Олег Трушин

Паустовский: Растворивший время

Автор выражает огромную благодарность Павлу Евгеньевичу Фокину (Музей Ф. М. Достоевского, Москва), Марии Валерьевне Григорьевой, Маргарите Львовне Кругловой (Музей К. А. Федина, Саратов), Анжелике Игоревне Дормидонтовой, Ирине Сергеевне Пахомовой (Музей К. Г. Паустовского, Москва), Виктору Геннадиевичу Ускову (Москва), Алесю Николаевичу Карлюкевичу (Минск, Республика Беларусь), Наталье Аркадьевне Прозоровой (Санкт-Петербург) за помощь в написании книги, а также низкий поклон всем тем, кто не мешал её писать, позволив тем самым создать реальный образ человека и великого русского писателя – К. Г. Паустовского, таким, каким он и был в жизни.

В основу книги положен личный архив К. Г. Паустовского (до 2019 года был закрыт для исследователей), ныне находящийся на хранении в ФКУ «Российский государственный архив литературы и искусства» (РГАЛИ), фонд 2119.

В оформлении использованы фотопортреты К. Г. Паустовского работы М. С. Наппельбаума (1924–1925, 1944 гг.).

© Трушин О. Д., 2024

© Государственный музей истории российской литературы имени В. И. Даля, 2024

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2024

* * *

Моим родителям – Дмитрию Васильевичу и Анне Ивановне Трушиным, их светлой памяти посвящаю эту книгу

Воспитай в себе чувство времени и чувство будущего.

И в людях я чувствую краски их души.

Константин Паустовский

Предисловие. Кто вы, «доктор Пауст»?

Влекомый силою какой-то непонятной,

Я уходил в леса, бродил в тиши полей,

И за слезой слеза катилась благодатно,

И новый мир вставал в душе моей.

Это строки из монолога Фауста одноимённого произведения Иоганна Вольфганга Гёте. Они удивительным образом, точно и содержательно раскрывают внутренний, весьма загадочный и очень ранимый мир героя нашего повествования и невольно наводят на вопрос: кто вы, «доктор Пауст»? Кто вы, Константин Паустовский? И ответить экспромтом тут вряд ли получится!

Знал ли об этих строках писатель Эммануил Казакевич, по-дружески нарекая своего соседа по писательскому дому в Лаврушинском переулке столицы в столь яркий титул – «доктор Пауст», который к Константину Георгиевичу прилип настолько крепко, что им стали пользоваться без исключения почти все те, кто хорошо его знал. Возможно, Эммануил Генрихович, вспомнив нетленное гётовское, всего лишь «сыграл» словами, вовсе не задумываясь о том, как глубоко «копнул» во внутренний мир своего друга, тем самым, неожиданно для себя самого, попал в точку.

О жизни и творчестве Константина Георгиевича Паустовского, чья проза несёт в себе самые лучшие традиции мастеров слова XIX и XX веков, говорить очень непросто. Хотя, казалось бы, творческая биография этого писателя, как и сама его жизнь, будто бы вся на ладони. Ведь в основе почти каждого произведения Паустовского лежит факт или событие его личной жизни. И даже в самых малых формах из написанного им – в коротких рассказах – наблюдательный читатель обязательно отыщет что-нибудь из биографии мастера.

Действительно, на первый взгляд может показаться, что проза Паустовского настолько автобиографична и писатель нарочно не оставил исследователям ни одного белого пятна в своей биографии, что могло бы представлять тайну в его жизни. «Вся моя жизнь с раннего детства до 1921 года описана в трёх моих книгах – “Далёкие годы”. “Беспокойная юность”, “Начало неведомого века”», – признавался читателям Паустовский в своём авторском предисловии к одному из первых собраний сочинений, вышедшем в 1958 году{1}.

Может быть, в этой самой убедительности и сокрыта особая привлекательность прозы Паустовского, её внутреннее притяжение, где мостиком доверия от автора к читателю и стала та исключительная жажда жизни, то, чем так щедро сдобрены литературные творения Паустовского. И даже присутствующий в прозе авторский домысел (что, допустим, не осуждается в беллетристике) нисколько не нарушает строй подлинного автобиографического повествования и воспринимается читателем как чистая правда. Поэтому при чтении произведений Паустовского, проживая жизнь вымышленного им лирического героя, прототип которого – он сам, не возникает и доли сомнения в том, что в реальной жизни Константина Георгиевича вполне всё могло быть не так, а представленный биографический факт – всего лишь мелкий штрих, густо обросший фантазией автора и не имеющий ничего общего с действительностью.

