дня в конце того же месяца 1-я пехотная бригада СС убила 23 600 евреев – мужчин, женщин и детей – в западноукраинском городе Каменец-Подольский. На тот момент это было самое крупное массовое убийство на оккупированной территории СССР. Более половины жертв составляли евреи, которые ранее были изгнаны из Карпатской Украины, принадлежавшей Чехословакии и аннексированной Венгрией в марте 1939 г.{128}

Наряду с массовыми убийствами, совершаемыми кавалерийской бригадой СС и 1-й пехотной бригадой СС, массовые расстрелы продолжали проводить айнзатцгруппы и подразделения регулярной армии. Нигде тесное сотрудничество между вермахтом и полицией безопасности с первых дней кампании не проявилось лучше, чем во время наступления 6-й армии по территории Украины. Разделение труда между 6-й армией и айнзатцгруппой С наиболее ярко выразилось в убийстве примерно 90 еврейских детей в городе Белая Церковь, расположенном в 80 км к югу от Киева, в конце августа 1941 г. Родители детей были убиты ранее в том же месяце в ходе совместной операции местного военного коменданта и SK 4a под командованием Пауля Блобеля. Несколько дней дети, в том числе грудные младенцы, провели без еды, пока два капеллана 295-й пехотной дивизии вермахта – протестант и католик – не обратились к начальству с просьбой за них заступиться. Это единственный задокументированный случай, когда священнослужители попытались предотвратить убийство евреев во время Холокоста. Протест капелланов побудил штабного офицера поднять вопрос о том, что делать с детьми. Полевой командир вермахта Йозеф Ридль был убежден, что «это отродье надо уничтожить». Затем этот вопрос был доведен до сведения командующего 6-й армией фельдмаршала Вальтера фон Райхенау, который решил, что «акцию следует осуществить должным образом». Дети были расстреляны SK 4a[7]{129}.

Исключительное варварство, удовольствие и цинизм, с которым многие немецкие преступники убивали на оккупированных советских территориях детей (как евреев, так и остальных), вызывают особую тревогу. Так, в одном случае начальник охраны СС в Минском гетто Адольф Рюбе за руку отвел ребенка на кладбище со словами «Сейчас мы пойдем к папе и маме», где и застрелил его. Родителей ребенка он убил за несколько дней до этого. В лагере для военнопленных «Лесная» под Барановичами немецкая женщина-врач убила восьмимесячного ребенка с помощью смертельной инъекции, а затем сфотографировалась с ребенком и его матерью, которая присутствовала при убийстве. В деревне Ковали Октябрьского района (Гомельская область, Белоруссия) немецкие войска бегали за детьми, ловили их и бросали в огонь. В соседней Деменке маленьким девочкам сворачивали шеи, как цыплятам. Иногда во время расстрелов детей поднимали за волосы над ямой, а затем стреляли; по крайней мере в одном случае это привело к тому, что после того, как ребенок упал в яму, у стрелка в руке осталась его кипа с вырванными волосами. Можно привести множество других подобных примеров{130}.

36-летний полицейский чиновник Вальтер Маттнер из Вены писал своей жене 5 октября 1941 г. о массовых убийствах евреев в белорусском городе Могилеве:

Я действительно присутствовал позавчера при массовых убийствах. Когда приехали первые грузовики [с жертвами], моя рука при стрельбе слегка дрожала, но к этому привыкаешь. Когда прибыл десятый грузовик, я уже спокойно прицеливался и уверенно стрелял в кучу женщин, детей и младенцев. Ведь у меня дома тоже есть два малыша, с которыми эти орды сделали бы то же самое, если не в десять раз хуже. Смерть, которую мы им подарили, была хорошей, быстрой смертью по сравнению с адскими пытками тысяч и тысяч людей в подземельях ГПУ [советской тайной полиции]. Младенцев бросали по широкой дуге, и мы расстреливали их еще в полете, до того как они падали в яму и в воду. Избавимся же от этого отродья, которое ввергло всю Европу в войну и до сих пор нагнетает обстановку в Америке. […] Сбываются слова Гитлера, сказанные им перед войной: если евреи считают, что смогут снова спровоцировать войну в Европе, это будет означать не победу еврейства, а конец евреев в Европе. […] На самом деле я уже заглядываю вперед, и многие говорят здесь, что [после] того, как мы вернемся домой, наступит черед наших собственных евреев.

Конечно, делать широкие выводы на основе такого источника нельзя, но гротескное письмо Маттнера показательно в нескольких отношениях. Во-первых, он обвиняет в войне еврейских младенцев, а затем оправдывает их превентивное убийство – которое было чем угодно, но только не «хорошей, быстрой смертью» – ссылкой на своих собственных детей и на реальные или воображаемые преступления советской тайной полиции. Во-вторых, по словам Маттнера, во время одного из первых масштабных массовых убийств евреев в Восточной Белоруссии «многие» убийцы уже думали об уничтожении немецких евреев, хотя соответствующего приказа еще и не было. В-третьих, Маттнер сразу вспомнил печально известную угрозу уничтожения евреев, высказанную Гитлером во время выступления в рейхстаге 30 января 1939 г.; он даже смог точно передать ее смысл и синтаксис – другими словами, он полностью усвоил это послание{131}.

Нонна Лисовская, русская девочка-подросток, попавшая вместе с матерью в трудовой лагерь на территории рейха, в своих мемуарах, основанных на рукописных дневниках, вспоминала случай, произошедший во время поездки на поезде в Германию. Проезжая через оккупированную Польшу 11 августа 1942 г., их состав поравнялся с поездом, который вез в обратном направлении евреев; он направлялся в один из лагерей уничтожения. Поезд, в котором ехали Нонна и ее мать, остановился, чтобы дать пассажирам возможность облегчиться в лесу. Когда поезд снова медленно тронулся, молодой женщине из еврейского состава удалось каким-то образом передать своего ребенка матери Нонны, которая стояла у открытой двери их вагона. Между женщинами в вагоне возник спор о том, что делать с девочкой. Когда поезд остановился, немецкий солдат услышал плач ребенка и – после того как одна из женщин сказала ему, что это еврейский ребенок, перекинутый в вагон во время остановки, – забрал его:

Солдат передал ребенка эсэсовцу, который унес младенца, держа его тело в одной руке, так что он висел вниз головой. Мама разрыдалась, а я с ужасом в сердце смотрела, как эсэсовец нес младенца к грузовику. Внезапно он нанес удар коленом по телу младенца, которое держал на вытянутой руке.

Я больше не слышала плача ребенка, а когда попыталась пошевелиться, то не смогла. Я почувствовала, как кровь отливает от головы, мне стало плохо, и у меня закружилась голова. Когда я пришла в себя, я стояла у двери вагона. Меня сильно тошнило{132}.

Немецкий суд, рассматривавший дело шести членов 306-го полицейского батальона, зафиксировал жуткие сцены, произошедшие во время ликвидации гетто в небольшом белорусском городке Столине в сентябре 1942 г. Младенца, который шевелился под своей мертвой матерью, вытащили из ямы, подбросили в воздух и разорвали на части автоматной очередью. В другом случае немецкий инженер, служивший на Украине, рассказал, как жандармский офицер вырвал маленького ребенка из рук матери, раскрутил его вокруг себя, а затем разбил ему голову о дверной косяк. Товарищам офицер сказал: «Это лучший метод, нужно только ему научиться». Убийство детей путем разбивания головы, по-видимому, не было редкостью{133}.

Вернемся к SK 4a и ее действиям в Центральной Украине: 29 и 30 сентября 1941 г. в большом овраге на западной окраине Киева, известном как Бабий Яр, произошла крупнейшая на тот момент массовая бойня евреев в Советском Союзе, которую впоследствии превзошла только так называемая операция «Праздник урожая» в Люблинском округе генерал-губернаторства в ноябре 1943 г. В воскресенье, 28 сентября, недавно сформированная украинская полиция развесила в Киеве и окрестностях 2000 экземпляров приказа без подписи на русском, украинском и немецком языках, который предписывал евреям на следующий день явиться к 8 часам утра на перекресток между еврейским и православным кладбищами. С собой им было велено взять «документы, деньги и ценности, а также теплую одежду, белье и т. д.». Самый пространный вариант, на русском языке, гласил, что «жиды», которые ослушаются, будут расстреляны. Десятки тысяч евреев, большинство из которых ожидали депортации, явились в назначенное место. Однако вместо депортации их повели в Бабий Яр. Там их расстреляли члены SK 4a – того же подразделения, которое убило еврейских детей в Белой Церкви. В операции участвовали резервный 45-й полицейский батальон и 303-й полицейский батальон регулярной немецкой полиции. Присутствовали также украинские вспомогательные полицейские роты. Согласно отправленному в Берлин отчету, немецкие войска расстреляли 33 771 еврея{134}.

Новости об этом и других расстрелах вскоре стали известны многим гражданским лицам в Германии: о них узнавали либо из писем, отправленных домой с фронта (таких, как процитированное выше письмо Вальтера Маттнера), либо от солдат и полицейских, находившихся в отпуске. Одним из таких гражданских лиц был Виктор Клемперер, немецкий литературовед еврейского происхождения, который в молодости перешел в протестантизм и жил в Дрездене. Его жена Ева, сама не еврейка, узнала об этих событиях от знакомого плотника «за кружкой пива». Клемперер записал в своем дневнике: «Несколько зимних месяцев (до Рождества) он провел в России в качестве шофера армейского полицейского автомобиля. Ужасные массовые убийства евреев в Киеве. Маленьким детям головы разбивали о стены; мужчин, женщин, подростков расстреливали тысячами за раз; взрывали холм, и под осыпавшейся землей погребалась груда трупов». Плотник явно рассказывал о бойне в Бабьем Яре. Однако Клемперер слышал о массовых расстрелах евреев и до него. Ранее ему уже говорили «разные люди», что «эвакуированных евреев десятками расстреливали под Ригой, когда они сходили с поезда». Вилли Кон, еврейский школьный учитель в Бреслау (ныне Вроцлав), также слышал о «большой кровавой бойне» евреев в Киеве менее чем через две недели после произошедшей там резни{135}.

К началу октября 1941 г. все айнзатцгруппы и их подразделения, а также обе бригады СС принялись убивать евреев без разбора, независимо от возраста и пола. Подросток Йозеф Перл, еврей из Бычкова в Закарпатской Украине, стал свидетелем расстрела своей матери и четырех сестер в конце 1941 г.[8] С места расстрела ему удалось бежать во время воздушного налета:

Обычно они забирали людей в течение дня. Очень рано утром. Их заставляли рыть себе могилы. И затем убивали их на рассвете. Или вечером, до наступления ночи. А к утру их закапывали, и не оставалось никаких следов того, что там кто-то лежит. Как будто ничего не произошло. Это было как… как будто… земля разверзлась, и люди исчезли. Исчезли – и всё. Они приходили, говорили: «Раздевайтесь, вы идете на обработку от вшей» – так они это называли. «Ненадолго, скоро вернетесь». И тебя раздевали догола. Никакого… – в лагере все уже было дегуманизировано. Понимаете, о чем я? В этот год, о котором я говорю, 40-й, 41-й, начало 42-го – жизнь была… вообще ничто. Они стали зомби. Это можно было видеть по их лицам. Я не буду останавливаться на этом, если честно, потому что вы скажете: «Ты был таким маленьким, как, черт возьми, ты мог видеть разницу между… блестящими, погасшими и печальными глазами?» Но, понимаете, там растешь быстро. Растешь так быстро, что инстинктивно становишься животным. И инстинктивно чувствуешь опасность. Чувствуешь угрозу. Чувствуешь это в воздухе. Отдаешься этому. Иначе не могу вам объяснить. И в то утро я увидел, как выводили мою мать и двух сестер. Это было очень, очень рано утром. И там был еще один барак, их тоже раздевали и выводили. И мой барак, и меня в том числе, раздели и вывели. Но это делали по частям. Это была первая линия, и мы все выстроились в некое подобие шеренги. И линия была такая. Те стреляли, они падали, тоже в ряд, как подкошенные. Но что я заметил, так это ужасный запах земли. Ужасный запах земли и такой, как будто когда красят, – я не могу объяснить. И что это было, была вырыта такая огромная могила, и она была наполовину заполнена… известью, она выглядела будто гашеная, такая кипящая, белая. Мне это напомнило… в детстве я ходил в хедер, у меня был карбид. Помните, были лампы, в которые наливали немного воды, и они загорались. А у нас был маленький насос, и мы накачивали воду, чтобы она горела. И я видел, как мою мать и моих четырех сестер расстреляли и они туда упали. Теперь я не знаю, можно ли назвать это чудом, можно ли назвать это вмешательством Божьим, или как это можно назвать, я не знаю. Поставили другую шеренгу, и передо мной осталось человек семь или восемь. Мы должны были быть в следующем ряду. Вот… и этот ряд прошел вперед. Вот… вы, наверное, заметили, что я перескочил через вопрос о моей матери и четырех сестрах, что они были расстреляны и выстроились в еще один ряд. Очень трудно объяснить это чувство. Сыну видеть, как расстреливают его мать и четырех сестер. Но, знаете, в моих глазах не было слез. Не было никаких сбоев в механической работе тела. Потому что я знал, что буду следующим. Вопрос не стоял так, что их убили, а ты… ты… ты как-то… будешь выживать. Не было… ни чувств, ни… ни боли, ни реакции. А тот ряд… все происходило так быстро, тот ряд прошел вперед, и не успели их всех расстрелять, как начался воздушный налет. Откуда-то появились самолеты, иностранные самолеты, авианалет. Завыли сирены. И всем пришлось лечь лицом вниз. И в эти… наверное, минуты, секунды… все, кого еще не расстреляли, бросились врассыпную. В том числе и я. И все мы голые. Мы все голые. И все мы почему-то думаем, что выживем. И некоторые из нас выжили, потому что мы бежали, бежали и бежали – это все происходило в лесу, не забывайте. Это все происходило в лесу. Пока я не увидел крестьянский двор. Я зашел на двор. Все были на работе, а кто был… на самом дворе, тот был в доме. Я взял мешок, надел его вверх ногами, сделал дырки в той части, где дно, и просто продел туда руки. И правда, честно, я вошел и сказал: «Знаете, я… я только что спасся от… от убийства». Я не сказал, что я еврей. Просто сказал, что я убежал, что меня хотели убить, и не могли бы они… не могли бы они – понимаете, я голый – не могли бы они дать мне что-нибудь надеть и что-нибудь поесть. Они сказали: «Да». Они дали мне поесть. Там были одни женщины, мужчины были в поле. И они дали мне поесть. Для своего возраста, мне было десять лет, я был хорошо сложен и высок. Когда вечером мужчины вернулись домой… очевидно, им сказали, что… я пришел, сбежал от убийств и так далее. Они сказали: «Ну, ты можешь оставаться здесь до прихода немцев. А когда придут немцы, мы тебе скажем. Мы предупредим, чтоб ты успел сбежать». Потому что они не хотели, чтобы я там был, потому что тогда их бы в любом случае убили. Поэтому они не хотели брать на себя ответственность, чтобы там был кто-то, из-за кого их жизнь оказывалась под угрозой. Это я вполне понимал{136}.

Самым поразительным аспектом примечательного свидетельства Йозефа Перла являются, пожалуй, отделенные почти пятьюдесятью годами от событий воспоминания о том, что он испытывал, когда столкнулся с неизбежной смертью: инстинктивное чувство опасности, запах земли, вид «кипящей извести», отсутствие боли, когда были расстреляны его мать и четыре сестры, и «механическая» работа его тела.

Еще одно воспоминание, которое Перл подчеркивает в своем рассказе, – это воспоминание о том, как его раздевали. Евреев часто заставляли раздеваться догола перед убийством. Всех жертв публичного расстрела ЕК 9 в белорусском городе Витебске в начале августа 1941 г. – 27 евреев мужского и женского пола – перед расстрелом заставили полностью снять одежду. В том же месяце ЕК 9 заставила все еврейское население города Суража – более 500 мужчин, женщин и детей всех возрастов – перед расстрелом раздеться догола на месте сбора. То же самое произошло во время бойни в Бабьем Яре в конце сентября. Можно привести еще много примеров. Заставляя жертв раздеваться перед убийством, преступники, прежде всего, получали возможность украсть одежду, которая иначе оказалась бы в братских могилах или была бы сожжена вместе с телами своих хозяев. Кража еврейского имущества всегда была неотъемлемой чертой антиеврейской политики нацистов; казни не были исключением и тоже сопровождались разграблением еврейского имущества. Однако в случае с расстрелом в Витебске одежда жертв была сожжена там, где ее оставили. Это позволяет предположить, что имелись и другие мотивы, такие как предотвращение попыток побега или деиндивидуализация жертв путем превращения их во внешне однородную массу тел, а также вуайеризм и желание подвергнуть жертв перед смертью максимальному унижению{137}.

Принудительное обнажение часто становилось неотъемлемым элементом массовых убийств евреев не только во время расстрелов, но и в лагерях уничтожения, где их заставляли раздеваться под предлогом принятия душа перед тем, как убить ядовитым газом. Принуждение к наготе было не единственной формой сексуального и сексуализированного насилия, применявшегося в рамках массовых убийств. Задокументировано множество случаев изнасилования еврейских женщин непосредственно перед или даже во время расстрелов. Впервые члены одной субкоманды EK 9 изнасиловали несколько девушек при ликвидации гетто в белорусской деревне Яновичи в сентябре 1941 г.: тогда они расстреляли 1025 евреев. Во время ликвидации Брестского гетто в октябре 1942 г. немецкие полицейские насиловали молодых девушек, прежде чем расстрелять их. В ряде оккупированных городов, таких как Эйшишкес и Каунас в Литве, составлялись списки всех незамужних еврейских женщин, которых немцы затем сортировали, насиловали и расстреливали. Еврейские мужчины также становились жертвами сексуального насилия: например, в латвийском городе Бауске местный командир вермахта второй лейтенант Непил, уроженец Вены, и начальник полиции города Друвескалнс организовали в июле 1941 г. кастрацию 56 евреев-мужчин, включая 10 мальчиков в возрасте от 8 до 15 лет. Болезненную процедуру проводил латышский врач Штайнхартс{138}.

К концу 1941 г. немецкие войска уничтожили более 900 000 советских евреев. Около 460 000 из них, то есть половина, стали прямыми жертвами айнзатцгрупп А–D, айнзатцкоманды «Тильзит» и айнзатцгруппы z. b.V. Практически сравнялись с айнзатцгруппами А–D по общему количеству убитых ими евреев двенадцать полицейских батальонов, составлявших четыре полицейских полка – «Север», «Центр», «Юг» и z. b.V. Последний был передан в распоряжение высшего руководителя СС и полиции юга России и позднее высшего руководителя СС и полиции z. b.V. В целом эти двенадцать полицейских батальонов несут ответственность за вторую по величине долю убийств после айнзатцгрупп. За ними идут формирования СС, действовавшие в 1941 г. в армейской группе или в тылу армии: 1-я пехотная бригада СС, 2-я пехотная бригада СС и кавалерийская бригада СС. В 1941 г. силами этих соединений было уничтожено не менее 57 000 советских евреев. Наконец, дальше следуют подразделения вермахта, дислоцированные на фронте и в тыловых районах. Одна лишь 707-я пехотная дивизия убила в Белоруссии осенью 1941 г. более 10 000 евреев (что ставит ее в один ряд с некоторыми частями вермахта, тогда же действовавшими под командованием Бёме в Сербии). Возможно, среди формирований вермахта на оккупированных советских территориях случай 707-й пехотной дивизии был крайним, но – как мы увидели – отнюдь не исключительным. В конце декабря 1941 г. закончилась первая волна немецких операций по уничтожению еврейского населения Советского Союза. Наступление зимы привело к замерзанию почвы и затруднило рытье ям для жертв расстрелов. Однако передышка для советских евреев оказалась кратковременной. Вторая волна убийств началась следующей весной{139}.

Советские евреи: вторая волна

В начале 1942 г. немецкие истребительные подразделения на оккупированных территориях Советского Союза приступили ко второй, еще более масштабной чистке. Она продолжалась в течение всего года, хотя ее масштабы и сроки варьировались от региона к региону. Контекст, в котором началась вторая волна расстрелов советских евреев, сильно отличался от контекста первой волны, прошедшей летом и осенью предыдущего года. Ванзейская конференция 20 января 1942 г. расчистила путь к централизованному общеевропейскому массовому убийству евреев на различных землях, оккупированных Германией. Техническое усовершенствование газовых фургонов для «эвтаназии» обеспечило убийцам новые возможности. Такие фургоны уже использовались для убийства евреев на оккупированных советских территориях с ноября 1941 г. Между тем первый лагерь смерти в Хелмно (Кульмхоф) в Вартеланде вошел в строй в начале декабря 1941 г., а массовое убийство евреев генерал-губернаторства было запущено в середине марта 1942 г. в центре уничтожения Белжец, который первым был оснащен стационарными газовыми камерами{140}.

Немцы и их союзники на оккупированных территориях Советского Союза создали в общей сложности 822 еврейских гетто, более половины (442) из которых находились на Украине. В течение 1942 г. в Литве, Белоруссии и Украине многие гетто были ликвидированы после уничтожения того, что осталось от еврейских общин. В то же время оккупационные войска активизировали усилия по истреблению евреев в сельской местности, часто убивая их под предлогом антипартизанской войны. Согласно отчету Инспекции вооружений вермахта, в некоторых местностях, например в рейхскомиссариате «Украина» (он был создан 1 сентября 1941 г. под гражданским управлением), массовые казни так и не прекращались и продолжались без перерыва, за исключением коротких организационных задержек, с середины 1941 до середины 1942 г. В них были задействованы в основном подразделения полиции порядка, а помогали им украинские вспомогательные подразделения и, согласно отчету Инспекции вооружений, «нередко, к сожалению, добровольно военнослужащие вермахта»{141}.

Ко времени возобновления немецких операций по уничтожению евреев на оккупированной советской территории весной 1942 г. многие мобильные подразделения, занимавшиеся истреблением евреев, были преобразованы в стационарные посты (некоторые – еще осенью 1941 г.). Это было связано, с одной стороны, с назначением гражданской администрации на некоторых оккупированных территориях, а с другой – со стагнацией немецкого наступления и военными неудачами вермахта. Как и в других случаях с айнзатцгруппами на оккупированных советских территориях, частичное преобразование в стационарные посты произошло не одновременно для всех подразделений. Например, в айнзатцгруппе С создание стационарных постов произошло позже, чем в айнзатцгруппах А и В. Кроме того, не все команды айнзатцгруппы С стали стационарными подразделениями: тогда как EK 5 и SK 4b были преобразованы в стационарные посты (теперь они стали называться командами полиции безопасности), дислоцированные в Киеве и Сталино (ныне Донецк) соответственно, EK 6 и SK 4a сохранили свои функции мобильных подразделений. В случае айнзатцгруппы D было сформировано только одно стационарное подразделение. Кроме того, во время второй волны убийств айнзатцгруппы были усилены служащими жандармерии – полицейскими из сельских общин Германии – и полицейскими, набранными на месте. Эти формирования помогали в депортации евреев из гетто в лагеря уничтожения и участвовали в операциях по розыску евреев, которые смогли избежать первой волны массовых убийств и скрыться{142}.

Из примерно 75 000 евреев, проживавших в Латвии на момент немецкого вторжения, к началу 1942 г. в живых оставалось менее 6500. В Эстонии не осталось ни одного живого еврея. 20 января 1942 г. на Ванзейской конференции было отмечено, что Эстония стала первой «свободной от евреев» страной под немецкой оккупацией. В марте 1942 г. возобновились массовые убийства евреев в Генеральном комиссариате «Белоруссия» – одной из административных единиц созданного под гражданской администрацией 25 июля 1941 г. рейхскомиссариата «Остланд», куда входили страны Балтии и часть Белоруссии. В отличие от других частей «Остланда», большей части еврейского населения Генерального комиссариата «Белоруссия» удалось пережить в гетто зиму 1941–1942 гг. В первые дни марта были расстреляны более 5000 человек из самого большого в Белоруссии Минского гетто, население которого составляло около 49 000 человек, а также свыше 2300 человек из Барановичского гетто и более 300 – из Вилейского. Убийства проводились и в других местах, в частности в деревнях Илья и Раков и городе Червене. 8 мая 5670 евреев были вывезены из Лидского гетто и убиты в лесу примерно в 2 км от города. В гетто остались только 1500 рабочих и их семьи. Еще 10 000 евреев были убиты между 8 и 12 мая в поселках близ Лиды. Все оставшиеся в районе 2000 евреев были перевезены в Лиду. Перемещение евреев из небольших гетто в несколько более крупных, которые использовали как накопители, упрощали последующую депортацию в лагеря уничтожения в оккупированной Польше: например, перевозку тысяч белорусских евреев из Гродно в Треблинку в январе и феврале 1943 г. и из Лиды и Минска – в Собибор в сентябре 1943 г.{143}

Уничтожение евреев Слонимского гетто, где проживали от 10 000 до 12 000 человек, несколько тысяч из которых ранее населяли соседние деревни, произошло с 29 июня по 15 июля 1942 г. Силы Барановичского отделения полиции безопасности, штаба командующего полиции безопасности и СД (Kommandeur der Sicherheitspolizei und des SD, или KdS) в Минске под личным командованием самого командующего Эдуарда Штрауха, взвод СС, подчинявшийся Штрауху, и 7-я рота полицейского полка СС 2 убили в Слониме от 8000 до 10 000 евреев. Когда операция закончилась, в городе осталось менее 1000 евреев, большинство из которых были ремесленниками. В мае 1942 г. массовые убийства произошли в Минском гетто. В отдельные ночи число убитых достигало 500 человек. Однажды немцы окружили два дома на улице Завальной и подожгли их. Жители сгорели заживо. Эти ночные расправы, в ходе которых было убито, по разным оценкам, от 4000 до 6000 человек, держали жителей гетто в постоянном ужасе. 28 июля им было приказано явиться на Юбилейную площадь якобы для получения новых удостоверений личности. Группы рабочих покидали гетто в обычном порядке. Одна женщина из гетто описала, что произошло тем утром:

Я метнулась на чердак. Оттуда я могла наблюдать продолжение погрома. […] В полдень всех, кто остался в пределах гетто, согнали на Юбилейную площадь. На площади стояли огромные столы, украшенные как по случаю праздника. […] В центре сидел Адольф Рихтер, начальник [полиции безопасности] гетто. […] Фашисты заставили председателя юденрата, композитора Иоффе, выступить с трибуны. Обманутый Рихтером, Иоффе начал успокаивать разгоряченную толпу, говоря, что в этот день немцы просто проведут регистрацию и обменяют удостоверения личности. Едва он закончил речь, как на площадь въехали крытые грузовики с газовыми баллонами. Иоффе понял, что это значит, и закричал: «Газенвагены!» Страшная фраза пронеслась как молния по обезумевшей толпе: «Товарищи, меня обманули. Они собираются убить вас!» Обезумевшая толпа разбежалась, пытаясь спастись от страшной смерти. […] Фашисты открыли непрерывный огонь. […] Вся площадь была усеяна трупами и стала красной от крови. Это продолжалось до позднего вечера. […] 1 августа, после окончания бойни, гестапо разослало по фабрикам, где еврейских рабочих держали все четыре дня погрома, приказ вернуть их домой в гетто. […] Люди побежали в свои квартиры, надеясь найти родных в целости. Но даже тайники в печах, под полом, между стенами были взорваны гранатами. Рабочие нашли там лишь разорванные на куски трупы. Большинство, однако, не нашли даже останков. Их близких вывезли в газенвагенах в Тростинец и Тучинку.

Эта бойня продолжалась до 31 июля и унесла жизни не менее 10 000 евреев. Их убивали на Юбилейной площади, в укрытиях в гетто, в газенвагенах и в местах казней за чертой города. На двадцати или тридцати грузовиках жертв отвезли на казнь в Малый Тростинец и деревню Петрашевичи, к западу от Минска. Это была совместная операция, в которой участвовали немецкая полиция безопасности и полиция порядка, местная белорусская полиция, солдаты вермахта из зенитно-артиллерийского подразделения и немецкие железнодорожные рабочие. После окончания убийства в гетто осталось 12 000 евреев-рабочих. В последний день минской бойни, 31 июля, генеральный комиссар в Белоруссии Вильгельм Кубе доложил своему начальнику, рейхскомиссару «Остланда» Генриху Лозе, что «тщательное обсуждение» с руководителем СС и полиции в Минске бригадефюрером СС Карлом Зеннером и «выдающимся руководителем СД» подполковником СС Эдуардом Штраухом показали, что «за последние десять недель мы ликвидировали в Белоруссии примерно 55 000 евреев»{144}.

В Ровно, ставшем столицей рейхскомиссариата «Украина» вместо Киева, во второй половине 1941 г. было убито около 18 000 евреев. В гетто оставалось около 5000 человек. 13 июля 1942 г. они были вывезены поездом в лес под Костополем и расстреляны. Ранней весной 1942 г. в Луцком гетто все еще проживало от 17 000 до 18 000 евреев. Несколько сотен человек 18 марта 1942 г. были отправлены в Винницу для работ на строительстве ближайшей к линии фронта ставки Гитлера, которую планировали перенести туда из Восточной Пруссии. За исключением трех человек, которым удалось бежать в Приднестровье, все они на протяжении 1942 г. были убиты. Судьба евреев Винницкой области была предрешена уже тогда, когда Гитлер решил перевести туда свою ставку. В первые дни 1942 г. строительная организация Тодта передала 227 евреев, проживавших в непосредственной близости от места строительства ставки, тайной полевой полиции вермахта. Они были расстреляны 10 января. Вторая партия примерно из 8000 евреев, проживавших в близлежащем Хмельнике, была расстреляна примерно в то же время. Затем настал черед евреев самой Винницы. Здесь операция растянулась на несколько недель, но в середине апреля тайная полевая полиция вермахта сообщила, что 4800 евреев города были «вышиблены». Наконец, около 1000 евреев-ремесленников, работавших на немцев в том же районе, были уничтожены в июле по приказу местного начальника полиции безопасности{145}.

Уполномоченные рейха в «Остланде» и «Украине» Генрих Лозе и Эрих Кох с энтузиазмом поддерживали операции по массовому убийству. Кох, в частности, просил уничтожить всех евреев Украины, чтобы уменьшить потребление продовольствия на месте и удовлетворить растущие продовольственные потребности рейха. В результате на встрече в августе 1942 г. районные комиссары договорились с начальником полиции безопасности Карлом Пютцем об уничтожении всех евреев рейхскомиссариата «Украина», за исключением 500 ремесленников с редкими специальностями: эта договоренность была обозначена как «стопроцентное решение». В странах Балтии (сфере деятельности Лозе), и особенно в Литве, в вопросах массовых убийств всегда можно было положиться на вышеупомянутого Карла Егера. 6 февраля 1942 г. Вальтер Шталекер, начальник айнзатцгруппы А, попросил Егера срочно сообщить общее количество казней, совершенных его айнзатцкомандой 3, по следующим категориям: евреи, коммунисты, партизаны, психически больные, другие; кроме того, Егер должен был указать количество женщин и детей. Согласно отчету, отправленному через три дня, только айнзатцкоманда 3 по состоянию на 1 февраля 1942 г. уничтожила 136 421 еврея, 1064 коммуниста, 56 партизан, 653 душевнобольных и 78 других. В сумме эти цифры составили 138 272 человека (из них 55 556 женщин и 34 464 ребенка). Подобно тому как вермахт истребил всех рабочих-сербов авиационного завода в Кралево в октябре 1941 г., Егер тоже порой превышал полномочия, данные ему начальством. В письме от 18 мая 1942 г., написанном в ответ на жалобу армии на ликвидацию 630 еврейских ремесленников в Минске вопреки предварительным договоренностям, шеф гестапо Генрих Мюллер вынужден был напомнить Егеру приказ Гиммлера: «Трудоспособные евреи и еврейки в возрасте от 16 до 32 лет должны быть на время освобождены от специальных мер». В течение 1942 г. истребление в странах Балтии проводилось в меньших масштабах, чем в Генеральном комиссариате «Белоруссия», так как большинство прибалтийских евреев уже были убиты в предыдущем году, включая всех евреев Эстонии. Тем не менее убийства в Литве и Латвии в 1942 г. унесли жизни нескольких тысяч евреев, которых немцы посчитали непригодными для работы, – женщин, детей и стариков{146}.

Иногда убийцы спотыкались о технические затруднения. Например, 15 июня 1942 г. старший командир полиции безопасности и СД (Befehlshaber der Sicherheitspolizei und des SD, или BdS) в «Остланде» Хайнц Йост срочно запросил дополнительный газовый фургон, поскольку трех фургонов, работавших в Белоруссии, – двух моделей Diamond и одного Saurer (швейцарского производства) – не хватало, чтобы справиться со всеми евреями, прибывавшими ускоренными темпами. Кроме того, он потребовал двадцать новых газовых шлангов, используемых для отвода угарного газа из двигателей обратно в фургоны, поскольку использовавшиеся уже не были герметичными. На самом деле функционирование фургонов уже вызвало ряд жалоб, которые в свою очередь привели к энергичному ответу руководителя группы II D (технические вопросы) РСХА подполковника СС Вальтера Рауффа десятью днями ранее, 5 июня 1942 г. Рауфф напомнил своим критикам, что три фургона в лагере уничтожения Хелмно «переработали 97 000» с декабря 1941 г., когда там начались операции, «без каких-либо видимых дефектов». Тем не менее он предложил семь технических усовершенствований для более эффективной работы с «количеством объектов», обычно загружаемых в каждый фургон. Говоря о «97 000», офицер, вероятно, счел более безопасным избежать дальнейших определений. Во втором разделе отчета он упомянул «объекты», а в шестом – снова идентифицировал их по-новому: «Было установлено, что, когда задняя дверь [фургона] закрывается и становится темно, груз прижимается к двери. Это объясняется тем, что с наступлением темноты груз стремится к свету». BdS Йост получил свой четвертый газовый фургон – большой Saurer, использовавшийся для умерщвления в душегубке последних сербских евреев из концентрационного лагеря Саймиште, был возвращен в Берлин для технического ремонта перед отправкой в Минск{147}.

Одно из крупнейших массовых убийств евреев на территории Белоруссии в этот период произошло в Бресте. 15–16 октября 1942 г. члены брестского отделения полиции безопасности, роты резервной полиции «Нюрнберг» и 310-го полицейского батальона, а также силы местной вспомогательной полиции оцепили гетто и согнали его жителей в одно место. Старых и немощных, а также матерей с детьми расстреливали на месте. Подавляющее большинство евреев из гетто, по меньшей мере 15 000, были вывезены на товарных поездах в безлюдное место вблизи деревни Бронная Гора, примерно в 110 км к востоку, и там убиты. В ходе неоднократных обысков в последующие недели в гетто были обнаружены еще сотни спрятавшихся евреев. Их заводили в яму в центре гетто, заставляли полностью раздеться и расстреливали. Всего во время ликвидации Брестского гетто было убито около 19 000 евреев{148}.

Расформирование гетто на оккупированных советских территориях и истребление их жителей продолжалось на протяжении всего 1942 г. По состоянию на конец года в Генеральном комиссариате «Белоруссия» в гетто и трудовых лагерях крупных городов региона оставалось примерно пятнадцать-шестнадцать тысяч «легальных» евреев. Еще 6000–7000 «нелегальных» евреев сумели выжить, скрываясь, и несколько тысяч сбежали в леса и присоединились к партизанам. К началу 1943 г. в рейхскомиссариате «Украина» не осталось ни одного гетто. Местами сохранялись небольшие группы еврейских ремесленников, необходимые для обслуживания местных гражданских администраций. Последние из них были убиты в 1943 г., накануне вывода немецких войск из региона. К марту 1943 г. во всем Белостокском повете оставалось только 30 000 евреев, и все они находились в гетто самого Белостока. Всего на территории Советского Союза в границах 22 июня 1941 г. было уничтожено около 2,6 млн евреев, то есть почти половина всех евреев, убитых во время Холокоста. Из этих 2,6 млн все, кроме примерно 50 000, погибли к концу октября 1943 г. По меньшей мере половина всех евреев, убитых на советской территории, были жителями Украины{149}.

Холокост сербских и советских евреев посредством пуль, особенно начавшийся с конца июля 1941 г. переход к массовому уничтожению всех советских евреев, стал решающим предвестником общеевропейского «окончательного решения еврейского вопроса», а затем, начиная с 1942 г., – его неотъемлемой и постоянной частью. Решение о полном уничтожении еврейства Советского Союза, евреев в котором было больше, чем в любом другом европейском государстве, кроме Польши[9], стало своего рода переходом через Рубикон. После принятия этого решения и начала его реализации как руководству в Берлине, так и исполнителям на местах стало гораздо легче распространить эту политику геноцида на другие области оккупированной Европы. В контексте войны на уничтожение идентификация – пусть и надуманная – сербских и (в особенности) советских евреев как партизан, пятой колонны, диверсантов и агитаторов, короче говоря – как внутреннего врага, а еврейских детей – как не только потенциальных партизан, но и вероятных мстителей за своих родителей смела все остававшиеся барьеры на пути к их физическому уничтожению. Как мы увидим, после того, как эти ярлыки были использованы, чтобы оправдать истребление советских евреев, оставалось сделать лишь небольшой шаг, чтобы применить их к евреям Центральной и Западной Европы и уничтожить их тоже – не в последнюю очередь потому, что национал-социалистическая пропаганда давно продвигала идею всемирного еврейского заговора{150}.

Глава 4

Убийства пациентов психиатрических больниц и рома на территории Советского Союза

Евреи стали основными жертвами кампании массовых убийств, развернутой на территории СССР силами СС и полиции при активной поддержке вермахта с лета 1941 по весну 1942 г., однако они были не единственной группой населения, уничтожавшейся по расово-биологическим соображениям. Советские пациенты с психиатрическими заболеваниями и рома – те и другие рассматривались нацистами как расово неполноценные, биологическая угроза и становились жертвами «очищения» оккупированных территорий – в этот период также подверглись массовому истреблению. В Третьем рейхе рома преследовали с середины 1930-х гг.; в некоторых случаях их депортировали и заключали в концентрационные лагеря, но, как и евреев, на самой территории рейха в массовом порядке их не убивали. Все изменилось в ходе операции «Барбаросса». Учитывая, что пациенты с психиатрическими заболеваниями в Германском рейхе и на аннексированных польских территориях уничтожались еще со второй половины 1939 г. в рамках кампании «эвтаназии», первой программы массовых убийств нацистской Германии, неудивительно, что пациенты советских психиатрических клиник стали жертвами немецких войск с первых дней военных действий.

Советские пациенты с психиатрическими заболеваниями

Немецкие оккупационные войска применяли к психически больным людям на оккупированных советских территориях примерно тот же подход, что в польских психиатрических учреждениях, – убийства. Однако на территории Советского Союза войска и подразделения вермахта участвовали в этих преступлениях гораздо активнее. В отличие от Третьего рейха и аннексированных польских территорий, применительно к советским землям нельзя найти ни центральной программы, ни соответствующих приказов. Вместо этого вермахт и полицейские подразделения, захватывавшие конкретные города и поселки, принялись сами решать судьбу психиатрических пациентов. Немецкие оккупанты считали психически больных неуправляемыми, опасными, разносчиками эпидемий и «бесполезными едоками». Они относились к той группе советского населения, которую невозможно было эксплуатировать экономически в интересах оккупационного режима. Это мнение широко распространилось не только среди эсэсовцев, но и в вермахте. Учитывая центральную роль понятия «расового здоровья» в нацистской идеологии, в оккупированной Европе не могло быть места для умственно отсталых{151}.

В убийствах психиатрических пациентов прослеживается повторяющаяся, хотя распространившаяся отнюдь не повсеместно схема. Нередко военные врачи заявляли, что здание психиатрической лечебницы нужно им для развертывания немецкого лазарета. В одном случае запрос такого рода дошел даже до Верховного командования армии. На втором этапе подразделения вермахта обращались к айнзатцгруппам полиции безопасности с просьбой позаботиться об «эвакуации» больницы. Позднее аналогичным образом действовала гражданская администрация, иногда обращавшаяся к полиции безопасности с просьбой принять меры против пациентов. Полиция безопасности убивала пациентов либо по собственной инициативе, либо по приказу оккупационных властей. Отдельные врачи вермахта выступали против таких действий, но, похоже, они были исключением. Нередко убийства, например с помощью смертельной инъекции, принуждал совершать сам местный медицинский персонал. Однако некоторые из местных врачей участвовали в убийствах по собственной воле, как это произошло в психиатрической больнице в белорусском городе Могилеве{152}.

Как и в случае с убийством советских евреев, меры, принятые вермахтом и айнзатцгруппами СС против психически больных пациентов советских учреждений, свидетельствуют о постепенной радикализации. Сначала военная администрация сократила питание пациентов до уровня ниже необходимого для выживания. Так, например, врачи психиатрической больницы в городе Виннице (Украина) получили указание от немецкой военной администрации выдавать пациентам только по 100 г хлеба в день. Продовольственные запасы больницы были конфискованы вермахтом. В ответ на протесты врачей уполномоченный по региону заявил: «Для душевнобольных даже 70 граммов хлеба – чересчур много». Осенью 1941 г. 800 винницких пациентов были расстреляны, а еще 700 – умерщвлены с помощью смертельной инъекции. Позднее здания лечебницы использовались вермахтом в качестве санатория и столовой. Здесь хорошо видны все три этапа убийства: от сокращения рациона к уничтожению негодных для работы пациентов и далее – к окончательному расформированию всего учреждения и освобождению помещений для вермахта{153}.

В первые недели советской кампании немецкие войска не обращали особого внимания на психиатрические клиники, однако именно после того, как 24 августа 1941 г. Гитлер остановил операцию Т4 и временно прекратил координируемую из центра программу «эвтаназии» в Третьем рейхе, ситуация начала меняться. Официальная приостановка программы не привела к прекращению работы ни одного из четырех действовавших центров умерщвления: Хартхайма, Зонненштайна, Бернбурга и Хадамара. Операция Т4 впоследствии возобновилась с большой интенсивностью, но уже вне поля зрения общественности, а детские «эвтаназии» не только не прекратились, но и интенсифицировались. Примерно в то же время вермахт и СС начали целенаправленно уничтожать психически больных на оккупированных советских территориях, причем как на севере, так и в центральных и южных районах. Уже 20 августа на южном участке фронта командование 29-го армейского корпуса, подчиненного 6-й армии, обсуждало вопрос об уничтожении группы «сумасшедших, свободно разгуливающих по территории». После этого зондеркоманда 4b айнзатцгруппы C расстреляла 60 душевнобольных. 28 августа подразделения СС расстреляли 448 пациентов в латвийском городе Даугавпилсе; психиатрическая больница, о которой идет речь, на момент убийств уже использовалась вермахтом. Тогда же, в конце августа 1941 г., по инициативе медицинского отдела полевого штаба вермахта войска сами расстреляли всех 464 пациентов, оставшихся в психиатрической больнице в городе Хороще Белостокской области (большинство из ее пациентов были эвакуированы в различные советские учреждения до немецкого вторжения){154}.

Возможно, эти первые массовые убийства советских пациентов психиатрических лечебниц были спровоцированы инспекционной поездкой рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. В ходе своего визита в Барановичи, Минск и окрестности в середине августа 1941 г. Гиммлер 15 августа присутствовал на массовом расстреле евреев и подозреваемых партизан 8-й айнзатцкомандой. В тот же день он посетил психиатрическую больницу в близлежащих Новинках. После визита Гиммлер – все еще находившийся под впечатлением от утреннего массового расстрела – попросил Артура Небе убить пациентов психиатрической больницы, но не через расстрел, который он назвал «не самым гуманным способом». Вместо этого он поручил Небе испробовать новые методы убийства, которые были бы менее обременительны для исполнителей: Гиммлер и Гейдрих опасались, что массовые расстрелы людей всех возрастов окажут негативное психологическое воздействие на палачей и приведут к появлению в массовом порядке жестоких людей, неспособных реинтегрироваться в послевоенное общество. Гиммлер не случайно поручил найти альтернативу расстрелам именно Небе. Тот не только возглавлял айнзатцгруппу B, но и, будучи директором Управления уголовной полиции рейха, также руководил Институтом судебной медицины полиции безопасности, который сыграл ключевую роль в разработке газовых установок для операции Т4 в рейхе. Указания Гиммлера были восприняты несколькими присутствовавшими при разговоре свидетелями как разрешение убивать всех психически больных, оказавшихся в районе действий Небе{155}.

Альтернативы расстрелам

Газовые фургоны уже использовались двумя годами ранее на аннексированных польских территориях для убийства пациентов с психиатрическими расстройствами в рамках кампании «эвтаназии»: в стационарные газовые камеры или в фургоны запускался угарный газ из баллонов. Поскольку транспортировка канистр с угарным газом на оккупированных советских территориях была признана нецелесообразной и даже опасной, требовался новый метод. После экспериментов со взрывчатыми веществами Небе в голову пришла идея использовать выхлопные газы. При содействии доктора Альберта Видманна, заведующего химическим отделом Института судебной медицины полиции безопасности, Небе применил этот метод для удушения 120 хронически больных пациентов вышеупомянутой психиатрической больницы в Новинках 18 сентября 1941 г.: выхлопные газы из грузовика, принадлежащего полиции порядка, по металлическим шлангам направлялись в герметичную душевую, куда были согнаны пациенты{156}.

Соответствующая техническая модификация предназначенных для «эвтаназии» газенвагенов, разрабатывавшаяся с сентября 1941 г. в Институте судебной медицины под эгидой доктора Видманна, открыла для убийц новые возможности. Модернизированные фургоны превратились в передвижные машины для удушения, способные за раз убивать по 40 человек: в герметически закрытый фургон вставлялась металлическая труба, соединенная со шлангом выхлопных газов. Работы мощного двигателя хватало для того, чтобы люди внутри задохнулись. С января 1942 г. на оккупированных советских территориях стали использоваться более крупные модели производства фирмы Saurer, способные перевозить до 100 человек{157}.

26 сентября 1941 г. начальник Генерального штаба сухопутных войск Франц Гальдер после доклада своего генерал-квартирмейстера бригадного генерала Эдуарда Вагнера оставил в дневнике краткую запись: «Сумасшедшие дома в [районе группы армий] "Север". Русские считают психические отклонения священными. Тем не менее убийство необходимо». После этого ОКХ попросило Вильгельма Коппе, высшего руководителя СС и полиции в Познани, организовать переброску Герберта Ланге в северный русский город Новгород для убийства обитателей трех местных «сумасшедших домов», поскольку их помещения «срочно» потребовались для размещения войск вермахта. В конце концов, Ланге и его айнзатцгруппа уже имели представление, что такое убийство психически больных людей. Гиммлер связался с Коппе 3 октября, а на следующий день дал разрешение на «незамедлительную» переброску Ланге в Новгород. Неясно, использовал ли Ланге в Новгороде передвижной газовый фургон, как он делал это в Вартеланде и Восточной Пруссии; есть свидетельства того, что в данном случае главным методом убийств была смертельная инъекция. Однако в ноябре зондеркоманда 4а под командованием Пауля Блобеля использовала один из модернизированных газовых фургонов для убийства евреев в украинском городе Полтаве. Полтавская операция, видимо, стала первым случаем использования газового фургона для убийства евреев на оккупированных советских территориях. И снова кампания «эвтаназии» стала предвестником геноцида евреев – советских евреев убивали с помощью газовых фургонов, первоначально приспособленных для убийства советских психиатрических пациентов{158}.

Вместе с тем на оккупированных советских территориях продолжались массовые расстрелы как психически больных, так и евреев. В сентябре 1941 г. отряд айнзатцгруппы А был направлен в деревню Могутово[10], где, как утверждалось в соответствующем немецком отчете, «восемьдесят семь психически больных добыли оружие, разбрелись и занимались грабежом». Этих душевнобольных, указывалось далее, «подначивали» одиннадцать коммунистов, часть которых «предположительно» принадлежала к партизанскому отряду. Реакция команды оказалась предсказуемой: «Одиннадцать агитаторов, среди которых обнаружилось шесть евреев, а также психически больные были ликвидированы». Немецкому отчету удалось объединить в одной группе убитых гражданских лиц сразу несколько жупелов: психически больных, грабителей, коммунистов, партизан и, наконец, евреев. В конце сентября 1941 г. глава 553-го командования тылового района группы армий (Korück) попросил принять меры против находившейся в запущенном состоянии психиатрической лечебницы в украинском Херсоне. Три недели спустя 1000 ее пациентов были убиты. В операции по уничтожению принимали участие члены подразделения люфтваффе. Одно из самых крупных массовых убийств психиатрических пациентов было совершено айнзатцкомандой 6 айнзатцгруппы С в украинском городе Днепропетровске незадолго до его передачи под гражданское управление. К 12 ноября жертвами подразделения стали 800 пациентов Игреньской психбольницы. К февралю 1942 г. ЕК 6 убила еще 760 пациентов. Как и в оккупированной Польше, операции по убийству не ограничивались психически больными, но порой распространялись и на других лиц, которые, как считалось, представляли собой «медицинскую угрозу». Так, в Мариуполе на юге Украины полиция безопасности расстреляла 50 страдавших венерическими заболеваниями женщин под предлогом того, что они могут заразить немецких солдат. Кроме того, в немецких документах зафиксированы отдельные случаи расстрелов «нищих» и «бродяг»{159}.

В ноябре дислоцировавшаяся в Полтаве зондеркоманда 4b айнзатцгруппы C, передавая дела сменщикам – родственному подразделению SK 4a, сообщила о «ликвидации 565 неизлечимых психических больных» из городской психиатрической лечебницы. Этот расстрел был проведен после консультаций с руководством 6-й армии и местным штабом вермахта. Информируя Берлин о проведении убийств, SK 4b оправдывала их «исключительно критической ситуацией с продовольствием в городе» и отметила ставшую уже привычной картину: «Сотрудничество с вермахтом, а также с украинской службой порядка прошло гладко»{160}.

26 декабря 1941 г. 18-я армия под командованием генерала Георга фон Кюхлера, дислоцированная на северном участке фронта, согласилась на просьбу 28-го армейского корпуса поручить зондеркоманде 1b убить 240 женщин из приюта в бывшей Макарьевской пустыни. У женщин, страдавших психическими заболеваниями, сифилисом и эпилепсией, заканчивалась еда, и запрос был сделан на том основании, что они могут вырваться наружу, что потенциально чревато заражением гражданского населения окрестных деревень, но «прежде всего немецких солдат». Армейский корпус отмечал: «Более того, пациенты этого учреждения, с немецкой точки зрения, также представляют собой объекты, недостойные жизни». Вскоре после этого субкоманда под командованием капитана СС Германа Хубига расстреляла женщин. Если ликвидация макарьевской психбольницы оправдывалась мнимой угрозой эпидемии среди немецких солдат, то решающую роль в уничтожении примерно 1300 пациентов психиатрической больницы имени Кащенко в селе Никольском оперативной группой айнзатцгруппы А по просьбе руководства 18-й армии сыграли утилитарные соображения: вермахт не желал кормить ее обитателей, а здания должны были использоваться в качестве госпиталя. EK 3, еще одно подразделение айнзатцгруппы А, записало на свой счет 653 душевнобольных – к 138 272 людям, убитым ею к 1 февраля 1942 г.{161}

Как и в Германии и Польше, в Советском Союзе уничтожались и дети с задержками умственного развития. 27 августа 1941 г. командир местного штаба вермахта предложил убить обитателей приюта для детей-инвалидов в белорусском городе Червене, недалеко от Минска. Он обосновал эту меру практическими соображениями, хотя из содержания его доклада очевидно полное пренебрежение к человеческой жизни – или по крайней мере к жизни советских детей:

Содержание этой психушки вызывает большие трудности, поскольку учреждение не имеет собственных сельскохозяйственных угодий и кормится за счет муниципальных властей. […] Из 144 детей только 60 частично трудоспособны, остальные – настоящие идиоты. Трое детей заболели дизентерией. […] Расходы на содержание этого учреждения были оценены Червенским муниципалитетом примерно в 236 000 рублей за полгода.

На основании вышеизложенной информации, местный штаб в Червене считает, что, возможно, было бы лучше расформировать это учреждение, так как:

1) оно совершенно непродуктивно;

2) содержание этого учреждения является крайне существенным бременем для финансов муниципальных властей;

3) нет ни малейшей вероятности, что хотя бы один из детей восстановит свое психическое здоровье;

4) [оно] создает значительные трудности для снабжения продовольствием;

5) нехватка одежды, обуви и нижнего белья, а также плохое отопление в зимний период в связи с плохим состоянием зданий окажут неблагоприятное влияние на состояние здоровья.

Два дня спустя 812-й полевой штаб, отметив, что СС «ликвидировали» пациентов психиатрической клиники в предыдущем случае, сообщил айнзатцгруппе B в Минске, что подобная «мера» будет «уместна и в данном случае». Несмотря на поддержку со стороны немецкой гражданской администрации в лице Ганса Вольфганга Вебера, начальника отдела здравоохранения и общественного благосостояния в Генеральном комиссариате «Белоруссия», и неоднократные просьбы убить детей, 10 декабря СД наконец ответила, что не может выполнить просьбу из-за «перегруженности работой», что, по-видимому, означало чрезмерную занятость убийствами других безоружных гражданских лиц. Однако для детей передышка оказалась лишь временной: в мае 1942 г. бригадефюрер СС Карл Ценнер, руководитель СС и полиции в Минске, выполнил пожелания вермахта и гражданской администрации, убив обитателей приюта{162}.

Детей-инвалидов казнили и в фургонах-«душегубках», начавших работу на оккупированных советских территориях. В октябре 1942 г. субкоманда SK 10a айнзатцгруппы D загнала мальчиков и девочек, инвалидов из детского дома в Ейске, расположенного на восточном побережье Азовского моря, в газовый фургон (дети окрестили его «черным воронком»), где они были удушены. За два дня таким образом было убито не менее 260 детей; только семи удалось выжить. Одна из выживших позже вспоминала:

Они быстро прикончили некоторых детей, особенно младенцев. Затем немцы направились к жилому дому и искали там и вокруг дома оставшихся детей. Я уже не могу точно описать, как происходила погрузка детей [в газенваген], так как я ничего не видела, потому что была до смерти напугана. Помню только, что один из немцев зашел в туалет, постучал в дверь и сказал по-немецки: «Дети, дети, выходите». Но мы не открыли, тогда он сказал на ломаном русском: «Скорее, скорее». Мы предположили, что он хочет в туалет, и открыли. Вместо того чтобы войти, он повел нас к грузовику. […] Я не полезла внутрь, но, улучив момент, забежала в дом и спряталась на верхнем этаже. Я слышала, как переводчик спросил женщину-воспитателя или медсестру, всех ли детей погрузили в грузовик. Она ответила: «Нет, нет, не всех». Тогда переводчик сказал: «Ладно, завтра вернемся».

Согласно предварительным результатам проведенных к настоящему времени исследований, на оккупированных территориях Советского Союза немецкие войска убили не менее 17 000 психиатрических пациентов{163}.

Советские рома

Немецкие войска вступили на территорию Советского Союза без ясных приказов относительно того, как им поступать с рома, но с радикальными предрассудками и опытом, накопленными за годы преследований этого меньшинства. В Третьем рейхе рома уже стали жертвами обычая нацистов рассматривать антисоциальное поведение как расово-биологическую угрозу. На территории к востоку от реки Буг руководство вермахта и полиции считало кочевых рома особенно «ленивыми» и, что усугубляло их положение, потенциальными шпионами. В недоукомплектованных тыловых районах оккупированных советских территорий среди солдат было распространено «осадное мышление», что привело к поголовному отождествлению рома с партизанами. Все эти стереотипы подготовили почву для истребления этой демографической группы{164}.

Подразделения вермахта начали в небольших масштабах убивать советских рома в августе 1941 г. Шесть рома были расстреляны сотрудниками местного штаба II/939 в южноукраинском городе Березовке. Первое задокументированное убийство советских рома одной из айнзатцгрупп произошло 22 августа: EK 3 айнзатцгруппы A убила четырех взрослых рома, включая одну женщину, и одного ребенка. Следующая задокументированная операция против советских рома была проведена айнзатцгруппой B в сентябре. Теперь – в районе белорусского города Лепеля, где 181-й полевой штаб вермахта передал 23 рома (тринадцать мужчин и 10 женщин) в распоряжение EK 9, «поскольку те терроризировали сельское население и совершали множество краж». Затем 23 цыган расстреляли. Однако это убийство не было частью систематической программы по уничтожению всех советских рома, по крайней мере на данном этапе. В послевоенных показаниях командир ЕК 9 Альфред Фильберт заявил, что он не получал такого приказа вместе с приказом об уничтожении советских евреев. Это выглядит правдоподобно, так как рома не входили в число тех, кого следовало казнить в соответствии с письменными инструкциями Рейнхарда Гейдриха высшим руководителям СС и полиции от 2 июля, и не упоминались в его директивах по зачистке лагерей советских военнопленных от 17 июля{165}.

10 октября 1941 г. полицейские и EK 8 убили 50 рома в Могилеве; еще 33 были убиты в марте 1942 г. В декабре 1941 г. 200 рома были интернированы в белорусском местечке Марьина Горка; из-за невыносимых условий прежде всего погибли женщины и дети, а затем тех, кто оставался в живых, расстреляли. Весной 1942 г. там же было убито еще больше рома. В районе действий группы армий «Центр» на практике не делалось различий между кочевыми и оседлыми рома: все они уничтожались систематически. Их массовое убийство происходило одновременно со второй волной убийств советских евреев. С весны 1942 г. рома, проживавшие на территории современной Брянской области, фактически были поставлены вровень с евреями и зачастую уничтожались вместе с ними, как это произошло в ходе нескольких массовых расстрелов, проведенных SK 7a в районе Клинцов в феврале – апреле 1942 г.{166}

Для понимания того, как именно осуществлялось истребление рома немецкой военной властью на оккупированных советских территориях, особенно важны события, развернувшиеся в Смоленской области. Здесь переход к систематическому и (по крайней мере желаемому) тотальному истреблению рома произошел весной 1942 г. Айнзатцгруппа B убила в Смоленской области, где местное цыганское население было сравнительно плотным, несколько тысяч человек. Благодаря высокой численности найти рома здесь было гораздо проще, чем на большинстве других оккупированных советских территорий. То, как выглядел подход немцев, иллюстрирует массовый расстрел рома деревни Александровки под Смоленском 24 апреля 1942 г. Накануне два немецких офицера составили список жителей с указанием их семей и национальностей. Затем войска СС расстреляли всех проживавших в деревне рома – мужчин, женщин и детей. Один из очевидцев вспоминал:

Каждую семью вели к яме отдельно, и, если кто-то не шел сам, они [немцы] их хватали и тащили. Расстрел проводил немецкий солдат из пистолета. Сначала на глазах у матерей расстреливали детей в возрасте от десяти до двенадцати лет; затем из их рук выхватывали младенцев и бросали их в яму живьем. Только после всего этого расстреливали матерей. Некоторые не выдерживали этой пытки и прыгали вслед за своими младенцами. […] Но живыми в яму бросали не только детей. Я своими глазами видел, как они бросили в яму больную старуху Леонович, которая не могла самостоятельно передвигаться: дочери завернули ее в одеяло и принесли [к яме] на руках.

Затем мужчины рома принуждены были засыпать братскую могилу, после чего их сбросили во вторую яму. Расово-идеологическую мотивацию убийц подчеркивает вторичный отбор жертв, проводившийся на краю окопов: физический осмотр. Тех, кого немцы сочли не рома, а скорее этническими русскими, отправили домой и таким образом пощадили. Всего в Александровке были расстреляны 176 рома{167}.

В октябре 1941 г. к массовым казням рома в Сербии приступили дислоцированные там подразделения вермахта. Аналогичным образом и в Советском Союзе инициативу в преследовании и убийстве рома часто проявляли именно военные власти. В Белоруссии командир 339-й пехотной дивизии Георг Хевельке 5 ноября 1941 г. открыто призвал к их систематическому геноциду: «Все паразиты и бесполезные едоки должны быть уничтожены (беглые и вернувшиеся военнопленные, бродяги, евреи и цыгане)». 24 ноября его коллега из расквартированной в районе ответственности гражданской администрации 707-й пехотной дивизии барон Густав фон Бехтольсхайм отдал соответствующие приказы своим подразделениям («евреи должны исчезнуть из сельской местности, цыгане также должны быть уничтожены»); впрочем, уже 10 октября он потребовал, чтобы все «пойманные цыгане расстреливались на месте». При этом оба командира вермахта вышли за рамки даже базовых директив Гиммлера. Летом 1942 г. начальник армейской полевой полиции потребовал «безжалостного уничтожения цыган»{168}.

Как и другие айнзатцгруппы на севере, айнзатцгруппа С задокументировала свои первые убийства рома в конце сентября 1941 г. Именно штаб группы, а не одна из ее подчиненных команд «разделался» – наряду с четырьмя сотрудниками НКВД и 55 евреями – с «шестью антисоциальными элементами (цыганами)» вблизи украинского города Новоукраинка, где штаб дислоцировался на протяжении нескольких дней в середине сентября. В том же месяце SK 4a под командованием штандартенфюрера СС Пауля Блобеля по дороге из Вырвы в Дедерев «задержала банду цыган из 32 человек. Во время обыска в их повозках было найдено немецкое снаряжение. Поскольку у банды не было документов и они не могли предоставить никакой информации о происхождении имевшихся у них предметов, они были казнены». Этот случай иллюстрирует совершенно произвольный и поверхностный характер «оправдания» убийств советских рома: поскольку они заведомо внушали подозрение немецким войскам, это приводило к тому, что для казни было достаточно любого из множества обвинений: шпионажа, партизанской деятельности, антисоциального поведения, воровства, бродяжничества. Позднее не требовалось никакого обоснования вовсе; само слово «цыган» давало немцам достаточную причину для убийства рома{169}.

На северном участке фронта командующий тылом группы армий «Север» Франц фон Рокес издал 21 ноября 1941 г. приказ о передаче «кочевых цыган» ближайшей айнзатцкоманде СД, что было равносильно смертному приговору. С другой стороны, оседлым рома, которые жили у себя в доме не менее двух лет и классифицировались как «свободные от политических и уголовных подозрений», разрешалось остаться на месте. В районе группы армий «Север» в 1941 г. были задокументированы спорадические расстрелы рома, например вышеупомянутое убийство четырех взрослых и одного ребенка группой EK 3 в августе, хотя крупномасштабных массовых расправ в этой зоне, по-видимому, не осуществлялось до начала 1942 г. Исключением стал массовый расстрел рома из города Лиепаи (Либау) на западе Латвии членами регулярной немецкой городской полиции (Schutzpolizei). 13 декабря 1941 г. командир гарнизона СС и полиции Лиепаи Фриц Дитрих сообщил, что все рома города, почти половину из которых составляли дети, были уничтожены в близлежащем городе Салдусе (Фрауэнбург): «5 декабря цыгане города Лиепаи, всего 100 человек, были эвакуированы и казнены в окрестностях Салдуса»{170}.

Вскоре после этого рейхскомиссар «Остланда» Генрих Лозе составил по инициативе местного начальника полиции порядка Георга Йедике письмо, в котором заклеймил «кочующих по стране цыган» как «разносчиков заразных болезней, особенно тифа» и «ненадежные элементы». Кроме того, он выразил «обоснованное подозрение», что они вредят интересам Германии, «передавая информацию врагу». Лозе заключил: «Поэтому я требую, чтобы их воспринимали так же, как евреев». Во время составления этого письма, в начале декабря 1941 г., евреев на оккупированных советских территориях, конечно же, уже уничтожали физически. Хотя Лозе, как начальник гражданской администрации, не имел доступа к полицейскому аппарату, письмо, датированное 4 декабря и адресованное высшему руководителю СС и полиции в «Остланде» Фридриху Йекельну, свидетельствовало о его одобрении убийства лиепайских рома. 12 января 1942 г. Йедике передал текст Лозе своим командирам, которые в свою очередь проинформировали подчиненные им подразделения городской полиции и жандармерии. В Латвии, где проживало больше рома, чем где-либо еще в Балтийском регионе, командир полиции порядка решил, что инструкции Лозе относятся ко всем рома, независимо от того, ведут те кочевой или оседлый образ жизни. Поэтому в первые месяцы 1942 г. немецкая полиция порядка выдала на расстрел командам полиции безопасности и СД всех рома{171}.

Переход к систематическому геноциду советских рома на северном участке фронта произошел в феврале и марте 1942 г. По своим масштабам и интенсивности процесс уничтожения достиг там апогея в мае – июне 1942 г. Так, например, айнзатцгруппа А в апреле расстреляла 71 цыгана в окрестностях Ленинграда, а войска местного штаба вермахта в городе Новоржеве Псковской области – 128 рома в конце мая. Таким образом, в первой половине 1942 г. силы вермахта, СС и полиции убили большинство рома, проживавших в этом районе, включая всех, до кого смогли дотянуться в районе Новгорода. Этот факт объясняет, почему во второй половине 1942 г. интенсивность убийств снизилась. Несмотря на вышеупомянутый приказ Франца фон Рокеса от 21 ноября 1941 г., на практике различий между кочующими и оседлыми рома не делалось: уничтожались все{172}.

Майский расстрел в Новоржеве произошел в районе действий 281-й охранной дивизии и был осуществлен военнослужащими местного штаба вермахта по предложению 714-й группы тайной полевой полиции. Хотя участие рома в партизанской деятельности было «установлено не до конца», против них имелись «серьезные подозрения», поэтому «устранение представлялось необходимым». Местный штаб действовал здесь на основании изданного 12 мая 822-м полевым штабом приказа о том, что с рома «обращаться следует всегда как с партизанами», то есть расстреливать. Хотя 281-я охранная дивизия впоследствии приказала 822-му полевому штабу отменить приказ от 12 мая, поскольку тот очевидным образом противоречил распоряжению, отданному командующим тыловым районом группы армий «Север» в ноябре предыдущего года, в докладе ему она задним числом оправдывала новоржевский расстрел, отметив, что «после расстрела цыган в этом районе никаких нападений более не совершалось». Хотя расстрел в Новоржеве вызвал административное расследование, одновременно с ним в соседнем поселке Пушкинские Горы, расположенном к западу, произошел еще один массовый расстрел. Здесь, как и в Новоржеве, рома стали жертвами местного штаба вермахта; было расстреляно 70 человек, в том числе 23 ребенка. В соседнем Порхове целыми семьями были убиты еще 25 рома. Истребление рома в районе действий 281-й охранной дивизии носило, очевидно, систематический характер, и военная администрация осуществляла его по собственной инициативе. Силы местного штаба вермахта в юго-восточной части современной Псковской области убили всех рома, до которых смогли добраться. Приравнивание немцами цыган к партизанам, очевидное из приведенных выше случаев, и поголовное уничтожение всех рома, независимо от возраста и пола, напоминает их отношение к советским евреям{173}.

Видно, что подход оккупационных властей к советским рома с точки зрения масштабов и сроков изначально имел региональные различия. Наиболее радикальный подход был применен айнзатцгруппой D на северном побережье Черного моря, где рома расстреливали и убивали с самого начала систематически. Два массовых расстрела в районе Николаева на юге Украины датированы уже сентябрем – октябрем 1941 г. В ходе первой из этих операций было убито от 100 до 150 оседлых рома, включая женщин и детей. В отличие от других регионов, рассмотренных выше, систематическое уничтожение всех рома, проживавших на Крымском полуострове, началось в конце 1941 г. и шло параллельно с массовым убийством евреев. Только между 16 ноября и 15 декабря айнзатцгруппа D расстреляла там 824 цыгана, большинство из которых стали жертвами массовой резни в городе Симферополе. 29 декабря были арестованы все семьи рома в городе Керчи. На следующий день немецкие солдаты согнали их в грузовики, вывезли на окраину города в районе пригородного поселка Багерово и расстреляли в канаве. Один ром, кузнец, выжил в этой резне:

Мы с отцом пошли на расстрел во вторую очередь. […] Когда раздался второй залп, мы с отцом упали на трупы, и я залез под труп мужчины. […] После того как все закончилось, немцы стреляли по тем, кто еще двигался. Тогда они ранили меня в левое плечо, и я потерял сознание, но позже пришел в себя и увидел, что рядом со мной лежит живой отец. В ту ночь отец помог мне выбраться из-под трупов, и утром мы добрались до деревни Чурбаш.

С середины января до середины февраля 1942 г. команды айнзатцгруппы D убили 91 «грабителя, саботажника, антисоциального элемента», во второй половине февраля – 421 «цыгана, антисоциального элемента и саботажника», до середины марта – еще 810 «антисоциальных элементов, цыган, сумасшедших и саботажников», а к концу того же месяца – еще 261 «антисоциального элемента, включая цыган». Некоторые местные и полевые штабы вермахта помогали убийствам. Например, местный штаб 882, который в начале апреля 1942 г. передал СД «40 цыган» в южноукраинском городе Мелитополе (все они затем были убиты). В отправленном в Берлин отчете по Крыму от 8 апреля 1942 г. утверждалось, что, за небольшим исключением на севере, «крымчаков [тюркоязычных евреев] и цыган больше нет». Другие айнзатцгруппы перешли к этой политике всеобщего уничтожения только весной 1942 г.{174}

В упомянутом выше Симферополе, первом по численности городе Крымского полуострова, существовал квартал рома. В ноябре и декабре 1941 г. немецкие оккупационные войска провели семейную регистрацию его жителей. В начале декабря 11-я армия в лице ее старшего квартирмейстера Фридриха Вильгельма Хаука призвала айнзатцгруппу D как можно скорее, желательно до Рождества, уничтожить евреев и рома Симферополя и обязалась предоставить для выполнения этой задачи грузовики и людей. 9 декабря рома забрали из домов и отвезли в заранее выбранное место за городом. Как и было обещано, вермахт предоставил грузовики, водителей и вооруженную охрану. Операцией по расстрелу руководил адъютант Отто Олендорфа в штабе айнзатцгруппы D Хайнц Шуберт. В расстреле участвовали члены SK 11a и 11b, а также подразделения 683-го отряда полевой жандармерии вермахта и 647-й группы тайной полевой полиции. Жертвы – не менее 600 рома – были расстреляны в противотанковых рвах, которые затем засыпали землей. Затем Шуберт доложил об этом Олендорфу; тот, как вспоминал позже его адъютант, был «доволен». Русский стоматолог Хрисанф Лашкевич, житель Симферополя, записал в дневнике разговор с одним из рома, выжившим после декабрьского расстрела:

Мой первый [собеседник] (не знаю его имени) рассказывал: «Я уже сидел в машине со своей дочерью, и мы ждали отправки. Увидев разговаривавшего с немцами знакомого татарина, я закричал ему: „Спаси меня, скажи немцам, что я не цыган, а татарин, ведь мы с тобой друзья“. И этот татарин стал говорить немцам, что я не цыган, а туркмен, и они выпустили меня и мою дочь. Тогда я стал просить, чтобы отпустили мою жену и других моих детей и внуков, сидевших в других машинах. Но другие цыгане, видя, что меня отпустили, стали все разом кричать, что они не цыгане, а тоже, как и я, туркмены, и просили и их отпустить. Тогда приятель мой татарин сказал мне: „Спасайся скорее сам, а то и семью свою не спасешь, и тебя самого затащат обратно в машину, да и мне достанется за мое заступничество“. И я убежал с дочерью, а моя жена со всеми моими детьми и со всеми внуками погибла…»

В день расправы над рома были убиты также 1500 крымчаков из Симферополя. Еще более 10 000 евреев из этого города были убиты в последующие дни{175}.

В Нюрнберге на суде по обвинению в убийстве 90 000 человек руководитель айнзатцгруппы D Отто Олендорф попытался оправдать массовые убийства советских евреев и рома соображениями военной «безопасности», указывая на то, что задача айнзатцгрупп состояла в том, чтобы обеспечивать свободу тыла вермахта и убивать всех, кто может поставить под угрозу его безопасность. Он утверждал, что не делал различий в отношении евреев и цыган, поскольку те и другие «во всех войнах» действовали как шпионы и поэтому в совокупности должны считаться опасными элементами. Олендорф распространил подозрение в шпионаже на всех рома – «этих кочевников», хотя подавляющее большинство крымских рома на самом деле были оседлыми городскими жителями. Кроме того, истребление детей он считал «необходимым условием» для установления «прочной безопасности» на завоеванных территориях и предотвращения их мести за убитых родителей. Дети убитых родителей, продолжал Олендорф, представляли для немцев «не меньшую угрозу», чем сами родители{176}.

Когда дело дошло до массового убийства советских рома, айнзатцгруппа D фактически стала первопроходцем среди прочих айнзатцгрупп (и немецких оккупационных войск в целом): именно субкоманды Олендорфа первыми перешли к систематическому уничтожению ромского населения в целом. Радикальный подход, который Олендорф демонстрировал с осени 1941 г. (радикальный по сравнению с подходами командиров других команд), иллюстрирует неоспоримую свободу действий, которой пользовались отдельные командиры на местах. Олендорф явно поступал по собственному усмотрению, однако он не получал выговоров и не встречал препон со стороны начальства и в итоге стал самым «долговечным» из четырех командиров айнзатцгрупп. Тот факт, что позднее, весной 1942 г., интенсивность антицыганских мер в различных районах действий почти одновременно возросла – дойдя до полного уничтожения, говорит, напротив, о том, что эта всеобщая радикализация координировалась немецкими оккупационными властями более высокого уровня. В то же время именно Олендорф проложил дорогу и дал толчок полному искоренению рома на оккупированных советских территориях{177}.

Всего в ходе операций на оккупированных советских территориях было убито около 30 000 рома – половина тех, кто проживал там на момент вторжения в июне 1941 г. Только в Белоруссии было убито около 6000 рома. Хотя айнзатцгруппы не занимались систематической охотой на рома с той же интенсивностью, что и на евреев, они расстреливали их везде, где находили. Как правило, жертв казнила небольшими группами полиция безопасности, но часто перед этим их ей передавали подразделения вермахта. Кроме того, нередко командиры вермахта брали инициативу в свои руки, прямо требуя убийства рома, или подразделения вермахта сами проводили расстрелы. После многомесячного расследования преступлений Германии против Советского Союза Чрезвычайная государственная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков пришла к выводу, что физическое уничтожение советских рома по своей тотальности и преднамеренности должно ставиться в один ряд с убийствами советских евреев (хотя и масштабы этих убийств несопоставимы). Действительно, с весны 1942 г. рома, проживавшие в тыловых районах всех трех армейских групп («Север», «Центр» и «Юг») де-факто приравнивались к евреям. Как и в случае с евреями, мотивы уничтожения можно усмотреть в фатальном сочетании национал-социалистической расовой идеологии, которая проявилась не только в полном отождествлении рома с партизанами, но и в практическом уравнивании кочевых и оседлых рома, и извращенной концепции военной необходимости, в рамках которой повсюду усматривалась угроза и предполагалось, что на любые неудачи возможен только один ответ – дальнейшая радикализация. В итоге рома – равно как и евреи и психиатрические пациенты – были сочтены расово неполноценными людьми и угрозой для германских территориальных завоеваний, а в конечном итоге и общей победы в войне на Востоке{178}.

Глава 5

Политика голода в отношении городского населения Советского Союза

Возникший в годы Первой мировой войны дефицит продовольственного снабжения германского народа нацистский режим считал одной из главных причин надлома «духа 1914 года» и воображаемого «удара ножом в спину» в 1918 г. Усугубившиеся в 1940–1941 гг. проблемы с продовольствием на территориях под контролем Германии угрожали одному из обязательных условий для продолжения нового глобального конфликта. Уже 11 августа 1939 г. сам Гитлер заявил потрясенному верховному комиссару Лиги Наций в вольном городе Данциге Карлу Якобу Буркхардту: «Мне нужна Украина, чтобы никто не смог снова уморить нас голодом, как в прошлый раз». Услышав этот призыв, немецкие планировщики в течение шести месяцев с конца 1940 по июнь 1941 г. разработали концепцию, которая предусматривала изъятие существенного количества зерна на оккупированных территориях Советского Союза, что должно было обернуться потерями десятков миллионов жизней местного населения. Эта концепция, продуманная еще до разработки других видов преступной политики против советского гражданского населения вроде так называемых преступных приказов вермахта или развертывания айнзатцгрупп полиции безопасности и СД, была детищем второго лица (статс-секретаря) Рейхсминистерства продовольствия и сельского хозяйства (Reichsministerium für Ernährung und Landwirtschaft, RMEL) Герберта Бакке. Проект, сформированный в недрах RMEL, в конечном итоге сделался государственной политикой и стал проводиться в жизнь политической элитой, военным руководством и министерской бюрократией Германии{179}.

Политика голода

Предложения, касающиеся военной кампании против СССР, можно было услышать в коридорах власти уже в июле 1940 г. Статс-секретаря Бакке проинформировали о намерениях Гитлера в отношении Советского Союза не позднее 6 ноября. Официальный приказ о начале подготовки к вторжению в СССР (директива № 21 – план «Барбаросса») был подписан полтора месяца спустя, 18 декабря 1940 г. В директиве особое внимание уделялось скорейшей оккупации Донбасса, основного источника угля, а захват Москвы, «важного центра коммуникаций и военной промышленности», рассматривался как «решающий политический и экономический успех». Помимо этого, впрочем, экономические выгоды от овладения советскими территориями упоминались вскользь, а о сельскохозяйственной продукции не заходила речь вовсе{180}.

Даже подойдя вплотную к войне, несмотря на все усилия нацистского режима, Германия не достигла состояния автаркии. Из-за рубежа приходилось импортировать целых 17 % ежегодно потребляемого продовольствия. Вся континентальная Европа нуждалась в ежегодном импорте 12–13 млн тонн зерна, что эквивалентно потреблению более чем 25 млн человек. В военные годы это положение должно было только обостриться ввиду спада эффективности производства и неспособности Германии импортировать товары из Западного полушария в связи с морской блокадой со стороны Великобритании. Действительно, к концу 1940 г. дефицит зерна в континентальной Европе (значительная часть которой находилась под германской оккупацией) существенно вырос. В Бельгии, к примеру, импортировались 49 % потребляемого продовольствия, а в Норвегии – 57 %. Потому решительные меры для достижения самодостаточности Германии и оккупированных ею европейских стран приобретали в глазах германского руководства все большую насущность{181}.

Во время рождественских каникул, всего через несколько дней после появления директивы № 21, Бакке переработал годовой отчет RMEL о продовольственной ситуации в Германии. Это был уже третий вариант меморандума, так как Бакке полагал, что ни первый, ни второй, составленные в ноябре и декабре 1940 г., не отражают в полной мере «остроту продовольственной ситуации». 9 января 1941 г. он передал пересмотренный отчет на подпись своему непосредственному начальнику – рейхсминистру Рихарду Вальтеру Дарре. В тот же день Дарре, как во всякий другой год, через посредничество начальника рейхсканцелярии Ганса Генриха Ламмерса направил отчет Гитлеру. В дополнение к отчету о продовольственной ситуации за 1940/41 экономический год Бакке, без участия других чиновников министерства, составил отдельное описание перспектив на следующий, третий год войны: на основании этих соображений он и подверг свой годовой отчет ревизии. Затем Бакке представил результаты на объединенной сессии RMEL и Имперского продовольственного сословия, отвечавшего за контроль над сельским хозяйством Германии во всех аспектах, от производства до дистрибуции. Согласно Бакке, все присутствовавшие выразили полную поддержку высказанным в отчете соображениям{182}.

13 января, через четыре дня после представления ежегодного отчета RMEL о продовольственной ситуации, Бакке выступил с докладом на ту же тему вместе с Эрихом Нойманом, статс-секретарем Управления по четырехлетнему плану (Vierjahresplanbehörde, или VJPB), созданного осенью 1936 г. для подготовки немецкой экономики к войне. Их заслушал начальник Ноймана, генеральный уполномоченный по четырехлетнему плану Герман Геринг. Бакке и Нойман рекомендовали сократить в Германии рационирование мяса. Геринг утвердил заранее подготовленный Нойманом соответствующий указ, и в тот же день он был разослан всем рейхсминистрам, гауляйтерам НСДАП и другим представителям государства и партии. Ссылаясь на неурожай второго года войны и неопределенность в отношении того, как долго она продлится, указ объявлял о необходимости принятия определенных мер, включая сокращение мясного нормирования в летний период{183}.

22 января в другом месте начальник Управления по военной экономике и вооружениям (Wehrwirtschafts– und Rüstungsamt, или Wi Rü Amt) Верховного командования вермахта генерал-лейтенант Георг Томас сообщил начальнику ОКВ фельдмаршалу Вильгельму Кейтелю, что его ведомство исследует опасения, связанные с планируемыми операциями против Советского Союза. Однако именно этот пессимизм привел Томаса к пониманию того, что только более радикальный подход может позволить Германии достичь своих экономических целей. 29 января между Герингом и представителями министерств, включая Бакке и Томаса, состоялась беседа продолжительностью в два с половиной часа, посвященная восточным вопросам. Вероятно, она стала импульсом, подвигнувшим Томаса изучить другие точки зрения на гражданское экономическое планирование и ознакомиться с предложениями Бакке (если он не был знаком с ними раньше). В любом случае через день после совещания 29 января Томас смог проинформировать членов своего штаба:

У статс-секретаря Ноймана есть эксперт по России, с которым мы должны сотрудничать. Статс-секретарь Бакке якобы заявил фюреру, что оккупация Украины избавит нас от всех экономических проблем. На самом деле, однако, похоже, он сказал, что если какая-либо территория и может быть нам полезна, то только Украина. Сама по себе Украина производит излишек зерна; европейская же Россия в целом – нет.

Эти новые события нашли отражение в расчетах, сделанных Имперским продовольственным сословием в начале февраля: «По оценкам Имперского продовольственного сословия, дефицит Германии и контролируемых ею территорий составляет 5 млн тонн [зерна]. За счет 10 %-го сокращения потребления в России можно получить оттуда около 4 млн тонн». Четыре миллиона тонн в очень выгодную сторону отличались от нормального советского импорта в 1 млн тонн и даже от 2,5 млн тонн, обещанных Советским Союзом в соответствии с германо-советским торговым соглашением от 10 января 1941 г. Однако, по мнению советского руководства, достичь экспорта в 2,5 млн тонн можно было только за счет сокращения национальных зерновых резервов{184}.

Исследование, о котором Томас сказал Кейтелю в январе, было направлено ему 20 февраля; Кейтель в свою очередь представил его Гитлеру. Второй экземпляр получил Геринг. В, пожалуй, самом важном его разделе, озаглавленном «Последствия действий на Востоке для военной экономики», Томас предположил, что дефицит зерна в Германии может быть компенсирован за счет советского населения:

Даже притом, что невозможно прогнозировать, удастся ли защитить от уничтожения в значительных количествах МТС [машинно-тракторные станции] и запасы продовольствия, и пусть даже в результате войны ожидаемый урожай составит в лучшем случае 70 % от среднестатического, – необходимо учитывать, что русский человек привык приспосабливать свои потребности к недородам и что при населении в 160 млн человек даже небольшое снижение потребления на душу населения высвободит значительное количество зерна. При таких обстоятельствах можно было бы покрыть дефицит Германии на 1941 и 1942 гг.

26 февраля Томас лично представил свой документ Герингу, и тот его одобрил. Сам Геринг еще раньше заручился поддержкой Гитлера относительно того, чтобы взять на себя контроль над управлением всей экономикой на оккупированных советских территориях. Похоже, впечатленный представленным Томасом документом, Геринг сделал его ответственным за подготовку экономического управления для эксплуатации данных территорий, подчеркнув, что в этом вопросе руки у Томаса будут «полностью развязаны». Гитлер санкционировал это поручение заранее. Томас, видимо, тоже был предупрежден о нем заблаговременно, так как дать свой ответ Герингу он смог непосредственно в ходе самой встречи, сообщив, что соответствующие приготовления ведутся и что вскоре он сможет представить организационный проект{185}.

К февралю в процесс планирования был посвящен также генерал-квартирмейстер армии бригадный генерал Эдуард Вагнер, о чем свидетельствуют результаты военной игры, проведенной в том же месяце в Сен-Жермен-ан-Ле под Парижем. Документ, составленный по ее результатам, гласил: «Поставки должны быть ограничены за счет экстенсивной эксплуатации земли, реквизиции должны жестко контролироваться. Продовольственные резервы покоренной страны предпочтительно использовать не посредством беспорядочного грабежа, а путем отъема и отбора в соответствии с хорошо продуманным планом». Ссылка Вагнера на «хорошо продуманный план» указывает на его осведомленность о стратегии организации голода Бакке. Действительно, к концу февраля Бакке получил «специальную комиссию» в продовольственном секторе, о чем Томас сообщил некоторым своим военным коллегам на встрече 28 февраля. Одно из приложений к документу о февральской военной игре легло в основу «Особых указаний по снабжению, часть С», изданных 3 апреля от имени главнокомандующего армией фельдмаршала Вальтера фон Браухича и подписанных начальником Генерального штаба армии генералом Францем Гальдером. Гальдер и Вагнер обсудили результаты февральской военной игры 4 марта и появившиеся затем «Особые указания» десять дней спустя. В последних четко говорилось: «Обеспечение безопасности основных транспортных путей и использование территории для нужд войск с целью облегчения снабжения имеет решающее значение для операций. Поэтому речь идет о том, чтобы все армейские силы в тыловых районах были развернуты исключительно для выполнения этих задач»{186}.

12 марта Томас посетил Бакке и заручился его поддержкой для включения сельского хозяйства в проектируемую им экономическую организацию. Неделю спустя Геринг заявил о своем «полном согласии» с идеей организации Томаса. Исполнительная власть возлагалась на Управление военной экономики и вооружений. В командный состав организации должны были войти статс-секретарь Управления четырехлетнего плана Пауль Кёрнер, статс-секретарь Бакке, заместитель секретаря генерал-майор Герман фон Ханнекен из Имперского министерства экономики, статс-секретарь Фридрих Альперс из Имперского управления лесного хозяйства и сам Томас. 25 марта коллега Томаса по вермахту, генерал-майор люфтваффе доктор Вильгельм Шуберт, принял на себя руководство организацией, которая получила временное название «Штаб планирования "Ольденбург"», но позже превратилась в Экономический штаб «Восток» (Wirtschaftsstab Ost, или Wi Stab Ost){187}.

Три дня спустя, 28 марта, штабная служба руководителя сельского хозяйства рейха завершила исследование под названием «Производство и потребление продуктов питания и кормов в СССР». В нем содержался вывод, что в случае сокращения потребления продуктов питания в СССР с 250 до 220 кг на душу населения в год, то есть на 12 %, можно было бы получить излишки зерна в размере 8,7 млн тонн. Это исследование, несомненно, отражало ограниченную, но явную радикализацию продовольственной политики Германии по отношению к советским территориям. 10 %-ное сокращение советского потребления, предложенное Имперским продовольственным сословием в начале февраля, теперь доводилось до 12 %. Как и Министерство продовольствия и сельского хозяйства и продовольственное сословие, штабное управление руководителя сельского хозяйства на этом этапе планирования явно действовало под эгидой Бакке. Рихард Вальтер Дарре, номинальный руководитель всех трех организаций и начальник Бакке, ничего не знал о планировании, о чем свидетельствует ряд писем, которыми обменялись Бакке, Дарре и Геринг после начала военной кампании{188}.

Еще одна встреча между Томасом и Бакке, на которой присутствовали, в частности, Шуберт, Ханнекен, начальник отдела Министерства продовольствия доктор Ханс-Йоахим Рике и министерский советник доктор Фридрих Грамш из Управления четырехлетнего плана, состоялась 31 марта. На следующий день Кёрнер в ходе совместного обеда с рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером смог обсудить с ним планирование голода, в организации которого Кёрнер принимал самое активное участие. 12 апреля Кёрнер подписал «секретный указ», наделявший Бакке дополнительными полномочиями. Эти полномочия касались выполнения «особого задания» относительно плана «Барбаросса», которое Гитлер поручил Герингу. Задание, вытекающее из этого разрешения, и все связанные с ним организационные приготовления «по приказу фюрера» следовало сохранять в строгой секретности при любых обстоятельствах. Обход номинального начальника Бакке Дарре и назначение Бакке ответственным за выполнение этих задач способствовали радикализации продовольственной политики в отношении советского гражданского населения{189}.

Последствия предложений, разработанных в течение нескольких предыдущих месяцев, были совершенно ясно изложены 2 мая на важнейшей встрече Томаса, Шуберта и статс-секретарей различных министерств, участвовавших в экономическом планировании плана «Барбаросса». По всей вероятности, эта встреча представляла собой официальное заседание исполнительного органа Wi Stab Ost – Экономического штаба планирования «Восток» (Wirtschaftsführungsstab Ost, или Wi Fü Stab Ost). Результаты обсуждения были зафиксированы в меморандуме:

1. Продолжить ведение войны на третий год можно только в том случае, если вермахт будет получать все продовольственные ресурсы в самой России.

2. Как следствие, если изымать все необходимое для немецкой армии, десятки миллионов людей, несомненно, умрут от голода.

Участники встречи поразительно точно оценили количество человеческих жертв немецкой продовольственной политики на оккупированных территориях Советского Союза, заявив, что десятки миллионов людей погибнут и что голод в таких огромных масштабах неизбежен, если Германия выиграет войну{190}. Планировщики предполагали, что на третий год войны (то есть с сентября 1941 по август 1942 г.) излишек продовольствия на оккупированном Востоке будет использован в первую очередь для пропитания вооруженных сил Германии, и прежде всего тех 3 млн солдат, которые служили на Восточном фронте. Таким образом, вермахт стал бы главным бенефициаром политики голода. Устранение необходимости снабжать 3 млн человек повышенными пайками непосредственно из рейха значительно облегчило бы нагрузку на транспортные пути между Германией и советскими территориями на (предполагаемое) время войны на Востоке, а также на запасы продовольствия в Германии и оккупированной Европе в целом, тем самым одновременно укрепив тыл и экономический потенциал Германии в целом вести планировавшуюся войну на истощение против англосаксонских держав. По мнению разработчиков этой безжалостной по отношению к оккупированному Востоку политики, важность ее для рейха нельзя было переоценить. Три дня спустя, 5 мая, в записках о вопросах, требовавших одобрения Гитлера или Геринга, Томас подчеркнул настоятельную необходимость обеспечения боевых войск, сельскохозяйственного освоения советских территорий и укрепления транспортной системы. Все эти задачи были неотъемлемыми компонентами политики голода{191}.

Не позднее начала мая даже среди тех, кто не был непосредственно вовлечен в планирование, распространились слухи о том, что Гитлер принял решение о том, чтобы в ходе предстоящих военных действий уничтожить советские города. Австрийский военный дипломат бригадир Эдмунд Глайзе фон Хорстенау 5 мая записал сведения, полученные на встрече с бригадефюрером СС доктором Вальтером Шталекером: «В России все города и объекты, имеющие культурное значение, включая Кремль, должны быть стерты с лица земли; Россия должна быть низведена до уровня нации крестьян, с которого нет возврата». Шталекер, назначенный начальником айнзатцгруппы А, которой следовало действовать против Советского Союза, должен был быть хорошо информирован. В тот же день, когда Глайзе разговаривал со Шталекером, Бакке выступил с докладом на собрании ведущих представителей нацистской партии – рейхсляйтеров и гауляйтеров, после чего рейхсминистр народного просвещения и пропаганды доктор Йозеф Геббельс записал в дневнике: «Был бы только в этом году хороший урожай. А потом мы набьем закрома на востоке». За пять дней до этого, 30 апреля, Бакке доложил Геббельсу, что со 2 июня недельный мясной паек в Германии будет сокращен на 100 г. Геббельс показал, что верит в Бакке, записав в своем дневнике: «Бакке руководит своим ведомством, надо сказать, мастерски. Он делает все, что только возможно». Через два дня после доклада перед рейхсляйтерами и гауляйтерами, 7 мая, Бакке встретился с Альфредом Розенбергом, который позднее был назначен главой будущей гражданской администрации на оккупированных советских территориях. Тот в свою очередь через день встретился со статс-секретарем Кёрнером. Письмо начальника Wi Stab Ost Шуберта его начальнику из Wi Fü Stab Ost Томасу о состоявшейся 12 мая беседе Шуберта с генеральным квартирмейстером армии Вагнером показывает, что они прямо обсуждали политику голода. Шуберт и Вагнер согласились с «феноменальной важностью района развертывания операций» для их экономической работы и с тем, что к этой работе необходимо приступить сразу же после начала военной кампании. Тот факт, что просьба Шуберта о предоставлении офиса рядом с офисом Вагнера была удовлетворена немедленно, свидетельствует о тесных рабочих отношениях между их организациями{192}.

Связь между различными ведомствами, участвовавшими в разработке политики голода, закреплялась и на более низком уровне. 14 мая, через два дня после встречи Шуберта и Вагнера, в Берлине состоялась беседа между руководителем отдела доктором Юлиусом Клауссеном из RMEL и неким чиновником из Wi Rü Amt. Клауссен описал продовольственную ситуацию как «напряженную и сложную». Сокращение нормирования мяса, запланированное на начало июня, должно было ударить не только по обычным потребителям, но и по всем другим слоям немецкого населения, включая солдат, причем 3 млн из них 22 июня должны были быть переброшены в Советский Союз. В случае затягивания войны RMEL предусмотрел также сокращение нормирования жира с 270 до 200 г (почти на 26 %). Поскольку почти все европейские страны испытывали значительный дефицит зерна, большинство территорий, находящихся под немецкой оккупацией, должны были снабжаться из Германии. Одним из европейских государств, которое могло бы оказать большую помощь в плане поставок продовольствия, продолжал Клауссен, был Советский Союз, а точнее Украина, «житница России [sic]». По словам Клауссена, Украина производила 40 млн тонн зерна в год, что составляло 40 % от всего советского урожая в 100 млн тонн. Германия же, без учета недавно присоединенных польских территорий, в предыдущем году произвела 23,5 млн тонн. Затем Клауссен заявил, что украинское население может обойтись 10–15 млн тонн зерна, так что Украина представляет собой огромную территорию зернового излишка. Ему не нужно было объяснять, что произойдет с оставшимися 25–30 млн тонн, произведенными на Украине{193}.

Украина давала 40 % зерна Советского Союза, но ее население составляло лишь около пятой части его населения; другими словами, эта территория снабжала другие части Советского Союза. Таким образом, немцы собирались вывозить зерно, предназначавшееся для советских граждан, а не для экспорта. Оно не являлось излишком, как утверждал Клауссен: оно было необходимо для того, чтобы кормить советское население. Ежегодный объем изъятий в 25–30 млн тонн зерна в год является, по-видимому, максимальным из тех, что назывались участниками этих приготовлений, и существенно превосходит ранее называвшиеся цифры в 4 и 8,7 млн тонн, согласно расчетам Имперского продовольственного сословия и штабного управления рейхсбауэрнфюрера соответственно. По общему признанию, экономические планировщики нечасто ставили столь высокую планку; это означает, что даже при их заведомо раздутом представлении о пределах возможного коллеги Клауссена понимали, что такого рода прогнозы совершенно нереальны. На этом этапе планирования называвшаяся цифра составляла чаще всего около трети от той, которую привел Клауссен{194}.

В письме от 14 мая Бакке напомнил начальнику ОКВ Кейтелю о важности для экономики «полного снабжения армии с оккупированных территорий» и добавил, что будет «чрезвычайно признателен» за возможность как можно скорее лично обсудить с Кейтелем «очень важный» для продовольственного сектора вопрос: «Это касается достижения баланса в снабжении войск». Всего через пять дней Кейтель издал особые указания к директиве № 21 (план «Барбаросса»), в которых сообщалось: «Исключительные условия в районе осуществления плана "Барбаросса" требуют всесторонней и тщательной эксплуатации земель для снабжения войск, особенно в продовольственной сфере. Войска должны осознать, что любое сокращение поставок, особенно продовольствия, увеличивает продолжительность военных операций»{195}.

23 мая были опубликованы печально известные «Руководящие принципы экономической политики» организации «Восток», подготовленные сельскохозяйственной секцией Экономического штаба «Восток». Кому именно принадлежит их авторство, неизвестно. Ответственным за сельскохозяйственный отдел Экономического штаба «Восток» был доктор Ханс-Йоахим Рике, начальник отдела RMEL и правая рука Бакке. Директивы содержали не только наиболее открытое из известных разъяснение политики голода, но и план беспрецедентной для современной истории программы массовых убийств:

Поскольку Германии и Европе при любых обстоятельствах требуются излишки [зерна], потребление [в Советском Союзе] должно быть сокращено пропорциональным образом. […] В отличие от территорий, оккупированных к настоящему времени, это сокращение действительно можно осуществить, поскольку основная производящая территория в географическом смысле четко отделена от основной потребляющей. […] Производящие территории расположены на территории Черноземья (то есть на юге и юго-востоке) и на Кавказе. Потребляющие территории расположены преимущественно в лесной зоне севера (подзолистые почвы). Таким образом, занятие черноземных территорий должно любой ценой сделать доступными для нас более или менее крупные излишки на этих территориях. Следствием этого является прекращение снабжения всей лесной зоны, включая важные промышленные центры Москву и Петербург. […] Население этих территорий, в особенности население городов, будет вынуждено столкнуться с самым страшным голодом. […] Многие десятки миллионов людей на этой территории окажутся лишними и будут вынуждены умереть или переселиться в Сибирь. Попытки спасти местное население от голодной смерти путем поставок излишков из черноземной зоны могут быть предприняты только за счет обеспечения Европы. Они не дадут Германии возможности продержаться до конца войны; они лишат Германию и Европу возможности сопротивляться блокаде. В этом отношении должна царить абсолютная ясность.