Своей жизнью он захватил «хвостик» XIX века и прошёл с XX веком за шесть его десятилетий немало испытаний. Прошёл вовсе не сторонним наблюдателем! А именно участником. Судьба, словно проверяя на прочность, желая переломить, не единожды пыталась поиграть им, но всякий раз отступала перед силой его внутренней целеустремлённости. Поразительно, но ведь жизнь так и не смогла выбить его из седла предначертанной судьбы, перекроить, перештопать, сгладить острые углы в угоду тем, кто желал видеть другого Паустовского. И за своё упорство в отстаивании личностной свободы он не единожды мог лишиться самого дорогого в творчестве – быть услышанным читателями. Было время, когда его прозу отказывались публиковать, а он всё одно – работал, будучи уверенным в том, что все его вирши обязательно найдут своего читателя.

На излёте жизни в номенклатурных, да и отчасти в некоторых писательских кругах «за глаза» Паустовского часто называли «буржуазным писателем», а в официальной советской печати – «самым читаемым писателем современности».

Он не был в плену у тех, кто вершил писательские судьбы, сторонился в отношении себя всякого официоза и не «лез в кадр» и, может быть, уже поэтому чувствовал себя счастливым, внутренне свободным человеком.

Его кумиром и главным вдохновителем в творчестве, архитектором его литературных творений, несомненно, помимо неугомонного труженика скитальца-путешественника была ещё и природа. Он её боготворил и по-особенному чувствовал. Он ею жил, вновь и вновь открывая её не только для своих читателей, но и для себя самого. Именно природа ввела его в стан детских писателей, которым, конечно же, он был лишь отчасти, а может быть и не был таковым вовсе. Просто так сложилось – вопреки его желанию, благодаря времени.

В его манере общения, облике и жестах было что-то особенное, старорежимное. Он был из числа тех интеллигентов, когда достоинство личности, сопряжённое с размеренностью и исключительной деликатностью, передаётся в поколениях от плоти к плоти, впитывается с молоком матери. Его подчёркнуто суровые черты лица были всего лишь завесой, за которой скрывалась очень ранимая и чистая душа.

Весьма органичную характеристику личности нашему герою дал писатель Юрий Гончаров в очерке «Сердце, полное света», опубликованном в сборнике «Воспоминания о Константине Паустовском»: «Паустовский так невысок и при невысокости своей ещё и сутуловат, что совсем уменьшает его рост, что шажки у него мелкие, а ступни какие-то даже не мужские, почти как у мальчика… Вот руки у него действительно оказались примечательные: крепкие, совсем не кабинетного, книжного человека, – с широкими ладонями, широкими, плоскими пальцами…

И ещё меня удивило то, что плохо передавали фотографии, – его совсем не русское, а какое-то южное, турецкое, что ли, лицо: смуглое, горбоносое, с резкими морщинами по краям рта, с глубоко вдавленными под крутые надбровные дуги тёмными, блестящими, как два каштана, глазами»{2}.

Детальное, будящее воображение описание внешности человека, непременно порождающее желание познать его ближе, заглянуть в тайники его натуры, проникнуться ещё большим чувством созерцания к колоритно нарисованному образу.

В новелле «Последняя глава», написанной в 1945 году в качестве эпилога к повести «Далёкие годы», но при жизни так и не напечатанном, Паустовский скажет, что «…жизнь представляется теперь, когда удалось кое-как вспомнить ее, цепью грубых и утомительных ошибок. В них виноват один только я. Я не умел жить, любить, даже работать. Я растратил свой талант на бесплодных выдумках, пытался втиснуть их в жизнь, но из этого ничего не получилось, кроме мучений и обмана. Этим я оттолкнул от себя прекрасных людей, которые могли бы дать мне много счастья.

Сознание вины перед другими легло на меня всей своей страшной тяжестью.

На примере моей жизни можно проверить тот простой закон, что выходить из границ реального опасно и нелепо. <…>

Что говорить о сожалении? Оно разрывает сердце, но оно бесплодно, и ничего уже нельзя исправить – жизнь идет к своему концу. Поэтому я кончаю эту книгу небольшой просьбой к тем, кого я любил и кому причинил столько зла, – если время действительно очищает наше нечистое прошлое, снимает грязь и страдание, то пусть оно вызовет в их памяти и меня, пусть выберет то нужное, хорошее, что было во мне.

Пусть положат эти крупицы на одну чашу весов. На другой будет лежать горький груз заблуждений. И, может быть, случится маленькое чудо, крупицы добра и правды перетянут, и можно будет сказать: простим ему, потому что не он один не смог справиться с жизнью, не он один не ведал, что творит. <…>

Улыбнитесь же мне напоследок. Я приму эту улыбку как величайший и незаслуженный дар и унесу ее с собой в тот непонятный мир, где нет “ни болезней, ни печали, ни воздыхания, но жизнь бесконечная”».

Что же хотел сказать Паустовский своим читателям этим признанием? О чём предостерегал и от чего хотел огородить? На какие мысли настраивал? И перед чем сам покаянно сникал главой? Было ли в жизни Паустовского то, о чём он жалел и о чём сам у себя не то чтобы просил прощения, но искал оправдания? Было ли в жизни Паустовского внутреннее противостояние – противостояние между реальностью и избранной им мерой жизненного комфорта?

Как видим, вопросов много. Ответов на них пока нет.

Кто вы, «доктор Пауст»?

Кто вы, Константин Паустовский?

Позвольте разобраться!

Февраль 2024 года, Мещёра

Часть первая. «Детства я не знал…». 1892—1913

«К Москве… я чувствую свою сыновность, как к старенькой няньке»

Константин Георгиевич Паустовский родился в Москве, в Гранатном переулке, 18 (31-го по новому стилю) мая 1892 года в семье мещанина, интеллигента, как бы теперь сказали, «средней руки», отставного унтер-офицера, железнодорожного конторщика, занимавшего весьма не столь перспективную в карьерной лестнице должность статиста, Георгия Максимовича и его законной супруги – Марии Григорьевны Паустовских и был четвёртым, самым младшим ребёнком после дочери Галины (р. 1886) и двоих сыновей – Бориса (р. 1888) и Вадима (р. 1890).

Неспешные, «уединённые», располагающие к созерцанию Вспольный и Гранатный переулки, уютная, «задумчивая» улица Спиридоновка, и совсем рядом оживлённо-шумное, в любое время суток, грохочущее гулом машин Садовое кольцо. Отсюда не так далеко и до изящных арбатских улочек, знаменитых Борисоглебского и Мерзляковского переулков, таинственных Патриарших, и, словно две родные сестры, улицы Большая и Малая Никитские «обнимут» вас при встрече. Ничего не скажешь – центр Москвы, её чрево.

История же самого Гранатного переулка восходит к допетровским временам, к началу грозного XVII века, когда, по сохранившимся до нас преданиям, здесь находился госпиталь, в котором не только лечили, но и готовили лекарей. Название же самому переулку дали арсенальные гранатные дворы, что располагались тут при Петре I, и от взрыва которых 13 мая 1712 года вздрогнула Белокаменная.

«До сих пор Гранатный переулок осеняют, говоря несколько старомодным языком, те же столетние липы, какие я помню ещё в детстве», – напишет Паустовский в одной из глав повести «Начало неведомого века», тем самым как бы возвращаясь на склоне своих лет, душой и сердцем в пору своего короткого московского детства, под своды вековых деревьев, стараясь увидеть сквозь плотную дымку времён, словно мираж, самого себя, лежащем в колыбели в детской, а за окном цвёл усадебный сад, наполненный прохладой и птичьим многоголосием, пронизанный ароматами черёмух, сирени, шиповника, жасмина и трав – всем тем, что тогда казалось, будет с ним, родившимся на изломе весны и лета, вечно. И молодая, изумрудная зелень сада была первой карточкой увиденного им мира, восторг от которой он сохранит на всю жизнь.