Участники совещания 2 мая установили, что в случае победы Германии в войне смерть от голода десятков миллионов советских людей неизбежна, а вот автор(ы) директивы от 23 мая предложил(и) активно использовать лишение доступа к продовольствию в качестве средства ведения войны, описав, как именно можно вызвать этот «самый страшный голод». Среди прочего директивы подтвердили достоверность циркулировавших с начала мая слухов о том, что российские города будут уничтожены, а их жители вымрут от голода. Кроме того, теперь у них была прямая санкция Гитлера и остального немецкого руководства: стратегия получила «одобрение высшего руководства»{196}.

Папку для районных руководителей сельского хозяйства Бакке 1 июня сопроводил своими «Двенадцатью заповедями». Одиннадцатая заповедь напоминала о намерении уморить голодом значительную часть советского населения: «Русский уже веками терпит нищету, голод и нужду. Его желудок эластичен, поэтому в сторону ложное сочувствие. Не пытайтесь измерять русский образ жизни, пользуясь немецкими мерками». Эти слова очень близки выражениям, которые Томас использовал в своем исследовании в феврале 1941 г. Это не должно удивлять, особенно в свете тесного сотрудничества между двумя чиновниками на этапе планирования и единства их мнений, высказанных в начале мая. Действительно, Томас был главным проповедником стратегии голода наряду с Бакке{197}.

В начале июня в Германии вступило в силу объявленное в январе сокращение мясных норм. Чуть больше недели спустя, 10 июня, Бакке посетил рейхсфюрера СС Гиммлера, чтобы обсудить вопросы организации сельского хозяйства на советских территориях. Согласно данным после войны показаниям генерал-майора СС Эриха фон дем Баха-Зелевски, назначенного высшим руководителем СС и полиции в Центральной России, они могли обсуждать политику голода. Во всяком случае, Гиммлеру стало о ней известно не позднее этого времени; об этом свидетельствуют его слова, произнесенные на собрании дюжины высших руководителей СС, которых он принимал в своем вестфальском замке Вевельсбург с 12 по 15 июня. Присутствовавший там фон дем Бах-Зелевски вспоминал, как Гиммлер сказал, что «целью русской кампании» было «сокращение славянского населения на 30 миллионов человек». Совпадение или нет, но именно на 30 млн человек выросло советское население, причем исключительно городское, за период с начала Первой мировой войны в 1914 г. до начала Второй мировой в 1939 г. Мы можем вспомнить, что, согласно директивам по экономической политике от 23 мая, «особенно городское население» должно было «столкнуться с самым страшным голодом». Упоминания о смерти от голода «десятков миллионов» на заседании 2 мая и «многих десятков миллионов» – в «Руководящих принципах экономической политики» от 23 мая были конкретизированы не позднее середины июня. Планы Германии предусматривали убийство 30 млн советских граждан{198}.

Прямое указание на уничтожение славянского населения в ходе кампании против СССР показывает, что, хотя в основе предложений уморить голодом миллионы советских граждан лежали экономические мотивы, именно расовые соображения определяли дискурс, когда речь шла о том, что именно считалось возможным, а что нет. Вряд ли можно представить, что политика голода была бы принята среди военной и политической элиты Германии столь же единодушно, если бы она была направлена, например, против жителей Франции или Норвегии. Таким образом, идеология расового превосходства стала средством отсортировки «лишних» людей. Именно соображения расового характера убедили немецкое руководство в том, что Советское государство, по словам Йозефа Геббельса, «развалится как карточный домик» и что этот развал можно ускорить за счет массовых убийств «жидобольшевистской» интеллигенции, которая, как считалось, являлась ядром советской власти и опорой Советского Союза, скреплявшей его с помощью террора. Стремительный распад советских государственных структур, в свою очередь, должен был ускорить окончание войны, что позволило бы Германии заняться решением сложных проблем продовольственного снабжения и транспорта. Таким образом, в основе решений режима лежало сочетание идеологических представлений об устройстве советской власти и расчетов на разграбление советского урожая в краткосрочной перспективе{199}.

Согласно послевоенным показаниям высшего руководителя СС и полиции на юге России генерал-лейтенанта СС Фридриха Еккельна, именно Баху-Зелевски как высшему руководителю СС и полиции в Центральной России Гиммлер поручил «уничтожить 20 миллионов советских граждан» в Белоруссии и на территориях к востоку от нее, о чем сам Бах-Зелевски в своих нюрнбергских показаниях не упоминал. Эту версию подтверждает комментарий начальника передового отряда «Москва» айнзатцгруппы B доктора Франца Альфреда Зикса, сделанный во время посещения штаба группы армий «Центр» в июле 1941 г.:

Гитлер намерен расширить восточную границу рейха до линии Баку – Сталинград – Москва – Ленинград. К востоку от этой линии до Урала возникнет «огненная полоса», на которой будет уничтожено все живое. Предполагается уничтожить с помощью голода около 30 млн русских, проживающих на этой полосе, изъяв все продукты питания с этой огромной территории. Всем участникам этой операции под страхом смерти запрещается давать русскому даже кусок хлеба. Крупные города от Ленинграда до Москвы должны быть стерты с лица земли; за осуществление этих мер будет отвечать командующий СС фон дем Бах-Зелевски.

Очевидно, что СС стремились играть центральную роль в осуществлении политики голода{200}.

16 июня, менее чем за неделю до начала военных действий против Советского Союза, от имени Геринга были изданы «Директивы по экономическому руководству во вновь оккупированных восточных областях». Эти инструкции, известные благодаря цвету переплета в качестве «Зеленой папки», представляли собой официальное руководство по управлению экономикой для оккупационных войск. Прежде всего, они должны были направлять действия тех, кто занимал высшие руководящие и командные должности вплоть до дивизионного уровня. Первый тираж в 1000 экземпляров был выпущен в июне; затем, в июле, был издан второй тираж в 2000 экземпляров. В преамбуле к директивам начальник ОКВ Кейтель отмечал, что для продолжения войны исключительно важно, чтобы экономическая эксплуатация советских территорий была реализована «немедленно и в максимально возможной степени». Далее в самой «Зеленой папке» сообщалось, что первоочередной задачей в вопросах продовольствия и сельского хозяйства является скорейшее полное обеспечение немецких войск пропитанием с оккупированной территории, чтобы облегчить продовольственную ситуацию в Европе и разгрузить транспортные пути. Отток важнейших продуктов питания – масличных культур и зерна – с южных территорий в дефицитные в сельскохозяйственном отношении области Центральной и Северной России следовало пресекать беспощадно{201}.

Эти инструкции содержали явное одобрение стратегии, изложенной в «Руководящих принципах экономической политики» от 23 мая. Поэтому неудивительно, что в «Зеленой папке» обращение с населением Ленинграда, Москвы и земель к востоку от них характеризовалось как «сложная проблема», поскольку города-миллионники в значительной степени зависели от продовольственных поставок. В директивах от 23 мая уже было ясно, что за судьба уготована жителям этих городов. «Зеленая папка» была составлена полковником Хансом Нагелем из Wi Rü Amt, посредником между Томасом и Герингом, и одобрена штабом Альфреда Розенберга. Ее содержание подтверждает, что государственная политика организации массового голода была доведена в письменной форме до сведения армии вплоть до дивизионного уровня. Возможно, далее соответствующие инструкции передавались по цепочке командования в устной форме, как это было в случае с айнзатцгруппами в отношении расстрелов советских евреев{202}.

За два дня до начала военной кампании Розенберг произнес речь, в которой одобрил политику голода:

Обеспечение продовольствием германского народа в течение этих лет, несомненно, будет занимать первые строчки списка германских требований на Востоке, так что южным областям и Северному Кавказу предстоит стать компенсационным ресурсом в деле обеспечения продовольствием германского народа. Мы не берем на себя никакого обязательства относительно того, чтобы кормить русский народ продуктами из этих областей изобилия. Мы знаем, что это является жестокой необходимостью, которая выходит за пределы всяких чувств. Несомненно, необходимо будет провести очень большую эвакуацию, и русских ждут очень тяжелые годы{203}.

К тому времени, когда 22 июня 1941 г. войска вермахта пересекли границу, ведущие военные и политические институты Германии либо внесли свой вклад в разработку стратегии голода, либо прямо заявили о ее одобрении. Она стала государственной политикой.

Во властных коридорах не было предпринято серьезных попыток критического анализа экономических последствий вторжения и оккупации европейской части СССР или, что очень важно, создания альтернативных сценариев на случай, если военная кампания – а вместе с ней и программа экономической эксплуатации – пойдет не по плану. Дело не только в уверенности в победе, но и в самом складе ума Гитлера и его окружения: потенциальные трудности предполагалось преодолевать в рабочем порядке, особенно в случае с Советским Союзом, где идеологические мотивы сочетались с тем, что считалось стратегической и экономической необходимостью. Поскольку поражения допускать было нельзя, штабы, занимавшиеся планированием, просто обязаны были найти для данной проблемы решение – какое угодно. Такого рода напористость фактически устранила в среде экономических планировщиков любую потенциальную неопределенность и помогла им проложить путь к принятию и продвижению концепции организации голодной смерти миллионов советских граждан ради выгоды сельского хозяйства, притом что эта концепция никоим образом не основывалась на экономической определенности{204}.

В своих показаниях в Нюрнберге, упомянув об уничтожении 30 млн человек славянского населения, Бах-Зелевски сказал: «Я полагаю, что эти методы действительно привели бы к уничтожению 30 миллионов человек, если бы они были проведены в жизнь должным образом и если бы внешние обстоятельства не изменили полностью ситуацию». Консультант по вопросам Востока в Управлении четырехлетнего плана, второй лейтенант доктор Фридрих Рихтер, придерживался того же мнения. В письме с фронта, написанном весной 1943 г., он прокомментировал некоторые из причин вторжения в Советский Союз двумя годами ранее следующим образом:

В связи с изолированным положением Европы экономические интересы и затруднительная ситуация, когда из нашей собственной сферы влияния приходилось получать еще больше зерна, масличных культур и нефти, вынудили многих обосновывать кампанию экономически, хотя эксперты с самого начала указывали, что Россия уже в мирное время могла выполнить требования германского договора только с огромными издержками для себя самой, особенно после нарушения транспортных путей и экономического цикла. [Старший советник правительства доктор Отто] Доннер и мой департамент также указывали тогда на это ожидаемое ухудшение. Из этой ситуации развился тезис Бакке, [согласно которому] области запада и юга России, как основные производители, должны быть отделены от потребляющих территорий в Центральной России и вновь включены в европейскую зону поставок; эта возможность реальна, если в военном отношении удастся удерживать русских из Центральной России вдали от их полей на протяжении длительного периода времени и в том случае, если нам удастся подчинить себе жителей оккупированной территории{205}.

В действительности к середине июля 1941 г. продвижение Германии, вопреки ожиданиям, застопорилось, окружение советских войск не достигло запланированных масштабов, Советский Союз не распался, а Красная армия осталась стойкой и боеспособной. Другими словами, блицкриг провалился. Уже через несколько недель и месяцев после начала вторжения стало ясно, что немцам не удастся окружить целые регионы, перекрыв назначенной группе жертв, жителям «дефицитных территорий» (с точки зрения сельского хозяйства) Центральной и Северной России, доступ к продовольствию в тех масштабах и в те сроки, которые считались необходимыми для обеспечения Третьего рейха и оккупированной Европы в 1941–1942 гг. Другими словами, поскольку военная кампания пошла не по плану, национал-социалистическая политика голода не могла быть реализована так, как было задумано{206}.

Тем не менее задача устранения конкурентов в борьбе за продукты питания сохранилась и фактически стала еще более актуальной в связи с критическим характером, который приняла война для Германии. Оккупационные власти на местах понимали, какого именно обращения с местным населением от них ожидали наверху. В своей речи, произнесенной в 1942 г., полномочный представитель по размещению рабочей силы Фриц Заукель вспоминал, что во время визита на Украину поздней осенью 1941 г. все местные немецкие власти были убеждены, что зимой 1941–1942 гг. «по меньшей мере от 10 до 20 млн этих людей просто умрут от голода». Во время одной беседы в Берлине в конце ноября 1941 г. Геринг сказал министру иностранных дел Италии графу Галеаццо Чиано, что от 20 до 30 млн жителей Советского Союза «умрут от голода в этом году». Геринг добавил, что, возможно, это и к лучшему, «потому что некоторые народы должны быть уничтожены». Для Геринга смерть десятков миллионов славян была приятным побочным эффектом, обеспечивавшим вермахту и немецкому тылу возможность наесться досыта{207}.

Приспосабливаясь к новой военно-стратегической ситуации, руководство рейха в конце июля 1941 г. изменило свою продовольственную политику: вместо оцепления огромных взаимосвязанных областей следовало изолировать в лагерях отдельные группы людей и систематически опустошать менее крупные территории. Теперь немецкие оккупанты выбирали группы жертв, к которым у них был свободный доступ. Таким образом, в конечном итоге именно советские военнопленные оказались самой большой группой жертв обновленной политики голода. В действительности после европейских евреев пленные красноармейцы составили самую большую группу жертв национал-социалистической политики уничтожения. К обращению с ними и их судьбе мы обратимся в следующей главе. Среди советских гражданских лиц от последствий политики преднамеренного голода страдало в основном городское население. Большинство советских евреев – почти 85 % – проживали в городах и поселках. И немецкие ведомства были хорошо осведомлены об этом факте. Геттоизация тех советских евреев, которые не были расстреляны немцами, в отдельных случаях способствовала их голодной смерти. Например, так было в белорусском городе Витебске. Однако при формировании германской политики в отношении советских евреев бóльшую роль сыграли соображения безопасности и в особенности идеологические мотивы; большинство жертв погибли от пуль, а не от голода. Хотя Ленинград устоял в кольце осады, не был покорен и не был разрушен до основания (согласно довоенным планам), не менее 1 млн мирных жителей умерли в нем от голода во время почти 900-дневной блокады. Крупные города, все-таки захваченные и оккупированные немецкими войсками, такие как украинские Киев и Харьков, тоже понесли ужасающие человеческие потери{208}.

Ленинград

В результате приостановки наступления вермахта к середине июля 1941 г. была произведена переоценка оперативных военных целей Германии. Поддержку получили доводы в пользу концентрации имеющихся сил и сокращения масштабов первоначальных планов. Это решение в конечном счете привело к тому, что немецкое политическое и военное руководство вместо первоначального плана захватить и сровнять Ленинград с землей остановилось на его окружении и блокаде. Таким образом, военные соображения – сберечь войска – соединились здесь с экономическими целями обновленной политики голода. Для жителей Ленинграда этот модифицированный подход предполагал смерть от голода непосредственно в городе вместо изгнания и постепенного вымирания в его окрестностях, лишенных каких-либо продуктов питания{209}.

Уже 8 июля начальник Генерального штаба сухопутных войск Франц Гальдер отметил изменение подхода, записав в своем военном дневнике: «Фюрер твердо решил, что Москва и Ленинград должны быть сровнены с землей, чтобы там не осталось людей, которых нам пришлось бы кормить зимой. Города должны быть уничтожены люфтваффе. Танки для этой цели использовать не следует». Хотя обновленные планы, как и довоенные, предполагали разрушение Ленинграда, теперь его следовало проводить из-за пределов города, без применения танков и наземных войск. Причина такого подхода Гитлера поразительна: по его мнению, уничтожить Ленинград и его жителей следовало не из-за промышленного потенциала города или его символического статуса колыбели Октябрьской революции 1917 г., но ввиду германской продовольственной политики. Однако, как оказалось, 1-й воздушный флот, приписанный к группе армий «Север», был слишком слаб, чтобы воплотить это намерение в жизнь. Вместо этого немецкое руководство решило заключить город в кольцо осады и морить его голодом{210}.

28 августа 1941 г., за несколько дней до начала наступления на Ленинград, Верховное командование сухопутных войск отдало приказ группе армий «Север» «окружить [город] кольцом [блокады], которое следует придвинуть как можно ближе к городу, что позволит сохранить живую силу». Тот факт, что группа армий «Север» должна была затем передать свои бронетанковые соединения и авиационные корпуса группе армий «Центр», ясно показывает, что окружение Ленинграда задумывалось не как временная мера или прелюдия к захвату и оккупации города, а как самостоятельная цель в рамках курса на истребление его жителей. Ленинград должен был стать не более чем побочным эпизодом военной кампании, но он останется сценой огромных человеческих страданий на протяжении следующих 900 дней{211}.

Гитлер был не единственным из тех, в чьи планы не входило кормить жителей Ленинграда. 9 сентября генерал-квартирмейстер армии Вагнер писал своей жене: «Пока что Петербургу [sic] придется попотеть; ну а что еще, спрашивается, нам делать с городом в 3½ миллиона человек, который полностью зависит от нашего мешка с зерном? Здесь нет места сентиментальности». В рамках этой логики он отверг всякую подготовку к организации пропитания для гражданского населения: «Лучше пусть у наших солдат будет что поесть, а русские голодают». 18 сентября группа армий «Север» сообщила 18-й армии, что необходимости проводить какие-либо мероприятия для обеспечения населения Ленинграда продовольствием нет. О том, что такой образ мышления разделялся и полевыми командирами и не ограничивался Ленинградом, а относился скорее к советским городам в целом, свидетельствует приказ, изданный 20 ноября генерал-лейтенантом Эрихом фон Манштейном, командующим 11-й армией на самом южном участке фронта: «Продовольственная ситуация на фронте требует, чтобы войска по возможности жили на подножном корму. […] Особенно в городах противника значительная часть населения будет вынуждена голодать»{212}.

19 сентября Геббельс записал в своем дневнике: «Сейчас в Петербурге разыгрывается городская драма, подобной которой история еще не видела. Последствия осады станут видны всему миру только тогда, когда Ленинград падет». 7 октября начальник оперативного штаба ОКВ Альфред Йодль передал главнокомандующему сухопутными войсками Вальтеру фон Браухичу недвусмысленный приказ: «Фюрер снова решил, что капитуляция Ленинграда или, позднее, Москвы не будет принята, даже если ее предложит противник. […] Ни один немецкий солдат, следовательно, не должен вступать в эти города». Это решение не имело военных резонов и поэтому не может быть объяснено с точки зрения ситуации на Ленинградском фронте осенью 1941 г. Скорее оно было напрямую связано с решением Гитлера полностью уничтожить город, а вместе с ним и его жителей{213}.

После того как 8 сентября 1941 г. вермахт замкнул кольцо блокады вокруг Ленинграда, единственный путь к осажденному городу лежал через Ладожское озеро, самое крупное озеро Европы. Однако в первые недели блокады Советский Союз не располагал ни достаточными транспортными мощностями, ни необходимыми логистическими средствами, чтобы организовать доставку продуктов питания, необходимых жителям Ленинграда, через Ладогу. Так, с сентября до середины ноября в город ежедневно поступало только по 172 т продовольствия, притом что ежедневные продовольственные потребности Ленинграда составляли 2000 т. В зимний период единственным путем доставки продовольствия в город был лед, покрывавший Ладожское озеро с декабря по апрель. Приток продовольствия по этой Дороге жизни спас от голодной смерти многих жителей, но его было недостаточно, чтобы накормить зимой 1941/42 г. всех жителей города{214}.

Зимние месяцы 1941/42 г. были для жителей Ленинграда самыми тяжелыми за всю блокаду. В этот период в городе практически исчезли собаки и кошки. Некоторые горожане не видели иного выхода, кроме как убить и съесть своих любимых питомцев. Другие не ограничивались поеданием мертвых животных: в декабре 1941 г. к уголовной ответственности за каннибализм или продажу человеческой плоти были привлечены 26 человек. В январе 1942 г. это число выросло до 366 человек, а в первой половине февраля – до 494 человек. Всего за время блокады за это преступление было привлечено к ответственности около 1500 человек. Эти цифры тем не менее трудно интерпретировать, поскольку речь идет только о тех случаях, которые были раскрыты. С другой стороны, в большинстве случаев на мясо разделывались трупы уже умерших людей. О чем точно говорят эти цифры, так это об отчаянии жителей Ленинграда{215}.

Шестнадцатилетний Юра Рябинкин, живший в осажденном городе с матерью Антониной и младшей сестрой Ирой, 9 декабря 1941 г. записал в своем дневнике:

Ел кота, воровал ложкой из котелков Анфисы Николаевны, утаскивал лишнюю кроху у мамы и Иры, обманывал порой их, замерзал в бесконечных очередях, ругался и дрался у дверей магазинов, чтобы протиснуться и купить 100 г масла… Я зарастал грязью, разводил кучу вшей, из-за истощения у меня не хватало сил, просто чтоб встать со стула, – это была для меня такая огромная тяжесть!

Непрерывная бомбежка и обстрелы, дежурства на крыше в школе, споры и сцены дома с дележом продуктов… Я осознал цену хлебной крошки, которые собирал пальцем со стола, и я понял, хотя, быть может, и не до конца, свой грубый эгоистичный характер. «Горбатого одна могила исправит», – говорит пословица. Неужели я не исправлю своего характера?

По необычайно откровенным записям за декабрь 1941 г. видно, какой душераздирающей была для Юры борьба между голодом и совестью. На следующий день он записал:

Правильно говорят: «Что не убивает, делает нас сильнее», «Весь характер человека проявляется полностью лишь в беде». Таков и я. Несчастья не закалили, а только ослабили меня, а сам характер у меня оказался эгоистичным. Но я чувствую, что сломать мне сейчас свой характер не под силу. Только бы начать! Завтра, если все будет, как сегодня утром, я должен был бы принести все пряники домой, но ведь не утерплю и хотя бы четверть пряника да съем. Вот в чем проявляется мой эгоизм. Однако попробую принести все. Все! Все! Все!!! Все!!! Ладно, пусть уж даже если кончится все голодной смертью, опухолью, водянкой, но хоть будет у меня мысль, что я поступил честно, что у меня есть воля. Завтра я должен показать себе эту волю. Не взять ни кусочка из того, что я куплю! Ни кусочка! […] Все горько, все уныло, голодно, холодно стало на этом свете. Все мысли стремятся к одной только еде, да еще к теплу. На улице мороз – 20–25 градусов. В комнате, хотя и топилась печка, холод такой, что у меня замерзли ноги и по спине бегает дрожь. И ведь дай мне только съесть буханку хлеба!.. Я оживу, я засмеюсь, я песни запою, я… да что говорить…

Свою запись от 10 декабря он закончил провидческими словами: «Страницы моего дневника подходят к концу. Кажется, что сам дневник определяет мне время, когда его вести…» Тайком украв хлеб и сладости из пайка, предназначенного для матери и сестры, 15 декабря Юра написал:

Я скатился в пропасть – сплошное безволие, полнейшее отсутствие совести, бесчестье и позор. Я недостойный сын своей матери и недостойный брат своей сестры. Я эгоист, человек, в тяжкую минуту забывающий всех своих близких и родных. И в то же время, когда я делаю так, мама выбивается из сил. С опухшими ногами, с больным сердцем, в легкой обуви по морозу, без кусочка хлеба за день она бегает по учреждениям, из последних сил пытается вырвать нас отсюда. Я потерял веру в эвакуацию. Она исчезла для меня. Весь мир для меня заменился едой. Все остальное создано для еды, для ее добывания, получения…

Я погиб как человек. Жизнь для меня кончена. То, что предстоит мне впереди, то не жизнь, я хотел бы сейчас две вещи: умереть самому, сейчас, а этот дневник пусть прочла бы мама. Пусть она прокляла бы меня, грязное, бесчувственное и лицемерное животное, пусть бы отреклась от меня – я слишком низко пал, слишком… […]

Такая тоска, совестно, жалко смотреть на Иру…

Неужели я покончу с собой, неужели?

Есть! Еды!

Последняя запись в дневнике Юры датирована 6 января 1942 г.:

Я совсем почти не могу ни ходить, ни работать. Почти полное отсутствие сил. Мама тоже еле ходит – я уж себе даже представить этого не могу, как она ходит. Теперь она часто меня бьет, ругает, кричит, с ней происходят бурные нервные припадки, она не может вынести моего никудышного вида – вида слабого от недостатка сил, голодающего, измученного человека, который еле передвигается с места на место, мешает и «притворяется» больным и бессильным. Но я ведь не симулирую свое бессилие. Нет! Это не притворство, силы из меня уходят, уходят, уплывают… А время тянется, тянется, и длинно, долго!.. О господи, что со мной происходит?

Матери Юры в конце концов удалось получить места для эвакуации всей семьи, но, когда пришло время уезжать, она обнаружила, что у нее нет сил снести сына по лестнице. Столкнувшись с мучительным выбором: остаться с Юрой и ждать почти верной смерти или попытаться спасти хотя бы дочь, она выбрала последнее. Оставив Юру лежать на диване, мать и дочь отправились в путь, ведя за собой сани, нагруженные предметами первой необходимости и серебряными столовыми приборами. С весны 1942 г. продовольственная ситуация в Ленинграде постепенно улучшалась, но для Юры, который умер в том году, было уже слишком поздно. Его мать, спасшись из блокады, умерла в эвакуации, на скамейке вокзала в Вологде. Войну пережила только Ира. Блокада Ленинграда была снята только 27 января 1944 г. К тому времени в осаде от голода умерли от 1 до 1,3 млн человек{216}.

Получившая широкую огласку судьба Ленинграда и огромные страдания его жителей, возможно, затмили тяготы жителей других городов, вроде Пушкина и Павловска, которые оказались под контролем германских войск. Немецкие части захватили и оккупировали эти пригороды в октябре 1941 г., и их жители почти сразу же столкнулись с угрозой массового голода. В городе Пушкине 50-й армейский корпус в начале октября уведомил 18-ю армию, что «20 000 человек, в большинстве своем заводские рабочие, остались без пищи. Ожидается голод». Квартирмейстер 18-й армии в ответ сообщил, что «о снабжении гражданского населения продовольствием за счет войск не может быть и речи». Такое отношение к гражданскому населению полностью отражало подход всего командования группы армий «Север». В конце октября 16-я армия сообщила 28-му корпусу, что о том, чтобы кормить гражданское население в зоне ее действий, не может быть и речи; вместо этого было приказано образовать за линией фронта зоны для эвакуации, а мирных жителей направить в трудовые лагеря. Это, конечно, ничем не помогло голодавшему гражданскому населению, но лишь переложило ответственность за его судьбу на другие немецкие подразделения в тыловых районах{217}.

Например, организованное разграбление Павловска проводилось с официальной санкции. Вскоре после прибытия в город немецкие солдаты и служащие конфисковали все запасы продовольствия на складах и рынках, а также в домах частных лиц. В результате от голода и сопутствующих заболеваний умерло более 6000 горожан; подавляющее большинство скончалось зимой 1941/42 г. Одним из самых трагических эпизодов организованного голода стала гибель 387 детей от 3 до 13 лет в созданном немцами же детском доме. По словам очевидцев, неоднократно в день от голода умирало по 10–15 детей{218}.

В отчаянных попытках выжить многие мирные жители шли на преступления. В Пушкине этнический немец убил свою тетю, чтобы обменять ее драгоценности на еду; его арестовали и расстреляли. Исчезновение дюжины детей и подростков в том же городе привело к аресту мужчины, в доме которого были найдены различные части женских тел. Под видом свинины он продавал человеческую плоть на местном рынке. В Павловске в феврале 1942 г. за каннибализм была казнена через повешение супружеская пара. По всей видимости, они убили одного из своих дедов и, употребив часть его останков дома, остальное продали на рынке, выдав за кроличье мясо. Затем эта пара убила троих детей и избавилась от их тел так же, как и от трупа старика. В конце концов их задержали во время расчленения пятой жертвы – девятилетней девочки. В апреле 1942 г. расследование пропажи нескольких детей привело немецких полицейских в квартиру еще одной женщины. Обнаружив там человеческую плоть, они арестовали подозреваемую и привели на допрос. Признавшись, что съела пятерых детей, она утверждала, что никого не убивала; якобы она выкопала их с городского кладбища. Ни сотрудники вспомогательной полиции, состоявшей из русских коллаборационистов, ни немецкая полиция безопасности не поверили женщине, и она была казнена. Такие поступки иллюстрируют отчаяние советских граждан и ужасающую глубину, до которой некоторые из них опустились в условиях бесчеловечной немецкой оккупации{219}.

Киев и Харьков

Следствием реализации немецкой политики голода стала гибель десятков тысяч жителей других крупных советских городов. В двух крупнейших городах Украины, Киеве и Харькове, от голода умерли 10 000 и не менее 30 000 человек соответственно. Тот факт, что жители крупных городов Украины, «территории с зерновыми излишками», по мнению немецких плановиков, также понесли такие потери от голода, показывает, что изначально разработанная политика адаптировалась к неожиданным обстоятельствам, возникшим в результате провала планов вермахта. В районе действий группы армий «Юг» появились области, полностью лишенные всех продуктов питания. Немецкие армии были похожи на стаи саранчи. Согласно информации, представленной Хансом-Йоахимом Рике после поездки на Украину, на январь 1942 г., эта территория простиралась на глубину 150 км за линией фронта, а к маю 1942 года – на глубину 300 км{220}.

В середине августа 1941 г., за месяц до захвата города немцами, верховные командования вермахта и сухопутных войск намеревались уничтожить Киев с помощью зажигательных бомб и артиллерийского огня. Как и в случае с Ленинградом, этот план в конечном итоге не удалось реализовать из-за слабости немецких военно-воздушных частей и нехватки боеприпасов, необходимых для запланированной пятидневной бомбардировки. Хотя довоенное намерение сровнять с землей Киев – как и все крупные советские города – реализовать не удалось, план обречь значительную часть его гражданского населения на смерть осуществлялся на протяжении 778 дней немецкой оккупации – с 19 сентября 1941 г. по 7 ноября 1943 г.{221}

К октябрю 1941 г. население Киева, составлявшее до вторжения 900 000 человек, сократилось примерно до 400 000. Причинами тому были эвакуация и бегство гражданского населения, призыв в Красную армию и массовое убийство 33 771 еврея в Бабьем Яре, описанное выше. 24 сентября Южная экономическая инспекция подсчитала, что имеющихся запасов продовольствия жителям города хватит на восемь – четырнадцать дней. Незадолго до окончания этого срока, на второй день убийств в Бабьем Яре, инспекция резко прекратила снабжение населения продуктами питания. С этого момента немецкие полицейские силы старались не пропускать в Киев людей и конфисковывать любые продукты питания, включая молоко, у крестьян, пытавшихся продать свою продукцию в городе{222}.

В докладе советской разведки весной 1942 г. подчеркивалось: «В результате систематического ограбления жителей Киева значительная часть жителей умирает от голода и нищенствует. Многие дети и старики падают на улицах. Нет ни одного уголка города, где нищие не просили бы милостыню. Повсюду можно увидеть грязных, неухоженных детей в лохмотьях». В феврале начальник немецкого Южного штаба вооружений заявил: «Необходимо как-то наладить снабжение гражданского населения, если мы не хотим лишиться всех рабочих и услуг». Такие призывы, хотя вряд ли их делали из гуманитарных побуждений, оставались неуслышанными. В том же месяце СД сообщала о «голоде, которому не видно конца»{223}.

Если оставить за скобками убийства евреев, то ни в одном другом европейском городе, оккупированном вермахтом, не страдало и не умирало от голода столько людей, как в расположенном на востоке Украины Харькове. Немцы контролировали его с 24 октября 1941 по 22 августа 1943 г., за исключением четырехнедельного периода в феврале и марте 1943 г. В отличие от Киева, администрация в Харькове так и не сменилась с военной на гражданскую. На момент прихода немцев в городе оставалось около 450 000 человек. Первые сообщения о голоде начали поступать уже через несколько дней после немецкой оккупации. Вскоре у голода появились первые жертвы. На совещании ведущих представителей Восточного экономического штаба и других военных ведомств в середине ноября 1941 г. присутствовавшие с безразличием заявили, что поскольку они «не могут» (читай: не хотят) обеспечить местное население из запасов, имеющихся у вермахта или захваченных у противника, то «люди, не работающие в интересах вермахта» «просто должны умереть от голода». Отсутствие голодных бунтов участники заседания интерпретировали как свидетельство своего рода детского доверия гражданского населения к оккупантам{224}.

В канун Рождества 1941 г. Гитлер лично запретил жителям Харькова покидать город в поисках продовольствия; все дороги, ведущие в Харьков и из него, были закрыты до весны 1942 г. Таким образом, гражданское население Харькова оказалось оцеплено по приказу местного немецкого коменданта. Кроме того, некоторые немецкие офицеры не только грабили столовые и рынки, но и изымали продукты питания из частных домов, хозяева которых были принуждены предоставлять им кров. В то время как значительная часть населения страдала от голода, 6-я армия кормила своих лошадей драгоценным зерном. По состоянию на январь 1942 г. немцы снабжали минимальными голодными пайками только 24 000 из примерно 420 000 человек, все еще остававшихся в городе, то есть немногим более 6 % всего населения. Политика вермахта по изъятию пропитания на земле так пришлась по вкусу 51-му армейскому корпусу, который дислоцировался в Харькове с января 1942 г., что в марте 1942 г. – когда голод среди гражданского населения был очень силен – стандартный паек его солдат был увеличен из опасений, что наличествующие запасы могут испортиться. Эти меры привели к смерти от голода многих тысяч жителей города. Только в первой половине мая 1942 г. умерли 1202 человека{225}.

В период нехватки продовольствия и голода первыми жертвами, как правило, становятся младенцы и маленькие дети. Во время немецкой оккупации младенческая смертность в Харькове выросла с 12 до 50 %. Особому риску голодной смерти подвергались представители профессиональных элит, больные и пожилые люди. Один житель Харькова вспоминал:

В учреждениях и других организациях люди работали бок о бок с умирающими, которые медленно угасали на глазах своих коллег. Смертельные симптомы голода были хорошо видны по опухшим лицам – или, в совсем запущенных случаях, по впалым щекам и заострившимся чертам лица, серому цвету лица, синим губам, бледным глазам (которые смотрели на мир с бесконечной апатией и изнеможением), а также по сильно опухшим ногам и рукам, вялой походке и вялым, замедленным движениям. Они были лишь тенями тех людей, которые когда-то были профессорами, юристами, врачами, важными фигурами в обществе.

Некоторые теряли рассудок от голода, многие покончили с собой, а другие всерьез об этом раздумывали. Погребать тела умерших при температуре до –30 градусов было трудно и дорого. По официальным данным, в марте 1942 г. не было похоронено и половины тех харьковчан, что умерли за предыдущий месяц (от голода или по другим причинам){226}.

Петля вокруг Киева была затянута не так туго, как вокруг Харькова. Жителям Киева было проще выбраться на проселочные дороги в поисках еды, торговать на черном рынке, попрошайничать, воровать или посещать рынки в небольших городах. Помимо попрошайничества, бартера и контрабанды, существовали и другие, менее принятые в обществе или даже криминальные способы добыть еду. Одна студентка-медик из Киева ловила и ела кошек, а некие харьковчане съели слона из городского зоопарка. По крайней мере один человек был публично повешен в Харькове за продажу человеческой плоти под видом свинины. В начале 1943 г. распространились слухи о каннибализме в Киеве. Рассказывали, будто бы арестовали банду, убивавшую людей и продававшую их плоть. Рассказывали и о человеке, который год торговал колбасой, а потом был арестован после того, как в колбасе нашли часть пальца, или потому, что соседи обнаружили в его доме части человеческого тела. Единственное подобное сообщение в официальной прессе касалось мужчины примерно пятидесяти лет, который съел по крайней мере одну шестнадцатилетнюю девочку. Он был публично повешен{227}.

Многие тысячи киевлян и харьковчан погибли от намеренно спровоцированного, расчетливо организованного голода, ставшего результатом сознательных действий немецких оккупантов. Наиболее проницательные среди жителей Киева и Харькова понимали это. Например, профессор анатомии Лев Николаев, свободно говоривший по-немецки, 1 ноября 1941 г. в дневнике сделал вывод, что немцы были равнодушны к нуждам местного населения. Прошло еще четыре дня, и он (справедливо) утвердился в мысли, что немцы сами создали голод с целью – как он писал в январе 1942 г. – «уничтожить лишних людей». Он знал, что в деревнях вокруг Харькова ожидал уборки обильный урожай картофеля. В конце декабря 1941 г. это подтвердила по крайней мере одна немецкая дивизия, сообщившая о том, что найти картофель и овощи не составляет никакого труда. Через два года после окончания оккупации Николаев подытожил события, свидетелем которых стал, следующим образом:

[Немцы] сознательно проводили политику уничтожения части украинского населения с целью более лёгкой колонизации Украины. Для этого они искусственно создавали голод и препятствовали снабжению городов. Они контролировали транспорт. Они могли легко подвезти в города продукты из деревни. Но они намеренно не делали этого. От голода на Украине погибли десятки тысяч людей, причём особенно тяжелым было положение интеллигенции.

25 апреля 1942 г. киевская школьная учительница Л. Нартова записала в своем дневнике: «Что же делать людям, как жить? Похоже, они хотят уморить нас медленной смертью. Очевидно, неудобно всех пострелять»{228}.

Помимо уже рассмотренных случаев – Ленинграда и окрестностей, Харькова и Киева, от голода особенно пострадали Краматорск и Славянск (бассейн Донца), Полтава и Сумы (Северо-Восточная Украина), Сталино (Восточная Украина), Симферополь, Керчь, Севастополь и Ялта (Крым). Таким образом, в конечном итоге немецкая политика голода нанесла Украине наибольший ущерб из всех прочих республик Советского Союза. В центральных областях Западной России сообщения о надвигающемся голоде в Калуге, Брянске, Орле и других городах появлялись с поздней осени 1941 г. В городе Ржеве во время немецкой оккупации от голода и эпидемий умерли 9000 жителей. В январе 1943 г., например, от голода ежедневно умирало около 10 человек{229}.

Иван Стеблин-Каменский, русский переводчик, служивший в немецкой 206-й пехотной дивизии, входившей в состав 9-й армии, дислоцировался в районе Ржева. 21 декабря 1941 г. он записал в своем дневнике о солдатах вермахта: «Наряду с сердечностью встречается и жестокость, забирают последнюю корову, картофель или даже вещи – тулупы и валенки. А как будет жить население – им все равно, отношение как к мухам, помрут, так и должно быть». Через шесть дней командующий 9-й армией генерал Адольф Штраус потребовал предпринять все необходимое для защиты немецких солдат от русской зимы. Он приказал: «Обеспечить это посредством безжалостного использования всего, чем располагает страна и гражданское население, – в настоящее время одна из важнейших задач для командиров [войск] на всех уровнях». 30 марта 1942 г. Стеблин-Каменский писал: «Вообще, мне очень тяжело видеть этот новый, неизвестный мне облик немецкого солдата, лишенного всякого человеческого чувства. Имея больше, чем нужно для пропитания, он отбирает последнее у женщин и детей. Меня всего выворачивает, возмущает, оскорбляет, и я ничего не могу сделать и должен с ними служить…»{230} Дневник Нины Семеновой, молодой женщины из Ржева, дает представление о жизни в оккупированном городе и наглядно иллюстрирует прямую связь между действиями немецких солдат и голодными смертями советских граждан:

25 октября [1941 г.]. Молока нигде не достать. Но мы еще можем где-то достать что-то для Маринки. Скоро и это кончится. Как же мы тогда будем кормить ребенка?

1 ноября. Они заняли весь наш дом. Для старшего офицера. Теперь мы все теснимся в одной маленькой комнате. […] На кухне – горы провизии, батоны масла, мясо, белый хлеб. Все это, конечно, украдено у нас. Из наших магазинов, из наших колхозов. А мы вынуждены голодать и, возможно, даже умирать от голода.

[…]

22 ноября. Мама плачет. Последний мешок зерна, который мы приберегли для Маринки, и две миски картошки – все, что у нас есть, забрали солдаты. Мама пожаловалась офицеру. Он поднялся и твердо сказал: «Немецкий солдат не ворует!» […]

2 февраля [1942]. Голод мучает нас все больше и больше. Маринка плачет, просит что-нибудь поесть. Я даю ей грудь. Но молока в груди нет. […] Наша голодная малютка. Саша ее не узнает. Ее огромные глаза.

5 февраля. […] Мама сказала, что если мы будем экономить, то нам хватит еще на несколько дней. Она умоляюще на меня посмотрела. Я ничего не сказала и отвернулась.

10 февраля. Мы очень голодны. Два дня не ели. Попросила у соседей немного зерна для Маринки. Гречневой крупы. Сварила кашу на воде. Она набросилась на еду. […]

15 февраля. Ни света, ни воды, ни хлеба. Мы набираем воду из Волги. Солдаты в нас стреляют. Вчера вечером отец вернулся с пустыми ведрами: в ведрах дырки от пуль. […]

20 мая. Я уже забыла, каков хлеб на вкус. И каково чувствовать себя сытой. Я уже даже вообразить себе это не могу.

12 июня. Я пошла к соседям и попросила что-нибудь для Маринки. Ничего, совсем ничего.

15 июля. Какая удача! У меня есть немного мякины для Маринки.

[…]

20 октября. Они выгнали нас из дома. […]

15 ноября. Мы живем в грязном, темном подвале. Они забрали даже последний наш уголок наверху. Мы своими глазами видели, как они сожгли наш дом, в котором родились и выросли мама, я и Маринка. Пламя поднималось до самого неба. Я думала о Саше. Узнает ли он когда-нибудь, что мы здесь переживаем? […]

25 декабря. Вчера вечером – папы больше нет. Эти бандиты его избили. В последнее время он харкал кровью из-за тех побоев [офицера СД]. Мама почти потеряла рассудок. […]

10 января 1943 года. Жизнь невозможно выносить. Я больше не могу слышать, как двухлетняя малышка кричит от голода. Попытаюсь сходить в деревню. Возможно, там мне все-таки удастся что-нибудь раздобыть.

[…]

25 января. Сегодня мне было трудно встать. Сильная боль в боку; болит голова. И все-таки я твердо решила пойти в деревню и найти что-нибудь для Маринки и мамы.

27 января. Немецкие проверяющие забрали все. Я нашла несколько картофелин и немного ржи. Я не выдержала и закричала, что это для ребенка. Но они избили меня и бросили в сарай, где я пролежала всю ночь. Когда я вернулась домой, мама меня почти не узнала. У меня не осталось сил. Чувствую себя очень плохо. Саша мой – я знаю, что мы больше никогда не увидимся. Что будет с Маринкой?

Это была последняя запись в дневнике Нины Семеновой. Она умерла от голода и побоев. Ржев был освобожден через пять недель{231}.

Около половины всех советских граждан, проживавших под немецкой военной администрацией, страдали от голода, причем многие из них постоянно, начиная с осени 1941 г. и до ухода вермахта с этих территорий осенью 1943 г. Этот голод был по меньшей мере таким же разрушительным, как и более известные эпизоды голода в оккупированной Европе: в Афинах с осени 1941 г. до середины 1942 г. (его смягчали канадские поставки пшеницы), на западе Нидерландов во время так называемой голодной зимы (Hongerwinter) 1944/45 г. или в крупных еврейских гетто Восточно-Центральной Европы. Более того, голод в Греции и Нидерландах, в отличие от голода на советских территориях, не был результатом сознательной и преднамеренной немецкой политики голода{232}.

Реквизиции «излишков» сельскохозяйственной продукции у местного населения оставались главной целью немецкой оккупационной политики на советских территориях вплоть до 1944 г. Утвердившееся среди политической и военной элиты мнение, что война против Советского Союза может быть выиграна только с максимальной безжалостностью и что, раз так, эта безжалостность является законной, превратилось в незыблемую доктрину еще до начала военной кампании. Поэтому все проблемы, возникавшие как на этапе планирования, так и во время войны, решались путем радикализации методов; альтернативные предложения рассматривались как пораженческие и исключались из обсуждения. Таким образом, решение не кормить значительную часть советского гражданского населения было предопределено самим дискурсом радикализма. Догма о неспособности Германии прокормить значительную часть советского гражданского населения была принята оккупационными властями как нечто неопровержимое и самоочевидное{233}.

Глава 6

Уничтожение пленных солдат Красной армии

О том, что число погибших среди определенных групп советского гражданского населения было бы гораздо выше, если бы у немцев хватило на это сил, свидетельствует намного большая смертность от голода тех групп, которые оказались в полном подчинении у немецких оккупантов. Именно советские военнопленные составляли самую большую группу жертв политики голода. Вермахту было понятно потенциальное количество пленных советских солдат, и тем не менее он пренебрег необходимыми приготовлениями для организации питания и размещения пленных, которых и экономические планировщики, и военное руководство расценивали как прямых конкурентов немецких войск в том, что касалось продовольствия. Число «лишних ртов», которые нужно было прокормить, оказалось попросту несовместимо с немецкими военными целями. Само собой разумеющееся ограничение свободы передвижения и относительная легкость, с которой можно было сортировать большие группы военнопленных и контролировать их рацион, стали решающими факторами для гибели более 3 млн пленных красноармейцев, в подавляющем большинстве умерших прямо или косвенно от голода и недоедания.

Перед началом операции «Барбаросса» военное руководство Германии было убеждено в неполноценности своего противника на поле боя. Начальник оперативного штаба ОКВ Альфред Йодль заявил, что «русский колосс» – это «свиной пузырь; уколи его – и он лопнет». Вместо ожесточенного сопротивления, которое Красная армия постоянно оказывала в действительности, ОКХ ожидало ожесточенных приграничных боев на протяжении четырех недель, а затем лишь незначительного сопротивления. Это позволило бы вермахту окружить и взять в плен основную массу советских солдат. Успех блицкрига зависел от того, удастся ли окружить и принудить к сдаче в плен целые советские армии в первые недели военной кампании. Так, заместитель начальника оперативного штаба ОКВ бригадный генерал Вальтер Варлимонт в сообщении, отправленном в отдел пропаганды вермахта за день до начала вторжения, отметил: «В соответствии с имеющейся у нас на данный момент информацией, противник развернул основную часть своих сил в приграничных районах, тем самым оправдав ожидания немцев». Соответственно, штабы планирования рассчитывали захватить не менее 2–3 млн советских пленных, в том числе 1–2 млн в течение первых шести – восьми недель боевых действий{234}.

Именно вермахт – главный бенефициар политики уничтожения миллионов «бесполезных ртов» – нес ответственность за советских военнопленных. Институциональная юрисдикция разделялась между ОКВ и ОКХ. Ведомство по делам военнопленных Главного управления вермахта ОКВ, возглавляемое генерал-майором Германом Рейнеке, отвечало за лагеря военнопленных на территории Третьего рейха, генерал-губернаторства и оккупированных территорий под гражданской администрацией. В подчинении этого отдела находились командиры, отвечавшие за работу с военнопленными в семнадцати военных округах самого рейха, и командиры при командующих вермахта в рейхскомиссариатах. Этим командирам подчинялись окружные коменданты военнопленных на оккупированных территориях, которые в свою очередь отвечали за обычные лагеря для военнослужащих (Stammlager, или шталаг) и лагеря для офицеров (Offizierslager, или офлаг), а также за охранные отряды. На оккупированных территориях, числившихся под военным управлением, генерал-квартирмейстер Вагнер из ОКХ отвечал за лагеря для офицеров, лагеря для военнослужащих, транзитные лагеря (Durchgangslager, или дулаг) и пункты сбора пленных. В этой сфере, находившейся во власти военных, охранные дивизии и другие войска, подчиненные командирам тыловых районов каждой армейской группы, несли караульную службу, обеспечивали отправку пленных на принудительные работы и их транспортировку обратно в лагерь{235}.

Массовый голод

Уже через три недели после начала военной кампании, 11 июля 1941 г., число захваченных вермахтом советских пленных составило 360 000 человек. К 20 августа одна только группа армий «Центр» захватила более 800 000 военнослужащих Красной армии. Однако, как говорилось выше и как писал 29 июля генерал-лейтенант Георг Томас, начальник Управления военной экономики и вооружений ОКВ, эти цифры оставались гораздо ниже ожиданий вермахта перед вторжением. К 19 июля вся группа армий «Север» взяла в плен лишь немногим более 45 000 человек. Одна лишь 16-я армия рассчитывала через 12 дней кампании захватить 27 000 пленных, но по состоянию на 5 июля смогла взять лишь около 8000. Более того, в предыдущем году в ходе кампании против Франции вермахт захватил, разместил и накормил 1,9 млн пленных, причем за более короткий промежуток времени. Очевидно, что причины надвигавшегося на советских военнопленных массового голода не коренились ни в снабжении, ни в логистике. Он начался локально и поэтапно. В первые два месяца кампании пайки военнопленных были очень низкими. В некоторых случаях пленные вообще не получали никакой пищи. В это время уровень смертности в лагерях варьировался. В некоторых белорусских лагерях, например в Докшицах, Орше и, в зависимости от конкретного периода, в Витебске, он был сравнительно низким – в день умирало от одного до двух заключенных. В других лагерях, однако, цифры были совсем иными: 100 человек в день в Барановичах и даже до 250 – в Лиде{236}.

8 июля министерский советник Ксавер Дорш, глава центрального офиса строительного агентства организации Тодта, посетил Дулаг-127 в Дроздах под Минском. Он состоял в подчинении 286-й охранной дивизии. Пересыльный лагерь был разбит в открытом поле на берегу реки Свислочи; на его территории не было ни одного здания. Через два дня после визита Дорш сообщил об увиденном в письме Альфреду Розенбергу, который вскоре станет рейхсминистром по делам оккупированных восточных территорий:

Лагерь для пленных в Минске вмещает на площади размером с Вильгельмплац около 100 000 военнопленных и 40 000 гражданских заключенных. Скученные в этом тесном пространстве, заключенные не могут двигаться и вынуждены справлять нужду там, где стоят. […] Военнопленные, вопрос питания которых разрешить невозможно, в некоторых случаях проводят без пищи шесть – восемь дней и пребывают в состоянии звериной апатии, вызванной голодом, единственная их навязчивая мысль – найти что-либо съедобное. […] Ночью голодающие гражданские нападают на тех, у кого есть припасы, и забивают друг друга до смерти, чтобы раздобыть кусок хлеба. Единственное средство защиты слабого караульного отряда, который без отдыха несет свою службу днем и ночью, – огнестрельное оружие, которым он пользуется безжалостно.

Несмотря на изнуряющую жару, некоторые немецкие охранники запрещали заключенным пить из реки; при попытке сделать это были расстреляны сотни человек{237}.

Несмотря на сильное недоедание, в первые два месяца военной кампании большинство пленных еще сохраняли остатки физической выдержки, и погода им благоприятствовала. Однако примерно в это же время начались и вспышки первых связанных с голодом эпидемий. Уже в сентябре 1941 г. смертность значительно возросла. В течение этого месяца только в тыловом районе группы армий «Центр» умерло от 5000 до 9000 советских пленных, а в лагерях для военнопленных генерал-губернаторства – 9000. В Шталаге-342 (Молодечно) в Генеральном комиссариате «Белоруссия», по всей видимости, с ужасным постоянством умирало по 200 заключенных в день – возможно, за месяц в одном этом лагере скончалось 6000 человек. Там измученные голодом заключенные даже письменно просили охранников из вермахта прекратить их страдания и расстрелять их. В начале сентября в Молодечно имели место случаи каннибализма; в Борисове – не позднее конца месяца. Каннибализм задокументирован и в других лагерях Белоруссии, а именно в Бобруйске, Могилеве, Минске и Глубоком. О случаях каннибализма сообщалось и из лагеря Шепетовка, и из транзитного лагеря в окрестностях Кривого Рога (оба – на Украине) в конце сентября и октябре 1941 г. соответственно. Во всех лагерях военнопленных за каннибализм полагалась смертная казнь{238}.

В сентябре 1941 г. переполненный Шталаг-359 B (Калилув близ Бяла-Подляски), где заключенные вынуждены были жить в больших норах, пережил самую страшную эпидемию во всем генерал-губернаторстве. К 19 сентября от дизентерии умерло уже 2500 заключенных. По приказу Одило Глобочника, руководителя СС и полиции Люблинского округа, чтобы распустить лагерь, с 21 по 28 сентября 1941 г. 2-я рота 306-го полицейского батальона расстреляла не менее 6000 военнопленных (из них 3261 – в первый день). При отдаче приказа полицейским сообщили, что ситуация с продовольствием для советских пленных «вызывает некоторые затруднения» и что «кормить большинство пленных» больше невозможно. В отчете об этой операции под кодовым названием «Куриная ферма» убийцы называли уничтоженных ими заключенных «снесенными яйцами». Этот инцидент хотя и представляет собой в данной сфере крайний случай, говорит о росте беспокойства по поводу потенциальных последствий (главным образом – в форме эпидемий) начавшейся массовой смертности, вызванной немецкой политикой голода и ограничения самых базовых потребностей военнопленных{239}.

Осенью 1941 г. смертность среди советских пленных существенно возросла. Решение о переходе от разнившегося по масштабам от региона к региону отказа предоставлять еду и удобства к систематическому выборочному убийству голодом большинства пленных было принято уже в середине октября, то есть до окончания одновременно развивавшихся окружений под Брянском и Вязьмой, в ходе которых в руки немцев попало 662 000 пленных. Резкое сокращение пайков на основании решений, принятых на высшем уровне в октябре, вызвало преднамеренный и резкий рост смертности в лагерях военнопленных. Уже 16 сентября Геринг, ссылаясь на военный крах Германии в 1918 г., указал на жизненную важность недопущения дальнейшего сокращения в рейхе продовольственных пайков, особенно мясных, и издал соответствующую директиву, гласившую:

Основной принцип: на оккупированных территориях достаточное питание должны получать только те, кто на нас работает. Даже если бы мы и хотели кормить всех остальных жителей недавно оккупированных восточных территорий, мы не смогли бы этого сделать. Когда речь идет о питании большевистских заключенных, в отличие от других заключенных, мы не связаны никакими международными обязательствами. Поэтому их паек может определяться только результатами их работы.

На самом деле как страна – подписант Гаагской конвенции о сухопутной войне 1907 г. и Женевской конвенции 1929 г. Германия была обязана гуманно обращаться со всеми военнопленными. 13 октября Ханс-Йоахим Рике из Министерства продовольствия и сельского хозяйства рейха встретился с генеральным квартирмейстером армии Вагнером и договорился, что в готовившихся инструкциях по питанию будет проведено «строгое различие» между работающими и неработающими военнопленными. 21 октября Вагнер сократил паек для неработающих пленных на 27 %, до 1490 калорий (и на 46 % – в отношении белка); в это же время паек тех, кто работал на немцев, остался почти неизменным. При этом он дал категорическое указание: «Командиры частей должны понимать, что все продукты питания, которые выдаются пленным незаслуженно или в слишком большом количестве, должны быть отобраны у наших родственников дома или у немецких солдат». Поскольку неработающие заключенные не работали из-за и без того плохого физического состояния, было ясно, что сокращение их пайка будет иметь гибельные последствия, тем более что осенью пайки обычно увеличивались, так как зимой человеческий организм потребляет больше энергии{240}.

С октября 1941 г. массовая смертность во всех лагерях вермахта, где содержались советские военнопленные, приобрела чудовищные масштабы: в октябре, ноябре и декабре ежемесячно умирало от 300 000 до 500 000 пленных, в январе 1942 г. – 155 000, в феврале – 80 000, в марте – 85 000. В одном только генерал-губернаторстве в ноябре 1941 г. умерло 83 000 пленных – 38,2 % от общего числа пленных на начало месяца. В тыловом районе группы армий «Центр» в ноябре погибло около 80 000 человек. В конце ноября 1941 г. в Берлине Геринг сообщил министру иностранных дел Италии графу Галеаццо Чиано об условиях содержания в лагерях для военнопленных (включая случаи каннибализма) и пренебрежительно сравнил советских пленных со «стаей хищных животных». Наиболее четкий и прямой приказ об убийстве большой части советских военнопленных был отдан генерал-квартирмейстером армии Вагнером на встрече начальников штабов всех армий и армейских групп, дислоцированных на Восточном фронте, с начальником Генерального штаба армии Францем Гальдером 13 ноября в Орше. Вагнер недвусмысленно заявил: «Неработающие военнопленные в лагерях для военнопленных должны умереть от голода». Тем самым он подписал смертный приговор для 55 % пленных{241}.

Редкое письмо пленного красноармейца семье иллюстрирует страдания советских пленных в Шестом форте Каунаса, который был превращен в лагерь для военнопленных. Ф. Е. Кожедуб, плененный севернее Новгорода 14 сентября 1941 г., был переведен из одного лагеря в другой, а затем пешком направлен из Гомеля в Каунас, «где мне суждено лечь в уже вырытую для меня могилу». 19 октября он писал:

С самого ухода из дома я голодал и доживаю последние дни. […] Нас держат взаперти в Шестом форте крепости. […] Живу под открытым небом в яме. Из еды получаем в день по 200 г хлеба, пол-литра капустняка и пол-литра чаю с мятой. Все несоленое, чтобы не пухли. На работу гонят палками и проволочными нагайками, а пищи не добавляют. У нас миллионы вшей. Я два месяца не брился, не умывался и не переодевался. Из одежды есть нижнее белье, что-то наверх надеть, шинель, пилотка и ботинки с обмотками. Погода холодная, слякоть, грязь. Ежедневно умирает 200–300 человек. Вот куда я попал, и дни мои остались считаные. Спасти меня может только чудо. Итак, прощайте, мои дорогие, прощайте, родные, друзья и знакомые. Если найдется добрый человек и перешлет мое письмо, то знайте хоть, где я погиб бесславной тяжелой смертью{242}.

Генеральное решение об использовании труда советских военнопленных в немецкой военной промышленности на территории рейха, принятое на самом высоком уровне в конце октября 1941 г., временно дало надежду на увеличение продолжительности жизни значительного числа пленных за счет доступа к увеличенному пайку. Однако уже через неделю Геринг объявил, что на работу в рейх следует массово отправлять советских гражданских лиц. В конце концов, мирные советские люди представлялись более предпочтительной альтернативой истощенным и недоедающим военнопленным. Действительно, в 1942 г. в Германию было отправлено около 1,4 млн советских граждан, что в три раза превышало количество советских военнопленных, отправленных за тот же период (456 000). Даже пленные, способные работать, были смертельно ослаблены холодом и измучены тяжелым трудом. На многих территориях число «пригодных к работе» заключенных упало до рекордно низкого уровня. Жестокое обращение со стороны немецких охранных отрядов также сыграло свою роль; они часто не делали различий между «полезными» и «бесполезными». Характерным было поведение персонала Дулага-220 (Гомель), который не только расстреливал каждый день на маршах на работу от 15 до 50 заключенных из рабочих отрядов, но и устроил так называемый марафонский забег до железнодорожной станции, где отбиралась рабочая сила для первого эшелона в Германию: охранники расстреляли 200 человек, упавших от усталости по дороге, а остальных загнали в вагоны. Поскольку все советские пленные немецкой военной экономике не требовались, государство и частная промышленность могли отобрать из их массы тех, кого считали «пригодными для работы», а остальных, по выражению генерал-квартирмейстера Вагнера, оставляли «умирать от голода»: преднамеренное и организованное массовое голодание, с одной стороны, сочеталось с расширением использования принудительного труда – с другой{243}.

Параллельное развитие событий в течение осени и зимы 1941/42 г. на совершенно разных территориях под немецким контролем – в генерал-губернаторстве, тыловой зоне группы армий «Центр», тыловой зоне группы армий «Юг», рейхскомиссариате «Украина» и рейхскомиссариате «Остланд» – указывает на общие причины массовой гибели советских военнопленных. Здесь следует отметить, что ни в генерал-губернаторстве, ни в тыловом районе группы армий «Центр», ни в рейхскомиссариате «Украина» количество пленных так и не дошло до запланированного уровня. Даже в двух крупных сражениях в сентябре и октябре 1941 г. – битвах за Киев и Брянск/Вязьму – немецкие войска взяли меньше пленных, чем в 1940 г. во Франции за аналогичный период времени (1,9 млн), притом что французов они никоим образом не морили голодом. Так же складывалась ситуация и в самом рейхе: число пленных красноармейцев, доставленных в Германию к концу 1941 г., составило 500 000 человек; эта цифра была намного ниже общего количества, которое предполагалось на этапе планирования весной{244}.

К началу февраля 1942 г., то есть чуть больше чем через семь месяцев, умерли или были убиты охраной 2 млн советских военнопленных, или 60 % от 3,35 млн красноармейцев, попавших в плен в этот период (большинство из них были захвачены в конце октября 1941 г.). На территории рейха за эти месяцы погибло не менее 265 000, или около 53 %, советских военнопленных. (Для сравнения: уровень смертности среди польских и советских гражданских подневольных работников на территории Германии был существенно ниже 10 %.) Тот факт, что эта смертность оказалась лишь немногим ниже смертности в лагерях для военнопленных к востоку от границ рейха, не только проливает свет на условия жизни пленных советских солдат в Германии. Он показывает также, что советских военнопленных в немецком плену ждала одна и та же судьба, независимо от их конкретного местонахождения, и опровергает представление о том, что главная причина массовой смертности – долгая транспортировка и связанные с ней проблемы снабжения. За период с октября 1941 г. по февраль 1942 г. в одном большом лагере для военнопленных на оккупированных советских территориях погибало столько же людей, сколько за тот же период могла убить целая айнзатцгруппа. Таким образом, зимой 1941/42 г. пленные советские солдаты составляли самую большую группу жертв нацистской политики массовых убийств{245}.

Судьба советских военнопленных зимой 1941/42 г. даже побудила упоминавшегося ранее рейхсминистра по делам оккупированных восточных территорий Альфреда Розенберга направить в конце февраля 1942 г. протест шефу ОКВ Вильгельму Кейтелю:

Судьба советских военнопленных в Германии […] трагедия величайшего масштаба. Из 3,6 млн военнопленных сегодня полностью трудоспособны только несколько сотен тысяч. Значительная часть из них умерла от голода или погибла в результате неблагоприятных погодных условий. Тысячи умерли от тифа. Понятно, что пропитание таких масс военнопленных вызывает трудности. Тем не менее […] смерти и разрушений таких масштабов можно было избежать. […] В большинстве случаев, однако, коменданты лагерей запрещали гражданскому населению давать военнопленным еду и предпочитали, чтобы те умирали от голода. Запрещалось гражданским подкармливать пленных даже и на маршах к лагерям. Во многих случаях, когда военнопленные из-за голода и истощения не могли больше идти во время маршей, их расстреливали на глазах у охваченного ужасом гражданского населения, а трупы бросали. Во многих лагерях военнопленным не предоставляли никакого укрытия. Они лежали под открытым небом в дождь и снег. Им не давали даже инструментов, необходимых для рытья землянок или ям. Систематическая дезинфекция военнопленных в лагерях и самих лагерей, очевидно, не проводилась. Были слышны такие высказывания: «Чем больше этих пленных умрет, тем для нас лучше».

Из письма Розенберга следует, что основной причиной массовой смертности среди советских военнопленных были крайне неудовлетворительные условия содержания в лагерях и голод, вызванный запретом для гражданского населения кормить их. Розенберг был высокопоставленным партийным чиновником и представителем старой гвардии нацистов. Он сам был виновен в военных преступлениях и преступлениях против человечности, за что после войны был казнен в Нюрнберге. В начале сентября 1941 г. он прямо заявил, что положения Гаагской конвенции о сухопутной войне 1907 г., которая предусматривала «гуманное обращение с военнопленными» и была подписана Германией и Россией, не действуют на оккупированных советских территориях. Однако даже он был потрясен бесчеловечным обращением вермахта с пленными советскими солдатами. О том, что происходит в лагерях военнопленных, Розенберг знал с первой половины июля 1941 г., когда он получил подробный отчет об условиях содержания в пересыльном лагере в Дроздах под Минском. Однако тогда он не был готов открыто осудить такое обращение. Только в конце февраля 1942 г., в полностью изменившейся ситуации, после гибели 2 млн советских военнопленных, он поддержал призывы к улучшению условий, с которыми выступил высокопоставленный сотрудник его штаба – доктор Отто Бройтигам, подлинный автор письма Розенберга, – и выразил протест{246}.

На совещании старших квартирмейстеров групп армий и армий 17–18 апреля 1942 г. было отмечено, что на начало месяца от голода и тифа – болезни, обычно связанной с хроническим недоеданием, – погибло 47 % советских военнопленных, перевезенных в немецком рейхе. К середине апреля 1942 г. доля умерших или убитых советских военнопленных в лагерях генерал-губернаторства достигла немыслимых 85 %. В подавляющем большинстве случаев пленные умирали от голода и истощения. Эпидемии, прежде всего тиф, уносили гораздо меньше жизней. Среди военнопленных в тыловом районе группы армий «Центр» зимой 1941/42 г. ежемесячно регистрировалось от 3700 до 4900 новых случаев заболевания тифом, что составляло от 2 до 5 % от общего числа заключенных; однако эта болезнь привела менее чем к 10 % смертельных исходов. В рейхскомиссариате «Украина» в феврале 1942 г. от тифа скончались только 14 % всех умерших заключенных. Это означает, что подавляющее большинство смертей среди советских заключенных в эти месяцы было вызвано непосредственно (а остальные косвенно) недоеданием{247}.

Украинцу Григорию Павловичу Донскому удалось пережить это испытание. Позже он описал свой (и слишком распространенный) опыт:

Мой плен начался 17 мая 1942 года. Несколько дней нас держали в лагерях в Крыму (Джанкой, Феодосия). Еды нам не давали, мы питались травой или тем, что Бог пошлет. Тело мое начало пожирать само себя, и я быстро исхудал. Наше поведение в некоторых аспектах уже напоминало поведение животных. У нас была только одна мысль: найти пищу. Вдобавок к этому появились вечные спутники голода и грязных тел – вши. Эти безжалостные насекомые высасывали то немногое, что оставалось в нашей крови. В конце концов, этим паразитам было все равно, что мы, люди, – венец творения{248}.

Принудительные марши и отсутствие укрытия

До ноября 1941 г. значительную часть пленных красноармейцев заставляли совершать изнуряющие марши на запад в тыловые районы. Весь октябрь большинство пленных, оказавшихся в тыловых районах группы армий «Центр», двигались на запад пешком. Их сопровождали главным образом охранные дивизии вермахта и – в некоторых случаях – пехотные дивизии. В том же месяце более половины из 320 000 солдат, попавших в плен после битвы за Киев, пришли в регулярные лагеря для военнопленных в рейхскомиссариата «Украина» пешком: расстояние более 400 км. Во время этого марша солдаты 24-й пехотной дивизии расстреляли более 1000 из примерно 200 000 вверенных им пленных. По всей видимости, жертвами становились не только те, кто пытался бежать; командир дивизии генерал-майор Ганс фон Теттау был вынужден принять меры против расстрелов и приказал не убивать «беззащитных и действительно истощенных военнопленных». С другой стороны, он же требовал, чтобы для поддержания дисциплины среди пленных принимались «самые драконовские меры». Командиры других подразделений, сопровождавших колонны пленных, отдавали четкие приказы расстреливать тех больных и раненых, которых не могли нести другие пленные. Описанные выше расстрелы, осуществлявшиеся 24-й пехотной дивизией, отнюдь не были исключением. 8-й пехотной дивизии поручили сопровождать в Смоленск и Дорогобуж 9000 пленных, захваченных в упомянутом котле под Вязьмой, но к месту назначения она доставила лишь 3480 пленных. Несмотря на то что по пути следования многие красноармейцы действительно пытались бежать, основной причиной такой огромной разницы стала бойня, устроенная немцами, в результате которой погибло до 4000 советских военнопленных. Чтобы подчеркнуть сходство пеших переходов советских военнопленных в 1941 г. с более известными эвакуациями узников концлагерей в 1944–1945 гг., их тоже стали называть «маршами смерти»{249}.

Голод и жажда усугубляли общее истощение. Один из бойцов Красной армии, попавший в плен 18 сентября 1941 г. на украинской территории к востоку от Днепра, впоследствии описывал отчаяние пленных и реакцию их конвоиров во время марша на запад так: «При виде воды колонна просто теряла рассудок. Мы были готовы пить из любой грязной лужи, но они не позволяли нам пить даже из реки». (Этот пример свидетельствует, что вышеупомянутый запрет немецких охранников на питье из реки в пересыльном лагере Дрозды не был единичным случаем.) Словно этого было недостаточно, некоторые немцы занимались садистскими измывательствами. В одной деревне, через которую проходили пленные, было расквартировано подразделение вермахта:

Полуголые немцы обрызгивали друг друга водой из колодцев. Офицер в отглаженных бриджах со спущенными подтяжками стоял в тени, заложив руки за спину. Солдат, стоявший рядом с ним, достал из открытого ящика пачку концентрированной гречневой каши и подбрасывал ее в воздух, как мяч. Это был наш армейский концентрат, очень вкусный, мягкий, вареный, с салом и жареным луком. Каждый раз, когда кто-то выпрыгивал из колонны, чтобы поймать пакет, офицер бил его палкой{250}.

Киевлянка Ирина Хорошунова, разыскивая своего родственника, служившего в Красной армии, натолкнулась на колонну из 35 000 военнопленных восточнее от Днепра. В своем дневнике от 28 сентября она записала увиденное:

Они сидят. А вид их так ужасен, что холодная дрожь пронизывает всех нас. Совершенно очевидно, что их не кормят. И женщины несут еду, а немцы не дают к ним подойти. Женщины плачут. На каждом шагу душераздирающие сцены. Женщины бросаются к пленным. Пленные, как звери, набрасываются на протянутую еду, хватают ее, разрывают. А немцы бьют их прикладами по голове. Бьют и женщин.

Затем другие конвоиры разрешили женщинам подойти к пленным. Хорошунова смогла передать своему родственнику еду и узнала, что пленные не ели девять дней. В дневниковой записи от 2 октября она отметила, что еврейских военнопленных голыми водили по городу. «Их убивают, если они просят воды или хлеба»{251}.

Такие сцены наблюдались не только в сельской местности, но и в крупных городах. В начале октября 1941 г. Герхард Кегель, дипломат Министерства иностранных дел Германии, прождал у понтонного моста в Киеве два часа – именно столько времени потребовалось для переправы одной колонны военнопленных. После этого

на улице, разделенной посередине полосой зелени, по которой гнали военнопленных, лежали десятки мертвых советских солдат. […] Конвоиры расстреливали из автоматов всех, кто проявлял признаки физической слабости или хотел справить естественную нужду на зеленой полосе. Я сам видел, как нацисты-конвоиры подходили к ним сзади, убивали и шли дальше, не удостоив жертву даже взглядом.

В том же месяце в Житомире десятилетняя девочка была застрелена немецким охранником при попытке дать советским пленным кусок хлеба{252}.

Решающим фактором, способствовавшим массовой гибели советских пленных, был холод. Несмотря на низкие температуры, запрет генерал-квартирмейстера на перевозку заключенных в чем-либо, кроме открытых товарных вагонов, оставался в силе до 22 ноября 1941 г.; он стоил жизни многим тысячам пленных. Жилье в лагерях совершенно не соответствовало погодным условиям. Даже в рейхе или генерал-губернаторстве, где не было нехватки материальных средств и предполагалось размещать военнопленных на длительный срок, часто предусматривались только самые примитивные удобства. Например, в Шталаге XI C (311) в Берген-Бельзене заключенные жили в шалашах из веток с листьями. Работы по планомерному возведению бараков в рейхе и генерал-губернаторстве начались только в ноябре. Поэтому неудивительно, что строительство лагерей для военнопленных в районе боевых действий, где оставлять военнопленных на долгий срок не предполагалось, практически не велось. В начале сентября 1941 г. начальник Управления по делам военнопленных в ОКВ генерал-майор Герман Рейнеке приказал «любой ценой» избегать возведения новых зданий в лагерях для пленных, так как впоследствии они могли оказаться ненужными. Так, в середине сентября крышу над головой имели только 6000 из 12 365 заключенных Дулага-314 (Бобруйск). В Дулаге-220 (Гомель) из 8500 интернированных 8000 имели кров, но из них лежать могли только 3000, а остальные 5000 вынуждены были стоять, что лишало их сна. В Дулаге-240 (Орша) то обстоятельство, что здания отсутствовали, не навело администрацию лагеря на мысль о необходимости их строительства; вместо этого она организовала постройку землянок{253}.

Многие интернированные жили в землянках, которые им приходилось рыть голыми руками. Поздней осенью 1941 г. такого рода подход приобрел статус общей директивы в тыловом районе группы армий «Центр». Другие пленные томились всю осень или даже всю зиму под открытым небом; так было в Глубоком, Боровухе, Витебске, Полоцке, Кричеве и Орше. Они спали на голой земле или в неотапливаемых помещениях, как в Барановичах и Минске. Холод лишал заключенных физических сил. Как только осенью установилась плохая погода, еще даже до наступления убийственных зимних температур, смертность стремительно возросла. Однако речь ни в коем случае не шла о естественной или неизбежной гибели. Эта смертность была прямым следствием умышленно организованного голода среди советских военнопленных в сочетании с отказом немецких властей предоставлять укрытия от низких температур. Солдат систематически убивали те, кто осенью урезал пайки для неработающих пленных (то есть слабых или больных), вместо того чтобы их увеличивать, что было бы необходимо для поддержания их жизнедеятельности в это время года. В некоторых регионах, например в Белоруссии, персоналу лагерей было бы относительно легко добыть дрова для строительства бараков и отопления, даже не имея на это официального разрешения{254}.

Осенью 1942 г., после временного снижения уровня смертности среди советских заключенных летом, голод и смертность вновь значительно выросли. В Шталаге-397 в Ясиноватой, к северу от Сталино, условия не отличались от тех, что наблюдались предыдущей зимой; в октябре 1942 г. там ежедневно умирало от 80 до 90 заключенных. В Шталаге-352 (Минск) осенью 1942 г. ежедневно умирало от 70 до 80 человек. Массовая смертность предыдущего года повторилась зимой 1942/43 г., хотя и не в таких огромных масштабах. Хотя пайки советских заключенных несколько улучшились по сравнению с временем их максимального уменьшения в октябре – декабре 1941 г., они оставались недостаточными. Кроме того, общие условия жизни советских заключенных принципиально не изменились. Поэтому во многих лагерях с начала 1943 г. вновь распространился тиф. В Дулаге-131 (Бобруйск) из 3500 заключенных заболело не менее 2600{255}.

Массовые расстрелы

Наряду с голодной смертью, которой способствовало не только лишение пищи, но и отсутствие крова и крайнее физическое истощение, существовал второй способ уничтожения советских военнопленных – массовые расстрелы. Определенные группы пленных были специально отсортированы, чтобы подвернуться немедленному расстрелу. Так называемый приказ о комиссарах, изданный ОКВ 6 июня 1941 г., предусматривал расстрел на месте попавших в руки немцев политработников Красной армии. В соответствии с этой директивой с июня 1941 г. по май 1942 г. на фронте и в тыловых районах было убито минимум 4000 (а возможно, и 10 000) советских политработников. Имеются свидетельства об исполнении приказа о комиссарах почти всеми немецкими формированиями, воевавшими на Восточном фронте. Сообщения о казнях пленных советских политических офицеров имеются по всем тринадцати армиям, всем сорока четырем армейским корпусам и более чем 80 % из почти 150 немецких фронтовых дивизий. С учетом дополнительных случаев, которые характеризуются наличием косвенных указаний о его исполнении, доля дивизий превышает 90 %. Приказ о комиссарах был вопиющим нарушением закона: вряд ли какое-либо нарушение международного права могло быть более очевидным, чем преднамеренное систематическое убийство военнопленных регулярных войск в форме{256}.

Особенно рьяно выполняла приказ о комиссарах 403-я охранная дивизия. Именно к ней в целях материально-технического обеспечения была приписана 9-я айнзатцкоманда СС. Как уже говорилось ранее, EK 9 была первым подразделением, перешедшим к политике убийства всех советских евреев, независимо от их возраста и пола. Таким образом, в этом конкретном районе операций находились два подразделения – одно вермахта, другое СС, – которые особенно активно проводили нацистскую политику массовых убийств. 403-я охранная дивизия отчиталась за июль 1941 г. о 62 «пущенных в расход» (erledigt) комиссарах; среди них были три категории: те, от кого избавились сами войска; гражданские комиссары, «ликвидированные» за «партизанскую деятельность» подчиненной вермахту тайной полевой полицией, и гражданские комиссары, переданные СД, то есть EK 9. В августе 9 военных комиссаров были убиты войсками и 27 – в подчиненных им пересыльных лагерях для военнопленных; 89 гражданских комиссаров были убиты дивизией и еще двое переданы СД. В сентябре дивизия убила одного военного комиссара и шестерых ликвидировали в пересыльных лагерях; в то же время 108 гражданских комиссаров были убиты дивизией и еще трое переданы СД. В октябре в пересыльных лагерях был уничтожен 51 военный комиссар, 12 гражданских комиссаров были убиты дивизией и еще двое переданы СД{257}.

Две трети всех верифицируемых расстрелов советских комиссаров регулярными немецкими войсками с июня 1941 г. по май 1942 г. были совершены боевыми фронтовыми частями. Оставшаяся треть случаев зафиксирована в тыловых районах. Из них более половины были совершены одной охранной дивизией – 403-й. Это противоречило процедуре, прописанной в приказе о комиссарах, согласно которому вермахт должен был убивать выявленных политработников Красной армии в районе боевых действий, в то время как комиссары, «захваченные в тыловых районах армейских групп в силу подозрительного поведения», должны были передаваться «айнзатцгруппам или айнзатцкомандам полиции безопасности (СД)». Как показывают приведенные здесь статистические данные, 403-я охранная дивизия за рассматриваемый четырехмесячный период передала в EK 9 лишь несколько комиссаров; она предпочитала разделываться с ними самостоятельно. Радикальный подход подразделения в этом вопросе, очевидно, стал следствием дополнительных приказов его командира генерал-майора Вольфганга фон Дитфурта{258}.

Помимо комиссаров, систематически казнили евреев-красноармейцев. 17 июля 1941 г., через три с половиной недели после начала советской кампании, Рейнхард Гейдрих издал директивы по лагерям для военнопленных, разработанные в сотрудничестве с отделом ОКВ Германа Рейнеке, отвечавшим за военнопленных. Эти директивы давали командам полиции безопасности и СД доступ в лагеря для военнопленных, чтобы отбирать и казнить различные группы советских пленных, включая «всех евреев». Важно отметить, что это положение относилось не только к еврейским солдатам, но и к еврейским гражданским лицам, содержавшимся в лагерях для военнопленных. С начала октября 1941 г. команды полиции безопасности и СД получили неограниченный доступ также и в транзитные лагеря в тыловых районах армейских групп под юрисдикцией ОКХ «для уничтожения недопустимых элементов». В лагерях для военнопленных оказались от 80 000 до 85 000 красноармейцев-евреев. Многие из них пытались скрыть свою национальность, но это удалось лишь небольшому меньшинству. Из плена вернулось немногим более 5 % солдат-евреев. Остальные были либо расстреляны, либо умерли в лагерях от голода. Очень немногие из них были убиты регулярными войсками сразу после пленения; большинство были выявлены офицерами контрразведки вермахта только в самих лагерях. Капитан Советской армии Владимир Бондарец описал в своих мемуарах один из распространенных методов идентификации евреев, применявшийся во время его пребывания в немецком плену:

В первых числах июля [1942 г.] на утренней поверке появился комендант лагеря. […] Он безучастно стоял в стороне, удерживая на поводке поджарую линяющую овчарку. […] После поверки […] комендант медленно, словно крадучись, пошел вдоль строя, прилипая взглядом к лицам пленных. […] «Евреям выйти из строя! – скомандовал он по-русски. – На раздумье даю две минуты». […] Две минуты прошли. Вялость коменданта исчезла бесследно. «Построиться в одну шеренгу!» Пока мы перестраивались, в карантин быстро вошли четверо автоматчиков, остановились напротив. «Снять штаны!» Раздумывать и ожидать повторения не приходилось. «Бистро, бистро!» – подгонял комендант. Сопровождаемый фельдфебелем, он вновь двинулся вдоль шеренги пленных, опустивших головы от стыда и унижения. Теперь он уже не смотрел в лица, а медленно переходил от одного к другому. […] Против одного из пленных комендант задержался дольше обычного. «Еврей?» Побелевший парнишка утвердительно качнул головой. В тот же миг, почуяв свободу, собака рванулась вперед. В воздухе зазвенел исступленный крик. Натренированный пес впился клыками в несчастного еврея и, раздирая когтями бедро, потянул его по плацу. Хилый паренек, закатив глаза, беспорядочно отмахивался руками, пытаясь отбиться от серого зверя, но через несколько шагов, запутавшись ногами, споткнулся, упал. […] Так продолжалось несколько минут. Насладившись зрелищем, лейтенант с усилием оттянул перепачканную кровью собаку. Фельдфебель спокойно выстрелил пленному в ухо. […] «Еще раз предлагаю евреям выйти из строя!» Вышли трое. Довольно ухмыльнувшись, комендант подал знак солдатам. Евреев увели. Процедура осмотра закончилась.

Расстрелы еврейских пленных осуществлялись полицией безопасности и полицией порядка, а также в равной степени лагерной охраной вермахта. Убийство евреев-красноармейцев показывает, как определенные группы становились жертвами одновременно более чем одной нацистской программы массовых убийств, в данном случае – уничтожения советских военнопленных и геноцида европейского еврейства{259}.

Жертвами расстрелов в лагерях для военнопленных становились не только советские политкомиссары и солдаты-евреи. В первые месяцы вторжения вермахт неоднократно отсортировывал, а полиция безопасности – расстреливала пленных азиатов или тех, кто казался таковым немцам. Здесь действовало самое примитивное расистское мышление, традиционное представление о России как об «азиатской угрозе», готовой поглотить Европу, или о мнимо монгольской природе этнических русских. Более чем за месяц до начала военной кампании ОКВ выпустило «Директиву относительно поведения войск в России», которая гласила: «Особенно непроницаемыми, непредсказуемыми, коварными и бесчувственными являются азиатские солдаты Красной армии». Эта директива должна была зачитываться солдатам вермахта на уровне роты. По этой причине незадолго до начала вторжения были напечатаны и разосланы по подразделениям тысячи ее экземпляров. Например, 4-я танковая группа отправила 900 экземпляров только в 41-й армейский корпус. Приказ о комиссарах от 6 июня 1941 г., упомянутый ранее, определял политических офицеров Красной армии как организаторов «варварских азиатских методов ведения боя». Полиция безопасности с самого начала приступила к убийствам гражданских лиц азиатской внешности, которых отсортировывали в транзитных лагерях. Даже некоторые регулярные части вермахта, например 99-я легкая пехотная дивизия, в своих отчетах о расстреле таких пленных подчеркивали их этническую принадлежность. Зимой 1941/42 г. было убито непропорционально большое число представителей этих групп; за этот период выжили только около 20 % пленных из числа представителей тюркских народов{260}.

Другой мишенью, в силу своей якобы гендерной ненормативности, стала еще одна группа красноармейцев, а именно женщины в военной форме. Хотя первые сообщения об обнаружении так называемых Flintenweiber (буквально – «ружейные бабы») показывают, что противостояние с женщинами-военнослужащими для вермахта отнюдь не было неожиданным, бессистемность реакции на такие встречи говорит о том, что немецкие войска не знали, как с ними поступать. Некоторые старшие командиры на фронте, такие как фельдмаршал Гюнтер фон Клюге из 4-й армии, реагировали на них особенно радикально. 29 июня, через неделю после начала кампании, он приказал: «Женщины в форме подлежат расстрелу». Однако вмешательство ОКХ привело к отмене этого приказа двумя днями позже. ОКХ постановило, что женщины в военной форме, независимо от того, вооружены они или нет, должны рассматриваться как военнопленные; с другой стороны, иррегулярным женщинам-комбатантам было прямо отказано в такой защите. Однако, несмотря на эти вышестоящие приказы, некоторые немецкие подразделения продолжали отдавать приказы, требовавшие убивать женщин в форме. Генерал-майор Эрнст Хаммер, командир 75-й пехотной дивизии в Украине, заявил, что «женщины в русской форме» должны «категорически немедленно расстреливаться», поскольку они «не могут рассматриваться как служащие вооруженных сил противника». Военные дневники подразделений показывают, что такие приказы иногда передавались только устно, чтобы не оставлять документально подтверждаемого следа. Нарушение четких приказов ОКХ иллюстрирует динамику отношений между центром и периферией: подразделения на местах перехватывали инициативу и действовали более радикально, чем их начальники в Берлине{261}.

Многие регулярные части вермахта расстреливали пленных женщин-военнослужащих. Один сержант 167-й пехотной дивизии лаконично записал в своем личном дневнике 15 августа 1941 г.: «Расстреляна четырнадцатилетняя ружейная баба». Однако многим женщинам все же удалось выжить после пленения на фронте; они были отправлены вместе со своими товарищами-мужчинами в лагеря для военнопленных в тылу. Очевидно, что в немецких боевых частях не существовало единого подхода к обращению с пленными женщинами. Многие из них четко придерживались инструкции ОКХ не убивать женщин в форме. Попав в плен, так называемые «ружейные бабы» – в отличие от евреев и советских комиссаров – не включались в группы, упомянутые в директивах Гейдриха от 17 июля 1941 г. как «политически недопустимые», и поэтому не подвергались систематическим отсортировкам и расстрелам. В тех частях вермахта, которые расстреливали женщин, служивших в Красной армии, решающее значение имело то обстоятельство, носили ли они оружие и принимали участие в боях или нет. Пленные женщины, служившие в Красной армии в качестве медсестер, секретарш или на других вспомогательных должностях, хотя и носили форму, как правило, оставались в живых. Это объясняет, почему в лагеря военнопленных на территории рейха почти не попадали женщины-комбатанты в военной форме: именно их имели в виду солдаты вермахта под пренебрежительным эпитетом «ружейные бабы». Когда женщины – военнослужащие Красной армии попадали в плен на фронте, их шансы выжить зависели в первую очередь от того, считали их некомбатантами или комбатантами, то есть «ружейными бабами». Женщин, которые носили оружие и участвовали в боевых действиях, их немецкие противники считали воплощением ненормальности. Убийство вермахтом советских женщин-военнослужащих можно понимать как реакцию на дестабилизацию традиционных гендерных ролей и иерархий, произошедшую не в последнюю очередь в результате Первой мировой войны, и на то, что вермахт воспринимал как вызов мужскому господству в, как считалось, одном из последних бастионов мужской идентичности – в бою{262}.

В 1942 г. руководство лагерей военнопленных и айнзатцгруппы выбрали в качестве жертвы новую группу заключенных – так называемых инвалидов. Тяжелораненые и искалеченные красноармейцы, не погибшие от массового голода 1941/42 г., стали объектом различных инициатив со стороны лагерных функционеров. Полиция и вермахт многократно организовывали убийства военнопленных, непригодных к работе. В транзитных лагерях, например в Гомеле, Бобруйске или Полоцке, охрана регулярно расстреливала больных. Там же самых слабых заключенных в зимние дни просто бросали умирать на морозе – эта тактика известна также по немецким концентрационным лагерям. Начиная с октября 1942 г. в Шталаге-358 в Бердичеве сотрудники полиции безопасности выводили нетрудоспособных пленных из лагеря и расстреливали поблизости. Последнюю группу убили в канун Рождества. Больных военнопленных регулярно убивали в целом ряде лагерей. Например, в Шталаге-324 (Лососна близ Гродно) больных расстреливали каждую неделю. Зимой 1942/43 г. в лагерях в Даугавпилсе и Резекне в Латвии были расстреляны целые бараки – многие десятки тысяч человек, – пораженные тифом. Непосредственно перед отходом из Гомеля в ноябре 1943 г. одно подразделение вермахта поместило 600 больных в больницу и взорвало их вместе со зданием. На самом деле в лагерях Белоруссии больше пленных убили вследствие отбраковки больных и слабых, чем с целью уничтожения политических противников. Даже когда значение рабочей силы советских военнопленных для немецкой военной экономики выросло, далеко не все пленные красноармейцы оказались востребованы немецкой промышленностью. Как отмечалось выше, в течение 1942 г. на работу в Германию было отправлено в три раза больше советских гражданских лиц, чем военнопленных. В частности, хронически больные и тяжелораненые военнопленные никогда не рассматривались как требующая ухода рабочая сила; с немецкой точки зрения они не представляли ценности{263}.

На самом деле сходство обращения с советскими военнопленными, с одной стороны, и с узниками концлагерей (особенно с евреями) – с другой, не ограничивается тем, что зимой их бросали замерзать насмерть. При поддержке Гитлера (и еще до его принципиального решения от 31 октября 1941 г. об использовании советских военнопленных в немецкой военной промышленности на территории рейха) рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер перешел к использованию пленных советских солдат в качестве рабочей силы. 2 октября ОКВ приказало командованию военных округов передать под контроль СС в общей сложности 25 000 советских военнопленных. В течение октября эти военнопленные были переведены в качестве подневольной рабочей силы в концентрационные лагеря СС на территории рейха, включая Маутхаузен, Флоссенбюрг, Аушвиц (куда попали 10 000 человек), Бухенвальд, Заксенхаузен и Нойенгамме. Еще 2000 были отправлены в Люблин-Майданек на территории генерал-губернаторства. Несмотря на то что более срочные нужды государственной и частной промышленности в конце концов отодвинули требования СС на второй план и огромное число пленных, которое запрашивал Гиммлер, так и не попало в лагеря СС, в общей сложности за годы войны в немецких концлагерях какое-то время провели более 100 000 советских военнопленных. Некоторых из них переводили непосредственно в концлагеря из лагерей для военнопленных и после прибытия все еще классифицировали как военнопленных; других отправляли в лагеря СС после побега из лагеря для военнопленных; третьих сперва освобождали из лагерей для военнопленных, но затем подвергали аресту за такие проступки, как вступление в интимные отношения с немецкими женщинами, отказ от работы или неповиновение. Если почти всех представителей второй группы (бежавших из плена) в концлагерях немедленно расстреливали или замаривали голодом, значительную часть первой и третьей групп сначала направляли на работы. Самую крупную из них – военнопленных – вермахт передавал с явной целью использовать на работе в СС. Как правило, они имели более низкий статус по сравнению с другими узниками концлагерей, и их пайки, соответственно, были намного ниже, чем у других заключенных. Таким образом, неудивительно, что самой распространенной причиной смерти этих «трудовых русских», как их называли, был голод. Например, из 27 000 советских солдат, прибывших на принудительные работы в концентрационные лагеря осенью 1941 г., весной следующего года в живых оставалось не более 5000. Таким образом, смертность среди советских военнопленных в концентрационных лагерях СС значительно превышала смертность среди других групп заключенных за это же время{264}.

В отношении некоторых массовых расстрелов точные мотивы убийства конкретной группы заключенных установить не получается. К таким случаям относится крупнейший расстрел советских военнопленных на территории Белоруссии. В конце января 1943 г. 3-й батальон пехотного 595-го полка, относящегося к 327-й пехотной дивизии, двигавшийся в Краснодар, получил в Минске приказ расстрелять 10 000 человек – в основном военнопленных – из лагеря, расположенного на товарной станции в нескольких километрах от города. Убийства продолжались три ночи. Общее число погибших при расстрелах и в передвижных газовых фургонах составило 12 500 человек. Среди жертв было некоторое количество гражданских лиц, в том числе женщин. Один взвод без посторонней помощи убил 1500 человек{265}.

Несколько десятков тысяч советских военнопленных были расстреляны еще на поле боя, во время транспортировки с фронта или в лагерях военнопленных в районе боевых действий. Кроме того, не менее 120 000 советских пленных стали жертвами массовых расстрелов в лагерях для военнопленных на территории рейха, генерал-губернаторства и на оккупированных советских территориях под властью гражданской администрации. Только в Германии, например, к концу июля 1942 г. было расстреляно не менее 33 000 советских пленных. Хотя многие убийства совершались эсэсовцами и полицией, именно военнослужащие вермахта из числа лагерной охраны передавали красноармейцев на казнь. Более того, значительное число жертв расстреливали сами члены вермахта; многие коменданты лагерей предпочитали не дожидаться эсэсовцев и полицейских, а сами убивали солдат, предварительно рассортировав их. На самом деле на некоторых территориях, например в Белоруссии, подразделения вермахта провели большинство расстрелов пленных. Общее число советских военнопленных, расстрелянных как комиссары, евреи, «азиаты», женщины-военнослужащие или инвалиды, вероятно, сильно превышало 140 000 человек{266}.

Несмотря на огромные цифры, советские военнопленные, расстрелянные эсэсовцами, полицаями и вермахтом, составляют лишь относительно небольшую часть от общего числа пленных солдат Красной армии, убитых немецкими захватчиками. Как говорилось выше, подавляющее большинство из них погибло прямо или косвенно в результате преднамеренной политики лишения удобств, а также организации недоедания и голода в плену у вермахта. Наиболее достоверные данные о смертности советских военнопленных в немецком плену свидетельствуют, что из общего числа в чуть более 5,7 млн пленных с июня 1941 г. по февраль 1945 г. погибло до 3,3 млн человек, то есть почти 58 %. Из них, согласно статистике самого вермахта, в лагерях в районе операций умерли по крайней мере 845 000; впрочем, сюда почти наверняка не входят те, кто погиб по пути в лагерь, так что более вероятной является оценка в 1 млн погибших в районах военного управления. Около 1,2 млн военнопленных погибли в рейхскомиссариатах «Украина» и «Остланд» под властью гражданских администраций, примерно 500 000 – в генерал-губернаторстве и еще до 400 000 – в рейхе. К этому числу следует добавить тех красноармейцев, которые были расстреляны сразу после пленения и поэтому не были зарегистрированы как пленные. Таким образом, советские военнопленные были самой большой группой жертв истребительной войны Германии против Советского Союза{267}.

В целом немецкая политика голода стоила жизни миллионам советских граждан. Случаи, рассмотренные в предыдущей главе, – от 1 до 1,3 млн смертей в Ленинграде, более 6000 в пригородном Павловске, 10 000 в Киеве, не менее 30 000 в Харькове, 9000 в Ржеве – представляют собой наиболее ужасные примеры куда более распространенного явления. Например, консервативная оценка дает 200 000 смертей от голода и сопутствующих заболеваний в зоне операций группы армий «Центр». Как уже говорилось выше, еще сильнее от политики голода пострадало население Украины. К числу умерших от голода мирных советских граждан следует добавить около 3 млн пленных красноармейцев, которые прямо или косвенно погибли в результате преднамеренно организованного голода и недоедания. Таким образом, в общей сложности немецкая политика голода стоила жизни по меньшей мере 5 млн советских гражданских лиц и других некомбатантов{268}.

Глава 7

Превентивный террор и репрессии против гражданского населения

Как мы увидели в предыдущих главах, мишенями для нацистской политики массовых убийств на оккупированных советских территориях становились представители нескольких групп некомбатантов (к этим группам они относились действительно или причислялись к ним самими убийцами): евреи, психически больные, цыгане, жители городов в целом (особенно дети, больные и пожилые) и пленные красноармейцы. На самом деле диапазон жертв был шире. Сельские жители также подвергались серьезному риску погибнуть в результате так называемых операций по умиротворению; сотни тысяч жителей сельских регионов Белоруссии, Украины и России стали жертвами немецкого террора и репрессий, проводимых в ходе кампании против реальных и мнимых советских партизан. Независимо от этнического происхождения, вероисповедания, физического и психического состояния, места жительства, наличия или отсутствия военной формы, существовала реальная угроза стать жертвой повсеместного насилия, осуществлявшегося немецкими органами на оккупированных советских территориях. Поэтому, наверное, неудивительно, что общее число советских граждан, погибших в конфликте с Германией в 1941–1945 гг., достигает ошеломляющей цифры – 26,6 млн человек. Из них, по последним российским данным, 14,6 млн человек погибли в рядах Красной армии. Остальные 12 млн погибших – мирные советские люди. Если 3,3 млн военнослужащих, погибших в качестве военнопленных, вычесть из общего числа погибших красноармейцев и добавить к числу гражданских лиц, то станет ясно, что большинство погибших в войне со стороны Советского Союза – более 15 млн человек – составляли гражданские лица и безоружные пленные солдаты{269}.

Поскольку политическое и военное руководство Германии рассчитывало на быструю кампанию и окончательный крах Советского государства, оно не предполагало, что большое значение обретет партизанская война. Однако было ясно, что при планировавшемся окружении целых советских армий в тылу вермахта будут оставаться красноармейцы, оказавшиеся отрезанными от своих частей, и что спроектированная голодная смерть части местного населения вполне может вызвать волнения. Слабость немецких сил безопасности, размещенных между основными маршрутами поставок, оставляла уязвимыми линии снабжения и экономическую инфраструктуру в тыловых районах и создавала вакуум власти, в котором нерегулярное советское сопротивление могло поставить под угрозу конечный успех военной кампании. По этим и другим причинам, рассмотренным выше, вермахт стремился не только работать рука об руку с СС и полицией, но и самостоятельно реагировать на любые проявления сопротивления драконовскими мерами{270}.