Впрочем, и поныне Гранатный всё такой же, как многие годы тому назад, во времена маленького Кости Паустовского. Застенчивый, затерявшийся среди множества кварталов, словно заблудившийся путник, сбившийся с пути и не желающий найти верной дороги. Его ровная, как стрела, узкая улочка плотно обставлена домами. И среди каменных громад ещё встретятся пара-тройка особняков, помнящих рубеж XIX–XX веков. Взгляд непременно остановится на изящном, увенчанном с фасада несколькими колоннами господском доме, всё ещё окружённом деревьями, среди которых есть пара клёнов и лип, давно перешагнувших вековой рубеж. Это главный дом дворянской усадьбы первой половины XVIII века, первоначально принадлежавший внуку Суворова – Платону Николаевичу Зубову, а затем перешедший к его наследникам по материнской линии – Леонтьевым.

Дом, в котором родился будущий писатель, ныне не существует. Этому «низкорослому» одноэтажному домишке-флигелю, одной из барских построек имения Зубовых – Леонтьевых, повезло меньше всех – его снесли за ненадобностью, не то в конце 30-х годов XX века, не то в первые послевоенные годы, тем самым как бы «облагородив» Спиридоновку, на которую он выходил фасадом, хотя и числился по Гранатному.

Константин Георгиевич хорошо помнил московский дом своего детства.

Однажды он даже собственноручно расчертит на листке бумаги замысловатое хитросплетение улиц в районе Никитских Ворот и, словно маститый картограф, точно укажет на улице Алексея Толстого (именно так до определённого времени именовалась Спиридоновка. – О. Т.) то место, где находился тот самый флигель.

Ныне на месте родного дома Паустовского расположен внутренний двор одной из масштабных современных жилых построек.

Каким образом семья Паустовских обосновалась в усадебном флигеле, не известно. Вполне возможно, что во второй половине XIX века усадьба со всеми её постройками использовалась владельцами как доходный дом.

11 августа 1892 года трёхмесячного младенца крестили в храме Святого великомученика Георгия Победоносца на Всполье, стоявшем недалеко от Гранатного, на пересечении Малой Никитской улицы и Георгиевского (Вспольного) переулка, с именем Константин в честь равноапостольного императора Константина, день памяти которого – 21 мая (3 июня) максимально приближен к дню рождения мальчика.

Как сказано в церковной метрической книге о родившихся, восприемниками, то есть крёстными отцом и матерью младенца стали «числящийся из армейской пехоты поручик Иосиф Григорьевич Высочанский (дядя по линии матери. – О. Т.) и вдова надворного советника Терезия Ивановна Минят», а само крещение провёл «священник Сергей Садковский».

Сам же Паустовский, в своих дневниковых набросках, датируемых 1920 годом, отметит: «Я родился в Москве, крестили меня в Георгиевской церкви (что на Всполье), и Москва преобразила мою хохлацкую кровь, дала ей древность и крепкую свежесть русской земли»{3}.

Ныне на том самом месте, где некогда возвышался небольшой, приземистый однокупольный храм с изящной, строгой трёхъярусной колокольней «под ампир», где Костю Паустовского крестили в православие, выстроено монументальное здание в стиле «сталинского ампира», в котором разместился Дом радиовещания и звукозаписи, числящийся под номером 24 по Малой Никитской.

И всё-таки, разбираясь в раннем детстве Паустовского, так или иначе наталкиваешься на мысль: почему он так мало рассказал нам об этой поре своей жизни, о матери и отце, о старших братьях? Не помнил (что вполне естественно)? Но мог бы и с чьих-то слов, например, с рассказов старших. Не желал? Почему? И вот тут его фраза «детства я не знал…», «обронённая» в первой автобиографии, опубликованной в журнале «Детская литература» № 22 за 1937 год, обретает весьма загадочное значение.

Старший сын писателя, Вадим Паустовский, вспоминал, что, Константин Георгиевич относился к факту своего рождения в Москве как к некой случайности в своей биографии, объясняя это тем, что по долгу службы его «отец с семьёй временно оказался» в Первопрестольной{4}.

Храм Святого великомученика Георгия Победоносца на Всполье, в котором крестили Константина Паустовского. Москва, Георгиевский переулок. Конец XIX в.

В уже упомянутой статье своё киевское детство Паустовский именует «поздним», а значит, в его понимании, было и детство раннее, в котором хоть и малой, едва приметной песчинкой, было и московское. В «московском» детстве для Кости Паустовского были рядом отец и мать, в «киевском» всё было несколько иначе.

И всё-таки, была ли для Паустовского Москва сопряжена с понятием отчего дома? Тем местечком на его огромной карте странствий, куда он хотел вернуться в годы своих многочисленных поездок по стране и за рубеж?

Скажем убедительно: Москву Паустовский любил, и не просто как город, в котором пришлось много жить и работать, а именно как колыбель своего детства..

Ещё в мае 1915 года, добившись своей отправки на Западный фронт Великой войны в качестве санитара тылового госпиталя, 23-летний Костя Паустовский, на несколько дней вырвавшись в Москву, к матери, в письме Екатерине Загорской напишет:

«Когда я ехал по Бородинскому мосту, словно марево взглянули на меня московские заставы, потянулся Арбат, Смоленский рынок, Кудрино – и всё это было уже моим, родным и близким. И простой, широкой и свободной показалась мне моя любовь…»{5}

Позже, находясь в 1920 году в Одессе, 28-летний Паустовский, идущий по канату времени, запишет в своём дневнике:

«Есть три важных города, где я хотел бы жить, – Москва, Париж и Рим.

В Москве – потому, что там есть Гранатный переулок и “в ноябре на Тверской лежит снег”, потому что там прекрасные русские девушки, милый ласковый быт и белые соборы в Кремле»{6}.

«“Универсал”… от гетмана Сагайдачного…» и внук нотариуса

О родословии Паустовского споров предостаточно. И всё потому, что уж больно много в этом вопросе тайн и мистификаций, порождённых самим писателем. Его биографы настойчиво пытаются разделить между собой столь богатые на события и идущие как бы параллельно две судьбы писателя – реальную и романную. И вот тут вопрос о предках писателя, его корнях, приобретает особую форму, подобие наслоившихся красок, где без хорошего художника-реставратора вряд ли подберёшься к первооснове. Писатель надёжно замаскировал то, что ему показалось неинтересным и что можно было частично «опустить» в биографическом контексте повествования или вовсе исправить, включив собственное воображение.

У Константина Паустовского дворянские корни и по матери, что подтверждено документально, и по отцу – на основе семейного придания. Именно это и вызывает ряд споров у исследователей, порождая различного рода небылицы и иносказания.

Сам же Константин Георгиевич в своих официальных документах надёжно «путал» своё сословное происхождение, естественно, делая это намеренно. Так, в анкетных сведениях члена Литературного фонда СССР от 25 февраля 1938 года он укажет что «крестьянин». А в анкете от 17 апреля 1951 года в графе «сословие» уже отметит – «сын служащего»{7}.

Как известно, официальная версия родословия Константина Георгиевича Паустовского строится на его «Повести о жизни», где, как оказалось, художественный вымысел был очень удачно вплетён автором в реальность. В ней Паустовский указывает, что его род по отцу берёт своё начало от запорожских казаков и имеет в пращурах самого гетмана Войска Запорожского, дворянина Петра Кононовича Конашевича-Сагайдачного, жившего на рубеже XVI–XVII веков.

Паустовский, дабы подтвердить «гетманское» происхождение своего рода по отцовской линии, в повести «Далёкие годы» подчёркивает, что в семье деда (в повести он предстаёт как Максим Григорьевич) хранилась гетманская грамота – «универсал» и медная гетманская печать с гербом, а сам Георгий Максимович, то есть отец писателя, «посмеивался над своим “гетманским происхождением”, любил говорить, что “наши деды и прадеды пахали землю и были самыми обыкновенными терпеливыми хлеборобами”»{8}. Поди разбери, где тут правда, а где вымысел!

Сын писателя Вадим, оправдывая «казацкие корни» Константина Георгиевича, указывал на его особый, казацкий облик и даже провёл параллель с описанием внешности Григория Мелихова из шолоховского «Тихого Дона», отметив следующее:

«Такой облик – то ли турецкий, то ли кавказский – был вообще свойственен многим казакам, не только запорожским. <…> Поэтому не мешает остановиться на казацких чертах его (Константина Паустовского. – О. Т.) самого. Прежде всего это проявляется в физическом облике. Константин Паустовский был невысок, мускулист, клещеног, с очень развитым торсом и плечевым поясом. Такая фигура как бы самим отбором была приспособлена к длительному пребыванию в седле, умелому владению саблей и пикой, но менее всего – писательским пером.