Даже вскоре после начала войны, когда немецкое наступление застопорилось, прошло еще много месяцев, прежде чем организовались первые настоящие советские подпольные группы. Более того, зачастую, вплоть до 1942 и даже 1943 г., они были плохо оснащены и недостаточно вооружены. До середины 1942 г. вооруженное сопротивление часто оказывали разрозненные группы красноармейцев, действовавших по собственной инициативе. Хотя было бы неверно говорить о партизанской войне без партизан, оккупационные войска с самого начала полагались на «превентивный» подход к борьбе с сопротивлением и рассматривали массовые аресты и убийства как эффективные инструменты для достижения этой цели. Еще за шесть недель до немецкого вторжения, 13 мая 1941 г., ОКВ издало Указ о военной подсудности в районе «Барбаросса» и особых полномочиях войск. Он подготовил почву для грядущих событий, разрешив коллективные репрессии против целых деревень и позволив всякому немецкому офицеру решать вопросы жизни и смерти советских граждан без согласования с вышестоящими инстанциями{271}.

Главный пункт так называемого Указа о военной подсудности в районе операции «Барбаросса» гласил, что «преступления враждебных гражданских лиц» должны быть изъяты впредь из «подсудности военных и военно-полевых судов». Любые захваченные «заподозренные элементы» следовало передать ближайшему офицеру, который должен был незамедлительно принять решение о «необходимости расстрела». Арест и содержание под стражей «заподозренных» воспрещались «категорически». В случае если после нападения на войска не удавалось задержать ни одного преступника, Указ о военной подсудности предоставлял всем войсковым командирам – начиная с командующего батальоном и выше – право инициировать «массовые насильственные меры». При обсуждении приказа через три дня после его издания ОКХ рекомендовало для практической реализации этих репрессий немедленно «расстреливать тридцать человек» в неблагополучном населенном пункте. Во втором разделе Указа о военной подсудности отменялось обязательное уголовное преследование за «действия, совершенные военнослужащими» против советского гражданского населения. Если речь не шла о действиях, связанных с «половой распущенностью, с проявлением преступных наклонностей», судебный начальник (как правило, командир дивизии) мог наложить дисциплинарное взыскание, не доводя дело до военного трибунала{272}.

Наиболее значимым нововведением Указа о военной подсудности стала казнь без судебного разбирательства. Согласно действовавшим ранее правовым нормам, для вынесения приговора лицам, не являвшимся регулярными комбатантами, требовалось разбирательство в военном трибунале, которых в обычной дивизии вермахта было всего около десятка, включая военные трибуналы командиров полков. После вступления же в силу Указа о военной подсудности все офицеры, которых в дивизии полного состава было более 500, могли выносить решения о жизни и смерти. Эта универсализация права казнить, нормализация репрессий на основании простого подозрения и установление беззакония путем отмены обязательного уголовного преследования придавали Указу о военной подсудности радикальный характер и превращали его в фундамент германской тирании на оккупированных территориях Советского Союза{273}.

Другой чертой «превентивного» подхода к борьбе с сопротивлением на оккупированных советских территориях было интернирование всех мужчин призывного возраста. Во многих советских городах вскоре после прихода вермахта формировались лагеря для интернированных гражданских лиц, куда помещались все мужчины в возрасте от 15–18 до 45–60 лет. Самый крупный – его деятельность хорошо задокументирована – из этих лагерей был создан в Минске по приказу начальника гарнизона Бернсдорфа через несколько дней после захвата города 28 июня 1941 г. Плакаты требовали от всех мужчин в возрасте от 18 до 45 лет прийти на сборный пункт в оперном театре; всем, кто не подчинится, они грозили смертью. В лагере, который входил в вышеупомянутый Дулаг-127, одно время содержались 100 000 пленных солдат и 40 000 гражданских. Позднее его перевели в Дрозды, в 5 км к северу от Минска. Большинство гражданских лиц через десять–двенадцать дней освободили, хотя до октября или ноября 1941 г. лагерь для интернированных гражданских продолжал работу. Все это время заключенные, в том числе женщины и дети, по нескольку дней в летний зной не получали еды и воды. Такие условия довели некоторых из них до каннибализма{274}. 7 или 8 июля командующий 4-й армией фельдмаршал Гюнтер фон Клюге приказал айнзатцгруппе В и тайной полевой полиции вермахта «просеять» лагерь для интернированных гражданских лиц в Дроздах. Артур Небе, командир айнзатцгруппы В, которая неоднократно заезжала в лагерь на грузовиках и увозила отсеянных в близлежащий котлован на расстрел, докладывал в Берлин:

На данный момент отпущены только те люди, чья личность была установлена и кому не предъявлены политические или уголовные обвинения. Оставшиеся в лагере будут подвергнуты тщательному изучению, и в каждом случае с ними поступят в соответствии с результатами расследования. Для начала были ликвидированы полторы тысячи евреев. Ежедневно на казнь отправляются новые. Что касается оставшихся в лагере неевреев, то началась ликвидация преступников, функционеров, азиатов и т. д.

Однако из-за опасений по поводу потери значительной части рабочей силы Минска в результате голода и эпидемий время, отведенное Небе для убийств, было сокращено, и большинство гражданских интернированных, включая многих евреев, были освобождены между 10 и 12 июля{275}.

Директива ОКХ, изданная 25 июля, чуть более чем через месяц после начала кампании, еще более радикализировала немецкие меры по «умиротворению». В ней обращалось внимание на «предполагаемое развертывание партизанских отрядов в нашем тылу», а также на «общее подстрекающее воздействие столпов жидобольшевистской системы». Далее в ней говорилось, что «нападения и акты насилия любого рода» против немецкого личного состава и имущества, а также любые попытки таких нападений должны «беспощадно подавляться силой оружия вплоть до уничтожения врага». В случае если немецкий персонал встретит пассивное сопротивление или не сможет задержать исполнителя (исполнителей) актов саботажа, против городов и деревень следовало немедленно принимать «коллективные насильственные меры». (Нужно отметить, что ссылка на «пассивное сопротивление» отсутствовала в аналогичном пункте о коллективных мерах в предыдущем Указе о военной подсудности.) «Подозрительные элементы», продолжала директива ОКХ, должны были передаваться в руки айнзатцгруппам исключительно на основании их «расположения и отношения», даже если за ними не обнаруживалось серьезных преступлений. Беглые военнопленные подлежали немедленному расстрелу; приказывать им остановиться не требовалось. Любые формы действительного или предполагаемого неповиновения должны были пресекаться жестоко и без колебаний{276}.

Белоруссия

Географическим центром преступлений против советского гражданского населения при облавах на партизан была Белоруссия. Несмотря на приведенные выше майский указ ОКВ и июльский приказ ОКХ, в 1941 г. немецкие оккупационные войска сравнительно редко применяли коллективные карательные меры. Из 5295 белорусских населенных пунктов, которые были уничтожены или пострадали в ходе немецких расправ, совершенных в рамках антипартизанских операций (в них погибло более 147 000 жителей), только 3 %, то есть около 150, приходятся на 1941 г.; это прямо связано с ограниченной активностью партизан в первый год войны. Из 628 деревень, в которых немцы пытались уничтожить все население и в которых в общей сложности было убито около 83 000 человек, в 1941 г. такая участь постигла только 12 (с 1628 жителями). Пресловутая общая директива ОКВ от 16 сентября 1941 г., предусматривавшая казнь от 50 до 100 заложников в отместку за смерть немецкого солдата на оккупированных территориях, мало что изменила в этом отношении{277}.

Конечно, каждое из этих массовых убийств 1941 г. несло неизмеримые страдания. Первое случилось в Аблинге, в соседней Литве, всего на третий день вторжения. Солдаты 291-й пехотной дивизии убили в общей сложности 42 мирных жителя – 33 жителя Аблинги и 6 жителей близлежащей деревни Жвагиняй, а также еще 2 мужчин и 1 женщину. Это убийство было местью за смерть двух немецких велосипедистов, погибших там накануне. Около 20 жителей выжили, в том числе женщина с раненым пятимесячным ребенком, которая сумела выползти из ямы с трупами после того, как уехали немцы. Деревня была сожжена дотла. Та же участь постигла литовскую деревню Швендуна, где военнослужащие вермахта в качестве «возмездия» расстреляли 11 человек{278}.

В некоторых белорусских деревнях число погибших от немецких расправ лета 1941 г. было значительным: 436 – в Святой Воле, 123 – в Великой Гати (обе в Ивацевичском районе), 250 – в Придорово (Брестский район) и 300 – в Запесочье (Житковичский район). Хотя эскалация массовых преступлений в борьбе с партизанами и не отразилась на росте числа разрушенных деревень, она была подготовлена в сентябре и реализована в октябре. Как мы уже видели, эта интенсификация проявилась и в политике, проводившейся против евреев и военнопленных, особенно после того, как командирам на местах и руководству в Берлине стало ясно, что блицкриг провалился и достигнуть окончательной военной победы над Советским Союзом в 1941 г. не удастся. Эти соображения навели на опасения, что моральный дух партизан и стойкость гражданского населения могут укрепиться. Потому задача уничтожить возможную опасность, исходившую от потенциальных партизан, до наступления весны казалась тем более важной. Например, в тылу группы армий «Центр» к концу сентября 1941 г. было уничтожено в общей сложности 24 668 предполагаемых партизан. Только в октябре эта цифра составила 14 265 человек, а в ноябре – 14 037. В декабре были убиты 6063 предполагаемых партизана, а в январе и феврале 1942 г. – в общей сложности 4224. По состоянию на 1 декабря 1941 г. общее число погибших составило 52 970 человек, а на 1 марта 1942 г. – 63 257 человек. Потери немцев при этом составили 638 человек{279}.

Все эти подсчеты осуществлялись самими немецкими войсками. По словам одного из тех, кто представлял рапорты, начальника тыла группы армий «Центр» генерал-лейтенанта Макса фон Шенкендорфа, в 1941 г. «каждый день в среднем ликвидировалось по 300–400 партизан». Учитывая приведенные выше цифры, и в особенности соотношение погибших немцев и советских партизан (1: 99), конечно, нельзя говорить о том, что жертвы уничтожались «в бою». Военные части, действовавшие в тылу группы армий «Центр», за 1941 г. «ликвидировали» от 300 до 400 человек в день – почти столько же, сколько убивала за то же время (численно гораздо меньшая) айнзатцгруппа B. Подразделения СС и полиции, напротив, осенью 1941 г. уничтожали относительно мало предполагаемых партизан; причем осенью это количество как раз снизилось. Например, четыре полицейских полка и две бригады СС сообщили о меньшем количестве убитых партизан и коммунистов в октябре и ноябре, чем в сентябре. Однако, как и в случае с жертвами антипартизанских операций вермахта, большинство убитых, по всей видимости, были безоружными гражданскими лицами. Например, с 18 октября по 18 ноября кавалерийская бригада СС расстреляла «2120 партизан и подозрительных лиц», но сообщила о захвате только 5 пулеметов и 116 винтовок. Айнзатцгруппа B сообщала, что к концу ноября были уничтожены в общей сложности 1300 «партизан». Зондеркоманда 7а, например, в начале октября во время операции в районе города Демидова арестовала 693 человека в возрасте от 15 до 55 лет, из которых 438 человек (в основном крестьяне-колхозники) были освобождены, 72 бывших красноармейца отправлены в лагеря для военнопленных, а остальные (не менее 183 человек) расстреляны или повешены как «партизаны и коммунисты»{280}.

Эскалация насилия одновременно против советских партизан и евреев в конце лета и начале осени 1941 г. привела к смешению двух этих преследуемых групп. Именно упомянутый выше Макс фон Шенкендорф инициировал проведение печально известного семинара по антипартизанской войне. Итогом прошедшей в Могилеве 24–26 сентября встречи стал лозунг «Где партизан, там и еврей, а где еврей, там и партизан». На семинаре присутствовали многие ключевые участники безжалостных антиеврейских и антипартизанских операций в Белоруссии, в том числе Бах-Зелевски, Небе и командир кавалерийской бригады СС Герман Фегелейн. Все они выступили с докладами. Семинар оказался настолько успешным, что в мае 1942 г. был повторен. Вследствие приравнивания евреев к партизанам – и уничтожения евреев (и вообще гражданских некомбатантов) в ходе антипартизанских операций – военные задачи все больше сливались со стратегией уничтожения евреев в рамках нацистской расовой идеологии, притом что отождествление двух этих групп никак не подтверждалось реальностью. Таким образом, война с партизанами стала решающим фактором вовлечения вермахта в массовые убийства евреев и других гражданских лиц{281}.

До весны 1942 г. основными жертвами немецких антипартизанских операций на оккупированных советских территориях были, разумеется, не настоящие партизаны. Жертвы делились в основном на две группы: с одной стороны, то были оторвавшиеся от своих частей и пытавшиеся скрыться солдаты Красной армии, а с другой – люди, бежавшие из городов или искавшие пропитание. Как уже упоминалось выше, с июля по сентябрь 1941 г. в тылу группы армий «Центр» ежемесячно убивали в среднем по 8000 предполагаемых партизан. В первые два месяца кампании это были главным образом разрозненные группы красноармейцев. Другими словами, захваченных в плен вражеских солдат часто убивали без лишних разбирательств. В июле началось преследование «неместных» и «бродяг», то есть беженцев, которые пытались спастись от разрухи и безработицы в своих городах и поселках, добраться до родственников или добыть себе продовольствие в сельской местности. Они считались дестабилизирующим фактором. В конце августа командующий 580-м тыловым районом группы армий оказался в числе тех, кто приказал «принципиально арестовывать или ликвидировать» беженцев. Немецкие войска превентивно убивали членов обеих этих групп как потенциальных партизан. Это не означает, что красноармейцы и гражданские беженцы всегда и везде уничтожались поголовно. Вышеупомянутую цифру в 24 668 предполагаемых партизан, убитых за первые три месяца кампании, можно рассматривать в контексте общего числа в 37 934 пленных, схваченных в тыловых районах группы армий «Центр» за тот же период (она приводится в другом немецком отчете от конца сентября). Таким образом, хотя в эти месяцы значительная часть красноармейцев и гражданских беженцев была убита, многие – в особенности советские солдаты, которые ранее попали в плен, а затем сумели сбежать из шедших на запад колонн, – были отправлены в лагеря для пленных (где их шансы на выживание, по общему признанию, также были невелики){282}.

Провал немецкого наступления на Москву и результаты советского контрнаступления значительно улучшили стратегическое и политическое положение советских партизан, что в свою очередь привело к активизации их деятельности. В первые месяцы 1942 г. немцы ответили на нее новой тактикой, разработанной прежде всего региональным военным руководством в тыловом районе группы армий «Центр» по просьбе ОКХ. Начиная с марта немцы стали организовывать крупномасштабные операции – так называемые Großunternehmen – против партизан и их предполагаемых пособников. Объединенные силы вермахта, СС и полиции окружали определенную территорию, а затем продвигались вглубь, постепенно сжимая кольцо, конфискуя скот и продукты питания, сжигая целые деревни, а зачастую и в массовом порядке уничтожая их жителей, включая женщин и детей. Эти операции разворачивались в основном (но не только) в Белоруссии и в районах к юго-западу от Москвы{283}.

Пилотная операция – «Бамберг» – была проведена южнее Бобруйска 26 марта – 6 апреля 1942 г. Ее осуществление было поручено усиленной 707-й пехотной дивизии при поддержке 102-го словацкого пехотного полка и немецкого 315-го полицейского батальона. За несколько дней до начала операции командир дивизии бригадный генерал барон Густав фон Бехтольсхайм издал приказ, в котором, подчеркнув «решительно враждебное» отношение гражданского населения к немцам, потребовал «самых беспощадных мер в отношении мужчин, женщин и детей». Ответом на поставленную задачу и стала операция «Бамберг». В течение недели дивизия, окружив территорию между Глуском, Паричами и Копаткевичами, постепенно сжимала кольцо, после чего начались убийства жителей попавших в котел деревень и разграбление всех наличных продуктов питания. В отчете о проведении операции участвовавшие в ней подразделения зафиксировали расстрел 3423 партизан и их пособников (реальная цифра составляла 5000–6000 человек), при этом с немецкой стороны погибло всего 7 человек, 8 получили ранения и 3 заболели. Кроме того, они рапортовали об угоне 2454 голов крупного рогатого скота, 2286 овец, 312 свиней, похищении 115 тонн зерна и 120 тонн картофеля; эти скот и продовольствие были украдены у гражданского населения в конце суровой зимы. Для сравнения: винтовок и пистолетов-пулеметов было захвачено всего 47{284}.

В свете этих цифр и того факта, что никакого серьезного сопротивления зафиксировано не было, становится ясно, что эта операция не имела практически ничего общего с обычной антипартизанской войной. Сам способ, которым уничтожали многих советских людей, не оставляет сомнений в истинном характере операции «Бамберг». В Хвойне 315-й полицейский батальон убил 1350 человек; некоторых из них заперли в домах, а затем закидали ручными гранатами или сожгли. В Рудне[11] собрали вместе и расстреляли 800 человек (мужчин сначала заставили раздеться). В Октябрьском 190 человек заживо сожгли в здании клуба, а жителей Курина частью расстреляли, а частью сожгли. Похожим образом развивались события и в Ковалях, где сожгли детей{285}.

Характер реакции Германии на активизацию партизанской деятельности в первые месяцы 1942 г. выразился и в том, что в июле Гитлер назначил Гиммлера ответственным за борьбу с партизанами на советских территориях, находящихся под управлением гражданской администрации. Это решение было принято именно в тот момент, когда Гиммлер и СС активизировали истребление евреев по всей Европе, и оно еще раз подчеркивает тесную связь между уничтожением евреев и войной против партизан. Крупномасштабные операции, реализованные в течение последующих двух лет, имели много общего с пробной операцией «Бамберг». К самым кровавым из них относятся проведенная в августе и сентябре 1942 г. в Западной Белоруссии «Болотная лихорадка» (10 063 жертвы, в том числе 8350 евреев), к северу от Слонима в декабре 1942 г. – «Гамбург» (не менее 6100 жертв, в том числе 3000 евреев, при гибели всего семи немцев), в феврале 1943 г. – «Хорнунг» (от старонемецкого слова «февраль»; 13 000 жертв, в том числе не менее 3100 евреев, – при 29 убитых немцах), в мае и июне 1943 г. к северу от Борисова – «Котбус» (9796 жертв при 128 убитых немцах), в июне и июле 1943 г. в припятских болотах – «Зейдлиц» (5106 жертв при 34 убитых немцах), к северу от Полоцка в ноябре 1943 г. – «Генрих» (5452 жертвы при 358 убитых немцах, так как операция перешла во фронтовую), в районе Полоцка в апреле и мае 1944 г. – «Весенний праздник» (7011 жертв, 300 убитых немцев), вокруг Минска в мае и июне 1944 г. – «Корморан» (7697 жертв, по меньшей мере 110 убитых немцев){286}.

Яков Григорьев, чья родная деревня Кузнецово в Псковской области была уничтожена во время одной из таких карательных операций, вспоминал этот кошмар в показаниях на послевоенном Нюрнбергском процессе:

В памятный день 28 октября 1943 г. немецкие солдаты неожиданно напали на нашу деревню и стали творить расправу с мирными жителями, расстреливать, загоняя в дома. В этот день я работал на току со своими двумя сыновьями, Алексеем и Николаем. Неожиданно к нам на ток зашел немецкий солдат и велел следовать за ним. Нас повели через деревню в крайний дом. […] Немного погодя входят три немецких автоматчика, и четвертый держит наган в руках. Нам приказали выйти в другую комнату. Поставили к стенке всю толпу 19 человек, в том числе меня и моих двух сыновей, и начали из автоматов стрелять по нас. Я стоял около самой стенки, немного опустившись. После первого выстрела я упал на пол и лежал не шевелясь. Когда расстреляли всех, они ушли из дома. Я пришел в сознание, гляжу – невдалеке от меня лежит мой сын Николай, он лежал ничком и был мертв, а второго сына я сперва не заметил и не знал, убит он или жив. Потом я стал подниматься, освободив ноги от навалившегося на них трупа. В этот момент меня окрикнул мой сын, который остался в живых. […] Сынишка крикнул: «Папа, вы живой?» […] Он был ранен в ногу. Я его успокоил: «Не бойся, сыночек, я тебя не оставлю, как-нибудь уйдем. Я тебя вынесу отсюда». Немного погодя загорелся дом, в котором мы лежали. Тогда я, открыв окно, выбросился из него вместе со своим раненым мальчиком.

На следующий день житель деревни по имени Витя, которому тоже каким-то образом удалось спастись от огня, рассказал Григорьеву, что произошло во второй избе, куда отвели его жену и сына Петю. Вот что передал Григорьев:

Немецкие солдаты, загнав людей в избу, отворили в коридор дверь и через порог стали поливать из автомата. Со слов Вити, там горели живые люди, в том числе, по его словам, сгорел заживо мой мальчик Петя девяти лет. Когда Витя выбегал из избы, то видел, что мой Петя еще был жив и сидел под лавкой зажавши ручонками уши.

У Григорьева погибли жена (на шестом месяце беременности), младший сын Петя (девяти лет), старший сын Николай (шестнадцати лет) и невестка с двумя детьми. Из всей семьи выжили сам Григорьев и его средний сын Алексей. Всего в тот день было убито 47 жителей деревни; самой старшей жертвой оказалась женщина 108 лет, а самой младшей – четырехмесячный младенец. Григорьев не знал, почему немцы уничтожили деревню и убили ее жителей. Один немец сказал ему, что в его деревне «спасались партизаны». «Но это слово не соответствовало делу, – свидетельствовал Григорьев, – потому что у нас партизан в деревне не бывало и у нас партизанской деятельностью никто не занимался, потому что было некому. В деревне остались старые и малые». Кузнецово было лишь одной из нескольких деревень, уничтоженных в той карательной акции. В нем и соседних деревнях убили в общей сложности 400 человек, в том числе в Курышеве расстреляли 43 человека, во Вшивове – 47, а в Павлове сожгли 23 человека{287}. Упомянутая выше цифра в 9796 погибших, о которых немцы докладывали в результате операции «Котбус», проведенной в мае и июне 1943 г., не включает еще две-три тысячи гражданских лиц, «подорвавшихся» – как писал Гиммлеру недавно назначенный «шеф антибандитских формирований» Бах-Зелевски – при разминировании. По приказу Оскара Дирлевангера, командира специального батальона СС «Дирлевангер», местных жителей гнали на минные поля, закрывавшие проходы к партизанским лагерям. Эта тактика, использовавшаяся нередко, впервые была применена вермахтом: 59-й армейский корпус издал соответствующий приказ 2 марта 1942 г. 403-я охранная дивизия использовала для этой задачи евреев и военнопленных. С осени 1942 г. гражданские лица, проживавшие в зоне действий 286-й охранной дивизии, должны были плугом, бороной или своими ногами продвигаться по дорогам и тропам. Из 28 человек, подорвавшихся на минах во время одного из таких «проходов» под Артищевом, 18 были детьми. С января 1944 г. 78-я штурмовая дивизия требовала, чтобы «все местные жители (включая женщин и детей)» каждое утро в шесть часов проводили разминирование на маршрутах, по которым часто передвигались немецкие войска. В следующем месяце Курт фон Готтберг – руководитель СС и полиции в Белоруссии, после убийства Вильгельма Кубе в сентябре 1943 г. исполнявший обязанности генерального комиссара, – обязал ежедневно проводить разминирование дорог и троп все население городов и деревень Белоруссии. Любой, кто отказывался выполнять эти «обязанности по разминированию и надзору за дорогами», подлежал смертной казни. Трудно представить себе более извращенное законодательство{288}.

Учитывая мизерное количество оружия, добытое в результате некоторых из вышеупомянутых операций, – 17 пулеметов и 11 тяжелых орудий в операции «Гамбург», 133 единицы вооружения в операции «Горнунг» – в сравнении с огромным количеством погибших, очевидно, что крупномасштабные операции не представляли собой эффективный способ борьбы с партизанами. Описывая нападение на одну советскую деревню в январе 1943 г., Артур Вильке из штаба командующего полицией безопасности в Минске писал: «Сегодня вечером у меня сложилось внутреннее убеждение, что среди убитых едва ли был хоть один настоящий бандит». На самом деле эти операции были задуманы таким образом, чтобы уничтожать мирное население Белоруссии, а не партизан как таковых. Поскольку военная фортуна отвернулась от немцев, они решили истребить тех, кто мог оказывать помощь партизанской борьбе за линией фронта. Поэтому во время крупномасштабных операций немецкие части держались дорог и атаковали в первую очередь прилегающие к ним деревни (особенно те, которые граничили с лесными массивами), намеренно избегая углубляться в чащу, где можно было столкнуться с настоящими партизанами и их базами. Бывший водитель айнзатцкоманды 8 Георг Френтцель заявлял впоследствии: «Нашей целью здесь было лишить партизан в лесах возможности снабжать себя продовольствием, одеждой и т. д. из деревень». Однако крупномасштабные операции оказались полностью провальными не только в плане уничтожения партизан, но и в плане отсечения партизан от потенциальных сетей поддержки. Наоборот, жестокость немецкой тактики только способствовала росту партизанского движения. В Белоруссии оно увеличилось с 30 000 участников в конце 1941 г. до 57 700 в январе 1943 г. и 122 600 – в ноябре 1943 г., что в свою очередь привело к еще более отчаянным мерам со стороны немцев. Удивленный количеством велосипедов, найденных в партизанских лагерях, командир 1-й пехотной бригады СС Карл фон Тройенфельд издал приказ, гласивший: «Расстреливать каждого, кто едет на велосипеде»{289}.

Все это не означает, что вермахт полностью отказался от попыток охотиться на настоящих партизан и уничтожать их. В 1942 и 1943 гг. был проведен ряд менее масштабных операций, среди прочего – силами 221-й охранной дивизии. Однако и здесь отсутствие успеха в борьбе с хорошо оснащенными и высококвалифицированными партизанскими отрядами – многие из них состояли из солдат Красной армии, отставших от своих частей, – часто заставляло немецких солдат прибегать к уничтожению мирных жителей – просто чтобы увеличить количество убитых и оправдать собственные тяжелые потери. Например, с марта по июнь 1942 г. 221-я охранная дивизия потеряла 278 человек в боях с партизанами Ельни и Дорогобужа, к востоку от Смоленска. Для и без того измотанной охранной дивизии такие цифры выглядели серьезными. Число убитых врагов, надо признать, более чем в три раза превышало количество уничтоженных немцев: 806 партизан были убиты в бою и еще 122 расстреляны после пленения. Однако такая диспропорция сама по себе позволяет предположить, что значительная часть погибших «партизан» на самом деле были безоружными гражданскими лицами. Это подозрение усугубляет тот факт, что у более чем 900 убитых врагов были захвачены только 51 пулемет и 150 винтовок{290}.

Вернемся к крупномасштабным операциям: очевидно, что в них присутствовал в значительной мере также и экономический аспект. Ключевой их целью было изъятие сельскохозяйственной продукции. Вышеупомянутый командир 707-й пехотной дивизии Густав фон Бехтольсхайм заявлял в своем итоговом отчете об операции «Бамберг»: «К нашим задачам относились полное окружение и уничтожение партизанских отрядов, обеспечение безопасности и умиротворение местности, чтобы иметь возможность захватить и вывезти значительные сельскохозяйственные запасы». Количество скота и продовольствия, награбленного в ходе операции «Бамберг», сильно разочаровало немцев: они ожидали угнать по меньшей мере 10 000–20 000 голов крупного рогатого скота. В ходе последующих крупномасштабных операций немцам удавалось неуклонно увеличивать добычу. Так, в ходе операции «Гамбург» они захватили 7907 голов скота и 1678 тонн зерна, в операции «Хорнунг» – 16 122 головы скота и 222,8 тонны зерна, а в операции «Зейдлиц» – 19 941 голову скота{291}.

Постепенно в антипартизанских операциях стал ощущаться и эффект изданных в начале 1943 г. приказов о наборе большего количества потенциальных рабочих для немецкой военной экономики. Начиная с середины весны, притом что число жертв крупномасштабных операций оставалось огромным, выживших стало сравнительно больше; их либо подвергали принудительному переселению, либо депортировали в Германию в качестве подневольных работников. Например, после операции «Котбус» в мае – июне 1943 г. и операции «Корморан» в мае – июне 1944 г. было депортировано 6053 (4997 мужчин и 1056 женщин) и 5973 рабочих соответственно. Число угнанных подневольных работников после операции «Весенний праздник» в апреле – мае 1944 г. оказалось почти таким же, как и в «Котбусе» и «Корморане», вместе взятых: 11 233 человека. После операций «Зейдлиц» (июнь – июль 1943 г.) и «Генрих» (ноябрь того же года) из указанных районов было угнано 9166 и 7894 человека соответственно (для сравнения: в предшествовавшей операции «Болотная лихорадка» в августе – сентябре 1942 г. – 1217 человек). Отбор рабочих в белорусских лесах в 1943–1944 гг. напоминал селекцию в Аушвиц: критерии, по которым отсортировывались люди для скорейшего уничтожения, сместились в сторону тех, кто с наименьшей вероятностью мог быть партизаном. Это привело к тому, что в 1943 и 1944 гг. в Белоруссии на месте убивали больше женщин и детей, чем мужчин. Многих жертв загоняли в большие здания и сжигали заживо{292}.

Массовые депортации потенциальных подневольных работников были тесно связаны с политикой другого рода, а именно с полной депопуляцией и уничтожением целых районов сельской местности Белоруссии и созданием так называемых мертвых зон. Типичный пример ее дает операция «Герман» (названная так в честь Германа Геринга), проведенная в районе Налибокской пущи 13 июля – 11 августа 1943 г. После того как вышеупомянутый Курт фон Готтберг объявил этот район «зараженным бандами» и были убиты 4280 его жителей, все оставшиеся гражданские лица, скот и все прочее, что представляло ценность, было вывезено, а все, что оставалось, сожжено (даже лес). Гражданские лица, которые впоследствии оказывались в этой «мертвой зоне», объявлялись законной целью и расстреливались. В результате операции «Герман» было захвачено около 21 000 голов крупного рогатого скота, более 100 сельскохозяйственных машин и 20 954 подневольных работника{293}.

В ходе этих крупномасштабных операций, а также сотен более мелких полицейских акций с лица земли было стерто бесчисленное количество деревень, а многие их жители были убиты. Подобная участь постигла тысячи населенных пунктов в районах, где подозревалось присутствие партизан. Несколько сотен их подверглись полному уничтожению. Таким образом, то, что происходило в Лидице, Калаврите или Орадуре – местах, которые по праву вошли в историю как символы варварства, – на оккупированных советских территориях было явлением повседневного характера. Хотя масштабные операции – а их было проведено от 80 до 100 – в основном ограничивались Белоруссией и территориями к юго-западу от Москвы, оккупационные войска устраивали массовые расправы и в других местах. После того как в сентябре 1942 г. партизанский отряд из 50 местных жителей и бывших красноармейцев уничтожил полицейский участок в селе Кортелесы близ поселка Ратно на северо-западе Украины, немецкий батальон убил почти все его население. Почти 2900 человек были расстреляны из автоматов и пистолетов, утоплены или заколоты штыками. На следующий день Кортелесы были сожжены дотла и перестали существовать. В марте 1943 г. то же самое произошло в поселках Козары и Корюковка на северо-востоке Украины. В Корюковке немцы убили 6700 жителей и сожгли 1290 домов в отместку за гибель 78 солдат, главным образом венгерских, при нападении партизан на местный гарнизон; уцелели только десять кирпичных зданий и церковь. В Козарах было убито около 4000 жителей, выживших практически не осталось{294}.

В рамках кампании «умиротворения» немецкие войска обрушились на значительную часть советского населения и одновременно на национальную и этническую ткань государства. Эти так называемые антипартизанские операции были, по сути, попыткой осуществить депопуляцию советской деревни. Немецкие войска уничтожили сотни тысяч советских граждан, разрушив при этом тысячи домов и целые деревни – более 600 в одной только Белоруссии. Подавляющее большинство жертв этих массовых убийств практически не имели отношения к партизанскому сопротивлению, и почти все эти смерти имели расовую подоплеку. Эта псевдоантипартизанская война, которая на самом деле велась в основном против советских крестьян, стоила жизни 345 000 человек только в Белоруссии, ее географическом центре; среди этих жертв, возможно, лишь 10 % действительно были партизанами. (Для сравнения: сами немцы в Белоруссии в результате действий советских партизан потеряли от 6000 до 7000 человек.) Если включить сюда все остальные советские территории (Ленинградскую область, Центральную Россию, Северную Украину, Крым и часть Северного Кавказа), то число жертв немецкого превентивного террора и репрессий по всему Советскому Союзу составит около 640 000 человек{295}.

Югославия

В оккупированной Югославии, как и в Белоруссии и других регионах Советского Союза, немцы тоже уничтожили огромное количество гражданских лиц под предлогом борьбы с партизанами. На самом деле Югославия стала первым полигоном, где немцы развернули свою антипартизанскую войну. Военная администрация в Сербии изначально с крайней жестокостью и в соответствии с расовыми критериями отреагировала на сербское восстание, вспыхнувшее в июле 1941 г., после вторжения Германии в Советский Союз. За неимением возможности эффективно бороться наличными силами с коммунистами-партизанами и сербскими националистами-четниками, главной особенностью немецких операций здесь стало убийство легкодоступных заложников и других гражданских лиц. В первую очередь жертвами оказывались евреи и цыгане – удобные расходные группы, казнь которых позволяла выполнить установленные квоты репрессий без нежелательных политических последствий. Уже к концу 1941 г. вермахт и подчиненные ему полицейские подразделения расстреляли в качестве заложников до 30 000 сербских гражданских лиц{296}.

Характерными для немецкого подхода к антипартизанской войне в Сербии (и, собственно говоря, в Советском Союзе) были действия 342-й пехотной дивизии в конце сентября 1941 г. в Мачве – области площадью 600 км^2 к западу от Шабаца, между реками Дриной и Савой, которая стала крупным центром повстанческих сил. Для этой мобильной операции – первой в своем роде – дивизия была усилена за счет второго батальона 750-го пехотного полка и роты резервного 64-го полицейского батальона. СД сообщила о необходимости эвакуировать весь район между Шабацем и поселком Богатич. Мужчин следовало отправить в концентрационные лагеря, где их должны были подвергнуть фильтрации сотрудники СД, а женщин и детей следовало изгнать из домов «на гору Цер, к юго-западу от Шабаца, где они будут оставлены на произвол судьбы». Сам Франц Бёме, командующий немецкими войсками в Сербии, издал 22 сентября приказ, в котором утверждалось, что «население региона между Дриной и Савой присоединилось к восстанию. Женщины и дети передают сообщения и обеспечивают снабжение бандитов». «Беспощадные меры подадут ужасающий пример, который в короткое время вызовет резонанс во всей Сербии»{297}.

На следующий день после того, как 23 сентября немецкие солдаты «понесли потери» в Шабаце, 342-я пехотная дивизия, второй батальон 750-го пехотного полка и 3-я рота резервного 64-го полицейского батальона вошли в город и принялись хватать без разбору всех мужчин и подростков мужского пола. К концу трехдневной операции было арестовано 4459 гражданских лиц мужского пола, включая 450 евреев, интернированных на окраине Шабаца. Однако в ходе обыска города немецкие войска не встретили никакого вооруженного сопротивления и не обнаружили никакого оружия. Тем не менее во время операции были расстреляны 75 жителей Шабаца. Немецкие потери оказались минимальны: в результате действий противника один человек погиб и один получил легкое ранение. В тот же день, когда началась зачистка Шабаца, первый батальон 342-й пехотной дивизии приступил к работам по созданию концентрационного лагеря к северу от города, в деревне Ярак. Жителей Шабаца отправили в лагерь, но пробыли они там недолго, и их выслали обратно в Шабац. Этому возвращению предшествовала расправа 342-го полка над 80 заключенными за «неповиновение»{298}.

После зачистки Шабаца 342-я пехотная дивизия обратила свое внимание на остальные районы Мачвы. Ее подход к этой задаче определялся приказом, изданным 25 сентября командиром дивизии Вальтером Хингхофером, который шел еще дальше, чем отданный тремя днями ранее приказ Бёме: «Всякий, кто поднимает оружие против оккупационных войск или поддерживает сопротивление им, является иррегулярным комбатантом. Соответственно, всякий член мятежной группы, против которого сражается дивизия, должен рассматриваться как нерегулярный комбатант. Юридическим наказанием члена мятежной группы должна быть […] казнь в каждом случае». Через четыре дня дивизия выполнила этот приказ, заявив, что, хотя предыдущая ночь прошла спокойно, «это не должно никого обманывать. С нападениями следует считаться. Каждый, кто будет обнаружен на нейтральной полосе, должен быть без промедления расстрелян». 27 сентября дивизия расстреляла 250 пленных и приказала подчиненному ей 698-му пехотному полку сжечь деревню Меткович и убить ее мужское население в отместку за неуточненную «враждебную деятельность», датированную началом сентября. Два дня спустя дивизия расстреляла 84 пленных, у которых нашли только один пулемет и несколько винтовок{299}.

С 21 по 30 сентября 1941 г. 342-я пехотная дивизия расстреляла 830 из 8400 пленных. Подавляющее большинство этих жертв были безоружными гражданскими лицами; дивизия захватила у них лишь немного винтовок и несколько пулеметов. Со своей стороны она потеряла всего 3 человека убитыми и 20 ранеными. К 9 октября дивизия расстреляла в районе Мачвы еще 1130 гражданских лиц. Применяя репрессии, по словам одного дивизионного офицера разведки, «без разбора против всего населения», 342-я дивизия не просто следовала указаниям генерал-лейтенанта Бёме, но и действовала по собственной инициативе. В конце концов, только на следующий день, 10 октября, Бёме разослал по всем подразделениям свой печально известный приказ о расстреле 100 заложников за каждого убитого немца и 50 – за каждого раненого. Соотношение репрессий, установленное Бёме, на деле оказалось менее суровым, чем то, которое наблюдалось в результате действий дивизии. В ходе последующих операций в районе горы Цер (10–15 октября) и города Крупань (19–20 октября) 342-я пехотная дивизия расстреляла 1081 и 1800 гражданских лиц соответственно. К моменту взятия города Валево в конце октября 1941 г. дивизия потеряла 10 человек убитыми и 39 ранеными. После этого было объявлено, что расстрелу подлежат 1000 заложников в отместку за убитых и 3950 – в отместку за раненых. Другими словами, она намеревалась расстрелять по 100 заложников не только за каждого своего убитого, но и за каждого раненого. Это явно превышало установленные Бёме нормы. К 11 ноября выяснилось, что у дивизии закончились пленные, которых можно было использовать для достижения заявленных целей{300}.

Уже к концу 1941 г. вермахт и подчиненные ему полицейские подразделения расстреляли до 30 000 сербских гражданских лиц (включая около 8000 взрослых евреев и цыган мужского пола) в качестве заложников и в рамках операции возмездия за нападения партизан. Хотя в 1942 и 1943 гг. акцент югославской партизанской войны постепенно смещался в Словению, а также в Боснию и Хорватию, то есть в сферу влияния фашистского государства усташей, тысячи мирных сербов были убиты немецкими военными в качестве заложников и в эти годы. Командир 2-й танковой армии в Югославии Лотар Рендулич, руководивший антипартизанскими операциями в Хорватии, Черногории и Албании с августа 1943 г. по июнь 1944 г., сообщал об убийстве 30 000 «коммунистов» за последние четыре месяца 1943 г. и еще 19 000 – за январь 1944 г. За весь период войны немецкие войска, прикрываясь риторикой антипартизанской борьбы, убили в Югославии, вероятно, до 200 000 человек{301}.

Греция

Хотя Греция, как и Югославия, была оккупирована весной 1941 г., массовые убийства под видом карательных акций поначалу осуществлялись в значительных масштабах лишь на региональном уровне, поскольку сопоставимого движения Сопротивления здесь не существовало. Тем не менее немецкие десантники убили до 2000 человек на острове Крит, объяснив эту казнь местью за обстрелы со стороны гражданских. Например, 2 июня специальная расстрельная команда хладнокровно расстреляла в оливковой роще деревни Кондомари местных мужчин. Вслед за захватом Крита в июне 1941 г. была оккупирована вся Греция. Страна оказалась разделена на итальянскую, немецкую и болгарскую оккупационные зоны. Как и в Югославии осенью 1941 г., летом и осенью 1943 г. в оккупированной Греции прошла крупная волна так называемых операций по умиротворению и карательных расправ. Различные подразделения вермахта приступили к массовым расстрелам местных жителей в ответ на нападения партизан. Самые известные из первых расправ были совершены в деревне Комено и городке Калаврита в конце лета и осенью 1943 г. В Комено 1-я горная дивизия, элитное подразделение вермахта, которое ранее дислоцировалось на Кавказе[12] и в Югославии, убила 317 жителей, в том числе 74 ребенка младше десяти лет и 20 семей целиком. В Калаврите все мужчины города, общим числом более 500 человек, были расстреляны 117-й легкой пехотной дивизией, которая также получила практический опыт антипартизанских операций в Югославии. Весной 1944 г. 7-й полк 4-й полицейской моторизованной дивизии СС совершил новые массовые убийства в Клисуре (Македония) и Дистомо (неподалеку от Дельф). В каждом случае уничтожались сотни мужчин, а иногда и женщины и дети. Сотрудники Красного Креста, прибывшие из Афин в Дистомо через несколько дней после бойни, обнаружили, что тела свисали и с придорожных деревьев{302}.

Пример Комено показателен. После того как 12 августа 1943 г. разведывательная группа вермахта заметила на деревенской площади небольшую группу партизан, 1-я горная дивизия решила совершить на нее внезапное нападение. Эта задача была возложена на 98-й полк, командир которого, полковник Йозеф Зальмингер, сообщил своим бойцам, что повстанцы убили немецких солдат, так что теперь им предстоит ликвидировать партизанское логово. Утром 16 августа началось растянувшееся на шесть часов полное уничтожение Комено и его жителей. Отец сказал тринадцатилетнему Александросу Маллиосу увести из деревни овец и коз, чтобы немцы не смогли их украсть. Тот наблюдал за выходом немцев из-за церковной стены:

Я был, наверное, первым, кто вступил в деревню после ухода немцев. Все дома, мимо которых я шел, были сожжены. Я услышал, как лопается горящая кукуруза, и сначала подумал, что это до сих пор стреляют немцы. Я не сразу понял, что это было. Я пошел по другой дороге через деревню, но, куда бы я ни посмотрел, все дома полыхали. Никого живого я не увидел. На улице было много трупов, мужчин, женщин и детей, и большинство из них обгорели. Я видел одну пожилую женщину, которая, по-видимому, сгорела заживо в сидячем положении. Пока я шел мимо, дома горели.

Он пошел к своему дому и обнаружил трупы членов своей семьи на улице. «Я не зашел внутрь, потому что потерял сознание. Когда я пришел в себя, я был у реки, и кто-то смывал с меня кровь»{303}.

Массовые убийства в Вианосе на Крите (280 убитых), Паргосе, Месовуне и Хортиатисе (146 убитых жителей, включая 109 женщин и девочек) менее известны, хотя привели к еще большему количеству жертв. С мая по июль 1944 г. применение репрессивной политики оккупационными войсками вновь интенсифицировалось. В Хайдарионе, неподалеку от Афин, с сентября 1943 г. действовал лагерь для интернированных лиц под управлением СС; там эсэсовцы регулярно расстреливали заключенных как заложников. Всего было расстреляно более 2000 человек, в том числе 25 женщин. В ходе оккупации немцы, пытаясь подавить партизанское движение, разрушили в общей сложности около 6500 греческих городов и деревень. Из этого числа на одном только острове Крит, входившем в немецкую зону оккупации, было уничтожено 1600 городов и деревень с населением в две-три тысячи человек. В общей сложности немецкие войска убили по всей Греции в ходе карательных акций и так называемых операций по умиротворению до 100 000 человек{304}.

Задолго до эскалации таких операций грабежи и реквизиции, которые оккупационный режим осуществлял в месяцы, последовавшие за перемирием в апреле 1941 г., уже привели к катастрофическим перебоям продовольственного снабжения населения Греции. В отличие от голодной смерти значительной части советского городского населения и пленных красноармейцев, голод, случившийся в Греции, не был спланирован немцами. Однако, когда он стал неизбежным, немцы – как и итальянцы, контролировавшие большую часть материковой Греции, и болгары – не только почти ничего не сделали для его предотвращения, но и продолжили конфискацию продовольствия. «Мы не можем чрезмерно беспокоиться о греках, – прокомментировал Геринг. – Это несчастье обрушится и на многие другие народы». Разделение страны на три оккупационные зоны с внутренними границами препятствовало свободному перемещению людей и товаров. Болгары, например, запретили вывоз зерна из Восточной Македонии и Западной Фракии, где до войны производилось 30 % всего зерна Греции. Население Афин можно было прокормить только за счет импорта. Италия направила в греческую столицу около 10 000 тонн зерна, Германия – только 5000 тонн, а Болгария – вообще ничего. Красный Крест, проведший собственное исследование, подсчитал, что прямо или косвенно от голода с 1941 по 1944 г. в Греции погибло около 250 000 человек. Учитывая сокращение числа рождений, организация пришла к выводу, что к концу войны в результате нехватки продовольствия общая численность населения Греции сократилась минимум на 300 000 по сравнению с ожидавшейся. Из 250 000 смертей от голода более 40 000 зафиксированы в районе Афин и Пирея (как и Крит, они входили в немецкую оккупационную зону) за первый год после октября 1941 г.; несколько тысяч человек умерли в месяцы, предшествовавшие октябрю{305}.

Мирное население Белоруссии, Югославии и Греции, которые были центрами партизанской борьбы, понесло шестизначные потери из-за акций возмездия и так называемых операций по умиротворению. Десятки тысяч гражданских лиц были убиты и на других оккупированных немцами территориях. По меньшей мере 10 000 мирных итальянцев разного пола и возраста – в том числе 1000 в Риме – были убиты в ходе массовых убийств и расстрелов заложников с 1943 по 1945 г. (когда Муссолини был свергнут и немецкие войска вошли в Италию), а еще 37 000 погибли после депортации в немецкие лагеря. Около 30 000 партизан были убиты в боях или казнены в плену, тогда как с немецкой стороны в борьбе с партизанами погибло не менее 3000 военнослужащих вермахта, полиции и СС. В сельской местности Польши во время карательных экспедиций и так называемых операций по умиротворению было убито 20 000 человек. Такие акты насилия привели к частичному или полному уничтожению примерно 800 польских деревень. В Словакии при подавлении Словацкого национального восстания 1944 г. и в ходе немецких акций возмездия были убиты почти 25 000 человек{306}.

Если в Восточной Европе немецкие войска действовали с гораздо большей жестокостью, чем во время Первой мировой войны, во Франции они стремились казаться более сдержанными, чтобы избежать повторения эксцессов 1914 г., когда в первые недели войны в Бельгии и Северной Франции тысячи гражданских лиц были расстреляны как нерегулярные комбатанты. В связи с этими воспоминаниями военная администрация старалась расстреливать меньше заложников, чтобы не вызывать отторжения у французской общественности. Однако немецкий террор в оккупированной Франции усилился, когда партизаны-коммунисты, составлявшие ядро французского движения Сопротивления, слабого до 1943 г. (когда голлисты перешли к открытой борьбе), начали совершать нападения на представителей оккупационного режима. Таким образом, большинство из 200 заложников, убитых к концу 1941 г., были настоящими и мнимыми коммунистами. Однако только в феврале 1944 г. на фоне приближающегося вторжения союзников и возросшей активности Сопротивления во Франции стали применяться те меры, которые уже давно превратились в рутину на территории Восточной и Юго-Восточной Европы. Одним из массовых убийств такого рода было печально известное истребление 642 жителей Орадур-сюр-Глан, включая женщин и детей, а также уничтожение 10 июня 1944 г. дивизией Ваффен СС «Рейх» самой деревни. Однако, в отличие от Советского Союза, Югославии или Греции, во Франции разрушение целого населенного пункта и убийство всех его жителей осталось единичным случаем. Общее число людей, убитых в ходе антипартизанских операций в оккупированной Франции в 1943 и 1944 гг., составило от 13 000 до 16 000 человек, из которых 4000–5000 человек были гражданскими. Еще 3000 человек были казнены по приговору немецких военных трибуналов, а 1000 человек были расстреляны как заложники в 1941–1943 гг. В общей сложности в 1940–1944 гг. на территории Франции под управлением немецкого военного командования было убито почти 20 000 человек. Еще 61 000 французов нееврейского происхождения были депортированы в немецкие лагеря и тюрьмы по политическим причинам или за участие в Сопротивлении. Там из них погибли почти 25 000{307}.

Под прикрытием антипартизанской войны немцы расстреляли и убили в общей сложности около миллиона человек – как правило, безоружных гражданских лиц и в основном неевреев. Неслучайно, что наибольшее число жертв проживало в тех областях Европы, которые были оплотом партизан: немцы в основном нападали на тех, кто мог способствовать партизанской борьбе за линией фронта, а не на самих партизан. Так, в Белоруссии и на остальных оккупированных советских территориях, в Югославии и Греции число погибших достигало шестизначных чисел. Десятки тысяч гражданских лиц были убиты во время акций возмездия и так называемых операций по умиротворению во Франции, Италии, Словакии и Польше (в последнем случае мы не считаем убитых во время кампании против польской элиты в 1939–1940 гг. и при подавлении Варшавского восстания 1944 г.){308}.

Вторжение Германии в Советский Союз в июне 1941 г. стало прелюдией к массовым убийствам беспрецедентного масштаба. За два года до лета 1941 г. нацистский режим умертвил более 70 000 умственно и физически неполноценных в Третьем рейхе и Польше, десятки тысяч поляков еврейского и нееврейского происхождения и несколько тысяч узников концентрационных лагерей на территории Германии. К концу 1941 г. немецкие программы массовых убийств унесли жизни еще 3 млн гражданских лиц и других некомбатантов, включая почти 2 млн советских военнопленных, около 900 000 евреев (90 % из них – на оккупированных советских территориях), не менее 100 000 мирных жителей в рамках антипартизанской войны (прежде всего в Белоруссии, Центральной России и Сербии) и сотни тысяч жителей осажденного Ленинграда. За первые шесть месяцев операции «Барбаросса» немецкие войска уничтожили каждого 500-го обитателя планеты. Как мы увидели, убийства не прекратились и в следующем году. Только в 1942 г. европейские евреи обогнали советских военнопленных в качестве самой крупной группы жертв нацистской политики уничтожения{309}.

Часть III

весна 1942 г. – весна 1945 г.

Глава 8

Холокост газом. Операция «Рейнхард»

Пиком истребления европейских евреев стал 1942-й. За один этот год немецкое командование уничтожило более 3 млн евреев – более половины всех жертв Холокоста. И даже Аушвиц, который часто используется как символ Холокоста в целом и до сих пор считается самой чудовищной «витриной» этого геноцида, не был центральным местом убийства европейских евреев до 1943-го – следующего года после самого масштабного уничтожения. Главной же зоной массовых убийств в 1942 г. были центральные и восточные территории генерал-губернаторства. Именно здесь в течение 1942 г. в трех лагерях операции «Рейнхард» – Белжеце, Собиборе и Треблинке – было убито не менее 1,37 млн евреев – больше, чем общее количество людей, убитых в Аушвице с 1940 по 1945 г. На самом деле именно операция «Рейнхард» была крупнейшей кампанией убийств в рамках Холокоста. С марта 1942 г. по ноябрь 1943 г. она унесла жизни в общей сложности не менее 1,8 млн евреев{310}.

Провал блицкрига против Советского Союза к середине июля 1941 г. и последующая радикализация немецкой оккупационной политики и политики обеспечения безопасности обернулись последствиями не только для советских, но и для польских евреев. Теперь стало ясно, что окончательной военной победы Германии над Советским Союзом в 1941 г. достичь не получится и, следовательно, предусмотренное переселение евреев Европы «на Восток» после победы больше не представлялось реальным. 13 октября генерал-губернатор Ганс Франк был проинформирован о том, что возможность депортации евреев из генерал-губернаторства на оккупированные советские территории в обозримом будущем исключена. В тот же вечер Генрих Гиммлер поручил Одило Глобочнику, руководителю СС и полиции округа Люблин на востоке генерал-губернаторства, убить евреев на вверенной ему территории. Уже к концу месяца Глобочник организовал начало работ по строительству лагеря уничтожения Белжец к югу от Люблина. За этим последовали визиты Виктора Брака и Филиппа Булера – двух ключевых фигур операций по «эвтаназии» на территории рейха, – а в конце ноября в Белжец прибыли первые специалисты из программы Т4. Первым комендантом нового лагеря Глобочник назначил Кристиана Вирта, который приобрел ценный опыт во время работы в центрах убийств Т4 в Бранденбурге, Графенеке, Хартхайме и Хадамаре{311}.

Прототип: Хелмно

Первый немецкий лагерь уничтожения фактически уже был создан в деревне Хелмно под Лодзью (переименованной в апреле 1940 г. в Лицманштадт в честь немецкого генерала Карла Лицмана, который во время Первой мировой войны разбил русские войска вблизи этого города), в Вартеланде – новой рейхсгау на аннексированных польских территориях. Хотя строительство Хелмно также было связано с (вызванными самими немцами) проблемами депортации евреев на восток, предпосылки этого события несколько отличались от предпосылок операции «Рейнхард»: здесь на первый план выходили местные условия. Многочисленное еврейское население Вартеланда жило под особым давлением. В Лодзинском гетто – втором по величине в оккупированной Германией Европе – в ужасных условиях теснилось около 150 000 евреев. От голода и болезней здесь умирало свыше 1000 человек в месяц. Планы по выселению евреев из Вартеланда и отправке их дальше на восток, в генерал-губернаторство, провалились из-за противодействия Ганса Франка. 18 сентября 1941 г. Гиммлер сообщил Артуру Грейзеру, гауляйтеру НСДАП и рейхсштатгальтеру Вартеланда, что начало депортации евреев из Старого рейха (Германии в границах 1937 г.) неизбежно и что первые эшелоны будут направлены в Лодзинское гетто (место назначения выбрал лично Гитлер). В ситуации, когда евреев Вартеланда выслать было некуда, а депортация еще большего числа евреев из Старого рейха все приближалась и приближалась, Грейзер добился согласия Гитлера и Гиммлера на убийство евреев Вартеланда там, где они уже находятся. Герберту Ланге, который со своей командой приобрел значительный опыт умерщвления газом тысяч психиатрических больных в Вартеланде и Восточной Пруссии, было поручено найти подходящее место для уничтожения вартеландских евреев. 1 октября он согласился выделить для этого участок земли в деревне Хелмно{312}.

В течение октября и ноября в Хелмно прибыли первые члены спецкоманды Ланге, только что убившие пациентов трех психиатрических больниц в Новгороде на севере России. Три газовых фургона были доставлены в лагерь Хелмно Главным управлением безопасности рейха в ноябре, и к началу декабря все было готово для первой партии жертв. Массовые убийства начались в Хелмно 8 декабря 1941 г.: первыми его жертвами стали евреи из деревень и местечек близ Лодзи. Их привели в усадьбу, граничащую с арендованным участком земли. Здесь их попросили раздеться и сказали, что они должны принять душ, а затем через подвал повели к трем герметичным фургонам, выхлопные газы которых направлялись внутрь салона. Людей запихнули в эти душегубки, а затем повезли в соседний лес. В каждом из двух малых фургонов помещалось от 60 до 80 человек; в большой фургон – от 100 до 120 человек. Через десять минут после запуска двигателя все, кто находился внутри, были мертвы. По прибытии в лес команду из подневольных евреев заставили разгрузить фургоны и сбросить трупы в братские могилы. Тем временем другие члены той же команды должны были очистить фургон от крови и экскрементов{313}.

Как Гиммлер и предупреждал Грейзера уже в середине сентября, с 15 октября по 4 ноября в Лодзинское гетто из Старого рейха были депортированы 20 000 евреев; кроме того, в Лодзь с 4 по 8 ноября были направлены 5000 австрийских рома. Рома загнали в закрытую зону гетто, а в начале декабря там вспыхнула эпидемия тифа; немцы пришли к выводу, что лучший способ решить созданную ими же проблему – убить зараженных: в конце года 4400 рома были отправлены в Хелмно и убиты газом. С 16 января по 2 апреля 1942 г. в Хелмно было депортировано более 44 000 польских евреев из Лодзинского гетто, а в следующем месяце – почти 11 000 евреев, преимущественно из Германии, Австрии, Чехии и Люксембурга (более половины от 20 000, депортированных в Лодзь в октябре и ноябре). За первые шесть месяцев массовых убийств в Хелмно три газовых фургона «переработали», как это именовалось в меморандуме РСХА от 5 июня 1942 г., 97 000 человек. Крупные транспортировки людей в Хелмно закончились вместе с депортациями из Лодзи в первой половине сентября 1942 г., хотя небольшие партии продолжали прибывать до весны следующего года. С декабря 1941 г. по апрель 1943 г., когда лагерь закрыли, в Хелмно было убито газом около 145 000 евреев, а также упомянутые выше рома, неизвестное количество советских военнопленных, польские монахини и, скорее всего, дети из уничтоженной чешской деревни Лидице. В июне и июле 1944 г. лагерь и его душегубки были ненадолго вновь перезапущены для убийства 7196 евреев Лодзинского гетто, которые, будучи подневольными работниками немецкой военной экономики, не попали в предыдущие партии депортированных{314}.

Переход к уничтожению советских евреев независимо от пола и возраста произошел в конце июля 1941 г.; строительство лагеря уничтожения Белжец для убийства евреев Люблинского округа генерал-губернаторства было начато к концу октября; а массовое убийство вартеландских евреев в Хелмно – 8 декабря. Однако, как уже говорилось выше, каждая из этих мер становилась результатом конкретных местных и региональных событий. Гитлер и нацистский режим еще не приняли решения об уничтожении всех евреев Европы во время войны. 17 октября Гейдрих наложил вето на планы Рейхсминистерства иностранных дел выслать 2000 испанских евреев из Франции в Марокко на том основании, что это выведет их из-под контроля Германии, когда дело дойдет до «мер, которые будут приняты после окончания войны для фундаментального решения еврейского вопроса». Когда шесть дней спустя, 23 октября, РСХА объявило общий запрет на эмиграцию евреев из оккупированной Европы, планировавшееся «решение еврейского вопроса» все еще носило территориальный характер и должно было осуществиться после войны. Поэтому когда в октябре, ноябре и декабре 1941 г. в Лодзь, Минск, Каунас и Ригу состоялись первые крупномасштабные депортации евреев из Германского рейха – в общей сложности 41 000 немецких, австрийских, чешских и люксембургских евреев на сорока двух составах, – большинство из них были отправлены в гетто, а не уничтожены по прибытии{315}.

Однако почти 5000 немецких и австрийских евреев из 5 составов все же были расстреляны 25 и 29 ноября по прибытии в Каунас – по приказу высшего руководителя СС и полиции в «Остланде» Фридриха Йекельна и с согласия главы гражданской администрации рейхскомиссара Генриха Лозе. Та же участь 30 ноября постигла чуть более 1000 берлинских евреев в Риге. Однако это были местные инициативы, и Гиммлер даже сказал Гейдриху в телефонном разговоре в полдень 30 ноября, что берлинских евреев убивать не надо. Однако вмешался он слишком поздно: евреев убили уже тем же утром. На следующий день в радиотелеграмме Йекельну Гиммлер пригрозил наказанием за «несанкционированные действия» и даже вызвал его на личную встречу 4 декабря. И лишь после того, как 5 декабря Советский Союз начал контрнаступление под Москвой, а 11 декабря, вскоре после нападения Японии на Перл-Харбор, Германия объявила войну США, Гитлер заявил о своей решимости убить всех европейских евреев уже во время войны. Обращаясь к ведущим представителям партии, рейхсляйтерам и гауляйтерам, Гитлер заключил: «Мировая война уже здесь; ее необходимым следствием должно стать уничтожение евреев». Это заявление Гитлера не сразу привело к ускорению темпов убийств или созданию новых центров уничтожения; требовалось разработать действенный план уничтожения евреев в масштабах всего континента. Такого плана пока не было, а его разработка должна была занять несколько месяцев{316}.

Стационарные газовые камеры

От газенвагена всего один шаг до стационарной газовой камеры, действующей на основе того же технического принципа: использования угарного газа, вырабатываемого двигателями. В отличие от Хелмно, где применялись фургоны-душегубки, Белжец был оснащен несколькими стационарными газовыми камерами, убивавшими выхлопными газами. Однако и в Хелмно, и в трех лагерях операции «Рейнхард» использовался один и тот же газ – угарный. Впервые он был применен весной 1940 г. для убийства пациентов психиатрических клиник на аннексированных польских территориях в рамках кампании по «эвтаназии», а затем – для убийства советских евреев. Впрочем, персонал Белжеца не сразу пришел к идее стационарных газовых камер, но начал с экспериментов с наличными технологиями. В начале 1942 г. комендант лагеря Вирт провел несколько пробных убийств газом, использовав для этого переоборудованный почтовый фургон: сначала физически и умственно отсталых людей из окрестных деревень, а затем – политических заключенных тюрьмы в Замостье. В результате Вирт и его подчиненные решили, что использовать газенвагены для умерщвления ожидаемого огромного количества жертв недостаточно конструктивно: слишком большая потеря времени. Поэтому они продолжали экспериментировать с альтернативными методами и в конце концов пришли к выводу, что наиболее эффективным средством будут стационарные газовые камеры. Вслед за этим они построили три газовые камеры общей вместимостью до 500 человек и в конце февраля – начале марта испытали их действие на еврейских подневольных работниках из близлежащего местечка Любыча-Крулевска. Жертвы не умирали быстро и безболезненно; напротив, во время предсмертных мук они испытывали сильные головные боли, головокружение, тошноту, спутанность сознания, рвоту, нарушение дыхания, конвульсии и впадали в кому. Поскольку продолжительность умирания от токсичного газа варьировалась в зависимости от физического состояния человека, некоторые жертвы, еще находясь в сознании, до собственной асфиксии наблюдали мучительную смерть других. На протяжении всего этого процесса проб и ошибок на подопытных людях Вирт и его подчиненные в ответ на данные им полномочия по принятию решений проявляли высокий уровень личной инициативы и убийственную креативность{317}.

Массовое убийство евреев Люблинского округа – замаскированное под «переселение на восток» – началось 7 марта 1942 г., когда в Белжец привезли поездами первую партию заключенных. В эти дни несколько составов прибыли также из Галицийского округа на юго-востоке Польши (он был отвоеван у советских войск летом предыдущего года и официально включен в состав генерал-губернаторства 1 августа 1941 г.): сначала из Жолквы, а затем из Львова. Первым в Люблинском округе было расформировано гетто самого Люблина – официального места работы Глобочника. Подразделения СС и полиции окружили гетто и, время от времени прибегая к кнутам и огнестрельному оружию, загнали евреев на железнодорожную станцию и в товарные поезда. Тех, кто был слишком болен или слаб, чтобы передвигаться, а также брошенных стариков и младенцев немцы тут же расстреливали – многих прямо в больнице. Переживший Собибор Томас Блатт, который был депортирован в лагерь пятнадцатилетним подростком в апреле 1943 г., вспоминал именно такой случай сворачивания гетто в деревне Избица Люблинского района в конце октября 1942 г.:

Поскольку вагонов не хватало, [немецкий комендант гетто Курт] Энгельс решил провести отбор. Все кричали и плакали, добиваясь, чтобы их выбрали. Начался хаос. Энгельс пришел в ярость. Уперев автомат в плечо председателя юденрата (еврейского совета) Абрама Блатта, он расстрелял группу людей, а остальных загнал в вагоны. Они были набиты так плотно, что некоторые задохнулись еще до того, как поезд выехал из города. Я пошел на станцию. Открытый луг у путей был усеян примерно тремя сотнями мертвых тел. Заходящее солнце отражалось в потоках свежей крови.

Железнодорожные станции не всегда находились в непосредственной близости от гетто. Там, где они были далеко, немцы просто расправлялись с евреями на месте, чтобы не совершать долгий марш до ближайшей станции. Еще до того, как в лагеря уничтожения стали прибывать первые поезда, такие расстрелы унесли жизни нескольких сотен тысяч евреев, в том числе 70 000 в Краковском округе (около четверти всего еврейского населения) и 65 000 – в Люблинском. В общей сложности вне лагерей уничтожения были убиты до 350 000 жертв операции «Рейнхард»{318}.

В феврале 1942 г., сразу после того, как Белжец был готов, начались строительные работы в следующем центре уничтожения – Собиборе, расположенном к востоку от Люблина. Выбор места и первоначальное планирование начались еще в предыдущем году. По словам начальника станции Собибор Яна Пивоньского, группа офицеров СС впервые прибыла туда еще осенью 1941 г.; она измерила платформу и подъездные пути. Как и Хелмно, и Белжец, Собибор возник в результате конкретных местных и региональных событий еще до принятия решения об убийстве всех евреев Европы. Как и в Белжеце, в новом лагере установили три газовые камеры, но его площадь изначально была в четыре раза больше, чем у предшественника: 24 гектара против 6. В апреле 1942 г. Глобочник назначил первым комендантом лагеря капитана СС Франца Штангля, бывшего австрийского полицейского. Он привел с собой двадцать или тридцать эсэсовцев, которые, как и сам Штангль, ранее работали над программой «эвтаназии». Как и в Белжеце, в Собиборе в середине апреля была проведена пробная казнь: 250 евреев, в основном женского пола, из трудового лагеря в соседнем Крыхове были доставлены в Собибор и в присутствии всего персонала СС отравлены газом. Затем в начале мая началась первая фаза операций по умерщвлению людей. До конца июля в Собиборе было убито от 90 000 до 100 000 человек. Среди жертв было много евреев из Люблинского округа, а также евреев, депортированных из-за пределов Польши; за этот период в Собиборе были убиты не менее 10 000 немецких и австрийских евреев. В конце июля 1942 г. рельсы железной дороги между Люблином и Хелмом просели в болотистую почву, и их пришлось ремонтировать. Несколько месяцев депортационные поезда не могли добраться до Собибора, и операции по уничтожению людей пришлось приостановить. Персонал лагеря воспользовался этим перерывом, чтобы удвоить количество газовых камер: с трех, где одновременно можно было убивать 500 человек, до шести{319}.

События мая и июня 1942 г. отражали процесс принятия решений в предшествующие месяцы и позволили ускорить операции по уничтожению людей и расширить их географию. Строительство третьего и последнего лагеря операции «Рейнхард» – Треблинки – началось в мае, в тот же месяц, когда в строй вошел Собибор. В том же месяце Фридрих-Вильгельм Крюгер, который, как высший руководитель СС и полиции в генерал-губернаторстве и непосредственный представитель Гиммлера, был назначен постоянным секретарем в правительстве Ганса Франка в Кракове. Затем, в начале июня 1942 г., было принято решение о расширении операций за пределы Люблинского и Галицийского округов, на гетто всего генерал-губернаторства. В середине июня три деревянные газовые камеры Белжеца были снесены и заменены шестью новыми, более крупными, в которых одновременно можно было поместить более 2000 человек. К 20 июня 1942 г. в общей сложности в Белжец были направлены около 90 000 евреев, а в Собибор – еще 70 000. На третьей неделе июля Гиммлер лично навестил Глобочника в Люблине и оттуда в письменном виде передал Крюгеру приказ центра о проведении операции «Рейнхард», в котором говорилось, что «переселение всего еврейского населения Генерал-губернаторства должно быть завершено к 31 декабря 1942 г. С 31 декабря 1942 г. в Генерал-губернаторстве не дозволяется проживать ни одному лицу еврейского происхождения». Операция была названа в честь Рейнхарда Гейдриха, который 4 июня 1942 г. скончался от ран, полученных при покушении в Праге, и имя которого Гиммлер – а некоторое время и сам его носитель – писал через «дт»{320}.

Лагерь уничтожения Треблинка располагался в Варшавском округе, к северо-востоку от самой Варшавы. После завершения строительства в июле 1942 г. он занимал площадь 19 гектаров и, как и Белжец, и Собибор, был оборудован стационарными газовыми камерами, работавшими на выхлопном газе двигателей. Вместимость его трех газовых камер была несколько больше, чем в Белжеце и Собиборе; одновременно здесь можно было убить не менее 600 человек. Треблинка должна была послужить в первую очередь для убийства более чем 400 000 варшавских евреев. Первым комендантом Треблинки стал 31-летний австрийский врач Ирмфрид Эберль. Как и Вирт, и Штангль, первые коменданты Белжеца и Собибора, Эберль приобрел соответствующий опыт использования отравляющих газов в ходе операции Т4: он возглавлял сначала Бранденбургский, а затем Бернбургский центры уничтожения. Несмотря на свою фанатичность, Эберль плохо подходил для работы в Треблинке, и вскоре задачи утилизации огромного количества трупов превысили его возможности. Амбиции, карьеризм и гордыня вынуждали его требовать все больше и больше поездов с евреями. Прибыв в Треблинку, Одило Глобочник и Кристиан Вирт – последний теперь стал инспектором лагерей уничтожения в рамках операции «Рейнхард» – обнаружили, что по всему лагерю лежат тысячи «неутилизированных» трупов. Польский еврей Вирник, один из немногих выживших в Треблинке, позже описал то, что предстало его глазам 24 августа 1942 г.: «Двор лагеря был завален трупами, некоторые еще в одежде, другие – совершенно голые, лица их, черные и опухшие, были искажены ужасом, глаза широко открыты, языки высунуты, черепа раздроблены, тела изуродованы». Тысячи евреев умирали от жажды за пределами лагерного периметра в поездах, которые были вынуждены ждать разгрузки на подъездных путях по нескольку дней. Такое положение дел привело к масштабным структурным и кадровым изменениям. В конце августа 1942 г. Эберль был отстранен от командования и заменен на Франца Штангля, которого в Собиборе, в свою очередь, сменил другой австрийский ветеран программы Т4 – Франц Райхляйтнер. Затем Эберль вернулся в Бернбург, а Штангль оставался комендантом Треблинки на протяжении следующих двенадцати месяцев. Движение поездов в Треблинку было приостановлено чуть менее чем на неделю, с 28 августа по 3 сентября; Глобочник приказал реорганизовать лагерь и увеличить его мощность за счет строительства новых, более крупных газовых камер. Эти работы развернулись в начале сентября и закончились через месяц, в октябре 1942 г.{321}

Самая смертоносная фаза

Приказ Гиммлера Крюгеру от 19 июля положил начало второй фазе операции «Рейнхард». На этом этапе уничтожение набрало немыслимую скорость. Опустошение 350-тысячного Варшавского гетто, крупнейшего в оккупированной Европе, началось 22 июля 1942 г. 70 000 человек умерли в Варшавском гетто от ужасных условий еще до начала «великой депортации». С июля по сентябрь на смерть в Треблинку были депортированы 265 000 варшавских евреев, включая практически всех детей из гетто. Кроме того, во время чрезвычайно жестоких операций по депортации более 10 000 евреев были убиты на месте, а еще 11 000 были направлены в различные трудовые лагеря. Хаим Каплан, основатель и директор еврейской школы в Варшаве, 2 августа начал свою дневниковую запись словами: «Еврейская Варшава находится в предсмертных муках. Целая община идет на смерть!» Через несколько дней после начала депортации варшавских евреев настала очередь Радомского округа – последнего из пяти округов генерал-губернаторства; здесь тоже первым было опустошено гетто столицы округа. За шесть недель из Радомского округа в Треблинку вывезли на смерть 300 000 человек. Тысячи евреев были расстреляны на месте во время операций по расформированию гетто. Были уничтожены крупные еврейские общины Кельце, Радома и Ченстоховы, а также множество небольших; пощадили (на время) только подневольных работников, трудившихся непосредственно на СС или вермахт, и их семьи. К ноябрю 1942 г. немцы депортировали в газовые камеры трех лагерей операции «Рейнхард» около миллиона человек{322}.

Грузовые поезда для этих депортаций предоставляли железные дороги рейха (Reichsbahn). Летом и осенью 1942 г. в один вагон могли сажать до 150 человек. Вагоны были забиты до такой степени, что депортируемые едва могли двигаться. Затем начиналось мучительное путешествие. Расширившиеся возможности трех лагерей уничтожения позволяли принимать поезда с 6000 «пассажирами»; из-за количества вагонов эти поезда могли двигаться со скоростью всего 50 км/ч. По пути следования переполненные поезда останавливались в других населенных пунктах, чтобы забрать еще евреев, и только после этого прибывали в конечный пункт назначения. Некоторые поезда из Варшавы перевозили до 7000 человек. Полностью загруженному товарному поезду с 58 вагонами, следовавшему из Ченстоховы в Треблинку, требовалось 17 часов (включая остановку на два с половиной часа в Варшаве), чтобы проехать около 375 км. Депортированные из Вартеланда направлялись в Хелмно, из Верхней Силезии – в Аушвиц, а из генерал-губернаторства – в основном в лагеря операции «Рейнхард» и в некоторых случаях в Майданек, расположенный на окраине города Люблина, где не позднее октября 1942 г. были оборудованы три газовые камеры{323}.

В трех лагерях операции «Рейнхард» последние часы жизни жертв проходили одинаково. Часть прибывшего товарного поезда отцеплялась и направлялась в лагерь. Там охранники – в большинстве своем из украинских вспомогательных войск[13], прошедших подготовку в учебном лагере СС Травники, – силой вытаскивали жертв из вагонов. Некоторые из депортированных не переживали мучительного путешествия, поэтому поезда были полны трупов. В отличие от Аушвица и Майданека, где концентрационные лагеря существовали параллельно (и были развернуты даже раньше) с лагерем уничтожения, в Белжеце, Собиборе и Треблинке практически не проводилась сортировка прибывших; отбор происходил в пунктах отправления поездов еще до их отправления. Вместо этого по прибытии в лагеря уничтожения у евреев отбирали последние вещи и сбривали им волосы; затем их заставляли раздеться, и лагерная охрана загоняла их в здание с несколькими газовыми камерами, куда затем подавались выхлопные газы от больших двигателей; жертвы задыхались. Слабых и больных, которые не могли самостоятельно дойти до газовых камер, персонал лагеря расстреливал на месте. Польский еврей Берек Фрайберг, один из немногих выживших в Собиборе, свидетельствовал после войны:

В другой раз, после одной из таких банных операций [отравления газом], мы нашли среди тряпок полуторагодовалого ребенка. Украинец сказал мне, чтобы я взял ребенка и бросил его в выгребную яму. Он сказал: «О, на такого грех пулю тратить!» – достал из навоза лопату и разрубил ребенка на части. Ребенок только жалобно пищал. Иногда матери рожали детей за ночь на площади [разгрузки]. Такие дети были для них отходами; их либо разрывали на две части за ноги, либо подбрасывали в воздух, и они разбивались при падении на землю. Из-за детей они не заморачивались.

По прибытии в лагеря жизнь сохраняли лишь немногим заключенным, которым предстояло служить в одном из многопрофильных трудовых отрядов. Этих «трудовых евреев» заставляли сортировать одежду жертв, стричь их волосы, вырывать изо рта умерших золотые зубы и проводить утилизацию тел после отравления газом. Однако отсрочка их казни была лишь временной: их могли убить в любой момент, и часто так и происходило. Опять же, в отличие от Аушвица, ни в одном из лагерей операции «Рейнхард» не было крематориев для сжигания трупов. Вместо этого трупы хоронили{324}.

Как убедился на собственном опыте Ирмфрид Эберль в Треблинке, дееспособность лагерей операции «Рейнхард», то есть возможность продолжать убийства, зависела в первую очередь от утилизации трупов. Чешский еврей Рихард Глазар, один из немногих выживших в Треблинке, был отобран в соответствующий трудовой отряд. После войны он рассказал, что происходило после того, как закрывались двери газовых камер:

Примерно через двадцать минут появляется готовый продукт Треблинки. И к этому обнаженному, утрамбованному, покрытому пеплом, окрашенному в пурпурный цвет продукту уже тянутся другие рабы. Некоторые из них вытаскивают трупы через раскрытые отверстия в наружных стенах газовых камер; другие специалисты вырывают у мертвецов золотые зубы. […] Третьи укладывают их в братские могилы. Затем наступает черед заключительных работ: «припудривание» мелом и присыпка песчаной почвой Треблинки – об этом заботится неустанно работающий землекоп.

Все эти задачи – за исключением финальной засыпки братских могил – должны были выполнять заключенные; сами убийцы считали, что такая работа ниже их достоинства. Следует, однако, особо отметить, что евреи, под страхом смерти записанные в эти специальные трудовые отряды, не убивали людей, в отличие от персонала T4-Reinhardt и помогавших СС «травниковцев»{325}.

После приостановки уничтожения евреев в Собиборе, вызванной ремонтными работами на подведенной железнодорожной ветке, в начале октября 1942 г. там началась вторая фаза массовых убийств. Наряду с другими депортированными из Люблинского и Галицийского округов генерал-губернаторства, за следующие двенадцать месяцев в Собибор было направлено множество евреев и не из Польши: 4000 человек из Франции (март 1943 г.), 34 131 человек в девятнадцати составах из Нидерландов (июль – сентябрь 1943 г.), 8700 человек из гетто в белорусских Лиде и Минске (сентябрь 1943 г.) и не менее 4000 человек из Литвы (сентябрь 1943 г.). В Треблинке ситуация в тот же период была сходной: 6000 греческих и 7100 югославских евреев прибыли туда в марте и апреле 1943 г. Этому предшествовало прибытие 5000 немецких евреев и 20 000 евреев из Протектората Богемии и Моравии в сентябре и октябре 1942 г. Хотя польские евреи из генерал-губернаторства составляли, безусловно, самую большую группу жертв операции «Рейнхард» – всего в три лагеря попали около 1,3 млн человек, – происхождение многих депортированных в Собибор и Треблинку иллюстрирует поистине общеевропейские масштабы этой крупнейшей кампании убийств в рамках Холокоста{326}.

В лагеря операции «Рейнхард» доставляли жертв даже из другого лагеря с газовыми камерами – Майданека. В этом концентрационном лагере собирали некоторых из тех, кого отправляли в Белжец и Собибор, включая депортированных из немецких городов Ханау, Кассель и Мерзебург в мае 1943 г. В июле 1943 г. в Собибор были депортированы около 5000 заключенных Майданека. Вновь прибывшие были одеты в полосатую лагерную одежду и очень слабы. Многие из них умерли уже во время поездки. Из-за технической проблемы с газовой камерой заключенным пришлось ждать день и ночь под открытым небом, прежде чем их убили. Около 200 человек за ночь умерли от истощения, были забиты до смерти или застрелены. На следующее утро наиболее сильным членам группы пришлось поддерживать слабых по пути в газовую камеру. Несколько «трудовых евреев» Собибора должны были забрать тех, кто умер за ночь. Одним из тех, кого отправили выполнить эту задачу, был упомянутый выше Берек Фрайберг. Позже он писал:

Рядовой СС Френцель отобрал двадцать заключенных и сказал нам, что мы должны работать голыми, так как трупы были грязными и кишели вшами. Мы должны были отнести трупы к тележкам, которые находились на расстоянии 200 метров. Хотя мы привыкли к такой работе, я не могу описать, что мы чувствовали, когда несли трупы на своих голых телах. Немцы подгоняли нас криками и ударами. Неся тело одного мужчины, я остановился и, так как поблизости не увидел немцев, положил его на землю. Тогда человек, которого я принял за мертвого, сел прямо, посмотрел на меня раскрытыми глазами и спросил: «Далеко?» Ему потребовалось огромное усилие, чтобы произнести эти слова, после чего он упал. В этот момент на мою голову и спину посыпались удары. Рядовой СС Френцель бил меня кнутом. Я взял живого мертвеца за ноги и потащил его к тележке{327}.

Из трех миллионов евреев, убитых в течение 1942 г., более двух миллионов погибли в газовых камерах и при массовых расстрелах за 18 недель с конца июля до середины ноября почти исключительно на территории довоенной Польши. Эти три с половиной месяца были самыми интенсивными, самыми смертельными за все время Холокоста. Ни массовые расстрелы, проведенные айнзатцгруппами, полицейскими батальонами, СС и вермахтом на оккупированных советских территориях во второй половине 1941 г., ни уничтожение венгерских евреев, депортированных в Аушвиц-Биркенау в мае – июле 1944 г., не привели к гибели такого количества людей за столь короткий промежуток времени. С июля по ноябрь 1942 г. почти каждый день совершались массовые убийства, сравнимые по масштабам с Бабьим Яром. Никогда прежде за всю историю людей не убивали конвейерным способом{328}.

В Белжец последние депортационные поезда прибыли в декабре 1942 г. Сразу же началась жуткая работа по эксгумации и сжиганию тел. Эта (тщетная) попытка уничтожить все следы геноцида – известная как операция 1005 (Aktion 1005) – проводилась по всей оккупированной Центральной и Восточной Европе. В Белжеце этот процесс был завершен в марте 1943 г. В Треблинке работы по эксгумации и кремации начались сразу после посещения лагеря Гиммлером в том же месяце. Хотя убийства в Собиборе и Треблинке продолжались до осени 1943 г., в Белжеце места для новых массовых захоронений или гор пепла, похоже, уже не было. Первый и самый маленький из трех лагерей операции «Рейнхард», Белжец с самого начала использовался в качестве испытательного полигона; теперь он снова взял на себя эту функцию при эксгумации массовых захоронений и сжигании останков жертв. Несмотря на статус экспериментального полигона, всего за девять месяцев, с марта по декабрь 1942 г., здесь было убито 470 000 человек{329}.

В Треблинке и Собиборе, напротив, решающую роль в прекращении массовых убийств сыграли восстания заключенных, произошедшие в августе и октябре 1943 г., а также в Варшавском и Белостокском гетто в апреле–мае и августе того же года. Преследуя иную, но близкую цель, до 10 000 евреев весной и летом 1943 г. сумели бежать из Минского гетто и присоединиться к вооруженным партизанским отрядам в окрестных лесах. Мужественное сопротивление этих узников опровергает распространенное мнение о пассивности евреев во время Холокоста, выражаемое фразой «как овцы на заклание». Для немцев эти восстания стали подтверждением лжи, которую внушал им нацистский режим: о том, будто евреи представляют собой угрозу, и оставшихся обитателей лагерей и гетто необходимо уничтожить. В любом случае лагеря уничтожения Треблинка и Собибор существовали гораздо дольше, чем планировалось изначально. Заключенные Треблинки были воодушевлены – но и обескуражены – восстанием в Варшавском гетто, о котором они узнали от депортированных варшавских евреев. 2 августа от 200 до 250 заключенным удалось бежать из Треблинки, хотя только около сотни сумели уйти из непосредственных окрестностей лагеря и дожить до следующего дня. Восставшим не удалось убить ни одного охранника из числа СС; во время восстания погибли только два вспомогательных «травниковца». Однако, как и планировалось, заключенные подожгли большинство деревянных зданий и мастерских, так что большая часть лагеря была разрушена{330}.

Восстание 14 октября в Собиборе преследовало две цели: дать возможность как можно большему числу заключенных бежать из лагеря и убить как можно больше охранников. В отличие от Треблинки, цель убийства охранников была достигнута. Взбунтовавшиеся узники смогли убить двенадцать охранников-эсэсовцев и десять «травниковцев». Примерно 380 заключенным удалось бежать, и около 200 из них достигли близлежащего леса, который обещал спасение. В ходе поисков бежавших евреев остатки персонала лагеря усилили подразделениями полиции безопасности и порядка. Кроме того, вермахт выделил две роты 689-го охранного батальона из Хелма. Восстания позволили выжить в Треблинке и Собиборе гораздо большему количеству узников, чем в Белжеце (там выжили только трое); в самом маленьком из всех немецких лагерей уничтожения контроль над заключенными был гораздо более эффективным не в последнюю очередь из-за ограниченной площади. Многие из тех, кому удалось бежать из Треблинки и Собибора, были впоследствии пойманы и убиты. Среди беглецов из Треблинки к концу войны в 1945 г. в живых осталось около 70 человек, среди бежавших из Собибора – всего 54 мужчины и 8 женщин: насколько известно, войну пережили 49 поляков, 2 нидерландца, 9 советских граждан, 1 чех и 1 француз{331}.

Вскоре после восстания в Треблинке в августе 1943 г. Глобочник принял решение о полной ликвидации лагеря, хотя во второй половине месяца эсэсовцы все же убили там еще около 10 000 евреев из Белостока. Уничтожение Треблинки началось в начале сентября и продолжалось два с половиной месяца. В это время часть персонала лагеря T4-Reinhardt была переведена в Собибор. В Треблинке последние жертвы, которых заставили участвовать в сносе лагеря, были расстреляны немцами 17 ноября 1943 г. В Собиборе оставшиеся евреи были убиты на следующий день после восстания. После этого персонал лагеря приступил к сносу комплекса, а для помощи привлекли евреев из Треблинки. Разрушение Собибора заняло всего месяц. 23 ноября 1943 г. последние заключенные были убиты, а их тела сожжены. 19 октября, всего через пять дней после восстания в Собиборе, Глобочник объявил о завершении операции «Рейнхард». В Треблинке чуть более чем за год было убито 870 000 евреев. Число погибших в Аушвице не превысит число погибших в Треблинке до 1944 г. В Собиборе было убито в общей сложности 180 000 евреев. Как сообщил Глобочник Гиммлеру в своем заключительном докладе, операция «Рейнхард» принесла финансовую прибыль в размере более чем 178 млн рейхсмарок. Сумма действительно внушительная, но получена она была от более чем 1,8 млн евреев, у которых эсэсовцы украли даже волосы и золотые зубы. Прибыль рейха от каждого убитого еврея составляла менее 100 рейхсмарок. Убийцы использовали возможность обогатиться за счет евреев, однако главной целью операции «Рейнхард» было их убийство. Как прекрасно понимали сами преступники, смертоносная идеологическая цель «окончательного решения» всегда превалировала над экономическими аспектами. Осенью 1942 г. губернатор Варшавского округа Людвиг Фишер открыто заявил: «С этими экономическими недостатками, однако, следует смириться, поскольку уничтожение еврейства необходимо по политическим причинам»{332}.

Операция «Рейнхард», возможно, и закончилась, но убийства евреев в восточных районах генерал-губернаторства – нет. Пока в трех лагерях операции «Рейнхард» осуществлялся геноцид, более 100 000 человек были оставлены в живых как подневольные работники для немецкой военной экономики. Однако восстания в Треблинке и Собиборе заставили немцев закрыть эти лагеря раньше, чем планировалось. После ликвидации двух лагерей Гиммлер приказал уничтожить подавляющее большинство оставшихся еврейских подневольных работников в Люблинском округе. Глобочник к этому времени уже был повышен до высшего руководителя СС и полиции на адриатическом побережье и переведен в Триест. Поэтому Гиммлер поручил эту задачу его преемнику на посту руководителя СС и полиции в Люблине Якобу Шпорренбергу. Для проведения операции Шпорренберг запросил подкрепление из соседних районов. К 3 ноября 1943 г. в Люблин было стянуто почти 3000 немецких полицейских. В последующие три дня в ходе операции, получившей идиллическое название «Праздник урожая», уничтожению подверглись около 42 000 из оставшихся 50 000 еврейских подневольных работников Майданека, Травников, Понятова и других окрестных небольших лагерей. В первый день эсэсовцы за девять часов убили 18 400 узников Майданека. В громкоговорителях звучала музыка, заглушавшая стрельбу и крики умирающих евреев. Это была самая крупная бойня, когда-либо осуществленная в концентрационном лагере. 3 ноября 1943 г. в Майданеке убили больше людей, чем в любой другой день в любом другом концлагере, включая Аушвиц. В тот же день в трудовом лагере Травники убили около 6000 человек. На второй день операции «Праздник урожая», 4 ноября, в Понятове было убито 15 000 человек. Операция «Праздник урожая», пришедшая на смену чудовищно эффективным массовым убийствам при помощи газа, знаменовала собой возвращение к расстрелам с участием большого числа исполнителей. В целом это был крупнейший массовый расстрел евреев за всю войну, превзошедший число убитых в Бабьем Яре 29 и 30 сентября 1941 г. – 33 771 человек{333}.

Однако для 1943 г. массовые расстрелы в ходе операции «Праздник урожая» не были аномалией. Новые технологии или процедуры убийства, введенные в одном из центров убийств, необязательно приводили к переменам в других. В Майданеке, другом крупном месте массовых убийств, больше людей погибло при расстрелах, чем в газовых камерах. Через много лет после войны бывший сержант СС Франц Сухомель, который находился в Треблинке с августа 1942 г. по октябрь 1943 г., описал лагерь как «примитивный, но эффективный конвейер по производству смерти». Треблинка оставалась «примитивной», несмотря на то что при строительстве лагеря был учтен опыт, накопленный во время строительства и первоначальной эксплуатации первых двух лагерей операции «Рейнхард» – Белжеца и Собибора. Тем не менее она оказалась наименее примитивным и наиболее эффективным из всех трех лагерей «Рейнхарда». Действительно, с учетом количества убитых там людей, а также короткого срока существования и небольшого количества персонала (25–30 немцев из операции Т4 и 100–120 вспомогательных «травниковцев»), Треблинка была самым эффективным местом убийства в истории человечества{334}.

Еще до создания лагерей Собибор и Треблинка в рамках операции «Рейнхард» и до начала работы Белжеца немцы создали еще одно, хотя и импровизированное и временное место для убийства евреев газом. Оно располагалось в городе Земуне на берегу реки Савы, напротив Белграда, на территории Независимого государства Хорватия, которым управляли фашисты-усташи. Строительство концентрационного лагеря на территории бывшего выставочного комплекса – Саймиште – было завершено в начале декабря 1941 г. Осенью того же года расстрельные команды полиции безопасности и прежде всего вермахта предали смерти практически всех взрослых мужчин среди евреев и рома. В декабре женщин, детей и стариков из евреев и рома Белграда интернировали в лагерь Саймиште. За ними последовали интернированные из других районов Сербии{335}.

Узники, жившие в больших, неотапливаемых выставочных павильонах, недоедавшие и принуждавшиеся к мучительному физическому труду, тяжело страдали во время суровой зимы. В результате таких условий жизни и казней в лагере погибло около 1000 евреев. Однако худшее их ждало впереди. В это же время автопарк РСХА в Берлине вводил в эксплуатацию газенвагены, которые должны были облегчить профессиональное бремя исполнителям расстрелов женщин и детей. В январе 1942 г. Рейнхард Гейдрих назначил Эмануэля Шефера старшим командиром полиции безопасности в Сербии и направил его в Белград со «специальным заданием». Вскоре после этого, в начале марта, из Берлина прибыл большой газенваген «Заурер» с двумя водителями – Вильгельмом Гетцем и Эрвином Майером. Шеферу было ясно, чего от него ждали{336}.

Именно в этот момент были выпущены интернированные в Саймиште женщины и дети рома; их судьба еще не была определена. На протяжении двух месяцев, с начала марта по начало мая 1942 г., душегубка «Заурер» изо дня в день вывозила сербских евреев из лагеря Саймиште на полигон Авала, к юго-востоку от Белграда. Чтобы ускорить очистку лагеря, поездки обычно совершались дважды в день. Во время поездки из Саймиште в Авалу – этот маршрут пролегал через центр Белграда – один из водителей останавливался и перенаправлял выхлопные газы в герметичный салон. По прибытии на стрельбище в Авале семь узников-сербов под охраной четырех служащих 64-го батальона резервной полиции сваливали мертвых евреев в братскую могилу. К моменту завершения операции в начале мая все евреи концентрационного лагеря Саймиште, в подавляющем большинстве женщины и дети, были убиты газом; их число составило около 7500 человек. После того как в братских могилах захоронили последних евреев, семь сербов, которые сбрасывали их в траншеи, были расстреляны из автоматов{337}.

В июне 1942 г. полковник СС Шефер «с гордостью» доложил РСХА, что Сербия теперь «свободна от евреев». После Эстонии Сербия стала второй оккупированной страной, получившей такой статус. Чуть больше чем за год военной оккупации вермахт и полиция безопасности убили почти всех из примерно 17 000 евреев, проживавших на территории страны. Газенваген, использованный для убийства последних сербских евреев из Саймиште, впоследствии был возвращен в Берлин для технического ремонта, а затем отправлен в Белоруссию, где его использовали для удушения советских евреев в Минске{338}.

Глава 9

Врата ада. Аушвиц

Аушвиц был не только самым большим среди всех лагерных комплексов, это была фабрика смерти. Из депортированных туда в 1940–1945 гг. 1,3 млн человек не менее 1,1 млн погибли; из них около 900 000, то есть более 80 %, были евреями. Это значит, что здесь умер примерно каждый шестой еврей, погибший в Холокосте. В связи с тем, что Аушвиц занимает центральное место в памяти о Холокосте, стоит отметить, что лагерь был создан не для уничтожения евреев. В отличие от лагерей смерти генерал-губернаторства, построенных с одной целью, Аушвиц всегда предназначался для выполнения нескольких задач. Это относится и к системе концентрационных лагерей в целом: по состоянию на начало 1942 г. евреи составляли менее 5000 из 80 000 ее узников. Изначальное отличие Аушвица – седьмого основного лагеря национал-социализма после Дахау, Заксенхаузена, Бухенвальда, Флоссенбюрга, Маутхаузена и Равенсбрюка – заключалось в том, что то был первый лагерь, специально сформированный для заключенных, большинство из которых не говорило по-немецки. За некоторыми исключениями вроде занимающих административные должности узников, которые были немцами, в 1940 и 1941 гг. в Аушвице содержались только поляки. Массовая депортация евреев началась только в марте 1942 г., когда в новый женский лагерь, расположенный на территории главного лагеря, были помещены еврейки из Германии и Словакии. Со второй половины 1942 г. узники-евреи составляли около 50 % всех заключенных Аушвица, включая лагеря-спутники. С 1943 г. они стали большинством. В конечном же счете среди заключенных Аушвица и его лагерей-спутников оказались представлены почти все страны Европы{339}.

Концентрационный лагерь Аушвиц

В связи с планированием вторжения в Западную Европу, одним из результатов которого должны были стать массовые аресты, 1 февраля 1940 г. Генрих Гиммлер приказал инспектору концлагерей Рихарду Глюксу подыскать подходящие места для строительства новых концентрационных лагерей. С конца 1939 г. Эрих фон дем Бах-Зелевски настаивал на строительстве в Силезии, где он был высшим руководителем СС и полиции, нового концлагеря, поскольку местные тюрьмы были переполнены польскими политическими заключенными. 21 февраля 1940 г. Глюкс сообщил Гиммлеру о пригодности участка в городе Освенциме на востоке Верхней Силезии. Поскольку передача объекта затянулась, Глюкс смог отправить туда инспекционную группу для проведения необходимых ремонтных работ только ко второй неделе апреля. Группу возглавлял Рудольф Хёсс, который в тот момент отвечал за «охрану» в концентрационном лагере Заксенхаузен на окраине Ораниенбурга, к северу от Берлина. На основании отчета, составленного этой инспекционной группой, Гиммлер принял решение о создании в Аушвице «карантинного лагеря» – то есть транзитного лагеря для заключенных, направлявшихся в концлагеря внутри рейха, – примерно на 10 000 заключенных. 4 мая он назначил Хёсса комендантом нового лагеря Аушвиц (немецкое название Освенцима). Как и Хелмно, первый немецкий лагерь уничтожения, Аушвиц был расположен на недавно аннексированной территории. При роспуске немецкой военной администрации в Польше и замене ее гражданской администрацией 26 октября 1939 г. Восточная Верхняя Силезия была включена в уже существующую гау Силезия, став, таким образом, частью Третьего рейха{340}.

20 мая 1940 г. в концлагерь Аушвиц прибыли первые тридцать немецких уголовников из Заксенхаузена. Они получили номера с 1 по 30 и использовались в качестве должностных лиц, известных также как капо. В конце месяца к ним присоединились 39 поляков из концентрационного лагеря Дахау под Мюнхеном. 14 июня 1940 г., когда в Аушвиц из тюрьмы Тарнув прибыл первый состав с 728 польскими заключенными, считается днем основания концентрационного лагеря Аушвиц. Эти жертвы операции «АВ» в генерал-губернаторстве, в основном молодые мужчины, обвинялись в различной деятельности антигерманского характера. Большинство из них были арестованы при попытке пересечь границу Польши и Словакии. В августе и сентябре в Аушвиц прибыли более крупные составы с 1666 и 1705 заключенными из Варшавы. К этому времени идея «карантинного лагеря» была пересмотрена. Согласно новой концепции, Аушвиц должен был стать местом длительного содержания и пыток поляков, и в течение лета 1940 г. лагерь соответствующим образом расширили{341}.

10 июля в Гливице-Соснице (Гляйвиц-Оринген) был создан первый лагерь – спутник Аушвица. Тридцать заключенных снесли там бывший лагерь военнопленных. Оставшаяся колючая проволока была использована для ограждения Аушвица. Лагерный комплекс Аушвица включал в себя 47 лагерей-спутников, развернутых, в основном, в 1943 и 1944 гг. Большинство из них располагалось недалеко от основного лагеря – на оккупированной польской территории либо в промышленной зоне Верхней Силезии. Два лагеря-спутника – Фройденталь и Лихтеверден – находились в Судетской области, образованной из аннексированных в 1938 г. пограничных районов Чехословакии, где большинство населения говорило на немецком языке. Во Фройдентале 300 женщин-евреек работали на принадлежавшем СС заводе по производству напитков, текстильных предприятиях, на производстве оружия и в сельском хозяйстве. В Лихтевердене такое же количество евреек-женщин работало на текстильной фабрике. Оба лагеря-спутника просуществовали с лета 1944 г. до конца войны. В отдалении, в Протекторате Богемия и Моравия – так теперь назывались бывшие чешские земли, – существовал еще один лагерь-спутник; он располагался в Брно (Брюнн), и там узники направлялись на строительные работы в Технической академии СС и полиции. Обычным делом для лагерей – спутников Аушвица было направление заключенных в качестве подневольных работников на оружейные заводы и в шахты. Моновиц, под названием Аушвиц III, с осени 1943 г. выполнял роль центра управления всеми лагерями-спутниками, в которых заключенные работали в промышленности. Там заключенные строили завод синтетического каучука компании «И. Г. Фарбен». Моновиц был самым крупным из всех лагерей – спутников Аушвица{342}.