Что же касается психологических черт, то и здесь казацкого было достаточно. Выработанную у себя железную настойчивость, даже жёсткость, он умело сочетал с простотой общения и неизменной тактичностью. Не раз доказывал, что умеет не теряться под стволами винтовок, но мог пасовать перед женскими капризами и своеволием»{9}.

На первый взгляд такое «убеждение» в «казацкой родословной» Паустовского может показаться для читателя несколько наивным и мало сопряжённым с тем, что таится в родовых закромах. Не правда ли, ведь внешность человека не всегда раскрывает глубины его рода: даже у человека с белым цветом кожи в роду могут быть чернокожие предки. И что тогда?! В случае с Паустовским речь идёт о всего лишь отношении к казачеству. Не будем оспаривать версию сына писателя – доказательств непричастности рода Паустовских к запорожскому казачеству, как, впрочем, и подтверждения того, нет. И вполне возможно, что в этих доводах есть своя правда.

Основателем хутора Паустовских, появившегося на реке Рось близ города Белая Церковь, по официальной версии считается прадед писателя Григорий Паустовский-Сагайдачный, отчество которого не упоминает ни сам писатель в «Повести о жизни», ни исследователи генеалогического древа рода Паустовских.

Григорий Паустовский-Сагайдачный поселился на хуторе Городище на берегу Роси в конце XVIII века, вскоре после роспуска Войска Запорожского (по версии Валентины Ярмолы, в 1775 году{10}).

Лариса Платонова в статье «Генеалогическое древо К. Г. Паустовского»{11}, не указывая на временной отрезок жизни Григория Паустовского-Сагайдачного, взяв во внимание лишь генеалогическую разработку рода Паустовских Вадимом Паустовским, также определит гетмана Сагайдачного как «корень» рода Паустовских.

В своё время известный литературовед Лев Абелевич Левицкий, хорошо знавший Паустовского, в своей работе о творчестве писателя, рассуждая и тем самым как бы призывая читателей к дискуссии, ни в коем случае не ставя под сомнение «принадлежность» гетмана Сагайдачного к роду Паустовских, отметит: «Да мало ли было на Украине Сагайдачных! И где доказательства, что они ведут свой род именно от гетмана, о котором поётся в украинской песне: “Попереду Дорошенко, а позади Сагайдачный”?»{12} И в этом Левицкий абсолютно прав. Таких доказательств нет. Ну а если были бы, то разговор по этому поводу строился бы несколько в иной плоскости.

Говоря о родстве Григория Паустовского с Петром Сагайдачным, невозможно не заметить, что между их жизнями временнáя «пропасть», как минимум, полтора столетия. А это значит, что живший на рубеже XVIII–XIX веков Григорий Паустовский никак не мог состоять в запорожском казачестве времён Екатерины II всего лишь в силу того, что просто не застал существование самой Запорожской Сечи, так как она была упразднена в 1775 году на основании манифеста Екатерины Великой. А если так, то основателем хутора Паустовских на Роси (если, конечно, брать во внимание год, указанный Валентиной Ярмолой), вероятнее всего, мог быть прапрадед писателя, действительно имевший отношение к запорожскому казачеству, получивший эти земли в дар, а вместе с ними и звание поместного (или же личного – согласно Табели о рангах 1722 года) дворянина, имя которого Константин Паустовский никогда и ни при каких обстоятельствах не называл.

Не исключено, что на прапрадеде писателя всё «дворянство» рода Паустовских, равно как и их право владения землями и прикреплёнными к ним крестьянами на реке Роси и закончилось. А наличие дворянского титула в роду Паустовских к моменту рождения Кости Паустовского обрело форму стойкого семейного предания, как, впрочем, и история с гетманом Сагайдачным. Но то и другое в семье будущего писателя никогда не оспаривалось, потому и было «врублено» в родословие Константина Паустовского на полных правах.

И если о внешности Григория Паустовского ничего не известно, то образ его сына – Максима Григорьевича, который приходится Константину Паустовскому дедом, предстаёт перед читателями в «Повести о жизни» весьма колоритно. Он был похож на «маленького, седого, с бесцветными добрыми глазами» старика-казака, который «всё лето жил на пасеке за левадой», боялся «гневного характера» своей «бабки-турчанки» и, «сидя около шалаша, среди жёлтых цветов тыквы, напевал дребезжащим тенорком казачьи думки и чумацкие песни или рассказывал всяческие истории» своим внукам.