Почти невыносимая повседневная лагерная жизнь начиналась для узников сразу после прибытия в Аушвиц. Совершенно невозможные условия содержания (поначалу заключенным приходилось спать в тесноте на грязной соломе на полу, а санитарные удобства практически отсутствовали) приводили к постоянному недосыпанию, усугублявшему физическое истощение. Даже после того, как здания перестроили и оборудовали трехэтажными нарами, помещения оставались переполненными. До самого конца на одной койке приходилось спать нескольким узникам. По ночам им не разрешалось покидать свои помещения. Их будили в 4 часа утра, после чего они должны были заправить постели и, несмотря на отсутствие санитарных условий, попытаться наспех умыться. После переклички бригады строились и маршировали под аккомпанемент лагерного оркестра. Рабочий день длился одиннадцать часов, и часто заключенным приходилось работать буквально на бегу. Охранники-эсэсовцы постоянно подгоняли их криками «быстро, быстро». Они травили беззащитных людей собаками и без разбора расстреливали и забивали их до смерти. Вечером, возвращаясь в лагерь, узники тащили мертвых и тяжелораненых товарищей на себе. Перед выдачей пищи им приходилось выносить вечернюю перекличку – настоящую пытку, которая нередко длилась часами и заканчивалась только тогда, когда списочный состав соответствовал числу присутствующих. Если заключенный сбегал, проводилась карательная перекличка. Она могла длиться до девятнадцати часов, как, например, перекличка 6 июля 1940 г. после бегства поляка Тадеуша Веёвского. «Это была ужасная ночь, – вспоминал переживший ее Генрик Круль, – утром все дрожали от холода. Лучи восходящего солнца принесли облегчение лишь на короткое время. Вскоре настал зной, и наши мучения только усилились. Один за другим мы валились в обморок»{343}.

Питание в лагере с самого начала было совершенно недостаточным: в течение нескольких недель узник доводился до полного истощения. Следствием слабости были связанные с недоеданием болезни вроде диареи и тифа. Хлеб был то же самое, что жизнь; его кража была серьезным преступлением и часто каралась смертью. С осени 1942 г. родственники заключенных, а с 1943 г. и Красный Крест могли отправлять в Аушвиц продовольственные посылки. Однако евреи и советские заключенные были исключены из списка потенциальных получателей. И, в отличие от других концентрационных лагерей, где продовольственные посылки позволяли многим заключенным пополнить их голодный паек, в Аушвице воровство эсэсовцев и капо достигало таких масштабов, что посылки не улучшали реальной продовольственной ситуации. Только те, кому удавалось найти дополнительное пропитание на рабочем месте или посредством нелегального обмена, получали минимальный шанс не стать жертвой голода{344}.

Ротмистр Войска польского Витольд Пилецкий, член польского Сопротивления, в сентябре 1940 г. нарочно дал схватить себя во время уличной облавы в Варшаве, чтобы присоединиться к подпольной борьбе заключенных концлагерей и собрать разведданные об Аушвице изнутри. Пилецкий – единственный человек, добровольно попавший в Аушвиц. Впоследствии он составил отчет о своем пребывании в лагере, в том числе о прибытии в него:

Нас погнали к ярко освещенному участку. По дороге одному из нас сказали отбежать к столбу на обочине дороги, за чем последовала быстрая очередь из автомата. Убит. В качестве коллективного наказания за «побег», организованный самими эсэсовцами, наугад вытащили и расстреляли десять человек. Затем все одиннадцать трупов, привязав ремнями за ноги, оттащили в сторону. На окровавленные трупы спустили собак. Все это сопровождалось смехом и издевательствами. Мы подошли к проволочному ограждению, над которым висела табличка: «Arbeit macht frei» («Труд освобождает»). Но смысл этой надписи мы узнали гораздо позже. […]

Зверства немецких палачей, усиливавшие дегенеративные инстинкты изгоев и бывших уголовников – сейчас у каждого из этих заключенных за спиной по нескольку лет в немецких концлагерях, – тех, кто был для нас в Освенциме представителями власти, проявлялись по-разному. В штрафной роте мучители развлекались тем, что деревянным молотком на пне разбивали яички, как правило, заключенным-евреям. […]

Однажды через окно верхнего этажа [блока 3а] я увидел сцену, которая надолго запечатлелась в моей памяти. […] Шел дождь, день был пасмурный. На площади работала штрафная рота; она перевозила гравий, который выкапывали из ямы. Кроме того, мерзла какая-то команда, проводя «учения». Рядом с ямой трое эсэсовцев, не желая покидать команду из страха перед [офицером СС Герхардом] Паличем или комендантом, который бродил по лагерю, придумали игру. Они заключали пари, и каждый из них клал на кирпич банкноту. Затем они заживо закапывали заключенного вверх ногами, верхней частью тела в яме. Они смотрели на часы и засекали, как долго он будет двигать ногами в воздухе. «Современный тотализатор», – подумал я. Тот, кто мог наиболее точно предсказать, сколько времени погребенный заживо узник будет дергать ногами перед смертью, получал деньги. Так закончился 1940 год.

В апреле 1943 г., после 947 дней в, по его словам, «аду на земле», Пилецкому удалось бежать из Аушвица. Позже он участвовал в обреченном Варшавском восстании 1944 г.{345}

В целом с мая 1940 г. по январь 1945 г. в главный лагерь Аушвица – Аушвиц I – прибыли, были там зарегистрированы, снабжены татуировками (после августа 1942 г.) и оказались распределены в другие лагеря комплекса около 405 000 мужчин, женщин и детей из всех стран Европы и многих других стран. Из этих 405 000 человек погибли примерно 200 000. Этот уровень смертности среди зарегистрированных заключенных, 49 %, был намного выше, чем в концентрационных лагерях СС в Дахау, Заксенхаузене или Бухенвальде, и даже выше, чем в Маутхаузене, который по классификации СС считался более суровым, чем главный лагерь Аушвиц II – Биркенау. По состоянию на март 1941 г. в Аушвице находилось около 700 охранников-эсэсовцев. К июню 1942 г. их число возросло до 2000, в апреле 1944 г. – до 2950, в августе 1944 г. – до 3342, и, наконец, 15 января 1945 г. в Аушвице находился 4481 надзиратель-эсэсовец мужского пола и 71 – женского. Численность охранных формирований СС постоянно менялась. Всего через Аушвиц за все время прошло более 7000 эсэсовцев. Некоторые из них размещались на территории главного лагеря, другие – в конфискованных жилых домах в городе Освенциме и в специально созданном поселении СС, хорошая инфраструктура которого оказалась для многих достаточно убедительной для того, чтобы перевезти семьи и переехать в Освенцим{346}.

До того как в Аушвице построили первый крематорий, умерших доставляли в городской крематорий Гливице. Первый крематорий Аушвица был установлен в главном лагере эрфуртской фирмой «Топф и сыновья». Он был оснащен всего одной печью с двумя камерами сгорания, в которых можно было сжигать свыше 100 трупов в день. Его начали использовать 15 августа 1940 г. С лета 1941 г. в главном лагере проводились испытания синильной кислоты, более известной под торговым названием «Циклон Б». Этот ядовитый газ регулярно поставлялся в Аушвиц гамбургской фирмой «Теш и Стабенов» для фумигации зараженных паразитами зданий. Прежде нацисты не использовали его для убийства людей, но применять его было легче, чем угарный газ, использовавшийся в центрах уничтожения Т4: не было необходимости прокладывать трубы или устанавливать газовые баллоны, достаточно было просто бросить гранулы «Циклона Б» в герметичную камеру. Испытания проходили в подвале 11-го блока (в то время 13-го), все окна которого засыпали землей. Первыми жертвами стали советские военнопленные, которые к этому времени уже в массовом порядке умирали в лагерях для военнопленных под управлением вермахта. Затем, в начале сентября, было проведено более серьезное испытание. На этот раз его жертвами стали 250 больных из лагерного лазарета, 600 советских военнопленных, только что прибывших из Шталага-308 в Нойхаммере (ныне Свентошув), в Нижней Силезии, и несколько заключенных из штрафной роты Аушвица. После того как в подвал загнали последних узников, эсэсовцы бросили внутрь кристаллы «Циклона Б» и закрыли двери. При контакте с теплым воздухом и телами пленных выделилась высокотоксичная синильная кислота. Отчаянные крики доносились до соседних бараков. Газ быстро разрушал слизистые оболочки жертв и проникал в кровь, удушая их изнутри. Некоторые умиравшие засовывали в рот куски одежды, чтобы перекрыть доступ газа. Но тщетно: не выжил никто. Это была крупнейшая к тому времени операция по убийству людей в Аушвице и первое массовое отравление газом в концентрационном лагере{347}.

Через три дня, когда подвал достаточно проветрился, большому количеству заключенных приказали очистить газовые камеры и перетащить умерших через весь лагерь в крематорий; поэтому вскоре произошедшее стало известно в широких кругах узников Аушвица. Подвал 11-го блока недолго служил местом массовых убийств: он находился слишком далеко от крематория Аушвица и не имел встроенной системы вентиляции; прежде чем у эсэсовцев появлялась возможность заставить других заключенных зайти внутрь, чтобы забрать тела, здание приходилось долго проветривать. Поэтому осенью 1941 г. под газовую камеру, вмещавшую от 700 до 1000 человек, был переоборудован морг, находившийся за пределами лагеря. Его двери были герметизированы, а в потолке были пробиты отверстия, чтобы сбрасывать «Циклон Б» вниз с плоской крыши. Затем трупы сжигались в печах соседнего крематория (к 1942 г. крематорий получил еще две печи, и его дневная производительность выросла до 340 трупов). Кроме того, в морге проводились расстрелы до 200 человек одновременно. Впервые убийство в морге было проведено в середине сентября 1941 г., когда эсэсовцы отравили газом около 900 советских военнопленных{348}.

Новая газовая камера в морге Аушвица проработала всего год, после чего служила в качестве резервной. Причиной этого стало строительство нового лагеря гигантских размеров, развернувшееся поблизости осенью 1941 г. 17 июля 1941 г. Гиммлер, в качестве рейхскомиссара по укреплению немецкой народности, назначил Одило Глобочника, уже руководившего СС и полицией Люблинского округа, «полномочным представителем по созданию форпостов СС и полиции на новом восточном пространстве». Три дня спустя Гиммлер отправился в Люблин, где лично встретился с Глобочником и поручил ему построить в Люблине огромный концентрационный лагерь на 25 000–50 000 заключенных, чтобы превратить регион в крупный форпост немецкой колонизации. 22 сентября Ганс Каммлер, начальник Главного управления СС по бюджету и строительству, отдал официальный приказ о постройке лагеря на окраине Люблина; он стал известен как Майданек. Четыре дня спустя, 26 сентября, Каммлер издал в устной форме (а на следующий день – в письменной) еще один приказ о строительстве в Люблине и Освенциме лагерей для военнопленных на 50 000 заключенных: «В Люблине и Освенциме без промедления 1 октября должны быть построены лагеря для военнопленных вместимостью 50 000 заключенных каждый в соответствии с директивами, изданными в Берлине, и представленными чертежами. […] Работы должны начаться немедленно и выполняться с максимальной скоростью»{349}.

Эти масштабные планы были следствием намерения Гиммлера получить у вермахта советских военнопленных, депортировать их в концентрационные лагеря и использовать в качестве подневольных рабочих на строительных и промышленных предприятиях СС. После того как Каммлер лично осмотрел возможные места к западу от основного лагеря Аушвиц, Рудольф Хёсс предложил точную локацию нового лагеря. Она была утверждена 4 октября – деревня Бжезинка (Биркенау), расположенная примерно в 3 км от основного лагеря. Строительные работы в новом лагере начались 15 октября 1941 г. К этому времени его предполагаемая вместимость была уже удвоена и составляла 100 000 заключенных. Для строительства лагеря немцы привлекли 10 000 советских военнопленных, более 90 % из которых умерли в первые пять месяцев – в основном из-за ужасных условий, в которых им приходилось жить и работать на стройке. Биркенау стал крупнейшим из лагерей и подлагерей комплекса Аушвиц, его площадь достигла 140 гектаров{350}.

Биркенау

Ничто пока не предвещало превращения Биркенау в центральный пункт Холокоста. Вопреки распространенным представлениям, Аушвиц в 1941 г. еще не стал лагерем смерти для уничтожения европейских евреев. Эту функцию он приобрел постепенно на протяжении 1942 г. Как эксперименты с синильной кислотой в главном лагере Аушвица в сентябре 1941 г., проводившиеся в основном на советских военнопленных (неевреях), не были прямо связаны с уничтожением евреев, так и новый доплагерь в Биркенау был построен не для убийства евреев Европы, а для эксплуатации огромного количества советских военнопленных. Однако между сдачей Биркенау в эксплуатацию в конце сентября 1941 г. и началом массовой депортации евреев в Аушвиц в марте 1942 г. нечто в этом отношении изменилось. 20 января 1942 г. Рейнхард Гейдрих провел совещание высших партийных и государственных чиновников в берлинском пригороде Ванзее. Присутствовавшие предполагали, что «в процессе окончательного решения можно этапировать евреев на мобилизационные работы на востоке», где «несомненно большая их часть исчезнет естественным образом». Через пять дней, утром 25 января 1942 г., Гиммлер встретился в концлагере Дахау с Освальдом Полем, начальником Главного административно-экономического управления СС, чтобы обсудить «новые экономические задачи». Позже в тот же день Гиммлер присутствовал на обеде с Гитлером в его ставке в Восточной Пруссии. Гитлер по этому случаю заявил:

Еврей должен уйти из Европы. Иначе не может быть европейского примирения. Везде именно он главный подстрекатель. В конечном счете… Я не знаю; я чрезвычайно гуманен. […] Я говорю только, что он должен уйти. Если по ходу он будет уничтожен, я ничего не смогу с этим поделать. Я вижу только одно: полное уничтожение, если они не уйдут добровольно. Почему я должен смотреть на еврея иначе, чем на русского заключенного? Многие умирают в лагерях для военнопленных, потому что евреи загнали нас в такое положение. Но что я могу с этим поделать? Зачем евреи спровоцировали войну?{351}

Поскольку за три месяца до этого, 23 октября, РСХА официально запретило евреям «добровольно» покидать оккупированную Европу, оставалось только «полное уничтожение». Вечером того же дня, когда он встретился с Полем и Гитлером, Гиммлер позвонил в Прагу Рейнхарду Гейдриху. В своем ежедневнике он записал: «Евреев в КЛ [= концентрационные лагеря]». На следующий день, 26 января, Гиммлер связался с инспектором концентрационных лагерей Глюксом, сообщив ему следующее:

Теперь, когда русских военнопленных в ближайшее время не предвидится, я направлю в лагеря большое количество евреев и евреек, подлежащих высылке из Германии. Приготовьтесь принять в КЛ в ближайшие четыре недели 100 000 евреев и до 50 000 евреек. В ближайшие недели в концентрационные лагеря будут направлены крупные хозяйственные задания и распоряжения. Генерал-майор СС Поль сообщит вам подробности.

Таким образом, еврейский труд теперь должен был эксплуатироваться в огромных масштабах в отвратительных условиях концентрационных лагерей. Однако даже это не означало уничтожения всех евреев, отправлявшихся в Биркенау. В феврале 1942 г. начались убийства заключенных (среди которых были и евреи) при помощи газа, проводившиеся в небольших масштабах; но первое убийство только что прибывших евреев случилось только в июле 1942 г.{352}

Новая роль, отведенная Аушвицу, в конце февраля – начале марта 1942 г. побудила СС развернуть две важные инициативы. Во-первых, было принято решение построить в Биркенау большой крематорий с пропускной способностью 800 трупов за 24 часа. Планы по строительству большого крематория не были чем-то новым. Еще осенью 1941 г., когда на территории комплекса Аушвица предполагалось создать новый огромный лагерь для советских военнопленных, проектировщики СС решили возвести в главном лагере крупный крематорий, чтобы справиться с ожидаемой высокой смертностью среди узников. Теперь местная инспекция, проведенная 27 февраля Гансом Каммлером, решила построить его в Биркенау. Ожидалось, что вскоре в лагерь прибудет большое количество еврейских заключенных и все они в конечном итоге погибнут в результате «уничтожения трудом». Вместо того чтобы везти трупы в основной лагерь, было решено сжигать их в Биркенау. Во-вторых, Аушвиц готовился к массовому притоку женщин. 3 марта 1942 г. Гиммлер посетил Равенсбрюк в провинции Бранденбург – крупнейший концентрационный лагерь для женщин в Старом рейхе. На следующий день он проинструктировал Освальда Поля касательно грядущей передачи Инспекции концентрационных лагерей под управление недавно созданного Главного административно-хозяйственного управления СС (SS-Wirtschafts-Verwaltungshauptamt, или WVHA) 16 марта. Через неделю после визита Гиммлера в Равенсбрюк инспектор концентрационных лагерей Глюкс приказал направить туда двух служащих из Аушвица, чтобы ознакомиться с работой женского концентрационного лагеря. Вскоре после этого Йоханна Лангефельд, старший инспектор лагеря Равенсбрюк, поехала в Аушвиц, чтобы проконтролировать работу тамошнего нового женского лагеря; к ней присоединились более десятка охранниц Равенсбрюка. В конце марта из Равенсбрюка в Аушвиц были переведены 999 заключенных-немок (неевреек), которым предстояло стать старостами блоков и служащими в женском корпусе{353}.

Систематические массовые депортации евреев в Аушвиц начались в конце марта 1942 г. Первый известный состав был отправлен отделом IV B 4 Адольфа Эйхмана, который отвечал в РСХА за «вопросы евреев» и «вопросы эвакуации». Он доставил 999 женщин из Попрада в Словакии и прибыл сам 26 марта, в тот же день, что и поезд с вышеупомянутыми 999 немками из Равенсбрюка. Два дня спустя из Словакии прибыли еще 798 женщин, на этот раз из Братиславы. 13 апреля следующим эшелоном, отправленным РСХА из Словакии, приехали 1077 евреев – 634 мужчины и 443 женщины. 30 марта в первом крупном поезде из Франции прибыли 1112 евреев. Эйхман поручил своему представителю по еврейским делам в Париже Теодору Даннекеру организовать депортацию «около 5000 евреев на восток»; депортируемые должны были быть «евреями мужского пола, пригодными к работе, не старше 55 лет». Еще пять составов с людьми, соответствующими этим критериям, прибыли из Франции в Аушвиц между 9 июня и 19 июля. Очевидно, что приказы Эйхмана не подразумевали ни всеобщую депортацию евреев из Франции, ни их направление в лагерь смерти. На самом деле Эйхман искал подневольных работников для концентрационного лагеря Аушвиц. Кроме того, он приказывал, чтобы в каждом из поездов было не более 5 % женщин. В отношении шести вышеупомянутых составов эти указания действительно были соблюдены. Например, в третьем поезде РСХА из Франции, прибывшем 24 июня, было 933 еврея мужского пола и 66 женщин. Одновременно с евреями в Аушвиц везли неевреев, в том числе польских политических заключенных. С середины 1942 г. евреи стали составлять крупнейшую группу среди заключенных концлагеря Аушвиц. Никто из вновь прибывших не подвергался селекции, хотя многие и умирали в Биркенау от ужасных бытовых условий, насилия и изнурительного труда. Вполне вероятно, что две трети или более всех еврейских заключенных, зарегистрированных весной и летом 1942 г., умерли в течение восьми недель. Некоторые составы РСХА были уничтожены почти полностью; из 464 евреев-мужчин, прибывших 19 апреля из Жилины (Словакия), через три месяца в живых осталось только 17. Среди погибших было несколько мальчиков, так как словацкие власти стали включать в списки на депортацию семьи; самой юной жертвой был семилетний Эрнест Шварц, который едва прожил один месяц{354}.

Прежде чем стать местом массового уничтожения европейских евреев, Аушвиц служил региональным лагерем смерти, где систематически уничтожались евреи Силезии. Если не занятых на работах евреев из Вартеланда убивали в Хелмно, а евреев из Люблинского района – в Белжеце, то силезских евреев, признанных непригодными для работы, уничтожали в Аушвице. Это началось 5 мая 1942 г. В течение этого месяца около 6500 евреев, признанных негодными для работы, прибыли из трудовых лагерей нескольких городов Верхней Силезии. В следующем месяце из Силезии в Аушвиц были депортированы еще 16 000 евреев, после чего нацистские чиновники нескольких населенных пунктов с гордостью объявили их «свободными от евреев». По логистическим причинам этими операциями руководил не отдел Эйхмана по делам евреев в Берлине, а головной офис гестапо в городе Катовице (Каттовиц) на востоке Верхней Силезии, всего в 30 км от Освенцима. Начальник местного гестапо Рудольф Мильднер взял на себя контроль над тем, куда и когда вывозить евреев. Депортированных силезских евреев убивали в новом центре уничтожения в Биркенау – в пустовавшем фермерском доме, переоборудованном в газовую камеру и получившем название «Бункер-1». Через несколько месяцев убийства газом в главном лагере прекратились{355}.

Первым эшелоном с евреями, подвергшимся сортировке сразу по прибытии в Аушвиц, был поезд РСХА из Словакии, приехавший 4 июля 1942 г. В ходе селекции были признаны годными к работе и зарегистрированы в лагере 264 еврея и 108 евреек, а остальные 628 евреев были тут же отправлены в газовые камеры. С этого момента подавляющее большинство прибывавших евреев ждала немедленная смерть: из примерно 1,1 млн евреев, доставленных в Биркенау, отсрочку от смерти при селекции на работы получили около 200 000. Тех, кого немцы отбирали для работы, ждала более медленная, но, как правило, не менее определенная участь, чем тех, кто отправлялся прямо в газовые камеры. Работа большинства узников была чрезвычайно тяжелой и часто опасной. Охранники яростно подгоняли заключенных и били всех, кто медлил, часто до смерти. Селекция обычно проводилась сразу после прибытия поезда на перрон Биркенау. Последовательность событий несколько варьировалась, но обычно евреев, отобранных для смерти, вели в лагерь уничтожения, приказывали раздеться (под предлогом мытья и дезинфекции перед поселением в лагерь) и заводили в газовую камеру. Затем специально обученные специалисты СС сбрасывали в камеру таблетки цианисто-водородной кислоты («Циклона Б»). После гибели заключенных камеру проветривали, и так называемая зондеркоманда (специальная команда), состоявшая из других заключенных-евреев, вытаскивала тела, отрезала женские волосы, выдирала золотые зубы, сжигала трупы в крематории и развеивала останки. Никто из членов зондеркоманды не вызывался делать это по своей воле; они были отобраны СС и поставлены перед суровым выбором: повиновение или верная смерть. По словам выжившего в Аушвице Примо Леви, создание зондеркоманды было «самым демоническим преступлением национал-социализма». Эта работа временно спасала заключенных от уничтожения, хотя зачастую и ненадолго. Пусть эсэсовцы и не убивали всех членов зондеркоманды по заранее составленному графику, среди них селекция проводилась так же, как и в других отрядах лагеря; слабых и больных убивали инъекциями фенола в лазарете. Кроме того, иногда эсэсовцы убивали часть заключенных, чтобы уменьшить относительную численность зондеркоманды в периоды, когда прибывало меньше депортационных поездов. В итоге лишь очень немногие из них смогли с 1942 г. дожить до 1945 г.{356}

Одним из более чем 2200 человек, оказавшихся принудительно включенными в состав зондеркоманды Аушвица за время его существования, был Шломо Венеция, итальянский еврей греческого происхождения, который прибыл в лагерь в апреле 1944 г. после занявшего 17 дней переезда из Салоник. Он вспоминал, что его отряду требовалось от 48 до 72 часов, чтобы опустошить газовую камеру с 1500 трупами и затем кремировать их. Однажды в ходе расчистки газовой камеры от трупов один из членов зондеркоманды услышал крики и обнаружил, что их издает младенец, которому не исполнилось и двух месяцев. Он каким-то чудом пережил отравление газом и все еще тщетно сосал грудь матери. О ребенке доложили немецкому охраннику. Потирая руки, тот сказал заключенным из зондеркоманды «принести его сюда». Когда приказание было выполнено, он достал пистолет и выстрелил в младенца. Маленькая девочка, чудом выжившая под действием газа, погибла. Шломо Венеция отметил, что охранник был «очень счастлив», что смог убить ее{357}.

Из 1,3 млн человек, депортированных в Аушвиц, по меньшей мере 232 000 – дети и подростки в возрасте до 18 лет. Среди них было примерно 216 000 евреев. У любого ребенка младше 14 лет было мало шансов попасть на сортировке в категорию «пригодных к работе» и таким образом избежать немедленного убийства в газовых камерах. Подавляющее большинство детей и подростков были убиты по прибытии. Первоначальную селекцию пережили менее 2500 еврейских детей. Те, кто выжил, испытывали те же трудности, что и взрослые: издевательства, голод, переклички и каторжный труд. Дети-заключенные не освобождались от побоев со стороны эсэсовцев и официальных наказаний вроде штрафных рот. Как и везде, в Аушвице рождались дети. Польская заключенная Анна Паларчик вспоминала: «Когда в 1942 году в лагерь поступала беременная женщина, не выживали ни она, ни ребенок. Я часто видела новорожденных детей в амбулатории. Они лежали там, пока не умирали». Других новорожденных топили или делали им смертельную инъекцию{358}.

Систематические массовые депортации евреев в Аушвиц, начавшиеся в конце марта 1942 г., поначалу носили спорадический характер. С середины июля они превратились в рутину. Эшелоны, обычно перевозившие около 1000 человек, прибывали ежедневно; иногда в один день приходило два поезда. Всего в июле и августе 1942 г. в Аушвиц из Франции, Польши, Нидерландов, Бельгии, Словакии и Хорватии было отправлено более 60 000 евреев. В 1942 г. там погибло в общей сложности около 190 000 евреев, подавляющее большинство из них – в газовых камерах Биркенау. Для сравнения: в трех лагерях операции «Рейнхард» в том же году было убито не менее 1,37 млн евреев, причем только в Треблинке – более 700 000. В конце 1942 г. в Аушвице было зарегистрировано всего 12 650 заключенных-евреев. В то же время в генерал-губернаторстве оставалось в живых около 300 000 евреев, большинство из которых трудились в крупных гетто наподобие Варшавского, где проживали 50 000 человек. В гетто в других областях оккупированной Европы, таких как Лодзь (87 000 заключенных) и Терезиенштадт (50 000), также находилось гораздо больше евреев, чем в Аушвице. И лишь в 1943 г. Аушвиц стал центральным пунктом геноцида европейских евреев{359}.

17 июля 1942 г. Гиммлер впервые с 1 марта 1941 г. посетил Аушвиц. К нему присоединились гауляйтер Верхней Силезии Фриц Брахт, высший руководитель СС и полиции в Бреслау генерал-лейтенант СС Эрнст-Генрих Шмаузер и бригадефюрер СС Ганс Каммлер. В ходе своего визита Гиммлер наблюдал весь процесс уничтожения от начала до конца: прибытие в Биркенау эшелона с голландскими евреями, отбор пригодных для работы, убийство газом в «Бункере-2» – втором переоборудованном крестьянском доме в нескольких сотнях метров от первого – тех, кого его не прошел, и очистку газовой камеры. На следующий день Гиммлер осмотрел главный лагерь Аушвиц. Среди прочего его маршрут включал в себя сеанс наблюдения за поркой в женском лагере. Перед отъездом в беседе с комендантом лагеря Хёссом Гиммлер сказал ему ускорить расширение Биркенау, уничтожить евреев, которые будут сочтены непригодными для работы, и избавиться от заполненных гниющими трупами ям за бункерами: старый крематорий в Аушвице I вышел из строя, а новый, запланированный для Биркенау, еще не был достроен. Кроме того, Хёсс был повышен до подполковника СС. (На следующий день Гиммлер встретился в Люблине с Глобочником и приказал депортировать «все еврейское население генерал-губернаторства» к концу 1942 г.) Ввиду того что эшелонов с евреями для газовых камер должно было становиться больше, СС поспешило ускорить возведение новых крематориев в Биркенау. К августу 1942 г. было принято решение о строительстве в лагере трех дополнительных крематориев; в совокупности четыре новых здания – крематории II, III, IV и V – могли сжигать по 120 000 трупов ежемесячно. Кроме того, в подвалах моргов были устроены раздевалки и газовые камеры, чтобы эсэсовцы могли убивать жертв и сжигать их трупы в одном и том же месте{360}.

Тем временем в Аушвиц, чтобы научить охранников выкапывать и сжигать гниющие в Биркенау трупы, был направлен полковник СС Пауль Блобель, бывший начальник отрядов айнзатцгрупп в оккупированной Украине и эксперт по кремации под открытым небом. Блобель, руководивший операцией 1005, уже экспериментировал с уничтожением трупов в лагере смерти Хелмно. За несколько недель осени 1942 г. эсэсовцы заставили заключенных зондеркоманды откопать все трупы, захороненные в Биркенау, день и ночь работая голыми руками. В конце концов заключенные извлекли из-под земли более 100 000 тел. Один из членов зондеркоманды, Эрко Хейблум, позже описал эту работу: «Мы копались в смеси грязи и разлагающихся тел. Нам нужны были противогазы. Трупы, казалось, поднимались на поверхность, как будто их отторгала сама земля». Через неделю Хейблум почувствовал, что «сходит с ума», и хотел покончить с собой; его спас друг, который организовал перевод на другую работу. Несколько заключенных, отказавшихся продолжать работу, были расстреляны в упор. Остальные должны были складывать разлагающиеся тела для сожжения: сначала – в огромные кучи, а затем – в длинные прямоугольные рвы. Тем временем тела новых жертв, привезенных в Аушвиц для уничтожения, кремировали в других ямах, вырытых рядом с бункерами{361}.

С задержкой в несколько месяцев четыре огромных крематория со встроенными газовыми камерами наконец были введены в эксплуатацию в период с марта по июнь 1943 г. В конце июня майор СС Карл Бишоф, начальник Центрального строительного управления СС в Аушвице, сообщил в письме своему начальству в Берлин, что четыре новых крематория могут превратить в пепел за 24 часа 4756 трупов; кроме того, еще 340 трупов можно было сжечь в старом крематории I в главном лагере Аушвиц. В апреле 1944 г. два беглеца из Аушвиц-Биркенау рассказали о новых установках для отравления газом и кремации:

В конце февраля 1943 г. в Биркенау были открыты новый современный крематорий и газовая камера. Убийства и сожжение тел в Березовом лесу прекратились, всю работу взяли на себя четыре специально построенных крематория. Большой ров был засыпан, земля выровнена, а пепел, как и прежде, использовался в качестве удобрения в сельскохозяйственном трудовом лагере Гермензе, так что сегодня почти невозможно найти следы ужасного массового убийства, которое здесь происходило.

В настоящее время в Биркенау действуют четыре крематория, два больших – I и II, и два малых – III и IV. Крематории типа I и II состоят из трех частей, а именно: (А) печного помещения; (В) большого зала и (С) газовой камеры. Из печного помещения поднимается огромный дымоход, вокруг которого сгруппированы девять печей, каждая из которых имеет четыре отверстия. В каждое отверстие можно одновременно положить три нормальных трупа, которые полностью сгорят через полтора часа. Это соответствует ежедневной производительности в примерно 2000 трупов.

Прилагающийся набросок иллюстрировал это описание крематориев I и II (на самом деле II и III, если учитывать старый крематорий в главном лагере Аушвиц), в каждом из которых было по пять печей. В менее крупных крематориях III и IV (=IV и V) было по одной печи. Как выяснилось, печи были построены некачественно, и крематорий III (далее именуемый IV) уже к середине мая 1943 г., менее чем через два месяца после ввода в эксплуатацию, вышел из строя. После этого он перестал использоваться. Крематорий IV (далее V) также не работал с сентября 1943 г. по май 1944 г., когда он был восстановлен после установки системы деаэрации. К середине 1943 г., когда были введены в эксплуатацию новые постройки для отравления газом и кремации, все зарегистрированные узники-евреи были переведены из главного лагеря Аушвиц в Биркенау{362}.

Венгерские евреи

В начале 1944 г. начались работы по продлению железнодорожных путей в Биркенау. Их удлинили на 2 км, чтобы они подходили непосредственно к крематориям. Там был построен новый перрон. Целью этих нововведений было избавиться от необходимости транспортировки жертв от старого перрона к крематориям в преддверии прибытия сотен тысяч членов последней крупной еврейской общины Европы – венгерской. Смысл этих событий не остался незамеченным для евреев, уже находившихся в Биркенау. Более того, охранники СС говорили, что с нетерпением ждут прибытия «венгерской салями». Один из выживших свидетельствовал: «Когда прибыла серия эшелонов с евреями из Нидерландов, скудный паек обогатился сыром. Сардины мы ели, когда приходили поезда с французскими евреями, а халву и оливки – когда в лагерь попали евреи из Греции. Теперь эсэсовцы говорили о „венгерской салями“»{363}.

19 марта 1944 г., после того как Венгрия дистанцировалась от Германии в надежде заключить сепаратный мир с союзниками, ее оккупировали немецкие войска. Оккупация стала катастрофой для венгерского еврейства, которое до сих пор было избавлено от Холокоста. Первые два эшелона РСХА с территории Венгрии прибыли в главный лагерь Аушвиц 2 мая: один из Будапешта с 1800 евреями мужского и женского пола в возрасте от 16 до 50 лет, а другой – из города Бачка-Топола с 2000 евреев. Оба состава были классифицированы как пригодные для работы, но в общей сложности 2698 человек – почти две трети – были тем не менее по прибытии отбракованы и убиты газом. Масштабные депортации непосредственно в Биркенау начались 14 мая. До 9 июля, всего за восемь недель, в Биркенау на 141 поезде были отправлены около 425 000 евреев из сельской местности Венгрии и пригородов Будапешта. Через неделю после этого в Биркенау на трех поездах прибыли еще 4000 венгерских евреев из лагерей для интернированных, а с августа по октябрь – еще несколько сотен человек из различных тюрем и лагерей. Таким образом, всего в Биркенау попало около 430 000 венгерских евреев. Операцию координировал лично Адольф Эйхман. В течение трех недель с 16 мая по 8 июня в Биркенау ежедневно прибывали три-четыре товарных поезда примерно с 12 000 евреев. Каждый поезд состоял из сорока пяти вагонов, в которых находилось более 70 человек. Большинство поездов шли к месту назначения трое суток{364}.

Почти три четверти депортированных венгерских евреев – 320 000 человек – по прибытии в Биркенау были отбракованы как непригодные для работы и немедленно отравлены газом. В соответствии с инструкциями Рудольфа Хёсса, вернувшегося в Аушвиц после шестимесячного перерыва, в течение которого он занимал высокий пост в WVHA Освальда Поля, примерно 110 000 оставшихся были сочтены пригодными для работы и затем либо официально зарегистрированы в Аушвице, либо перевезены в другие концентрационные лагеря, либо отправлены в рейх в качестве подневольных рабочих для оружейной промышленности. Уничтожение прибывавших в Биркенау венгерских евреев происходило с такой скоростью, что эсэсовцы не успевали сжигать их в трех еще работавших крематориях (II, III и V), поэтому было решено, как в 1942 г., использовать для кремации открытые ямы. Иногда убийцы вовсе пропускали газовые камеры, расстреливая венгерских евреев в ямах для сожжения, забивая их до смерти или бросая в пламя живыми. 11 июля полномочный представитель рейха в Венгрии доктор Эдмунд Веезенмайер сообщил в Берлин о завершении депортации 437 402 венгерских евреев. В цифру, представленную Веезенмайером, вошел ряд евреев, которые так и не попали в Аушвиц, а именно около 15 000 человек из четырех эшелонов, отправленных из Южной и Западной Венгрии в июне и перенаправленных в Штрассхоф близ Вены, где депортированных использовали в качестве принудительных работников{365}. В ходе депортации и уничтожения венгерского еврейства 9 июня 1944 г. от 5000 до 6000 женщин-евреек были отправлены из Аушвица в трудовой лагерь в Плашуве, южном пригороде Кракова (в результате чего число еврейских заключенных там превысило 20 000 человек), а через два месяца возвращены в Аушвиц. Йозеф Перл, еврей-подросток из Бычкова в Карпатской Украине, чехословацкой территории, оккупированной и аннексированной Венгрией в марте 1939 г., провел год в лагере Плашув, прежде чем был отправлен в Аушвиц (а оттуда – в Дахау). Позже он вспоминал коменданта лагеря в Плашуве Амона Гёта:

Глава этого лагеря был фанатичным человеком. Он любил сидеть в своем доме, который построил на вершине холма. И ради забавы он стрелял в людей – просто ради забавы. Ради забавы. Он делал это только сидя на балконе. Если он выезжал прокатиться на своей белой лошади – у него было два далматинца, которых он тренировал убивать людей одним прыжком. Для него… оставить позади себя сорок, пятьдесят, шестьдесят человек мертвыми… было всего лишь прогулкой. Знаете, как если бы кто-то отправился на охоту на фазанов или что-то в этом роде{366}.

10 апреля 1944 г. два словацких еврея, Рудольф Врба (при рождении – Вальтер Розенберг) и Альфред Вецлер, сумели бежать из Аушвица-Биркенау после двух лет заключения. Они пешком добрались до Словакии и 21 апреля пересекли границу. В городе Жилина они встретились с членами Еврейского совета, представлявшего 25 000 евреев, оставшихся в Словакии. На первой встрече присутствовал швейцарский журналист. Позже Вецлер рассказал об обмене мнениями между Врбой и недоверчивым газетчиком:

«Можете ли вы рассказать нам что-нибудь о конкретных случаях зверств, совершенных эсэсовцами?» – спрашивает швейцарец.

На лице Вала [= Врбы] отражается безграничное удивление. Все они удивлены, потому что ни о чем другом до сих пор не говорили.

«Это, – смущенно отвечает Вал, – как если бы вы попросили, чтобы я рассказал вам о каком-то конкретном дне, когда в Дунае была вода. Может быть, это не лучший пример, – продолжает он задумчиво, – но эти зверства совершаются там без остановки, днем и ночью. Зверством является то, что они изгнали нас из наших родных мест, из наших домов, зверские условия, в которых живут там люди, труд – нечеловеческий, и умирают там тоже не по-человечески».

«Я имел в виду конкретные случаи, применительно к которым вы можете вспомнить имена: произошло то-то и то-то, и это сделал такой-то и такой-то», – дополнил свой вопрос журналист.

Вал прикуривает сигарету. Да, теперь он понимает вопрос, теперь он может на него ответить.

«Те, кто не подхватил тиф на заводе Буна [в Моновице], – спокойно продолжает он, – должны были красить лыжи для немецкой армии в лагере. Непыльная работенка, как скажете? Но эсэсовец Хенкель каждый день проверял количество и убивал всех, кто не покрасил хотя бы сто двадцать лыж. Другие мужчины из Буны делали ящики для снарядов. Эта работа тоже не тяжела – для мужчин с полным желудком. Оказалось, что около пятнадцати тысяч ящиков не соответствуют предписанным размерам. За каждые сто ящиков они расстреляли по одному пленному. Хотите, я продолжу?»

Швейцарский корреспондент переворачивает страницу в своем блокноте и кивает.

«Эсэсовец Палич ударил заключенного, слабого астматика, потому что у того начался приступ кашля как раз в тот момент, когда прозвучала команда "молчать". Другой заключенный, тоже новенький, который прибыл всего за несколько дней до этого и еще не знал, что можно, а что нельзя, подбежал к нему и начал кричать нам: "Помогите ему, люди, он еще двигается, он еще жив!" Палич схватил этого человека за горло и спросил его: "Он действительно еще жив?" "Да, он жив, разве вы не видите, как вздымается его грудь?" – закричал молодой человек. "Вы это видите?" – спросил его Палич. "Вижу, у меня же два глаза", – ответил узник. "А, так это зря", – сказал Палич и, держа того за горло, достал револьвер и выстрелил ему в оба глаза».

Находясь в Жилине, Врба и Вецлер три дня писали и переписывали подробный отчет о своем личном опыте пребывания в Аушвице. В нем был дан тщательный анализ комплекса Аушвица, описаны его застройка, планировка и администрация, а также условия внутри. Что особенно важно, Врба и Вецлер в деталях описали лагерь смерти Биркенау, подробно рассказав о прибытии евреев со всей Европы, сортировке, убийстве газом и кремации. Сдержанный тон и масса деталей сделали их отчет еще более жутким. Окончательный вариант отчета был завершен и напечатан к 27 апреля 1944 г. Первоначально подготовленный на словацком языке, отчет был немедленно переведен на немецкий и венгерский, а затем на английский и французский языки. Один из экземпляров отчета попал в Швейцарию, где впервые были опубликованы его отрывки. Публикация получила широкое освещение в швейцарской прессе, что вызвало международную цепную реакцию, которая в конце концов побудила Миклоша Хорти, регента Венгрии, потребовать во время заседания Королевского совета 26 июня прекращения депортаций. Однако только 6 июля он смог провести свое требование в жизнь, опасаясь, что венгерские чиновники могут спровоцировать дальнейшие военные действия со стороны Германии. Последний эшелон отправился из Венгрии 9 июля{367}.

C мая по июль 1944 г. в Аушвиц было депортировано больше евреев, чем за предыдущие два года, и почти все они были вывезены из Венгрии. К концу августа 1944 г. евреями были 74 % всех мужчин, женщин и детей, содержавшихся в Биркенау. Убийство венгерских евреев стало кульминацией Холокоста в Аушвице; к этому времени большинство европейских евреев, находившихся под контролем Германии, уже давно были уничтожены. Помимо 430 000 евреев из Венгрии, в 1944 г. в Аушвиц было депортировано большое количество евреев из Польши, Франции, Голландии, Греции, Чехии, Словакии, Бельгии, Германии и Италии. Этот год действительно стал наиболее смертоносным в истории Аушвица: из более чем 600 000 человек, прибывших туда в течение 1944 г., убиты были до 500 000. Массовое уничтожение евреев в Биркенау не смог прервать даже бунт зондеркоманды. 7 октября 1944 г. члены зондеркоманды, вооружившись молотками, топорами и железными прутьями, напали на небольшую группу эсэсовцев во время сортировки у крематория IV. Восстание перекинулось на крематорий V, но подкрепление СС вскоре подавило мятеж, убив 250 заключенных. Другое восстание вспыхнуло в крематории II, и до 100 заключенных сумели бежать, прорубив дыру в заборе вокруг комплекса. Однако эсэсовцы всех их выследили и в течение последующих недель казнили большинство оставшихся в живых участников мятежа. В отличие от восстаний в Собиборе и Треблинке, не сбежал ни один член зондеркоманды. Хотя заключенным удалось сжечь крематорий IV, он и так не работал с мая 1943 г. Во время восстания были убиты три охранника СС и еще двенадцать оказались ранены. Убийства газом продолжались в Биркенау до конца октября 1944 г. За это время были убиты еще 40 000 мужчин, женщин и детей{368}.

В конце октября 1944 г. на перроне Биркенау прошла последняя сортировка пассажиров прибывшего эшелона. На следующий месяц Гиммлер приказал прекратить убийства в газовых камерах и уничтожить объекты, имеющие отношение к массовым убийствам. Газовые камеры и печные помещения крематориев II и III были снесены в ноябре и декабре, а их остатки были взорваны 20 января 1945 г. Крематорий V продолжал использоваться для сжигания трупов до середины января; он был взорван 26 января. Эсэсовцам не удалось замести все следы массовых убийств ко времени освобождения Аушвица Красной армией 27 января. Даже уничтожая улики, эсэсовцы продолжали расстреливать заключенных. Последняя перекличка состоялась 17 января. На следующий день Красная армия дошла до Кракова, и тогда руководство СС отдало приказ об окончательной эвакуации Аушвица. В течение следующих четырех дней более 58 000 заключенных Аушвица и его лагерей-спутников были вынуждены пешком пройти 55 км в Гливице и 63 км в Водзислав-Шлёнски (Лослау). Оттуда часть истощенных узников в открытых вагонах повезли в концентрационные лагеря Маутхаузен, Равенсбрюк, Заксенхаузен и Берген-Бельзен. Тысячи других были вынуждены посреди зимы идти на запад пешком. Тех, кто идти дальше не мог, эсэсовцы расстреливали или забивали до смерти на месте. Заключенные из лагеря-спутника Явожно вынуждены были пройти 250 км до концентрационного лагеря Гросс-Розен. Во время этих «маршей смерти» погибло от 9000 до 15 000 заключенных Аушвица{369}.

Эти эвакуации концлагерных узников во внутренние районы распадающейся нацистской империи начались в начале лета 1944 г. в Восточной Польше и странах Балтии ввиду советского наступления и продолжались вплоть до капитуляции Германии в мае 1945 г. По нескольким причинам они не очень хорошо вписываются в историю нацистских массовых убийств. Во-первых, убийство евреев или других узников не было главной целью эвакуации концентрационных лагерей. Они начались как попытка любой ценой сохранить рабочую силу лагерных заключенных и тем самым поддержать продолжение военных действий. Кроме того, сам Гиммлер иррациональным образом полагал заключенных – особенно евреев – ценными пешками в его стремлении к заключению сепаратного мира с западными союзниками. Именно эти факторы объясняют, почему не было издано ни одного открытого всеобщего приказа об убийстве узников концентрационных лагерей до их освобождения. В результате союзники обнаружили живых, хотя и очень истощенных узников в более чем 100 лагерях, включая Бухенвальд, Заксенхаузен, Флоссенбюрг, Дахау, Равенсбрюк, Маутхаузен и, что особенно примечательно, Берген-Бельзен. Только в апреле и начале мая 1945 г. из лагерей-спутников было освобождено около 90 000 заключенных, а из основных лагерей – около 155 000{370}.

Во-вторых, несмотря на то что во многих воспоминаниях об этих эвакуациях главное место занимают «марши смерти», большая часть пути в лагеря на территории рейха проходила по железной дороге. Подавляющее большинство заключенных, эвакуированных из лагерей Западной Европы с сентября 1944 г., перевозились по железной дороге, что облегчало охрану заключенных и сокращало время в пути. В результате почти все узники пережили первую волну эвакуаций на западе. К моменту эвакуации в начале 1945 г., напротив, условия в поездах были намного хуже. В основном это было вызвано состоянием разрушенной немецкой железнодорожной сети: из-за нехватки подвижного состава эсэсовцы часто использовали открытые товарные поезда, которые не обеспечивали никакой защиты от непогоды, а перегруженные и поврежденные пути замедляли движение поездов, заставляли их менять направление или полностью останавливаться; это, в свою очередь, продлевало страдания заключенных и значительно увеличивало число погибших{371}.

Следует также помнить, что лагерные узники в эти месяцы представляли собой весьма неоднородную группу; евреи были лишь одной – хотя и большой – их частью, составлявшей примерно от трети до половины эвакуированных. По изложенным выше причинам эсэсовцы не пытались систематически убивать всех евреев во время эвакуации. Нельзя сказать даже, что с ними обращались принципиально хуже, чем с другими заключенными. В конечном счете в первую очередь именно сила и удача определяли, выживет ли узник во время транспортировки и принудительных маршей. Таким образом, проблематично рассматривать принудительные марши не только в широких рамках нацистского геноцида в целом, но и в конкретных рамках Холокоста{372}.

Уровень смертности на маршах сильно зависел от таких факторов, как запасы продовольствия и пройденное расстояние. Там, где общие условия были лучше, а заключенные здоровее, значительная часть эвакуированных выживала даже после длительных маршей. Главными убийцами были болезни, истощение и воздействие непогоды. Ужасное физическое состояние, в котором многие заключенные отправлялись в эвакуацию, было результатом их содержания в лагере; во время маршей и перевозок они часто шли по нескольку дней без еды и надежды на отдых. Повсеместным явлением были расстрелы, особенно с начала января 1945 г., когда принудительные марши все чаще проводились в условиях хаоса; во время этого полностью децентрализованного процесса охранники-эсэсовцы совершили огромное количество беспорядочных убийств, решив любой ценой опередить наступающих союзников. И все же массовые убийства, хотя и имели место, были скорее исключением, чем правилом, и не характеризуют судьбу всех заключенных на принудительных маршах. Тем не менее общий уровень смертности в ходе эвакуации был чрезвычайно высок. С начала лета 1944 г. до капитуляции Германии в мае 1945 г. эвакуация концентрационных лагерей привела к гибели, вероятно, до 250 000 узников – 35 % всех заключенных системы лагерей по состоянию на январь 1945 г.{373}

Одно из последних массовых убийств евреев во время войны произошло в конце января 1945 г., когда около 7000 евреев, в основном женщин, были отправлены в принудительный марш из нескольких лагерей – спутников концлагеря Штутгоф под Данцигом в поселок Пальмникен в Восточной Пруссии, на побережье Балтийского моря (ныне Янтарный в Калининградской области России). Маршем руководили 25 охранников СС и более 120 сотрудников строительной организации Тодта. До Пальмникена добрались только 3000 заключенных. Остальные погибли по дороге; среди них более 2000 человек потеряли сознание от истощения и были расстреляны охранниками. По-видимому, оставшихся евреев тоже планировали убить, замуровав их в заброшенной шахте янтарной мануфактуры Пальмникена. Однако эсэсовцы столкнулись с неожиданным сопротивлением директора шахты, который, будучи поднятым с постели в ночь с 26 на 27 января, отказался ее открыть, объяснив это тем, что шахта необходима для водоснабжения Пальмникена. Директора шахты поддержал управляющий имением Ганс Фейерабенд, который прибыл на следующее утро. Он заявил, что не позволит никого убить, и организовал питание для евреев, которых временно разместили в здании фабрики. Столкнувшись с этим препятствием, эсэсовцы на ходу придумали новый способ убить евреев. Вечером 31 января 1945 г. охранники из числа СС при поддержке дюжины местных гитлерюгендовцев заставили заключенных выйти на лед Балтийского моря, а затем расстреляли их из пулеметов. Одной из немногих выживших была российская еврейка Пнина Крониш. После войны она свидетельствовала:

Затем они пинками бросали убитых евреев в воду. Так как берег был покрыт льдом, убийцы сталкивали жертв в ледяную воду прикладами винтовок. Поскольку я с моей сестрой Сарой шла впереди колонны, нас расстреливали последними. Меня тоже положили на берегу моря вместе с сестрой, но меня не убили, а только ранили в левую ногу, и лицо мое пропиталось кровью убитых евреев, лежавших рядом со мной. Тогда убили мою сестру. Я не стала ждать, пока немцы бросят меня в море – бросилась сама и держалась за уже намокшую льдину, через которую перекатывались волны. Немцы посчитали, что я умерла, и, так как я, на мое счастье, была одна и последней в очереди на убийство, они сели в сани и уехали. Перед рассветом я вылезла из моря и спряталась в угольном погребе немецкого фермера, который жил недалеко от места, где это случилось.

Из первоначальной группы в 7000 человек, отправленных в принудительный поход в Пальмникен, выжили только около 15 человек{374}.

Еще одно печально известное массовое убийство в период «маршей смерти», на этот раз неевреев, произошло в Гарделегене, небольшом городке к северу от Магдебурга, где в убийстве заключенных, находившихся во власти СС, участвовали и местные жители. 9 апреля 1945 г. ехавшая на товарном поезде в концлагеря на севере группа заключенных, в основном польских подневольных работников, из-за повреждения путей была вынуждена высадиться в соседней деревне Мисте. Район был почти полностью окружен американскими войсками. После двух дней и ночей сомнений эсэсовцы приняли решение вести заключенных пешком в Гарделеген. Сотни заключенных погибли или были расстреляны во время пребывания в Мисте, а затем на форсированном марше. В Гарделегене глава районного отделения НСДАП Герхард Тиле счел, что узники, которых было более 1000 человек, будут представлять серьезную угрозу для местного населения, если их освободят наступающие американцы, и настоял на их убийстве. Вечером 13 апреля заключенных привели к кирпичному сараю на окраине города и загнали внутрь. Вооруженные пулеметами, огнеметами и ручными гранатами охранники – эсэсовцы, десантники с соседней армейской базы и члены местного ополчения – подожгли в здании пропитанную бензином солому. Большинство заключенных сгорели заживо или задохнулись; тех, кто пытался бежать через подкопы под стенами сарая, расстреливали. Когда через 24 часа солдаты 102-й американской пехотной дивизии вошли в Гарделеген, они обнаружили 1016 трупов. Выжить в этой бойне смогли только около 25 узников{375}.

С мая 1940 г. по январь 1945 г. в Аушвиц было депортировано в общей сложности не менее 1,3 млн человек. Евреи составляли самую большую группу депортированных – почти 1,1 млн человек. Что касается разбивки по странам, то 430 000 евреев прибыли из Венгрии, 300 000 – из Польши, 69 000 – из Франции, 60 000 – из Нидерландов, 55 000 – из Греции, 46 000 – из Богемии и Моравии (Терезиенштадта), 27 000 – из Словакии, 25 000 – из Бельгии, 23 000 – из Германии и Австрии, 10 000 – из Югославии, 7500 – из Италии и 690 – из Норвегии. Еще 34 000 евреев были депортированы в Аушвиц из прочих концентрационных лагерей, лагерей-спутников и других мест. Из этих 1,1 млн депортированных евреев около 900 000 в Аушвице погибли. Всего в 1940–1945 гг. в лагере выжили более 200 000 заключенных – евреев и неевреев. Однако большинство из них были переведены в другие лагеря, и многие не дожили до конца войны. Как мы уже видели, некоторые погибли по пути в другие лагеря, а многие скончались во время последней фазы войны. Это значит, что из по меньшей мере 1,3 млн человек, перевезенных в Аушвиц, 1,1 млн узников были убиты или умерли в лагере; четыре пятых из них были евреями{376}.

Почему Аушвиц стал центральным символом Холокоста и, более того, синонимом геноцида? Безусловно, во многом сегодняшний статус Аушвица объясняется тем, что здесь погибло больше евреев, чем в любом другом месте. Однако, возможно, решающую роль в утверждении Аушвица как центрального символа Холокоста сыграли два других фактора. Во-первых, он действовал гораздо дольше других центров уничтожения (отчасти по этой причине в нем и было убито столько людей) и убийства здесь достигли пиковых значений в тот момент, когда другие основные лагеря уничтожения были закрыты; поэтому, в отличие от Хелмно, Белжеца, Собибора или Треблинки, он был освобожден союзниками, а не демонтирован, уничтожен и спрятан немцами. В результате значительная часть инфраструктуры лагеря осталась нетронутой. Во-вторых, его тройное назначение как концентрационного лагеря (Аушвиц I), лагеря уничтожения (Аушвиц II – Биркенау) и трудового лагеря (Аушвиц III – Моновиц) привело к тому, что – опять же в отличие от лагерей, специализировавшихся исключительно на уничтожении людей, – в Аушвице выжили несколько десятков тысяч человек и многие из них дали показания о пережитом там после войны. Их мемуары составляют важную часть литературы выживших в Холокосте. Верно, что эти черты были присущи и другому крупному центру массовых убийств с газовыми камерами, Майданеку: Красная армия освободила его, когда он был еще почти нетронут, и помимо задачи прямого уничтожения он выполнял другие функции. Кроме того, строительство Майданека и Биркенау началось одновременно. Однако, если говорить о масштабах, Аушвиц превосходит Майданек: в нем было убито как минимум в десять раз больше людей.

Глава 10

Геноцид европейских рома

Во время Холокоста Аушвиц превратился в концентрационный лагерь прежде всего для евреев, которые потеснили поляков в качестве самой большой группы заключенных. Третьей по численности группой в Аушвице были рома, широко известные под уничижительным названием «цыгане»[14]. Первый эшелон с синти – представителями центральноевропейской ветви рома, проживающими преимущественно в немецкоязычных землях, – прибыл в Аушвиц-Биркенау с территории рейха 26 февраля 1943 г. В отличие от других заключенных Биркенау того времени, синти не разделялись по полу и возрасту. Вместо этого их всех отправили в «семейный цыганский лагерь» в дальнем конце комплекса. На самом деле «семейного лагеря» еще не было; прибывшим пришлось строить его с нуля на голой земле, как советские военнопленные строили Биркенау осенью 1941 г. Санитарные условия здесь были еще хуже, чем в других частях лагеря. В первые месяцы, когда комплекс еще только строился, здесь не было ни туалетов, ни умывальников. После того как эсэсовцы добавили элементарные удобства, условия едва ли сильно улучшились: переполненные уборные опорожнялись редко, а воды не хватало и она была загрязненной. С 7 марта 1943 г. в лагерь прибывали также рома и синти с оккупированных немцами территорий других стран. На протяжении марта в «цыганский лагерь» было перевезено 12 259 человек; к концу июля их число возросло до 23 000. Они прибыли как минимум из одиннадцати различных стран; более половины из них – из Германии и Австрии{377}.

Причиной этого заключения в Аушвиц-Биркенау послужил приказ Генриха Гиммлера от 16 декабря 1942 г. о депортации синти и рома, остававшихся в Германии. Генезис этого приказа, в свою очередь, можно проследить до соглашения от 18 сентября 1942 г., достигнутого Гиммлером и Отто Георгом Тираком, который менее чем за месяц до этого был назначен рейхсминистром юстиции. Их договоренность предусматривала следующее:

Передача антисоциальных элементов из системы исполнения наказаний рейхсфюреру СС для уничтожения посредством труда. По решению рейхсминистра юстиции в полном составе должны быть переданы находящиеся в превентивном заключении евреи, цыгане, русские и украинцы, поляки – отбывающие срок более трех лет, чехи или немцы – отбывающие срок более восьми лет. […] Сложился консенсус относительно того, что с учетом намеченных целей государственного руководства по урегулированию восточных вопросов в будущем уголовные дела в отношении евреев, поляков, цыган, русских и украинцев больше не будут рассматриваться обычными судами, но будут передаваться в ведение рейхсфюрера СС.

Намерение убивать членов преследуемых групп с помощью – в буквальном смысле слова – изнурительного труда редко высказывалось так открыто, как в этом документе, где подробно описывается соглашение, достигнутое самым высокопоставленным представителем немецкой судебной власти и начальником немецкой полиции. 13 октября Тирак уведомил об этой судебной лицензии на убийство начальника партийной канцелярии Мартина Бормана. Борман в свою очередь проинформировал Гитлера, который дал свое прямое согласие{378}.

Можно предположить, что Тирак позаимствовал формулировку соглашения об «уничтожении через труд» у рейхсминистра пропаганды Геббельса, с которым он встречался за четыре дня до встречи с Гиммлером. После встречи с Геббельсом Тирак отметил: «Что касается уничтожения антисоциальных существ, доктор Геббельс считает, что евреи и цыгане в целом, поляки, отбывающие три или четыре года каторжных работ, а также чехи и немцы, приговоренные к смерти, пожизненной каторге или превентивному заключению, должны быть уничтожены. Концепция уничтожения посредством труда, по его словам, лучше всего». Эти двое, по всей видимости, оказались единомышленниками, и Геббельс был уверен, что они сработаются. После встречи с Тираком сам Геббельс сделал в своем дневнике запись о тех, кто предназначался для отправки на восток: «Кто бы ни умер от этой работы – это не потеря»{379}.

Приказ о депортации, подписанный Гиммлером 16 декабря, побудил Управление уголовной полиции рейха созвать совещание для обсуждения его последствий. Оно состоялось 15 января 1943 г.; на нем присутствовали представители принимающего учреждения, Центра исследований расовой гигиены при Управлении здравоохранения рейха, СД и Главного управления расы и поселений СС. В соответствии с договоренностями, достигнутыми на этой встрече, Управление уголовной полиции рейха – в качестве 5-го управления РСХА – через две недели, 29 января, выпустило инструкции по выполнению приказа Гиммлера о депортации под названием «Прием цыганских полукровок, цыган рома и балканских цыган в концентрационный лагерь». В этом руководстве подразумевался Аушвиц: «Прием в концентрационный лагерь Аушвиц (цыганский лагерь) осуществляется всей семьей, независимо от степени смешения крови». Скорее всего, выбор пал на Аушвиц, потому что в то время существенно расширялся Биркенау. Постановления РСХА были направлены в региональные штабы уголовной полиции, которым было поручено организовать перевозки в Аушвиц. Кроме того, копии были получены среди прочих комендатурой Аушвица, главой партийной канцелярии, Гиммлером в качестве рейхскомиссара по укреплению немецкой государственности, штаб-квартирой экономического управления СС, Главным управлением полиции порядка, отделом по делам евреев Эйхмана, высшими руководителями СС и полиции, инспекторами полиции безопасности и СД, а также всеми штаб-квартирами государственной полиции{380}.

Некоторые категории рома освобождались от депортации в Аушвиц. Среди них были «расово чистые» синти и лаллери (еще одна центральноевропейская ветвь рома, проживающая преимущественно на чешских землях); инвалиды войны или награжденные ветераны; занятые в жизненно важной для продолжения военных действий оружейной промышленности; те, кто состоял в браке с неромами и иностранными гражданами, а также их супруги и дети. Однако на совещании 15 января было решено, что все освобожденные от депортации группы – за исключением «расово чистых» рома и иностранных граждан – будут избавлены от такой участи только при согласии на стерилизацию (если им 12 лет или больше); таким образом, они должны были стать жертвами отсроченного геноцида. Действительно, около 2000 рома впоследствии были насильственно стерилизованы в Третьем рейхе в соответствии с этими правилами. Более того, освобождение от депортации, предоставлявшееся «расово чистым» рома и иностранным гражданам, часто действовало только в теории, но не на практике; правила оставляли широкую свободу действий местным полицейским органам: например, из числа освобожденных от депортаций автоматически исключались любые рома с криминальным прошлым. Как немецкие войска на оккупированных территориях редко проводили различия между кочевыми и оседлыми рома, так и местная полиция, занимавшаяся организацией депортаций, не обращала внимания на исключения и часто сажала членов освобожденных групп в эшелоны, следовавшие в Биркенау{381}.

Депортация в генерал-губернаторство

Соглашение между Гиммлером и Тираком и последующий приказ Гиммлера о депортации были последними этапами процесса, который уже давно шел на различных оккупированных Германией землях. Для преследования синти и рома в Третьем рейхе до 1938 г. были характерны разнообразные стратегии произвольного отлучения рома от разного рода общественных благ по инициативе местных властей. Эти стратегии часто предвосхищали общенациональные постановления, например запрет на получение синти и рома социальных пособий или посещение школ, и в значительной степени способствовали эскалации преследования этих меньшинств. Насильственное переселение и отказ в выдаче лицензий на торговлю для бродячих торговцев лишили тех средств к существованию и вытеснили на задворки общества. Чтобы форсировать преследования синти и рома на местах, не требовалось индоктринации национал-социализмом; нацистская расовая политика сочеталась с и так существовавшими взглядами и настроениями, которые, в свою очередь, сопровождались готовностью части большинства следовать указаниям сверху{382}.

По приказу рейхсфюрера СС и начальника немецкой полиции Генриха Гиммлера 1 октября 1938 г. в берлинском Управлении уголовной полиции было создано Центральное агентство по борьбе с цыганской угрозой (Reichszentrale zur Bekämpfung des Zigeunerunwesens). Оно стало последним этапом процесса, который развивался с 1936 г. Таким образом, Центральное агентство рейха стало наследником Центрального агентства по делам цыган (Zigeunerzentrale), созданного Министерством внутренних дел Баварии в штаб-квартире полиции Мюнхена еще в 1899 г. Теперь мюнхенские власти передали свои дела в Центральное агентство рейха в Берлине. Перед новым ведомством была поставлена задача централизованной координации мер по регистрации и преследованию синти и рома. В циркулярном указе «О борьбе с цыганской чумой», изданном два месяца спустя, 8 декабря, Гиммлер приказал всем полицейским органам сообщать о людях, «которые, судя по их внешнему виду, привычкам и обычаям, выглядят как цыгане или цыганские полукровки, а также обо всех людях, бродящих по улицам, как цыгане, в Управление уголовной полиции рейха – Центральное агентство рейха по борьбе с цыганской угрозой – через штаб-квартиры уголовной полиции и региональные управления уголовной полиции». Этими произвольными мерами указ Гиммлера преследовал цель «окончательного решения цыганского вопроса» на основе «природы этой расы»{383}.

Вскоре после вторжения Германии в Польшу в сентябре 1939 г. стали появляться первые планы по депортации синти и рома в генерал-губернаторство. 21 сентября начальник полиции безопасности и СД Рейнхард Гейдрих организовал в Берлине встречу руководителей подразделений будущего Главного управления безопасности рейха, в которой участвовали начальники айнзатцгрупп, действовавших тогда в Польше. Присутствовал также Адольф Эйхман, в то время возглавлявший Центральное управление по делам еврейской эмиграции (Zentralstelle für jüdische Auswanderung) в Вене. Гейдрих свел свои инструкции к четырем пунктам:

1. Евреев – в города, как можно быстрее.

2. Евреев из рейха – в Польшу.

3. Оставшихся 30 000 цыган – тоже в Польшу.

4. Систематическая высылка евреев с германских земель товарными поездами.

Таким образом, в сентябре 1939 г. евреев и цыган Третьего рейха ждала одна участь: депортация в оккупированную Польшу. Между 1939 и 1941 гг. гонения против рома действительно значительнее, чем до или после, походили на репрессии против евреев. До войны преследование рома в основном было результатом непропорционального применения к ним общих мер, направленных против асоциальных и неработающих элементов, и лишь постепенно «цыганская проблема» была четко определена в понятиях расологии. Однако в 1939–1941 гг. евреев и рома предполагалось депортировать вместе, в рамках единой обширной программы этнической чистки и демографической инженерии. Обе программы депортации, за примечательными исключениями, остались нереализованными. Дискриминационные меры, связанные с концентрацией и лишением свободы передвижения, принудительной трудовой эксплуатацией, изоляцией и унижением, зачастую оказывались идентичными. Только с 1941 г. отношение к евреям и рома, равно как и их судьба, начало в целом снова расходиться{384}.

Однако, как часто бывало, преследование евреев и в этом случае осуществлялось с бóльшими рвением и интенсивностью, чем гонения, направленные на другие группы. Спустя всего месяц после совещания руководителей будущих отделений РСХА 21 сентября 1939 г. Эйхман взял инициативу в свои руки и организовал отправку шести эшелонов с более чем 5000 евреев из Остравы (Мариш-Острау), Вены и Катовице[15] – городов, расположенных на территориях, присоединенных к рейху с 1938 г., – в окрестности Ниско на реке Сан, на дальней восточной оконечности генерал-губернаторства. Эйхман надеялся, что перевозки приобретут бесперебойный и постоянный характер: венские власти рассчитывали депортировать в целом 65 000 евреев. Однако не успел даже третий состав покинуть Вену, как депортация в Ниско прекратилась до дальнейших распоряжений. Шеф гестапо Генрих Мюллер сообщил Эйхману, что депортация евреев в оккупированную Польшу требует «координации из центра». Приказ об остановке явно исходил лично от Гиммлера; свое решение он обосновал «техническими трудностями». После своего назначения 7 октября рейхскомиссаром по укреплению германской нации Гиммлер получил полномочия по переселению этнических немцев из-за пределов рейха. В тот момент эта задача, по-видимому, была приоритетнее депортации евреев с востока Верхней Силезии, из Австрии или Протектората Богемии и Моравии{385}.

Впрочем, депортация немецких евреев продолжалась, пусть и в гораздо меньших масштабах, в месяцы, последовавшие за прекращением перевозок, инициированных Эйхманом. 30 января 1940 г. Гейдрих принял у себя совещание сорока пяти старших офицеров СС, созванное Гиммлером с целью достижения общего понимания относительно «выполнения поставленных фюрером задач по переселению». Там Гейдрих объявил, что 1000 евреев из города Штеттина, «чьи квартиры срочно требуются в связи с нуждами военного времени», будут депортированы в генерал-губернаторство в середине февраля. 12 февраля более 1100 евреев из Штеттина – третьего по площади города Германии после Берлина и Гамбурга – и других районов Померании, прусской провинции, граничащей с аннексированными польскими землями на севере, действительно были отправлены в Люблин. Это была первая депортация немецких евреев из Старого рейха{386}.

Хотя антицыганская политика проводилась в жизнь далеко не такими же темпами, как антиеврейская, намерение депортировать всех синти и рома с территории Третьего рейха, озвученное на встрече будущих руководителей отделений РСХА 21 сентября 1939 г., явно не было забыто. 17 октября, за день до того, как первый эшелон с евреями покинул Остраву, РСХА распорядилось, чтобы «цыгане, которые будут задержаны впоследствии», размещались «в особых сборных лагерях до их окончательной эвакуации». Подготовку к созданию такого рода лагерей поручили уголовной полиции. Эта мера была призвана обеспечить простой и быстрый доступ к синти и рома, когда придет время их депортации. С этого момента синти и рома Третьего рейха больше не имели права покидать место жительства или пребывания; в противном случае они рисковали попасть в концентрационный лагерь. Начальник Управления уголовной полиции рейха Артур Небе увидел возможность избежать необходимости строить лагерь для берлинских синти и рома в том, чтобы объединить их с евреями, которых депортировали в район Ниско. Планировавшийся лагерь должен был вместить не только 850 человек, которые в отчаянных условиях жили на огороженной колючей проволокой площадке в пригороде Берлина Марцане (туда они были насильно переселены в июле 1936 г., подальше от глаз посетителей летних Олимпийских игр), но и 1000 человек, снимавших жилье в центре столицы. Эйхман отнесся к этой идее благосклонно и предложил Небе просто прицепить несколько вагонов с синти и рома к эшелону с евреями; в конце концов лишь прекращение депортаций в Ниско помешало этому плану{387}.

Тем не менее нашлись и инакомыслящие. Например, руководитель здравоохранения рейха Леонардо Конти в конце января 1940 г. утверждал, что краткосрочное решение, которое предлагали депортации в генерал-губернаторство, мешает «действительно радикальному решению». Конти имел в виду массовую стерилизацию, которая сделала бы «несущественным» дальнейшее присутствие рома на территории рейха. Руководитель Центра исследований расовой гигиены доктор Роберт Риттер разделял мнение Конти. Однако на упомянутом выше совещании 30 января 1940 г. Гейдрих вновь сообщил о намерении депортировать «30 000 цыган с территории рейха в генерал-губернаторство». 29 февраля Гиммлер заявил гауляйтерам и другим функционерам нацистской партии: «Цыгане – отдельный вопрос. Если получится, я хочу избавиться от них в этом году. Во всем рейхе их всего 30 000, но они наносят очень существенный расовый ущерб. Прежде всего, их очень много в Остмарке [Австрии]». 4 марта генерал-губернатор Ганс Франк также ожидал принять 30 000 депортированных рома. Прошло еще почти два месяца, прежде чем 27 апреля Гиммлер приказал отправить «первый эшелон цыган» в генерал-губернаторство в середине мая. Однако этот состав должен был перевезти лишь часть запланированного количества: «2500 человек – целые кланы» из западных и северо-западных пограничных районов рейха{388}.

С раннего утра 16 мая 1940 г., менее чем через неделю после начала вторжения немецких войск во Францию, уголовная полиция арестовала несколько сотен синти и рома в Гамбурге, Кельне и Штутгарте, а также десятки – в Бремене, Фленсбурге, Киле, Дюссельдорфе, Ахене, Бонне, Эссене, Ганновере, Фрайбурге, Франкфурте, Майнце и многих других городах запада и северо-запада Германии. За этими скоординированными операциями последовала первая депортация 2338 синти и рома из Германии в оккупированную Польшу. Она состоялась 20, 21 и 22 мая соответственно из трех пунктов сбора: Гамбурга (910 депортированных), Кельна (938 депортированных) и Асперга под Штутгартом (490 депортированных). Прибывшие в генерал-губернаторство поезда (гамбургский, как и упомянутый выше штеттинскоий, – в Люблин, кельнский – в Варшаву, аспергский – в Радом) были, по словам генерал-губернатора Франка, «опорожнены в цыганских лагерях». К приезду рома почти не готовились, и их перебрасывали из одного лагеря для интернированных в другой. Условия в первых лагерях для интернированных были настолько ужасными, что многие депортированные умерли от голода, болезней и жестокости эсэсовцев. Один из депортированных из Гамбурга, Лани Розенберг, позже вспоминал, как рома расстреляли просто за то, что они собирали воду: «Однажды я видел, как нескольким детям от восьми до двенадцати лет скомандовали лечь на землю, а затем эсэсовцы топтали их своими сверкающими чистотой сапогами». К ноябрю 1940 г. число немецких синти и рома в генерал-губернаторстве увеличилось до 2800 человек после прибытия туда родственников тех, кто уже был депортирован в мае. Около 80 % немецких синти и рома, депортированных в генерал-губернаторство в мае 1940 г., погибли{389}.

31 июля 1940 г. высший руководитель СС и полиции в генерал-губернаторстве Фридрих-Вильгельм Крюгер все еще рассчитывал заполучить 30 000 цыган из Старого рейха. В том же месяце руководство уголовной полиции в Зальцбурге получило сообщение о предстоящей депортации рома, запланированной на конец августа. Однако, как и в случае с депортацией евреев, депортация синти и рома была отложена на неопределенный срок. 4 сентября Управление уголовной полиции рейха в письме Управлению расовой политики НСДАП отметило: «Дальнейшие переселения пока не предвидятся, так как приемка в генерал-губернаторстве в настоящее время сопряжена с трудностями. Окончательное решение цыганской проблемы намечено на послевоенный период». Конечно, в сентябре 1940 г. «послевоенный период» не считался чем-то далеким: ожидалось, что военные действия скоро завершатся победой Германии. Приказ РСХА от 17 октября 1939 г., запрещавший синти и рома покидать место жительства или текущее место пребывания, лишил их свободы передвижения с целью подготовки к депортации. Они оказались в ловушке. Практически все цыгане, особенно в Австрии и Протекторате Богемия и Моравия, теперь находились в лагерях{390}.

Территориальные различия

Таким образом, летом 1940 г. планы по депортации австрийских рома на восток не реализовались, однако осенью 1941 г. крупная депортация все-таки состоялась. Как мы видели ранее, в начале ноября 1941 г. 5000 австрийских рома были депортированы в Лодзинское гетто, где их заключили в отдельный комплекс зданий по периметру еврейского гетто. После того как сотни человек умерли от эпидемии тифа, в январе следующего года немцы отправили оставшихся 4400 рома в лагерь уничтожения Хелмно, где те были убиты в газовых фургонах. Опыт депортации в Лодзь и уже существовавшие в оккупированной Польше гетто вновь позволил вернуться к идее депортации рома; гетто стали альтернативой строительству новых лагерей для перемещенных лиц в рейхе. Хотя до начала 1943 г. депортации рома такого масштаба происходили редко, высылка 5000 австрийских рома не была исключительным, единственным в своем роде событием: в январе и феврале 1942 г. после волны арестов по всей Восточной Пруссии 2000 синти депортировали в Белостокскую тюрьму. Условия содержания в тюрьме были ужасными: голод и эпидемия тифа привели к многочисленным смертям; в некоторые дни погибало до 20 синти. Весной и летом выживших – 950 человек – перевезли на юг, в город Брест, где они оставались до апреля 1944 г., когда их депортировали в Аушвиц. Сотни рома, часть которых происходила из Германии, с апреля по июнь 1942 г. были отправлены в Варшавское гетто, где – в отличие от австрийских рома в Лодзи – они жили вместе с евреями. Как и в случае австрийских рома в Лодзи и восточнопрусских синти в Белостоке (пережившие эпидемию тифа в этих гетто были затем депортированы в Хелмно и Аушвиц-Биркенау соответственно), конечным пунктом назначения рома из Варшавского гетто был лагерь уничтожения – в данном случае Треблинка{391}.

Направленная против рома политика на других территориях, находившихся под немецкой оккупацией, была еще более жестокой. Примерно в то время, когда 5000 австрийских рома депортировали в Лодзинское гетто, айнзатцгруппа D приступила к систематическому уничтожению советских рома на юге Украины и на Крымском полуострове. К весне 1942 г. рома убивали без разбора на всех советских территориях под немецкой оккупацией – в общей сложности около 30 000 человек. В Сербии подход немецких оккупационных войск по отношению к рома был не менее радикальным. С октября по декабрь 1941 г. значительная часть взрослых мужчин рома в Сербии была уничтожена расстрельными командами полиции безопасности и прежде всего вермахта. Женщины и дети рома сначала были интернированы в концентрационный лагерь Саймиште. В конце августа 1942 г. начальник немецкой военной администрации в Сербии Харальд Турнер с гордостью доложил генералу Александру Леру, новому командующему вермахтом в Салониках: «Еврейский вопрос, как и цыганский, полностью решен: Сербия – единственная страна, в которой решены еврейский и цыганский вопросы»{392}.

Как и в случае с антиеврейской политикой, действия немецких оккупационных войск против ромского населения Советского Союза и Сербии перешли в стадию широкомасштабных операций по прямому истреблению уже в 1941 г. – даже не отразившись (пока) в тех мерах, которые принимались в других оккупированных Германией странах Европы. Однако вышеупомянутые предложения Конти и Риттера о массовой стерилизации свидетельствуют о том, что в начале 1940 г. в рейхе обсуждались и более срочные и постоянные меры по борьбе с рома. 10 октября 1941 г. Гейдрих, Эйхман, Карл Герман Франк – высший руководитель СС и полиции в Праге – и другие даже обсуждали вопрос об отправке рома «к Шталекеру в Ригу». Вальтер Шталекер был начальником айнзатцгруппы А, а в Риге в то время находилась подчиненная ей айнзатцкоманда 2 под командованием Рудольфа Батца, так что это могло означать только одно: расстрел. Однако это предложение так и осталось на бумаге, и единая политика в отношении оставшихся ромских общин оккупированной Европы появилась только год спустя{393}.

«Цыганский семейный лагерь»

Вернемся к 23 000 синти и рома, оказавшимся в середине 1943 г. в «цыганском семейном лагере» в Аушвице-Биркенау: из-за переполненности бараков, плохих санитарных условий, отсутствия медицинской помощи и недостаточного питания среди них стремительно распространялись болезни. Наиболее частыми заболеваниями были чесотка, корь, туберкулез, тиф, оспа и нома – инфекция, поражающая в первую очередь крайне истощенных и недоедающих детей и вызывающая мучительное разрушение тканей на лице. После войны врач Люси Адельсбергер, тоже в свое время узница концлагеря, так описывала страдания детей:

Детский блок в цыганском таборе мало чем отличался от блоков для взрослых, но участь этих маленьких существ была еще более душераздирающей. Как и взрослые, дети были сплошь кожа да кости, без мышц и жира; их тонкая, похожая на пергамент кожа повсюду натиралась от натяжения на твердых костях скелета и воспалялась гноящимися ранами. Чесотка покрывала истощенные тела сверху донизу и лишала их последних сил. Их рты были изъедены язвами номы, которые вгрызались глубоко в кожу, выедали челюсти и раздирали щеки, как рак. […] Длившаяся неделями диарея буквально растворяла их не способные сопротивляться тела, пока постоянный отток веществ не оставлял от них ничего. […] Голод и жажда, холод и боль не давали детям покоя даже ночью. Их стоны накатывали, как ураган, и раздавались по всему блоку, пока изнеможение не заставляло их стихнуть, только чтобы после короткой паузы начать новое крещендо.

В «цыганском лагере» погибали целыми семьями. Элизабет Гуттенбергер, депортированная из Германии весной 1943 г., позже свидетельствовала, что потеряла около тридцати родственников, включая обоих родителей и четырех братьев и сестер. «Первыми умерли дети, – рассказывала она. – День и ночь они плакали, прося хлеба; вскоре все они скончались от голода». Морг в лазарете был завален трупами детей, покрытыми крысами. Многие из умерших детей родились внутри лагеря – беременных женщин тоже депортировали в Биркенау; всего в «семейном лагере» произошло 389 родов{394}.

Как и устроенное ранее уничтожение советских солдат в лагерях для военнопленных, уничтожение синти и рома в Аушвице посредством болезней и голода проводилось целенаправленно. Рудольф Хёсс позже выразился так: «Общие условия в Биркенау не подходили для семейного лагеря. Даже если бы предполагалось сохранить этих цыган живыми хотя бы на время войны, какие-либо минимальные условия отсутствовали». Эсэсовцы, несшие ответственность за ужасные условия, в которых оказались заключенные, в ответ на вспышку эпидемий принялись убивать узников лагеря в газовых камерах. 23 марта 1943 г. 1700 рома из Белостока – мужчины, женщины и дети – были отравлены газом в Биркенау. Из-за подозрения на тиф их не подвергли ни регистрации, ни осмотру. Вместо этого их изолировали в 20-м и 22-м блоках концлагеря Аушвиц и затем отравили. Потом, 25 мая, в попытке сдержать эпидемию тифа администрация отравила газом более 1000 больных заключенных – 507 мужчин и 528 женщин – из «цыганского семейного лагеря»; эти жертвы были родом из Австрии, а привезли их сюда через Белосток{395}.

К концу 1943 г. от болезней, голода, газа и жестокости охранников погибли 70 % обитателей «цыганского семейного лагеря». Когда 8 мая 1944 г. бывший комендант Рудольф Хёсс вернулся в Аушвиц, чтобы проконтролировать уничтожение венгерских евреев, в «цыганском лагере» оставалось всего около 6000 человек. Через неделю руководство лагеря Аушвиц решило его расформировать и убить оставшихся заключенных, чтобы освободить место для сотен тысяч новоприбывших из Венгрии. На следующий день, вечером 16 мая, эсэсовцы окружили лагерь и приказали синти и рома покинуть бараки. Однако приказу подчинилась лишь небольшая часть заключенных. Предупрежденные начальником «цыганского лагеря», этническим немцем сержантом СС Георгом Бонигутом, большинство оказало сопротивление, взяло в руки оружие – ломы, лопаты, ножи и камни – и забаррикадировалось в своих бараках. Некоторые из рома раньше были солдатами вермахта; они кричали, что служили в армии, знают, как выглядит смерть, и не умрут без боя. Поскольку эсэсовцы не рассчитывали на сопротивление, они прервали операцию{396}.

В тот же день, когда эсэсовцы оцепили «цыганский семейный лагерь» в Биркенау, по всей Голландии были арестованы в общей сложности 578 человек, идентифицированных как «цыгане или цыгане-полукровки», а также «бродящие, как цыгане». По приказу начальника полиции безопасности и СД в Голландии Эриха Науманна они были доставлены в транзитный лагерь для евреев Вестерборк. Идентификация целевых групп осуществлялась с опорой на указ Гиммлера от 8 декабря 1938 г. «О борьбе с цыганской чумой» в Третьем рейхе. В Вестерборке была проведена сортировка, в результате которой 279 человек были классифицированы как «арийские антисоциальные элементы» и отпущены. 19 мая 1944 г. 245 рома – в основном это были члены семей синти (29 взрослых мужчин и 38 взрослых женщин, 68 юношей и девушек в возрасте от 16 до 21 года и 110 детей в возрасте до 16 лет) – остригли, забрали у них ценные вещи и депортировали на товарных поездах в Аушвиц. Комендант Вестерборка Альберт Конрад Геммекер организовал съемку фильма о повседневной жизни в лагере. Окончательный вариант включал в себя кадры посадки рома и синти на поезда. В одном семисекундном ролике видно, как девятилетняя девочка синти Сеттела Штайнбах заглядывает в щель раздвижной двери вагона. Ее взгляд мечется вправо и влево. Это последнее зримое напоминание о 245 рома и синти, депортированных из Нидерландов 19 мая 1944 г. Через три дня, 22 мая, эшелон прибыл в Аушвиц-Биркенау, где депортированные были заключены в «цыганский семейный лагерь»{397}.

Чтобы избежать повтора того неповиновения, с которым они столкнулись 16 мая, эсэсовцы 23 мая отобрали более 1500 синти и рома, признанных «пригодными для работы» (а значит, способными оказывать сопротивление), включая бывших солдат вермахта, и членов их семей, и перевели их из Биркенау в главный лагерь Аушвиц. 1 августа 1944 г. состоялась последняя сортировка синти и рома в «семейном лагере»: 1408 заключенных – 918 мужчин, включая 105 мальчиков в возрасте от 9 до 14 лет, и 490 женщин – откликнулись на призыв трудоспособным явиться на работу; 2897 заключенных остались в своих бараках. В конце следующего дня эсэсовцы снова окружили лагерь; хотя синти и рома вновь сопротивлялись, эсэсовцы насильно вывели их из бараков. Ночью все синти и рома, до которых смогли добраться эсэсовцы, были убиты в крематориях II и V. На следующее утро, 3 августа, эсэсовцы еще раз обыскали очищенный лагерь в поисках выживших, которые могли спрятаться предыдущей ночью; они нашли женщину и двух детей и также убили их. «Цыганского семейного лагеря», который просуществовал семнадцать месяцев, больше не было. В ночь со 2 на 3 августа 1944 г. эсэсовцы убили в газовых камерах Биркенау в общей сложности 4200 мужчин, женщин и детей, в том числе 215 из 245 голландских рома и синти, депортированных в мае. Среди них были Сеттела Штайнбах, ее мать, два брата, две сестры, тетя, два племянника и племянница{398}.

Из заключенных, признанных пригодными для работы в начале августа 1944 г., 918 мужчин были отправлены в Бухенвальд, а 490 женщин – в женский концентрационный лагерь Равенсбрюк. Они вошли в число тех 3191 рома, которых вывезли из Биркенау, хотя многих из них впоследствии вернули, чтобы убить газом. Например, 5 октября 1944 г. в Биркенау прибыл обратный эшелон из Бухенвальда, в котором находились 1118 заключенных мужского пола, в том числе 800 человек, ранее отправленных в Бухенвальд из Аушвица. Большинство прибывших были отравлены газом. В Равенсбрюке множество женщин и девочек умерли от болезней и недоедания или в результате бесчеловечных экспериментов по стерилизации с помощью рентгеновских лучей и внутриматочных инъекций{399}.

Всего в Аушвице-Биркенау погибло более 20 000 рома. По меньшей мере 7735 человек были отравлены газом, а 32 – расстреляны при попытке побега. Остальные умерли в результате ужасных условий жизни в так называемом «цыганском семейном лагере» и жестокого обращения со стороны охранников лагеря; рома умирали от болезней и голода, их забивали до смерти и расстреливали. По всей оккупированной Европе в годы войны были целенаправленно убиты нацистским режимом или умерли в результате преднамеренного голода или отказа в медицинской помощи в общей сложности 200 000 рома. Более двух третей синти и рома, проживавших в Третьем рейхе и на присоединенных к нему территориях, погибли в нацистских лагерях. Еще около 2000 человек были насильственно стерилизованы на основании приказа Гиммлера о депортации от 16 декабря 1942 г. Считается, что еще 500 рома были стерилизованы согласно Закону о предотвращении появления потомства с наследственными заболеваниями, который послужил правовой основой для принудительной стерилизации более 300 000 мужчин и женщин в Германии и Австрии с 1934 по 1945 г.{400}

Уничтожение рома национал-социалистами представляло собой систематическое истребление, выходившее за рамки отдельных массовых убийств. Вряд ли оно было бы возможно без активного и деятельного участия гражданских служб и полиции. Посредством законодательства и правового регулирования синти и рома в Германии подпали под дискриминационные особые законы задолго до эпохи нацизма. В имперской Германии и в годы Веймарской республики гражданские службы и полиция стремились изгнать этих людей, стигматизированных как цыгане, из городов и деревень, тем самым пресекая их попытки перейти к оседлому образу жизни. После того как в 1933 г. политический климат коренным образом поменялся, стали слышны требования более решительных мер. Не только высшие эшелоны уголовной полиции, но и мэры городов, отделы социального обеспечения, начальники местной полиции, комиссары округов, районные власти и губернаторы регионов взывали к заключению в концентрационные лагеря или вечной высылке как к способу окончательного «решения» «цыганской проблемы». Депортации рома в генерал-губернаторство в 1940 г., в Лодзь в 1941 г., в Белосток и Варшаву в 1942 г. и в Аушвиц-Биркенау в 1943 г. широко приветствовались немецкими государственными служащими и полицейскими чиновниками как радикальная перемена привычной антиромской политики. Однако при всем внимании к якобы антисоциальному поведению и бродяжничеству рома, на практике было не так уж важно, вел конкретный представитель этого народа кочевой или оседлый образ жизни. Их убивали, потому что они были рома{401}.

Глава 11

Децентрализованная «эвтаназия» в Третьем Рейхе

24 августа 1941 г. операция Т4 – умерщвление газом умственно и физически неполноценных на территории Третьего рейха – была официально свернута, однако в конце того же года началась вторая волна массовых убийств, набравшая темпы с лета 1942 г. Это была третья крупная серия мер по убийству больных в Германии и на аннексированных территориях – после реализации схемы Рейхскомитета в более чем тридцати так называемых «специальных детских отделениях» и операции Т4 в шести центрах умерщвления. На этом третьем этапе смерть пациентов вызывалась уже не газом, но преднамеренным отсутствием ухода, передозировкой лекарств или (чаще всего) лишением пищи. После выхода приказа о прекращении «эвтаназии» в августе 1941 г. погибло больше жертв, чем до него. С конца 1941 по 1945 г. эта локальная, или децентрализованная, кампания «эвтаназии» унесла жизни почти 120 000 человек{402}.

На самом деле голод среди пациентов немецких психиатрических больниц отмечался на протяжении всей Второй мировой войны. Первый крупный региональный случай массовой гибели от голода после начала конфликта произошел зимой 1939/40 г., когда в провинции Саксония от голода умерло не менее 1500 психически больных или инвалидов. Эта массовая смертность была вызвана резким сокращением рациона пациентов по распоряжению Министерства внутренних дел Саксонии. Жертвы и без того были значительно ослаблены из-за планомерного урезания расходов в предыдущие годы, поэтому, когда после начала войны питание еще уменьшилось, их организм не смог оказать никакого сопротивления. Саксония была не единственной прусской провинцией, где смерть от голода среди психиатрических пациентов стала частым явлением еще до начала операции Т4 в начале 1940 г.: то же случилось в Гессен-Нассау, где администратор всех государственных больниц Фриц Бернотат уже задолго до 1939 г. пропагандировал жесткую экономию для сокращения расходов на содержание учреждений{403}.

Таким образом, «уничтожение никчемной жизни» не только стало первой программой массовых убийств нацистской Германии, но и продолжалось на протяжении всей Второй мировой войны. Даже официальное свертывание операции Т4 в августе 1941 г. не привело к прекращению, хотя бы на время, убийств в рамках «эвтаназии». Прекращение операции коснулось только убийств газом в шести центрах умерщвления Т4. Так, 30 сентября, всего через пять недель после выхода официального приказа об остановке, Министерство внутренних дел Саксонии поручило доктору Эрнсту Леонхардту, исполнявшему обязанности директора психиатрической больницы Арнсдорф под Дрезденом (она служила пересыльным учреждением для центра умерщвления Зонненштайн), «продолжить проведение специальной операции». «Эвтаназия» детей, которая никогда не осуществлялась в газовых камерах, не то что не прекратилась, но, наоборот, интенсифицировалась; многие «специальные детские отделения» открылись лишь после остановки программы Т4. Другим видом «эвтаназии», на который приказ от августа 1941 г. не произвел никакого эффекта, было бесконтрольное убийство больных или нетрудоспособных узников концентрационных лагерей{404}.

Операция 14f 13

До официального прекращения операции Т4 в августе 1941 г. услугами, которые предоставлялись включенными в нее центрами умерщвления, стремились воспользоваться другие нацистские организации. Немецкие концентрационные лагеря увеличивались в количестве и размерах, но в них не хватало оборудования, позволявшего одновременно уничтожать большое количество заключенных. В начале 1941 г. рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, ранее узнавший об общественном резонансе и недовольстве деятельностью центра умерщвления в Графенеке и посоветовавший Виктору Браку закрыть это учреждение, обсудил с начальником Брака, главой канцелярии фюрера Филиппом Булером, вопрос о том, можно ли использовать персонал и оборудование Т4 для концентрационных лагерей. Вскоре после этого, весной 1941 г., была развернута новая операция по уничтожению заключенных немецких концлагерей. Убийство узников концлагерей, зачисленных в категории «больных» и «более непригодных к работе», в газовых камерах центров умерщвления Т4 получило название «операция 14f 13» (Aktion 14f 13). Предварительный отбор потенциальных жертв осуществляли лагерные врачи СС, а затем концлагеря посещали врачи Т4 – поодиночке, по два-три человека или в составе групп из нескольких медиков, – проводившие окончательный отбор жертв. В некоторых концентрационных лагерях эсэсовцы, пользовавшиеся значительной свободой действий в процессе первоначальной сортировки, поощряли заключенных, заявлявших о своей болезни или нетрудоспособности, добровольно участвовать в селекции, предлагая им перспективу перевода в «рекреационный лагерь». Первый зафиксированный случай такого рода отбора произошел в начале апреля 1941 г., когда врачи Фридрих Меннеке (гауптштурмфюрер СС), Теодор Штайнмайер и Отто Гебольд посетили концентрационный лагерь Заксенхаузен на окраине Ораниенбурга, к северу от Берлина. За четыре дня пребывания в Заксенхаузене трем врачам Т4 удалось «оприходовать» от 350 до 400 заключенных{405}. Никаких попыток провести физический осмотр узников концлагерей медики Т4 не предпринимали, да и сам темп, в котором они проводили обследование массы заключенных – в Бухенвальде двое докторов «оприходовали» 873 заключенных за пять дней, – исключал возможность серьезного медицинского осмотра. Фактически сопроводительные документы и поведение заключенных оказывались главными факторами для их оценки – плюс физическое состояние. Акцент на поведении был особенно характерен для заключенных, маркированных как расово чуждые. Поэтому не стоит удивляться, что врачи Т4 с особой строгостью оценивали еврейских «пациентов». В отношении евреев они не утруждали себя даже видимостью физического осмотра. В одном из бесчисленных писем своей жене Еве, которую он называл «мамочка», вышеупомянутый Меннеке описал отбор, проведенный им в конце ноября 1941 г. в концентрационном лагере Бухенвальд. Этот фрагмент свидетельствует о том, что так называемые обследования носили поверхностный и циничный характер:

Для начала надо было заполнить еще около сорока анкет для первой партии арийцев. […] После этого проводился «осмотр» пациентов, то есть представление каждого человека и сравнение записей из их дел. […] Во вторую группу входили в общей сложности 1200 евреев, ни одного из которых не нужно было сначала «обследовать», достаточно было узнать из дела причины их ареста (часто очень много понаписано!) и внести эти сведения в анкету. Собственно, это сугубо бумажная работа, которой мы будем заниматься до понедельника включительно, а возможно, и дольше.

После первой поездки в Заксенхаузен в апреле 1941 г. врачи Т4 посетили большинство основных лагерей, включая Аушвиц (май 1941 г.), Бухенвальд (июнь и ноябрь – декабрь 1941 г.), Маутхаузен (июнь – июль 1941 г.), Дахау (сентябрь 1941 г.), Равенсбрюк (ноябрь 1941 года и январь 1942 г.), Гросс-Розен (январь 1942 г.), Флоссенбюрг (март 1942 г.) и Нойенгамме (апрель 1942 г.). Иногда врачей в этих поездках сопровождали жены и даже дети. Жена Меннеке была с ним в Бухенвальде, Равенсбрюке и Гросс-Розене, а профессор Пауль Нитше взял с собой жену и дочь во время поездки в Южную Германию для проведения осмотров в Дахау{406}.

Операция 14f 13 стала переломным моментом в истории концентрационных лагерей: именно в ее рамках заключенные впервые стали жертвами систематических массовых убийств. Однако умерщвление отобранных узников происходило не в самих лагерях. До 24 августа 1941 г., когда Гитлер приказал прекратить убийства больных и инвалидов газом, жертв операции 14f 13 травили на объектах, занимавшихся уничтожением инвалидов, в частности в Хартхайме и Зонненштайне. Например, в июне и июле 1941 г. в Зонненштайн был вывезен 1031 заключенный из концентрационных лагерей Заксенхаузен (269), Бухенвальд (187, почти половина из них евреи) и Аушвиц (575): там их убили газом. Ни один из 575 узников Аушвица не был психически больным. В ходе первой фазы операции 14f 13 с апреля по август 1941 г. в Хартхайме и Зонненштайне было убито в общей сложности около 2500 узников концлагерей. После официального прекращения операции Т4 в конце августа 1941 г. в центрах уничтожения Т4 травили газом только узников концлагерей. Продолжили работу четыре центра: Бернбург (преемник Бранденбурга), Хадамар (преемник Графенека), Хартхайм и Зонненштайн. Хадамар, впрочем, для этих целей не использовался, и его газовые камеры были разрушены в конце июля 1942 г. (однако на следующий месяц там возобновились систематические убийства психиатрических пациентов посредством передозировки лекарств, недостаточного питания или лишения ухода). Хотя камеры в Зонненштайне не были демонтированы до лета 1942 г., этот центр умерщвления использовался для удушения газом узников концентрационных лагерей только до августа 1941 г. Таким образом, после августа 1941 г. Бернбург и Хартхайм остались единственными центрами уничтожения в рамках операции 14f 13. В последующие недели и месяцы ответственные за операцию 14f 13 активизировали убийства еврейских заключенных. Этот новый подход, несомненно, был связан с недавней эскалацией нацистской антиеврейской политики в целом: летом 1941 г. айнзатцгруппы СС приступили к убийству сотен тысяч еврейских мужчин, женщин и детей на оккупированных советских территориях. Отныне врачи должны были осматривать большинство евреев в концентрационных лагерях. 1200 мужчин-евреев, прошедших «обследования» Меннеке в Бухенвальде в ноябре 1941 г., составляли более 85 % всех евреев среди узников этого лагеря{407}.

Во второй половине 1941 г. операцию 14f 13 продлили, однако вскоре ее урезали. Комендантов лагерей проинформировали об этом 26 марта 1942 г. в секретном коммюнике, отправленном WVHA[16] Освальда Поля. Отныне на смерть отправляли только перманентно нетрудоспособных заключенных. Все остальные узники, включая тех, кто мог восстановить свою трудоспособность, должны были направляться на работы по обеспечению военных нужд Германии. В любом случае к этому времени и персонал Т4, и СС приступили к гораздо более масштабной программе убийств на востоке, в генерал-губернаторстве, – операции «Рейнхард». За неделю с небольшим до того в лагерь уничтожения Белжец прибыл первый эшелон с евреями. За год, к марту 1942 г., когда операция 14f 13 была свернута, в газовых камерах Т4 погибло около 6500 узников концентрационных лагерей. Хотя операция 14f 13 в урезанном виде продолжалась и после выхода директивы WVHA от 26 марта, отбор заключенных врачами Т4 в концентрационных лагерях прекратился к середине 1942 г. В дальнейшем лагерные врачи СС проводили отбор самостоятельно, без заполнения анкет и визитов специалистов Т4, при этом фактически убийства по-прежнему происходили в центрах Т4{408}.

В Бернбурге убийства газом в рамках 14f 13 продолжались до конца 1942 г. К тому времени там удушили в общей сложности около 5000 мужчин и женщин из концентрационных лагерей. Жертвами Бернбурга стали почти исключительно евреи, многие из которых были вполне пригодны для работы. Убийство узников в Бернбурге, наряду с отравлением евреев-инвалидов в Графенеке, Бранденбурге и Бернбурге в ходе операции Т4, является еще одним примером прямой интеграции центров «эвтаназии» в процесс Холокоста. В течение 1942 г. в центр уничтожения Хартхайм поступали эшелоны в основном из концлагеря Дахау: первый – 15 января, последний – 8 декабря. Всего в Хартхайме были убиты 2593 узника Дахау{409}.

27 апреля 1943 г. Рихард Глюкс направил пятнадцати комендантам концентрационных лагерей письмо, в котором изложил приказ Гиммлера ограничить отбор в рамках операции 14f 13 исключительно заключенными с реальными психическими, а не физическими расстройствами. Этот приказ фактически означал отказ от основной программы убийства заключенных, признанных «негодными к работе», и официально положил конец сотрудничеству СС и Т4 в этой конкретной сфере. Демонтаж газовых камер в Бернбурге в апреле 1943 г. совпал с официальным завершением операции 14f 13. Хотя на протяжении 1943 г. в Хартхайм не было отправлено ни одного эшелона из концентрационных лагерей, в 1944 г. там – в отличие от Зонненштайна и Бернбурга – возобновились убийства заключенных газом. Весной, спустя целый год после официального завершения операции 14f 13, комендант концлагеря Маутхаузен Франц Цирейс приказал гарнизонному врачу капитану СС Фридриху Энтрессу возобновить отбор. Во время этой третьей фазы убийств, с апреля по ноябрь 1944 г., заключенных из концентрационных лагерей Маутхаузен и Гузен травили газом в Хартхайме. Наконец, в декабре 1944 г., были демонтированы и газовые камеры в Хартхайме; к этой работе привлекали узников Маутхаузена. К этому моменту в одном лишь Хартхайме в общей сложности были отравлены газом 10 000 узников Маутхаузена, Гузена, Дахау и Равенсбрюка. Таким образом, замку Хартхайм принадлежит сомнительная честь быть признанным тем центром уничтожения, в котором погибло наибольшее количество людей не только во время операции Т4 (1940–1941 гг.), но и в ходе операции 14f 13 (1941–1942 гг. и 1944 г.). В общей сложности сотрудничество СС и Т4 в ходе операции 14f 13 позволило убить до 20 000 человек, по меньшей мере половина из которых были евреями{410}.

Региональные инициативы по убийству голодом

Рейнская область летом 1942 г. стала первой провинцией, возобновившей перевод психиатрических пациентов в другие регионы после выхода приказа от августа 1941 г. В списке пунктов назначения были Гессен-Нассау, Саксония и Померания. В Гессен-Нассау и Померании подчиненные местных гауляйтеров создали центры убийств для реализации второго этапа «эвтаназии» в Третьем рейхе. Первоначально Саксония принимала пациентов из регионов, подвергавшихся бомбардировкам, а с лета 1943 г., как и Померания и Гессен-Нассау до этого, превратилась в основной регион убийства больных. В этой второй волне убийств в рамках «эвтаназии», перекатившейся из одного региона в другой, полностью отразились меры, принятые в медицине катастроф для борьбы с последствиями воздушной войны. После сильных воздушных налетов на Кельн в конце мая 1942 г. гауляйтер добился эвакуации муниципальных домов престарелых, чтобы иметь возможность использовать эти здания в качестве вспомогательных больниц и лазаретов. В последующие недели некоторые психиатрические пациенты из окрестностей Кельна были переведены в другие учреждения Рейнской провинции. В августе 1942 г. еще примерно 370 психиатрических пациентов из католического дома престарелых Ховен, располагавшегося в городе Дюрене, были транспортированы в Хадамар. По приказу Рудольфа Хартунга, главы Управления здравоохранения гау Кельн-Аахен, этим пациентам пришлось освободить место для жителей кельнского дома престарелых, который стал вспомогательным госпиталем для солдат и гражданских после того, как союзная авиация разбомбила множество медицинских учреждений Кельна. Три месяца спустя большинство пациентов, переведенных в Хадамар, были убиты посредством намеренной передозировки седативных препаратов{411}.

Этот поначалу исключительный случай менее чем через год стал стандартной практикой в чрезвычайных ситуациях. С мая по июль 1943 г. города Эссен, Дюссельдорф и Кельн перенаправили куда-либо еще не только множество пациентов обычных больниц, но и 4000 обитателей психиатрических отделений, прежде всего тех, с кем практически не общались родственники. Для четверти из них поездка закончилась на востоке в учреждениях, где их уморили голодом; еще четверть погибла в гессенском центре уничтожения; остальные умерли в Баварии и Померании. Большинство этих перемещений летом 1943 г. осуществлялось параллельно с эвакуацией немощных и пострадавших от бомбардировок; как следствие, в отличие от программы T4, они не привлекали к себе особого внимания общественности. К концу войны в одной только Рейнской области таким образом погибло около 6000 психиатрических пациентов. Аналогичные перевозки задокументированы с лета 1943 г. в Рурской области и в Гамбурге. Часто они проводились одновременно с крупномасштабными трансферами больничных пациентов, нуждавшихся в длительном уходе{412}.

На юге Германии события в 1942 и 1943 гг. развивались не так, как на западе. Во-первых, западные провинции стали объектами бомбардировок союзников сравнительно рано, потому проблема нехватки мест в больницах стояла там куда острее, чем на юге. Во-вторых, в Баварии эти действия обсуждались напрямую между Министерством внутренних дел и подчиненными ему психиатрическими больницами; местные власти не были задействованы в такой степени, как в Рейнской области. В-третьих, в Баварии (а также в Саксонии) возникали низовые инициативы, касающиеся поиска «решения» проблем с больницами – посредством институционализации региональной системы «эвтаназии». Доктор Вальтер Шульце, начальник отдела Министерства внутренних дел Баварии, 17 ноября 1942 г. провел совещание директоров психбольниц, на котором обсуждались неотложные продовольственные вопросы. В ходе совещания директор психиатрической больницы в Кауфбойрене Валентин Фальтльхаузер предложил разделить больных на две категории в зависимости от их трудоспособности. Непригодных к работе следовало перевести на «особую диету», с которой он экспериментировал в своем учреждении еще с августа. Рацион, предложенный Фальтльхаузером, исключал жиры, почти не содержал в себе мяса и включал очень мало углеводов. Сэкономленные таким образом продукты должны были распределяться между работающими пациентами. Всем присутствующим на конференции было ясно, что предложение Фальтльхаузера по решению продовольственной проблемы направлено на сокращение числа пациентов. Оно было продолжением кампании «эвтаназии» другими средствами, а именно посредством организации «постепенного мора больных голодом», как выразился один из участников конференции. По итогам конференции Министерство внутренних дел издало указ, в котором призвало психиатрические учреждения обеспечить наилучшее питание тем пациентам, которые «выполняют полезную работу или проходят терапевтическое лечение, а также тем детям, которые еще способны учиться […], за счет других пациентов». Проведенная затем селекция предсказуемо привела к быстрому росту смертности в баварских психиатрических учреждениях{413}.

Вскоре к монастырю Ирзее под Кауфбойреном, которым управлял Фальтльхаузер, присоединилась психиатрическая больница Эгльфинг-Хаар под Мюнхеном, где тоже была введена «особая диета». С января 1943 г. пациентов Эгльфинг-Хаара, которым она была назначена, распределили по двум корпусам: № 22 и 25. Эти корпуса стали известны как «дома голода». За неукоснительным соблюдением особой диеты следил директор Герман Пфаннмюллер, который посещал кухни Эгльфинг-Хаара три или четыре раза в неделю. Одному из санитаров он объявил: «Мы будем держать их без жиров и белков, а потом они умрут сами по себе». Так и получилось: такого рода голодная диета стала причиной гибели 444 пациентов Эгльфинг-Хаара. В течение 1943 г. «особая диета» была принята на вооружение также в психиатрических больницах в баварских Ансбахе, Эрлангене, Клингенмюнстере и Майнкофене. С февраля 1943 г. в баварские учреждения были переведены по меньшей мере 2503 психиатрических пациента из Альстердорфа (Гамбург), Аплербека, Айкельборна, Графенберга, Хаузена, Зюхтельна (все в Рейнской области или Вестфалии), Нойруппина (Бранденбург), Вислоха, Эммендингена (Баден), Франкенталя и Лёрхингена (Лотарингия). В результате дальнейших организованных перемещений к лету 1943 г. общее число пациентов в десяти баварских психиатрических больницах достигло 19 869 человек – на 300 человек больше, чем в тринадцати учреждениях, существовавших в Баварии в 1939 г. Уровень смертности в этих больницах был особенно высок среди пациентов, переведенных из других мест. Они либо становились жертвами целенаправленных убийств, либо умирали из-за ужасных условий содержания{414}.

Долгое время считалось, что центральные районы Германии не подвержены воздушным налетам. Поэтому города на севере и западе Германии, пострадавшие от бомбардировок, пытались эвакуировать своих больных (как физически, так и психически) вглубь рейха. После сильных бомбардировок Рурской области провинция Вестфалия в июне 1943 г. вознамерилась избавиться от всех своих психиатрических пациентов. Во второй половине того же месяца Объединение психиатрических больниц рейха приступило к планированию перемещения психиатрических пациентов в Западную Германию. К сентябрю 1943 г. только гау Дюссельдорф эвакуировала в Центральную Германию около 2800 больных. Однако в некоторых регионах свободных мест оказалось очень мало. В Саксонии, например, почти две трети всех коек психиатрических учреждений с разрешения гауляйтера Мартина Мучмана были отданы под другие цели. В результате перевода пациентов из провинций Западной Пруссии условия жизни в переполненных психиатрических больницах Саксонии еще больше ухудшились. В этой тяжелой ситуации Пауль Нитше – в прошлом директор психиатрической лечебницы Пирна-Зонненштайн в Саксонии и врач программы Т4 в операции 14f 13, а на тот момент медицинский директор штаба «эвтаназии» в Берлине – по совету гауляйтера Мучмана в конце июня обратился к Карлу Брандту, генеральному уполномоченному Гитлера по вопросам санитарии и здравоохранения, с «очень конкретным предложением по вопросу Э. [= эвтаназии]». На нацистском новоязе это означало новое убийство большого количества психически больных людей{415}.

Расширение полномочий

У Нитше были веские причины обратиться со своим предложением именно к Брандту, а не к, скажем, руководителю здравоохранения рейха Леонардо Конти. Брандт был широко известен не только как полномочный руководитель первоначальной программы «эвтаназии», но еще и как сопровождающий врач, а теперь и генеральный комиссар по санитарии и здравоохранению; Брандт, кроме того, имел свободный доступ к Гитлеру. Предложение, которое Нитше сделал Брандту, стало той базой, на основе которой удалось получить согласие Гитлера на создание группы примерно из десяти врачей, которая должна была «проводить эвтаназию в отдельных случаях». Обзаведшись этим мандатом, 17 августа 1943 г. Нитше организовал в Берлине встречу единомышленников – директоров лечебниц и врачей. 25 августа он написал Максу де Кринису, который занимал кафедру психиатрии в университете Кельна и работал в берлинском Шарите, а также сопровождал Нитше во время его визита к Брандту: «Что касается нашей инициативы с профессором Бр. [= Брандтом], […] он дал мне разрешение через господина Бланкенбурга действовать согласно предложению об Э., которое я изложил ему устно». (Вернер Бланкенбург был заместителем Виктора Брака и начальником отдела IIa в составе II главного отдела канцелярии Брака в канцелярии фюрера.) На основании этого разрешения, которое Нитше впоследствии во внутренней переписке именовал «Э-мандатом», директор психиатрической больницы Вальдхайм в Саксонии доктор Герхард Вишер 13 сентября заказал у Нитше в Берлине «необходимые медикаменты»: «Кстати, работа, о которой шла речь в Берлине [17 августа], продвигается гладко; я ожидаю в среднем от двадцати до тридцати исцеленных пациентов в месяц. Ни с персоналом, ни с родственниками никаких трудностей пока не возникло»{416}.

С конца лета 1943 г. и далее от передозировки одного из барбитуратов – барбитала или фенобарбитала (способ, разработанный самим Нитше в начале 1940 г. и использовавшийся для убийства детей в учреждениях схемы Рейхскомитета) либо комбинации морфина и скополамина – в психиатрических больницах Саксонии умерло более 9000 пациентов. В использовании лекарств для убийства пациентов органы здравоохранения Саксонии опирались на региональные модели: еще осенью 1939 г. гауляйтер Мучман призвал директоров саксонских психбольниц успокаивать буйных путем введения повышенной дозы седативных препаратов и сокращения питания; смерть пациентов была не только приемлема, но и желательна. Только в психиатрической больнице Гросшвайдниц, которая и до того уже служила транзитным пунктом центра умерщвления Зонненштайн в рамках операции Т4, с конца лета 1943 г. по сентябрь 1944 г. от передозировки одного из вышеупомянутых препаратов погибли около 2400 пациентов. Около 80 % жертв, зарегистрированных в Гросшвайднице в этот период, были переведены туда во время эвакуации. В декабре 1943 г. в Гросшвайднице также было создано «особое детское отделение». В действительности убийства в Гросшвайднице продолжались на протяжении всей войны. Под руководством директора Альфреда Шульца с 1939 г. до мая 1945 г. здесь было убито более 5700 пациентов. Эта цифра не включает в себя примерно 2500 пациентов, отправленных из Гросшвайдница в центр умерщвления Зонненштайн{417}.

Однако, несмотря на формальную значимость, разрешение Брандта (и его одобрение Гитлером) не привело к возникновению новой волны межрегиональных, централизованных убийств пациентов, то есть к возобновлению расширенной программы «эвтаназии», остановленной в августе 1941 г. Во-первых, полномочиями наделили лишь небольшое количество врачей, а активизация убийств зафиксирована прежде всего в психиатрических учреждениях Саксонии; неслучайно именно там работал человек, чье предложение послужило причиной выдачи Брандту первоочередного разрешения, – Пауль Нитше. Это позволяет предположить, что географическим фокусом санкционированной деятельности Брандта была Центральная Германия. Его мандат очевидным образом использовался для того, чтобы разгрузить саксонские учреждения, заполненные в связи с эвакуацией с запада Германии, и одновременно расчистить пространство для новых перемещений людей – посредством умерщвления больных. Вышеупомянутый Герхард Вишер писал Нитше 4 ноября 1943 г.: «У меня […] много работы, так как ко мне поступают почти все новые пациенты из района между Лейпцигом, Хемницем и Майсеном. Конечно, я никогда не смог бы разместить этих прибывших, если бы не проводил соответствующие мероприятия по освобождению мест, которые проходят весьма гладко. При этом я испытываю реальную нехватку необходимых медикаментов». Во-вторых, ни Брандт, ни кто-либо еще в Берлине не решал, кто именно и в каких количествах будет убит; такого рода решения принимались по усмотрению отдельных учреждений. Впрочем, за предоставление лекарств отвечал берлинский штаб программы «эвтаназии», о чем свидетельствуют процитированные выше письма Вишера к Нитше от 13 сентября и 4 ноября. В-третьих, убийства пациентов в Мезериц-Обравальде (Померания) и Хадамаре возобновились уже летом 1942 г., за год до разрешения Брандта. А в Гросшвайднице (Саксония) они и не прекращались. И действительно, Гросшвайдниц, Хадамар и Мезериц-Обравальде были тремя главными центрами убийств второй фазы программы «эвтаназии»{418}.

Мезериц-Обравальде, пользовавшаяся, пожалуй, наиболее дурной славой «смертельная больница» из действовавших в период децентрализованной «эвтаназии», в 1939 г. вмещала 900 пациентов. Однако во время войны она оказалась переполненной – и на по меньшей мере 2000 пациентов здесь приходилось всего три врача-специалиста. Ее превращение в место систематических убийств пациентов началось зимой 1941/42 г. Оно совпало с назначением губернатором Померании Францем Шведе-Кобургом Вальтера Грабовски на должность директора по хозяйственным вопросам в ноябре 1941 г. Пациенты-инвалиды перевозились из более чем тридцати немецких городов, как правило, ночью. После поездки в неотапливаемых поездах посреди зимы многие пациенты из Гамбурга прибывали в Мезериц-Обравальде уже мертвыми. В первую очередь убивали тех, кого классифицировали как непригодных к работе; пациентов, которые создавали дополнительные трудности для медперсонала или считались буйными; всех, кто пытался сбежать или сообщить третьим лицам об условиях содержания в больнице; а также всех, кто вслух высказывался о своих подозрениях относительно организованных отравлений. Убийства совершались посредством инъекций или перорального введения смертельной дозы обезболивающих или седативных препаратов. Также пациенты умирали от преднамеренно вызванного истощения и хронического недоедания; параллельно усиливалась их систематическая эксплуатация в качестве рабочей силы. С 1942 по 1945 г. в Мезериц-Обравальде было убито в общей сложности 18 000 пациентов{419}.

Хадамар был единственным учреждением, которое использовалось в качестве центра убийств как во время первой их фазы, когда использовался газ, так и после приказа об остановке, в период децентрализованной «эвтаназии», когда практиковались передозировка лекарств, лишение доступа к пище или преднамеренный отказ в медицинской помощи. В ходе этой второй фазы убийств, с августа 1942 г. по март 1945 г., в Хадамаре было умерщвлено в общей сложности 4411 пациентов. Большинство из них прибыли из учреждений Бремена, Гамбурга, Рейнской области, Гессена-Нассау, Бранденбурга, Бадена и Эльзаса. В числе жертв были не только люди с ограниченными психическими и физическими возможностями, но и подневольные рабочие, больные туберкулезом, получившие тяжелые психические травмы во время бомбардировок жители больших городов, солдаты вермахта, которые оказались не в состоянии справиться с психологическим воздействием войны, и дети на попечении, чьи родители были евреями. Штаб-квартира программы Т4 в Берлине больше не занималась отбором жертв. Вместо этого каждое утро решал, кто будет убит ближайшей ночью, главный врач доктор Адольф Вальманн при содействии старшей медсестры Ирмгард Хубер и старшего санитара Генриха Руоффа. Приговоренный после войны к смертной казни за участие в убийствах в Хадамаре санитар Карл Виллиг перед тем, как отправиться на виселицу, сказал: «Я выполнял свой долг немецкого чиновника. Бог мне свидетель»{420}.

Пожалуй, лучше всего самостоятельный характер действий медицинского персонала в период децентрализованной «эвтаназии» иллюстрирует происходившее в Кауфбойрен-Ирзее. Там убийства пациентов продолжались даже после безоговорочной капитуляции Германии 8 мая 1945 г., которая положила конец Второй мировой войне в Европе. Персонал в последний раз убил ребенка 29 мая, через три недели после прекращения военных действий: Мина Вёрле, старшая медсестра «особого детского отделения», сделала смертельную инъекцию четырехлетнему Рихарду Йенне. Директор Фальтльхаузер зафиксировал смерть ребенка от «тифа» в 13:10. Хотя американские войска вошли в город Кауфбойрен в конце апреля, они на протяжении нескольких недель воздерживались от проникновения непосредственно в больницу: их отпугивал большой знак, предупреждавший о разразившейся здесь вспышке некоего заболевания. В итоге рутинный процесс умерщвления продолжался и после официального окончания войны{421}.

Как показывают современные исследования, с 1939 по 1945 г. в пределах Третьего рейха, включая аннексированные территории, были убиты по меньшей мере 196 000 человек, психически нездоровых и с ограниченными физическими возможностями, преимущественно пациенты психиатрических учреждений. Если прибавить сюда примерно 80 000 человек, убитых в учреждениях на оккупированных польских, французских и советских территориях, а также 20 000 узников концлагерей, убитых в рамках программы Т4, то число погибших возрастет почти до 300 000. Так называемая программа «эвтаназии» была запущена национал-социалистическим аппаратом сознательно и осуществлялась планомерно и систематически; взятая целиком, она привела к полному уничтожению четко определенной преступниками группы людей. Целью убийств было расово-биологическое «очищение» и укрепление немецкой нации. У умственно и физически ограниченных людей не было возможности избежать принудительной классификации и попадания в категорию «недостойных жизни»{422}.

Диапазон способов убийства, использовавшихся в различных программах «эвтаназии» в рейхе и на оккупированных территориях, в особенности газ, расстрелы и голод, очень четко характеризует нацистские массовые убийства в целом. Из этих способов в последние три года войны для умерщвления психиатрических пациентов применялся в первую очередь голод. Нацисты использовали голод в огромных масштабах – наряду с отравляющим газом и пулями – для убийства миллионов людей на подконтрольных им территориях. Жертвы относились к разным группам, погибали в разных местах и контекстах – пленные красноармейцы в лагерях для военнопленных, жители советских городов, евреи в гетто в оккупированной Польше, психиатрические пациенты в немецких психбольницах, – но все они подверглись медленному умерщвлению, став жертвами нарочно организованного голода.

Глава 12

Подавление Варшавского восстания

Здесь уже заходила речь о том, что в результате немецкого превентивного террора и репрессий погибло около миллиона человек, по большей части безоружных гражданских лиц и в основном неевреев. Эти люди, как правило, проживали в сельской местности. В ряде случаев жертвами так называемых операций по умиротворению и антипартизанской войны становились и массы городских жителей, оказавшихся под немецкой оккупацией. Как и более миллиона жителей Ленинграда, умерших от голода, эти гражданские лица сделались для немецких оккупационных войск живыми мишенями – именно в рамках преднамеренной политики массового истребления (а не погибли в результате воздушных бомбардировок, какими бы неизбирательными они ни были, или в результате других актов обычной войны). Самым массовым убийством в городских условиях стало подавление Варшавского восстания в августе и сентябре 1944 г. В городе с населением в 1 млн человек в результате бойни, организованной немецкими войсками, погибло до 185 000 мирных жителей{423}.

После обнаружения в апреле 1943 г. захоронения 22 000 польских офицеров, убитых НКВД в Катынском лесу под Смоленском тремя годами ранее, польское правительство в изгнании в Лондоне потребовало провести независимое расследование этих убийств. В ответ Иосиф Сталин разорвал дипломатические отношения с поляками. 4 января 1944 г. Красная армия в ходе наступательных боев с вермахтом пересекла довоенную польско-советскую границу и стала занимать территории, которые раньше относились к восточной части Польши, а теперь являлись Западной Белоруссией и, таким образом, частью Советского Союза. 22 июня Красная армия начала в Белоруссии операцию «Багратион» против группы армий «Центр», сумев к первым числам июля прорвать немецкую линию фронта. В ответ на быстрое продвижение советских войск польская Армия Крайова (Отечественная армия), лояльная польскому правительству в изгнании в Лондоне, организовала серию наступательных операций против немецких войск под кодовым названием «Буря». В июле она предприняла попытки захватить принадлежавшие ранее Польше Вильнюс и Львов до прихода Красной армии. В обоих случаях наступление Армии Крайовой происходило с задержкой – достаточной для того, чтобы подоспели советские войска; притом что подразделения Армии Крайовой и Красной армии освободили оба города объединенными усилиями, вскоре после этого польские войска оперативно разоружались и нередко подвергались аресту советскими{424}.

Между тем 20 июля горстка немецких военных попыталась – и потерпела неудачу – убить Адольфа Гитлера. Эта новость вселила некоторую надежду в варшавских командиров польского ополчения; она заставила некоторых из них поверить, что Германия потеряла желание бороться и что смелый удар сможет отбросить немецкие войска от Варшавы до прихода Красной армии. Практика показала, что это предположение было крайне далеко от реальности. Через два дня, 22 июля, Красная армия захватила первый крупный город к западу от реки Буг – Хелм. В тот же день в 65 км к северо-западу, в Люблине, «законным правительством» Польши был провозглашен Комитет национального освобождения. Люблинский комитет пользовался поддержкой Советов и действовал в оппозиции к польскому правительству, базировавшемуся в Лондоне. Кроме того, к концу июля стало ясно, что именно Красная армия – чье наступление против вермахта позволило ей к этому времени занять более половины довоенной Польши – освободит страну. Если бы Армия Крайова просто пустила события на самотек, Варшава тоже, скорее всего, досталась бы советским войскам{425}.

25 июля польское правительство в Лондоне уполномочило Армию Крайову в Варшаве начать восстание в столице в выбранное ею время. При этом так получилось, что при планировании операции «Буря» Варшаву исключили еще в марте; варшавская часть Армии Крайовой переправила много оружия на восток страны, где впоследствии оно было захвачено Советским Союзом, как в Вильнюсе и Львове. Учитывая характер немецкой антипартизанской тактики, восстание в Варшаве многим представлялось самоубийством. Аргументом в пользу восстания было то, что оно не могло потерпеть неудачу: независимо от того, победят поляки немцев или нет, Красная армия быстро продвигалась вперед и через несколько дней должна была оказаться в Варшаве. Согласно этой логике, которую мало кто пытался опровергнуть, вопрос заключался лишь в том, приступят ли поляки первыми к освобождению собственной столицы. Поляки оказались между наступающей Красной армией и оккупационными немецкими войсками. Они не могли победить немцев своими силами, поэтому им оставалось надеяться, что советское наступление заставит немцев отступить и что между отступлением вермахта и приходом Красной армии возникнет некий промежуток. Поляки в Варшаве надеялись, что этого времени хватит для того, чтобы им удалось утвердиться в качестве польского правительства – до прихода Советов. На деле же интервал этот оказался чересчур велик{426}.

Приказ из трех частей

Как и было запланировано, восстание началось в 5 часов вечера во вторник 1 августа 1944 г. По городу прокатилась серия взрывов, повсюду слышалась стрельба и метались в поисках укрытия солдаты и гражданские. Вместе с 40 000 военнослужащими Армии Крайовой сражались около 1700 членов других отрядов Сопротивления, включая коммунистическую Армию Людову, а также множество иностранных граждан, среди которых были венгерские и итальянские дезертиры, принявшие решение воевать на стороне Польши. Армия Крайова имела в своем распоряжении всего 1000 винтовок, 1700 пистолетов, 300 пистолетов-пулеметов, 60 автоматов, 7 пулеметов, 35 противотанковых ружей и 25 000 ручных гранат. Даже несмотря на захваченные в первые дни 6 гаубиц, 7 минометов, 13 тяжелых и 57 легких пулеметов, 373 винтовки, 103 пистолета и 27 противотанковых гранатометов «Панцерфауст», у Армии Крайовой по-прежнему не хватало вооружения, чтобы взять штурмом хорошо защищенные немецкие районы. Поэтому неудивительно, что в первые – решающие – дни восстания повстанцам не удалось отбить у немцев такие ключевые объекты, как мосты, аэропорты, железнодорожные станции, полицейские участки и военные посты. К концу третьего дня Армия Крайова освободила более 50 км2, включая значительную часть Жолибожа (один из районов на севере города), большую часть Старого города, южную часть Средместья (центральный район города) и огромную часть Воли (район на западе города). Однако по ходу они потеряли более 2000 бойцов, в то время как немецкие потери составили лишь 500 человек{427}.

Хотя немцы не были готовы к полномасштабному восстанию, врасплох они тоже не были застигнуты. Трудно было скрыть развернувшуюся в городе мобилизацию. В действительности руководитель СС и полиции в Варшаве Пауль Отто Гайбель привел своих 5000 эсэсовцев и полицейских в полную боевую готовность в 4 часа дня 1 августа, за час до начала восстания. Однако было ясно, что в одиночку варшавский гарнизон подавить восстание не сможет. Вечером первого дня в журнале учета немецкой 9-й армии, дислоцированной на реке Висле, чуть восточнее центра Варшавы, невозмутимо зафиксировали «начало ожидавшегося мятежа» и просьбу о вводе полицейских сил для его подавления. Таким образом, притом, что вермахт твердо и последовательно удерживал свои позиции, восстание должно было стать делом гиммлеровского СС и немецкой полиции. 1 августа Гитлер заявил Гиммлеру, что Варшава должна быть полностью уничтожена. Он уже не в первый раз угрожал полным уничтожением мегаполиса. Такая судьба была уготована Ленинграду, Москве и Киеву, однако обстановка на поле боя не позволила реализовать эти планы. У Варшавы, однако, никакой отсрочки исполнения приговора не было. Гиммлер возложил общее командование операциями в Варшаве на Эриха фон дем Баха-Зелевски. Бах-Зелевски, высший руководитель СС и полиции в Центральной России и командующий антипартизанскими операциями, был самым высокопоставленным представителем Гиммлера в превратившейся в колоссальную живодерню Белоруссии, где именно он отдавал приказы об уничтожении сотен тысяч мирных жителей. Когда вспыхнуло Варшавское восстание, он находился в отпуске, однако был отозван, чтобы 4 августа встретиться с Гиммлером в Кракове{428}.

Немцы стали зверствовать еще до того, как Бах-Зелевски принял личное командование в Варшаве. С первого дня восстания гитлеровские войска, уже занявшие боевые позиции, стали собирать большие группы варшавян, чтобы сначала привести их в штаб-квартиру гестапо на проспекте Шуха в районе Средместье, а потом в руины бывшей кадетской школы на соседней улице Багателя. Вот слова одного из свидетелей:

Я видел груды тел. Жертв подталкивали к этим кучам, а затем к ним подходили убийцы со стрелковым оружием и стреляли им в затылок. Среди убитых я видел мужчину с ребенком на руках. Сначала застрелили ребенка, а затем его отца. Среди жертв были дети в возрасте 4 лет. Расстреливали и 14-летних мальчиков. Я видел груды мертвых стариков, калек, человека с протезами вместо ног. […] 1 августа было расстреляно 980 человек. Кучу трупов облили бензином и нефтью и подожгли. С этого дня такие казни проводились ежедневно. Расстрелы продолжались весь день. По моим подсчетам, было расстреляно от 1500 до 2000 человек.

Жертв этих массовых расстрелов хватали в их домах или прямо на улицах в непосредственной близости от штаб-квартиры гестапо{429}.

Встретившись с Гиммлером в Кракове, Бах-Зелевски добрался до Варшавы; было 5 августа, пятый день восстания. После вывода немецких войск из Белоруссии на подкрепление варшавского гарнизона были брошены опытные антипартизанские подразделения. Среди них оказалась и печально известная штурмовая бригада СС «Дирлевангер» – карательный отряд, названный в честь своего командира доктора Оскара Дирлевангера, садиста, закоренелого преступника и (как и Бах-Зелевски) ветерана белорусской резни. С февраля 1942 г. по лето 1944 г., прежде чем расшириться до размеров бригады, подразделение вело антипартизанскую войну в Белоруссии, сначала как специальный батальон СС «Дирлевангер», а затем как специальная команда СС «Дирлевангер». Название сменилось, а вот методы остались прежними. Одно из самых кровожадных немецких формирований, орудовавших в Белоруссии, они убили, по самым скромным подсчетам, 30 000 мирных жителей. Во время операции «Котбус» в мае и июне 1943 г. они заставляли местных жителей идти по минным полям к партизанским лагерям. 4 августа в Варшаву начали прибывать войска Дирлевангера – передовой отряд в составе одного батальона численностью 365 человек. За ним последовали еще два батальона, пулеметная, минометная и противотанковая роты. Всего в бригаде к тому моменту, когда она была готова двинуться на Варшаву, состояли 16 офицеров, 865 рядовых, плюс отряд из 677 солдат-азербайджанцев{430}.

Операциями Баха-Зелевски в Варшаве командовал высший руководитель СС и полиции в Вартеланде Хайнц Райнефарт. Прибывшую недавно «боевую группу» передали Райнефарту. Гиммлер отдал ему приказ, состоявший из трех частей:

1. Захваченных повстанцев уничтожать независимо от того, воюют они в соответствии с Гаагской конвенцией или нет.

2. Также уничтожить часть не ведущего боевых действий населения, женщин и детей.

3. Сровнять с землей весь город, то есть дома, улицы, нежилые здания – все, что есть в городе.

Хотя приказ сровнять Варшаву с землей исходил от Гитлера, именно Гиммлер добавил к нему указание убивать мирных жителей. Даже по нацистским стандартам этот пункт выглядел необычно. На практике, как мы уже видели, осуществлявшийся немцами превентивный террор и репрессии нередко приводили к неизбирательным убийствам всех жителей тех или иных городов и деревень. Однако сравнительно редко недвусмысленные приказы об уничтожении всех гражданских лиц в данном районе – мужчин, женщин и детей – отдавались заранее. Подобные положения обычно касались еврейского населения Европы. Приказы об уничтожении Варшавы и убийстве всех ее жителей были поддержаны и вермахтом. Хайнц Гудериан, назначенный начальником Генерального штаба сухопутных войск после неудачного покушения на Гитлера 20 июля 1944 г., передал их по цепочке командования. Так же поступили и генерал Георг Ганс Рейнгардт (который 16 августа был назначен командующим группой армий «Центр»), и генерал-лейтенант Николаус фон Форман, командующий 9-й армией{431}.

Вольская резня

К 4 августа наступающей Красной армии удалось захватить два плацдарма на западном берегу Вислы: дорога на Варшаву была открыта. Однако, вопреки ожиданиям поляков, стремительно двигавшаяся с востока армия остановилась. Многие жители Варшавы солнечным утром 5 августа проснулись с надеждой, что Советы вот-вот придут и что их испытания скоро закончатся. На самом деле худшее было еще впереди. К этому времени прибыло основное подкрепление немецкого гарнизона, и генерал-майор СС Райнефарт начал наступление на рабочий квартал Воля на западе города. Операция началась в 7 часов утра. Боевая группа Райнефарта состояла из подразделений СС, полиции и вермахта. 608-й охранный полк 203-й охранной дивизии под командованием полковника Вилли Шмидта двинулся к кладбищам на севере. К югу от них в город вошла группа из трех рот моторизованной полиции, а два батальона «Дирлевангера» и азербайджанский батальон двинулись по Вольской улице – главной магистрали района{432}.

Перед бригадой Дирлевангера – ядром боевой группы Райнефарта – была поставлена боевая задача: освободить штаб немецкого гарнизона в Саксонских садах, где в Брюльском дворце попал в окружение комендант города генерал-майор Райнер Штаэль. Бригада, выставив перед собой заслон из поляков, заставила их разобрать баррикады Армии Крайовой на Вольской улице; при этом она использовала женщин и детей в качестве живого щита; некоторые из этих женщин попутно подверглись изнасилованию. По мере продвижения на запад солдаты бригады одно за другим разрушили все здания, используя бензин и ручные гранаты. Люди Дирлевангера в точности выполняли и другие части приказа Гиммлера: они не щадили никого, безжалостно убивая женщин, детей, стариков, раненых и больных. В детском доме при православной церкви по адресу Вольская улица, 149 они расправились с 350 детьми: сначала расстреляли их из пулеметов, а затем разбили черепа прикладами винтовок. Аналогичным образом они действовали в больнице для девочек-сирот под управлением монахинь конгрегации Св. Викентия де Поля, которая была уничтожена – сожжена дотла{433}.

Не пощадили и другие больницы Воли. В Вольскую больницу люди из бригады Дирлевангера прибыли в полдень 5 августа. Всех, кто был внутри, – 2000 человек, включая женщин и детей, – они выгнали на улицу, а затем расстреляли на близлежащем железнодорожном виадуке на улице Гурчевской. Вольскую больницу сожгли; те, кто укрылся внутри, а также больные и раненые, неспособные двигаться, погибли. Еще одной целью Дирлевангера в тот день оказалась больница Св. Лазаря, в которой находилось около 300 больных, 300 раненых, персонал больницы и 600 укрывавшихся гражданских лиц. Около 50 человек медицинского и младшего медицинского персонала забрали в больницу Св. Станислава. Все остальные, за исключением небольшого числа людей, которым удалось спрятаться или убежать, были убиты: 600 человек были сожжены в подвалах, а 335 – расстреляны во дворе. После того как люди Дирлевангера вывезли немцев, за которыми ухаживали поляки, здание целиком было сожжено. На следующий день та же участь постигла больницу Карла и Марии. Пощадили лишь больницу Св. Станислава на улице Вольской, 37; здесь Оскар Дирлевангер и его сотрудники обустроили свой штаб, нарисовав на крыше эмблему Красного Креста. Хотя массовой резни не произошло, некоторых людей убивали и здесь. Через несколько дней после захвата госпиталя эсэсовцы повесили двух молодых пленных бойцов Армии Крайовой на дереве во дворе больницы и украсили их трупы красно-белым флагом Польши. В первый же вечер бойцы бригады Дирлевангера привели в лагерь нескольких медсестер; под аккомпанемент флейты они их раздели и подвергли групповому изнасилованию, а затем соорудили эшафот и повесили обнаженных женщин вместе с врачом. Захваты, изнасилования и убийства молодых женщин из числа персонала больницы повторялись и в последующие ночи. Один капитан СС прославился тем, что после изнасилования варшавянок засовывал во влагалища своих жертв ручные гранаты и взрывал их{434}.

Многих расстреляли в собственных домах, в подвалах и на чердаках, на лестницах, во дворах; многие погибли в пламени пылающих зданий. Через дорогу от Совиньского парка немцы установили три пулемета. Затем они выгнали из близлежащих домов всех жильцов, включая Вацлаву Шляхту, которую вместе с мужем, двумя сыновьями и двумя дочерьми вывели из дома на Вольской улице. После того как мужчин и женщин разделили, их выстроили у парковой ограды. Затем немцы открыли огонь:

Я упала на землю у второго столба ограды, считая от ворот. Меня не задело. Мне на ноги падали трупы. Рядом со мной лежала моя младшая дочь Алина, еще живая. Лежа на асфальте, я видела и слышала, как немецкие солдаты ходили среди лежащих на земле и пинали их ногами, чтобы проверить, есть ли кто живой. Тех, кто был жив, они приканчивали одним выстрелом из револьвера. Я лежала на животе, но моя голова уперлась в корзину с едой, и поэтому я более или менее могла видеть, что творится. Потому я видела, как немецкий солдат (не знаю, из какого он был подразделения) пнул лежавшую рядом со мной женщину, которая была еще жива, а затем выстрелил в нее. Затем я видела, как он подошел к коляске, в которой лежали младенцы-близнецы моего соседа Якубчика, им было всего несколько месяцев, и расстрелял их. Все это время я слышала стоны умирающих. […] После обеда – я не знаю точного времени – немец убил мою дочь Алину.

В тот день в Совиньском парке были убиты более тысячи мирных жителей{435}.

Убийство мирных жителей Варшавы в их собственных домах требовало значительного количества времени. Несомненно, именно в силу самого тщательного исполнения приказа Гиммлера об уничтожении всех жителей Варшавы за 5 августа бригада Дирлевангера продвинулась всего на 400 м. Поэтому Райнефарт решил, что пленных нужно собирать в большие группы и убивать в массовом порядке. Для этого немцы сформировали по всей Воле несколько основных площадок для убийств. Помимо Совиньского парка и упомянутого выше железнодорожного виадука на улице Гурчевской, ими стали и фабрики. На протяжении нескольких дней после массовых расстрелов рабочих заставляли сжигать трупы. Один из них, Францишек Засада, позже описал это жуткое занятие:

На складе сельхозтехники на улице Вольской, 85 мы обнаружили около 300 тел в рясах и около 80 в обычной одежде. Мы сожгли их на месте. Немного дальше по той же стороне улицы, в доме № 83, мы нашли тела примерно 50 расстрелянных мужчин. На многих трупах были повязки. На улице Вольской, 60, во дворе макаронной фабрики, мы обнаружили груду тел высотой около 2 метров, длиной 20 метров и шириной 15 метров. Там были в основном мужчины и только несколько женщин и детей. Нам потребовалось несколько часов, чтобы сжечь эти тела. По приблизительным подсчетам, их было более 2000. Женщин и детей, которых на макаронной фабрике отделили от мужчин, увели и расстреляли в других местах{436}.

8 августа та же рабочая бригада была направлена на фабрику «Урсус» по адресу Вольская улица, 55, чтобы сжечь еще 5000 трупов – мужчин, женщин и детей, убитых там немецкими частями тремя днями ранее, 5 августа, в ходе одного из крупнейших массовых расстрелов. На сжигание трупов у рабочих ушел целый день. Одной из немногих выживших после массового расстрела на заводском дворе была София Ставоржинская. В следующем году она свидетельствовала:

Дочь взяла меня за руку, и мы пошли в направлении стены. Когда мы оказались у стены, по нам стали стрелять. Первый выстрел попал мне в шею. Я упала и получила еще три ранения: одно в руку и два – в районе сердца. Дочь упала рядом со мной, почти сразу же я услышала еще один выстрел, после чего она перестала двигаться. Все это время приводили новые группы поляков, но я не знаю, как часто. Я не знаю, как долго это продолжалось, так как я была в полном бреду. В промежутках между расстрелами и перед самым вечером эсэсовцы и украинцы ходили вокруг, добивая раненых (они добили мою дочь и человека, лежавшего рядом со мной) и снимая с них украшения. Наступив на меня, они сломали мне левую руку (ту, в которую я была ранена) и правую ключицу, сорвали с пальцев кольцо.

Жительница того же дома, Ванда Лурье, была на последнем месяце беременности. Ее отправили на фабрику «Урсус» вместе с тремя детьми четырех, шести и двенадцати лет: «Я шла последней и все время отставала, надеясь, что они не будут убивать беременную женщину. Однако меня взяли в последнюю группу. Во дворе фабрики я увидела груду тел высотой около метра». Она потеряла своих детей:

Я пошла к месту казни, держа в правой руке две маленькие ручки моих младших детей, а в левой – руку старшего сына. Дети плакали и молились; старший, увидев трупы, закричал, что нас хотят убить, и позвал отца. Первый выстрел попал в моего старшего сына, второй – в меня, третий – в моих младших детей.

Ванда была ранена, но осталась живой под грудой трупов и стала свидетельницей всех произошедших казней. На следующий день они прекратились, но немцы вернулись с собаками. «Они ходили и прыгали по трупам, чтобы проверить, жив ли кто-нибудь из расстрелянных. На третий день я почувствовала, как в моей утробе зашевелился ребенок. Я твердо решила, что этот ребенок не умрет, и огляделась вокруг, чтобы придумать, как сбежать». Ванде удалось выбраться из-под окровавленных тел, когда немцы ушли, и спрятаться в подвале. 20 августа, когда сверху все еще бушевали бои, она родила здорового мальчика{437}.

Массовые убийства несколько замедлились 6 августа – возможно, потому, что патронов не хватало, они требовались в других местах. Райнефарт жаловался, что у него недостаточно боеприпасов, чтобы убить всех мирных жителей. В записанном телефонном разговоре с командующим 9-й армией генерал-лейтенантом Форманом 5 августа он сказал: «Что мне делать с гражданскими? У меня меньше боеприпасов, чем пленных». Ответ Райнефарта на вопрос Формана о потерях показывает, что подавление Варшавского восстания не имело ничего общего с обычным боем: «Наши потери – шесть убитых, двадцать четыре тяжелораненых, двенадцать легкораненых; потери противника, включая расстрелянных, – более 10 000 человек». Немцы применяли примерно тот же подход, что в оккупированной Белоруссии, где на протяжении предшествующих двух лет проводились так называемые крупномасштабные операции, только на этот раз массовая резня развернулась не в сельской местности и не в небольших поселках, а в крупном европейском городе{438}.

Всего за два дня подразделения боевой группы Райнефарта хладнокровно убили в Воле до 40 000 польских гражданских лиц – мужчин, женщин и детей. Одна только бригада Дирлевангера уничтожила 5 августа 12 500 мирных жителей. По количеству жертв резня в Воле превзошла даже массовый расстрел 33 771 украинского еврея в Бабьем Яре 29 и 30 сентября 1941 г. По масштабам она сравнялась с крупнейшим массовым расстрелом евреев во время войны – операцией «Праздник урожая», в ходе которой 3–5 ноября 1943 г. в районе Люблина было убито 42 000 евреев. Около 100 000 мирных жителей бежали из Воли и соседнего района Охота, где свирепствовала бригада Каминского, в основном в Старый город и центр Варшавы. Бригада Каминского входила в состав второй боевой группы под командованием бригадного генерала Гюнтера Рора. Бригаду, названную его именем, возглавлял русский коллаборационист-антикоммунист Бронислав Каминский[17], еще один ветеран немецкого террора в Белоруссии, наряду с Бахом-Зелевски и Дирлевангером. Хотя массовых расстрелов в Охоте было меньше, чем в Воле, поскольку войска Каминского больше интересовали изнасилования и грабежи, тем не менее многих ее мирных обитателей убили группами или поодиночке. Одно из самых страшных злодеяний было совершено в еще одной больнице – Радиевом институте. Там люди Каминского на протяжении двух недель, с 5 по 19 августа, убили 170 пациентов и сотрудников, часто предварительно (и порой неоднократно) насилуя женщин, а затем сожгли здание{439}.

Разрушение целого города

После того как Воля пала, Бах-Зелевски нацелился на Старый город. Нужно было восстановить связи и снабжение 9-й армии через мост Кербедза и расположенный севернее железнодорожный мост у Цитадели, которые остались неразрушенными, – сразу за границей Старого города. Перед атакой 13 августа недавно сформированный «корпус фон дем Баха», названный в честь Баха-Зелевски, насчитывал почти 26 000 солдат, двадцать шесть танков, тридцать восемь штурмовых орудий и несколько артиллерийских подразделений, одно из которых было оснащено самой большой мортирой Второй мировой войны (600-миллиметровым «Карлом»); кроме того, он располагал поддержкой с воздуха. Одновременно против Старого города двинулась боевая группа Райнефарта, насчитывавшая около 8000 человек. С юга их поддерживали 5000 солдат под командованием генерал-майора Штахеля, которых войска Дирлевангера вывели из окружения во второй половине дня 6 августа{440}.

39 000 немецких солдат перешли в наступление в 10 часов утра 13 августа. За несколько дней было разрушено около трети построек Старого города; несмотря на то что Бах-Зелевски после бойни в Воле приказал прекратить массовые расстрелы женщин и детей и ограничил убийства гражданских лиц мужчинами, потери среди гражданского населения исчислялись тысячами. Впрочем, то был не жест гуманности, а скорее тактический расчет, направленный на более эффективное достижение целей Гитлера: хаос, вызванный массовыми убийствами, был настолько велик, что мешал операциям немцев против повстанческих сил. По состоянию на 17 августа менее 5000 солдат Армии Крайовой защищали территорию шириной всего 1200 м и длиной 600–1100 м. Из 75 000–100 000 гражданских лиц, которые первоначально оказались заблокированными в центре Старого города (среди них было много беженцев из Воли и Охоты), в районе, отбитом немцами, находились по крайней мере 10 000 человек; еще около 40 000 оставались в районе, контролируемом повстанцами. Каждый день повстанцы отражали по нескольку атак, но постепенно им приходилось оставлять руины расстрелянных и разбомбленных зданий. Служивший в Армии Крайовой поэт Юзеф Щепаньский, размышляя о тщетной надежде варшавян на то, что Советы еще смогут спасти их город от полного разрушения, писал: «Мы ждем тебя, красная чума, / Чтобы ты избавила нас от черной смерти»{441}.

1 сентября повстанцы расстреляли последние патроны и израсходовали последние резервы. Во второй половине дня бои утихли. Вечером началась эвакуация из Старого города по канализационным трубам. На следующий день после артиллерийского обстрела, продолжавшегося несколько часов, немцы заняли руины Старого города. Массовые убийства продолжились даже теперь. Их жертвами стали в основном больные и раненые, находившиеся в больницах и временных пунктах первой помощи. Немцы не щадили даже стариков и калек. Особенно жестоким было обращение с ранеными, которых безжалостно убивали и зачастую сжигали заживо. Среди больниц, где бесчинствовали люди Дирлевангера, были клиники по адресам Фрета, 10 (расстреляно 60 человек вместе с персоналом), Длуга, 7 (только на первом и втором этажах убито 400 человек), Мёдова, 24, Килиньского, 1/3, «Кривой фонарь» на улице Подвале, 25 и менее крупная «Черный лебедь» на улице Подвале, 46 (убито 30 человек). Часть мирных жителей и легких больных была эвакуирована из Старого города, и многие из них были расстреляны в пути на улицах Подвале и Вонски-Дунай, на Замковой площади и в районе Мариенштат. Немцы расстреляли и сожгли сотни раненых, в том числе 430 человек в одном лишь госпитале на улице Длуга. Хотя массовые убийства мирных жителей не достигли масштабов резни в Воле, тем не менее с 13 августа по 2 сентября в Старом городе было убито в общей сложности 30 000 мирных жителей (а также 5000 военнослужащих Армии Крайовой). Около 35 000 гражданских лиц были отправлены в концентрационные лагеря или увезены в рейх на принудительные работы{442}.

На протяжении сентября бои и убийства продолжались и в других районах Варшавы, удерживавшихся повстанцами. 7 сентября Бах-Зелевски и командование 9-й армии получили приказ из штаб-квартиры фюрера рассматривать членов Армии Крайовой на переговорах о капитуляции в качестве регулярных войск. Массовая резня предыдущих пяти недель только усилила сопротивление поляков, и теперь немцы искали способ положить конец боевым действиям. Примечательно, что 30 сентября Бах-Зелевски разработал подробный план всеобщей эвакуации Варшавы, не дожидаясь подписания соглашения с Армией Крайовой: конец был близок. Капитуляция уцелевших польских войск была подписана 2 октября 1944 г., и на следующий день начался исход. Пять дней спустя Гиммлер пообедал с Бахом-Зелевски в своей ставке в Восточной Пруссии и отдал ему четкий приказ об уничтожении всей Варшавы – здания за зданием, квартала за кварталом. К этому времени огромные районы города уже лежали в руинах, но большая часть Варшавы все еще стояла, и многие ее жители по-прежнему оставались в столице. В августе и сентябре немцы убили в общей сложности около 185 000 мирных жителей Варшавы. Еще 15 000 польских солдат пали в боях. Теперь немцы эвакуировали выживших – 600 000 человек – в созданный для этой цели транзитный лагерь в Прушкуве (Дулаг-121). Оттуда около 60 000 человек были отправлены в концентрационные лагеря, а еще 90 000 – на принудительные работы в рейх. Более 13 000 человек, отправленных в концентрационные лагеря, были депортированы в Аушвиц; почти 10 % из них составляли дети и подростки{443}.

Разрушение города осуществлялось систематически; некоторые районы сжигались и подрывались дом за домом. Специальные отряды разрушителей, вооруженные огнеметами, минами и бомбами, были брошены на уничтожение всего: домов и церквей, музеев и архивов, театров и кинотеатров, больниц и заводов, трамвайных путей и газопроводов. В ходе разрушения города случалось, что людей бросали в пламя заживо. К тому времени, когда отряды, занимавшиеся сносом зданий, закончили работу, разрушено было почти 85 % Варшавы; 30 % разрушений произошло после капитуляции. В руины и пепел были превращены Старый город XIV в. и Новый город XV в. со всем их средневековым, барочным и неоклассицистским великолепием. Из 957 зданий, классифицированных как исторические памятники, 782 были разрушены полностью, а 141 – частично. Уцелели только 34 постройки, потому что немцы не успели установить в них взрывчатку после возобновления советского наступления. Из 105 млн м^3 зданий в городе исчезло 73,6 млн. К январю 1945 г. на левом берегу Варшавы (80 % довоенного города) не было почти ни одного неповрежденного здания; не осталось ни воды, ни света, ни телефонной связи, ни общественного транспорта. Железные дороги не функционировали, какая-либо связь с остальной частью страны отсутствовала. Посетив Варшаву вскоре после ее освобождения, верховный главнокомандующий союзными войсками генерал Дуайт Эйзенхауэр сказал: «Я видел много городов, разрушенных во время войны, но нигде я не сталкивался с такими масштабами разрушений и с такой звериной жестокостью»{444}.

За «героические подвиги» при подавлении Варшавского восстания Гитлер наградил троих командиров: Баха-Зелевски, Райнефарта и Дирлевангера. Последний удостоился особых поздравлений от генерал-губернатора Ганса Франка. 16 октября 1944 г. на приеме в честь Дирлевангера в Вавельском замке, резиденции Франка в Кракове, тот выразил ему признательность за «образцовые действия его боевой группы во время боев в Варшаве». Масштабы резни в Варшаве подытожены в заявлении Райнефарта о «героических действиях» его боевой группы во время Варшавского восстания, опубликованном 5 ноября в 294-м номере немецкой ежедневной газеты Ostdeutscher Beobachter, издававшейся в Познани в 1939–1945 гг.: «Мы и разгромили врага, и причинили ему ущерб в размере около четверти миллиона человек»{445}.

Через два дня после приема в его честь в Вавельском замке Дирлевангер со своей бригадой был отправлен на помощь в подавлении другого восстания. 29 августа 1944 г., в самый разгар боев в Варшаве, вооруженное восстание начала широкая коалиция словацких сил Сопротивления, состоявшая из консерваторов, социал-демократов и коммунистов. Их целью было свержение Словацкой республики Йозефа Тисо, государства – сателлита нацистской Германии. Вермахт и силы СС оперативно вмешались и сумели подавить восстание к концу октября. Нацистское руководство воспользовалось этой возможностью для уничтожения словаков, подозреваемых в пособничестве повстанцам, и евреев, которые до сих пор избегали депортации. С сентября 1944 г. по март 1945 г. жертвами целенаправленных карательных мер на словацкой земле стали не менее 4000 гражданских лиц. Около четверти из них составляли женщины и дети; половина была евреями. Эти убийства осуществлялись прежде всего специально созданной для этой цели айнзатцгруппой H. В ходе серии массовых расстрелов одно из подчиненных ей подразделений, айнзатцкоманда 14, убило 743 человека (половина из них – евреи, остальные – рома, партизаны и повстанцы), в том числе 280 женщин и 99 детей, в одном только в муниципалитете Кремничка. Еще не менее 400 человек всех возрастов были убиты в деревне Немецка; их расстреляли над печью для обжига извести и затем сожгли трупы. Кроме того, с сентября по март около 30 000 словацких граждан, в том числе не менее 12 000 евреев, были увезены в немецкие лагеря. Почти 8000 депортированных евреев были отправлены в Аушвиц, где большинство из них немедленно были убиты газом{446}.

Заключение

В процессе реализации целенаправленной политики массовых убийств нацистская Германия уничтожила около 13 млн человек менее чем за шесть лет – с лета 1939 г. до конца весны 1945 г. Это не «жертвы войны», погибшие в результате бомбардировок, военных действий и лишений, но жертвы преднамеренных массовых убийств, которые были частью стратегии Германии по достижению победы в глобальном конфликте. В рамках семи крупных кампаний нацистская Германия намеренно убила 300 000 людей с умственными и физическими отклонениями в развитии, до 100 000 представителей польских правящих классов и элиты, около 5,8 млн европейских евреев, 200 000 европейских рома, не менее 2 млн жителей советских городов, до 3,3 млн советских военнопленных, около 1 млн безоружных гражданских лиц, в основном сельских жителей, в ходе проведения превентивных террористических операций и репрессий на оккупированных территориях (даже за вычетом реальных партизан) и еще 185 000 гражданских жителей Варшавы (см. Приложение 1). Предпочитаемыми способами убийства были голод, расстрелы и отравление газом (именно в этом порядке). Жертвами каждого из этих трех методов стало огромное количество людей с отклонениями, евреев, рома и советских военнопленных. Это еще раз показывает, что многие операции по уничтожению людей проводились параллельно. Помимо трех основных методов убийства, многих жертв зарезали или забили до смерти, утопили, сожгли заживо или убили смертельными инъекциями{447}.

Если прибавить к этому сотни тысяч людей, которые в 1933–1945 гг. были казнены после постановочных судебных процессов, погибли от непосильного труда, избиений или мучений в концентрационных лагерях или были расстреляны на территории Германии в последние месяцы войны, когда вокруг нацистских преступников затянулась петля, то общее число гражданских лиц и других некомбатантов, ставших жертвами преднамеренных убийств, приближается к 14 млн. Например, в марте 1945 г. в Берген-Бельзене погибло более 18 000 заключенных. Ни в одном из концлагерей за всю историю их существования от болезней и лишений не умирало столько заключенных за один месяц, как в Берген-Бельзене. Показательно, как именно шеф гестапо Генрих Мюллер оправдывал убийства, совершенные на заключительном этапе войны: «Мы не повторим ошибку, совершенную в 1918 году. Мы не оставим в живых наших врагов в Германии». Стремление избежать повтора поражения в Первой мировой войне и последовавшего за ним кризиса 1918 г. до самого конца оставалось ориентиром для нацистов. Некоторые из заключенных, умерших в тюрьмах и лагерях на протяжении всей нацистской эпохи, а также некоторые из тех, кто стал жертвой преступлений, совершенных в последние ее месяцы, в частности в Берген-Бельзене, относятся к семи основным группам жертв, которые рассматривались в этой книге: это, например, евреи, рома и советские военнопленные, убитые в Аушвице и других лагерях, или евреи, погибшие во время «маршей смерти». Другие жертвы, однако, не могут быть с той же легкостью отнесены к какой-либо четко определенной группе: например, большинство узников лагерей, отправленных в «марши смерти», не были евреями. Они, несомненно, жертвы нацистского массового террора, и террора очень кровавого. Однако в этой книге рассматриваются основные группы жертв массовых убийств, число погибших в которых достигало по меньшей мере десятков тысяч. По этим причинам другие жертвы нацистского террора здесь подробно не рассматриваются, хотя пострадали они не менее, чем те, кто находится в центре данного исследования{448}.

Около двух третей из 13 млн жертв, о которых идет речь в этой книге, были убиты на территории Советского Союза в границах на 22 июня 1941 г. – дня начала операции «Барбаросса». Именно на этом театре военных действий разгорелся самый жестокий военный конфликт, и на нем нацистская Германия совершила больше массовых преступлений, чем на любом другом фронте. Число погибших в войне Германии против Советского Союза в несколько раз превысило число погибших на других фронтах. Особенно бросается в глаза количество жертв среди мирного населения и других некомбатантов. Наряду с 2 млн умерших от голода жителей советских городов и 3,3 млн советских военнопленных, о которых написано выше, немецкие войска убили не менее 17 000 душевнобольных, 2,6 млн евреев, 30 000 рома и до 600 000 крестьян в ходе так называемых антипартизанских операций (см. Приложение 1). Еще более 6 млн советских граждан были убиты прямо или косвенно посредством преднамеренно организованного голода в сельской местности и небольших городах, а также в тылу советского фронта, в результате принятой вермахтом при отступлении на запад тактики выжженной земли, немецких бомбардировок и военных действий, убийств советских партизан за линией фронта или преступлений, совершенных сталинским режимом. Среди беженцев и эвакуированных от войны существенно возросла смертность, хотя некоторые косвенные последствия немецкого вторжения восстановить и оценить уже трудно.

Как мы знаем, немецкие преступники часто вели подробный учет и представляли пространные отчеты, в которых каталогизировали свои убийства. В качестве примера можно привести почти ежедневные отчеты о происшествиях, составляемые РСХА на основе депеш, отправлявшихся в Берлин айнзатцгруппами, – всего 195 документов, составленных между 23 июня 1941 г. и 24 апреля 1942 г. После расшифровки немецких радиосигналов с Восточного фронта британские аналитики из Правительственной школы кодов и шифров даже отметили в августе 1941 г.: «Высшие руководители [СС и полиции] трех секторов в некоторой степени соревнуются друг с другом в "счете"». Тем не менее есть основания полагать, что цифры, зарегистрированные некоторыми немецкими подразделениями, были не завышены, а, напротив, существенно занижены. Например, согласно данным, представленным айнзатцкомандой 9 своему начальству в штабе айнзатцгруппы B и затем переданным в Берлин, за первые четыре месяца действий на оккупированных советских территориях под командованием Альфреда Фильберта эта команда расстреляла в общей сложности 11 449 человек (подавляющее большинство из которых были евреями). Однако тщательное изучение всех доступных первоисточников показывает, что на самом деле EK 9 убила за эти четыре месяца, по самым скромным подсчетам, более 18 000 человек, а вполне возможно, еще на несколько тысяч больше. Таким образом, как и подозревал судья, который вел процесс Фильберта в 1962 г., цифры, сообщавшиеся в Берлин, в действительности сильно занижались. Есть основания полагать, что подобное верно и для других команд. Например, сумма убийств, отраженная в шестидневных отчетах EK 5 (айнзатцгруппа C), превышала общую численность жертв этого подразделения. Поскольку данные передавались в Берлин от отрядов через штабы команд и групп, почти наверняка допускались ошибки, спутывалось содержание, какие-то данные опускались. Словом, дальнейшие исследования вполне могут показать, что число гражданских лиц и других некомбатантов, убитых нацистской Германией, было еще выше. Поэтому общее число в 13 млн гражданских лиц и других некомбатантов, уничтоженных в ходе целенаправленной нацистской политики массовых убийств, следует рассматривать как цифру минимальную{449}.

Безусловно, наиболее характерной чертой злодеяний национал-социалистов является массовое убийство детей – от первых жертв кампании детской «эвтаназии» до 1,5 млн детей еврейского происхождения и так называемых бандитских детей (Bandenkinder) на оккупированных советских территориях. От политики голода на различных оккупированных территориях в особенности страдали маленькие дети; ужасающие масштабы приобрела младенческая смертность. Безжалостное убийство такого количества детей является, в частности, преступлением, не имеющим исторического прецедента. Кроме того, многие дети подвергались депортациям, принуждались к тяжелым работам, отправлялись в лагеря или подвергались варварским медицинским экспериментам. Кого-то украли у родителей и против их воли передали на воспитание в другие семьи. Преступления, совершенные против этих беззащитных жертв, являются яркой иллюстрацией моральной деградации убийц{450}.

Итак, к убийцам. В этой книге основное внимание уделяется немецким и австрийским убийцам. Участие в рассматриваемых зверствах местных акторов – хотя в некоторых частях оккупированной Европы вроде Литвы и Украины оно и было широко распространено – упоминается здесь лишь изредка и зачастую вскользь. Мы услышали о местных белорусских полицейских, участвовавших в массовых убийствах евреев в Минском гетто, об украинце в Собиборе, который разрубил ребенка лопатой, или об азербайджанцах из отряда Дирлевангера, уничтожившего десятки тысяч человек в варшавском районе Воля. Однако нацистские программы массовых убийств были немецким проектом, задуманным, инициированным и осуществленным немцами. Более того, подавляющее большинство исполнителей были немцами (гражданами рейха или этническими) либо австрийцами, и подавляющее большинство жертв были убиты ими (иногда и только ими): хотя в некоторых эпизодах истории Холокоста и в некоторых антипартизанских операциях можно найти значительное число местных коллаборационистов, многие мероприятия, такие как кампания «эвтаназии», уничтожение советских военнопленных и массовое убийство рома, были преступлениями, совершенными исключительно немцами (даже если преследование жертв, предшествовавшее убийствам, таковым не было). То же самое относится и к уничтожению польской элиты: подразделения немецкой самообороны, сыгравшие столь заметную роль в убийстве польской элиты, набирались из проживавших в Польше этнических немцев: это было преступление, совершенное в оспариваемых полиэтнических пограничных районах, а не преступление коллаборационизма{451}.

Нацистские массовые зверства не были чем-то уникальным; геноциды осуществлялись как до, так и после нацистов. Но нацистские геноциды и массовые убийства, вероятно, можно рассматривать как крайний случай коллективного насилия, учитывая размеры, интенсивность и характер совершенных преступлений. В этом смысле они остаются беспрецедентными и продолжают определять наше понимание и классификацию массовых убийств. Одно лишь огромное количество нацистских преступников, действовавших на протяжении длительного периода времени, часто в разных контекстах и против различных групп жертв, уже само по себе требует объяснения. На свободе находились одновременно сотни тысяч убийц. Эти преступники – в основном, но не исключительно мужчины – не принадлежали к одному поколению; они были из разных возрастных групп. Годы становления некоторых из самых безжалостных и отмороженных убийц пришлись на Германскую империю 1890-х и начала 1900-х гг.: Герман Пфаннмюллер, убивавший детей-инвалидов в психиатрической больнице Эгльфинг-Хаар, родился в 1886 г.; Густав фон Бехтольсхайм, чья 707-я пехотная дивизия убила более 10 000 евреев в Белоруссии осенью 1941 г., – в 1889 г.; Пауль Блобель, расстрелявший сначала взрослых евреев города Белая Церковь, а затем и их детей, – в 1894 г. Другие преступники, напротив, были еще детьми, когда в 1933 г. нацисты пришли к власти в Германии: Герхард Зоммер, командир роты Ваффен СС, участвовавший в массовом убийстве сотен жителей – в том числе детей – итальянской деревни Сант-Анна-ди-Стаццема, родился в 1921 г.; австриец Фриц Свобода, сержант Ваффен СС, расстрелявший жителей чешской деревни Лидице и позже не раз говоривший в американском плену, что его главное желание – убить каждого француза в возрасте от 14 до 60 и каждого итальянца от 16 до 50, родился в 1922 г.{452}

Нацистские преступники у расстрельных ям, на перронах, где сортировали людей, и в психиатрических лечебницах принадлежали к нескольким поколениям. Если они не были сверстниками, то что же их объединяло? Безусловно, их объединяла общая национальная травма, охватившая все возрастные группы и социальные слои. Поражение в Первой мировой войне, уничтожение великодержавных амбиций Германии (утрата колоний и значительных территорий самой Германии; военное и экономическое иго) и смута 1918–1919 гг. стали причиной индивидуальной и коллективной травмы немецкого общества. Она затронула не только тех, кто пережил эти события в сознательном возрасте, но и их потомков, следующее поколение, которое, приняв наследство отцов, подверглось вторичной травматизации. В такой ситуации этнонационалистические настроения, и без того присутствовавшие в этом сравнительно поздно сформировавшемся национальном государстве, радикализировались еще больше. Широко распространилось не только убеждение в том, что ошибки 1918 г. необходимо исправить, но и горячая вера в необходимость радикальных мер беспрецедентного характера, которые помогли бы этого достичь и избежать повторения 1918 г. – постоянной и неизменной точки отсчета для нацистских преступников. Эта цель оправдывала любые средства. Когда в 1939 г. разразилась следующая, неминуемая европейская (а затем и мировая) война, высвободилась вся мощь питаемого ревизионизмом насилия нацистов. Это насилие вдохновлялось навязчивой идеей крестового похода за расовое и социальное очищение и укрепление немецкой нации – и в конечном итоге создание панъевропейской нацистской империи; геноцид и массовые убийства стали полноправной формой ведения войны{453}. Существуют черты и закономерности, общие для всех геноцидов современности, но у нацистских массовых убийств были и специфические мотивы. Единая причина или единая всеобъясняющая модель действий преступников отсутствует. Ответ, который мы ищем, может быть найден только во взаимодействии нескольких факторов, сходящихся в конкретных исторических обстоятельствах. Поведение исполнителей Холокоста, например, нельзя объяснить только с точки зрения их идеологии и в то же время нельзя понять без нее, поскольку антисемитизм всегда обеспечивал общее оправдание для их поступков. Однако более половины жертв нацистской политики целенаправленных массовых убийств не были евреями. Антисемитизм как мотивирующий фактор не может объяснить, почему немецкие (и австрийские) преступники уничтожали белорусских крестьян, морили голодом немецких психбольных или травили газом австрийских рома. Антисемитизм был лишь одним, пусть даже центральным, компонентом нацистской идеологии: ключевыми ее элементами были также радикальный этнический национализм и биологический расизм, и, не учитывая это, невозможно объяснить нацистские зверства против неевреев. Такого рода идеологических убеждений глубоко придерживались не несколько фанатиков, но сотни тысяч людей одновременно. Эти люди имелись не только в элитных нацистских организациях вроде СС, но и (в значительном количестве) в вермахте, который – при общей численности в 18 млн человек в период 1935–1945 гг. – представлял собой срез мужского населения Германии того времени. Таким образом, многие преступники явились не с какого-то маргинального края, обочины, но из самой сердцевины немецкого общества. Преобладание радикальных идеологических убеждений в рассматриваемые годы указывает на общий и в данном смысле определяющий исторический контекст. Преступники были не столько «обычными людьми», сколько обычными немцами в необычное время немецкой истории. Утверждение, что существовала свойственная именно Германии предрасположенность к массовому насилию, не означает, что немцы были предрасположены к убийствам биологически, по своей принадлежности к немецкому народу, но скорее подразумевает, что эти конкретные поколения немцев, в силу определенного стечения обстоятельств и событий предшествующих десятилетий, оказались особенно радикализированными и более склонными к экстремальным решениям того, что они полагали своими проблемами{454}.

Есть еще одна причина, по которой контекст является ключевым объяснительным фактором. Нацистское государство предоставило в распоряжение своих сторонников средства насилия, обычно недоступные большинству; затем оно санкционировало применение крайнего насилия против нескольких групп, которые подверглись безжалостной дегуманизации и были объявлены законной добычей: пациентов психиатрических клиник, евреев, славян, рома и других. В условиях войны эти группы лишились какой-либо правовой защищенности и могли быть безнаказанно убиты. Многие из убийц были членами государственных организаций вроде вермахта, полиции и военизированных формирований (например, СС), но убийства, совершенные, к примеру, персоналом больниц в период децентрализованной «эвтаназии», показывают, что формальная принадлежность к государственной организации отнюдь не была необходимой для участия в массовых убийствах. Решающим же был тот факт, что нацистский режим создал рамочную структуру, которая позволила его адептам совершать под прикрытием войны действия, которые в других обстоятельствах были бы просто немыслимы. Только так можно объяснить, каким образом сотни тысяч убийц смогли после войны вернуться к нормальной гражданской жизни и реинтегрироваться в немецкое общество в качестве школьных учителей (Артур Вильке), банковских служащих (Альфред Фильберт), врачей (Вернер Катель), мэров (Хайнц Райнефарт) или продавцов (Курт Айман). На протяжении нацистского периода в целом и войны в частности поведение, которое раньше считалось недопустимым и незаконным, теперь казалось правильным и оправданным; оно не только дозволялось, но и было желанным, а следовательно, «законным» (или, по крайней мере, узаконенным). Когда закончилась война, а вместе с ней и нацистская эпоха, такое поведение снова стало считаться неправильным и незаконным. Единство и трехчастная взаимосвязь между общей национальной травмой 1918 г., идеологической радикализацией и санкцией сверху имеют решающее значение для понимания действий нацистских преступников{455}.

Признание того, что обыкновенные люди, действуя в определенных обстоятельствах, могут творить необыкновенное зло, не исключает возможности того, что определенные типы людей могут быть более склонны к деструктивному конформизму, чем другие. Должна иметься причина, по которой одни люди в конкретной ситуации действуют определенным образом, а другие – нет; точно так же обстоятельства сами по себе не могут объяснить, почему одни совершают преступления с большим энтузиазмом, чем другие, или почему некоторые не ограничиваются выполнением приказов, но проявляют инициативу. Поэтому важно дополнить вопрос о том, почему люди участвуют в массовых убийствах, вопросом о том, в какой степени и с каким энтузиазмом они в них участвуют. В этой книге приводилось множество тревожных примеров энтузиазма и личной инициативы. Однако индивидуальная предрасположенность едва ли помогает объяснить, почему (хотя и не «с каким энтузиазмом») нацистские преступники совершали злодеяния; причина этого проста: в целом они не реагировали как-либо еще на различные ситуации. В подавляющем большинстве они реагировали одинаково, то есть убивали невинных мужчин, женщин и детей. Лишь немногие (потенциальные) преступники пользовались имевшимися у них возможностями и избегали участия в злодеяниях. Немногие просили перевести их подальше от места убийств, просили о передислокации до или после начала массовых казней или отказывались участвовать в расстрелах беззащитных евреев, и тот факт, что не известно ни об одном случае, когда кто-либо из них понес сколько-нибудь серьезное наказание за свой отказ (например, смерть, тюремное заключение или перевод в штрафной батальон), должен заставить нас задуматься{456}.

Тем не менее число тех, кто отказывался участвовать в убийствах, оставалось ничтожно малым. Почему? Во-первых, по причинам, рассмотренным выше, между нацистским руководством и исполнителями на передовой существовало полное согласие в отношении идеологии и целей войны; это касается не только СС и полиции, но и вермахта. Об этом свидетельствуют результаты опросов общественного мнения, проведенных в 1944 г. среди пленных солдат вермахта в Форт-Ханте (штат Вирджиния, США). Почти 64 % опрошенных американцами положительно оценили личность Адольфа Гитлера. Среди солдат, родившихся в 1923 г. или позже, то есть тех, кому на момент прихода к власти нацистов было десять лет или меньше, уровень одобрения Гитлера составил более 74 %. Таким образом, трое из четверых представителей самой младшей возрастной группы продолжали поддерживать Гитлера даже на позднем этапе войны. Эти выводы хорошо коррелируют с результатами проведенного после войны опроса 1400 австрийцев, отслуживших в вермахте. На просьбу назвать четыре наиболее важные цели вермахта 78,4 % опрошенных указали «расширение жизненного пространства», 62,1 % – «борьбу с большевизмом», 41,6 % – «борьбу с мировым еврейством» и 36,3 % – «расовое очищение». Эти процентные доли – не случайный выбор, а четыре основные цели вермахта в глазах опрошенных – показывают, что солдаты отнюдь не воспринимали армию как сугубо военный аппарат, свободный от идеологии. Напротив, вермахт был для его служащих инструментом национал-социалистического режима, который стремился к достижению не только военных, но и идеологических и политических целей, таких как «борьба с мировым еврейством» и «расовое очищение». На вопрос о личном мнении 26,4 % опрошенных бывших солдат заявили, что главными виновниками начала Второй мировой войны были «евреи». Учитывая, что в послевоенный период антисемитские настроения были чем-то вроде табу как в Австрии, так и в Германии, весьма вероятно, что этот процент был значительно выше во время самой войны, когда опрошенные еще служили в вермахте. Письма, отправленные немецкими солдатами с Восточного фронта домой, также свидетельствуют о повсеместной распространенности этих представлений и убеждений{457}.

Во-вторых, во многом интернализованные убеждения большинства солдат программировали их фундаментальную и глубокую лояльность (нацистскому) государству и, в свою очередь, своим товарищам; лояльность, которая выходила за рамки обычного группового конформизма и давления со стороны сверстников. В военное время во время службы на фронте и в тылу она только усиливалась. Себастьян Хафнер, один из самых проницательных современников национал-социализма, написал в 1939 г. мемуары о своей молодости, которые заканчивались рассказом о его собственном опыте, полученном осенью 1933 г. в лагере для референдариев в Ютербоге, в прусской провинции Бранденбург. Хафнер прямо осуждал дух товарищества как двигатель морального разложения, «яд»:

Этот дух товарищества может стать одним из ужасающих средств расчеловечения – и в руках нацистов как раз и стал таковым. […] Ровным счетом ничего не меняет то, что оно на некоторое время делает счастливым. Оно портит и развращает человека так, как его не может испортить ни алкоголь, ни опиум. Оно лишает человека способности жить своей собственной, ответственной, цивилизованной жизнью. Оно, по существу, и есть мощное антицивилизационное средство. […] Товарищество – чтобы начать с самого главного – полностью устраняет чувство личной ответственности. […] Человек, живущий в условиях товарищества, не знает заботы о своем собственном, отдельном существовании, он исключен из суровой жизненной борьбы. […] Однако гораздо хуже то, что товарищество снимает с человека ответственность за себя самого перед Богом и перед совестью. Человек делает то, что делают все. У него нет выбора. У него нет времени на размышления. […] Его совесть – это его товарищи, она дает ему отпущение всех грехов, пока он делает то же, что все. […] Товарищество предполагает фиксацию духовного, нравственного уровня товарищей на низшей, каждому доступной ступени. Товарищество не выносит дискуссий. […] На почве товарищества не вырастают мысли, но только массовые представления самого примитивного свойства – вот они-то совершенно неотделимы от товарищества; тот, кто пытается от них избавиться, тем самым ставит себя вне товарищества.

Лишь немногие могли или хотели вырваться из пут товарищества. О дружеских драках и скверных розыгрышах, принятых в ютербогском лагере, Хафнер писал: «Плох был тот товарищ, кто не поучаствовал». Это тем более относилось к экстремальным ситуациям в военное время, даже когда дело доходило до убийств беззащитных гражданских. Важно отметить, что «отпущение всех грехов», по выражению Хафнера, давали не только непосредственные товарищи; товарищество спонсировалось государством, и именно государство (нацистское) давало отпущение{458}.

Конечно, для того, чтобы люди могли совершать злодеяния, недостаточно уничтожить чувство личной ответственности. Да, нацистские преступники знали, что государство отпускает им грехи за содеянное. Однако, помимо этого, общая травма, ресентимент и идеология убедили их в том, что они являются жертвами, а раз так – то, что они делают, оправданно: им казалось, будто они исправляют ошибку прошлого. Широко распространенные радикальные этнонационалистические настроения дали этому ревизионистскому насилию цель – более того, ряд целей. Как признавал Хафнер, невозможно создать сообщество без границ, без Другого. Чтобы стать сообществом, группе нужен Другой. Социолог Альберт Коэн заметил (впрочем, эта древняя мудрость известна еще со времен Аристотеля), что ничто не объединяет членов группы так сильно, как общий враг. Конечно, Другой мог быть нелюбимым начальником или аутсайдером, кем-то, кто маршировал под бой другого барабана. Но Другим может быть и внешняя группа – евреи, рома, «бесполезные едоки», «славянские недочеловеки». Таков Янусов лик товарищества{459}.

Люди могут совершать ужасные злодеяния, когда они считают, что их обидели. Как и большинство организаторов геноцидов и массовых убийств, нацисты были уверены не только в том, что они жертвы, но и в том, что их действия правильны и необходимы. Они считали, что это нужно для того, чтобы исправить и избежать повторения в новой войне ошибок 1918 г. Они полагали, будто это необходимо, чтобы устранить любую мыслимую угрозу для создания сильной, здоровой, расово чистой немецкой нации. При таком мировоззрении все, что необходимо, оправданно, а все, что оправданно, разумеется, правильно. Как может быть иначе? На смену старому моральному порядку всеобщих прав – морали цивилизованного мира – пришла новая этнонационалистическая мораль, которая возникла в результате поражения в Первой мировой войне, ее бурных последствий и восприятия этого опыта обществом; она и стала новой нацистской моралью. Одной из центральных фигур в этом уничтожении морали был Генрих Гиммлер. 4 октября 1943 г. он выступил перед генералами СС в Познани с пространной речью:

Я также хочу поговорить здесь с вами со всей откровенностью об очень серьезном деле. Между собой мы будем говорить совершенно откровенно, но публично никогда не будем упоминать об этом… Я сейчас имею в виду эвакуацию евреев, истребление еврейского народа. О таких вещах легко говорится. «Еврейский народ подлежит искоренению, – говорит каждый член нашей партии. – И это вполне понятно, ибо записано в нашей программе. Искоренение евреев, истребление их – этим мы и занимаемся». И вот тут появляются 80 миллионов честных немцев, и у каждого, оказывается, есть свой порядочный еврей. Конечно, все другие – свиньи, но данный еврей – первосортный еврей. Ни один из тех, кто так говорит, не видел и не переживал этого. А большинство из вас знает, что такое 100 трупов, лежащих рядом, или 500, или 1000 трупов вповалку. Выдержать такое до конца и при этом остаться – за исключением отдельных случаев проявления человеческой слабости – порядочными людьми: вот это нас и закаляло. Это славная страница нашей истории, которая не написана и никогда не будет написана. Ведь мы знаем, какое зло мы причинили бы сами себе, если бы у нас и сегодня в каждом городе – страдающем от налетов, от прочих тягот и лишений военного времени – оставались бы евреи: скрытые диверсанты, агитаторы и подстрекатели. Вероятно, мы вернулись бы теперь к стадии 1916–1917 гг., когда евреи еще сидели в расовом теле германского народа{460}.

Эта глава истории Германии все же написана. Глава о моральном вырождении. Эта книга наглядно продемонстрировала, что садистами, получавшими удовольствие от убийства, были не только отдельные нацистские преступники. Тем не менее эти садисты составляли среди убийц меньшинство. В каждом случае массового убийства обнаруживается определенный процент садистов, так же как свой процент садистов есть и в каждом обществе. Однако те сотни тысяч простых немцев, которые убили миллионы людей, – это именно не склонное к садизму большинство нацистских преступников, действия которого мы должны попытаться объяснить. Если просто махнуть рукой на них – садисты, сущие монстры, что с них взять! – то нам никогда не удастся понять, как человек может – уже смог – опуститься до таких бездн.

Приложение 1.

Жертвы нацистских кампаний массовых убийств

Приложение 2.

Эквиваленты воинских званий на 1942 г.

Адаптировано из: Kay et al., eds., Nazi Policy, p. 321; Shepherd, Hitler's Soldiers, pp. 548–9.

Фотографии

[18] Дым из трубы крематория в больнице Хадамара – одного из шести учреждений, использовавшихся для умерщвления пациентов в ходе реализации программы «эвтаназии» в рамках операции Т4, 1941 г.

[19] Групповой портрет отдыхающих под аккомпанемент аккордеона сотрудников замка Хартхайм близ Линца – одного из шести учреждений, использовавшихся для умерщвления пациентов в ходе реализации программы «эвтаназии» в рамках операции Т4. Дата неизвестна

[20] 4-летний Рихард Йенне – последний ребенок, убитый старшей медсестрой «особого детского отделения» в монастыре Ирзее близ Кауфбойрена 29 мая 1945 г., спустя три недели после капитуляции Германии

[21] Эсэсовцы (обратите внимание на изображение орла на левом рукаве) ведут группу заключенных поляков с завязанными глазами к месту казни в Кампиносской пуще к западу от Варшавы. Польша, осень 1939 г.

[22] Расстрельная команда немецкой армии казнит польских гражданских лиц. Дата неизвестна

[23] Офицер СД (обратите внимание на пустую петлицу) собирается застрелить мужчину, стоящего на коленях перед ямой с трупами. Бердичев (Украина), 28 июля 1942 г. Среди зрителей – военнослужащие вермахта и германской полиции. На обратной стороне – надпись от руки по-немецки: «Последний еврей в Виннице»

[24] Немецкие полицейские обшаривают груды одежды, принадлежавшей 33 771 еврею, убитому в Бабьем Яре близ Киева, 29 и 30 сентября 1941 г.

[25] Юра Рябинкин с одноклассниками, 1941 г. Юра в третьем ряду, крайний справа. Он умер от голода во время блокады Ленинграда

[26] Две женщины срезают мясо с трупа лошади на одной из улиц Ленинграда в начале 1942 г. Чуть поодаль лежит тело человека

[27] Раздача хлеба пленным советским солдатам в лагере для военнопленных. Винница (Украина), 28 июля 1941 г.

[28] Двое советских военнопленных голыми руками и с помощью металлической посуды роют нору-землянку – за отсутствием другого укрытия – в Шталаге XI D (321) Фаллингбостель – Эрбке, Ганновер, 1941 г.

[29] Советские военнопленные часто вынуждены были жить в норах-землянках, которые их заставляли выкапывать, – таких как эта в Шталаге XI D (321) Фаллингбостель – Эрбке. На обратной стороне фотографии от руки написано по-немецки: «Пещерные жилища»

[30] Трупы советских военнопленных, которых никто не считал, в Дулаге-184, Вязьма (Россия), 19 ноября 1941 г. Два солдата вермахта (с левого края) наблюдают за тем, как пленные носят трупы своих товарищей, чтобы похоронить их в общей могиле

[31] Немецкие каратели убивают мужчин деревни Кондомари (Крит), 2 июня 1941 г. Снимок из серии фотографий, сделанных членом 690-й пропагандистской роты вермахта с целью задокументировать осуществление операции

[32] Пленные советские солдаты в лагере для военнопленных, 1942 г.

[33] Трупы умерших от истощения людей в братской могиле в лагере смерти Белжец, 1942 г.

[34] Депортация детей из Лодзинского гетто в лагерь смерти Хелмно, сентябрь 1942 г.

[35] Редкая фотография, сделанная в лагере смерти Собибор с наблюдательной вышки в начале лета 1943 г. С правого края виден флаг СС, указывающий на главные ворота. За ним видна крыша железнодорожной станции. «Травниковцы» дополнительно патрулируют пространство между внутренними и внешними стенами

[36] Только что прибывшие в лагерь Аушвиц-Биркенау венгерские евреи на «селекции»: одних сразу убьют, других отправят сначала на работы, 19 мая 1944 г. На заднем плане видны главные ворота лагеря Биркенау

[37] Женщины и дети в ожидании «селекции» после прибытия венгерских евреев в Аушвиц-Биркенау, конец мая 1944 г.

[38] Кадр с девочкой синти Сеттелой Штайнбах, которую депортируют из транзитного лагеря Вестерборк (Нидерланды): она в товарном поезде, который направляется в Аушвиц, 19 мая 1944 г. Из фильма Вернера Рудольфа Бреслауэра

[39] Немецкие полицейские сторожат рома на сборном пункте в Асперге (Германия) перед их депортацией в Радомский округ генерал-губернаторства, 22 мая 1940 г.

[40] Члены штурмовой бригады СС «Дирлевангер» маршируют по улице Хлодна в Варшаве, август 1944 г.

Библиография

АРХИВЫ

Bundesarchiv (Federal Archives), Berlin-Lichterfelde

Bundesarchiv (Federal Archives), Koblenz

Bundesarchiv-Militärarchiv (Federal Military Archives), Freiburg im Breisgau

Bundesarchiv-Zwischenarchiv (Federal Archives – Intermediate Archives), Dahlwitz-Hoppegarten

National Archives, The, Kew

National Archives and Records Administration, College Park, MA

Politisches Archiv des Auswärtigen Amtes (Political Archives of the Foreign Office), Berlin

Steiermärkisches Landesarchiv (Styrian Provincial Archives), Graz

Tsentralnyi arkhiv Ministerstva oborony Rossiiskoi Federatsii (Central Archives of the Ministry of Defence of the Russian Federation), Podolsk

United States Holocaust Memorial Museum, Washington, DC

Yad Vashem Archives, Jerusalem

ЭЛЕКТРОННЫЕ РЕСУРСЫ

Arolsen Archives, ITS Digital Archive, https://collections.arolsen-archives.org/archive/

British Library Sound Archive, Jewish Survivors of the Holocaust oral history collection, https://sounds.bl.uk/Oral-history/Jewish-Holocaust-survivors

Harvard Law School Library, Nuremberg Trials Project, https://nuremberg.law.harvard.edu/

KONTAKTE-KOHTAKTbI–Verein für Kontakte zu Ländern der ehemaligen Sowjetunion, Freitagsbriefe, https://kontakte-kontakty.de/freitagsbriefe/

National Holocaust Centre and Museum, Laxton, Testimony, https://www.holocaust.org.uk/oral-testimony

Pilecki Institute, Testimony Database – Chronicles of Terror, https://www.chroniclesofterror.pl/dlibra

United States Holocaust Memorial Museum, Claude Lanzmann Shoah Collection, https://collections.ushmm.org/search/catalog/irn1000017

ОПУБЛИКОВАННЫЕ ИСТОЧНИКИ И МЕМУАРЫ

Кокурин А. И., Петров Н. В. Гулаг (Главное управление лагерей), 1917–1960. Международный Фонд «Демократия», 2000.

Хафнер С. История одного немца. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2020.

Angrick, Andrej, Klaus-Michael Mallmann, Jürgen Matthäus and Martin Cüppers, eds, Deutsche Besatzungsherrschaft in der UdSSR 1941–1945. Dokumente der Einsatzgruppen in der Sowjetunion II (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2013).

Bannister, Nonna, with Denise George and Carolyn Tomlin, The Secret Holocaust Diaries. The Untold Story of Nonna Bannister (Carol Stream, IL: Tyndale, 2009).

Bartrop, Paul R., and Michael Dickerman, eds, The Holocaust: An Encyclopedia and Document Collection, Volume 3: Holocaust Testimonies (Santa Barbara, CA: ABC–CLIO, 2017).

Blatt, Thomas Toivi, From the Ashes of Sobibor: A Story of Survival (Evanston, IL: Northwestern University Press, 1997).

'Boycott of Jews', The Times, 3 April 1933, p. 14.

Broucek, Peter, ed., Ein General im Zwielicht: Die Erinnerungen Edmund Glaises von Horstenau, Band 3: Deutscher Bevollmächtigter General in Kroatien und Zeuge des Untergangs des 'Tausendjährigen Reiches' (Vienna: Böhlau, 1988).

Burckhardt, Carl J., Meine Danziger Mission, 1937–1939 (Munich: Georg D. W. Callwey, 1960).

Chroust, Peter, ed., Friedrich Mennecke. Innenansichten eines medizinischen Täters im Nationalsozialismus: Eine Edition seiner Briefe 1935–1947, Band 1 (Hamburg: Hamburger Institut für Sozialforschung, 1987).

Ciano, Galeazzo, Diario 1939–1943. Volume secondo, 1941–1943 (Milan: Rizzoli, 1946).

Cohn, Willy, Als Jude in Breslau 1941, ed. Joseph Walk (Gerlingen: Bleicher, 1984).

Fröhlich, Elke, ed., Die Tagebücher von Joseph Goebbels. Teil I: Aufzeichnungen 1923–1941, Band 9: Dezember 1940–Juli 1941 (Munich: K. G. Saur, 1998).

Fröhlich, Elke, ed., Die Tagebücher von Joseph Goebbels. Teil II: Diktate 1941–1945, Band 1: Juli–September 1941, Band 2: Oktober–Dezember 1941, Band 5: Juli–September 1942 (Munich: K. G. Saur, 1995–96).

Gersdorff, Rudolf-Christoph Freiherr von, Soldat im Untergang (Frankfurt am Main: Ullstein, 1977).

Halder, Franz, Kriegstagebuch, Band 3: Der Rußlandfeldzug bis zum Marsch auf Stalingrad (Stuttgart: W. Kohlhammer, 1964).

Himmler, Heinrich, Geheimreden 1933 bis 1945 und andere Ansprachen, ed. Bradley F. Smith and Agnes F. Peterson (Frankfurt am Main: Propyläen, 1974).

Hubatsch, Walther, ed., Hitlers Weisungen für die Kriegführung, 1939–1945, 2nd exp. edn (Koblenz: Bernard & Graefe, 1983 [1962]).

Institut für Zeitgeschichte, ed., Hitler. Reden, Schriften, Anordnungen: Februar 1925 bis Januar 1933, Band III: Zwischen den Reichstagswahlen, Juli 1928–September 1930, Teil 2: März 1929–Dezember 1929 (Munich: K. G. Saur, 1994).

Internationaler Militärgerichtshof, ed., Der Prozess gegen die Hauptkriegsverbrecher vor dem Internationalen Militärgerichtshof, Nürnberg, 14. November 1945–1. Oktober 1946, vols 4, 8, 25–26, 29, 31, 34, 36, 38–39 (Nuremberg: Sekretariat des Gerichtshofs, 1947–49).

Jüdisches Historisches Institut Warschau, ed., Faschismus – Getto – Massenmord. Dokumentation über Ausrottung und Widerstand der Juden in Polen während des Zweiten Weltkrieges (Berlin: Rütten & Loening, 1960).

Katsh, Abraham I., Scroll of Agony: The Warsaw Diary of Chaim A. Kaplan, trans. from Hebrew by Abraham I. Katsh (Bloomington, IN: Indiana University Press, 1999 [1965]).

Kempowski, Walter, Das Echolot – Barbarossa '41. Ein kollektives Tagebuch(Munich: Penguin Verlag, 2019).

Klein, Peter, ed., Die Einsatzgruppen in der besetzten Sowjetunion 1941/42. Die Tätigkeits– und Lageberichte des Chefs der Sicherheitspolizei und des SD (Berlin: Edition Hentrich, 1997).

Klemperer, Victor, Tagebücher 1940–1941, ed. Walter Nowojski (Berlin: Aufbau, 1995).

Klemperer, Victor, Tagebücher 1942, ed. Walter Nowojski (Berlin: Aufbau, 1995).

Kohl, Paul, Der Krieg der deutschen Wehrmacht und der Polizei 1941–1944. Sowjetische Überlebende berichten (Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch, 1995).

Lanzmann, Claude, Shoah, trans. from French by Nina Börnsen and Anna Kamp (Reinbek bei Hamburg: Rowohlt Taschenbuch, 2011).

Lemkin, Raphael, Axis Rule in Occupied Europe: Laws of Occupation, Analysis of Government, Proposals for Redress (Washington, DC: Carnegie Endowment for International Peace, 1944).

Levi, Primo, I sommersi e i salvati (Turin: Einaudi, 1986).

Mallmann, Klaus-Michael, Andrej Angrick, Jürgen Matthäus and Martin Cüppers, eds, Die 'Ereignismeldungen UdSSR' 1941. Dokumente der Einsatzgruppen in der Sowjetunion I (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2011).

Ministero degli Affari Esteri, ed., I documenti diplomatici Italiani. Nona serie: 1939–1943, vol. 7 (Rome: Istituto Poligrafico e Zecca dello Stato, 1987).

Moll, Martin, ed., 'Führer-Erlasse' 1939–1945 (Stuttgart: Franz Steiner, 1997).

Moltke, Helmuth James von, Briefe an Freya 1939–1945, ed. Beate Ruhm von Oppen, 2nd rev. and exp. edn (Munich: C. H. Beck, 1991).

Müller, Norbert, ed., Okkupation, Raub, Vernichtung: Dokumente zur Besatzungspolitik der faschistischen Wehrmacht auf sowjetischem Territorium, 1941 bis 1944 (Berlin: Militärverlag der DDR, 1980).

Overmans, Rüdiger, Andreas Hilger and Pavel Polian, eds, Rotarmisten in deutscher Hand. Dokumente zu Gefangenschaft, Repatriierung und Rehabilitierung sowjetischer Soldaten des Zweiten Weltkrieges (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2012).

Pilecki, Witold, Witold's Report from Auschwitz, ed. Józef Brynkus, Michał Siwiec-Cielebon and Wiesław Jan Wysocki, trans. from Polish by Karolina Linda Potocka and Witold Wybrański (Ząbki: Apostolicum, 2017).

Polian, Pavel, Briefe aus der Hölle. Die Aufzeichnungen des jüdischen Sonderkommandos Auschwitz, trans. from Russian by Roman Richter (Darmstadt: wbg Theiss, 2019).

Polish Ministry of Information, The Black Book of Poland (New York: G. P. Putnam's Sons, 1942).

Reichsgesetzblatt, 1939, Part 1.

Scott, James Brown, ed., The Hague Conventions and Declarations of 1899 and 1907 (New York: Oxford University Press, 1915).

Serwański, Edward, and Irena Trawińska, eds, Documenta Occupationis Tuetonicae, Vol. II: German Crimes in Warsaw 1944, trans. from Polish by Graham Crawford, Thomas Anessi and Krzysztof Kotkowski (Poznań: Instytut Zachodni, 2019 [1946]).

Thomas, Georg, Geschichte der deutschen Wehr– und Rüstungswirtschaft (1918–1943/45), ed. Wolfgang Birkenfeld (Boppard am Rhein: Harald Boldt, 1966).

Trials of War Criminals before the Nuernberg Military Tribunals under Control Council Law No. 10, vol. 4 (Washington, DC: U. S. Government Printing Office, 1950).

Uhl, Matthias, Thomas Pruschwitz, Martin Holler, Jean-Luc Leleu and Dieter Pohl, eds, Die Organisation des Terrors. Der Dienstkalender Heinrich Himmlers 1943–1945 (Munich: Piper, 2020).

Venezia, Shlomo, Meine Arbeit im Sonderkommando Auschwitz. Das erste umfassende Zeugnis eines Überlebenden, trans. from Italian by Dagmar Mallett (Munich: Blessing, 2008).

Vrba, Rudolf, 'The Preparations for the Holocaust in Hungary: An Eyewitness Account', in Randolph L. Braham and Scott Miller, eds, The Nazis' Last Victims: The Holocaust in Hungary (Detroit, MI: Wayne State University Press, 1998), pp. 55–101.

Wetzler, Alfred, Escape from Hell: The True Story of the Auschwitz Protocol, ed. Péter Várnai, trans. from Slovak by Ewald Osers (New York/Oxford: Berghahn Books, 2007 [1964]).

Wiernik, Jankiel, 'One Year in Treblinka', in Alexander Donat, ed., The Death Camp Treblinka: A Documentary (New York: Holocaust Library, 1979), pp. 147–88.

Witte, Peter, Michael Wildt, Martina Voigt, Dieter Pohl, Peter Klein, Christian Gerlach, Christoph Dieckmann and Andrej Angrick, eds, Der Dienstkalender Heinrich Himmlers 1941/42 (Hamburg: Christians, 1999).

Zentrum für Politische Schönheit, ed., An die Nachwelt: Letzte Nachrichten und Zeitzeugnisse von NS-Opfern gegen das Vergessen (Berlin: Zentrum für Politische Schönheit, 2019).

НАУЧНАЯ ЛИТЕРАТУРА

Alberti, Michael, Die Verfolgung und Vernichtung der Juden im Reichsgau Wartheland 1939–1945 (Wiesbaden: Harrassowitz, 2006).

Al'tman, Il'ja, Opfer des Hasses. Der Holocaust in der UdSSR 1941–1945, trans. from Russian by Ellen Greifer (Gleichen: Muster-Schmidt, 2008 [2002]).

Aly, Götz, Die Belasteten. 'Euthanasie' 1939–1945: Eine Gesellschaftsgeschichte(Frankfurt am Main: S. Fischer, 2014).

Aly, Götz, 'Endlösung'. Völkerverschiebung und der Mord an den europäischen Juden (Frankfurt am Main: S. Fischer, 1995).

Aly, Götz, Warum die Deutschen? Warum die Juden? Gleichheit, Neid und Rassenhass 1800–1933 (Frankfurt am Main: S. Fischer, 2011).

Angrick, Andrej, 'Abendrot des Dritten Reichs – oder vom somnambulen Kannibalismus eines Regimes im Untergang', in Martin Cüppers, Jürgen Matthäus and Andrej Angrick, eds, Naziverbrechen. Täter, Taten, Bewältigungsversuche (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2013), pp. 117–31.

Angrick, Andrej, 'Aktion 1005'. Spurenbeseitigung von NS-Massenverbrechen 1942–1945: Eine 'geheime Reichssache' im Spannungsfeld von Kriegswende und Propaganda (Göttingen: Wallstein, 2018).

Angrick, Andrej, Besatzungspolitik und Massenmord. Die Einsatzgruppe D in der südlichen Sowjetunion 1941–1943 (Hamburg: Hamburger Edition, 2003).

Angrick, Andrej, 'Die Einsatzgruppe D', in Peter Klein, ed., Die Einsatzgruppen in der besetzten Sowjetunion 1941/42. Die Tätigkeits– und Lageberichte des Chefs der Sicherheitspolizei und des SD (Berlin: Edition Hentrich, 1997), pp. 88–110.

Angrick, Andrej, and Peter Klein, The 'Final Solution' in Riga: Exploitation and Annihilation, 1941–1944, trans. from German by Ray Brandon (New York/Oxford: Berghahn Books, 2009).

Arad, Yitzhak, The Holocaust in the Soviet Union (Lincoln, NE: University of Nebraska Press, 2009).

Arad, Yitzhak, The Operation Reinhard Death Camps: Belzec, Sobibor, Treblinka, rev. and exp. edn (Bloomington, IN: Indiana University Press, 2018 [1987]).

Arnold, Klaus Jochen, Die Wehrmacht und die Besatzungspolitik in den besetzten Gebieten der Sowjetunion: Kriegführung und Radikalisierung im 'Unternehmen Barbarossa' (Berlin: Duncker & Humblot, 2005).

Auerbach, Hellmuth, 'Die Einheit Dirlewanger', Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, vol. 10, no. 3 (July 1962), pp. 250–63.

Awtuszewska-Ettrich, Angelina, 'Płaszów – Stammlager', in Wolfgang Benz and Barbara Distel, eds, Der Ort des Terrors. Geschichte der nationalsozialistischen Konzentrationslager, Band 8 (Munich: C. H. Beck, 2008), pp. 235–87.

Bajohr, Frank, 'Neuere Täterforschung', in Oliver von Wrochem, ed., Nationalsozialistische Täterschaften. Nachwirkungen in Gesellschaft und Familie (Berlin: Metropol, 2016), pp. 19–31.

Banach, Jens, Heydrichs Elite. Das Führerkorps der Sicherheitspolizei und des SD 1936–1945, 3rd rev. edn (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2002 [1998]).

Barber, John, and Mark Harrison, The Soviet Home Front 1941–1945: A Social and Economic History of the USSR in World War II (London: Longman, 1991).

Barnes, Stephen A., Death and Redemption: The Gulag and the Shaping of Soviet Society (Princeton, NJ/Oxford: Princeton University Press, 2011).

Bastian, Till, Sinti und Roma im Dritten Reich. Geschichte einer Verfolgung(Munich: C. H. Beck, 2001).

Bauer, Yehuda, 'Gypsies', in Yisrael Gutman and Michael Berenbaum, eds, Anatomy of the Auschwitz Death Camp (Bloomington, IN: Indiana University Press, 1994), pp. 441–55.

Becker, Felicitas, and Jigal Beez, eds, Der Maji-Maji-Krieg in Deutsch-Ostafrika 1905–1907 (Berlin: Ch. Links, 2005).

Beddies, Thomas, 'Die Einbeziehung von Minderjährigen in die nationalsozialistischen Medizinverbrechen – dargestellt am Beispiel der brandenburgischen Landesanstalt Görden', Praxis der Kinderpsychologie und Kinderpsychiatrie, vol. 58, no. 7 (2009), pp. 518–29.

Beer, Mathias, 'Die Entwicklung der Gaswagen beim Mord an den Juden', Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, vol. 35, no. 3 (July 1987), pp. 403–17.

Bender, Sara, The Jews of Białystok during World War II and the Holocaust, trans. from Hebrew by Yaffa Murciano (Waltham, MA: Brandeis University Press, 2008 [1997]).

Ben-Sasson, Havi, '"At the Present Time, Jewish Warsaw Is Like a Cemetery": Life in the Warsaw Ghetto during the Great Deportation', in Moshe Zimmermann, ed., On Germans and Jews under the Nazi Regime: Essays by Three Generations of Historians. A Festschrift in Honor of Otto Dov Kulka(Jerusalem: Magnes Press, 2006), pp. 353–83.

Benz, Wolfgang, 'Treblinka', in Wolfgang Benz and Barbara Distel, eds, Der Ort des Terrors. Geschichte der nationalsozialistischen Konzentrationslager, Band 8 (Munich: C. H. Beck, 2008), pp. 407–43.

Benz, Wolfgang and Barbara Distel, eds, Der Ort des Terrors. Geschichte der nationalsozialistischen Konzentrationslager, Band 8 (Munich: C. H. Beck, 2008).

Benz, Wolfgang and Barbara Distel, 'Einleitung', in Wolfgang Benz and Barbara Distel, eds, Der Ort des Terrors. Geschichte der nationalsozialistischen Konzentrationslager, Band 5 (Munich: C. H. Beck, 2007), pp. 9–14.

Benz, Wolfgang, Miriam Bistrovic, Claudia Curio, Barbara Distel, Franziska Jahn, Angelika Königseder, Brigitte Mihok and Verena Walter, 'Auschwitz', in Wolfgang Benz and Barbara Distel, eds, Der Ort des Terrors. Geschichte der nationalsozialistischen Konzentrationslager, Band 5 (Munich: C. H. Beck, 2007), pp. 79–173.

Benzenhöfer, Udo, 'NS-"Kindereuthanasie": "Ohne jede moralische Skrupel"', Deutsches Ärzteblatt, vol. 97, no. 42 (October 2000), pp. A2766–72.

Benzenhöfer, Udo, and Hanns Ackermann, Die Zahl der Verfahren und der Sterilisationen nach dem Gesetz zur Verhütung erbkranken Nachwuchses(Münster: Kontur, 2015).

Beorn, Waitman W., 'A Calculus of Complicity: The Wehrmacht, the Anti-Partisan War, and the Final Solution in White Russia, 1941–42', Central European History, vol. 44, no. 2 (June 2011), pp. 308–37.

Beorn, Waitman Wade, 'Bodily Conquest: Sexual Violence in the Nazi East', in Alex J. Kay and David Stahel, eds, Mass Violence in Nazi-Occupied Europe (Bloomington, IN: Indiana University Press, 2018), pp. 195–215.

Berger, Sara, Experten der Vernichtung. Das T4-Reinhardt-Netzwerk in den Lagern Belzec, Sobibor und Treblinka (Hamburg: Hamburger Edition, 2013).

Berkhoff, Karel C., 'Dina Pronicheva's Story of Surviving the Babi Yar Massacre: German, Jewish, Soviet, Russian, and Ukrainian Records', in Ray Brandon and Wendy Lower, eds, The Shoah in Ukraine: History, Testimony, Memorialization (Bloomington, IN: Indiana University Press in association with the United States Holocaust Memorial Museum, 2008), pp. 291–317.

Berkhoff, Karel C., Harvest of Despair: Life and Death in Ukraine under Nazi Rule(Cambridge, MA: Harvard University Press, 2004).

Berkhoff, Karel C., 'The "Russian" Prisoners of War in Nazi-Ruled Ukraine as Victims of Genocidal Massacre', Holocaust and Genocide Studies, vol. 15, no. 1 (spring 2001), pp. 1–32.

Berkhoff, Karel C., '"Wir sollen verhungern, damit Platz für die Deutschen geschaffen wird." Hungersnöte in den ukrainischen Städten im Zweiten Weltkrieg', in Babette Quinkert and Jörg Morré, eds, Deutsche Besatzung in der Sowjetunion 1941–1944. Vernichtungskrieg, Reaktionen, Erinnerung(Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2014), pp. 54–75.

Bevan, Robert, The Destruction of Memory: Architecture at War (London: Reaktion Books, 2006).

Beyda, Oleg, '"Rediscovering Homeland": Russian Interpreters in the Wehrmacht, 1941–1943', in Amanda Laugesen and Richard Gehrmann, eds, Communication, Interpreting and Language in Wartime: Historical and Contemporary Perspectives (Cham: Palgrave Macmillan, 2020), pp. 131–52.

Beyrau, Dietrich, Schlachtfeld der Diktatoren. Osteuropa im Schatten von Hitler und Stalin (Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2000).

Bialas, Wolfgang, 'Nationalsozialistische Ethik und Moral. Konzepte, Probleme, offene Fragen', in Wolfgang Bialas and Lothar Fritze, eds, Ideologie und Moral im Nationalsozialismus (Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2014), pp. 23–63.

Blatman, Daniel, 'The Death Marches and the Final Phase of Nazi Genocide', in Jane Caplan and Nikolaus Wachsmann, eds, Concentration Camps in Nazi Germany: The New Histories (Abingdon, Oxon: Routledge, 2010), pp. 167–85.

Blatman, Daniel, The Death Marches: The Final Phase of Nazi Genocide, trans. from Hebrew by Chaya Galai (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011).

Blood, Philip W., Hitler's Bandit Hunters: The SS and the Nazi Occupation of Europe (Washington, DC: Potomac Books, 2006).

Bloxham, Donald, 'Motivation und Umfeld. Vergleichende Anmerkungen zu den Ursachen genozidaler Täterschaft', in Martin Cüppers, Jürgen Matthäus and Andrej Angrick, eds, Naziverbrechen. Täter, Taten, Bewältigungsversuche(Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2013), pp. 62–74.

Bloxham, Donald, 'Organized Mass Murder: Structure, Participation, and Motivation in Comparative Perspective', Holocaust and Genocide Studies, vol. 22, no. 2 (autumn 2008), pp. 203–45.

Böhler, Jochen, Auftakt zum Vernichtungskrieg. Die Wehrmacht in Polen 1939(Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch, 2006).

Böhler, Jochen, '"Tragische Verstrickung" oder Auftakt zum Vernichtungskrieg? Die Wehrmacht in Polen 1939', in Klaus-Michael Mallmann and Bogdan Musial, eds, Genesis des Genozids. Polen 1939–1941 (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2004), pp. 36–56.

Böhm, Boris, and Thomas Schilter, 'Pirna-Sonnenstein. Von der Reformpsychiatrie zur Tötung psychisch Kranker und Behinderter', in Stiftung Sächsische Gedenkstätten, ed., Nationalsozialistische Euthanasieverbrechen. Beiträge zur Aufarbeitung ihrer Geschichte in Sachsen (Dresden: Michel Sandstein Verlag, 2004), pp. 30–66.

Borodziej, Włodzimierz, 'Der Warschauer Aufstand', in Bernhard Chiari, ed., Die polnische Heimatarmee. Geschichte und Mythos der Armia Krajowa seit dem Zweiten Weltkrieg (Munich: Oldenbourg, 2003), pp. 217–53.

Borodziej, Włodzimierz, The Warsaw Uprising of 1944, trans. from German by Barbara Harshav (Madison, WI: University of Wisconsin Press, 2006).

Brandon, Ray, 'The First Wave', unpublished manuscript, 2009.

Browning, Christopher R., Ordinary Men: Reserve Police Battalion 101 and the Final Solution in Poland, exp. edn (London: Penguin, 1998 [1992]).

Browning, Christopher R., 'The Nazi Empire', in Donald Bloxham and A. Dirk Moses, eds, The Oxford Handbook of Genocide Studies (Oxford: Oxford University Press, 2010), pp. 407–25.

Browning, Christopher R., with contributions by Jürgen Matthäus, The Origins of the Final Solution: The Evolution of Nazi Jewish Policy, September 1939–March 1942 (London: William Heinemann, 2004).

Buggeln, Marc, and Michael Wildt, 'Arbeit im Nationalsozialismus (Einleitung)', in Marc Buggeln and Michael Wildt, eds, Arbeit im Nationalsozialismus (Munich: DeGruyter/Oldenbourg, 2014), pp. ix–xxxvii.

Burkhardt, Anika, Das NS-Euthanasie-Unrecht vor den Schranken der Justiz: Eine strafrechtliche Analyse (Tübingen: Mohr Siebeck, 2015).

Burleigh, Michael, Death and Deliverance: 'Euthanasia' in Germany, c. 1900–1945 (Cambridge: Cambridge University Press, 1994).

Burleigh, Michael, 'Psychiatry, German Society and the Nazi "Euthanasia" Programme', in Omer Bartov, ed., The Holocaust: Origins, Implementation, Aftermath (London/New York: Routledge, 2000), pp. 43–62.

Burrin, Philippe, Nazi Anti-Semitism: From Prejudice to the Holocaust, trans. from French by Janet Lloyd (New York/London: The New Press, 2005 [2000/2004]).

Buser, Verena, Überleben von Kindern und Jugendlichen in den Konzentrationslagern Sachsenhausen, Auschwitz und Bergen-Belsen (Berlin: Metropol, 2011).

Butterly, John R., and Jack Shepherd, Hunger: The Biology and Politics of Starvation (Lebanon, NH: University Press of New England, 2010).

Caplan, Jane, and Nikolaus Wachsmann, eds, Concentration Camps in Nazi Germany: The New Histories (Abingdon, Oxon: Routledge, 2010).

Clark, Janine Natalya, 'Genocide, War Crimes and the Conflict in Bosnia: Understanding the Perpetrators', Journal of Genocide Research, vol. 11, no. 4 (2009), pp. 421–45.

Collingham, Lizzie, The Taste of War: World War Two and the Battle for Food (London: Allen Lane, 2011).

Conroy, Melvyn, Nazi Eugenics: Precursors, Policy, Aftermath (Stuttgart: ibidem, 2017).

Cüppers, Martin, Wegbereiter der Shoah. Die Waffen-SS, der Kommandostab Reichsführer-SS und die Judenvernichtung 1939–1945 (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2005).

Cüppers, Martin, Jürgen Matthäus and Andrej Angrick, eds, Naziverbrechen. Täter, Taten, Bewältigungsversuche (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2013).

Curilla, Wolfgang, Die deutsche Ordnungspolizei und der Holocaust im Baltikum und in Weißrussland 1941–1944 (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2006).

Czech, Danuta, 'Kalendarium der wichtigsten Ereignisse aus der Geschichte des KL Auschwitz', in Danuta Czech, Aleksander Lasik, Stanisław Kłodziński and Andrzej Strzelecki, eds, Auschwitz 1940–1945. Studien zur Geschichte des Konzentrations– und Vernichtungslagers Auschwitz, Band V: Epilog, trans. from Polish by Jochen August (Oświęcim: Verlag des Staatlichen Museums Auschwitz-Birkenau, 1999), pp. 109–240.

Davies, Norman, Rising '44: The Battle for Warsaw (London: Macmillan, 2003).

Desbois, Patrick, The Holocaust by Bullets: A Priest's Journey to Uncover the Truth behind the Murder of 1.5 Million Jews, trans. from French by Catherine Spencer (New York: Palgrave Macmillan, 2008).

Dieckmann, Christoph, 'Bilanz der Massenvernichtungs-Maschinerie der Nazis', paper presented at the Bundeszentrale für politische Bildung, Bonn, 21 January 2019.

Dieckmann, Christoph, 'Das Scheitern des Hungerplans und die Praxis der selektiven Hungerpolitik im deutschen Krieg gegen die Sowjetunion', in Christoph Dieckmann and Babette Quinkert, eds, Kriegführung und Hunger 1939–1945. Zum Verhältnis von militärischen, wirtschaftlichen und politischen Interessen (Göttingen: Wallstein, 2015), pp. 88–122.

Dieckmann, Christoph, Deutsche Besatzungspolitik in Litauen 1941–1944, 2 vols (Göttingen: Wallstein, 2011).

Dieckmann, Christoph, Babette Quinkert and Tatjana Tönsmeyer, eds, Kooperation und Verbrechen. Formen der 'Kollaboration' im östlichen Europa 1939–1945 (Göttingen: Wallstein, 2003).

Dieckmann, Christoph, and Babette Quinkert, eds, Kriegführung und Hunger 1939–1945. Zum Verhältnis von militärischen, wirtschaftlichen und politischen Interessen (Göttingen: Wallstein, 2015).

Diner, Dan, 'Rationalisierung und Methode. Zu einem neuen Erklärungsversuch der "Endlösung"', Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, vol. 40, no. 3 (July 1992), pp. 359–82.

Distel, Barbara, 'Sobibór', in Wolfgang Benz and Barbara Distel, eds, Der Ort des Terrors. Geschichte der nationalsozialistischen Konzentrationslager, Band 8(Munich: C. H. Beck, 2008), pp. 375–404.

Duffy, Christopher, Red Storm on the Reich: The Soviet March on Germany, 1945 (New York: Athenium, 1991).

Engelking, Barbara, and Jacek Leociak, The Warsaw Ghetto: A Guide to the Perished City, trans. from Polish by Emma Harris (New Haven, CT: Yale University Press, 2009 [2001]).

Engwall, Kristina, 'Starved to Death? Nutrition in Asylums during the World Wars', Scandinavian Journal of Disability Research, vol. 7, no. 1 (2005), pp. 2–22.

Epstein, Barbara, The Minsk Ghetto, 1941–1943: Jewish Resistance and Soviet Internationalism (Berkeley/Los Angeles/London: University of California Press, 2008).

Epstein, Catherine, Model Nazi: Arthur Greiser and the Occupation of Western Poland (Oxford: Oxford University Press, 2010).

Evans, Richard J., 'Wie einzigartig war die Ermordung der Juden durch die Nationalsozialisten?', in Günter Morsch and Bertrand Perz, eds, Neue Studien zu nationalsozialistischen Massentötungen durch Giftgas. Historische Bedeutung, technische Entwicklung, revisionistische Leugnung (Berlin: Metropol, 2011), pp. 1–10.

Fairweather, Jack, The Volunteer: The True Story of the Resistance Hero Who Infiltrated Auschwitz (London: WH Allen, 2019).

Fatran, Gila, 'Die Deportation der Juden aus der Slowakei 1944–1945', Bohemia: Zeitschrift für Geschichte und Kultur der böhmischen Länder, vol. 37, no. 1 (1996), pp. 98–119.

Faulkner Rossi, Lauren, Wehrmacht Priests: Catholicism and the Nazi War of Annihilation (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015).

Faulstich, Heinz, Hungersterben in der Psychiatrie 1914–1949: Mit einer Topographie der NS-Psychiatrie (Freiburg im Breisgau: Lambertus, 1998).

Fings, Karola, 'A "Wannsee Conference" on the Extermination of the Gypsies? New Research Findings Regarding 15 January 1943 and the Auschwitz Decree', Dapim: Studies on the Holocaust, vol. 27, no. 3 (2013), pp. 174–94.

Fings, Karola, 'Der Völkermord an den Sinti und Roma im Deutschen Reich. Lokale Initiative und nationalsozialistische Rassenpolitik', Einsicht. Bulletin des Fritz Bauer Instituts, vol. 11 (2019), pp. 6–15.

Fisher, Gaëlle, and Caroline Mezger, eds, The Holocaust in the Borderlands: Interethnic Relations and the Dynamics of Violence in Occupied Eastern Europe (Göttingen: Wallstein, 2019).

Fontaine, Thomas, 'Chronologie: Répression et persécution en France occupée 1940–1944', Violence de masse et Résistance – Réseau de recherche, 7 December 2009.

Förster, Jürgen, Die Wehrmacht im NS-Staat. Eine strukturgeschichtliche Analyse (Munich: Oldenbourg, 2009).

Friedlander, Henry, The Origins of Nazi Genocide: From Euthanasia to the Final Solution (Chapel Hill, NC/London: University of North Carolina Press, 1995).

Friedländer, Saul, 'On the Possibility of the Holocaust: An Approach to a Historical Synthesis', in Yehuda Bauer and Nathan Rotenstreich, eds, The Holocaust as Historical Experience: Essays and a Discussion (New York: Holmes & Meier, 1981), pp. 1–21.

Friedländer, Saul, The Years of Extermination: Nazi Germany and the Jews, 1939–1945 (New York: HarperCollins, 2007).

Friedman, Alexander, and Rainer Hudeman, eds, Diskriminiert – vernichtet – vergessen. Behinderte in der Sowjetunion, unter nationalsozialistischer Besatzung und im Ostblock 1917–1991 (Stuttgart: Franz Steiner, 2016).

Fritzsche, Peter, 'Babi Yar, but Not Auschwitz: What Did Germans Know about the Final Solution?', in Susanna Schrafstetter and Alan E. Steinweis, eds, The Germans and the Holocaust: Popular Responses to the Persecution and Murder of the Jews (New York/Oxford: Berghahn Books, 2016), pp. 85–104.

Fritzsche, Peter, Life and Death in the Third Reich (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2008).

'Früherer Dekan war "Mittäter" beim NS-Massenmord', Westfälische Nachrichten, 28 December 2011.

Fuchs, Petra, Maike Rotzoll, Paul Richter, Annette Hinz-Wessels and Gerrit Hohendorf, 'Minderjährige als Opfer der Krankenmordaktion "T4"', in Thomas Beddies and Kristina Hübener, eds, Kinder in der NS-Psychiatrie (Berlin: be.bra, 2004), pp. 55–70.

Gallagher, Adrian, Genocide and its Threat to Contemporary International Order (Houndmills: Palgrave Macmillan, 2013).

Ganzenmüller, Jörg, Das belagerte Leningrad, 1941 bis 1944. Die Stadt in den Strategien von Angreifern und Verteidigern (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2005).

Ganzenmüller, Jörg, 'Hungerpolitik als Problemlösungsstrategie. Der Entscheidungsprozess zur Blockade Leningrads und zur Vernichtung seiner Zivilbevölkerung', in Babette Quinkert and Jörg Morré, eds, Deutsche Besatzung in der Sowjetunion 1941–1944. Vernichtungskrieg, Reaktionen, Erinnerung (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2014), pp. 34–53.

Gawin, Magdalena, '"Flurbereinigung". Der Zusammenhang zwischen der Vernichtung der polnischen Intelligenz und der nationalsozialistischen Rassenhygiene', in Piotr Madajczyk and Paweł Popieliński, eds, Social Engineering. Zwischen totalitärer Utopie und 'Piecemeal-Pragmatismus' (Warsaw: Instytut Studiów Politycznych PAN, 2014), pp. 118–40.

Gentile, Carlo, Wehrmacht und Waffen-SS im Partisanenkrieg: Italien 1943–1945 (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2012).

Gerlach, Christian, 'Die Ausweitung der deutschen Massenmorde in den besetzten sowjetischen Gebieten im Herbst 1941. Überlegungen zur Vernichtungspolitik gegen Juden und sowjetische Kriegsgefangene', in Christian Gerlach, Krieg, Ernährung, Völkermord. Deutsche Vernichtungspolitik im Zweiten Weltkrieg, rev. edn (Zurich/Munich: Pendo, 2001 [1998]), pp. 11–78.

Gerlach, Christian, 'Die Wannsee-Konferenz, das Schicksal der deutschen Juden und Hitlers politische Grundsatzentscheidung, alle Juden Europas zu ermorden', WerkstattGeschichte, vol. 18 (1997), pp. 7–44.

Gerlach, Christian, 'Die Wannsee-Konferenz, das Schicksal der deutschen Juden und Hitlers politische Grundsatzentscheidung, alle Juden Europas zu ermorden', in Christian Gerlach, Krieg, Ernährung, Völkermord. Deutsche Vernichtungspolitik im Zweiten Weltkrieg, rev. edn (Zurich/Munich: Pendo, 2001 [1998]), pp. 79–152.

Gerlach, Christian, Extremely Violent Societies: Mass Violence in the Twentieth-Century World (Cambridge: Cambridge University Press, 2010).

Gerlach, Christian, Kalkulierte Morde. Die deutsche Wirtschafts– und Vernichtungspolitik in Weißrußland 1941 bis 1944 (Hamburg: Hamburger Edition, 1999).

Gerlach, Christian, 'Militärische "Versorgungszwänge", Besatzungspolitik und Massenverbrechen: Die Rolle des Generalquartiermeisters des Heeres und seiner Dienststellen im Krieg gegen die Sowjetunion', in Norbert Frei, Sybille Steinbacher and Bernd C. Wagner, eds, Ausbeutung, Vernichtung, Öffentlichkeit: Neue Studien zur nationalsozialistischen Lagerpolitik (Munich: K. G. Saur, 2000), pp. 175–208.

Gerlach, Christian, The Extermination of the European Jews (Cambridge: Cambridge University Press, 2016).

Gerlach, Christian, and Götz Aly, Das letzte Kapitel. Realpolitik, Ideologie und der Mord an den ungarischen Juden 1944/1945 (Stuttgart/Munich: Deutsche Verlags-Anstalt, 2002).

Gerlach, Christian, and Nicolas Werth, 'State Violence – Violent Societies', in Michael Geyer and Sheila Fitzpatrick, eds, Beyond Totalitarianism: Stalinism and Nazism Compared (Cambridge: Cambridge University Press, 2009), pp. 133–79.

Gerwarth, Robert, November 1918: The German Revolution (Oxford: Oxford University Press, 2020).

Gerwarth, Robert, The Vanquished: Why the First World War Failed to End, 1917–1923 (London: Allen Lane, 2016).

Gerwarth, Robert, and Stephan Malinowski, 'Der Holocaust als "kolonialer Genozid"? Europäische Kolonialgewalt und nationalsozialistischer Vernichtungskrieg', Geschichte und Gesellschaft, vol. 33 (2007), pp. 439–66.

Gosewinkel, Dieter, 'Citizenship in Germany and France at the Turn of the Twentieth Century: Some New Observations on an Old Comparison', in Geoff Ely and Jan Palmowski, eds, Citizenship and National Identity in Twentieth-Century Germany (Stanford, CA: Stanford University Press, 2008), pp. 27–39.

Greif, Gideon, We Wept without Tears: Testimonies of the Jewish Sonderkommando from Auschwitz (New Haven, CT/London: Yale University Press, 2005).

Griech-Polelle, Beth A., Bishop von Galen: German Catholicism and National Socialism (New Haven, CT/London: Yale University Press, 2002).

Grode, Walter, Die 'Sonderbehandlung 14f 13' in den Konzentrationslagern des Dritten Reiches. Ein Beitrag zur Dynamik faschistischer Vernichtungspolitik (Frankfurt am Main: Peter Lang, 1987).

Gross, Raphael, Anständig geblieben. Nationalsozialistische Moral (Frankfurt am Main: S. Fischer, 2010).

Gruner, Wolf, 'Von der Kollektivausweisung zur Deportation der Juden aus Deutschland (1938–1945). Neue Perspektiven und Dokumente', in Birthe Kundrus and Beate Meyer, eds, Die Deportation der Juden aus Deutschland. Pläne – Praxis – Reaktionen 1938–1945 (Göttingen: Wallstein, 2004), pp. 21–62.

Grzebyk, Patrycja, 'Hidden in the Glare of the Nuremberg Trial: Impunity for the Wola Massacre as the Greatest Debacle of Post-War Trials', MPI Luxembourg Working Paper Series, no. 7 (2019), pp. 1–16.

Gumkowski, Janusz, and Kazimierz Leszczynski, Poland under Nazi Occupation, trans. from Polish by Edward Rothert (Warsaw: Polonia, 1961).

Gutman, Yisrael, The Jews of Warsaw, 1939–1943: Ghetto, Underground, Revolt, trans. from Hebrew by Ina Friedman (Bloomington, IN: Indiana University Press, 1982).

Gutman, Yisrael, and Michael Berenbaum, eds, Anatomy of the Auschwitz Death Camp (Bloomington, IN: Indiana University Press, 1994).

Hanson, Johanna K. M., The Civilian Population and the Warsaw Uprising of 1944 (Cambridge: Cambridge University Press, 1982).

Harrison, Mark, 'Counting the Soviet Union's War Dead: Still 26–27 Million', Europe-Asia Studies, vol. 71, no. 6 (2019), pp. 1036–47.

Hartmann, Christian, Wehrmacht im Ostkrieg. Front und militärisches Hinterland 1941/42 (Munich: Oldenbourg, 2009).

Hartmann, Christian, and Sergej Slutsch, 'Franz Halder und die Kriegsvorbereitungen im Frühjahr 1939. Eine Ansprache des Generalstabschefs des Heeres', Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, vol. 45, no. 3 (July 1997), pp. 467–95.

Hasenclever, Jörn, Wehrmacht und Besatzungspolitik. Die Befehlshaber der rückwärtigen Heeresgebiete 1941–1943 (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2010).

Henry, Patrick, ed., Jewish Resistance against the Nazis (Washington, DC: Catholic University of America Press, 2014).

Herf, Jeffrey, The Jewish Enemy: Nazi Propaganda during World War II and the Holocaust (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006).

Hilberg, Raul, The Destruction of the European Jews, 3rd edn, vol. III (New Haven, CT/London: Yale University Press, 2003).

Hintjens, Helen M., 'Explaining the 1994 Genocide in Rwanda', The Journal of Modern African Studies, vol. 37, no. 2 (1999), pp. 241–86.

Hinz-Wessels, Annette, 'Antisemitismus und Krankenmord. Zum Umgang mit jüdischen Anstaltspatienten im Nationalsozialismus', Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, vol. 61, no. 1 (January 2013), pp. 65–92.

Hionidou, Violetta, Famine and Death in Occupied Greece, 1941–1944 (Cambridge: Cambridge University Press, 2006).

Hoffmann, Ute, and Dietmar Schulze '… wird heute in eine andere Anstalt verlegt'. Nationalsozialistische Zwangssterilisation und 'Euthanasie' in der Landes-Heil– und Pflegeanstalt Bernburg – eine Dokumentation (Dessau: Regierungspräsidium Dessau, 1997).

Holler, Martin, 'Deadly Odyssey: East Prussian Sinti in Białystok, Brest-Litovsk, and Auschwitz-Birkenau', in Alex J. Kay and David Stahel, eds, Mass Violence in Nazi-Occupied Europe (Bloomington, IN: Indiana University Press, 2018), pp. 94–120.

Holler, Martin, Der nationalsozialistische Völkermord an den Roma in der besetzten Sowjetunion (1941–1944) (Heidelberg: Dokumentations– und Kulturzentrum Deutscher Sinti und Roma, 2009).

Holler, Martin, 'Extending the Genocidal Program: Did Otto Ohlendorf Initiate the Systematic Extermination of Soviet "Gypsies"?', in Alex J. Kay, Jeff Rutherford and David Stahel, eds, Nazi Policy on the Eastern Front, 1941: Total War, Genocide, and Radicalization (Rochester, NY: University of Rochester Press, 2012), pp. 267–88.

Holler, Martin, 'The Nazi Persecution of Roma in Northwestern Russia: The Operational Area of the Army Group North, 1941–1944', in Anton Weiss-Wendt, ed., The Nazi Genocide of the Roma: Reassessment and Commemoration (New York/Oxford: Berghahn Books, 2013), pp. 153–80.

Horne, John, and Alan Kramer, German Atrocities 1914: A History of Denial (New Haven, CT/London: Yale University Press, 2001).

Hull, Isabel V., Absolute Destruction: Military Culture and the Practices of War in Imperial Germany (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2005).

Hürter, Johannes, 'Die Wehrmacht vor Leningrad: Krieg und Besatzungspolitik der 18. Armee im Herbst und Winter 1941/42', Vierteljahrshefte fur Zeitgeschichte, vol. 49, no. 3 (July 2001), pp. 377–440.

Hürter, Johannes, 'Hitler's Generals in the East and the Holocaust', in Alex J. Kay and David Stahel, eds, Mass Violence in Nazi-Occupied Europe (Bloomington, IN: Indiana University Press, 2018), pp. 17–40.

Hürter, Johannes, Hitlers Heerführer: Die deutschen Oberbefehlshaber im Krieg gegen die Sowjetunion, 1941/42 (Munich: Oldenbourg, 2006).

Ingrao, Christian, Les chasseurs noirs: La brigade Dirlewanger (n. pl. [Paris]: Perrin, 2006).

Institute of National Remembrance, The Destruction of the Polish Elite: Operation AB – Katyn (Warsaw: Instytut Pamięci Narodowej, 2009).

Jacobsen, Hans-Adolf, 'Kommissarbefehl und Massenexekutionen sowjetischer Kriegsgefangener', in Martin Broszat, Hans-Adolf Jacobsen and Helmut Krausnick, Anatomie des SS-Staates, Band 2: Konzentrationslager, Kommissarbefehl, Judenverfolgung (Olten/Freiburg im Breisgau: Walter-Verlag, 1965), pp. 161–279.

Jahn, Peter, '27 Millionen', Die Zeit, 14 June 2007, p. 90.

Jankowski, Stanislaw, 'Warsaw: Destruction, Secret Town Planning, 1939–44, and Postwar Reconstruction', in Jeffry M. Diefendorf, ed., Rebuilding Europe's Bombed Cities (Houndmills: Palgrave Macmillan, 1990), pp. 77–93.

Jansen, Christian, and Arno Weckbecker, Der 'Volksdeutsche Selbstschutz' in Polen 1939/40 (Munich: Oldenbourg, 1992).

Jaroszewski, Zdzisław, ed., Zagłada chorych psychicznie w Polsce 1939–1945(Warsaw: Wydawnictwo Naukowe PWN, 1993).

Joeden-Forgey, Elisa von, 'Gender and Genocide', in Donald Bloxham and A. Dirk Moses, eds, The Oxford Handbook of Genocide Studies (Oxford: Oxford University Press, 2010), pp. 61–80.

Johnson, Ian, 'Who Killed More? Hitler, Stalin, or Mao?', The New York Review of Books, 5 February 2018.

Karch, Brendan, Nation and Loyalty in a German-Polish Borderland: Upper Silesia, 1848–1960 (Cambridge/New York: Cambridge University Press, 2018).

Karny, Miroslav, 'The Vrba and Wetzler Report', in Yisrael Gutman and Michael Berenbaum, eds, Anatomy of the Auschwitz Death Camp (Bloomington, IN: Indiana University Press, 1994), pp. 553–68.

Katzur, Julia, 'Die "Kinderfachabteilung" in der Heil– und Pflegeanstalt Eglfing-Haar und die nationalsozialistische "Kindereuthanasie" zwischen 1940–1945', unpublished doctoral thesis, Technische Universität München, 2017.

Kay, Alex J., Exploitation, Resettlement, Mass Murder: Political and Economic Planning for German Occupation Policy in the Soviet Union, 1940–1941 (New York/Oxford: Berghahn Books, 2006).

Kay, Alex J., 'German Economic Plans for the Occupied Soviet Union and their Implementation, 1941–1944', in Timothy Snyder and Ray Brandon, eds, Stalin and Europe: Imitation and Domination, 1928–1953 (Oxford/New York: Oxford University Press, 2014), pp. 163–89.

Kay, Alex J., 'Germany's Staatssekretäre, Mass Starvation and the Meeting of 2 May 1941', Journal of Contemporary History, vol. 41, no. 4 (October 2006), pp. 685–700.

Kay, Alex J., The Making of an SS Killer: The Life of Colonel Alfred Filbert, 1905–1990 (Cambridge: Cambridge University Press, 2016).

Kay, Alex J., '"The Purpose of the Russian Campaign Is the Decimation of the Slavic Population by Thirty Million": The Radicalization of German Food Policy in Early 1941', in Alex J. Kay, Jeff Rutherford and David Stahel, eds, Nazi Policy on the Eastern Front, 1941: Total War, Genocide, and Radicalization (Rochester, NY: University of Rochester Press, 2012), pp. 101–29.

Kay, Alex J., 'Transition to Genocide, July 1941: Einsatzkommando 9 and the Annihilation of Soviet Jewry', Holocaust and Genocide Studies, vol. 27, no. 3 (winter 2013), pp. 411–42.

Kay, Alex J., and David Stahel, 'Crimes of the Wehrmacht: A Re-evaluation', Journal of Perpetrator Research, vol. 3, no. 1 (2020), pp. 95–127.

Kay, Alex J., Jeff Rutherford and David Stahel, eds, Nazi Policy on the Eastern Front, 1941: Total War, Genocide, and Radicalization (Rochester, NY: University of Rochester Press, 2012).

Kay, Alex J., and David Stahel, eds, Mass Violence in Nazi-Occupied Europe (Bloomington, IN: Indiana University Press, 2018).

Keller, Rolf, 'Arbeitseinsatz und Hungerpolitik. Sowjetische Kriegsgefangene im Deutschen Reich 1941/42', in Christoph Dieckmann and Babette Quinkert, eds, Kriegführung und Hunger 1939–1945. Zum Verhältnis von militärischen, wirtschaftlichen und politischen Interessen (Göttingen: Wallstein, 2015), pp. 123–54.

Keller, Rolf, Sowjetische Kriegsgefangene im Deutschen Reich 1941/42. Behandlung und Arbeitseinsatz zwischen Vernichtungspolitik und kriegswirtschaftlichen Zwängen (Göttingen: Wallstein, 2011).

Keller, Sven, Volksgemeinschaft am Ende. Gesellschaft und Gewalt 1944/45 (Munich: Oldenbourg, 2013).

Keller, Sven, 'Volksgemeinschaft and Violence: Some Reflections on Interdependencies', in Bernhard Gotto and Martina Steber, eds, Visions of Community in Nazi Germany: Social Engineering and Private Lives (Oxford: Oxford University Press, 2014), pp. 226–39.

Kenrick, Donald, and Grattan Puxon, Gypsies under the Swastika (Hatfield: University of Hertfordshire Press, 2009).

Kershaw, Ian, Fateful Choices: Ten Decisions That Changed the World, 1940–1941 (London: Allen Lane, 2007).

Kershaw, Ian, Hitler 1936–1945: Nemesis (London: Allen Lane, 2000).

Kershaw, Ian, '"Working Towards the Führer." Reflections on the Nature of the Hitler Dictatorship', Contemporary European History, vol. 2, no. 2 (July 1993), pp. 103–18.

Kipp, Michaela, 'The Holocaust in the Letters of German Soldiers on the Eastern Front (1939–44)', Journal of Genocide Research, vol. 9, no. 4 (2007), pp. 601–15.

Klee, Ernst, 'Euthanasie' im NS-Staat. Die 'Vernichtung lebensunwerten Lebens' (Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch, 1985).

Klein, Peter, 'Kulmhof/Chełmno', in Wolfgang Benz and Barbara Distel, eds, Der Ort des Terrors. Geschichte der nationalsozialistischen Konzentrationslager, Band 8 (Munich: C. H. Beck, 2008), pp. 301–28.

Kochanski, Halik, The Eagle Unbowed: Poland and the Poles in the Second World War (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012).

Koonz, Claudia, The Nazi Conscience (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003).

Korb, Alexander, Im Schatten des Weltkriegs. Massengewalt der Ustaša gegen Serben, Juden und Roma in Kroatien, 1941–1945 (Hamburg: Hamburger Edition, 2013).

Kossert, Andreas, 'Endlösung on the «Amber Shore»: The Massacre in January 1945 on the Baltic Seashore – A Repressed Chapter of East Prussian History', Leo Baeck Institute Yearbook, vol. 49 (2004), pp. 3–21.

Kovalev, Boris N., 'Vernichtung von psychisch kranken und behinderten Menschen unter der deutschen Okkupation im Nordwesten Russlands', in Alexander Friedman and Rainer Hudeman, eds, Diskriminiert – vernichtet – vergessen. Behinderte in der Sowjetunion, unter nationalsozialistischer Besatzung und im Ostblock 1917–1991 (Stuttgart: Franz Steiner, 2016), pp. 373–84.

Kranz, Tomasz, 'Lublin-Majdanek – Stammlager', in Wolfgang Benz and Barbara Distel, eds, Der Ort des Terrors. Geschichte der nationalsozialistischen Konzentrationslager, Band 7 (Munich: C. H. Beck, 2008), pp. 33–84.

Krausnick, Helmut, 'Die Einsatzgruppen vom Anschluß Österreichs bis zum Feldzug gegen die Sowjetunion. Entwicklung und Verhältnis zur Wehrmacht', in Helmut Krausnick and Hans-Heinrich Wilhelm, Die Truppe des Weltanschauungskrieges. Die Einsatzgruppen der Sicherheitspolizei und des SD 1938–1942 (Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1981), pp. 11–278.

Kubica, Helena, 'Children and Adolescents in Auschwitz', in Tadeusz Iwaszko, Helena Kubica, Franciszek Piper, Irena Strzelecka and Andrzej Strzelecki, eds, Auschwitz, 1940–1945: Central Issues in the History of the Camp, Vol. 2: The Prisoners – Their Life and Work, trans. from Polish by William Brand (Oświęcim: Auschwitz-Birkenau State Museum, 2000), pp. 201–90.

Kühl, Stefan, Ganz normale Organisationen. Zur Soziologie des Holocaust (Berlin: Suhrkamp, 2014).

Kühne, Thomas, Belonging and Genocide: Hitler's Community, 1918–1945 (New Haven, CT/London: Yale University Press, 2010).

Kühne, Thomas, The Rise and Fall of Comradeship: Hitler's Soldiers, Male Bonding and Mass Violence in the Twentieth Century (Cambridge: Cambridge University Press, 2017).

Kunz, Norbert, 'Das Beispiel Charkow: Eine Stadtbevölkerung als Opfer der deutschen Hungerstrategie 1941/42', in Christian Hartmann, Johannes Hürter and Ulrike Jureit, eds, Verbrechen der Wehrmacht: Bilanz einer Debatte(Munich: C. H. Beck, 2005), pp. 136–44.

Kuwałek, Robert, 'Bełżec', in Wolfgang Benz and Barbara Distel, eds, Der Ort des Terrors. Geschichte der nationalsozialistischen Konzentrationslager, Band 8 (Munich: C. H. Beck, 2008), pp. 331–71.

Kuwałek, Robert, Das Vernichtungslager Bełżec (Berlin: Metropol, 2013).

Kwiet, Konrad, 'Rassenpolitik und Völkermord', in Wolfgang Benz, Hermann Graml and Hermann Weiß, eds, Enzyklopädie des Nationalsozialismus (Munich: dtv, 2001 [1997]), pp. 50–65.

Langbein, Hermann, Menschen in Auschwitz (Frankfurt am Main: Ullstein, 1980).

Langbein, Hermann, People in Auschwitz, trans. from German by Harry Zohn (Chapel Hill, NC/London: University of North Carolina Press, 2004).

Latysheva, Viktoria, Alexander Friedman and Alexander Pesetsky, 'Die Wehrmacht, die deutsche Zivilverwaltung und die Ermordung geistig behinderter Kinder in Čėrven' (Gebiet Minsk) im Mai 1942', in Alexander Friedman and Rainer Hudeman, eds, Diskriminiert – vernichtet – vergessen. Behinderte in der Sowjetunion, unter nationalsozialistischer Besatzung und im Ostblock 1917–1991 (Stuttgart: Franz Steiner, 2016), pp. 453–7.

Lehnstaedt, Stephan, Der Kern des Holocaust. Bełżec, Sobibór, Treblinka und die Aktion Reinhardt (Munich: C. H. Beck, 2017).

Lehnstaedt, Stephan, 'The Minsk Experience: German Occupiers and Everyday Life in the Capital of Belarus', in Alex J. Kay, Jeff Rutherford and David Stahel, eds, Nazi Policy on the Eastern Front, 1941: Total War, Genocide, and Radicalization (Rochester, NY: University of Rochester Press, 2012), pp. 240–66.

Levene, Mark, Genocide in the Age of the Nation-State, Volume I: The Meaning of Genocide (London/New York: I. B. Tauris, 2005).

Lewy, Guenter, Perpetrators: The World of the Holocaust Killers (New York: Oxford University Press, 2017).

Lewy, Guenter, The Nazi Persecution of the Gypsies (Oxford/New York: Oxford University Press, 2000).

Ley, Astrid, 'Die "Aktion 14f 13" in den Konzentrationslagern', in Günter Morsch and Bertrand Perz, eds, Neue Studien zu nationalsozialistischen Massentötungen durch Giftgas. Historische Bedeutung, technische Entwicklung, revisionistische Leugnung (Berlin: Metropol, 2011), pp. 231–43.

Lieb, Peter, Konventioneller Krieg oder NS-Weltanschauungskrieg? Kriegführung und Partisanenbekämpfung in Frankreich 1943/44 (Munich: Oldenbourg, 2007).

Lieb, Peter, 'Täter aus Überzeugung? Oberst Carl von Andrian und die Judenmorde der 707. Infanteriedivision 1941/42', Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, vol. 50, no. 4 (October 2002), pp. 523–57.

Lilienthal, Georg, 'Der Gasmord in Hadamar', in Günter Morsch and Bertrand Perz, eds, Neue Studien zu nationalsozialistischen Massentötungen durch Giftgas. Historische Bedeutung, technische Entwicklung, revisionistische Leugnung (Berlin: Metropol, 2011), pp. 140–50.

Lilienthal, Georg, 'NS-"Euthanasie"-Mordopfer und Wege des Gedenkens', in Sybille Quack, ed., Dimensionen der Verfolgung. Opfer und Opfergruppen im Nationalsozialismus (Munich: Deutsche Verlags-Anstalt, 2003), pp. 251–77.

Longerich, Peter, Der ungeschriebene Befehl. Hitler und der Weg zur 'Endlösung' (Munich: Piper, 2001).

Longerich, Peter, Heinrich Himmler, trans. from German by Jeremy Noakes and Lesley Sharpe (Oxford: Oxford University Press, 2012 [2008]).

Longerich, Peter, Holocaust: The Nazi Persecution and Murder of the Jews (Oxford: Oxford University Press, 2010).

Lopukhovsky, Lev, and Boris Kavalerchik, The Price of Victory: The Red Army's Casualties in the Great Patriotic War, trans. from Russian by Harold Orenstein (Barnsley: Pen & Sword, 2017).

Lower, Wendy, Hitler's Furies: German Women in the Nazi Killing Fields (Boston, MA: Houghton Mifflin Harcourt, 2013).

Luchterhandt, Martin, Der Weg nach Birkenau. Entstehung und Verlauf der nationalsozialistischen Verfolgung der 'Zigeuner' (Lübeck: Schmidt-Römhild, 2000).

Macadam, Heather Dune, The Nine Hundred: The Extraordinary Young Women of the First Official Jewish Transport to Auschwitz (London: Hodder & Stoughton, 2020).

Mallmann, Klaus-Michael, '"Mensch, ich feiere heut' den tausendsten Genickschuß". Die Sicherheitspolizei und die Shoah in Westgalizien', in Gerhard Paul, ed., Die Täter der Shoah. Fanatische Nationalsozialisten oder ganz normale Deutsche? (Göttingen: Wallstein, 2002), pp. 109–36.

Mallmann, Klaus-Michael, 'Menschenjagd und Massenmord. Das neue Instrument der Einsatzgruppen und -kommandos 1938–1945', in Gerhard Paul and Klaus-Michael Mallmann, eds, Die Gestapo im Zweiten Weltkrieg. 'Heimatfront' und besetztes Europa (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2000), pp. 291–316.

Manoschek, Walter, 'Die Vernichtung der Juden in Serbien', in Ulrich Herbert, ed., Nationalsozialistische Vernichtungspolitik 1939–1945. Neue Forschungen und Kontroversen (Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch, 1998), pp. 209–34.

Manoschek, Walter, 'Serbien ist judenfrei'. Militärische Besatzungspolitik und Judenvernichtung in Serbien 1941/42 (Munich: Oldenbourg, 1993).

Manoschek, Walter, '"Wo der Partisan ist, ist der Jude, und wo der Jude ist, ist der Partisan". Die Wehrmacht und die Shoah', in Gerhard Paul, ed., Die Täter der Shoah. Fanatische Nationalsozialisten oder ganz normale Deutsche? (Göttingen: Wallstein, 2002), pp. 167–85.

Matthäus, Jürgen, 'Controlled Escalation: Himmler's Men in the Summer of 1941 and the Holocaust in the Occupied Soviet Territories', Holocaust and Genocide Studies, vol. 21, no. 2 (autumn 2007), pp. 218–242.

Mazower, Mark, Hitler's Empire: Nazi Rule in Occupied Europe (London: Allen Lane, 2008).

Mazower, Mark, Inside Hitler's Greece: The Experience of Occupation, 1941–44 (New Haven, CT/London: Yale University Press, 1993).

Mazur, Grzegorz, 'Die Aktion "Burza"', in Bernhard Chiari, ed., Die polnische Heimatarmee. Geschichte und Mythos der Armia Krajowa seit dem Zweiten Weltkrieg (Munich: Oldenbourg, 2003), pp. 255–74.

Mierzejewski, Alfred C., The Most Valuable Asset of the Reich: A History of the German National Railway, Volume 2: 1933–1945 (Chapel Hill, NC/London: University of North Carolina Press, 2000).

Montague, Patrick, Chełmno and the Holocaust: The History of Hitler's First Death Camp (Chapel Hill, NC/London: University of North Carolina Press, 2012).

Morsch, Günter, and Bertrand Perz, eds, Neue Studien zu nationalsozialistischen Massentötungen durch Giftgas. Historische Bedeutung, technische Entwicklung, revisionistische Leugnung (Berlin: Metropol, 2011).

Mühlhäuser, Regina, Eroberungen. Sexuelle Gewalttaten und intime Beziehungen deutscher Soldaten in der Sowjetunion, 1941–1945 (Hamburg: Hamburger Edition, 2010).

Müller, Rolf-Dieter, An der Seite der Wehrmacht. Hitlers ausländische Helfer beim 'Kreuzzug gegen den Bolschewismus' 1941–1944 (Berlin: Ch. Links, 2007).

Mulligan, Timothy P., 'Reckoning the Cost of People's War: The German Experience in the Central USSR', Russian History, vol. 9, no. 1 (1982), pp. 27–48.

Muñoz, Antonio J., The German Secret Field Police in Greece, 1941–1944 (Jefferson, NC: McFarland, 2018).

Musial, Bogdan, Deutsche Zivilverwaltung und Judenverfolgung im Generalgouvernement. Eine Fallstudie zum Distrikt Lublin 1939–1944 (Wiesbaden: Harrassowitz, 1999).

Musial, Bogdan, Sowjetische Partisanen 1941–1944. Mythos und Wirklichkeit (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2009).

Nakath, Monika, 'NS-Terror gegen Sinti und Roma in der Provinz Brandenburg. Dokumente aus dem Brandenburgischen Landeshauptarchiv (BLHA)', Brandenburgische Archive, vol. 35 (2018), pp. 46–50.

Nitschke, Asmus, Die 'Erbpolizei' im Nationalsozialismus. Zur Alltagsgeschichte der Gesundheitsämter im Dritten Reich (Opladen/Wiesbaden: Westdeutscher Verlag, 1999).

Nolte, Hans-Heinrich, 'Comparing Soviet and Nazi Mass Crimes', in Alex J. Kay and David Stahel, eds, Mass Violence in Nazi-Occupied Europe (Bloomington, IN: Indiana University Press, 2018), pp. 265–91.

Nolte, Hans-Heinrich, 'Kriegskinder: Zu den Differenzen zwischen Russland und Deutschland', Zeitgeschichte, vol. 36, no. 5 (September–October 2009), pp. 311–23.

Oldenburg, Manfred, Ideologie und militärisches Kalkül. Die Besatzungspolitik der Wehrmacht in der Sowjetunion 1942 (Cologne: Böhlau, 2004).

O'Neill, Linda, Tina Fraser, Andrew Kitchenham and Verna McDonald, 'Hidden Burdens: A Review of Intergenerational, Historical and Complex Trauma, Implications for Indigenous Families', Journal of Child & Adolescent Trauma, vol. 11, no. 2 (June 2018), pp. 173–86.

Otto, Reinhard, Wehrmacht, Gestapo und sowjetische Kriegsgefangene im deutschen Reichsgebiet 1941/42 (Munich: Oldenbourg, 1998).

Otto, Reinhard, and Rolf Keller, 'Soviet Prisoners of War in Nazi Concentration Camps: Current Knowledge and Research Desiderata', in Alex J. Kay and David Stahel, eds, Mass Violence in Nazi-Occupied Europe (Bloomington, IN: Indiana University Press, 2018), pp. 123–46.

Otto, Reinhard, and Rolf Keller, Sowjetische Kriegsgefangene im System der Konzentrationslager (Vienna: new academic press, 2019).

Otto, Reinhard, Rolf Keller and Jens Nagel, 'Sowjetische Kriegsgefangene in deutschem Gewahrsam 1941–1945. Zahlen und Dimensionen', Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, vol. 56, no. 4 (October 2008), pp. 557–602.

Paul, Gerhard, 'Lemberg '41: Bilder der Gewalt – Bilder als Gewalt – Gewalt an Bildern', in Martin Cüppers, Jürgen Matthäus and Andrej Angrick, eds, Naziverbrechen. Täter, Taten, Bewältigungsversuche (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2013), pp. 191–212.

Paul, Gerhard, 'Von Psychopathen, Technokraten des Terrors und "ganz gewöhnlichen Deutschen". Die Täter der Shoah im Spiegel der Forschung', in Gerhard Paul, ed., Die Täter der Shoah. Fanatische Nationalsozialisten oder ganz normale Deutsche? (Göttingen: Wallstein, 2002), pp. 13–90.

Paul, Gerhard, ed., Die Täter der Shoah. Fanatische Nationalsozialisten oder ganz normale Deutsche? (Göttingen: Wallstein, 2002).

Pelt, Robert Jan van, The Case for Auschwitz: Evidence from the Irving Trial (Bloomington, IN: Indiana University Press, 2002).

Pieper, Henning, Fegelein's Horsemen and Genocidal Warfare: The SS Cavalry Brigade in the Soviet Union (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2015).

Piper, Franciszek, Auschwitz 1940–1945. Studien zur Geschichte des Konzentrations– und Vernichtungslagers Auschwitz, Band III: Vernichtung, trans. from Polish by Jochen August (Oświęcim: Verlag des Staatlichen Museums Auschwitz-Birkenau, 1999).

Piper, Franciszek, 'Auschwitz II – Birkenau Main Camp', in Geoffrey P. Megargee, ed., The United States Holocaust Memorial Museum Encyclopedia of Camps and Ghettos, 1933–1945, Vol. I: Early Camps, Youth Camps, and Concentration Camps and Subcamps under the SS-Business Administration Main Office (WVHA), Part A (Bloomington, IN: Indiana University Press, 2009), pp. 209–14.

Piper, Franciszek, 'Gas Chambers and Crematoria', in Yisrael Gutman and Michael Berenbaum, eds, Anatomy of the Auschwitz Death Camp (Bloomington, IN: Indiana University Press, 1994), pp. 157–82.

Piper, Franciszek, 'The Number of Victims', in Yisrael Gutman and Michael Berenbaum, eds, Anatomy of the Auschwitz Death Camp (Bloomington, IN: Indiana University Press, 1994), pp. 61–76.

Pisarri, Milovan, The Suffering of the Roma in Serbia during the Holocaust, trans. from Serbian by Nataša Dinić (Belgrade: Forum 1for Applied History, 2014).

Pohl, Dieter, 'Die Einsatzgruppe C 1941/42', in Peter Klein, ed., Die Einsatzgruppen in der besetzten Sowjetunion 1941/42. Die Tätigkeits– und Lageberichte des Chefs der Sicherheitspolizei und des SD (Berlin: Edition Hentrich, 1997), pp. 71–87.

Pohl, Dieter, Die Herrschaft der Wehrmacht. Deutsche Militärbesatzung und einheimische Bevölkerung in der Sowjetunion 1941–1944 (Munich: Oldenbourg, 2008).

Pohl, Dieter, 'Die Wehrmacht und der Mord an den Juden in den besetzten sowjetischen Gebieten', in Wolf Kaiser, ed., Täter im Vernichtungskrieg. Der Überfall auf die Sowjetunion und der Völkermord an den Juden (Berlin: Propyläen, 2002), pp. 39–53.

Pohl, Dieter, Holocaust. Die Ursachen, das Geschehen, die Folgen (Freiburg im Breisgau: Herder, 2000).

Pohl, Dieter, 'Just How Many? On the Death Toll of Jewish Victims of Nazi Crimes', in Alfred Kokh and Pavel Polian, eds, Denial of the Denial, or The Battle of Auschwitz: The Demography and Geopolitics of the Holocaust. The View from the Twenty-First Century (Brighton, MA: Academic Studies Press, 2012), pp. 129–48.

Pohl, Dieter, Nationalsozialistische Judenverfolgung in Ostgalizien 1941–1944. Organisation und Durchführung eines staatlichen Massenverbrechens(Munich: Oldenbourg, 1997).

Pohl, Dieter, 'The Holocaust and the Concentration Camps', in Jane Caplan and Nikolaus Wachsmann, eds, Concentration Camps in Nazi Germany: The New Histories (Abingdon, Oxon: Routledge, 2010), pp. 149–66.

Pohl, Dieter, Verfolgung und Massenmord in der NS-Zeit 1933–1945, 3rd rev. edn (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2011 [2003]).

Prečan, Vilém, 'The Slovak National Uprising: The Most Dramatic Moment in the Nation's History', in Mikuláš Teich, Dušan Kováč and Martin D. Brown, eds, Slovakia in History (Cambridge: Cambridge University Press, 2011), pp. 206–28.

Press, Bernhard, The Murder of the Jews in Latvia, 1941–1945, trans. from German by Laimdota Mazzarins (Evanston, IL: Northwestern University Press, 2000 [1992]).

Pressac, Jean-Claude, with Robert-Jan van Pelt, 'The Machinery of Mass Murder at Auschwitz', in Yisrael Gutman and Michael Berenbaum, eds, Anatomy of the Auschwitz Death Camp (Bloomington, IN: Indiana University Press, 1994), pp. 183–245.

Prusin, Alexander, 'A Community of Violence: The SiPo/SD and its Role in the Nazi Terror System in Generalbezirk Kiew', Holocaust and Genocide Studies, vol. 21, no. 1 (spring 2007), pp. 1–30.

Rauh, Philipp, 'Der Krieg gegen die "nutzlosen Esser". Psychiatriepatienten als Opfer der NS-"Euthanasie"', in Christoph Dieckmann and Babette Quinkert, eds, Kriegführung und Hunger 1939–1945. Zum Verhältnis von militärischen, wirtschaftlichen und politischen Interessen (Göttingen: Wallstein, 2015), pp. 33–58.

Reid, Anna, Leningrad: Tragedy of a City under Siege, 1941–44 (London: Bloomsbury, 2011).

Richie, Alexandra, Warsaw 1944: Hitler, Himmler, and the Warsaw Uprising (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2013).

Richter, Timm C., 'Belarusian Partisans and German Reprisals', in Timothy Snyder and Ray Brandon, eds, Stalin and Europe: Imitation and Domination, 1928–1953 (Oxford/New York: Oxford University Press, 2014), pp. 207–32.

Rieß, Volker, Die Anfänge der Vernichtung 'lebensunwerten Lebens' in den Reichsgauen Danzig-Westpreußen und Wartheland 1939/40 (Frankfurt am Main: Peter Lang, 1995).

Robel, Gert, 'Sowjetunion', in Wolfgang Benz, ed., Dimension des Völkermords. Die Zahl der jüdischen Opfer des Nationalsozialismus (Munich: Oldenbourg, 1991), pp. 499–560.

Römer, Felix, Comrades: The Wehrmacht from Within, trans. from German by Alex J. Kay (Oxford: Oxford University Press, 2019).

Römer, Felix, Der Kommissarbefehl: Wehrmacht und NS-Verbrechen an der Ostfront 1941/42 (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2008).

Römer, Felix, 'Gewaltsame Geschlechterordnung. Wehrmacht und "Flintenweiber" an der Ostfront 1941/42', in Klaus Latzel, Franka Maubach and Silke Satjukow, eds, Soldatinnen. Gewalt und Geschlecht im Krieg vom Mittelalter bis heute (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2011), pp. 331–51.

Römer, Felix, 'The Wehrmacht in the War of Ideologies: The Army and Hitler's Criminal Orders on the Eastern Front', in Alex J. Kay, Jeff Rutherford and David Stahel, eds, Nazi Policy on the Eastern Front, 1941: Total War, Genocide, and Radicalization (Rochester, NY: University of Rochester Press, 2012), pp. 73–100.

Rossino, Alexander B., Hitler Strikes Poland: Blitzkrieg, Ideology, and Atrocity (Lawrence, KS: University Press of Kansas, 2003).

Rossino, Alexander B., 'Nazi Anti-Jewish Policy during the Polish Campaign: The Case of the Einsatzgruppe von Woyrsch', German Studies Review, vol. 24, no. 1 (February 2001), pp. 35–53.

Roth, Karl Heinz, '"Generalplan Ost" – "Gesamtplan Ost": Forschungsstand, Quellenprobleme, neue Ergebnisse', in Mechthild Rössler and Sabine Schleiermacher, eds, Der 'Generalplan Ost': Hauptlinien der nationalsozialistischen Planungs– und Vernichtungspolitik (Berlin: Akademie, 1993), pp. 25–95.

Rutherford, Jeff, Combat and Genocide on the Eastern Front: The German Infantry's War, 1941–1944 (Cambridge: Cambridge University Press, 2014).

Rutherford, Jeff, 'The Radicalization of German Occupation Policies: The Wirtschaftsstab Ost and the 121st Infantry Division in Pavlovsk, 1941', in Alex J. Kay, Jeff Rutherford and David Stahel, eds, Nazi Policy on the Eastern Front, 1941: Total War, Genocide, and Radicalization (Rochester, NY: University of Rochester Press, 2012), pp. 130–54.

Rutherford, Philip T., Prelude to the Final Solution: The Nazi Program for Deporting Ethnic Poles, 1939–1941 (Lawrence, KS: University Press of Kansas, 2007).

Sandner, Peter, Verwaltung des Krankenmordes. Der Bezirksverband Nassau im Nationalsozialismus (Gießen: Psychosozial-Verlag, 2003).

Schaller, Dominik J., 'From Lemkin to Clooney: The Development and State of Genocide Studies', Genocide Studies and Prevention: An International Journal, vol. 6, no. 3 (2011), pp. 245–56.

Schaller, Dominik J., and Jürgen Zimmerer, eds, The Origins of Genocide: Raphael Lemkin as a Historian of Mass Violence (Abingdon, Oxon: Routledge, 2009).

Scheck, Raffael, Hitler's African Victims: The German Army Massacres of Black French Soldiers in 1940 (New York: Cambridge University Press, 2006).

Schelvis, Jules, Sobibor: A History of a Nazi Death Camp, trans. from Dutch by Karin Dixon (London: Bloomsbury, 2014).

Schlarp, Karl-Heinz, Wirtschaft und Besatzung in Serbien, 1941–1944. Ein Beitrag zur nationalsozialistischen Wirtschaftspolitik in Südosteuropa (Wiesbaden: Franz Steiner, 1986).

Schlögel, Karl, Entscheidung in Kiew. Ukrainische Lektionen (Munich: Carl Hanser, 2015).

Schmider, Klaus, Partisanenkrieg in Jugoslawien 1941–1944 (Hamburg: Mittler, 2002).

Schmidt, Gerhard, Selektion in der Heilanstalt 1939–1945. Neuausgabe mit ergänzenden Texten, ed. Frank Schneider (Berlin/Heidelberg: Springer, 2012).

Schmidt, Ulf, Karl Brandt: The Nazi Doctor – Medicine and Power in the Third Reich (London: Hambledon Continuum, 2007).

Schmidt, Ulf, 'Reassessing the Beginning of the "Euthanasia" Programme', German History, vol. 17, no. 4 (October 1999), pp. 543–50.

Schmuhl, Hans-Walter, '"Euthanasie" und Krankenmord', in Robert Jütte, Wolfgang U. Eckart, Hans-Walter Schmuhl and Winfried Süß, Medizin und Nationalsozialismus. Bilanz und Perspektiven der Forschung (Göttingen: Wallstein, 2011), pp. 214–55.

Shrira, Amit, Ravit Menashe and Moshe Bensimon, 'Filial Anxiety and Sense of Obligation among Offspring of Holocaust Survivors', Aging & Mental Health, vol. 23, no. 6 (2019), pp. 752–61.

Schulte, Jan Erik, 'Vom Arbeitszum Vernichtungslager. Die Entstehungsgeschichte von Auschwitz-Birkenau 1941/42', Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, vol. 50, no. 1 (January 2002), pp. 41–69.

Schwanninger, Florian, 'Hartheim 1940–1944', in Günter Morsch and Bertrand Perz, eds, Neue Studien zu nationalsozialistischen Massentötungen durch Giftgas. Historische Bedeutung, technische Entwicklung, revisionistische Leugnung (Berlin: Metropol, 2011), pp. 118–30.

Schwindt, Barbara, Das Konzentrations– und Vernichtungslager Majdanek: Funktionswandel im Kontext der 'Endlösung' (Würzburg: Königshausen & Neumann, 2005).

Scianna, Bastian Matteo, 'A Predisposition to Brutality? German Practices against Civilians and francs-tireurs during the Franco-Prussian War 1870–1871 and their Relevance for the German "Military Sonderweg" Debate', Small Wars & Insurgencies, vol. 30, nos 4–5 (2019), pp. 968–93.

Seidel, Robert, Deutsche Besatzungspolitik in Polen: Der Distrikt Radom 1939–1945 (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2006).

Shepherd, Ben, 'Bloodier than Boehme: The 342nd Infantry Division in Serbia', in Ben Shepherd and Juliette Pattinson, eds, War in a Twilight World: Partisan and Anti-Partisan Warfare in Eastern Europe, 1939–45 (Houndmills: Palgrave Macmillan, 2010), pp. 189–209.

Shepherd, Ben, Terror in the Balkans: German Armies and Partisan Warfare (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012).

Shepherd, Ben, War in the Wild East: The German Army and Soviet Partisans (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2004).

Shepherd, Ben H., Hitler's Soldiers: The German Army in the Third Reich (New Haven, CT/London: Yale University Press, 2016).

Shooman, Yasemin, 'Die Rotunde von Zamość', in Wolfgang Benz and Barbara Distel, eds, Der Ort des Terrors. Geschichte der nationalsozialistischen Konzentrationslager, Band 9 (Munich: C. H. Beck, 2009), pp. 497–510.

Sichrovsky, Peter, Born Guilty: Children of Nazi Families, trans. from German by Jean Steinberg (New York: Basic Books, 1988).

Siemen, Hans-Ludwig, 'Die bayerischen Heil– und Pflegeanstalten während des Nationalsozialismus', in Michael von Cranach and Hans-Ludwig Siemen, eds, Psychiatrie im Nationalsozialismus. Die Bayerischen Heil– und Pflegeanstalten zwischen 1933 und 1945 (Munich: Oldenbourg, 2012), pp. 417–74.

Šindelářová, Lenka, Finale der Vernichtung. Die Einsatzgruppe H in der Slowakei 1944/1945 (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2013).

Skorobohatov, A.V., Kharkiv u chasy nimets'koï okupatsiï (1941–1943) (Kharkiv: Prapor, 2004).

Snyder, Timothy, Bloodlands: Europe between Stalin and Hitler (New York: Basic Books, 2010).

Snyder, Timothy, 'Hitler vs. Stalin: Who Killed More?', The New York Review of Books, 10 March 2011.

Stahel, David, Kiev 1941: Hitler's Battle for Supremacy in the East (Cambridge: Cambridge University Press, 2012).

Stahel, David, Operation Barbarossa and Germany's Defeat in the East (Cambridge: Cambridge University Press, 2009).

Stahel, David, 'Radicalizing Warfare: The German Command and the Failure of Operation Barbarossa,' in Alex J. Kay, Jeff Rutherford and David Stahel, eds, Nazi Policy on the Eastern Front, 1941: Total War, Genocide, and Radicalization (Rochester, NY: University of Rochester Press, 2012), pp. 19–44.

Staub, Ervin, Overcoming Evil: Genocide, Violent Conflict, and Terrorism (Oxford/New York: Oxford University Press, 2011).

Steinbacher, Sybille, Auschwitz. Geschichte und Nachgeschichte (Munich: C. H. Beck, 2004).

Steinbacher, Sybille, 'Musterstadt' Auschwitz. Germanisierungspolitik und Judenmord in Ostoberschlesien (Munich: K. G. Saur, 2000).

Stone, Dan, ed., The Historiography of Genocide (Houndmills: Palgrave Macmillan, 2008).

Stone, Lewi, 'Quantifying the Holocaust: Hyperintense Kill Rates during the Genocide', Science Advances, vol. 5, no. 1 (January 2019), pp. 1–10.

Streim, Alfred, Die Behandlung sowjetischer Kriegsgefangener im 'Fall Barbarossa'. Eine Dokumentation (Heidelberg/Karlsruhe: C. F. Müller Juristischer, 1981).

Streit, Christian, Keine Kameraden. Die Wehrmacht und die sowjetischen Kriegsgefangenen 1941–1945, 4th rev. edn (Bonn: Dietz, 1997 [1978]).

Streit, Christian, 'Keine Kameraden. Die Wehrmacht und die sowjetischen Kriegsgefangenen', in Verein 'KONTAKTE-KOHTAKTbl' e.V., ed., 'Ich werde es nie vergessen'. Briefe sowjetischer Kriegsgefangener 2004–2006 (Berlin: Ch. Links, 2007), pp. 11–21.

Su, Yang, Collective Killings in Rural China during the Cultural Revolution (Cambridge/New York: Cambridge University Press, 2011).

Su, Yang, 'Mass Killings in the Cultural Revolution: A Study of Three Provinces', in Joseph Esherick, Paul Pickowicz and Andrew George Walder, eds, The Chinese Cultural Revolution as History (Stanford, CA: Stanford University Press, 2006), pp. 96–123.

Süß, Winfried, Der 'Volkskörper' im Krieg. Gesundheitspolitik, Gesundheitsverhältnisse und Krankenmord im nationalsozialistischen Deutschland 1939–1945 (Munich: Oldenbourg, 2003).

Süß, Winfried, 'Dezentralisierter Krankenmord. Zum Verhältnis von Zentralgewalt und Regionalgewalten in der "Euthanasie" seit 1942', in Horst Möller, Jürgen John and Thomas Schaarschmidt, eds, NS-Gaue – regionale Mittelinstanzen im zentralistischen 'Führerstaat' (Munich: Oldenbourg, 2007), pp. 123–35.

Swaan, Abram de, The Killing Compartments: The Mentality of Mass Murder (New Haven, CT: Yale University Press, 2015).

Sydnor, Charles, 'Auschwitz I Main Camp', in Geoffrey P. Megargee, ed., The United States Holocaust Memorial Museum Encyclopedia of Camps and Ghettos, 1933–1945, Vol. I: Early Camps, Youth Camps, and Concentration Camps and Subcamps under the SS-Business Administration Main Office (WVHA), Part A (Bloomington, IN: Indiana University Press, 2009), pp. 204–8.

Tarach, Tilman, Der ewige Sündenbock. Heiliger Krieg, die 'Protokolle der Weisen von Zion' und die Verlogenheit der sogenannten Linken im Nahostkonflikt, 3rd rev. edn (Freiburg/Zurich: Edition Telok, 2010).

Terry, Nicholas, 'Covering Up Chelmno: Nazi Attempts to Obfuscate and Obliterate a Nazi Extermination Camp', Dapim: Studies on the Holocaust, vol. 32, no. 3 (2018), pp. 188–205.

Terry, Nicholas, 'The German Army Group Centre and the Soviet Civilian Population, 1942–1944: Forced Labour, Hunger and Population Displacement on the Eastern Front', unpublished PhD thesis, King's College London, 2005.

Topp, Sascha, Petra Fuchs, Gerrit Hohendorf, Paul Richter and Maike Rotzoll, 'Die Provinz Ostpreußen und die nationalsozialistische "Euthanasie": SS–"Aktion Lange" und "Aktion T4"', Medizinhistorisches Journal, vol. 43, no. 1 (2008), pp. 20–55.

Tyaglyy, Mikhail, 'Were the "Chingene" Victims of the Holocaust? Nazi Policy toward the Crimean Roma, 1941–1944', Holocaust and Genocide Studies, vol. 23, no. 1 (spring 2009), pp. 26–53.

Vasold, Manfred, 'Medizin', in Wolfgang Benz, Hermann Graml and Hermann Weiß, eds, Enzyklopädie des Nationalsozialismus (Munich: dtv, 2001 [1997]), pp. 235–50.

Viola, Lynne, 'The Question of the Perpetrator in Soviet History', Slavic Review, vol. 72, no. 1 (spring 2013), pp. 1–23.

Voglis, Polymeris, 'Surviving Hunger: Life in the Cities and the Countryside during the Occupation', in Robert Gildea, Olivier Wieviorka and Anette Warring, eds, Surviving Hitler and Mussolini: Daily Life in Occupied Europe (Oxford/New York: Berg, 2006), pp. 16–41.

Volkmann, Hans-Erich, ed., Das Russlandbild im Dritten Reich (Cologne: Böhlau, 1994).

Wachsmann, Nikolaus, Hitler's Prisons: Legal Terror in Nazi Germany (New Haven, CT/London: Yale University Press, 2004).

Wachsmann, Nikolaus, KL: A History of the Nazi Concentration Camps (London: Little, Brown, 2015).

Wachsmann, Nikolaus, 'The Dynamics of Destruction: The Development of the Concentration Camps, 1933–1945', in Jane Caplan and Nikolaus Wachsmann, eds, Concentration Camps in Nazi Germany: The New Histories (Abingdon, Oxon: Routledge, 2010), pp. 17–43.

Wagenaar, Aad, Settela, new edn, trans. from Dutch by Janna Eliot (Marshwood: Lamorna Publications, 2016).

Wardzyńska, Maria, Był rok 1939. Operacja niemieckiej policji bezpieczeństwa w Polsce – Intelligenzaktion (Warsaw: Instytut Pamięci Narodowej, 2009).

Weisbrod, Bernd, 'Generation und Generationalität in der Neueren Geschichte', Aus Politik und Zeitgeschichte, vol. 8 (2005), pp. 3–9.

Weiss-Wendt, Anton, 'Introduction', in Anton Weiss-Wendt, ed., The Nazi Genocide of the Roma: Reassessment and Commemoration (New York/Oxford: Berghahn Books, 2013), pp. 1–26.

Weitbrecht, Dorothee, 'Ermächtigung zur Vernichtung. Die Einsatzgruppen in Polen im Herbst 1939', in Klaus-Michael Mallmann and Bogdan Musial, eds, Genesis des Genozids. Polen 1939–1941 (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2004), pp. 57–70.

Welzer, Harald, Täter. Wie aus ganz normalen Menschen Massenmörder werden(Frankfurt am Main: S. Fischer, 2005).

Wheatcroft, Stephen, 'The Scale and Nature of German and Soviet Repression and Mass Killings, 1930–45', Europe-Asia Studies, vol. 48, no. 8 (December 1996), pp. 1319–53.

Wildt, Michael, Generation des Unbedingten. Das Führungskorps des Reichssicherheitshauptamtes, rev. edn (Hamburg: Hamburger Edition, 2003 [2002]).

Winkler, Ulrike, and Gerrit Hohendorf, '"Nun ist Mogiljow frei von Verrückten". Die Ermordung der PsychiatriepatientInnen in Mogilew 1941/42', in Babette Quinkert, Philipp Rauh and Ulrike Winkler, eds, Krieg und Psychiatrie 1914–1950 (Göttingen: Wallstein, 2010), pp. 75–103.

Winkler, Ulrike, and Gerrit Hohendorf, 'The Murder of Psychiatric Patients by the SS and the Wehrmacht in Poland and the Soviet Union, Especially in Mogilev, 1939–1945', in Alex J. Kay and David Stahel, eds, Mass Violence in Nazi-Occupied Europe (Bloomington, IN: Indiana University Press, 2018), pp. 147–70.

Wippermann, Wolfgang, '"The Definitive Solution to the Gypsy Question": The Pan-European Genocide of the European Roma', in Alex J. Kay and David Stahel, eds, Mass Violence in Nazi-Occupied Europe (Bloomington, IN: Indiana University Press, 2018), pp. 81–93.

Witte, Peter, and Stephen Tyas, 'A New Document on the Deportation and Murder of Jews during "Einsatz Reinhardt" 1942', Holocaust and Genocide Studies, vol. 15, no. 3 (winter 2001), pp. 468–86.

Wróbel, Karolina, 'The Roma Inside the Warsaw Ghetto's Walls', Czas Kultury/English, vol. 6 (2009), pp. 92–103.

Zamoiski, Andrei, 'Einheimische Mediziner und die nationalsozialistischen Krankenmorde in der Stadt Mahilëŭ', in Alexander Friedman and Rainer Hudeman, eds, Diskriminiert – vernichtet – vergessen. Behinderte in der Sowjetunion, unter nationalsozialistischer Besatzung und im Ostblock 1917–1991 (Stuttgart: Franz Steiner, 2016), pp. 415–22.

Zarusky, Jürgen, 'Timothy Snyders "Bloodlands". Kritische Anmerkungen zur Konstruktion einer Geschichtslandschaft', Vierteljahreshefte für Zeitgeschichte, vol. 60, no. 1 (January 2012), pp. 1–31.

Zimmerer, Jürgen, 'Climate Change, Environmental Violence and Genocide', The International Journal of Human Rights, vol. 18, no. 3 (2014), pp. 265–80.

Zimmerer, Jürgen, Deutsche Herrschaft über Afrikaner. Staatlicher Machtanspruch und Wirklichkeit im kolonialen Namibia (Münster: LIT, 2001).

Zimmermann, Michael, Rassenutopie und Genozid. Die nationalsozialistische 'Lösung der Zigeunerfrage' (Hamburg: Christians, 1996).

Zwarte, Ingrid de, The Hunger Winter: Fighting Famine in the Occupied Netherlands, 1944–1945 (Cambridge: Cambridge University Press, 2020).

Рекомендуем книги по теме

Вопрос о виновности. О политической ответственности Германии. Предисловие Николая Эппле

Карл Ясперс, Николай Эппле, Соломон Апт

Конрад Морген: Совесть нацистского судьи

Герлинде Пауэр-Штудер, Дж. Дэвид Веллеман

Обыкновенные убийцы. Как система превращает обычных людей в монстров

Харальд Вельцер

Папа римский и война. Неизвестная история взаимоотношений Пия XII, Муссолини и Гитлера

Дэвид Керцер

Сноски

1

В тот момент – республикой СССР. – Здесь и далее примечания научного редактора, если не указано иное.

2

Включена в Федеральный список экстремистских материалов.

3

В первом случае имелись в виду руководители союзного значения. Во втором – местного уровня.

4

Согласно другим данным, ни в одном из письменных приказов, равно как и в ходе карательных операций, возраст евреев не имел значения.

5

По мнению российских историков, убийства женщин и детей, а не только мужчин в ряде городов Латвии и Литвы в первые недели вторжения свидетельствуют, что в ряде случаев каратели действовали самостоятельно.

6

Согласно уточненным данным, в этот день в Сураже было казнено 620 евреев. Казни продолжались и осенью. Всего в городе было убито 969 евреев. См.: Холокост на территории СССР: энциклопедия. – М.: РОССПЭН, 2011. С. 957–958.

7

По другим данным, местной полицией.

8

Пос. Великий Бычков вошел в состав СССР в 1945 г. Вероятно, свидетель описывает казнь в ином населенном пункте и не в конце 1941 г., когда налет авиации в данном месте был исключен.

9

Согласно уточненным данным, в границах СССР на 22 июня 1941 г. проживало более 5 млн евреев, из которых около 3 млн оказались на оккупированных территориях. В Польше на 1 сентября 1939 г. проживало 3 млн евреев, из которых более 1 млн оказались затем под советским контролем.

10

Тогда Ленинградской, а ныне Псковской области.

11

Районный центр Смоленской области РСФСР. По данным ЧГК, в марте 1942 г. было казнено 500 человек. По некоторым данным, это были евреи.

12

Летом 1942 г. дивизия участвовала в наступлении на Кавказ (операция «Эдельвейс»). Ее подразделение 21 августа 1942 г. водрузило немецкий флаг на горе Эльбрус.

13

Большинство, но далеко не все «травниковцы» состояли из этнических украинцев – их набирали из советских военнопленных и с территории Западной Украины.

14

В России и на постсоветском пространстве употребление термина «цыгане» не несет негативной коннотации.

15

До сентября 1939 г. находился в составе Польши.

16

Главное экономическое и административное управление СС (Wirtschafts– und Verwaltungshauptamt; WVHA).

17

Каминский Бронислав Владиславович (1899–1944) родился в Полоцком уезде Витебской губернии в семье поляка и обрусевшей немки. В 1917 г. примкнул к большевикам, участник Гражданской войны, получил диплом химика-технолога. В 1935 г. его исключили из партии, а в 1937 г. арестовали. В начале 1941 г. Каминский был освобожден из ссылки и отправлен на поселение в город Локоть Орловской области. После прихода немцев – один из руководителей так называемого Локотского особого района. С осени 1942 г. – командир 1-й бригады «Русской освободительной народной армии». Получил Железный крест и звание ваффен-бригадефюрера СС, которое соответствовало армейскому званию генерал-майора. Подразделение вошло в состав СС под названием «29-я ваффен-гренадерская дивизия СС „РОНА“» (1-я русская), участвовало в массовых казнях мирных жителей России и Белоруссии. В 1944 г. в Варшаве подчиненные Каминского уничтожили около 30 000 человек. Жертвами массовых изнасилований стали не только полячки, но и немки. 28 августа 1944 г. немецким военным волевым судом Б. Каминский и его подручные были приговорены к смертной казни «за поощрение реквизиций и грабежей».

18

Legion-Media.

19

United States Holocaust Museum, предоставлено National Archives and Records Administration, College Park; номер фотографии 31162.

20

United States Holocaust Museum, предоставлено National Archives and Records Administration, College Park; номер фотографии 78606.

21

United States Holocaust Museum, предоставлено Instytut Pamieci Narodowej; номер фотографии 50649.

22

Getty Images.

23

United States Holocaust Museum, предоставлено Sharon Paquette; номер фотографии 64407.

24

Archiv des Hamburger Instituts fur Sozialforschung. Фотограф: Johannes Hahle.

25

Из архива Александра Богданова https://sasha-bogdanov.livejournal.com/2529770.html.

26

Alamy / Legion-Media.

27

Bundesarchiv, Bild 146-1979-113-04 / Hübner / CC-BY-SA 3.0.

28

Stiftung niedersächsische Gedenkstätten/Dokumentationsstelle Celle; из альбома солдата вермахта; номер фотографии 40808.

29

Stiftung niedersächsische Gedenkstätten/Dokumentationsstelle Celle; из альбома солдата вермахта; номер фотографии 42269.

30

Stiftung niedersächsische Gedenkstätten/Dokumentationsstelle Celle; документы солдата вермахта Otto Dobberkau; номер фотографии 40617. Фотограф: Otto Dobberkau.

31

Bundesarchiv, Bild 101I-166-0525-30 / Weixler, Franz Peter / CC-BY-SA 3.0.

32

Fortepan; фотография ID 73897.

33

Getty Images.

34

Alamy / Legion-Media.

35

United States Holocaust Museum, дар Bildungswerk Stanislaw-Hantz; номер предмета 2020.8.1_001_010_0007.

36

Fortepan; номер фотографии 172050; дар Lili Jacob. Фотограф: Bernhard Walter.

37

Fortepan; номер фотографии 172032; дар Lili Jacob. Фотограф: Bernhard Walter.

38

NIOD Institute for War, Holocaust and Genocide Studies, 66085.

39

Bundesarchiv, R 165 Bild-244-52.

40

Bundesarchiv, Bild 101I-696-0426-22. Фотограф: Karl Lehe.

Комментарии

1

British Library Sound Archive (hereafter BLSA), Jewish Survivors of the Holocaust oral history collection, shelf mark C410/036, testimony of Josef Perl, September 1988, 4 of 4, 68:28–34.

2

Примо Леви. Канувшие и спасенные. М.: Новое издательство, 2010. С. 7–8.

3

О генерал-губернаторстве см., напр., отчет Александра Кирка, поверенного в делах посольства США в Берлине, госсекретарю США в Вашингтоне от 6 марта 1940 г., приведенный в: Paul R. Bartrop and Michael Dickerman, eds, The Holocaust: An Encyclopedia and Document Collection, Volume 3: Holocaust Testimonies (Santa Barbara, CA: ABC–CLIO, 2017), doc. 57, p. 1136; Polish Ministry of Information, The Black Book of Poland (New York: G. P. Putnam's Sons, 1942), p. 10.

4

О термине «нацисты» см., напр.: The Times, 3 April 1933, p. 14; Sebastian Haffner, Geschichte eines Deutschen. Die Erinnerungen 1914–1933 (Munich: dtv, 2002), pp. 105, 128–32, 195–6 and 198–200. Хотя мемуары Хафнера были опубликованы только в 2000 г., написаны они были в 1939 г. и позднее не редактировались.

5

Цит. по: Saul Friedländer, 'On the Possibility of the Holocaust: An Approach to a Historical Synthesis', in Yehuda Bauer and Nathan Rotenstreich, eds, The Holocaust as Historical Experience: Essays and a Discussion (New York: Holmes & Meier, 1981), pp. 1–21, here p. 2. См. также отличные рассуждения в: Mark Levene, Genocide in the Age of the Nation-State, Volume I: The Meaning of Genocide (London/New York: I. B. Tauris, 2005), pp. 38–9.

6

Об оценке между 200 000 и 250 000 см.: Dieter Pohl, Holocaust. Die Ursachen, das Geschehen, die Folgen (Freiburg im Breisgau: Herder, 2000), p. 124; Wendy Lower, Hitler's Furies: German Women in the Nazi Killing Fields (Boston, MA: Houghton Mifflin Harcourt, 2013), p. 244, n. 154. Об оценке более 500 000 см.: Konrad Kwiet, 'Rassenpolitik und Völkermord', in Wolfgang Benz, Hermann Graml and Hermann Weiß, eds, Enzyklopädie des Nationalsozialismus (Munich: dtv, 2001 [1997]), pp. 50–65, here p. 62.

7

О подготовке вермахта к военным преступлениям см.: Dieter Pohl, Die Herrschaft der Wehrmacht. Deutsche Militärbesatzung und einheimische Bevölkerung in der Sowjetunion 1941–1944 (Munich: Oldenbourg, 2008), pp. 348–9. О 10 и 18 мл н см.: Christian Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg. Front und militärisches Hinterland 1941/42 (Munich: Oldenbourg, 2009), pp. 12–13 and 16, fn. 29. Пространственный подход к массовым убийствам нацистов (и в Советском Союзе) см. в: Timothy Snyder, Bloodlands: Europe between Stalin and Hitler (New York: Basic Books, 2010). См. также рассуждения о местных коллаборационистах в Заключении к настоящей книге.

8

Определение Янга Су см. в: Yang Su, 'Mass Killings in the Cultural Revolution: A Study of Three Provinces', in Joseph Esherick, Paul Pickowicz and Andrew George Walder, eds, The Chinese Cultural Revolution as History (Stanford, CA: Stanford University Press, 2006), pp. 96–123, here p. 98.

9

Соответствующие отрывки из книги Лемкина см. в: Raphael Lemkin, Axis Rule in Occupied Europe: Laws of Occupation, Analysis of Government, Proposals for Redress (Washington, DC: Carnegie Endowment for International Peace, 1944), pp. 79–95. См. также о Лемкине: Dominik J. Schaller and Jürgen Zimmerer, eds, The Origins of Genocide: Raphael Lemkin as a Historian of Mass Violence (Abingdon, Oxon: Routledge, 2009).

10

О недостатках определения ООН см.: Levene, Genocide, vol. 1, pp. 35–6. О развитии его с конца 1990-х гг. см.: Dominik J. Schaller, 'From Lemkin to Clooney: The Development and State of Genocide Studies', Genocide Studies and Prevention: An International Journal, vol. 6, no. 3 (2011), pp. 245–56, esp. pp. 246–7. О геноциде как «по существу спорном понятии» см.: Dan Stone, ed., The Historiography of Genocide (Houndmills: Palgrave Macmillan, 2008), p. 4. Полезное и работоспособное определение геноцида предлагается политологом Адрианом Галлагером: «Когда коллективный источник власти (обычно государство) целенаправленно использует свою власть, чтобы запустить процесс уничтожения с целью истребить группу (определяемую преступником) полностью или в значительной степени, в зависимости от размера данной группы». См.: Adrian Gallagher, Genocide and its Threat to Contemporary International Order (Houndmills: Palgrave Macmillan, 2013), p. 37.

11

Процит. альтернативное определение массового убийства см. в: Ervin Staub, Overcoming Evil: Genocide, Violent Conflict, and Terrorism (Oxford/New York: Oxford University Press, 2011), p. 100. О гендере см.: Elisa von Joeden-Forgey, 'Gender and Genocide', в: Donald Bloxham and A. Dirk Moses, eds, The Oxford Handbook of Genocide Studies (Oxford: Oxford University Press, 2010), pp. 61–80, here p. 62. Об одной из моделей, пытающихся заместить собой концепцию геноцида, см. в: Christian Gerlach, Extremely Violent Societies: Mass Violence in the Twentieth-Century World (Cambridge: Cambridge University Press, 2010). Сейчас я готовлю книгу о геноциде в истории. Блестящий разбор этого концепта см. в: Levene, Genocide, vol. 1, pp. 35–89.

12

О немецких планах, превосходящих реальные объемы насилия, см. в: Christian Gerlach and Nicolas Werth, 'State Violence – Violent Societies', в: Michael Geyer and Sheila Fitzpatrick, eds, Beyond Totalitarianism: Stalinism and Nazism Compared (Cambridge: Cambridge University Press, 2009), pp. 133–79, esp. pp. 175–9. О Генеральном плане «Ост» см.: Karl Heinz Roth, '"Generalplan Ost" – «Gesamtplan Ost»: Forschungsstand, Quellenprobleme, neue Ergebnisse', in Mechthild Rössler and Sabine Schleiermacher, eds, Der 'Generalplan Ost': Hauptlinien der nationalsozialistischen Planungs– und Vernichtungspolitik (Berlin: Akademie, 1993), pp. 25–95; Alex J. Kay, Exploitation, Resettlement, Mass Murder: Political and Economic Planning for German Occupation Policy in the Soviet Union, 1940–1941 (New York/Oxford: Berghahn Books, 2006), pp. 99–102.

13

См.: Timothy Snyder, 'Hitler vs. Stalin: Who Killed More?', The New York Review of Books, 10 March 2011, and Ian Johnson, 'Who Killed More? Hitler, Stalin, or Mao?', The New York Review of Books, 5 February 2018; компаративное исследование: Dietrich Beyrau, Schlachtfeld der Diktatoren. Osteuropa im Schatten von Hitler und Stalin (Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2000), Stephen Wheatcroft, 'The Scale and Nature of German and Soviet Repression and Mass Killings, 1930–45', Europe-Asia Studies, vol. 48, no. 8 (December 1996), pp. 1319–53, Gerlach and Werth, 'State Violence', and Hans-Heinrich Nolte, 'Comparing Soviet and Nazi Mass Crimes', в Alex J. Kay and David Stahel, eds, Mass Violence in Nazi-Occupied Europe (Bloomington, IN: Indiana University Press, 2018), pp. 265–91; доводы Ю. Заруски: Jürgen Zarusky, 'Timothy Snyders «Bloodlands». Kritische Anmerkungen zur Konstruktion einer Geschichtslandschaft', Vierteljahreshefte für Zeitgeschichte, vol. 60, no. 1 (January 2012), pp. 1–31. Об убийствах во время «культурной революции» см. также: Yang Su, Collective Killings in Rural China during the Cultural Revolution (Cambridge/New York: Cambridge University Press, 2011). Об 1 млн жертв преднамеренных массовых убийств при Сталине см.: Beyrau, Schlachtfeld, p. 119; Wheatcroft, 'The Scale and Nature', p. 1348. О жертвах голода в Советском Союзе см.: Zarusky, 'Timothy Snyders «Bloodlands»', p. 6.

14

См. литературу, приведенную в предыдущей сноске. Об 1,6 млн жертв ГУЛАГа см.: Stephen A. Barnes, Death and Redemption: The Gulag and the Shaping of Soviet Society (Princeton, NJ/Oxford: Princeton University Press, 2011), p. 1; Кокурин А. И., Петров Н. В. Гулаг (Главное управление лагерей), 1917–1960. Международный Фонд «Демократия», 2000, doc. 103, p. 441. О большем количестве убийц в Третьем рейхе, чем в Советском Союзе, см.: Donald Bloxham, 'Organized Mass Murder: Structure, Participation, and Motivation in Comparative Perspective', Holocaust and Genocide Studies, vol. 22, no. 2 (autumn 2008), pp. 203–45, here p. 229. О советских убийцах см. также: Lynne Viola, 'The Question of the Perpetrator in Soviet History', Slavic Review, vol. 72, no. 1 (spring 2013), pp. 1–23. О нацистской «войне против детей» см. главу 10.5 (pp. 1074–92) работы: Christian Gerlach, Kalkulierte Morde. Die deutsche Wirtschafts– und Vernichtungspolitik in Weißrußland 1941 bis 1944 (Hamburg: Hamburger Edition, 1999). Здесь я использую термин «дети» по отношению к людям, не достигшим 18-летнего возраста. Когда я использую термин «подросток», я подразумеваю детей старше 12 лет.

15

См.: Dieter Pohl, Verfolgung und Massenmord in der NS-Zeit 1933–1945, 3rd rev. edn (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2011 [2003]), pp. 3–4.

16

См.: Dieter Gosewinkel, 'Citizenship in Germany and France at the Turn of the Twentieth Century: Some New Observations on an Old Comparison', в: Geoff Ely and Jan Palmowski, eds, Citizenship and National Identity in Twentieth-Century Germany (Stanford, CA: Stanford University Press, 2008), pp. 27–39.

17

См.: Sven Keller, 'Volksgemeinschaft and Violence: Some Reflections on Interdependencies', в: Bernhard Gotto and Martina Steber, eds, Visions of Community in Nazi Germany: Social Engineering and Private Lives (Oxford: Oxford University Press, 2014), pp. 226–39. Цит. Хафнера см. в: Haffner, Geschichte eines Deutschen, p. 23. О беспорядках 1918 г. и в послевоенные годы см.: Robert Gerwarth, November 1918: The German Revolution (Oxford: Oxford University Press, 2020); Robert Gerwarth, The Vanquished: Why the First World War Failed to End, 1917–1923 (London: Allen Lane, 2016).

18

Christian Gerlach, The Extermination of the European Jews (Cambridge: Cambridge University Press, 2016), pp. 36–8. О Германской Юго-Западной Африке см. также: Jürgen Zimmerer, Deutsche Herrschaft über Afrikaner. Staatlicher Machtanspruch und Wirklichkeit im kolonialen Namibia (Münster: LIT, 2001). О Германской Восточной Африке см. также: Felicitas Becker and Jigal Beez, eds, Der Maji-Maji-Krieg in Deutsch-Ostafrika 1905–1907 (Berlin: Ch. Links, 2005). О Бельгии и Франции в 1914 г. см. также: John Horne and Alan Kramer, German Atrocities 1914: A History of Denial (New Haven, CT/London: Yale University Press, 2001). О континуитете германской армии как минимум с 1870 г. см.: Isabel V. Hull, Absolute Destruction: Military Culture and the Practices of War in Imperial Germany (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2005), pp. 91–196. См. также недавнее рассмотрение этого вопроса в: Bastian Matteo Scianna, 'A Predisposition to Brutality? German Practices against Civilians and francs-tireurs during the Franco-Prussian War 1870–1871 and their Relevance for the German "Military Sonderweg" Debate', Small Wars & Insurgencies, vol. 30, nos. 4–5 (2019), pp. 968–93.

19

Об эмансипации и образовании евреев в Пруссии и Германской империи см.: Götz Aly, Warum die Deutschen? Warum die Juden? Gleichheit, Neid und Rassenhass 1800–1933 (Frankfurt am Main: S. Fischer, 2011), pp. 37–48, esp. p. 42. О роли Просвещения в эмансипации евреев см. также: Philippe Burrin, Nazi Anti-Semitism: From Prejudice to the Holocaust, trans. from French by Janet Lloyd (New York/London: The New Press, 2005 [2000/2004]), pp. 19–22. Цит. Геббельса по: Tilman Tarach, Der ewige Sündenbock. Heiliger Krieg, die 'Protokolle der Weisen von Zion' und die Verlogenheit der sogenannten Linken im Nahostkonflikt, 3rd rev. edn (Freiburg/Zurich: Edition Telok, 2010), p. 283.

20

Richard J. Evans, 'Wie einzigartig war die Ermordung der Juden durch die Nationalsozialisten?', в Günter Morsch and Bertrand Perz, eds, Neue Studien zu nationalsozialistischen Massentötungen durch Giftgas. Historische Bedeutung, technische Entwicklung, revisionistische Leugnung(Berlin: Metropol, 2011), pp. 1–10, here p. 4. См. также: Jeffrey Herf, The Jewish Enemy: Nazi Propaganda during World War II and the Holocaust (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006); Hans-Erich Volkmann, ed., Das Russlandbild im Dritten Reich (Cologne: Böhlau, 1994). О пределах сравнения колониализма с властью нацистов в Восточной Европе см.: Robert Gerwarth and Stephan Malinowski, 'Der Holocaust als «kolonialer Genozid»? Europäische Kolonialgewalt und nationalsozialistischer Vernichtungskrieg', Geschichte und Gesellschaft, vol. 33 (2007), pp. 439–66, here pp. 455–9 (пусть даже приведенные примеры о взращивании, непрямом управлении и обучении местных «элит» взяты главным образом из практики Британской и Французской империй, а не Германской).

21

Взаимовлияние идеологии и эгоизма исследуется на примере одного из главных преступников Холокоста в: Alex J. Kay, The Making of an SS Killer: The Life of Colonel Alfred Filbert, 1905–1990 (Cambridge: Cambridge University Press, 2016), esp. pp. 122–6. О «культуре ресентимента» см.: Burrin, Nazi Anti-Semitism, esp. pp. 89–91. Два конкретных исследования немецкой политики и отношения к местному населению в Восточной Европе см. в: Stephan Lehnstaedt, 'The Minsk Experience: German Occupiers and Everyday Life in the Capital of Belarus', в Alex J. Kay, Jeff Rutherford and David Stahel, eds, Nazi Policy on the Eastern Front, 1941: Total War, Genocide, and Radicalization (Rochester, NY: University of Rochester Press, 2012), pp. 240–66; Alexander Prusin, 'A Community of Violence: The SiPo/SD and its Role in the Nazi Terror System in Generalbezirk Kiew', Holocaust and Genocide Studies, vol. 21, no. 1 (spring 2007), pp. 1–30.

22

См.: Heinz Faulstich, Hungersterben in der Psychiatrie 1914–1949: Mit einer Topographie der NS-Psychiatrie (Freiburg im Breisgau: Lambertus, 1998), pp. 25–83.

23

Philipp Rauh, 'Der Krieg gegen die «nutzlosen Esser». Psychiatriepatienten als Opfer der NS-"Euthanasie"', в Christoph Dieckmann and Babette Quinkert, eds, Kriegführung und Hunger 1939–1945. Zum Verhältnis von militärischen, wirtschaftlichen und politischen Interessen (Göttingen: Wallstein, 2015), pp. 33–58, here pp. 35–9. О Швеции см.: Kristina Engwall, 'Starved to Death? Nutrition in Asylums during the World Wars', Scandinavian Journal of Disability Research, vol. 7, no. 1 (2005), pp. 2–22, here p. 13. Цит. Гитлера см.: Institut für Zeitgeschichte, ed., Hitler. Reden, Schriften, Anordnungen: Februar 1925 bis Januar 1933, Band III: Zwischen den Reichstagswahlen, Juli 1928–September 1930, Teil 2: März 1929–Dezember 1929 (Munich: K. G. Saur, 1994), doc. 64, p. 348.

24

О снятии ограничений с санкционируемых государством мер см.: Ian Kershaw, '"Working towards the Führer." Reflections on the Nature of the Hitler Dictatorship', Contemporary European History, vol. 2, no. 2 (July 1993), pp. 103–18, here pp. 114–15. О 300 000 стерилизованных см.: Udo Benzenhöfer and Hanns Ackermann, Die Zahl der Verfahren und der Sterilisationen nach dem Gesetz zur Verhütung erbkranken Nachwuchses (Münster: Kontur, 2015), pp. 26–7. О дате 1 января 1940 г. применительно к Австрии см.: 'Verordnung über die Einführung des Gesetzes zur Verhütung erbkranken Nachwuchses und des Gesetzes zum Schutze der Erbgesundheit des deutschen Volkes in der Ostmark', Reichsgesetzblatt, 1939, Part 1, 14 November 1939, pp. 2230–2, here p. 2232 (§ 11). О 5000 смертей см.: Asmus Nitschke, Die 'Erbpolizei' im Nationalsozialismus. Zur Alltagsgeschichte der Gesundheitsämter im Dritten Reich (Opladen/Wiesbaden: Westdeutscher Verlag, 1999), pp. 111–12. О самоубийствах см.: Michael Burleigh, 'Psychiatry, German Society and the Nazi «Euthanasia» Programme', в Omer Bartov, ed., The Holocaust: Origins, Implementation, Aftermath (London/New York: Routledge, 2000), pp. 43–62, here p. 50. О комментариях Гитлера Вагнеру см.: Manfred Vasold, 'Medizin', в Benz et al., eds, Enzyklopädie, pp. 235–50, here p. 245. См. также: Harvard Law School Library, Nuremberg Trials Project (hereafter HLSL), Trial Transcripts, Trial Transcript for NMT 1: Medical Case, Testimony of defendant Karl Brandt, HLSL Seq. No. 2419, 4 February 1947, p. 2402.

25

О Вагнере и Ницше см.: Rauh, 'Krieg gegen die «nutzlosen Esser»', p. 44. Обе цит. Бернотата см. в: Peter Sandner, Verwaltung des Krankenmordes. Der Bezirksverband Nassau im Nationalsozialismus(Gießen: Psychosozial-Verlag, 2003), pp. 320–1. Цит. 1938 г. см.: Henry Friedlander, The Origins of Nazi Genocide: From Euthanasia to the Final Solution (Chapel Hill, NC/London: University of North Carolina Press, 1995), p. 62.

26

Этот важный случай был реконструирован Ульфом Шмидтом: Ulf Schmidt, 'Reassessing the Beginning of the «Euthanasia» Programme', German History, vol. 17, no. 4 (October 1999), pp. 543–50. О фамилии ребенка см.: Ulf Schmidt, Karl Brandt: The Nazi Doctor – Medicine and Power in the Third Reich (London: Hambledon Continuum, 2007), pp. 117–18. Об убийстве Кателем ребенка см.: Udo Benzenhöfer, 'NS-"Kindereuthanasie": «Ohne jede moralische Skrupel»', Deutsches Ärzteblatt, vol. 97, no. 42 (October 2000), pp. A2766–72, here p. A2766. О поправке от июня 1935 г. см.: Friedlander, Origins of Nazi Genocide, p. 30.

27

Friedlander, Origins of Nazi Genocide, pp. 40–1 and 45–6; Benzenhöfer, 'NS-"Kindereuthanasie"', pp. A2768–70.

28

Добровольное показание Людвига Леннера (Nbg. Doc. NO-863), 30 March 1947, цит. в: Ernst Klee, 'Euthanasie' im NS-Staat. Die 'Vernichtung lebensunwerten Lebens' (Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch, 1985), pp. 88–9. Об экскурсиях см.: Michael Burleigh, Death and Deliverance: 'Euthanasia' in Germany, c. 1900–1945 (Cambridge: Cambridge University Press, 1994), pp. 43–6.

29

Об «особых детских отделениях» и инструкциях сентября 1941 г. см.: Klee, 'Euthanasie', pp. 300–4. О родителях см.: Friedlander, Origins of Nazi Genocide, pp. 59–60.

30

Thomas Beddies, 'Die Einbeziehung von Minderjährigen in die nationalsozialistischen Medizinverbrechen – dargestellt am Beispiel der brandenburgischen Landesanstalt Görden', Praxis der Kinderpsychologie und Kinderpsychiatrie, vol. 58, no. 7 (2009), pp. 518–29, here pp. 520–1 and 524. О причинах смерти и двух примерах из Эгльфинг-Хаара см.: Julia Katzur, 'Die «Kinderfachabteilung» in der Heil– und Pflegeanstalt Eglfing-Haar und die nationalsozialistische «Kindereuthanasie» zwischen 1940–1945', unpublished doctoral thesis, Technische Universität München, 2017, pp. 107–8 and 129.

31

См.: Götz Aly, Die Belasteten. 'Euthanasie' 1939–1945: Eine Gesellschaftsgeschichte (Frankfurt am Main: S. Fischer, 2014), esp. pp. 153–61. О примере Эгльфинг-Хаара см. Gerhard Schmidt, Selektion in der Heilanstalt 1939–1945. Neuausgabe mit ergänzenden Texten, ed. Frank Schneider (Berlin/Heidelberg: Springer, 2012), p. 137. О напряжении, вызванном войной, см.: Katzur, '"Kinderfachabteilung"', pp. 161 and 168.

32

О количестве убитых и выписанных в Эгльфинг-Хааре см.: Katzur, '"Kinderfachabteilung"', pp. 127–8. О Мосбахе см.: Klee, 'Euthanasie', p. 308 (курсив в оригинале).

33

Petra Fuchs et al., 'Minderjährige als Opfer der Krankenmordaktion «T4»', в Thomas Beddies and Kristina Hübener, eds, Kinder in der NS-Psychiatrie (Berlin: be.bra, 2004), pp. 55–70; Benzenhöfer, 'NS-"Kindereuthanasie"', p. A2772. Геррит Хохендорф (Gerrit Hohendorf (†)) считает, что программа детской «эвтаназии» стала причиной 6800 смертей (письмо автору от 5 декабря 2019 г.).

34

Friedlander, Origins of Nazi Genocide, pp. 62–8; Ian Kershaw, Hitler 1936–1945: Nemesis (London: Allen Lane, 2000), pp. 252–5 and 259–61. О письменном разрешении Гитлера см.: HLSL, Evidence Files, PS-630, signed A[dolf] Hitler, 1 September 1939.

35

Rauh, 'Krieg gegen die «nutzlosen Esser»', p. 46; Ulrike Winkler and Gerrit Hohendorf, 'The Murder of Psychiatric Patients by the SS and the Wehrmacht in Poland and the Soviet Union, Especially in Mogilev, 1939–1945', в Kay and Stahel, eds, Mass Violence, pp. 147–70, here pp. 148–9; Friedlander, Origins of Nazi Genocide, pp. 136–7. Цит. Шведе-Кобурга и о первом выстреле Эйманна см.: Klee, 'Euthanasie', pp. 95 and 97.

36

Об убийствах в VII форте и Дзеканке см.: Michael Alberti, Die Verfolgung und Vernichtung der Juden im Reichsgau Wartheland 1939–1945 (Wiesbaden: Harrassowitz, 2006), pp. 326–7. О визите Гиммлера см.: Peter Longerich, Heinrich Himmler, trans. from German by Jeremy Noakes and Lesley Sharpe (Oxford: Oxford University Press, 2012 [2008]), p. 431. Об убийствах в передвижных газовых фургонах и последующем использовании освобожденных учреждений см.: Winkler and Hohendorf, 'Murder of Psychiatric Patients', p. 148. О пересыльном лагере в Дзялдово см.: Sascha Topp et al., 'Die Provinz Ostpreußen und die nationalsozialistische «Euthanasie»: SS–"Aktion Lange" und «Aktion T4»', Medizinhistorisches Journal, vol. 43, no. 1 (2008), pp. 20–55, here p. 39; Götz Aly, 'Endlösung'. Völkerverschiebung und der Mord an den europäischen Juden (Frankfurt am Main: S. Fischer, 1995), pp. 188–9.

37

National Holocaust Centre and Museum, Laxton (далее NHCM), video testimony of Barbara Stimler, November 1998, 23:17–24:03.

38

Volker Rieß, Die Anfänge der Vernichtung 'lebensunwerten Lebens' in den Reichsgauen Danzig-Westpreußen und Wartheland 1939/40 (Frankfurt am Main: Peter Lang, 1995), p. 355; Zdzisław Jaroszewski, ed., Zagłada chorych psychicznie w Polsce 1939–1945 (Warsaw: Wydawnictwo Naukowe PWN, 1993), pp. 16–17. Цит. по: Klee, 'Euthanasie', p. 114. Об обмане с Хелмом см.: Friedlander, Origins of Nazi Genocide, pp. 274–81.

39

Об этнических немцах и рейхскомиссаре см.: Rauh, 'Krieg gegen die «nutzlosen Esser»', pp. 47–8. О цифре 16 500 см.: Winkler and Hohendorf, 'Murder of Psychiatric Patients', p. 148.

40

Rauh, 'Krieg gegen die «nutzlosen Esser»', pp. 48–9.

41

Ibid., pp. 49–50; Dan Diner, 'Rationalisierung und Methode. Zu einem neuen Erklärungsversuch der «Endlösung»', Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, vol. 40, no. 3 (July 1992), pp. 359–82, here p. 369.

42

Из доклада Похлиша о психогенных реакциях на воздушные атаки среди населения Рейнской области, датированного 6 июля 1943 г. Цит. по: Rauh, 'Krieg gegen die «nutzlosen Esser»', p. 50.

43

Rauh, 'Krieg gegen die «nutzlosen Esser»', pp. 50–1.

44

Ibid., pp. 51–2.

45

Friedlander, Origins of Nazi Genocide, pp. 86–9. О запланированных 70 000 жертв см.: Klee, 'Euthanasie', p. 102. Цит. Брака см.: HLSL, Trial Transcripts, Trial Transcript for NMT 1: Medical Case, Testimony of defendant Karl Brandt, HLSL Seq. Nos. 7799–800, 16 May 1947, pp. 7652–3.

46

Rauh, 'Krieg gegen die «nutzlosen Esser»', pp. 33–4 (quote: p. 33). Об обращении с теми, кого сочли «бесполезными едоками», см.: Kay and Stahel, eds, Mass Violence, part III (pp. 121–70).

47

Письма Эльзы фон Лёвис, Вальтера Буха и Гиммлера Буху см. в: HLSL, Evidence Files, NO-001 and NO-002. The letter from Himmler to Brack is quoted in Klee, 'Euthanasie', p. 291. О закрытии Бранденбурга и Графенека см. также: Friedlander, Origins of Nazi Genocide, pp. 106–108.

48

Friedlander, Origins of Nazi Genocide, p. 93.

49

Ibid., p. 108.

50

Annette Hinz-Wessels, 'Antisemitismus und Krankenmord. Zum Umgang mit jüdischen Anstaltspatienten im Nationalsozialismus', Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, vol. 61, no. 1 (January 2013), pp. 65–92; Friedlander, Origins of Nazi Genocide, pp. 263–83; Peter Longerich, Der ungeschriebene Befehl. Hitler und der Weg zur 'Endlösung' (Munich: Piper, 2001), p. 76.

51

Friedlander, Origins of Nazi Genocide, p. 111; Rauh, 'Krieg gegen die «nutzlosen Esser»', pp. 52–3; Pohl, Verfolgung und Massenmord, p. 32. Цит. Клемперера см. в: Клемперер В. LTI. Язык Третьего рейха. М.: Прогресс традиция, 1998 (запись от 22 августа 1941 г.). См. также его запись от 21 мая 1941 г.

52

О критике со стороны протестантов и о том, что Гален знал о программе «эвтаназии» с июля 1940 г., см.: Beth A. Griech-Polelle, Bishop von Galen: German Catholicism and National Socialism (New Haven, CT/London: Yale University Press, 2002), pp. 59–60 and 73–8. О факторах, связанных с войной, см.: Rauh, 'Krieg gegen die «nutzlosen Esser»', pp. 52–3. О замедлении военной кампании против Советского Союза см.: David Stahel, Operation Barbarossa and Germany's Defeat in the East (Cambridge: Cambridge University Press, 2009), pp. 153–451.

53

National Archives and Records Administration, RG 338, T-1021, roll 18, frames 98 and 102. О празднованиях в Хадамаре и других возможных источниках, указывающих на общее количество в 8000 убитых пациентов, см.: Friedlander, Origins of Nazi Genocide, p. 110.

54

Friedlander, Origins of Nazi Genocide, pp. 111 and 150–2; Winfried Süß, Der 'Volkskörper' im Krieg. Gesundheitspolitik, Gesundheitsverhältnisse und Krankenmord im nationalsozialistischen Deutschland 1939–1945 (Munich: Oldenbourg, 2003), pp. 313–14; Georg Lilienthal, 'NS-"Euthanasie"-Mordopfer und Wege des Gedenkens', in Sybille Quack, ed., Dimensionen der Verfolgung. Opfer und Opfergruppen im Nationalsozialismus (Munich: Deutsche Verlags-Anstalt, 2003), pp. 251–77, here pp. 256–7, 259 and 262. Об «особых детских отделениях» см.: Klee, 'Euthanasie', p. 379.

55

Friedlander, Origins of Nazi Genocide, p. 152. Об Эгльфинге-Хааре см.: Süß, 'Volkskörper', p. 324. О так называемой децентрализованной «эвтаназии» см. также главу 11 настоящей книги.

56

О параллелях между «эвтаназией» и Холокостом см.: Friedlander, Origins of Nazi Genocide, pp. 281–302; Longerich, Der ungeschriebene Befehl, pp. 75–6.

57

О соглашении Гейдриха и Вагнера см.: Philip T. Rutherford, Prelude to the Final Solution: The Nazi Program for Deporting Ethnic Poles, 1939–1941 (Lawrence, KS: University Press of Kansas, 2007), p. 41; Michael Wildt, Generation des Unbedingten. Das Führungskorps des Reichssicherheitshauptamtes, rev. edn (Hamburg: Hamburger Edition, 2003 [2002]), pp. 426–8. Цит. Гальдера по: Christian Hartmann and Sergej Slutsch, 'Franz Halder und die Kriegsvorbereitungen im Frühjahr 1939. Eine Ansprache des Generalstabschefs des Heeres', Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, vol. 45, no. 3 (July 1997), pp. 467–95, here p. 493.

58

Rutherford, Prelude to the Final Solution, pp. 42–3; Dorothee Weitbrecht, 'Ermächtigung zur Vernichtung. Die Einsatzgruppen in Polen im Herbst 1939', in Klaus-Michael Mallmann and Bogdan Musial, eds, Genesis des Genozids. Polen 1939–1941 (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2004), pp. 57–70, here p. 58.

59

Цит. Гиммлера: Jochen Böhler, Auftakt zum Vernichtungskrieg. Die Wehrmacht in Polen 1939 (Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch, 2006), pp. 204–5. Цит. Гейндриха по: Bundesarchiv Berlin-Lichterfelde (hereafter BArch Berlin), R 58/825, fols 1–3, 'Vermerk: Amtschefbesprechung am 7. 9. 1939', Stabskanzlei, I 11 Rf./Fh., dated 8 September 1939, here fol. 2. Об отрядах «самообороны» см.: Christian Jansen and Arno Weckbecker, Der 'Volksdeutsche Selbstschutz' in Polen 1939/40 (Munich: Oldenbourg, 1992), pp. 34–5. О 3 % см.: Rutherford, Prelude to the Final Solution, p. 43. Цит. Гитлера: Snyder, Bloodlands, p. 126.

60

См.: Böhler, Auftakt, esp. pp. 241–2; Jochen Böhler, '"Tragische Verstrickung" oder Auftakt zum Vernichtungskrieg? Die Wehrmacht in Polen 1939', in Mallmann and Musial, eds, Genesis des Genozids, pp. 36–56. О 16 000 поляков, убитых вермахтом к концу Польской кампании в начале октября, см.: Alexander B. Rossino, Hitler Strikes Poland: Blitzkrieg, Ideology, and Atrocity (Lawrence, KS: University Press of Kansas, 2003), pp. 86–7. О кампании 1914 г. как образце для подражания см.: Horne and Kramer, German Atrocities, p. 406; Wildt, Generation, pp. 437–8.

61

Böhler, Auftakt, pp. 100–6 and 115–17; Böhler, '"Tragische Verstrickung"', p. 40.

62

Böhler, Auftakt, pp. 205–6 (Braemer цит.: p. 206).

63

Ibid., pp. 205–8 (цит. Braemer: p. 208); Weitbrecht, 'Ermächtigung zur Vernichtung', p. 61; Helmut Krausnick, 'Die Einsatzgruppen vom Anschluß Österreichs bis zum Feldzug gegen die Sowjetunion. Entwicklung und Verhältnis zur Wehrmacht', в Helmut Krausnick and Hans-Heinrich Wilhelm, Die Truppe des Weltanschauungskrieges. Die Einsatzgruppen der Sicherheitspolizei und des SD 1938–1942 (Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1981), pp. 11–278, here pp. 55–62 (цит. айнзатцгруппы IV: p. 62).

64

Böhler, Auftakt, pp. 172–3 (цит.: p. 172). После войны польские свидетели оценивали число жертв в районе 400 (ibid., p. 172, fn. 748).

65

Böhler, '"Tragische Verstrickung"', p. 49; Böhler, Auftakt, pp. 171–2 and 175.

66

Böhler, '"Tragische Verstrickung"', p. 49; Böhler, Auftakt, pp. 171–2 and 175.

67

Ibid., pp. 211–14; Alexander B. Rossino, 'Nazi Anti-Jewish Policy during the Polish Campaign: The Case of the Einsatzgruppe von Woyrsch', German Studies Review, vol. 24, no. 1 (February 2001), pp. 35–53, here pp. 39–42.

68

Weitbrecht, 'Ermächtigung zur Vernichtung', pp. 64–5 (цит.: p. 65); Böhler, Auftakt, pp. 240 and 246. О расстрелах в Свеце см. также: Jansen and Weckbecker, Der 'Volksdeutsche Selbstschutz', pp. 117–19.

69

Цит. Гейдриха см. в: Christopher R. Browning, with contributions by Jürgen Matthäus, The Origins of the Final Solution: The Evolution of Nazi Jewish Policy, September 1939–March 1942 (London: William Heinemann, 2004), pp. 31–2. О приказе об аннексии см.: Rutherford, Prelude to the Final Solution, p. 58. О встрече 17 октября см.: Krausnick, 'Einsatzgruppen', pp. 85–6.

70

Krausnick, 'Einsatzgruppen', pp. 87–93 (Einsatzkommando 16 quote: pp. 88–9). Цит. из «Черной книги» см. в: Polish Ministry of Information, Black Book, pp. 28–9. О Грейзере и Гиммлере см.: Catherine Epstein, Model Nazi: Arthur Greiser and the Occupation of Western Poland (Oxford: Oxford University Press, 2010), pp. 153–6.

71

Polish Ministry of Information, Black Book, p. 30. С 1939 по 1945 г. Гдыня называлась Готенхафеном.

72

Institute of National Remembrance, The Destruction of the Polish Elite: Operation AB – Katyn (Warsaw: Instytut Pamięci Narodowej, 2009), p. 54; Magdalena Gawin, '"Flurbereinigung". Der Zusammenhang zwischen der Vernichtung der polnischen Intelligenz und der nationalsozialistischen Rassenhygiene', в: Piotr Madajczyk and Paweł Popieliński, eds, Social Engineering. Zwischen totalitärer Utopie und 'Piecemeal-Pragmatismus' (Warsaw: Instytut Studiów Politycznych PAN, 2014), pp. 118–40, here pp. 123 and 140.

73

Krausnick, 'Einsatzgruppen', pp. 90–4 (цит. Раша: p. 94); Jens Banach, Heydrichs Elite. Das Führerkorps der Sicherheitspolizei und des SD 1936–1945, 3rd rev. edn (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2002 [1998]), pp. 226–8.

74

Browning, Origins of the Final Solution, pp. 31–3. Об общем количестве жертв отрядов немецкой самообороны и пропорциях убитых в Западной Пруссии см.: Jansen and Weckbecker, Der 'Volksdeutsche Selbstschutz', pp. 155–6 and 211–29. О 40 000 убитых см.: Maria Wardzyńska, Był rok 1939. Operacja niemieckiej policji bezpieczeństwa w Polsce – Intelligenzaktion, (Warsaw: Instytut Pamięci Narodowej, 2009), p. 182.

75

О 60 000 и 5000 убитых см.: Pohl, Verfolgung und Massenmord, p. 49. См. также цифры в: Bogdan Musial, Deutsche Zivilverwaltung und Judenverfolgung im Generalgouvernement. Eine Fallstudie zum Distrikt Lublin 1939–1944 (Wiesbaden: Harrassowitz, 1999), p. 106; Gerlach, Extermination, p. 292. О 7000 евреев см.: Rossino, Hitler Strikes Poland, p. 234. О депортациях см.: Rutherford, Prelude to the Final Solution, pp. 88–97. Об изгнаниях за реку Сан см.: Böhler, '"Tragische Verstrickung"', p. 46. О Гитлере и Розенберге см.: Browning, Origins of the Final Solution, p. 27.

76

Snyder, Bloodlands, pp. 146–7; Krausnick, 'Einsatzgruppen', pp. 100–1. Цит. Франка: Yasemin Shooman, 'Die Rotunde von Zamość', в Wolfgang Benz and Barbara Distel, eds, Der Ort des Terrors. Geschichte der nationalsozialistischen Konzentrationslager, Band 9 (Munich: C. H. Beck, 2009), pp. 497–510, here p. 498.

77

Robert Seidel, Deutsche Besatzungspolitik in Polen: Der Distrikt Radom 1939–1945 (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2006), pp. 186–8.

78

Institute of National Remembrance, Destruction of the Polish Elite, pp. 57–61. Об операциях против отряда Добржаньского и убийствах на стадионе «Лесьны» и в Бжаском лесу см. также: Seidel, Deutsche Besatzungspolitik, pp. 189–91. О примерно 300 убитых в Фирлее см.: Polish Ministry of Information, Black Book, p. 52.

79

Institute of National Remembrance, Destruction of the Polish Elite, pp. 62–6; Snyder, Bloodlands, p. 147. О крупных составах, прибывавших в тюрьму Павяк, см. показания ее узницы Янины Козак (Janina Kozak) от 21 мая 1946 г. и показания бывшей медсестры Станиславы Сроки (Stanisława Sroka) от 21 мая 1946 г. в: Pilecki Institute, Testimony Database – Chronicles of Terror. Об оценке числа убитых в Кампиносской пуще в 1700 человек см.: Wardzyńska, Był rok 1939, p. 243.

80

Institute of National Remembrance, Destruction of the Polish Elite, pp. 67–8.

81

О 3500 поляках см.: Wardzyńska, Był rok 1939, p. 270. О 3000 обычных уголовников см.: Snyder, Bloodlands, p. 147. Обе цифры приведены также в: Longerich, Heinrich Himmler, p. 438. Об общей оценке количества жертв АБ-акции и концлагерей в 6500 см.: Institute of National Remembrance, Destruction of the Polish Elite, pp. 69–70 and 81. См. также: Shooman, 'Rotunde', p. 498. Дитер Поль приводит цифру в «4000 поляков»: Pohl, Verfolgung und Massenmord, p. 49. Об Аушвице см. главу 9 настоящей книги. Об общем количестве в 100 000 убитых с конца лета 1939 г. до конца лета 1940 г. см.: Wardzyńska, Był rok 1939, p. 74. Кристиан Герлах пишет о 60 000–80 000 польских гражданских лиц, убитых к началу 1940 г.: Gerlach, Extermination, p. 292. Цит. Гитлера: Krausnick, 'Einsatzgruppen', p. 33. Цит. Грейзера: Polish Ministry of Information, Black Book, p. 73.

82

Об убийствах чернокожих африканцев на военной службе Франции см.: Raffael Scheck, Hitler's African Victims: The German Army Massacres of Black French Soldiers in 1940 (New York: Cambridge University Press, 2006).

83

Pohl, Herrschaft, p. 78; Ben Shepherd, Terror in the Balkans: German Armies and Partisan Warfare (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012), pp. 87–8; Walter Manoschek, 'Serbien ist judenfrei'. Militärische Besatzungspolitik und Judenvernichtung in Serbien 1941/42 (Munich: Oldenbourg, 1993), pp. 31–2.

84

Manoschek, 'Serbien ist judenfrei', p. 35.

85

Pohl, Herrschaft, p. 79; Manoschek, 'Serbien ist judenfrei', pp. 39–40 (цит.: p. 39). О приказе Фукса см.: Walter Manoschek, 'Die Vernichtung der Juden in Serbien', в Ulrich Herbert, ed., Nationalsozialistische Vernichtungspolitik 1939–1945. Neue Forschungen und Kontroversen (Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch, 1998), pp. 209–34, here p. 211.

86

Manoschek, 'Serbien ist judenfrei', pp. 41–2; Jürgen Förster, Die Wehrmacht im NS-Staat. Eine strukturgeschichtliche Analyse (Munich: Oldenbourg, 2009), pp. 87–8.

87

Shepherd, Terror in the Balkans, pp. 89–92. Об усташах см.: Alexander Korb, Im Schatten des Weltkriegs. Massengewalt der Ustaša gegen Serben, Juden und Roma in Kroatien, 1941–1945 (Hamburg: Hamburger Edition, 2013).

88

Shepherd, Terror in the Balkans, pp. 95 and 99–100 (цит.: p. 99).

89

Manoschek, 'Serbien ist judenfrei', pp. 43–4.

90

Цит. по: Manoschek, 'Vernichtung der Juden', p. 215. Гайслер – это псевдоним.

91

О расстрелах в июле и августе и цит. Гитлера см.: Manoschek, 'Vernichtung der Juden', p. 216. О причастности вермахта и о союзе между четниками и партизанами-коммунистами см.: Shepherd, Terror in the Balkans, pp. 101, 110 and 120.

92

Browning, Origins of the Final Solution, pp. 337–8. Цит. см.: Shepherd, Terror in the Balkans, p. 121.

93

Manoschek, 'Serbien ist judenfrei', pp. 84–5 (обе цит.).

94

О карательных мерах и расстрелах немцами заложников см.: Shepherd, Terror in the Balkans, pp. 103–4 and 121–2; Manoschek, 'Vernichtung der Juden', p. 216. О приравнивании евреев к коммунистам см.: Shepherd, Terror in the Balkans, p. 101; Browning, Origins of the Final Solution, p. 339. О новой роли вермахта см.: Manoschek, 'Vernichtung der Juden', p. 222.

95

Browning, Origins of the Final Solution, pp. 340–1 (quotes: p. 341). О пропагандистской роте и полке армейских связистов см.: Manoschek, 'Serbien ist judenfrei', pp. 88–9 and 92.

96

Manoschek, 'Vernichtung der Juden', p. 225.

97

Browning, Origins of the Final Solution, pp. 343–4 (цит.: p. 343).

98

Ibid., p. 344. О коллаборационистах см.: Manoschek, 'Vernichtung der Juden', p. 226; Klaus Schmider, Partisanenkrieg in Jugoslawien 1941–1944 (Hamburg: Mittler, 2002), p. 73. Цит. см. в: Manoschek, 'Serbien ist judenfrei', p. 165.

99

Manoschek, 'Serbien ist judenfrei', pp. 96–7 and 165–6 (первая цит.: p. 166; вторая: p. 97). О 433-м пехотном полке и 2200 жертвах см.: Shepherd, Terror in the Balkans, p. 123. О 250 рома см.: Michael Zimmermann, Rassenutopie und Genozid. Die nationalsozialistische 'Lösung der Zigeunerfrage' (Hamburg: Christians, 1996), p. 253. О дате событий в Валево см.: Milovan Pisarri, The Suffering of the Roma in Serbia during the Holocaust, trans. from Serbian by Nataša Dinić (Belgrade: Forum for Applied History, 2014), p. 68.

100

О Бёме и официальных цифрах см.: Manoschek, 'Serbien ist judenfrei', p. 166. О реальном количестве жертв до 30 000 гражданских лиц см.: ibid.; Pohl, Verfolgung und Massenmord, p. 122. О 5000 евреев и 2500 рома см.: Pisarri, Suffering of the Roma, p. 156. Дитер Поль предполагает, что число евреев, убитых к концу 1941 г., приближалось к 6000: Pohl, Verfolgung und Massenmord, p. 79.

101

Browning, Origins of the Final Solution, p. 345. О трудностях с выполнением старой квоты как главной причины ее снижения см.: Schmider, Partisanenkrieg, p. 83.

102

Browning, Origins of the Final Solution, pp. 341 and 346 (Turner quote: p. 341). Об убийстве газом женщин, детей и стариков-евреев в концлагере Саймиште на следующий год см. главу 8 настоящей книги.

103

О решении Гитлера вторгнуться в Советский Союз см.: Kay, Exploitation, pp. 26–46.

104

Kay, Making of an SS Killer, pp. 41–3; Alex J. Kay, 'Transition to Genocide, July 1941: Einsatzkommando 9 and the Annihilation of Soviet Jewry', Holocaust and Genocide Studies, vol. 27, no. 3 (winter 2013), pp. 411–42, here pp. 412–14. Об официальном именовании айнзатцгрупп см.: Klaus-Michael Mallmann, 'Menschenjagd und Massenmord. Das neue Instrument der Einsatzgruppen und -kommandos 1938–1945', в Gerhard Paul and Klaus-Michael Mallmann, eds, Die Gestapo im Zweiten Weltkrieg. 'Heimatfront' und besetztes Europa (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2000), pp. 291–316, here p. 304.

105

Kay, Making of an SS Killer, p. 42.

106

Ibid.; Kay, 'Transition to Genocide', pp. 413–14. Цит. из: 'Guidelines for the Conduct of the Troops in Russia' in Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg im Breisgau (hereafter BArch-MA), RH 22/12, fols 114–15, 'Richtlinien für das Verhalten der Truppe in Rußland', undated [19 May 1941], here fol. 114 (курсив в оригинале).

107

Kay, Making of an SS Killer, pp. 41–2; Kay, 'Transition to Genocide', p. 416.

108

Kay, 'Transition to Genocide', pp. 416–17 (все цит.: p. 417). О временных лагерях для гражданских лиц см.: Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 504–5.

109

Longerich, Der ungeschriebene Befehl, pp. 100 and 202–4. On SK 1a, see Christoph Dieckmann, Deutsche Besatzungspolitik in Litauen 1941–1944, Band 1 (Göttingen: Wallstein, 2011), p. 384, fn. 381. Vorkommando Mosckau, которая должна была выполнять особые задания в советской столице, тоже входила в айнзатцгруппу B.

110

Об убийствах айнзатцкоманды «Тильзит» см.: Longerich, Der ungeschriebene Befehl, p. 202; Browning, Origins of the Final Solution, pp. 253–5. Цит. Егера см. в: 'Ereignismeldung UdSSR' (hereafter EM) 19 (11 July 1941), reproduced in: Klaus-Michael Mallmann, Andrej Angrick, Jürgen Matthäus and Martin Cüppers, eds, Die 'Ereignismeldungen UdSSR' 1941. Dokumente der Einsatzgruppen in der Sowjetunion I (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2011), p. 103. Об айнзатцкомандах 5 и 6 см.: Trials of War Criminals before the Nuernberg Military Tribunals under Control Council Law No. 10, vol. 4 (Washington, DC: U. S. Government Printing Office, 1950), Affidavit of Erwin Schulz, 26 May 1947, pp. 135–8, here pp. 136–8. Об айнзатцкоманде 9 см.: Kay, Making of an SS Killer, pp. 55 and 72; Kay, 'Transition to Genocide', p. 415. Об айнзатцгруппе z. b.V. см.: EM 43 (5 August 1941), p. 231. О зондеркоманде 10b см.: Andrej Angrick, Besatzungspolitik und Massenmord. Die Einsatzgruppe D in der südlichen Sowjetunion 1941–1943 (Hamburg: Hamburger Edition, 2003), pp. 150–3; Andrej Angrick, 'Die Einsatzgruppe D', in Peter Klein, ed., Die Einsatzgruppen in der besetzten Sowjetunion 1941/42. Die Tätigkeits– und Lageberichte des Chefs der Sicherheitspolizei und des SD (Berlin: Edition Hentrich, 1997), pp. 88–110, here p. 92.

111

Pohl, Herrschaft, pp. 243–82; Johannes Hürter, 'Hitler's Generals in the East and the Holocaust', в Kay and Stahel, eds, Mass Violence, pp. 17–40, here pp. 27–8.

112

О 537-м отряде связи 286-й охранной дивизии, 691-м пехотном полке (тоже подчиненном 286-й охранной дивизии), подразделениях 339-й пехотной дивизии, 707-й пехотной дивизии, 62-й пехотной дивизии и 454-й охранной дивизии, а также о 2-м батальоне 350-го пехотного полка 221-й охранной дивизии см.: Jörn Hasenclever, Wehrmacht und Besatzungspolitik. Die Befehlshaber der rückwärtigen Heeresgebiete 1941–1943 (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2010), pp. 496–7, 501–2, 506–7, 519 and 553–4. О 12-й роте 354-го пехотного полка 286-й охранной дивизии и 707-й пехотной дивизии см.: Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 586–7 and 617–20. О 25-й пехотной дивизии и 707-й пехотной дивизии см.: Ben H. Shepherd, Hitler's Soldiers: The German Army in the Third Reich (New Haven, CT/London: Yale University Press, 2016), pp. 173–6. О 72-й пехотной дивизии, 707-й пехотной дивизии и участии вермахта в целом см.: Pohl, Herrschaft, pp. 265, 340 and 342. О 17-й армии см.: Manfred Oldenburg, Ideologie und militärisches Kalkül. Die Besatzungspolitik der Wehrmacht in der Sowjetunion 1942 (Cologne: Böhlau, 2004), p. 48. О 6-й армии см.: Browning, Origins of the Final Solution, p. 259. Об 11-й армии в Симферополе см.: Shepherd, Hitler's Soldiers, pp. 181–2; Mallmann et al., eds, 'Ereignismeldungen UdSSR', p. 897, fn. 9.

113

О 309-м полицейском батальоне и 221-й охранной дивизии см.: Jürgen Matthäus, 'Controlled Escalation: Himmler's Men in the Summer of 1941 and the Holocaust in the Occupied Soviet Territories', Holocaust and Genocide Studies, vol. 21, no. 2 (autumn 2007), pp. 218–42, here pp. 223–4; Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 542–3. О 307-м полицейском батальоне см.: Pohl, Herrschaft, p. 256; Browning, Origins of the Final Solution, p. 259. О 162 пехотной дивизии см.: Gerlach, Kalkulierte Morde, p. 547. О 316-м и 322-м полицейских батальонах см.: Longerich, Der ungeschriebene Befehl, p. 102.

114

Об общем количестве в 63 000 убитых евреев к концу июля см.: Christian Gerlach, 'Die Ausweitung der deutschen Massenmorde in den besetzten sowjetischen Gebieten im Herbst 1941. Überlegungen zur Vernichtungspolitik gegen Juden und sowjetische Kriegsgefangene', в Christian Gerlach, Krieg, Ernährung, Völkermord. Deutsche Vernichtungspolitik im Zweiten Weltkrieg, rev. edn (Zurich/Munich: Pendo, 2001 [1998]), pp. 11–78, here pp. 54–5. О том, что 90 % жертв были евреями, см.: Gerlach, Krieg, Ernahrung, Volkermord, p. 54; Longerich, Der ungeschriebene Befehl, p. 99; Browning, Origins of the Final Solution, p. 260. О репрессиях как поводе см.: Dieter Pohl, 'Die Wehrmacht und der Mord an den Juden in den besetzten sowjetischen Gebieten', в Wolf Kaiser, ed., Täter im Vernichtungskrieg. Der Überfall auf die Sowjetunion und der Völkermord an den Juden (Berlin: Propyläen, 2002), pp. 39–53, here p. 43.

115

Longerich, Der ungeschriebene Befehl, pp. 99–101. О почти полном отсутствии погромов в Белоруссии см.: Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 536–7. On Nebe, see EM 31 (23 July 1941), p. 166; EM 43 (5 August 1941), p. 233; EM 67 (29 August 1941), p. 369.

116

Kay, 'Transition to Genocide', pp. 417–18. О группе армий «Центр» см.: Stahel, Operation Barbarossa, pp. 153–451, esp. pp. 211–12 and 246–8; David Stahel, 'Radicalizing Warfare: The German Command and the Failure of Operation Barbarossa,' in Kay et al., eds, Nazi Policy, pp. 19–44, esp. pp. 25–9.

117

Kay, 'Transition to Genocide', pp. 417–18; Dieckmann, Deutsche Besatzungspolitik, vol. 1, pp. 267–79. О девяти недоукомплектованных охранных дивизиях см.: Hasenclever, Wehrmacht und Besatzungspolitik, pp. 143–9; Ben Shepherd, War in the Wild East: The German Army and Soviet Partisans (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2004), pp. 46–52. Цит. Гальдера см.: Franz Halder, Kriegstagebuch, Band 3: Der Rußlandfeldzug bis zum Marsch auf Stalingrad(Stuttgart: W. Kohlhammer, 1964), p. 38 (запись от 3 July 1941). Письмо Кейтеля см.: BArch-MA, RW 4/v. 578, fols 105–6, OKW/WFSt/Abt. L Nr. 441158/41 g. Kdos. Chefs., 5 July 1941, here fol. 105 (курсив в оригинале).

118

Kay, 'Transition to Genocide', pp. 418–19; Dieckmann, Deutsche Besatzungspolitik, vol. 1, pp. 401–7, and vol. 2, pp. 923–6. Цит. Геббельса см. в: Elke Fröhlich, ed., Die Tagebücher von Joseph Goebbels. Teil II: Diktate 1941–1945, Band 1: Juli–September 1941 (Munich: K. G. Saur, 1996), pp. 53 (запись от 12 July 1941) and 118 (запись от 24 July 1941). Директива № 34: 'Weisung Nr. 34 für die Kriegführung', 30 July 1941, воспроизведена в: Walther Hubatsch, ed., Hitlers Weisungen für die Kriegführung, 1939–1945, 2nd exp. edn (Koblenz: Bernard & Graefe, 1983 [1962]), pp. 168–171. Цит. об айнзатцгруппах см. в: Krausnick, 'Einsatzgruppen', p. 267.

119

Kay, 'Transition to Genocide', p. 419. О Первой мировой войне и военной легитимации см.: Pohl, 'Wehrmacht', p. 49. О мнимой военной необходимости см. также: Jeff Rutherford, Combat and Genocide on the Eastern Front: The German Infantry's War, 1941–1944 (Cambridge: Cambridge University Press, 2014), esp. pp. 7–10. Слова Гитлера в передаче Бормана: Nbg. Doc. 221–L, 'Aktenvermerk', 16 July 1941, воспроизведено в: Internationaler Militärgerichtshof, ed., Der Prozess gegen die Hauptkriegsverbrecher vor dem Internationalen Militärgerichtshof, Nürnberg, 14. November 1945–1. Oktober 1946, 42 vols (Nuremberg: Sekretariat des Gerichtshofs, 1947–49) (hereafter IMG), vol. 38, p. 92. Дополнение к директиве ОКВ: Nbg. Doc. 052-C, 'Ergänzung zur Weisung Nr. 33', 23 July 1941, воспроизведено в: IMG, vol. 34, p. 259.

120

Kay, 'Transition to Genocide', p. 419. Директива ОКВ: BArch-MA, RH 26–403/4a, 'Betr. Behandlung feindlicher Zivilpersonen und russischer Kriegsgefangener im rückwärtigen Heeresgebiet', Az. 453 Gr. R Wes, Nr 1332/41 geh., General z. b.V. beim Befehlshaber des Heeres, 25 July 1941. Цит. Небе: BArch Berlin, R 58/215, fols 48–65, 'Ereignismeldung UdSSR Nr. 34', 26 July 1941, here fol. 59.

121

Kay, 'Transition to Genocide', pp. 419–20. Цит. из указа от 17 июля см.: 'Erlaß des Führers über die polizeiliche Sicherung der neu besetzten Ostgebiete vom 17. Juli 1941', воспроизведен в: Martin Moll, ed., 'Führer-Erlasse' 1939–1945 (Stuttgart: Franz Steiner, 1997), p. 188.

122

Kay, 'Transition to Genocide', p. 420.

123

Kay, Making of an SS Killer, pp. 57–8 (все цит.); Kay, 'Transition to Genocide', pp. 412, 420–1 and 427–8.

124

Kay, Making of an SS Killer, pp. 58–9 (цит. Грайффенбергера: p. 58); Kay, 'Transition to Genocide', pp. 422–3.

125

Kay, Making of an SS Killer, p. 59 (все цит.); Kay, 'Transition to Genocide', p. 424.

126

Kay, Making of an SS Killer, pp. 59–60 (все цит.); Kay, 'Transition to Genocide', p. 424.

127

Kay, 'Transition to Genocide', pp. 425–6.

128

Ibid., p. 426. О кавалерийской бригаде СС см.: Henning Pieper, Fegelein's Horsemen and Genocidal Warfare: The SS Cavalry Brigade in the Soviet Union (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2015), esp. pp. 79–121. О 1-й пехотной бригаде СС см.: Longerich, Der ungeschriebene Befehl, p. 106.

129

Browning, Origins of the Final Solution, p. 291. См. также: Saul Friedländer, The Years of Extermination: Nazi Germany and the Jews, 1939–1945 (New York: HarperCollins, 2007), pp. 215–19. О военных капелланах см.: Lauren Faulkner Rossi, Wehrmacht Priests: Catholicism and the Nazi War of Annihilation (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015), p. 148.

130

Все примеры приведены в: Gerlach, Kalkulierte Morde, p. 1075, не считая примера с черепной коробкой, он приведен в: Harald Welzer, Täter. Wie aus ganz normalen Menschen Massenmörder werden (Frankfurt am Main: S. Fischer, 2005), p. 185. В целом см.: Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 1074–92; Welzer, Täter, pp. 173–88.

131

Цит. и анализ см. в: Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 588–9.

132

Nonna Bannister, with Denise George and Carolyn Tomlin, The Secret Holocaust Diaries. The Untold Story of Nonna Bannister (Carol Stream, IL: Tyndale, 2009), pp. 7–12. Хотя в этой книге помещена история еврейского ребенка, ее название («Секретный дневник Холокоста. Нерассказанная история Нонны Баннистер») вводит в заблуждение. Нонна Баннистер не была еврейкой и, соответственно, жертвой Холокоста – истребления европейских евреев (или тех, кто таковыми считался) нацистским режимом и его приспешниками.

133

Guenter Lewy, Perpetrators: The World of the Holocaust Killers (New York: Oxford University Press, 2017), pp. 34–5 (цитата: p. 35). О частоте таких случаев см.: Welzer, Täter, p. 187.

134

Karel C. Berkhoff, 'Dina Pronicheva's Story of Surviving the Babi Yar Massacre: German, Jewish, Soviet, Russian, and Ukrainian Records', in Ray Brandon and Wendy Lower, eds, The Shoah in Ukraine: History, Testimony, Memorialization (Bloomington, IN: Indiana University Press in association with the United States Holocaust Memorial Museum, 2008), pp. 291–317, here pp. 291–2.

135

Цит. Клемперера см. в: Клемперер В. LTI. Язык Третьего рейха. М.: Прогресс традиция, 1998 (13 января и 19 апреля 1942 г.; курсив автора). Цит. Кона см. в: Willy Cohn, Als Jude in Breslau 1941, ed. Joseph Walk (Gerlingen: Bleicher, 1984), p. 106 (запись от 11 October 1941). О том, что мирное население Германии знало об убийствах евреев, см. также: Peter Fritzsche, 'Babi Yar, but Not Auschwitz: What Did Germans Know about the Final Solution?', in Susanna Schrafstetter and Alan E. Steinweis, eds, The Germans and the Holocaust: Popular Responses to the Persecution and Murder of the Jews (New York/Oxford: Berghahn Books, 2016), pp. 85–104.

136

BLSA, Jewish Survivors of the Holocaust oral history collection, shelf mark C410/036, testimony of Josef Perl, September 1988, 2 of 4, 5:21–14:16. Об убийстве всех, вне зависимости от пола и возраста, к началу октября см.: Longerich, Der ungeschriebene Befehl, pp. 104–8.

137

О Витебске и Сураже см.: Kay, Making of an SS Killer, pp. 61–2. On Babi Yar, see Berkhoff, 'Dina Pronicheva's Story', pp. 303–4. О вуайеризме см. в: Welzer, Täter, pp. 203–5; Gerhard Paul, 'Lemberg '41: Bilder der Gewalt – Bilder als Gewalt – Gewalt an Bildern', in Martin Cüppers, Jürgen Matthäus and Andrej Angrick, eds, Naziverbrechen. Täter, Taten, Bewältigungsversuche (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2013), pp. 191–212, here pp. 205–8.

138

О лагерях уничтожения см. в особенности главы 8 и 9 настоящей книги. О различии между сексуальным и сексуализированным насилием см.: Waitman Wade Beorn, 'Bodily Conquest: Sexual Violence in the Nazi East', in Kay and Stahel, eds, Mass Violence, pp. 195–215, here pp. 196–7. О Яновичах см.: Kay, Making of an SS Killer, p. 65. О Бресте и списках незамужних евреек см.: Regina Mühlhäuser, Eroberungen. Sexuelle Gewalttaten und intime Beziehungen deutscher Soldaten in der Sowjetunion, 1941–1945 (Hamburg: Hamburger Edition, 2010), pp. 134–5 and 139. On Bauska, see Bernhard Press, The Murder of the Jews in Latvia, 1941–1945, trans. from German by Laimdota Mazzarins (Evanston, IL: Northwestern University Press, 2000 [1992]), pp. 47–8.

139

Ray Brandon, 'The First Wave', unpublished manuscript, 2009, pp. 1–7. Я благодарен Рэю Брэндону за то, что он предоставил мне копию этого текста, и за дальнейшее развитие его содержания 4 февраля 2020 г. О 707-й пехотной дивизии см.: Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 617–20; Peter Lieb, 'Täter aus Überzeugung? Oberst Carl von Andrian und die Judenmorde der 707. Infanteriedivision 1941/42', Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, vol. 50, no. 4 (October 2002), pp. 523–57. О замерзании почвы см.: Yitzhak Arad, The Holocaust in the Soviet Union (Lincoln, NE: University of Nebraska Press, 2009), pp. 157 and 251; Lewy, Perpetrators, p. 35. О влиянии на расстрелы плохих «погодных условий» см. также: EM 145 (12 December 1941), p. 876.

140

О технических модификациях газенвагенов см. главу 4 настоящей книги. О решении Гитлера убить всех европейских евреев, а также о Хелмно и Белжеце см. главу 8 настоящей книги.

141

Friedländer, Years of Extermination, pp. 359–60. О количестве гетто на оккупированных территориях Советского Союза см.: Il'ja Al'tman, Opfer des Hasses. Der Holocaust in der UdSSR 1941–1945, trans. from Russian by Ellen Greifer (Gleichen: Muster-Schmidt, 2008 [2002]), pp. 113 and 131.

142

О приостановке немецкого наступления и айнзатцгруппе D см.: Andrej Angrick, Klaus-Michael Mallmann, Jürgen Matthäus and Martin Cüppers, eds, Deutsche Besatzungsherrschaft in der UdSSR 1941–1945. Dokumente der Einsatzgruppen in der Sowjetunion II (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2013), pp. 19–20. О последующем создании стационарных постов айнзатцгруппы C см.: Gert Robel, 'Sowjetunion', in Wolfgang Benz, ed., Dimension des Völkermords. Die Zahl der jüdischen Opfer des Nationalsozialismus (Munich: Oldenbourg, 1991), pp. 499–560, here pp. 517–18. О субкомандах айнзатцгруппы C см.: Dieter Pohl, 'Die Einsatzgruppe C 1941/42', in Klein, ed., Einsatzgruppen, pp. 71–87, here p. 81. О подкреплениях см.: Lewy, Perpetrators, p. 35.

143

Arad, Holocaust in the Soviet Union, pp. 149–50, 251–3, 258–60, 325–6 and 328. О депортациях в Треблинку и Собибор см. также: Yitzhak Arad, The Operation Reinhard Death Camps: Belzec, Sobibor, Treblinka, rev. and exp. edn (Bloomington, IN: Indiana University Press, 2018 [1987]), pp. 168–76.

144

Arad, Holocaust in the Soviet Union, pp. 254–6 (цит. из гетто: p. 256); Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 700–1, 704–5 and 707 (цит. Кубе: p. 705). О 10 000 убитых см.: Gerlach, Kalkulierte Morde, p. 704; Pohl, Verfolgung und Massenmord, p. 96.

145

О Ровно и Луцке см.: Arad, Holocaust in the Soviet Union, pp. 264–5. О ставке Гитлера и евреях Винницы см.: Friedländer, Years of Extermination, p. 361.

146

Friedländer, Years of Extermination, pp. 361–2. О письме Мюллера Егеру см. также: Longerich, Holocaust, p. 318. О прибалтийских территориях в 1942 г. см.: Arad, Holocaust in the Soviet Union, pp. 260–2.

147

Friedländer, Years of Extermination, p. 363. О Хелмно см. главу 8 настоящей книги. Цит. из отчета Рауфа см. в: Claude Lanzmann, Shoah, trans. from French by Nina Börnsen and Anna Kamp (Reinbek bei Hamburg: Rowohlt Taschenbuch, 2011), pp. 144–7. Об отправке газенвагена из Сербии в Минск через Берлин см.: Manoschek, 'Vernichtung der Juden', pp. 230–1; Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 765–6.

148

Arad, Holocaust in the Soviet Union, p. 267; Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 717–18; Mühlhäuser, Eroberungen, p. 139. О 19 000 убитых в целом см.: Pohl, Verfolgung, p. 96.

149

О ликвидации гетто на протяжении 1942 г. см.: Longerich, Der ungeschriebene Befehl, p. 108. О Белоруссии и Украине см.: Arad, Holocaust in the Soviet Union, pp. 258 and 273. О Белостоке см.: Sara Bender, The Jews of Białystok during World War II and the Holocaust, trans. from Hebrew by Yaffa Murciano (Waltham, MA: Brandeis University Press, 2008 [1997]), p. 172. О 2,6 млн евреев, убитых в Советском Союзе, см.: Arad, Holocaust in the Soviet Union, p. 525; Dieter Pohl, 'Just How Many? On the Death Toll of Jewish Victims of Nazi Crimes', in Alfred Kokh and Pavel Polian, eds, Denial of the Denial, or The Battle of Auschwitz: The Demography and Geopolitics of the Holocaust. The View from the Twenty-First Century (Brighton, MA: Academic Studies Press, 2012), pp. 129–48, here p. 147, n. 43. О более высоких оценках – от 2,825 до 2,9 млн человек – см.: Al'tman, Opfer des Hasses, pp. 366–7, and Robel, 'Sowjetunion', p. 560, respectively. Расхождение касается главным образом евреев, убитых в Белоруссии: оценка Герлаха (до 550 000 человек) куда более близка к оценке Арада (до 582 000 человек), чем к оценке Альтмана (810 000 человек); см.: Gerlach, Kalkulierte Morde, p. 1158; Arad, Holocaust in the Soviet Union, p. 525; Al'tman, Opfer des Hasses, p. 367.

150

О термине «Холокост пулями» см.: Patrick Desbois, The Holocaust by Bullets: A Priest's Journey to Uncover the Truth Behind the Murder of 1.5 Million Jews, trans. from French by Catherine Spencer (New York: Palgrave Macmillan, 2008).

151

Winkler and Hohendorf, 'Murder of Psychiatric Patients', pp. 149–51; Pohl, Verfolgung und Massenmord, p. 33.

152

Pohl, Verfolgung und Massenmord, p. 33. О Могилеве см.: Andrei Zamoiski, 'Einheimische Mediziner und die nationalsozialistischen Krankenmorde in der Stadt Mahilëŭ', in Alexander Friedman and Rainer Hudeman, eds, Diskriminiert – vernichtet – vergessen. Behinderte in der Sowjetunion, unter nationalsozialistischer Besatzung und im Ostblock 1917–1991 (Stuttgart: Franz Steiner, 2016), pp. 415–22.

153

Winkler and Hohendorf, 'Murder of Psychiatric Patients', p. 151.

154

Pohl, Herrschaft, p. 274. О Хороще см.: Winkler and Hohendorf, 'Murder of Psychiatric Patients', p. 150; Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 1067–8.

155

Peter Witte et al., eds, Der Dienstkalender Heinrich Himmlers 1941/42(Hamburg: Christians, 1999), p. 195 (запись от 15 August 1941); Mathias Beer, 'Die Entwicklung der Gaswagen beim Mord an den Juden', Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, vol. 35, no. 3 (July 1987), pp. 403–17, here p. 407; Gerlach, Kalkulierte Morde, p. 1068; Longerich, Heinrich Himmler, pp. 533–4. Отчет Баха-Зелевски о визите Гиммлера см. в: Yad Vashem Archives (hereafter YVA), O.18/90, Statement by Erich von dem Bach-Zelewski, undated, fols 52–55 (цит. о «гуманности»: fol. 55).

156

Beer, 'Entwicklung der Gaswagen', pp. 407–9; Winkler and Hohendorf, 'Murder of Psychiatric Patients', pp. 156–7. О транспортировке канистр с угарным газом см. также: Alberti, Verfolgung, p. 409. О числе жертв см.: Witte et al., eds, Dienstkalender, p. 195, fn. 15; Gerlach, Kalkulierte Morde, p. 1068.

157

Friedländer, Years of Extermination, p. 234; Beer, 'Entwicklung der Gaswagen', pp. 409 and 413–15.

158

О Гальдере и Вагнере см.: Christian Gerlach, 'Militärische «Versorgungszwänge», Besatzungspolitik und Massenverbrechen: Die Rolle des Generalquartiermeisters des Heeres und seiner Dienststellen im Krieg gegen die Sowjetunion', in Norbert Frei, Sybille Steinbacher and Bernd C. Wagner, eds, Ausbeutung, Vernichtung, Öffentlichkeit: Neue Studien zur nationalsozialistischen Lagerpolitik (Munich: K. G. Saur, 2000), pp. 175–208, here p. 194. О Гиммлере и Ланге см.: Witte et al., eds, Dienstkalender, p. 225, fn. 4. О смертельных инъекциях см.: Boris N. Kovalev, 'Vernichtung von psychisch kranken und behinderten Menschen unter der deutschen Okkupation im Nordwesten Russlands', in Friedman and Hudeman, eds, Diskriminiert, pp. 373–84, here pp. 377–83. О Новгороде см.: also Alberti, Verfolgung, p. 409. О Полтаве см.: Beer, 'Entwicklung der Gaswagen', p. 412; Friedländer, Years of Extermination, p. 234; Krausnick, 'Einsatzgruppen', p. 193.

159

О Могутово см.: EM 94 (25 September 1941), pp. 554–5. О Херсоне и Днепропетровске см.: Pohl, Herrschaft, p. 275. О 760 пациентах см.: Ulrike Winkler and Gerrit Hohendorf, '"Nun ist Mogiljow frei von Verrückten". Die Ermordung der PsychiatriepatientInnen in Mogilew 1941/42', in Babette Quinkert, Philipp Rauh and Ulrike Winkler, eds, Krieg und Psychiatrie 1914–1950 (Göttingen: Wallstein, 2010), pp. 75–103, here p. 82. О Мариуполе, «нищих» и «бродягах» см.: Pohl, Verfolgung und Massenmord, pp. 33–4.

160

EM 135 (19 November 1941), p. 817.

161

О Макарьевской пустыни см.: Krausnick, 'Einsatzgruppen', pp. 268–70 (quotes: p. 269); Johannes Hürter, 'Die Wehrmacht vor Leningrad: Krieg und Besatzungspolitik der 18. Armee im Herbst und Winter 1941/42', Vierteljahrshefte fur Zeitgeschichte, vol. 49, no. 3 (July 2001), pp. 377–440, here pp. 435–6. О Хубиге см.: Angrick et al., eds, Deutsche Besatzungsherrschaft, p. 249, n. 3. О Кащенко см.: Winkler and Hohendorf, 'Murder of Psychiatric Patients', p. 151. Об айнзатцкоманде 3 см.: Friedländer, Years of Extermination, p. 362.

162

Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 1071–2 (все цит.); Viktoria Latysheva, Alexander Friedman and Alexander Pesetsky, 'Die Wehrmacht, die deutsche Zivilverwaltung und die Ermordung geistig behinderter Kinder in Čėrven' (Gebiet Minsk) im Mai 1942', in Friedman and Hudeman, eds, Diskriminiert, pp. 453–7.

163

О Ейске см.: Angrick, Besatzungspolitik und Massenmord, pp. 648–51 (цит.: p. 650). Об общем числе 17 000 см.: Winkler and Hohendorf, 'Murder of Psychiatric Patients', p. 152; Winkler and Hohendorf, '"Nun ist Mogiljow frei"', pp. 81–3.

164

Pohl, Herrschaft, p. 272; Martin Holler, Der nationalsozialistische Völkermord an den Roma in der besetzten Sowjetunion (1941–1944) (Heidelberg: Dokumentations– und Kulturzentrum Deutscher Sinti und Roma, 2009), p. 66; Christopher R. Browning, 'The Nazi Empire', in Bloxham and Moses, eds, Oxford Handbook, pp. 407–25, here pp. 414–15.

165

О вермахте и Березовке см.: Pohl, Herrschaft, p. 273. Об айнзатцкоманде 3 см.: Zimmermann, Rassenutopie, p. 260. Об айнзатцгруппе B, айнзатцкоманде 9 и приказах Гейдриха см.: Kay, Making of an SS Killer, p. 65.

166

О Могилеве и Марьиной Горке см.: Gerlach, Kalkulierte Morde, p. 1064. О группе армий «Центр» и Брянске см.: Holler, Völkermord an den Roma, pp. 61 and 66.

167

Holler, Völkermord an den Roma, pp. 53–9 (цит.: p. 57).

168

Pohl, Herrschaft, pp. 272–3. Цит. от 5 ноября см. в: Zimmermann, Rassenutopie, p. 265. Цит. от 24 ноября см. в: United States Holocaust Memorial Museum (hereafter USHMM), RG-53.002M, reel 2, Kommandant in Weißruthenien, Befehl Nr. 24, 24 November 1941. Я благодарен Мартину Холлеру за то, что он обратил мое внимание на этот источник. Цит. от 10 октября и о начальнике армейской полевой полиции см. в: Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 1064–5.

169

О штабе группы см.: EM 94 (28 September 1941), p. 557. О зондеркоманде 4a см.: EM 119 (20 October 1941), p. 706.

170

Martin Holler, 'The Nazi Persecution of Roma in Northwestern Russia: The Operational Area of the Army Group North, 1941–1944', в Anton Weiss-Wendt, ed., The Nazi Genocide of the Roma: Reassessment and Commemoration (New York/Oxford: Berghahn Books, 2013), pp. 153–80, esp. pp. 156–7; Holler, Völkermord an den Roma, pp. 31–3 (цит. о «кочевых» и «свободных от подозрений»: p. 31). О Лиепае см.: Zimmermann, Rassenutopie, p. 269 (в том числе цит.); Wolfgang Curilla, Die deutsche Ordnungspolizei und der Holocaust im Baltikum und in Weißrussland 1941–1944 (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2006), pp. 194 and 248.

171

Zimmermann, Rassenutopie, pp. 269–71.

172

Holler, 'Nazi Persecution of Roma', pp. 157 and 172; Holler, Völkermord an den Roma, pp. 32–3, 44 and 48. Об убийстве айнзатцгруппой А 71 рома см. также: Arolsen Archives, ITS Digital Archive, 2273000, fols 384–409, 'Ereignismeldung UdSSR Nr. 195', 24 April 1942, here fol. 402; Zimmermann, Rassenutopie, p. 260.

173

О Новоржеве см.: Krausnick, 'Einsatzgruppen', pp. 276–7 (в том числе цит.). О Пушкинских Горах, Порхове и зоне действий 271-й охранной дивизии см.: Holler, 'Nazi Persecution of Roma', pp. 161–2; Holler, Völkermord an den Roma, pp. 40–2.

174

О Николаеве см.: Angrick, Besatzungspolitik und Massenmord, p. 252; Holler, Völkermord an den Roma, pp. 80–1. О Крыме см.: Holler, Völkermord an den Roma, p. 78. О Керчи см.: Mikhail Tyaglyy, 'Were the «Chingene» Victims of the Holocaust? Nazi Policy toward the Crimean Roma, 1941–1944', Holocaust and Genocide Studies, vol. 23, no. 1 (spring 2009), pp. 26–53, here p. 35 (в том числе цит.). Об убитых с середины января по конец марта 1942 г. см.: Zimmermann, Rassenutopie, p. 263. Цит. от 8 апреля 1942 г. см. в: Martin Holler, 'Extending the Genocidal Program: Did Otto Ohlendorf Initiate the Systematic Extermination of Soviet «Gypsies»?', in Kay et al., eds, Nazi Policy, pp. 267–88, here p. 271.

175

Zimmermann, Rassenutopie, pp. 264–5 (цит. Шуберта: p. 265). Об 11-й армии, Хауке и происхождении расстрельной команды см.: Mallmann et al., eds, 'Ereignismeldungen UdSSR', p. 897, fn. 9. О дате 9 декабря, 600 жертвах и цит. Лашкевича см. в: Tyaglyy, 'Were the «Chingene»', pp. 36 and 38–9. О 600 убитых см. также в: Zimmermann, Rassenutopie, p. 264.

176

Holler, Völkermord an den Roma, pp. 79–80 (в том числе 1, 2, 4 и 5-я цит.). Цит. о «кочевниках» см. в: Holler, 'Extending the Genocidal Program', p. 280. Цит. о «неменьшей угрозе» и возможной мести за родителей см. в: Zimmermann, Rassenutopie, p. 261.

177

Holler, 'Extending the Genocidal Program', pp. 267–88.

178

Об общем количестве в 30 000 убитых рома и 6000 в Белоруссии см.: Donald Kenrick and Grattan Puxon, Gypsies under the Swastika (Hatfield: University of Hertfordshire Press, 2009), pp. 91 and 96. Кристиан Герлах для Белоруссии дает минимальную оценку в 3000 убитых, но подчеркивает, что это число основывается на выборках и настоящее количество может быть существенно выше: Gerlach, Kalkulierte Morde, p. 1066. О Чрезвычайной государственной комиссии и обращении с рома начиная с весны 1942 г. см.: Holler, Völkermord an den Roma, pp. 51, 59 and 112.

179

Об этом см.: Alex J. Kay, '"The Purpose of the Russian Campaign Is the Decimation of the Slavic Population by Thirty Million": The Radicalization of German Food Policy in Early 1941', in Kay et al., eds, Nazi Policy, pp. 101–29; Kay, Exploitation. For the Hitler quote, see Carl J. Burckhardt, Meine Danziger Mission, 1937–1939 (Munich: Georg D. W. Callwey, 1960), p. 348.

180

Kay, '"Purpose of the Russian Campaign"', pp. 101–2. Цит. из директивы № 21 см. в: Hubatsch, ed., Hitlers Weisungen, pp. 86–7. О довоенном планировании оккупационной политики Германии в Советском Союзе см.: Kay, Exploitation, pp. 26–178.

181

Kay, '"Purpose of the Russian Campaign"', p. 102. On Belgium and Norway, see Kay, Exploitation, p. 123.

182

Kay, '"Purpose of the Russian Campaign"', p. 102.

183

Ibid., pp. 102–3.

184

Ibid., pp. 103 and 105. Цит. Томаса см. в: BArch-MA, RW 19/164, fol. 126, 'Vortrag Hauptmann Emmerich beim Amtschef', 30 January 1941. Цит. Имперского продовольственного сословия: BArch-MA, RW 19/164, fol. 150, 'Vortrag Obstlt. Matzky, Major Knapp, Hptm. Emmerich beim Amtschef', 12 February 1941. О советско-германских торговых соглашениях 11 февраля 1940 г. и 10 января 1941 г. см.: Alex J. Kay, 'German Economic Plans for the Occupied Soviet Union and their Implementation, 1941–1944', в Timothy Snyder and Ray Brandon, eds, Stalin and Europe: Imitation and Domination, 1928–1953 (Oxford/New York: Oxford University Press, 2014), pp. 163–89, here pp. 163–4.

185

Kay, '"Purpose of the Russian Campaign"', p. 105. Цит. Томаса из: Georg Thomas, Geschichte der deutschen Wehr– und Rüstungswirtschaft (1918–1943/45), ed. Wolfgang Birkenfeld (Boppard am Rhein: Harald Boldt, 1966), p. 517 (курсив оригинала). Цит. Геринга см. в: BArch-MA, RW 19/164, fol. 180, 'Vortrag Amtschef beim Reichsmarschall', 26 February 1941, and BArch-MA, RW 19/185, fol. 171, 'Aktennotiz über Vortrag beim Reichsmarschall am 26.2.1941', 27 February 1941.

186

Kay, '"Purpose of the Russian Campaign"', pp. 105–6. Документы военной игры приведены в: Gerlach, 'Militärische «Versorgungszwänge»', p. 184. Цит. об «Особых указаниях» см. в: Norbert Müller, ed., Okkupation, Raub, Vernichtung: Dokumente zur Besatzungspolitik der faschistischen Wehrmacht auf sowjetischem Territorium, 1941 bis 1944 (Berlin: Militärverlag der DDR, 1980), doc. 4, p. 35.

187

Kay, '"Purpose of the Russian Campaign"', p. 106. Цит. Геринга см. в: BArch-MA, RW 19/164, fol. 228, 'Vortrag bei Reichsmarschall Göring am 19.3.41', 20 March 1941.

188

Kay, '"Purpose of the Russian Campaign"', pp. 106–7.

189

Ibid., p. 107. Цит. из указа с подписью Кёрнера см. в: Bundesarchiv Koblenz (hereafter BArch Koblenz), N 1094/II 20, Mappe III, 'Geheime Reichssache!', 12 April 1941. Ссылки на «секретный указ» см. в письме от Бакке к Дарре: BArch Koblenz, N 1094/II 20, Mappe III, 'Geheime Reichssache!', 25 June 1941.

190

Alex J. Kay, 'Germany's Staatssekretäre, Mass Starvation and the Meeting of 2 May 1941', Journal of Contemporary History, vol. 41, no. 4 (October 2006), pp. 685–700. Цит. из меморандума см. в: Nbg. Doc. 2718-PS, 'Aktennotiz über Ergebnis der heutigen Besprechung mit den Staatssekretären über Barbarossa', 2 May 1941, воспроизведена в: IMG, vol. 31, p. 84.

191

Kay, '"Purpose of the Russian Campaign"', p. 108.

192

Цит. Глайзе см. в: Peter Broucek, ed., Ein General im Zwielicht: Die Erinnerungen Edmund Glaises von Horstenau, Band 3: Deutscher Bevollmächtigter General in Kroatien und Zeuge des Untergangs des 'Tausendjährigen Reiches' (Vienna: Böhlau, 1988), pp. 107–8. Цит. Геббельса см. в: Elke Fröhlich, ed., Die Tagebücher von Joseph Goebbels. Teil I: Aufzeichnungen 1923–1941, Band 9: Dezember 1940–Juli 1941 (Munich: K. G. Saur, 1998), pp. 283–4 (запись от 1 May 1941) and 293–4 (запись от 6 мая 1941 г.). Цит. Шуберта см. в: BArch-MA, RW 19/739, fol. 272, 'Betr. Studie Südost', 13 May 1941. О встрече Розенберга с Бакке и Кёрнером и дополнительную информацию о ней см. в: Kay, '"Purpose of the Russian Campaign"', pp. 108–9.

193

BArch-MA, RW 19/473, fols 177–9, 'Dr. Claussen über die Ernährungslage', signed Eicke, 14 May 1941 (цит.: fols 177–8).

194

Kay, '"Purpose of the Russian Campaign"', pp. 109–10.

195

Цит. Бакке см. в: BArch-MA, RW 19/739, fols 124–5. For the Keitel quote, see Müller, ed., Okkupation, doc. 7, p. 45 (курсив в оригинале).

196

Nbg. Doc. 126-EC, 'Wirtschaftspolitische Richtlinien für Wirtschaftsorganisation Ost, Gruppe Landwirtschaft', 23 May 1941, воспроизведено в: IMG, vol. 36, pp. 135–57 (цит.: pp. 138, 140–1 and 145). См. также: Kay, '"Purpose of the Russian Campaign"', pp. 110–11.

197

Kay, '"Purpose of the Russian Campaign"', pp. 111–12. Цит. Бакке см. в: Nbg. Doc. 089-USSR, '12 Gebote', 1 June 1941, воспроизведена в: IMG, vol. 39, p. 371.

198

Kay, '"Purpose of the Russian Campaign"', p. 112. Цит. Гиммлера см. в послевоенных показаниях Баха-Зелевски в Нюрнберге 7 января 1946 г.; они приведены в: IMG, vol. 4, pp. 535–6. Неясно, на каком основании Лиззи Коллингэм полагает, будто «связанные с сельским хозяйством виды режима на восток породили планы убить до 100 млн человек»: Lizzie Collingham, The Taste of War: World War Two and the Battle for Food (London: Allen Lane, 2011), p. 5.

199

Kay, '"Purpose of the Russian Campaign"', p. 112; Kay, Exploitation, p. 104; Christoph Dieckmann, 'Das Scheitern des Hungerplans und die Praxis der selektiven Hungerpolitik im deutschen Krieg gegen die Sowjetunion', in Dieckmann and Quinkert, eds, Kriegführung und Hunger, pp. 88–122, here pp. 94–5. См. также: Jürgen Zimmerer, 'Climate Change, Environmental Violence and Genocide', The International Journal of Human Rights, vol. 18, no. 3 (2014), pp. 265–80, here pp. 273–5. Цит. Геббельса см.: Fröhlich, ed., Tagebücher von Joseph Goebbels, part 1, vol. 9, p. 330 (запись от 23 мая 1941 г.).

200

Цит. Еккельна см. в: Bundesarchiv-Zwischenarchiv, Dahlwitz-Hoppegarten, ZM 1683, vol. 1, fol. 105, post-war testimony in Riga on 2 January 1946. Цит. Зикса см.: Rudolf-Christoph Freiherr von Gersdorff, Soldat im Untergang (Frankfurt am Main: Ullstein, 1977), p. 93.

201

Kay, '"Purpose of the Russian Campaign"', pp. 113 and 126, n. 76. Цит. Кейтеля см.: BArch Berlin, R 26 IV/33a, 'Richtlinien für die Führung der Wirtschaft (Fall Barbarossa)', 16 June 1941, signed Wilhelm Keitel, в 'Richtlinien für die Führung der Wirtschaft in den neubesetzten Ostgebieten (Grüne Mappe)'.

202

Kay, '"Purpose of the Russian Campaign"', pp. 113–14. Цит. из «Зеленой папки» см.: BArch Berlin, R 26 IV/33a, 'Richtlinien für die Führung der Wirtschaft in den neubesetzten Ostgebieten (Grüne Mappe)', p. 18.

203

Цит. Розенберга см. в: Nbg. Doc. 1058-PS, 'Rede des Reichsleiters A. Rosenberg vor den engsten Beteiligten am Ostproblem am 20. Juni 1941', воспроизведена в: IMG, vol. 26, p. 622.

204

Kay, Exploitation, pp. 50–3, 144 and 200.

205

Цит. Баха-Зелевски взята из его послевоенных показаний в Нюрнберге 7 января 1946 г.; она воспроизведена в: IMG, vol. 4, p. 539. Цит. Рихтера см. в: BArch Berlin, R 6/60a, fol. 1, 'Auszug aus einem Feldpostbrief von Leutnant Dr. Friedrich Richter, Referent für Ostfragen vom Vierjahresplan, vom 26.5.1943'.

206

Dieckmann, 'Scheitern des Hungerplans', pp. 98 and 111; Jörg Ganzenmüller, 'Hungerpolitik als Problemlösungsstrategie. Der Entscheidungsprozess zur Blockade Leningrads und zur Vernichtung seiner Zivilbevölkerung', in Babette Quinkert and Jörg Morré, eds, Deutsche Besatzung in der Sowjetunion 1941–1944. Vernichtungskrieg, Reaktionen, Erinnerung (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2014), pp. 34–53, here pp. 34–7.

207

Kay, '"Purpose of the Russian Campaign"', p. 115 (в том числе цит. Заукеля). Цит. из беседы Геринга и Чиано см. в: Ministero degli Affari Esteri, ed., I Documenti Diplomatici Italiani. Nona Serie: 1939–1943, vol. 7 (Rome: Istituto Poligrafico e Zecca dello Stato, 1987), doc. 786, p. 802.

208

Dieckmann, 'Scheitern des Hungerplans', pp. 105–7. О советских евреях, живших в поселках и городах, см.: Kay, Exploitation, p. 136. О Витебске см.: Kay, Making of an SS Killer, pp. 67–8. О Ленинграде см.: Jörg Ganzenmüller, Das belagerte Leningrad, 1941 bis 1944. Die Stadt in den Strategien von Angreifern und Verteidigern (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2005), here pp. 238–9. О Киеве см.: Karel C. Berkhoff, Harvest of Despair: Life and Death in Ukraine under Nazi Rule (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2004), pp. 164–86. О Харькове см.: Norbert Kunz, 'Das Beispiel Charkow: Eine Stadtbevölkerung als Opfer der deutschen Hungerstrategie 1941/42', в Christian Hartmann, Johannes Hürter and Ulrike Jureit, eds, Verbrechen der Wehrmacht: Bilanz einer Debatte (Munich: C. H. Beck, 2005), pp. 136–44.

209

Ganzenmüller, 'Hungerpolitik', pp. 37–8.

210

Ibid., p. 42. Цит. Гальдера см. в: Halder, Kriegstagebuch, vol. 3, p. 53 (запись от 8 июля 1941 г.).

211

Ganzenmüller, 'Hungerpolitik', pp. 38–9.

212

Первую цит. Вагнера см. в: Gerlach, 'Militärische «Versorgungszwänge»', pp. 196–8. Вторую цит. Гальдера и о группе армий «Север» см. в: Ganzenmüller, 'Hungerpolitik', p. 46. Цит. Манштейна см. в: Christian Streit, Keine Kameraden. Die Wehrmacht und die sowjetischen Kriegsgefangenen 1941–1945, 4th rev. edn (Bonn: Dietz, 1997 [1978]), pp. 163–4.

213

Ganzenmüller, Das belagerte Leningrad, pp. 40–1 (в том числе обе цит.); Ganzenmüller, 'Hungerpolitik', pp. 41–2.

214

Ganzenmüller, Das belagerte Leningrad, pp. 237–8.

215

Ibid., pp. 238, 255 and 268–9.

216

Дневник см. в: Walter Kempowski, Das Echolot – Barbarossa '41. Ein kollektives Tagebuch (Munich: Penguin Verlag, 2019), pp. 378 (9 декабря), 392–4 (10 декабря) and 469 (15 декабря 1941 г.), и в: Anna Reid, Leningrad: Tragedy of a City under Siege, 1941–44 (London: Bloomsbury, 2011), p. 273 (6 января 1942 г.). О местах на эвакуацию, вылете матери и сестры Юры и их дальнейшей судьбе см. в: Reid, Leningrad, p. 273. О продовольственной ситуации, снятии осады и количестве жертв см.: Ganzenmüller, Das belagerte Leningrad, pp. 239 and 241.

217

Jeff Rutherford, 'The Radicalization of German Occupation Policies: The Wirtschaftsstab Ost and the 121st Infantry Division in Pavlovsk, 1941', in Kay et al., eds, Nazi Policy, pp. 130–54, here p. 137; Rutherford, Combat and Genocide, pp. 175–6.

218

Rutherford, 'Radicalization', pp. 142 and 153, n. 84.

219

Ibid., pp. 142–3.

220

О количестве погибших от голода в Киеве и Харькове см.: Karel C. Berkhoff, '"Wir sollen verhungern, damit Platz für die Deutschen geschaffen wird." Hungersnöte in den ukrainischen Städten im Zweiten Weltkrieg', в Quinkert and Morré, eds, Deutsche Besatzung, pp. 54–75, here pp. 66–7. Об опустошенных полосах земли см.: Johannes Hürter, Hitlers Heerführer: Die deutschen Oberbefehlshaber im Krieg gegen die Sowjetunion, 1941/42(Munich: Oldenbourg, 2006), p. 493.

221

Kay, '"Purpose of the Russian Campaign"', pp. 128–9, n. 95; Streit, Keine Kameraden, p. 369, n. 199. О 778 днях см.: Karl Schlögel, Entscheidung in Kiew. Ukrainische Lektionen (Munich: Carl Hanser, 2015), p. 112.

222

Berkhoff, '"Wir sollen verhungern"', pp. 56–7; Berkhoff, Harvest of Despair, p. 169. О 900 000 человек см.: Schlögel, Entscheidung in Kiew, p. 112.

223

Berkhoff, '"Wir sollen verhungern"', p. 60 (в том числе все цит.).

224

Ibid., p. 57; Kunz, 'Beispiel Charkow', pp. 140–1.

225

Berkhoff, '"Wir sollen verhungern"', pp. 57–8; Kunz, 'Beispiel Charkow', pp. 136–40 and 143–4.

226

Berkhoff, '"Wir sollen verhungern"', pp. 58–9. О младенческой смертности см.: A. V. Skorobohatov, Kharkiv u chasy nimets'koï okupatsiï (1941–1943) (Kharkiv: Prapor, 2004), p. 306.

227

Berkhoff, '"Wir sollen verhungern"', pp. 60 and 64; Berkhoff, Harvest of Despair, p. 181.

228

Berkhoff, '"Wir sollen verhungern"', pp. 55, 65 and 74, n. 89.

229

Об этих регионах, особенно пострадавших от голода, и о Западной России см.: Dieckmann, 'Scheitern des Hungerplans', p. 113. О Ржеве см.: Pohl, Herrschaft, p. 197; Gerlach, Kalkulierte Morde, p. 289; Nicholas Terry, 'The German Army Group Centre and the Soviet Civilian Population, 1942–1944: Forced Labour, Hunger and Population Displacement on the Eastern Front', unpublished PhD thesis, King's College London, 2005, pp. 196–202. Я благодарен Нику за предоставленную копию его диссертации.

230

Цит. Стеблин-Каменского см. в: Oleg Beyda, '"Rediscovering Homeland": Russian Interpreters in the Wehrmacht, 1941–1943', in Amanda Laugesen and Richard Gehrmann, eds, Communication, Interpreting and Language in Wartime: Historical and Contemporary Perspectives (Cham: Palgrave Macmillan, 2020), pp. 131–52, here pp. 140–1. Об этом и других примерах см.: Alex J. Kay and David Stahel, 'Crimes of the Wehrmacht: A Re-evaluation', Journal of Perpetrator Research, vol. 3, no. 1 (2020), pp. 95–127, here pp. 101–8, esp. p. 104. Цит. Штрауса см. в: Hürter, Hitlers Heerführer, p. 455.

231

Цит. по: Paul Kohl, Der Krieg der deutschen Wehrmacht und der Polizei 1941–1944. Sowjetische Überlebende berichten (Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch, 1995), pp. 191–5.

232

О голоде под военной немецкой администрацией см.: Pohl, Herrschaft, pp. 188–94 and 198–9. О голоде в других оккупированных немцами землях Европы см.: Berkhoff, '"Wir sollen verhungern"', p. 54. О Нидерландах см.: Ingrid de Zwarte, The Hunger Winter: Fighting Famine in the Occupied Netherlands, 1944–1945 (Cambridge: Cambridge University Press, 2020). Об Афинах и Греции в целом см.: Violetta Hionidou, Famine and Death in Occupied Greece, 1941–1944 (Cambridge: Cambridge University Press, 2006).

233

Ganzenmüller, Das belagerte Leningrad, p. 51; Kay, '"Purpose of the Russian Campaign"', pp. 115–16.

234

Kay, Exploitation, pp. 159–61 (цит. Йодля и Варлимонта: p. 160; курсив оригинала). О запланированном количестве пленных см.: Streit, Keine Kameraden, p. 76.

235

Christoph Dieckmann, Deutsche Besatzungspolitik in Litauen 1941–1944, Band 2 (Göttingen: Wallstein, 2011), p. 1329.

236

О 360 000 военнопленных и о Франции см.: Streit, Keine Kameraden, pp. 83 and 358, n. 18. О 800 000 и высокой смертности см.: Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 791–6. О Георге Томасе, группе армий «Север» и 16-й армии см.: Dieckmann, Deutsche Besatzungspolitik, vol. 2, pp. 1377–8.

237

Nbg. Doc. 022-PS, 'Bericht. Betrifft: Gefangenenlager in Minsk', signed Dorsch, 10 July 1941, воспроизведено в: IMG, vol. 25, pp. 81–2. О дате визита и о 286-й охранной дивизии, открытом поле и сильной жаре см.: Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 789–90.

238

Gerlach, 'Ausweitung', p. 33. О случаях каннибализма в белорусских лагерях см.: Gerlach, Kalkulierte Morde, p. 807. О Шепетовке и Кривом Роге см.: Karel C. Berkhoff, 'The «Russian» Prisoners of War in Nazi-Ruled Ukraine as Victims of Genocidal Massacre', Holocaust and Genocide Studies, vol. 15, no. 1 (spring 2001), pp. 1–32, here pp. 13–14. О смертной казни см.: Dieckmann, Deutsche Besatzungspolitik, vol. 2, p. 1349.

239

Gerlach, 'Ausweitung', pp. 34–5. О приказах см.: Gerlach, Kalkulierte Morde, p. 849; цит. взяты из свидетельств на судебных процессах 1960-х гг. О Глобочнике см:. Curilla, Ordnungspolizei, p. 626.

240

Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 797–9 (цит. Рике/Вагнера и Вагнера: p. 799); Dieckmann, 'Scheitern des Hungerplans', pp. 114–15. Цит. Геринга в: Streit, Keine Kameraden, pp. 143–4 (курсив оригинала).

241

Gerlach, 'Ausweitung', pp. 40–1 (цит. Вагнера приведена со слов Вильгельма Гассе, главы штаба 18-й армии: p. 40). Георг фон Зоденштерн, глава штаба группы армий «Юг», схожим образом пересказывает выступление Вагнера на встрече в Орше; см.: Rüdiger Overmans, Andreas Hilger and Pavel Polian, eds, Rotarmisten in deutscher Hand. Dokumente zu Gefangenschaft, Repatriierung und Rehabilitierung sowjetischer Soldaten des Zweiten Weltkrieges (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2012), p. 529, fn. 72. О 83 000 умерших в ноябре см.: Streit, Keine Kameraden, p. 134. Цит. Геринга в пересказе Чиано см.: в Galeazzo Ciano, Diario 1939–1943. Volume secondo, 1941–1943 (Milan: Rizzoli, 1946), p. 98, запись от 24–26 November 1941. О 55 %-ной доле см.: Pohl, Herrschaft, p. 219.

242

Цит. по: Dieckmann, Deutsche Besatzungspolitik, vol. 2, p. 1346.

243

Об основном решении и Геринге см.: Kay, Exploitation, p. 141. О 1942 г. и селекции тех, кто считался «пригодным к работе», см.: Dieckmann, Deutsche Besatzungspolitik, vol. 2, pp. 1339–40. О Дулаге-220 и в целом см.: Gerlach, 'Ausweitung', pp. 49–52.

244

Gerlach, 'Ausweitung', pp. 41–2. О 500 000 см.: Rolf Keller, 'Arbeitseinsatz und Hungerpolitik. Sowjetische Kriegsgefangene im Deutschen Reich 1941/42', in Dieckmann and Quinkert, eds, Kriegführung und Hunger, pp. 123–54, here p. 126.

245

Streit, Keine Kameraden, pp. 128, 356, n. 2, and 357, n. 5. Об общем количестве в 3,35 млн см.: ibid., p. 136; Gerlach, 'Ausweitung', p. 50. О как минимум 265 000 военнопленных на территории рейха и об условиях там см.: Keller, 'Arbeitseinsatz und Hungerpolitik', p. 149. О принудительных гражданских работниках в Германии см.: Gerlach, Extermination, p. 230; Pohl, Herrschaft, p. 318. О сравнении айнзатцгрупп см.: Gerlach, 'Ausweitung', pp. 52–3.

246

Цит. Розенберга см. в: Nbg. Doc. 081-PS, 'Betr.: Kriegsgefangene', 28 February 1942, воспроизведена в: IMG, vol. 25, pp. 156–61, здесь pp. 156–7. Письмо Розенберга анализируется в: Streit, Keine Kameraden, p. 377, n. 338. Комментарий Розенберга относительно Гаагской конвенции см. в: BArch Berlin, R 90/256a, 'Die Zivilverwaltung in den besetzten Ostgebieten (Braune Mappe), Teil I: Reichskommissariat Ostland', 3 September 1941, p. 25. Цит. ст. 4 Приложения к Конвенции о законах и обычаях сухопутной войны 1907 г.; см.: James Brown Scott, ed., The Hague Conventions and Declarations of 1899 and 1907 (New York: Oxford University Press, 1915), p. 108.

247

Streit, Keine Kameraden, pp. 134–5; Gerlach, 'Ausweitung', pp. 46–7. О «болезни голода» см.: John R. Butterly and Jack Shepherd, Hunger: The Biology and Politics of Starvation (Lebanon, NH: University Press of New England, 2010), pp. 218–23.

248

KONTAKTE-KOHTAKTЫ – Verein für Kontakte zu Ländern der ehemaligen Sowjetunion, Freitagsbriefe, 'Grigorij Pawlowitsch Donskoj – Neuer Freitagsbrief Nr. 88', dated 21 November 2005, published on 21 June 2019. Я благодарен Кристиану Штрайту за то, что он обратил мое внимание на это свидетельство.

249

Pohl, Herrschaft, pp. 207–9. См. также: Gerlach, Kalkulierte Morde, p. 803. О группе армий «Центр» и о расстоянии в 400 км, а также цит. Теттау см. в: Streit, Keine Kameraden, pp. 164 and 169. Кристоф Дикман приводит пример приказа о расстреле больных и раненых, подписанного капитаном одного пехотного батальона: Dieckmann, Deutsche Besatzungspolitik, vol. 2, p. 1336. О количестве советских военнопленных, взятых в ходе битвы за Киев, см. также: David Stahel, Kiev 1941: Hitler's Battle for Supremacy in the East (Cambridge: Cambridge University Press, 2012), pp. 301–2. Об использовании термина «марши смерти» см.: Berkhoff, '"Russian" Prisoners', pp. 5–10.

250

Обе цит. из: Berkhoff, '"Russian" Prisoners', p. 7.

251

Ibid., pp. 7–8 and 10 (первая цит.: p. 8; вторая цит.: p. 10).

252

Ibid., pp. 8–9.

253

Gerlach, 'Ausweitung', p. 48; Gerlach, Kalkulierte Morde, p. 810 (в том числе цит. Рейнеке). О перевозке в открытых товарных вагонах см.: Gerlach, Kalkulierte Morde, p. 803. О рейхе и генерал-губернаторстве см.: Pohl, Herrschaft, p. 211. О Шталаге XI C (311) см.: Streit, Keine Kameraden, pp. 172 and 376, n. 298.

254

Gerlach, 'Ausweitung', pp. 48–9; Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 810–11. См. также: Terry, 'German Army Group Centre', p. 164.

255

Pohl, Herrschaft, p. 229. О падении смертности летом 1942 г. см.: Streit, Keine Kameraden, p. 246. О Шталаге-352 см.: Gerlach, Kalkulierte Morde, p. 832.

256

Felix Römer, Der Kommissarbefehl: Wehrmacht und NS-Verbrechen an der Ostfront 1941/42 (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2008), pp. 561–2; Felix Römer, 'The Wehrmacht in the War of Ideologies: The Army and Hitler's Criminal Orders on the Eastern Front', in Kay et al., eds, Nazi Policy, pp. 73–100, here pp. 88 and 93.

257

Kay, Making of an SS Killer, p. 75.

258

Römer, Kommissarbefehl, pp. 359–60. Цит. из Указа о комиссарах см. в: BArch-MA, RW 4/v. 578, fols 41–4, 'Richtlinien für die Behandlung politischer Kommissare', 6 June 1941, here fol. 44.

259

Об инструкциях 17 июля см.: Kay, 'Transition to Genocide', p. 414. Цит. из инструкций 17 июля см. в: BArch Berlin, R 58/272, fols 46–58, 'Einsatzbefehl Nr. 8, Betr. Richtlinien für die in die Stalags und Dulags abzustellenden Kommandos des Chefs der Sicherheitspolizei und des SD', 17 July 1941, second enclosure: 'Anlage 2. Richtlinien für die in die Stalags abzustellenden Kommandos des Chefs der Sicherheitspolizei und des SD', here fol. 56. Цит. об октябре см. в: Klein, ed., Einsatzgruppen, doc. 22, p. 359. О количестве евреев-красноармейцев в немецком плену и проценте выживших, а также цит. Бондарца, см. в: Arad, Holocaust in the Soviet Union, pp. 377–8 and 381. Сходную оценку количества погибших солдат-евреев в 70 000–90 000 см. в: Pohl, 'Wehrmacht', p. 41.

260

Pohl, Herrschaft, pp. 235–6. Цит. из инструкции о поведении войск в России см. в: BArch-MA, RH 22/12, fols 114–15, 'Richtlinien für das Verhalten der Truppe in Rußland', undated [19 May 1941], here fol. 114 (курсив оригинала). О распространенности этих инструкций см.: Römer, Kommissarbefehl, p. 86, fn. 199. Цит. из Указа о комиссарах см. в: BArch-MA, RW 4/v. 578, fols 41–4, 'Richtlinien für die Behandlung politischer Kommissare', 6 June 1941, here fol. 42. Карел Беркхоф считает, что определение немцами советских военнопленных как «русских» (а потому необратимо «большевизированных») привело к «геноцидной бойне», которая длилась с середины 1941 г. как минимум до конца 1942 г.; см.: Berkhoff, '"Russian" Prisoners', pp. 1–32, esp. pp. 1–3 and 21–2.

261

Felix Römer, 'Gewaltsame Geschlechterordnung. Wehrmacht und «Flintenweiber» an der Ostfront 1941/42', in Klaus Latzel, Franka Maubach and Silke Satjukow, eds, Soldatinnen. Gewalt und Geschlecht im Krieg vom Mittelalter bis heute (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2011), pp. 331–51, here pp. 335–7 (Цит. Клюге: p. 335; цит. Хаммера: p. 336).

262

Ibid., pp. 337–46 and 348–51.

263

Pohl, Herrschaft, pp. 236–7. О Шталаге-358 см.: Berkhoff, '"Russian" Prisoners', p. 15. О Шталаге-324, лагерях в Латвии, госпитале в Гомеле и о том факте, что в Белоруссии убивали в большей степени больных, чем политических противников, см. в: Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 850 and 855.

264

Reinhard Otto and Rolf Keller, 'Soviet Prisoners of War in Nazi Concentration Camps: Current Knowledge and Research Desiderata', in Kay and Stahel, eds, Mass Violence, pp. 123–46, esp. pp. 125–6, 128 and 135–6; Nikolaus Wachsmann, KL: A History of the Nazi Concentration Camps (London: Little, Brown, 2015), pp. 277–87. См. также: Reinhard Otto and Rolf Keller, Sowjetische Kriegsgefangene im System der Konzentrationslager (Vienna: new academic press, 2019); Rolf Keller, Sowjetische Kriegsgefangene im Deutschen Reich 1941/42. Behandlung und Arbeitseinsatz zwischen Vernichtungspolitik und kriegswirtschaftlichen Zwängen (Göttingen: Wallstein, 2011), pp. 419–23. О приказе ОКВ и лагерях, получавших военнопленных в октябре 1941 г., см. в: Reinhard Otto, Wehrmacht, Gestapo und sowjetische Kriegsgefangene im deutschen Reichsgebiet 1941/42 (Munich: Oldenbourg, 1998), pp. 188–9.

265

Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 852–3.

266

О зоне действий и как минимум 120 000 расстрелах в зоне действия гражданской администрации см.: Pohl, Herrschaft, p. 237. О 33 000 в Германии к июлю 1942 г. см.: Otto and Keller, Sowjetische Kriegsgefangene, p. 145. О расстрелах военнопленных в Белоруссии см.: Gerlach, Kalkulierte Morde, p. 855. Об общем количестве в 140 000 см.: Alfred Streim, Die Behandlung sowjetischer Kriegsgefangener im 'Fall Barbarossa'. Eine Dokumentation (Heidelberg/Karlsruhe: C. F. Müller Juristischer, 1981), p. 244; Christian Streit, 'Keine Kameraden. Die Wehrmacht und die sowjetischen Kriegsgefangenen', in Verein 'KONTAKTE-KOHTAKTЫ' e.V., ed., 'Ich werde es nie vergessen'. Briefe sowjetischer Kriegsgefangener 2004–2006 (Berlin: Ch. Links, 2007), pp. 11–21, here p. 17.

267

О 3,3 и 5,7 млн см.: Streit, Keine Kameraden, pp. 244–6; Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 857–8; Hans-Adolf Jacobsen, 'Kommissarbefehl und Massenexekutionen sowjetischer Kriegsgefangener', in Martin Broszat, Hans-Adolf Jacobsen and Helmut Krausnick, Anatomie des SS-Staates, Band 2: Konzentrationslager, Kommissarbefehl, Judenverfolgung (Olten/Freiburg im Breisgau: Walter-Verlag, 1965), pp. 161–279, here p. 197. Как подчеркивают сами авторы, статья Reinhard Otto, Rolf Keller and Jens Nagel, 'Sowjetische Kriegsgefangene in deutschem Gewahrsam 1941–1945: Zahlen und Dimensionen', Vierteljahrsheft e fur Zeitgeschichte, vol. 56, no. 4 (October 2008), pp. 557–602, here p. 559, fn. 5 касается не количества смертей среди советских военнопленных, но количества регистраций отдельных военнопленных. Региональные данные см. в: Dieckmann, Deutsche Besatzungspolitik, vol. 2, p. 1340. Об областях под военной администрацией и 1 млн смертей там см.: also Pohl, Herrschaft, 240. О расстрелах пленных сразу после пленения см.: Streit, Keine Kameraden, p. 405, n. 45. Тут важно заметить, что цифра Штрайта в 3,3 млн не включает пленных, расстрелянных сразу после пленения.

268

О 200 000 смертей в зоне действий группы армий «Центр» см.: Terry, 'German Army Group Centre', p. 260. Другие данные см. в главе 5 настоящей книги. Ганс-Хейнрих Нольте оценивает количество советских граждан, умерших от голода по обе стороны фронта, в 7 млн человек: Hans-Heinrich Nolte, 'Kriegskinder: Zu den Differenzen zwischen Russland und Deutschland', Zeitgeschichte, vol. 36, no. 5 (September–October 2009), pp. 311–23, here p. 319.

269

О 26,6 млн погибших см.: Mark Harrison, 'Counting the Soviet Union's War Dead: Still 26–27 Million', Europe-Asia Studies, vol. 71, no. 6 (2019), pp. 1036–47; Nolte, 'Kriegskinder', p. 319; Peter Jahn, '27 Millionen', Die Zeit, 14 June 2007, p. 90; Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, p. 790; John Barber and Mark Harrison, The Soviet Home Front 1941–1945: A Social and Economic History of the USSR in World War II (London: Longman, 1991), pp. 40–1. Об общих потерях Красной армии в 14,6 млн человек см.: Lev Lopukhovsky and Boris Kavalerchik, The Price of Victory: The Red Army's Casualties in the Great Patriotic War, trans. from Russian by Harold Orenstein (Barnsley: Pen & Sword, 2017). О 3,3 млн красноармейцев, умерших в плену, см. главу 6 настоящей книги.

270

Pohl, Verfolgung und Massenmord, pp. 124–5; Kay, 'Transition to Genocide', pp. 418–19. Об ожиданиях немцев до вторжения см.: Kay, Exploitation, pp. 158–63.

271

Pohl, Verfolgung und Massenmord, p. 125. Текст приказа «О применении военной подсудности в районе „Барбаросса“» см. в: BArch-MA, RW 4/v. 577, fols 72–5, 'Erlass über die Ausübung der Kriegsgerichtsbarkeit im Gebiet «Barbarossa» und über besondere Massnahmen der Truppe', 13 May 1941, here fol. 73.

272

Römer, 'Wehrmacht', pp. 75–6. О важности командиров для ведения войны в немецких войсках см. Felix Römer, Comrades: The Wehrmacht from Within, trans. from German by Alex J. Kay (Oxford: Oxford University Press, 2019), pp. 216–52.

273

Römer, 'Wehrmacht', p. 76.

274

Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 503–7.

275

Ibid., pp. 507–9; Krausnick, 'Einsatzgruppen', p. 236. Цит. Небе см. в: EM 21 (13 July 1941), pp. 113–14. О расстрелах военнопленных азиатского происхождения или похожих на азиатов см. главу 6 настоящей книги.

276

Kay, 'Transition to Genocide', p. 419. Директиву ОКХ см. в: BArch-MA, RH 26–403/4a, 'Betr. Behandlung feindlicher Zivilpersonen und russischer Kriegsgefangener im rückwärtigen Heeresgebiet', Az. 453 Gr. R Wes, Nr 1332/41 geh., General z. b.V. beim Befehlshaber des Heeres, 25 July 1941.

277

Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 870–2 and 955. Николас Терри отмечает, что более трети среди этих деревень находились в Витебской области: Terry, 'German Army Group Centre', pp. 226–7.

278

Dieckmann, Deutsche Besatzungspolitik, vol. 1, p. 299.

279

Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 872, 875 and 883. О 63 257 партизанах, убитых в тыловых районах группы армий «Центр» к 1 марта 1942 г., и о 638 убитых немцах см. также: Timothy P. Mulligan, 'Reckoning the Cost of People's War: The German Experience in the Central USSR', Russian History, vol. 9, no. 1 (1982), pp. 27–48, here p. 32. О замедлении военной кампании против Советского Союза летом 1941 г. см.: Stahel, Operation Barbarossa, pp. 153–451. См. также главу 3 настоящей книги.

280

Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 873 and 876 (Schenckendorff quote: p. 876; emphasis in the original). О кавалерийской бригаде СС см.: Martin Cüppers, Wegbereiter der Shoah. Die Waffen-SS, der Kommandostab Reichsführer-SS und die Judenvernichtung 1939–1945 (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2005), p. 202. Об айнзатцгруппе B см.: 'Tätigkeits– und Lagebericht Nr. 7 der Einsatzgruppen der Sicherheitspolizei und des SD in der UdSSR (Berichtszeit v. 1.11.–30.11.1941)', воспроизведено в: Klein, ed., Einsatzgruppen, p. 251. О зондеркоманде 7a см.: EM 108 (9 October 1941), p. 659.

281

Программу семинара по антипартизанской борьбе, список участников и текст вступительной речи Шенкендорфа можно найти в: BArch-MA, WF-03/13302. О конференции в целом см.: Waitman W. Beorn, 'A Calculus of Complicity: The Wehrmacht, the Anti-Partisan War, and the Final Solution in White Russia, 1941–42', Central European History, vol. 44, no. 2 (June 2011), pp. 308–37, here pp. 316–24. О повторении семинара см.: Krausnick, 'Einsatzgruppen', p. 248, fn. 548. Об участии вермахта в массовых убийствах евреев см.: Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, pp. 657–8. В целом см. также Walter Manoschek, '"Wo der Partisan ist, ist der Jude, und wo der Jude ist, ist der Partisan". Die Wehrmacht und die Shoah', in Gerhard Paul, ed., Die Täter der Shoah. Fanatische Nationalsozialisten oder ganz normale Deutsche? (Göttingen: Wallstein, 2002), pp. 167–85. О расстрелах евреев вермахтом см. также главу 3 настоящей книги.

282

Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 875–84. См. также: Hartmann, Wehrmacht im Ostkrieg, pp. 578–82; Klaus Jochen Arnold, Die Wehrmacht und die Besatzungspolitik in den besetzten Gebieten der Sowjetunion: Kriegführung und Radikalisierung im 'Unternehmen Barbarossa' (Berlin: Duncker & Humblot, 2005), pp. 474–7. О 580-м тыловом районе и об обращении с беглыми красноармейцами и гражданскими беженцами со стороны 221-й охранной дивизии см.: Shepherd, War in the Wild East, pp. 103–7 (quote: p. 104). О 37 934 пленных, схваченных к концу сентября, см. в: Tsentralnyi arkhiv Ministerstva oborony Rossiiskoi Federatsii, Podolsk, 500–12454–227, 'Gefangene und Beute (22.6.–27.9.41)', Abt. Ic/A.O., 30 September 1941, fol. 124. Я благодарен Николасу Терри за то, что он обратил мое внимание на этот источник.

283

Gerlach, Kalkulierte Morde, p. 884; Pohl, Verfolgung und Massenmord, p. 126.

284

Hasenclever, Wehrmacht und Besatzungspolitik, pp. 383–4. Цит. фон Бехтольсхайма см. в: Lieb, 'Täter aus Überzeugung?', here p. 550. Реальное количество погибших см. в: Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 887 and 889; Pohl, Herrschaft, p. 285. О 47 захваченных единицах стрелкового оружия см.: Gerlach, Kalkulierte Morde, p. 889.

285

Gerlach, Kalkulierte Morde, p. 887.

286

О назначении Гиммлера см.: ibid., pp. 921–3; Longerich, Heinrich Himmler, pp. 625–7. Об ускорении истребления евреев в июле 1942 г. см. главы 3, 8, 9 настоящей книги. О крупномасштабных операциях см.: Pohl, Verfolgung und Massenmord, p. 127; Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 899–904.

287

См. послевоенные показания Якова Григорьева в Нюрнберге 26 февраля 1946 г., воспроизведенные в: IMG, vol. 8, pp. 257–61. Я благодарен Бену Шеферду за то, что он обратил мое внимание на этот источник.

288

Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 902, 950 and 969–71 (цит. Баха-Зелевски: p. 950; цит. о 78-й штурмовой дивизии: p. 970 [курсив оригинала]; цит. Готтберга: p. 971). О назначении Баха-Зелевски главой антибандитских подразделений см.: Philip W. Blood, Hitler's Bandit Hunters: The SS and the Nazi Occupation of Europe (Washington, DC: Potomac Books, 2006), p. 121.

289

Timm C. Richter, 'Belarusian Partisans and German Reprisals', in Snyder and Brandon, eds, Stalin and Europe, pp. 207–32, here p. 221 (включая цит. Тройенфельда); Snyder, Bloodlands, p. 242; Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 907–13 (цит. Вильке: p. 909; цит. Френтцеля: p. 911). О захваченном оружии см.: Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 900–1. О числе партизан см.: Gerlach, Kalkulierte Morde, p. 861; Bogdan Musial, Sowjetische Partisanen 1941–1944. Mythos und Wirklichkeit (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2009), p. 319.

290

Shepherd, War in the Wild East, pp. 189–94.

291

Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 891–2 and 900–2 (цит.: p. 891).

292

Richter, 'Belarusian Partisans', p. 222; Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 899–904; Pohl, Herrschaft, pp. 293–4. О сравнении с Аушвицем см.: Gerlach, Extermination, p. 299.

293

Richter, 'Belarusian Partisans', p. 223; Pohl, Verfolgung und Massenmord, pp. 127–8. О Германе Геринге, численности погибших, угнанных на работы, скота и количестве сельскохозяйственных машин см.: Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 902 and 907.

294

Pohl, Verfolgung und Massenmord, p. 127. О Кортелесах см.: Berkhoff, Harvest of Despair, pp. 280–1.

295

О 345 000 погибших в Белоруссии см.: Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 957–8; Richter, 'Belarusian Partisans', p. 224. О 10 % и о потерях немцев см. Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 866 and 958. О 640 000 погибших по всему Советскому Союзу см.: Gerlach, Extermination, p. 288, fn. 4. О полумиллионе погибших см. в: Pohl, Verfolgung und Massenmord, p. 128. Об антипартизанских операциях как войне против советского крестьянства см.: Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 898, 907, 909 and 943; Pohl, Verfolgung und Massenmord, p. 128.

296

См. главу 3 настоящей книги.

297

Shepherd, Terror in the Balkans, pp. 125–6 (все цит.: p. 126).

298

Manoschek, 'Serbien ist judenfrei', pp. 61–4 (цит. о «неповиновении»: p. 64); Shepherd, Terror in the Balkans, p. 127 (в том числе цит. о потерях).

299

Shepherd, Terror in the Balkans, pp. 126–8 (в том числе цит. о 342-й дивизии [курсив оригинала]: pp. 126–7). О Метковиче и расстреле 48 узников через два дня см.: Ben Shepherd, 'Bloodier than Boehme: The 342nd Infantry Division in Serbia', in Ben Shepherd and Juliette Pattinson, eds, War in a Twilight World: Partisan and Anti-Partisan Warfare in Eastern Europe, 1939–45 (Houndmills: Palgrave Macmillan, 2010), pp. 189–209, here p. 196 (в том числе цит. о «враждебных действиях»).

300

Shepherd, Terror in the Balkans, pp. 128 and 131; Schmider, Partisanenkrieg, p. 71 (в том числе цит.).

301

Manoschek, 'Serbien ist judenfrei', pp. 11–12 and 166; Pohl, Verfolgung und Massenmord, pp. 79 and 122–3; Pisarri, Suffering of the Roma, p. 156. О Рендуличе, 30 000 и 19 000 см.: Schmider, Partisanenkrieg, p. 331. Общее количество 45 000 убитых мирных граждан Сербии в рамках карательных акций: Karl-Heinz Schlarp, Wirtschaft und Besatzung in Serbien, 1941–1944. Ein Beitrag zur nationalsozialistischen Wirtschaftspolitik in Südosteuropa (Wiesbaden: Franz Steiner, 1986), p. 161. Об общем количестве жертв в 200 000 по всей Югославии см.: Gerlach, Extermination, p. 288, fn. 4.

302

Pohl, Verfolgung und Massenmord, pp. 123–4; Mark Mazower, Inside Hitler's Greece: The Experience of Occupation, 1941–44 (New Haven, CT/London: Yale University Press, 1993), pp. 173–4 (Kondomari), 179–80 (Kalavryta, Klisura), 191–2 (Komeno) and 212 (Distomo).

303

Mazower, Inside Hitler's Greece, pp. 192–5 (цит.: p. 195).

304

Pohl, Verfolgung und Massenmord, p. 124; Mazower, Inside Hitler's Greece, pp. 191 and 228. О количестве уничтоженных деревень и сел см.: Antonio J. Muñoz, The German Secret Field Police in Greece, 1941–1944 (Jefferson, NC: McFarland, 2018), p. 90. О 100 000 убитых см.: Gerlach, Extermination, p. 288, fn. 4.

305

Mazower, Inside Hitler's Greece, pp. 40–1; Mark Mazower, Hitler's Empire: Nazi Rule in Occupied Europe (London: Allen Lane, 2008), p. 280 (в том числе цит. Геринга). См. также: Hionidou, Famine and Death, esp. p. 158. Об эшелоне зерна см.: Polymeris Voglis, 'Surviving Hunger: Life in the Cities and the Countryside during the Occupation', in Robert Gildea, Olivier Wieviorka and Anette Warring, eds, Surviving Hitler and Mussolini: Daily Life in Occupied Europe (Oxford/New York: Berg, 2006), pp. 16–41, here p. 23.

306

О партизанских укрепрайонах см.: Gerlach, Extermination, pp. 291–3. On Italy, see Carlo Gentile, Wehrmacht und Waffen-SS im Partisanenkrieg: Italien 1943–1945 (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2012), pp. 14–15; Pohl, Verfolgung und Massenmord, pp. 131–2. О Польше см.: Pohl, Verfolgung und Massenmord, p. 121; Gerlach, Extermination, p. 288, fn. 4. О Словакии см.: Rolf-Dieter Müller, An der Seite der Wehrmacht. Hitlers ausländische Helfer beim 'Kreuzzug gegen den Bolschewismus' 1941–1944 (Berlin: Ch. Links, 2007), p. 105. О Словацком национальном восстании см. также главу 12 настоящей книги.

307

Peter Lieb, Konventioneller Krieg oder NS-Weltanschauungskrieg? Kriegführung und Partisanenbekämpfung in Frankreich 1943/44 (Munich: Oldenbourg, 2007), pp. 15, 25, 297, 368 and 412–15. О 200 заложниках, убитых к концу 1941 г., см.: Thomas Fontaine, 'Chronologie: Répression et persécution en France occupée 1940–1944', Violence de masse et Résistance – Réseau de recherche, 7 December 2009; Pohl, Verfolgung und Massenmord, p. 130.

308

Gerlach, Extermination, p. 288, и литература, цит. в сноске 4. Об истреблении польских элит и подавлении Варшавского восстания см. главы 2 и 12 настоящей книги.

309

Gerlach, 'Ausweitung', p. 11. О смерти каждого 500-го жителя планеты см.: Peter Fritzsche, Life and Death in the Third Reich (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2008), p. 186.

310

Gerlach, Extermination, pp. 99 and 124; Stephan Lehnstaedt, Der Kern des Holocaust. Bełżec, Sobibór, Treblinka und die Aktion Reinhardt (Munich: C. H. Beck, 2017), pp. 8 and 83–7. Об оценке в как минимум 1,37 млн см.: Sara Berger, Experten der Vernichtung. Das T4-Reinhardt-Netzwerk in den Lagern Belzec, Sobibor und Treblinka (Hamburg: Hamburger Edition, 2013), p. 254. См. также: Peter Witte and Stephen Tyas, 'A New Document on the Deportation and Murder of Jews during «Einsatz Reinhardt» 1942', Holocaust and Genocide Studies, vol. 15, no. 3 (winter 2001), pp. 468–86. Об Освенциме см. главу 9 настоящей книги.

311

О Франке и Гиммлере см.: Witte et al., eds, Dienstkalender, pp. 233–4 (запись от 13 October 1941). О Глобочнике, Белжеце и Вирте см.: Lehnstaedt, Kern des Holocaust, pp. 34–5 and 41. О территориальных предложениях относительно переселения евреев см.: Kay, Exploitation, pp. 108–14. О визитах Брака и Булера в Белжец см.: Friedländer, Years of Extermination, p. 284. О Белжеце в целом см. также: Robert Kuwałek, Das Vernichtungslager Bełżec (Berlin: Metropol, 2013).

312

О Карле Лицмане см. Alberti, Verfolgung, p. 50, fn. 75. Об условиях в Лодзинском гетто и его выборе Гитлером см.: Gerlach, Extermination, pp. 73–4 and 76. О несогласии Франка см. также: Aly, 'Endlösung', pp. 201–2. О Гиммлере, Грейзере и аренде земли в Хелмно см. Peter Klein, 'Kulmhof/Chełmno', in Wolfgang Benz and Barbara Distel, eds, Der Ort des Terrors. Geschichte der nationalsozialistischen Konzentrationslager, Band 8 (Munich: C. H. Beck, 2008), pp. 301–28, here p. 305. О получении Грейзером согласия Гитлера и Гиммлера см. Patrick Montague, Chełmno and the Holocaust: The History of Hitler's First Death Camp (Chapel Hill, NC/London: University of North Carolina Press, 2012), pp. 34–5; Epstein, Model Nazi, p. 185.

313

Klein, 'Kulmhof/Chełmno', pp. 306–8. О доставке газенвагенов и первых жертвах см.: Friedländer, Years of Extermination, pp. 284 and 316.

314

О депортациях 15 октября и 4 ноября см.: Christian Gerlach, 'Die Wannsee-Konferenz, das Schicksal der deutschen Juden und Hitlers politische Grundsatzentscheidung, alle Juden Europas zu ermorden', в Gerlach, Krieg, Ernährung, Völkermord, pp. 79–152, here p. 89. Это расширенная версия статьи, опубликованной под тем же названием в: WerkstattGeschichte, vol. 18 (1997), pp. 7–44. О депортации австрийских рома см.: Steiermärkisches Landesarchiv, Landesregierung 384 Zi 1–1940, 'Betrifft: Abschiebung von Zigeunern', S – V A 2 b Nr. 81/41 g II, signed Werner, 1 October 1941. Об эпидемии тифа см.: Klein, 'Kulmhof/Chełmno', p. 308; Friedländer, Years of Extermination, pp. 316–17. О депортациях в Хелмно с января по май 1942 г. см.: Klein, 'Kulmhof/Chełmno', pp. 308–9. Цифра в 97 000 приведена в: Lanzmann, Shoah, p. 144. О крупных и мелких эшелонах см.: Montague, Chełmno, p. 127. О 145 000 и 7196 убитых евреях см. в: Montague, Chełmno, pp. 185 and 190; Klein, 'Kulmhof/Chełmno', pp. 310 and 317.

315

Цит. Гейдриха см. в: Witte et al., eds, Dienstkalender, p. 238, fn. 52. Об общем запрете на выезд евреев см. в: Browning, Origins of the Final Solution, p. 369; Peter Longerich, Holocaust: The Nazi Persecution and Murder of the Jews (Oxford: Oxford University Press, 2010), p. 285. О территориальных предложениях по переселению евреев см. в: Kay, Exploitation, pp. 108–14. О депортациях евреев из Третьего рейха см. в: Gerlach, 'Wannsee-Konferenz', pp. 87–95; Gerlach, Extermination, pp. 73–8. О 41 000 евреев и 42 эшелонах см. в: Dieckmann, Deutsche Besatzungspolitik, vol. 2, p. 961.

316

О депортациях евреев из Третьего рейха и решении Гитлера убить всех евреев см. в: Gerlach, 'Wannsee-Konferenz', pp. 87–125 (цит. Гиммлера: p. 88); Gerlach, Extermination, pp. 73–84. См. также: Ian Kershaw, Fateful Choices: Ten Decisions That Changed the World, 1940–1941 (London: Allen Lane, 2007), pp. 431–70. О расстрелах в Каунасе и Риге см. в: also Dieckmann, Deutsche Besatzungspolitik, vol. 2, pp. 961–7. Цит. Гитлера см. в: Fröhlich, ed., Die Tagebücher von Joseph Goebbels: Teil II, p. 498 (запись от 13 December 1941).

317

О технических принципах см. в: Friedländer, Years of Extermination, p. 234. Об испытаниях убийств газом см. в: Robert Kuwałek, 'Bełżec', in Benz and Distel, eds, Ort des Terrors, Band 8, pp. 331–71, here p. 338; Berger, Experten, p. 47. О трех газовых камерах и предсмертных мучениях жертв см. в: Berger, Experten, pp. 49–50 and 53. О Любыча-Крулевской см. в: Kuwałek, 'Bełżec', p. 339.

318

Об эшелоне из Жолквы см. в: Dieter Pohl, Nationalsozialistische Judenverfolgung in Ostgalizien 1941–1944. Organisation und Durchführung eines staatlichen Massenverbrechens (Munich: Oldenbourg, 1997), pp. 189–90. Об эшелонах из Львова и Люблина см. в: Kuwałek, 'Bełżec', pp. 340 and 343. О загоне евреев в эшелоне и расстрелах см. в: Lehnstaedt, Kern des Holocaust, pp. 64–7. Цит. Томаса Блатта см. в: Thomas Toivi Blatt, From the Ashes of Sobibor: A Story of Survival (Evanston, IL: Northwestern University Press, 1997), p. 43.

319

О начале строительства Собибора и убийствах там см. в: Gerlach, Extermination, p. 92. О визите СС осенью 1941 г. см. в: Jules Schelvis, Sobibor: A History of a Nazi Death Camp, trans. from Dutch by Karin Dixon (London: Bloomsbury, 2014), pp. 26–7; Browning, Origins of the Final Solution, p. 365. On the three gas chambers, see Berger, Experten, p. 63. О размерах Белжеца и Собибора см. в: Lehnstaedt, Kern des Holocaust, pp. 54–5. Позднее Собибор был расширен до 60 га; об этом см. в: Lehnstaedt, Kern des Holocaust, p. 59; Barbara Distel, 'Sobibór', in Benz and Distel, eds, Ort des Terrors, Band 8, pp. 375–404, here p. 376. О назначении Штангля, испытаниях убийств газом, первой фазе убийств, починке и расширении газовых камер см. в: Distel, 'Sobibór', pp. 380–2 and 390.

320

О строительстве Треблинки см. в: Gerlach, Extermination, p. 92; Berger, Experten, p. 72. О назначении Крюгера, решении расширить операции, количестве жертв в Белжеце и Собиборе к концу июня, а также об июльском приказе см. в: Lehnstaedt, Kern des Holocaust, pp. 36 and 69–70. О решении расширить операции см. также: Longerich, Holocaust, pp. 332–5. Эти же цифры относительно Белжеца и Собибора можно встретить в: Berger, Experten, pp. 52, 55 and 64. On the new gas chambers in Bełżec, see Arad, Operation Reinhard, pp. 110–11. Цит. Гиммлера см. в: Nbg. Doc. NO-5574, 'Geheim', Tgb.-Nr. 36/40/42 gv, signed H[einrich] Himmler, 19 July 1942, воспроизведена в: Jüdisches Historisches Institut Warschau, ed., Faschismus – Getto – Massenmord. Dokumentation über Ausrottung und Widerstand der Juden in Polen während des Zweiten Weltkrieges (Berlin: Rütten & Loening, 1960), doc. 229, p. 303. Об операции «Рейнхард», названной в честь Гейдриха, см. также: Witte and Tyas, 'A New Document', pp. 474–5; Longerich, Heinrich Himmler, pp. 571 and 909, n. 74.

321

О размерах Треблинки см.: Lehnstaedt, Kern des Holocaust, p. 56. Об Эберле и Штангле см.: Wolfgang Benz, 'Treblinka', in Benz and Distel, eds, Ort des Terrors, Band 8, pp. 407–43, here pp. 418–19; Lehnstaedt, Kern des Holocaust, pp. 82–3. О Глобочнике и Вирте см.: Berger, Experten, pp. 122–3. Цит. Верника см. в: Jankiel Wiernik, 'One Year in Treblinka', in Alexander Donat, ed., The Death Camp Treblinka: A Documentary (New York: Holocaust Library, 1979), pp. 147–88, here p. 151. Рассказ Верника впервые был опубликован по-польски в 1944 г., вскоре после его бегства из Треблинки. О евреях, умиравших от жажды, см.: Gerlach, Extermination, p. 93.

322

О 70 000 умерших к июлю 1942 г. см.: Pohl, 'Just How Many?', p. 135. О «великой депортации» из Варшавского гетто см.: Yisrael Gutman, The Jews of Warsaw, 1939–1943: Ghetto, Underground, Revolt, trans. from Hebrew by Ina Friedman (Bloomington, IN: Indiana University Press, 1982), pp. 197–227, esp. pp. 197, 204 and 213; Havi Ben-Sasson, '"At the Present Time, Jewish Warsaw Is Like a Cemetery": Life in the Warsaw Ghetto during the Great Deportation', в Moshe Zimmermann, ed., On Germans and Jews under the Nazi Regime: Essays by Three Generations of Historians. A Festschrift in Honor of Otto Dov Kulka (Jerusalem: Magnes Press, 2006), pp. 353–83, here p. 353. Дневниковую запись см. в: Abraham I. Katsh, Scroll of Agony: The Warsaw Diary of Chaim A. Kaplan, trans. from Hebrew by Abraham I. Katsh (Bloomington, IN: Indiana University Press, 1999 [1965]), p. 396. О гетто Радомского округа см.: Seidel, Deutsche Besatzungspolitik, pp. 310–30.

323

Pohl, Verfolgung und Massenmord, pp. 94–5; Lehnstaedt, Kern des Holocaust, p. 70. О цифрах от 6000 до 7000 и поездах из Ченстоховы см.: Alfred C. Mierzejewski, The Most Valuable Asset of the Reich: A History of the German National Railway, Volume 2: 1933–1945 (Chapel Hill, NC/London: University of North Carolina Press, 2000), p. 121. Об установке газовых камер в Майданеке см.: Barbara Schwindt, Das Konzentrations– und Vernichtungslager Majdanek: Funktionswandel im Kontext der 'Endlösung' (Würzburg: Königshausen & Neumann, 2005), pp. 156–7.

324

Pohl, Verfolgung und Massenmord, p. 95; Gerlach, Extermination, p. 197. Цит. Берека Фрайберга см. в: Lehnstaedt, Kern des Holocaust, pp. 77–8. О рабочих отрядах см.: Berger, Experten, pp. 223–38. Об отсутствии крематориев в лагерях операции «Рейнхард» см.: Gerlach, Extermination, pp. 120–1.

325

Lehnstaedt, Kern des Holocaust, pp. 80–1 (quote: p. 81). О том, что евреи не убивали людей, см.: Berger, Experten, p. 224.

326

Об отдельных цифрах депортаций в Собибор см.: Distel, 'Sobibór', p. 382; Berger, Experten, p. 253. О цифрах Треблинки см.: Berger, Experten, p. 253; Lehnstaedt, Kern des Holocaust, p. 86. Об 1,3 млн депортированных из генерал-губернаторства, см.: Lehnstaedt, Kern des Holocaust, pp. 85–6.

327

О Майданеке как пункте селекции см.: Gerlach, Extermination, p. 197, fn. 80. On the July 1943 deportation, see Distel, 'Sobibór', pp. 382–3 (в том числе цит. Фрайберга).

328

Pohl, Verfolgung und Massenmord, p. 93; Lewi Stone, 'Quantifying the Holocaust: Hyperintense Kill Rates during the Genocide', Science Advances, vol. 5, no. 1 (January 2019), pp. 1–10. О депортациях венгерских евреев в Аушвиц см. главу 9 настоящей книги.

329

Lehnstaedt, Kern des Holocaust, pp. 85 and 136. Об операции 1005 см.: Andrej Angrick, 'Aktion 1005'. Spurenbeseitigung von NS-Massenverbrechen 1942–1945: Eine 'geheime Reichssache' im Spannungsfeld von Kriegswende und Propaganda (Göttingen: Wallstein, 2018). О визите Гиммлера в Треблинку см.: Arad, Operation Reinhard, pp. 206–8; Wiernik, 'One Year', p. 169. Согласно Саре Бергер, в Белжеце были убиты «примерно 500 000 человек»: Berger, Experten, p. 255.

330

О прекращении массовых убийств и восстании в Треблинке см.: Lehnstaedt, Kern des Holocaust, pp. 111–12 and 134; Berger, Experten, pp. 269–74. О восстании в Варшавском гетто см.: Barbara Engelking and Jacek Leociak, The Warsaw Ghetto: A Guide to the Perished City, trans. from Polish by Emma Harris (New Haven, CT: Yale University Press, 2009 [2001]), pp. 775–800. О восстании в Белостокском гетто см.: Bender, Jews of Białystok, pp. 243–76. О вступлении евреев из Минского гетто в партизанские отряды см.: Barbara Epstein, The Minsk Ghetto, 1941–1943: Jewish Resistance and Soviet Internationalism (Berkeley/Los Angeles/London: University of California Press, 2008), esp. pp. 188–227. О еврейском сопротивлении во время Холокоста см.: Patrick Henry, ed., Jewish Resistance against the Nazis (Washington, DC: Catholic University of America Press, 2014).

331

О восстании в Собиборе см.: Lehnstaedt, Kern des Holocaust, pp. 114–16; Berger, Experten, pp. 274–7. О частях, привлеченных к облавам на евреев, см.: Berger, Experten, p. 276. О выживших в лагерях см.: Lehnstaedt, Kern des Holocaust, pp. 108 and 120. Согласно Саре Бергер, среди тех, кто сбежал из Треблинки, войну пережили «всего чуть больше пятидесяти», в том числе две женщины: Berger, Experten, p. 272.

332

О ликвидации Треблинки, переводе заключенных в Собибор и заявлении Глобочника см.: Berger, Experten, pp. 270 and 273–4. О евреях Белостока и последних жертвах Треблинки см.: Lehnstaedt, Kern des Holocaust, p. 137. О ликвидации Собибора см.: Lehnstaedt, Kern des Holocaust, p. 137; Berger, Experten, p. 277. Об общем количестве жертв в Треблинке и Собиборе см.: Lehnstaedt, Kern des Holocaust, p. 85. Согласно Вольфгангу Бенцу, в Треблинке жертв было «как минимум 900 000»: Benz, 'Treblinka', p. 409. Сара Бергер для Треблинки дает цифру в «приблизительно 900 000 убитых», а для Собибора – в «приблизительно 200 000»: Berger, Experten, p. 255. Об Аушвице в 1944 г. см.: Gerlach, Extermination, p. 124. О 178 млн рейхсмарок см.: Nbg. Doc. 4024-PS, 'Vorläufiger Abschlussbericht der Kasse Aktion «Reinhardt» Lublin per 15. Dezember 1943', signed [Odilo] Globocnik, воспроизведено в: IMG, vol. 34, pp. 81–9, here p. 89. О господстве идеологических мотивов над экономическими соображениями см.: Lehnstaedt, Kern des Holocaust, pp. 141 and 145–51 (цит. Фишера: p. 150).

333

Lehnstaedt, Kern des Holocaust, pp. 135, 138 and 141–3. О 18 400 узниках и громкоговорителях см. также: Friedländer, Years of Extermination, p. 559. О девяти часах см.: Tomasz Kranz, 'Lublin-Majdanek – Stammlager', in Wolfgang Benz and Barbara Distel, eds, Der Ort des Terrors. Geschichte der nationalsozialistischen Konzentrationslager, Band 7 (Munich: C. H. Beck, 2008), pp. 33–84, here p. 52. О крупнейшем единоразовом массовом убийстве см.: Wachsmann, KL, p. 331.

334

Gerlach, Extermination, pp. 119–21. О Майданеке см.: Lehnstaedt, Kern des Holocaust, p. 193, n. 12. О цит. Сухомеля см.: Lanzmann, Shoah, p. 88. О длительности нахождения Сухомеля в Треблинке см.: Berger, Experten, p. 413. О служащих Треблинки см.: Benz, 'Treblinka', p. 407. О второй волне массовых расстрелов на оккупированных территориях Советского Союза см. главу 3 настоящей книги.

335

Browning, Origins of the Final Solution, pp. 421–2. О постройке концлагеря Саймиште см.: Manoschek, 'Serbien ist judenfrei', p. 69.

336

Browning, Origins of the Final Solution, p. 422. Об именах водителей см.: Manoschek, 'Vernichtung der Juden', p. 230.

337

Manoschek, 'Serbien ist judenfrei', pp. 179–81; Browning, Origins of the Final Solution, p. 423.

338

Цит. Шефера см. в: Browning, Origins of the Final Solution, p. 423. О 17 000 жертв см.: Manoschek, 'Vernichtung der Juden', pp. 209–10. Об использовании газенвагена в Минске см.: Manoschek, 'Vernichtung der Juden', pp. 230–1; Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 765–6.

339

О количестве депортированных и жертв, а также о доле евреев среди убитых см.: Franciszek Piper, 'The Number of Victims', in Yisrael Gutman and Michael Berenbaum, eds, Anatomy of the Auschwitz Death Camp (Bloomington, IN: Indiana University Press, 1994), pp. 61–76, here pp. 68–71; Wachsmann, KL, p. 628; Pohl, 'Just How Many?', p. 142. О центральном месте Аушвица в памяти о Холокосте, его многочисленных миссиях и количестве евреев в концлагерях в начале 1942 г. см.: Wachsmann, KL, pp. 292 and 295. Об Аушвице как первом лагере для заключенных, не говорящих по-немецки, польских узниках в 1940–1941 гг. см. в: Wolfgang Benz et al., 'Auschwitz', in Wolfgang Benz and Barbara Distel, eds, Der Ort des Terrors. Geschichte der nationalsozialistischen Konzentrationslager, Band 5 (Munich: C. H. Beck, 2007), pp. 79–173, here p. 99.

340

Benz et al., 'Auschwitz', pp. 80–1 and 83. О Бахе-Зелевски см.: Charles Sydnor, 'Auschwitz I Main Camp', in Geoffrey P. Megargee, ed., The United States Holocaust Memorial Museum Encyclopedia of Camps and Ghettos, 1933–1945, Vol. I: Early Camps, Youth Camps, and Concentration Camps and Subcamps under the SS-Business Administration Main Office (WVHA), Part A (Bloomington, IN: Indiana University Press, 2009), pp. 204–8, here p. 204. Об Аушвице как части Третьего рейха см.: Sybille Steinbacher, Auschwitz. Geschichte und Nachgeschichte (Munich: C. H. Beck, 2004), p. 18.

341

Benz et al., 'Auschwitz', pp. 81 and 83. Об узниках из Тарнова см. также: Wachsmann, KL, pp. 202–3.

342

Wolfgang Benz and Barbara Distel, 'Einleitung', in Benz and Distel, eds, Ort des Terrors, Band 5, pp. 9–14, here pp. 10–11. О лагере-спутнике в Гливице-Соснице см.: Benz et al., 'Auschwitz', p. 83.

343

Benz et al., 'Auschwitz', pp. 100–1 (в том числе цит.).

344

Ibid., p. 101.

345

Отчет 1945 г. из Аушвица, выдержки опубликованы в: Zentrum für Politische Schönheit, ed., An die Nachwelt: Letzte Nachrichten und Zeitzeugnisse von NS-Opfern gegen das Vergessen (Berlin: Zentrum für Politische Schönheit, 2019), pp. 27–32, here pp. 28–9. Весь отчет см. в: Witold Pilecki, Witold's Report from Auschwitz, ed. Józef Brynkus, Michał Siwiec-Cielebon and Wiesław Jan Wysocki, trans. from Polish by Karolina Linda Potocka and Witold Wybrański (Ząbki: Apostolicum, 2017), here pp. 6, 38, 42 and 103. О Пилецком см. также: Jack Fairweather, The Volunteer: The True Story of the Resistance Hero Who Infiltrated Auschwitz (London: WH Allen, 2019).

346

Sydnor, 'Auschwitz I', p. 205. О классификации концлагерей см.: HLSL, Evidence Files, NO-743, 'Betrifft: Einstufung der Konzentrationslager', IV C 2 Allg.Nr.4865/40 g., signed [Reinhard] Heydrich, 2 January 1941. О количестве охраны из эсэсовцев см.: Benz et al., 'Auschwitz', pp. 98–9.

347

О первом крематории см.: Benz et al., 'Auschwitz', p. 121. Об испытаниях «Циклона Б» см.: ibid., p. 121; Wachsmann, KL, pp. 267–8; Friedländer, Years of Extermination, p. 236; Otto, Wehrmacht, pp. 90–1. О советских военнопленных см. также главу 6 настоящей книги.

348

Benz et al., 'Auschwitz', pp. 121–2; Wachsmann, KL, pp. 268–9. О трех ночах см.: Otto, Wehrmacht, p. 91.

349

О газовой камере в морге см.: Benz et al., 'Auschwitz', p. 122. О приказах о строительстве Майданека и Биркенау см.: Kranz, 'Lublin-Majdanek', pp. 34–5; Wachsmann, KL, pp. 278–9. О сентябре (а не 1 марта) как дате приказа о строительстве Биркенау см.: Jan Erik Schulte, 'Vom Arbeits– zum Vernichtungslager. Die Entstehungsgeschichte von Auschwitz-Birkenau 1941/42', Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, vol. 50, no. 1 (January 2002), pp. 41–69, here pp. 50–2; Steinbacher, Auschwitz, pp. 71–2. Цит. Каммлера см. в: Schulte, 'Vom Arbeits– zum Vernichtungslager', p. 50.

350

О строительстве Биркенау см.: Wachsmann, KL, p. 279. О 10 000 советских военнопленных, строивших Биркенау, см.: Franciszek Piper, 'Auschwitz II – Birkenau Main Camp', in Megargee, ed., Encyclopedia of Camps and Ghettos, Vol. I, Part A, pp. 209–14, here p. 210. О площади Биркенау см.: Benz et al., 'Auschwitz', p. 108. О советских военнопленных в концлагерях см. также главу 6 настоящей книги.

351

Об этом и последующих событиях см.: Wachsmann, KL, pp. 279, 292 and 295–7. Верена Вальтер неверно утверждает: «С конца 1941 г., самое позднее с начала 1942 г., Аушвиц функционировал […] как место массового уничтожения европейских евреев». See Benz et al., 'Auschwitz', p. 140. О Ванзейской конференции см. также: Longerich, Holocaust, p. 307. Цит. с конференции см. в: Politisches Archiv des Auswärtigen Amtes, Berlin, Inland II g, Nr. 177, R 100857, fols 166–80, 'Besprechungsprotokoll', undated, here fol. 172. О встрече Гиммлера с Полем и цит. Гитлера см. в: Witte et al., eds, Dienstkalender, p. 326 (запись от 25 January 1942).

352

Об общем запрете на эмиграцию евреев см.: Browning, Origins of the Final Solution, p. 369; Longerich, Holocaust, p. 285. О звонке Гиммлера Гейдриху см.: Witte et al., eds, Dienstkalender, p. 327 (запись от 25 January 1942). Сообщение Гиммлера Глюксу см. В: HLSL, Evidence Files, NO-500, 'Fernschreiben', signed H[einrich] Himmler, 25 January 1942. Об убийстве евреев газом см.: Gerlach, Extermination, pp. 78, fn. 52, and 97.

353

Wachsmann, KL, pp. 296–7 and 302. О визите Гиммлера в Равенсбрюк и его брифинге с Полем см. также: Witte et al., eds, Dienstkalender, pp. 368–9 (entries for 3 and 4 March 1942). О передаче Инспекции концентрационных лагерей Полю и создании Главного административно-хозяйственного управления СС см.: Schulte, 'Vom Arbeits– zum Vernichtungslager', p. 46. О 999 узницах см.: Danuta Czech, 'Kalendarium der wichtigsten Ereignisse aus der Geschichte des KL Auschwitz', в: Danuta Czech et al., eds, Auschwitz 1940–1945. Studien zur Geschichte des Konzentrations– und Vernichtungslagers Auschwitz, Band V: Epilog, перевод с польского Jochen August (Oświęcim: Verlag des Staatlichen Museums Auschwitz-Birkenau, 1999), pp. 109–240, here p. 138; Witte et al., eds, Dienstkalender, p. 368, fn. 4.

354

Czech, 'Kalendarium', pp. 139–41 and 147. О Даннекере и эшелонах из Франции см.: Schulte, 'Vom Arbeits– zum Vernichtungslager', pp. 62–3 (quotes: p. 62). О евреях как крупнейшей группе с середины 1942 г. см.: Franciszek Piper, Auschwitz 1940–1945. Studien zur Geschichte des Konzentrations– und Vernichtungslagers Auschwitz, Band III: Vernichtung, trans. from Polish by Jochen August (Oświęcim: Verlag des Staatlichen Museums Auschwitz-Birkenau, 1999), p. 11. О смертях среди новоприбывших и об эшелоне из Жилины см.: Wachsmann, KL, pp. 298–9. О 999 еврейках из Словакии см. также: Heather Dune Macadam, The Nine Hundred: The Extraordinary Young Women of the First Official Jewish Transport to Auschwitz (London: Hodder & Stoughton, 2020).

355

Wachsmann, KL, pp. 300–2; Schulte, 'Vom Arbeits– zum Vernichtungslager', pp. 64–5. О Катовице и Мильднере см.: Sybille Steinbacher, 'Musterstadt' Auschwitz. Germanisierungspolitik und Judenmord in Ostoberschlesien(Munich: K. G. Saur, 2000), p. 280.

356

О первой сортировке см.: Schulte, 'Vom Arbeits– zum Vernichtungslager', p. 67; Czech, 'Kalendarium', p. 148. Об обычной последовательности событий см.: Piper, 'Auschwitz II', p. 211. For the Primo Levi quote, see Levi, I sommersi e i salvati, p. 39. Об отборе членов зондеркоманды см.: Wachsmann, KL, p. 350. О зондеркоманде в целом см.: Gideon Greif, We Wept without Tears: Testimonies of the Jewish Sonderkommando from Auschwitz (New Haven, CT/London: Yale University Press, 2005); Pavel Polian, Briefe aus der Hölle. Die Aufzeichnungen des jüdischen Sonderkommandos Auschwitz, trans. from Russian by Roman Richter (Darmstadt: wbg Theiss, 2019).

357

О 2200 см.: Wachsmann, KL, p. 350. Цит. Венеции см. в: NHCM, video testimony of Shlomo Venezia, 12 April 1999. Об этом эпизоде см. также: Shlomo Venezia, Meine Arbeit im Sonderkommando Auschwitz. Das erste umfassende Zeugnis eines Überlebenden, trans. from Italian by Dagmar Mallett (Munich: Blessing, 2008), pp. 159–60.

358

О 232 000 и 216 000 см.: Benz et al., 'Auschwitz', p. 150. О 2500, трудностях и наказаниях см.: Wachsmann, KL, pp. 310 and 356–7. Цит. Анны Паларчик, а также об утоплениях и летальных инъекциях см. в: Hermann Langbein, People in Auschwitz, trans. from German by Harry Zohn (Chapel Hill, NC/London: University of North Carolina Press, 2004), pp. 233–5. О детях и подростках в Аушвице см. также: Helena Kubica, 'Children and Adolescents in Auschwitz', в Tadeusz Iwaszko et al., eds, Auschwitz, 1940–1945: Central Issues in the History of the Camp, Vol. 2: The Prisoners – Their Life and Work, trans. from Polish by William Brand (Oświęcim: Auschwitz-Birkenau State Museum, 2000), pp. 201–90; Verena Buser, Überleben von Kindern und Jugendlichen in den Konzentrationslagern Sachsenhausen, Auschwitz und Bergen-Belsen (Berlin: Metropol, 2011).

359

Wachsmann, KL, pp. 304 and 306–7.

360

О двухдневном визите Гиммлера см.: Czech, 'Kalendarium', pp. 150–1; Jean-Claude Pressac with Robert-Jan van Pelt, 'The Machinery of Mass Murder at Auschwitz', in Gutman and Berenbaum, eds, Anatomy, pp. 183–245, here p. 215; Witte et al., eds, Dienstkalender, pp. 491–3 (entries for 17 and 18 July 1942). О переоборудовании фермы и создании нового крематория и газовых камер см.: Wachsmann, KL, pp. 304 and 314. Об обозначении нового крематория см.: Pressac, 'Machinery', p. 218. О Хелмно и приказе Гиммлера Глобочнику см. главу 8 настоящей книги.

361

Wachsmann, KL, p. 315 (в том числе вторая цит. Хейблума). Первую цит. Хейблума см. также в: Angrick, 'Aktion 1005', p. 208. О Блобеле см. также: Franciszek Piper, 'Gas Chambers and Crematoria', in Gutman and Berenbaum, eds, Anatomy, pp. 157–82, here p. 163. О деятельности Блобеля в Хелмно см.: Nicholas Terry, 'Covering Up Chelmno: Nazi Attempts to Obfuscate and Obliterate a Nazi Extermination Camp', Dapim: Studies on the Holocaust, vol. 32, no. 3 (2018), pp. 188–205, here pp. 199–201.

362

О том, что начали работать четыре новых крематория, и о том, что крематории IV и V позднее вышли из строя, см.: Pressac, 'Machinery', pp. 232–7; Greif, We Wept without Tears, p. 9. Письмо Бишофа см. в: Robert Jan van Pelt, The Case for Auschwitz: Evidence from the Irving Trial (Bloomington, IN: Indiana University Press, 2002), pp. 342–3. Цит. из отчета о беглецах см. в: Alfred Wetzler, Escape from Hell: The True Story of the Auschwitz Protocol, ed. Péter Várnai, trans. from Slovak by Ewald Osers (New York/Oxford: Berghahn Books, 2007 [1964]), Appendix II, p. 250 (курсив в оригинале). Ее анализ см. в: Pelt, Case for Auschwitz, pp. 149–51. Об истинном количестве печей см.: Pelt, Case for Auschwitz, pp. 342, 345 and 350; Pressac, 'Machinery', pp. 232–5. О переводе всех зарегистрированных евреев в Биркенау см.: Sydnor, 'Auschwitz I', p. 205.

363

О продолжении рельсов и строительстве новой железнодорожной рампы см.: USHMM, Claude Lanzmann Shoah Collection, RG-60.5016, FILM ID 3230, зафиксированные на видеокамеру показания Rudolf Vrba, November 1978, 03:03:01–11; Rudolf Vrba, 'The Preparations for the Holocaust in Hungary: An Eyewitness Account', in Randolph L. Braham and Scott Miller, eds, The Nazis' Last Victims: The Holocaust in Hungary (Detroit: Wayne State University Press, 1998), pp. 55–101, here p. 68; NHCM, видеозапись выступления Trude Levi, 2003. О «венгерской салями» см.: Vrba, 'Preparations', pp. 69–70.

364

О прибывших 2 мая см.: Czech, 'Kalendarium', p. 201. О крупномасштабных депортациях с 14 мая по 9 июля, последующем трехдневном пути и о 425 000 депортированных к 9 июля и 430 000 в целом см.: Christian Gerlach and Götz Aly, Das letzte Kapitel. Realpolitik, Ideologie und der Mord an den ungarischen Juden 1944/1945 (Stuttgart/Munich: Deutsche Verlags-Anstalt, 2002), pp. 274–6 and 286. См. также: YVA, O.18/240, 'Zusammenstellung der in der Zeit vom 16.V. bis 20.9.1944 im Konzentrationslager Auschwitz II Birkenau eingetroffenen Transporte/Maenner', 5 August 1945. О трехнедельном периоде между 16 мая и 9 июня см.: Benz et al., 'Auschwitz', p. 149.

365

О 320 000 убитых газом немедленно и 110 000 отобранных для работы, а также о четырех эшелонах, перенаправленных в Штрассхоф, см.: Gerlach and Aly, Das letzte Kapitel, pp. 276, 295–6 and 375. See also YVA, O.18/240, 'Zusammenstellung der in der Zeit vom 16.V. bis 20.9.1944 im Konzentrationslager Auschwitz II Birkenau eingetroffenen Transporte/Maenner', 5 August 1945. О Хёссе, ямах под открытым небом и убийствах, минуя газовые камеры, см.: Wachsmann, KL, pp. 458 and 460–1. О Веезенмайере см.: Benz et al., 'Auschwitz', p. 149; Czech, 'Kalendarium', p. 208.

366

Об отправке венгерских евреев в Плашув см.: Angelina Awtuszewska-Ettrich, 'Płaszów – Stammlager', in Benz and Distel, eds, Ort des Terrors, Band 8, pp. 235–87, here pp. 275 and 277–8. Цит. Йозефа Перля см. в: BLSA, Jewish Survivors of the Holocaust oral history collection, shelf mark C410/036, testimony of Josef Perl, September 1988, 2 of 4, 18:22–19:18. На самом деле собаки Гёта были немецкими догами.

367

О бегстве, написании, переводе и распространении отчета см.: Vrba, 'Preparations', pp. 72–83. См. также: Wachsmann, KL, p. 494; Miroslav Karny, 'The Vrba and Wetzler Report', в Gutman and Berenbaum, eds, Anatomy, pp. 553–68. Цит. Вецлера см. в: Wetzler, Escape from Hell, p. 196. О Хорти см.: Gerlach and Aly, Das letzte Kapitel, pp. 331–3.

368

О депортациях в 1944 г. см.: Wachsmann, KL, pp. 458; Benz et al., 'Auschwitz', pp. 141–3. О 74 % см. Piper, 'Auschwitz II', p. 211. О восстании зондеркоманды см.: Wachsmann, KL, pp. 537–40. О крематории IV см. также: Pressac, 'Machinery', p. 234. Об убитых и раненых эсэсовцах см. также: Czech, 'Kalendarium', p. 225.

369

Benz et al., 'Auschwitz', pp. 155–6.

370

Wachsmann, KL, pp. 572–7, 579–81 and 586. О сохранении рабочей силы и отсутствии приказа об убийстве всех узников см.: Daniel Blatman, 'The Death Marches and the Final Phase of Nazi Genocide', в: Jane Caplan and Nikolaus Wachsmann, eds, Concentration Camps in Nazi Germany: The New Histories (Abingdon, Oxon: Routledge, 2010), pp. 167–85, here pp. 175 and 182.

371

Wachsmann, KL, pp. 546, 559 and 582.

372

Ibid., p. 585. О разнородности эвакуированных узников и Холокосте как сомнительной объяснительной модели см. также: Blatman, 'Death Marches', p. 170. Согласно Дитеру Полю, заключенных-евреев с большей вероятностью расстреливали в том случае, если они не могли идти дальше: Dieter Pohl, 'The Holocaust and the Concentration Camps', в Caplan and Wachsmann, eds, Concentration Camps, pp. 149–66, here p. 159.

373

Wachsmann, KL, pp. 558–60, 577–8, 584–5 and 763, n. 89. О царившем хаосе, децентрализованном процессе и росте количества беспорядочных убийств с января 1945 г. см.: Blatman, 'Death Marches', pp. 181–2; Pohl, 'Holocaust', p. 160. О 250 000 убитых см.: Daniel Blatman, The Death Marches: The Final Phase of Nazi Genocide, trans. from Hebrew by Chaya Galai (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011), pp. 2 and 12. Кристиан Херлах и Гётц Али полагают, что оценки между третью и половиной миллиона узников концлагерей, погибших во время «маршей смерти», вероятнее всего, «слишком высоки»: Gerlach and Aly, Das letzte Kapitel, p. 413.

374

Andreas Kossert, 'Endlösung on the «Amber Shore»: The Massacre in January 1945 on the Baltic Seashore – A Repressed Chapter of East Prussian History', Leo Baeck Institute Yearbook, vol. 49 (2004), pp. 3–21, here pp. 4 and 11–17 (quote: p. 16). О здании фабрики см.: Blatman, Death Marches, p. 120. Блатман не упоминает о вероятном плане убить евреев, похоронив их заживо в неиспользуемом стволе янтарной шахты.

375

Wachsmann, KL, p. 589. О Мисте, грузовых поездах, поврежденных путях, убийстве сотен узников до прибытия в Гарделеген, отрядах самообороны и парашютистах см.: Blatman, Death Marches, pp. 298–310, 323–5 and 333.

376

Piper, 'Number of Victims', pp. 68–71. Некоторые из приведенных Пайпером цифр здесь немного изменены, так как венгерских евреев прибыло примерно на 8000 меньше, чем он утверждает. О 430 000 венгерских евреев см.: Gerlach and Aly, Das letzte Kapitel, pp. 274 and 276. Об 1,1 млн смертей см. также: Wachsmann, KL, p. 628. О 900 000 убитых евреях см.: Pohl, 'Just How Many?', p. 142.

377

О поляках и рома как второй и третьей по численности группах соответственно и о санитарных условиях в «цыганском лагере» см.: Wachsmann, KL, pp. 461–2. О прибытии первого эшелона синти см.: Czech, 'Kalendarium', p. 173. О строительстве нового сектора см.: Martin Luchterhandt, Der Weg nach Birkenau. Entstehung und Verlauf der nationalsozialistischen Verfolgung der 'Zigeuner' (Lübeck: Schmidt-Römhild, 2000), pp. 273–4. О марте и июле 1943 г. см.: Zimmermann, Rassenutopie, p. 327.

378

О соглашении Гиммлера и Тирака см.: HLSL, Evidence Files, PS-654, 'Besprechung mit Reichsfuehrer SS Himmler am 18.9.1942 in seinem Feldquartier', 18 September 1942. О приказе Гиммлера о депортации, а также о Бормане и Гитлере см.: Zimmermann, Rassenutopie, pp. 300–1.

379

Цит. Тирака см. в: Marc Buggeln and Michael Wildt, 'Arbeit im Nationalsozialismus (Einleitung)', in Marc Buggeln and Michael Wildt, eds, Arbeit im Nationalsozialismus (Munich: DeGruyter/Oldenbourg, 2014), pp. ix–xxxvii, here p. xxvi. Цит. Геббельса см. в: Fröhlich, ed., Die Tagebücher von Joseph Goebbels. Teil II, p. 504 (запись от 15 September 1942).

380

О совещании 15 января см.: Karola Fings, 'A «Wannsee Conference» on the Extermination of the Gypsies? New Research Findings Regarding 15 January 1943 and the Auschwitz Decree', Dapim: Studies on the Holocaust, vol. 27, no. 3 (2013), pp. 174–94, here pp. 174–5. Об инструкциях 29 января и об Аушвице см.: Zimmermann, Rassenutopie, pp. 303–4 (все цит.: p. 303).

381

Об исключениях и имплементации инструкций 29 января см.: Zimmermann, Rassenutopie, pp. 303–4 and 308–9; Kenrick and Puxon, Gypsies under the Swastika, pp. 36–9; Fings, 'A «Wannsee Conference»', pp. 181–2. О 2000 стерилизованных см.: Fings, 'A «Wannsee Conference»', p. 190.

382

Karola Fings, 'Der Völkermord an den Sinti und Roma im Deutschen Reich. Lokale Initiative und nationalsozialistische Rassenpolitik', Einsicht. Bulletin des Fritz Bauer Instituts, vol. 11 (2019), pp. 6–15, here pp. 7 and 14.

383

О создании Центрального агентства рейха см.: Monika Nakath, 'NS-Terror gegen Sinti und Roma in der Provinz Brandenburg. Dokumente aus dem Brandenburgischen Landeshauptarchiv (BLHA)', Brandenburgische Archive, vol. 35 (2018), pp. 46–50, here p. 47. О Центральном агентстве по делам цыган в Мюнхене см.: Till Bastian, Sinti und Roma im Dritten Reich. Geschichte einer Verfolgung (Munich: C. H. Beck, 2001), pp. 21–2. Циркуляр цит. в: Wolfgang Wippermann, '"The Definitive Solution to the Gypsy Question": The Pan-European Genocide of the European Roma', in Kay and Stahel, eds, Mass Violence, pp. 81–93, here p. 81.

384

BArch Berlin, R 58/825, fols 26–30, 'Vermerk: Amtschef und Einsatzgruppenleiterbesprechung', Stabskanzlei, I 11 Rf./Fh., 27 September 1939, here fol. 29. О параллелях в преследованиях евреев и рома см.: Browning, Origins of the Final Solution, p. 184.

385

О депортациях октября 1939 г. см.: Browning, Origins of the Final Solution, pp. 37–43 (цит. Мюллера: p. 41; цит. Гиммлера: p. 42); Wolf Gruner, 'Von der Kollektivausweisung zur Deportation der Juden aus Deutschland (1938–1945). Neue Perspektiven und Dokumente', в Birthe Kundrus and Beate Meyer, eds, Die Deportation der Juden aus Deutschland. Pläne – Praxis – Reaktionen 1938–1945 (Göttingen: Wallstein, 2004), pp. 21–62, here pp. 34–5.

386

О встречах у Гейдриха см.: BArch Berlin, R 58/1032, 'Betrifft: Besprechung am 30. Januar 1940', IV D 4 – III ES, 30 January 1940, fols 35–43 (цит.: fols 35 and 41). О депортации февраля 1940 г. см.: Browning, Origins of the Final Solution, p. 64.

387

Zimmermann, Rassenutopie, pp. 96–7 and 168–9 (цит.: p. 169). О Небе и берлинских рома см. также: Browning, Origins of the Final Solution, p. 40.

388

О Конти и Риттере, а также о приказе 27 апреля см.: Zimmermann, Rassenutopie, pp. 171–2. О встрече 30 января см.: BArch Berlin, R 58/1032, fols 35–43, 'Betrifft: Besprechung am 30. Januar 1940', IV D 4 – III ES, 30 January 1940, here fol. 40. Слова, сказанные Гиммлером 29 февраля, цит. в: Heinrich Himmler, Geheimreden 1933 bis 1945 und andere Ansprachen, ed. Bradley F. Smith and Agnes F. Peterson (Frankfurt am Main: Propyläen, 1974), p. 139. О Франке см.: Weg nach Birkenau, p. 157, fn. 12.

389

Об арестах и количестве депортированных из Гамбурга и Асперга см.: Zimmermann, Rassenutopie, pp. 173–4. О депортациях см.: Fings, 'Völkermord', pp. 12–13. О количестве депортированных из Кельна, об условиях в лагерях для интернированных и цит. Лани Розенберг см. в: Luchterhandt, Weg nach Birkenau, pp. 159–60 and 164–7.

390

Browning, Origins of the Final Solution, p. 183. Письмо от 4 сентября см. в: Guenter Lewy, The Nazi Persecution of the Gypsies (Oxford/New York: Oxford University Press, 2000), p. 76.

391

О депортации австрийских рома в Лодзинское гетто и в Хелмно см. в главе 8 настоящей книги. О начале новых депортаций рома: Luchterhandt, Weg nach Birkenau, p. 196. О синти Восточной Пруссии см.: Martin Holler, 'Deadly Odyssey: East Prussian Sinti in Białystok, Brest-Litovsk, and Auschwitz-Birkenau', в: Kay and Stahel, eds, Mass Violence, pp. 94–120, here pp. 97–8, 100, 102 and 106–7. О рома в Варшавском гетто и их депортации в Треблинку см.: Arad, Operation Reinhard, pp. 192–3; Karolina Wróbel, 'The Roma inside the Warsaw Ghetto's Walls', Czas Kultury/English, vol. 6 (2009), pp. 92–103.

392

О массовом убийстве советских и сербских рома см. главы 4 и 3 соответственно настоящей книги. Цит. Турнера см. в: Manoschek, 'Serbien ist judenfrei', p. 195.

393

Об отправке рома Шталекеру в Ригу см.: Luchterhandt, Weg nach Birkenau, p. 195. Об айнзатцкоманде 2 в Риге см.: Andrej Angrick and Peter Klein, The 'Final Solution' in Riga: Exploitation and Annihilation, 1941–1944, trans. from German by Ray Brandon (New York/Oxford: Berghahn Books, 2009), esp. pp. 197–200.

394

Об условиях и болезнях см.: Benz et al., 'Auschwitz', p. 116. Цит. Адельсбергер см. в: Hermann Langbein, Menschen in Auschwitz (Frankfurt am Main: Ullstein, 1980), pp. 271–2. Об Элизабет Гуттенбергер см.: Wachsmann, KL, pp. 462–3 (цит.: p. 462). О 389 рождениях см.: Luchterhandt, Weg nach Birkenau, p. 297.

395

Benz et al., 'Auschwitz', p. 117; Czech, 'Kalendarium', pp. 177 and 179–80; Zimmermann, Rassenutopie, p. 337. Цит. Хёсса см. в Zimmermann, Rassenutopie, p. 339.

396

Zimmermann, Rassenutopie, p. 340. О Бонигуте см.: Lewy, Nazi Persecution, p. 163. О бывших солдатах вермахта см.: Luchterhandt, Weg nach Birkenau, p. 300.

397

Об арестах, сортировке в Вестерборке и депортации в Аушвиц см.: Zimmermann, Rassenutopie, pp. 312–15. О возрасте и поле 245 рома, прибывших в Аушвиц, и о кадрах с Сеттелой Штайнбах см.: Aad Wagenaar, Settela, new edn, trans. from Dutch by Janna Eliot (Marshwood: Lamorna Publications, 2016), pp. 1, 19–20 and 109–10.

398

Benz et al., 'Auschwitz', pp. 117–18; Czech, 'Kalendarium', pp. 211–12; Zimmermann, Rassenutopie, pp. 315 and 343. О сортировке 23 мая см. также: Luchterhandt, Weg nach Birkenau, p. 301. О женщине с двумя детьми см.: Holler, 'Deadly Odyssey', p. 109. О 4200 см.: Fings, 'Völkermord', p. 13. О Сеттеле Штайнбах и ее семье см.: Wagenaar, Settela, p. 112.

399

О селекции в августе 1944 г. и обратном составе см.: Czech, 'Kalendarium', pp. 212–13 and 223. О 3191 вывезенном из Биркенау см.: Luchterhandt, Weg nach Birkenau, pp. 305–6. Об условиях в Равенсбрюке см.: Holler, 'Deadly Odyssey', p. 109.

400

Zimmermann, Rassenutopie, pp. 343–4. Оценка Циммермана в 5600 убитых газом синти, рома слишком низка; 1700 убили в марте 1943 г.; 1035 – в мае 1943 г.; 4200 – 2–3 августа 1944 г.; и 800 – 5 октября 1944 г. См. также: Yehuda Bauer, 'Gypsies', в Gutman and Berenbaum, eds, Anatomy, pp. 441–55, here, p. 449; Fings, 'Völkermord', p. 13. О попытках бегства и расстрелах см.: Zimmermann, Rassenutopie, pp. 335–6. Об общем числе 200 000 см.: Fings, 'Völkermord', p. 13; Anton Weiss-Wendt, 'Introduction', в: Weiss-Wendt, ed., Nazi Genocide of the Roma, pp. 1–26, here p. 1. О двух третях см.: Browning, 'Nazi Empire', p. 416. О 2000 насильно подвергнутых стерилизации см.: Fings, 'Völkermord', p. 13; Zimmermann, Rassenutopie, pp. 362 and 376. О Законе о предотвращении потомства с наследственными заболеваниями см. главу 1 настоящей книги.

401

Zimmermann, Rassenutopie, p. 376.

402

Rauh, 'Krieg gegen die «nutzlosen Esser»', p. 53; Beddies, 'Einbeziehung', p. 523. О почти 120 000 см.: Faulstich, Hungersterben, p. 582.

403

Rauh, 'Krieg gegen die «nutzlosen Esser»', pp. 53–4. О Гессене-Нассау см. также: Sandner, Verwaltung, p. 582.

404

Friedlander, Origins of Nazi Genocide, pp. 111 and 151–2; Süß, 'Volkskörper', p. 314. Об Арнсдорфе и «особых детских отделениях» см.: Klee, 'Euthanasie', pp. 267, 379 and 417 (цит.: p. 417).

405

Friedlander, Origins of Nazi Genocide, pp. 142–6. О рекреационных лагерях см.: Astrid Ley, 'Die «Aktion 14f 13» in den Konzentrationslagern', in Morsch and Perz, eds, Neue Studien, pp. 231–43, here p. 232.

406

Friedlander, Origins of Nazi Genocide, pp. 146–7. Цит. Меннеке см. в: Peter Chroust, ed., Friedrich Mennecke. Innenansichten eines medizinischen Täters im Nationalsozialismus: Eine Edition seiner Briefe 1935–1947, Band 1 (Hamburg: Hamburger Institut für Sozialforschung, 1987), pp. 243–4. О визитах в лагеря, в том числе в сопровождении жен и детей, см.: Wachsmann, KL, pp. 246 and 248–9.

407

Об операции 14f 13 как водоразделе в истории лагерей см.: Nikolaus Wachsmann, 'The Dynamics of Destruction: The Development of the Concentration Camps, 1933–1945', в: Caplan and Wachsmann, eds, Concentration Camps, pp. 17–43, here pp. 28–9. О периодах до и после августа 1941 г. см.: Friedlander, Origins of Nazi Genocide, pp. 148–9 and 152. О Зонненштайне см.: Boris Böhm and Thomas Schilter, 'Pirna-Sonnenstein. Von der Reformpsychiatrie zur Tötung psychisch Kranker und Behinderter', in Stiftung Sächsische Gedenkstätten, ed., Nationalsozialistische Euthanasieverbrechen. Beiträge zur Aufarbeitung ihrer Geschichte in Sachsen (Dresden: Michel Sandstein Verlag, 2004), pp. 30–66, here pp. 53–6. О 2500 см.: Walter Grode, Die 'Sonderbehandlung 14f 13' в den Konzentrationslagern des Dritten Reiches. Ein Beitrag zur Dynamik faschistischer Vernichtungspolitik (Frankfurt am Main: Peter Lang, 1987), p. 88. Об узниках-евреях см.: Wachsmann, KL, p. 254. О массовых убийствах советских евреев см. главу 3 настоящей книги.

408

О сворачивании операции 14f 13 и 6500 см.: Wachsmann, KL, pp. 255–6. Об операции «Рейнхард» см. главу 8 настоящей книги. О конце визитов специалистов программы Т4 в лагеря см.: Ley, '"Aktion 14f 13"', pp. 234 and 240.

409

О Бернбурге см.: Ute Hoffmann and Dietmar Schulze, '… wird heute in eine andere Anstalt verlegt'. Nationalsozialistische Zwangssterilisation und 'Euthanasie' in der Landes-Heil– und Pflegeanstalt Bernburg – eine Dokumentation (Dessau: Regierungspräsidium Dessau, 1997), pp. 74 and 76. О прекращении убийств газом в Бернбурге к концу 1942 г. см.: Ley, '"Aktion 14f 13"', p. 234. О Хартхайме см.: Florian Schwanninger, 'Hartheim 1940–1944', в Morsch and Perz, eds, Neue Studien, pp. 118–30, here p. 126.

410

Письмо Глюкса см. в: Nbg. Doc. 1933-PS, 'Aktion 14 f 13 in den Konzentrationslagern', 27 April 1943, reproduced in: IMG, vol. 29, pp. 173–4. О Хартхайме см.: Schwanninger, 'Hartheim', pp. 127–8. О 20 000 жертв см.: Hinz-Wessels, 'Antisemitismus und Krankenmord', p. 91; Friedlander, Origins of Nazi Genocide, p. 150. Оценку в как минимум 10 000 еврейских детей, убитых в рамках 14f 13, см. в: Lewy, Perpetrators, p. 13.

411

Winfried Süß, 'Dezentralisierter Krankenmord. Zum Verhältnis von Zentralgewalt und Regionalgewalten in der 'Euthanasie' seit 1942', в Horst Möller, Jürgen John and Thomas Schaarschmidt, eds, NS-Gaue – regionale Mittelinstanzen im zentralistischen 'Führerstaat' (Munich: Oldenbourg, 2007), pp. 123–35, here p. 125.

412

Süß, 'Dezentralisierter Krankenmord', p. 125; Süß, 'Volkskörper', pp. 336–7.

413

О региональных различиях и ноябрьской конференции см.: Süß, 'Volkskörper', pp. 321–2 and 337–8 (цит.: p. 322). Об указе баварского Министерства внутренних дел от 30 ноября см.: Rauh, 'Krieg gegen die «nutzlosen Esser»', pp. 54–5 (цит.: p. 54).

414

О «домах голода» в Эгльфинг-Хааре и Кауфбойрен-Ирзее см.: Süß, 'Volkskörper', p. 324; Burleigh, Death and Deliverance, pp. 241–2 (в том числе цит. Пфаннмюллера). О количестве смертей в Эгльфинг-Хааре см.: Katzur, '"Kinderfachabteilung"', p. 15. О введении «специальной диеты» в других местах см.: Süß, 'Volkskörper', p. 324. О переводах февраля 1943 г., количестве пациентов и смертности см.: Hans-Ludwig Siemen, 'Die bayerischen Heil– und Pflegeanstalten während des Nationalsozialismus', в Michael von Cranach and Hans-Ludwig Siemen, eds, Psychiatrie im Nationalsozialismus. Die Bayerischen Heil– und Pflegeanstalten zwischen 1933 und 1945 (Munich: Oldenbourg, 2012), pp. 417–74, here pp. 452–3.

415

Süß, 'Dezentralisierter Krankenmord', pp. 129–30 (quote: p. 130). Об Объединении психиатрических больниц рейха и времени предложения Нитше см.: Süß, 'Volkskörper', p. 356.

416

О доступе Брандта к Гитлеру см.: Schmidt, Karl Brandt, p. 229. Об одобрении Гитлера см.: Süß, 'Dezentralisierter Krankenmord', pp. 130–1 (цит.: p. 131). О встрече 17 августа и цит. Вишера см. в: Klee, 'Euthanasie', pp. 426–7. О письме Нитше де Крини и «Э-мандате» см.: Süß, 'Volkskörper', pp. 356–7. О Бланкенбурге см.: Friedlander, Origins of Nazi Genocide, pp. 40 and 42.

417

О смертях с конца лета 1943 г. и о гауляйтере Мучмане см.: Süß, 'Dezentralisierter Krankenmord', p. 131. О разработанном Нитше способе убийства фенобарбиталом, Гросшвайднице как транзитном учреждении и общем количестве смертей в нем см.: Klee, 'Euthanasie', pp. 267, 433 and 451. Об «особых детских отделениях» в Гросшвайднице см.: Benzenhöfer, 'NS-"Kindereuthanasie"', p. A2770.

418

Süß, 'Dezentralisierter Krankenmord', pp. 132–3; Süß, 'Volkskörper', pp. 357–9. Вишер цит. в: Anika Burkhardt, Das NS-Euthanasie-Unrecht vor den Schranken der Justiz: Eine strafrechtliche Analyse (Tübingen: Mohr Siebeck, 2015), p. 160, fn. 457.

419

О 2000 пациентов, трех врачах, зиме 1941/42 г. и причинах смерти см.: Beddies, 'Einbeziehung', p. 525. О назначении Грабовски и пациентах из Гамбурга см.: Friedlander, Origins of Nazi Genocide, pp. 160 and 166. О прибытии пациентов, первых в очереди на убийство и общем количестве смертей см.: Klee, 'Euthanasie', pp. 405–6, 408 and 410.

420

Georg Lilienthal, 'Der Gasmord in Hadamar', в: Morsch and Perz, eds, Neue Studien, pp. 140–50, here pp. 148–9. Виллиг цит. в: Burleigh, Death and Deliverance, p. 273.

421

Friedlander, Origins of Nazi Genocide, pp. 162–3; Melvyn Conroy, Nazi Eugenics: Precursors, Policy, Aftermath (Stuttgart: ibidem, 2017), pp. 169–70.

422

Hans-Walter Schmuhl, '"Euthanasie" und Krankenmord', в Robert Jütte et al., Medizin und Nationalsozialismus. Bilanz und Perspektiven der Forschung(Göttingen: Wallstein, 2011), pp. 214–55, here p. 214. См. также: Faulstich, Hungersterben, p. 582. Как и Ганс-Вальтер Шмюль, Немецкая ассоциация психиатрии, психотерапии и психосоматики считает, что по этим причинам нацистская «эвтаназия» может считаться геноцидом; см.: 'Früherer Dekan war «Mittäter» beim NS-Massenmord', Westfälische Nachrichten, 28 December 2011.

423

О более чем 1 млн в Варшаве см.: Alexandra Richie, Warsaw 1944: Hitler, Himmler, and the Warsaw Uprising (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2013), p. 194. О количестве погибших см.: Włodzimierz Borodziej, The Warsaw Uprising of 1944, trans. from German by Barbara Harshav (Madison, WI: University of Wisconsin Press, 2006), p. 130.

424

О Катыни и советско-польской границе см.: Włodzimierz Borodziej, 'Der Warschauer Aufstand', в Bernhard Chiari, ed., Die polnische Heimatarmee. Geschichte und Mythos der Armia Krajowa seit dem Zweiten Weltkrieg(Munich: Oldenbourg, 2003), pp. 217–53, here pp. 217–18. О Вильнюсе и Львове см.: Grzegorz Mazur, 'Die Aktion «Burza»', в: Chiari, ed., Heimatarmee, pp. 255–74, here pp. 258–60 and 263–5.

425

Snyder, Bloodlands, pp. 299–300. О взятии Хелма см.: Borodziej, 'Warschauer Aufstand', p. 220. О Люблинском комитете см.: Richie, Warsaw 1944, p. 165.

426

Snyder, Bloodlands, p. 300; Borodziej, Warsaw Uprising, pp. 61–4.

427

Richie, Warsaw 1944, pp. 194–8 and 214.

428

О Гейбеле и варшавском гарнизоне, инструкциях Гитлера Гиммлеру и назначении Баха-Зелевски см.: ibid., pp. 224, 245 and 250. О Девятой армии см.: Norman Davies, Rising '44: The Battle for Warsaw (London: Macmillan, 2003), p. 248. О намерении разрушить Ленинград, Москву и Киев см. главу 5 настоящей книги.

429

Показания свидетеля Воншлягера, октябрь 1944 г., приведены в: Edward Serwański and Irena Trawińska, eds, Documenta Occupationis Tuetonicae, Vol. II: German Crimes in Warsaw 1944, trans. from Polish by Graham Crawford, Thomas Anessi and Krzysztof Kotkowski (Poznań: Instytut Zachodni, 2019 [1946]), pp. 168–9.

430

О прибытии Баха-Зелевски и составе бригады Дирлевангера см.: Richie, Warsaw 1944, pp. 250 and 253. О бригаде Дирлевангера как карательном отряде см.: Hellmuth Auerbach, 'Die Einheit Dirlewanger', Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, vol. 10, no. 3 (July 1962), pp. 250–63, esp. pp. 253–60. О бригаде Дирлевангера в Белоруссии см.: Gerlach, Kalkulierte Morde, pp. 217, 899–902, 928 and 958; Christian Ingrao, Les chasseurs noirs: La brigade Dirlewanger (n.pl. [Paris]: Perrin, 2006), p. 50. Об операции «Котбус» см. главу 7 настоящей книги.

431

Richie, Warsaw 1944, pp. 245 and 257 (цит.). О Гудериане, Рейнгардте и Формане см.: ibid., p. 19; Patrycja Grzebyk, 'Hidden in the Glare of the Nuremberg Trial: Impunity for the Wola Massacre as the Greatest Debacle of Post-War Trials', MPI Luxembourg Working Paper Series, no. 7 (2019), pp. 1–16, here p. 7.

432

О плацдармах см.: Christopher Duffy, Red Storm on the Reich: The Soviet March on Germany, 1945 (New York: Athenium, 1991), p. 11. О прекращении наступления Красной армии см.: Snyder, Bloodlands, p. 302. О солнечном утре, начале в 7 часов утра и отрядах, включающих боевые группы, см.: Richie, Warsaw 1944, pp. 257 and 260.

433

О бригаде Дирлевангера см.: Snyder, Bloodlands, p. 304. О живых щитах см.: also Pilecki Institute, Testimony Database – Chronicles of Terror, undated letter from Włodzimierz Włodarski, chief economic supervisor at St Stanisław Hospital, pp. 2–3. О Штаэле см.: Borodziej, Warsaw Uprising, p. 78. О сиротах см.: Richie, Warsaw 1944, p. 284.

434

О Вольской больнице и больнице Св. Карла и Марии см.: Johanna K. M. Hanson, The Civilian Population and the Warsaw Uprising of 1944 (Cambridge: Cambridge University Press, 1982), p. 88. О больнице Св. Лазаря см.: Janusz Gumkowski and Kazimierz Leszczynski, Poland under Nazi Occupation, trans. from Polish by Edward Rothert (Warsaw: Polonia, 1961), pp. 201 and 203; Richie, Warsaw 1944, pp. 292–3. О штаб-квартире бригады Дирлевангера см.: Hanson, Civilian Population, p. 88; Richie, Warsaw 1944, p. 296. О пленных бойцах Армии Крайовой см.: Richie, Warsaw 1944, p. 298. О медсестрах см.: Snyder, Bloodlands, p. 304. О пленных бойцах Армии Крайовой и изнасилованиях медсестер в больнице Св. Станислава см. также: Pilecki Institute, Testimony Database – Chronicles of Terror, undated letter from Włodzimierz Włodarski, chief economic supervisor at St Stanisław Hospital, pp. 3–4. О гранатах см.: Ingrao, Les chasseurs noirs, p. 182.

435

Gumkowski and Leszczynski, Poland under Nazi Occupation, pp. 187–9 and 201 (цит.: pp. 188–9). О 1000 см.: Richie, Warsaw 1944, p. 272.

436

О местах убийств и продвижении на 400 м см.: Richie, Warsaw 1944, pp. 268 and 299–300. О польских рабочих см.: Gumkowski and Leszczynski, Poland under Nazi Occupation, pp. 206–7 (quote: p. 207). О женщинах и детях см.: Hanson, Civilian Population, pp. 87–8. Хэнсон оценивает количество расстрелянных на макаронной фабрике в 2000–4000 человек.

437

О сожжении 5000 трупов и свидетельство Софии Ставоржинской см. в: Gumkowski and Leszczynski, Poland under Nazi Occupation, pp. 193 (quote) and 207–8. Оценка «более 5000 человек» дается также Хэнсоном: Hanson, Civilian Population, p. 88; Richie, Warsaw 1944, p. 270. О Ванде Лурье, собаках и рождении ее ребенка см.: Richie, Warsaw 1944, pp. 270–2 (third quote: pp. 271–2). Первую и вторую цит. Ванды Лурье см. в: Hanson, Civilian Population, p. 89. Полностью показания приведены в: Serwański and Trawińska, eds, Documenta, vol. II, pp. 37–41.

438

О телефонном разговоре см.: Borodziej, Warsaw Uprising, p. 81 (первая цит.); Richie, Warsaw 1944, p. 276 (вторая цит.). О «крупномасштабных операциях» см. главу 7 настоящей книги.

439

О 40 000 гражданских см.: Snyder, Bloodlands, p. 304; Borodziej, Warsaw Uprising, p. 81; Hanson, Civilian Population, p. 90. Норман Дэвис пишет о 35 000 убитых только 5 августа: Davies, Rising '44, p. 279. Оценку в 12 500 убитых 5 августа бригадой Дирлевангера см. в: Ingrao, Les chasseurs noirs, p. 53. О Бабьем Яре и «Празднике урожая» см. главы 3 и 8 настоящей книги соответственно. О 100 000 беженцев см.: Borodziej, Warsaw Uprising, p. 130. О бригаде Каминского в Охоте см.: Hanson, Civilian Population, pp. 90–1. О Радиевом институте см.: Richie, Warsaw 1944, pp. 323–6.

440

Borodziej, Warsaw Uprising, pp. 97–9.

441

Ibid., pp. 81 and 99–100. О приказе Баха-Зелевски прекратить массовые расстрелы женщин и детей см. также: Davies, Rising '44, pp. 252–3; Hanson, Civilian Population, p. 86. Цит. Щепаньского см. в: Snyder, Bloodlands, p. 308.

442

О повстанцах, эвакуации и артиллерийском обстреле, а также о цифрах см.: Borodziej, Warsaw Uprising, p. 106. О 30 000 гражданских, убитых в Старом городе, см.: Snyder, Bloodlands, p. 305. О больных и раненых в больницах и об эвакуированных см.: Gumkowski and Leszczynski, Poland under Nazi Occupation, p. 212. О количестве погибших и больниц см.: Richie, Warsaw 1944, pp. 462 and 464.

443

О приказах из ставки фюрера, сдаче и исходе населения, а также о гибели 185 000 гражданских и 15 000 военных см.: Borodziej, Warsaw Uprising, pp. 112, 127 and 130. О планах всеобщей эвакуации см.: Davies, Rising '44, p. 408. Об ужине Гиммлера с Бахом-Зелевски см.: Matthias Uhl et al., eds, Die Organisation des Terrors. Der Dienstkalender Heinrich Himmlers 1943–1945 (Munich: Piper, 2020), p. 906 (запись от 7 October 1944). О приказах Гиммлера и эвакуации выживших см.: Snyder, Bloodlands, pp. 307–8. Согласно Герлаху, «были убиты, вероятно, 170 000–180 000 гражданских»: Gerlach, Extermination, p. 299. О 600 000 эвакуированных см.: Gerlach, Extermination, p. 299. Об отправленных в Аушвиц см.: Benz et al., 'Auschwitz', p. 150.

444

О сносе зданий см.: Gumkowski and Leszczynski, Poland under Nazi Occupation, p. 183; Richie, Warsaw 1944, p. 16. О 85 % см.: Halik Kochanski, The Eagle Unbowed: Poland and the Poles in the Second World War (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012), p. 532. О Старом городе и Новом городе, исторических памятниках и кубическом метраже зданий см.: Robert Bevan, The Destruction of Memory: Architecture at War (London: Reaktion Books, 2006), pp. 97–8. Об исторических памятниках Варшавы в январе 1945 г., а также цит. Эйзенхауэра см. в: Stanislaw Jankowski, 'Warsaw: Destruction, Secret Town Planning, 1939–44, and Postwar Reconstruction', в Jeffry M. Diefendorf, ed., Rebuilding Europe's Bombed Cities (Houndmills: Palgrave Macmillan, 1990), pp. 77–93, here pp. 79–80.

445

Gumkowski and Leszczynski, Poland under Nazi Occupation, p. 214.

446

О восстании см.: Vilém Prečan, 'The Slovak National Uprising: The Most Dramatic Moment in the Nation's History', в Mikuláš Teich, Dušan Kováč and Martin D. Brown, eds, Slovakia in History (Cambridge: Cambridge University Press, 2011), pp. 206–28, esp. pp. 206–12. О 4000 гражданских, массовых расстрелах и депортации 12 000 евреев см.: Lenka Šindelářová, Finale der Vernichtung. Die Einsatzgruppe H in der Slowakei 1944/1945(Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2013), pp. 82, 104–6 and 115–17. Количество расстрелянных в Немечке должно оцениваться минимум в 400 человек. В силу того что тела были сожжены, сложно установить, сколько человек погибло в действительности. Во вторичной литературе часто пишут о 900 жертвах; см.: Šindelářová, Finale der Vernichtung, p. 117, fn. 302. О том, что половина жертв резни в Кремничке была евреями, и о депортации почти 8000 евреев в Аушвиц см.: Gila Fatran, 'Die Deportation der Juden aus der Slowakei 1944–1945', Bohemia: Zeitschrift für Geschichte und Kultur der böhmischen Länder, vol. 37, no. 1 (1996), pp. 98–119, here pp. 115 and 117. О 30 000 депортированных в целом см.: Pohl, Verfolgung und Massenmord, p. 130.

447

О 5,8 млн евреев см.: Pohl, 'Just How Many?', p. 143; Christoph Dieckmann, 'Bilanz der Massenvernichtungs-Maschinerie der Nazis', paper presented at the Bundeszentrale für politische Bildung, Bonn, 21 January 2019.

448

О нацистских судах см.: Nikolaus Wachsmann, Hitler's Prisons: Legal Terror in Nazi Germany (New Haven, CT/London: Yale University Press, 2004). О смерти узников лагерей СС см. таблицу в: in Wachsmann, KL, p. 628. О преступлениях нацистов в последние месяцы войны см.: Sven Keller, Volksgemeinschaft am Ende. Gesellschaft und Gewalt 1944/45 (Munich: Oldenbourg, 2013); Andrej Angrick, 'Abendrot des Dritten Reichs – oder vom somnambulen Kannibalismus eines Regimes im Untergang', в Cüppers et al., eds, Naziverbrechen, pp. 117–31. О Берген-Бельзене см.: Wachsmann, KL, pp. 565–8. Цит. Мюллера см. в: Helmuth James von Moltke, Briefe an Freya 1939–1945, ed. Beate Ruhm von Oppen, 2nd rev. and exp. edn (Munich: C. H. Beck, 1991), p. 626. О «маршах смерти» в последние месяцы войны см.: Blatman, Death Marches, here p. 10.

449

Об отчетах о происшествиях в СССР (Ereignismeldungen UdSSR) см.: BArch Berlin, R 58/214–21; Arolsen Archives, ITS Digital Archive, 2273000. Цит. Правительственной школы кодов и шифров см. в: The National Archives, Kew, HW 16/6, Summary of German Police Decodes, Nos. 275–323 (Most Secret), 21 August 1941, p. 4. О 11 449 см. BArch Berlin, R 58/218, fols 307–15, 'Ereignismeldung UdSSR Nr. 125', 26 October 1941, here fol. 310. О 18 000 и дискуссию о точности цифр, предоставлявшихся айнзатцгруппами, см. в: Kay, Making of an SS Killer, pp. 70–5. О занижении цифр командами см. также: Robel, 'Sowjetunion', pp. 542–3; Gerlach, Kalkulierte Morde, p. 27, fn. 64. Об айнзатцгруппе 5 и передаче информации см.: Brandon, 'First Wave', p. 2.

450

Pohl, Verfolgung und Massenmord, p. 154.

451

Об участии жителей Восточной Европы в нацистских преступлениях и содействии им см.: Christoph Dieckmann, Babette Quinkert and Tatjana Tönsmeyer, eds, Kooperation und Verbrechen. Formen der 'Kollaboration' im östlichen Europa 1939–1945 (Göttingen: Wallstein, 2003). О негерманском насилии см.: Gerlach, Extermination, pp. 368–403. О спорных приграничных землях см.: Brendan Karch, Nation and Loyalty in a German-Polish Borderland: Upper Silesia, 1848–1960 (Cambridge/New York: Cambridge University Press, 2018); Gaëlle Fisher and Caroline Mezger, eds, The Holocaust in the Borderlands: Interethnic Relations and the Dynamics of Violence in Occupied Eastern Europe (Göttingen: Wallstein, 2019).

452

Упор на поколенческий подход к объяснению см. в: Wildt, Generation, esp. pp. 23–9. Об ограниченности этого подхода см.: Gerhard Paul, 'Von Psychopathen, Technokraten des Terrors und «ganz gewöhnlichen Deutschen». Die Täter der Shoah im Spiegel der Forschung', in Paul, ed., Täter der Shoah, pp. 13–90, here pp. 62–4; Bernd Weisbrod, 'Generation und Generationalität in der Neueren Geschichte', Aus Politik und Zeitgeschichte, vol. 8 (2005), pp. 3–9, here pp. 6–7; Kay, Making of an SS Killer, p. 123. О Зоммере см.: Gentile, Wehrmacht und Waffen-SS, pp. 279–81. О Свободе см. Römer, Comrades, pp. 308–15.

453

Вот три примера появляющейся литературы о межпоколенческой исторической травме: Linda O'Neill et al., 'Hidden Burdens: A Review of Intergenerational, Historical and Complex Trauma, Implications for Indigenous Families', Journal of Child & Adolescent Trauma, vol. 11, no. 2 (June 2018), pp. 173–86; Amit Shrira, Ravit Menashe and Moshe Bensimon, 'Filial Anxiety and Sense of Obligation among Offspring of Holocaust Survivors', Aging & Mental Health, vol. 23, no. 6 (2019), pp. 752–61; Peter Sichrovsky, Born Guilty: Children of Nazi Families, перевод с немецкого Jean Steinberg (New York: Basic Books, 1988). См. также рассуждения во введении к настоящей книге и цит. там литературу.

454

О взаимодействии различных факторов см.: Lewy, Perpetrators, pp. 118–36, esp. p. 124. Об антисемитизме см.: Klaus-Michael Mallmann, '"Mensch, ich feiere heut' den tausendsten Genickschuß". Die Sicherheitspolizei und die Shoah in Westgalizien', в Paul, ed., Täter der Shoah, pp. 109–36, here p. 124. Об обычных людях см.: Christopher R. Browning, Ordinary Men: Reserve Police Battalion 101 and the Final Solution in Poland, exp. edn (London: Penguin, 1998 [1992]); Raul Hilberg, The Destruction of the European Jews, 3rd edn, vol. III (New Haven, CT/London: Yale University Press, 2003), p. 1060. Об обычных немцах см.: Abram de Swaan, The Killing Compartments: The Mentality of Mass Murder (New Haven, CT: Yale University Press, 2015), p. 255. В целом см. рассуждения в: Kay, Making of an SS Killer, pp. 122–6.

455

О средствах осуществления насилия см.: Lewy, Perpetrators, p. 122. О его санкционировании сверху см.: Mallmann, '"Mensch, ich feiere heut"', p. 124; Kay, Making of an SS Killer, p. 123. О государственных организациях см.: Stefan Kühl, Ganz normale Organisationen. Zur Soziologie des Holocaust (Berlin: Suhrkamp, 2014), esp. pp. 22–5.

456

Об определенных типах индивидов см.: Janine Natalya Clark, 'Genocide, War Crimes and the Conflict in Bosnia: Understanding the Perpetrators', Journal of Genocide Research, vol. 11, no. 4 (2009), pp. 421–45, here pp. 426–7. О различном уровне энтузиазма см.: Donald Bloxham, 'Motivation und Umfeld. Vergleichende Anmerkungen zu den Ursachen genozidaler Täterschaft', в: Cüppers et al., eds, Naziverbrechen, pp. 62–74, here p. 73. О не использованных возможностях см.: Lewy, Perpetrators, pp. 20 and 136; Clark, 'Genocide, War Crimes', pp. 433–4. О, вероятно, наиболее известном случае, когда убийцы отвергли предложение отказаться от расстрела, бойне в Йозефуве в июле 1942 г., см.: Browning, Ordinary Men, pp. 71–7. Примеры успешных рапортов о переводе в айнзатцгруппе B и об отсутствии наказания за отказ от участия в убийствах см. в: Kay, Making of an SS Killer, pp. 41 and 101.

457

Kay and Stahel, 'Crimes of the Wehrmacht', pp. 24–8. Об идеологических воззрениях солдат вермахта и результатах опросов в Форт-Ханте см.: Römer, Comrades, pp. 38–78. Об опросе бывших австрийских солдат см.: Manoschek, '"Wo der Partisan ist"', pp. 177–8. О солдатских письмах см.: Michaela Kipp, 'The Holocaust in the Letters of German Soldiers on the Eastern Front (1939–44)', Journal of Genocide Research, vol. 9, no. 4 (2007), pp. 601–15.

458

Хафнер С. История одного немца. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2020. О важности группового конформизма и взаимного давления в ходе убийств см.: Browning, Ordinary Men, pp. 174–5, 184–6 and 189; Welzer, Täter, pp. 82–91. О товариществе см.: Thomas Kühne, Belonging and Genocide: Hitler's Community, 1918–1945 (New Haven, CT/London: Yale University Press, 2010), esp. pp. 55–136; Römer, Comrades, pp. 118–53. См. также рассуждения в: Frank Bajohr, 'Neuere Täterforschung', в Oliver von Wrochem, ed., Nationalsozialistische Täterschaften. Nachwirkungen in Gesellschaft und Familie (Berlin: Metropol, 2016), pp. 19–31, here pp. 28–9.

459

О том, что Филипп Бюррен называет «культурой ресентимента», см.: Burrin, Nazi Anti-Semitism, pp. 89–91. О границах между своим сообществом и Другим см.: Thomas Kühne, The Rise and Fall of Comradeship: Hitler's Soldiers, Male Bonding and Mass Violence in the Twentieth Century (Cambridge: Cambridge University Press, 2017), p. 116.

460

О субъективной жертвенности см.: Snyder, Bloodlands, pp. 399–400; Kay, Making of an SS Killer, pp. 124–6. Другой пример того, как убийцы, осуществлявшие геноцид, обвиняли в нем жертв, см. в: Helen M. Hintjens, 'Explaining the 1994 Genocide in Rwanda', The Journal of Modern African Studies, vol. 37, no. 2 (1999), pp. 241–86, here pp. 262–7. О старом моральном порядке и морали цивилизованного мира см.: Kühne, Belonging and Genocide, pp. 91–2. О нацистской морали см. также: Wolfgang Bialas, 'Nationalsozialistische Ethik und Moral. Konzepte, Probleme, offene Fragen', в Wolfgang Bialas and Lothar Fritze, eds, Ideologie und Moral im Nationalsozialismus (Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2014), pp. 23–63; Raphael Gross, Anständig geblieben. Nationalsozialistische Moral (Frankfurt am Main: S. Fischer, 2010); Claudia Koonz, The Nazi Conscience (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003). Цит. Гиммлера см. в: Nbg. Doc. 1919-PS, 'Rede des Reichsführer-SS bei der SS-Gruppenführertagung in Posen am 4. Oktober 1943', reproduced in: IMG, vol. 29, pp. 110–73, here pp. 145–6.

Content

Алекс Кей
Империя истребления: История массовых убийств, совершенных нацистами

Сокращения

Примечание о географических названиях и условных обозначениях

Благодарности

Введение

Часть I Лето 1939 г. – лето 1941 г.

Глава 1 Умерщвление психиатрических больных в Третьем Рейхе и Польше

Детская «эвтаназия»

Пациенты польских психиатрических больниц

Операция Т4

Глава 2 Обезглавливание польского общества

Операция «Танненберг»

Операция «Интеллигенция»

АБ-акция

Часть II Лето 1941 г. – весна 1942 г.

Глава 3 Холокост пулями

Сербские евреи

Советские евреи: первая волна

Советские евреи: вторая волна

Глава 4 Убийства пациентов психиатрических больниц и рома на территории Советского Союза

Советские пациенты с психиатрическими заболеваниями

Альтернативы расстрелам

Советские рома

Глава 5 Политика голода в отношении городского населения Советского Союза

Политика голода

Ленинград

Киев и Харьков

Глава 6 Уничтожение пленных солдат Красной армии

Массовый голод

Принудительные марши и отсутствие укрытия

Массовые расстрелы

Глава 7 Превентивный террор и репрессии против гражданского населения

Белоруссия

Югославия

Греция

Часть III весна 1942 г. – весна 1945 г.

Глава 8 Холокост газом. Операция «Рейнхард»

Прототип: Хелмно

Стационарные газовые камеры

Самая смертоносная фаза

Глава 9 Врата ада. Аушвиц

Концентрационный лагерь Аушвиц

Биркенау

Венгерские евреи

Глава 10 Геноцид европейских рома

Депортация в генерал-губернаторство

Территориальные различия

«Цыганский семейный лагерь»

Глава 11 Децентрализованная «эвтаназия» в Третьем Рейхе

Операция 14f 13

Региональные инициативы по убийству голодом

Расширение полномочий

Глава 12 Подавление Варшавского восстания

Приказ из трех частей

Вольская резня

Разрушение целого города

Заключение

Приложение 1. Жертвы нацистских кампаний массовых убийств

Приложение 2. Эквиваленты воинских званий на 1942 г.

Фотографии

Библиография

Рекомендуем книги по теме

Сноски