По всей видимости, в семье Паустовских царил культ Максима Григорьевича, в хорошем смысле понимания, и даже после его ухода из жизни 24 октября 1862 года его незримое присутствие весьма благодатно сказывалось на воспитании внуков, которые вовсе не знали своего деда. Впрочем, это обстоятельство прямо относится и к Косте Паустовскому, который родился, подчеркнём это, спустя 30 лет с момента кончины Максима Григорьевича.

И тем не менее в «Далёких годах» (первая книга «Повести о жизни»), словно сокрушаясь о невозвратном, Константин Паустовский с тоской в душе напишет: «Ах, дед Максим Григорьевич! Ему я отчасти обязан чрезмерной впечатлительностью и романтизмом. Они превратили мою молодость в ряд столкновений с действительностью. Я страдал от этого, но всё же знал, что дед прав и что жизнь, созданная из трезвости и благоразумия, может быть, и хороша, но тягостна для меня и бесплодна». Такого никогда не скажешь о человеке, жизнь которого прошла стороной и который для тебя не более чем образ, затерявшийся во времени.

Посвятив любимому деду в повести целую главу, которую так и назвал «Дедушка мой Максим Григорьевич», Паустовский не просто рассказал о своей любви к человеку, очень духовно близкому для него, но и, применив приём литературного вымысла, как бы «оживил» его самого на уже реальном для себя временнóм отрезке, сделав не только собеседником, другом, но и своеобразным эталоном духовной чистоты, ориентиром в мир прекрасного, подарившим особое восприятие жизни.

В этом контексте повествования следует отметить, что существует совсем иная версия корней Паустовского по отцу, озвученная одесской исследовательницей Лилией Мельниченко в статье «“Корни” Константина Паустовского», опубликованной в газете «Всемирные одесские новости» № 1 за 2017 год. На основе проведённого исследования автор статьи указывает, что «основателем городищенской ветви рода Паустовских был однодворец Дмитрий Антонович Паустовский (1793–1849) – прадед писателя (заметьте, Антонович. – О. Т.). У него было пятеро сыновей и дочь. Его старший сын Максим Дмитриевич (1821–1862) – дед писателя, представлен в повести («Далёкие годы». – О. Т.) как Максим Григорьевич. У него было трое сыновей и три дочери. Старший сын Георгий – отец писателя (1954–1912)».

И если взять за «чистую монету» выводы Мельниченко, то из данного текста видим, что родоначальником ветви Константина Паустовского является некий Антон, живший во второй половине XVIII века. Именно один из его сыновей – Дмитрий и стал основателем фамильной династии Паустовских.

Состоял ли пращур Константина Паустовского Антон в казаках Запорожской Сечи? Предположим, что да. Тогда вроде бы всё становится на свои места: предок писателя запорожский казак и после роспуска Войска Запорожского, поселившись на берегах Роси, основал свой хутор. Не исключено, что на тот момент дальний предок Константина Георгиевича именовался именно как Сагайдачный. Но что это было – прозвище или фамилия, нам неведомо.

Вернёмся к деду писателя – Максиму Григорьевичу. Контрастом к его образу выведена неуживчивая, «с суровой душой», деспотичная и придирчивая «бабка-турчанка» по имени Гонората, которую внуки «боялись не меньше, чем дед, и старались не попадаться ей на глаза».

Согласно повести, её, «жену-красавицу турчанку» по имени Фатьма дед привёз из города Казанлыка, окружённого Долиной роз, что во Фракии, куда тот попал по случаю плена во время Турецкой кампании, служа в николаевской армии. В замужестве Фатьма, приняв христианство, поменяла и имя, став Гоноратой, вот только «её турецкая кровь не дала ей ни одной привлекательной черты, кроме красивой, но грозной наружности». Она «выкуривала в день не меньше фунта крепчайшего чёрного табака», «ведала хозяйством», и «её чёрный глаз замечал малейший непорядок в доме». А иногда, сидя на завалинке и дымя трубкой, она «смотрела на быструю реку Рось», и случалось, «громко смеялась своим мыслям, но никто не решался спросить её, чему она смеётся».

Неправда ли, что таинственный и загадочный, почти сказочный образ бабки Гонораты, окутанный некой тайной её внутреннего мира, притягивает к себе даже несколько больше, нежели образ Максима Григорьевича, который «прятался от неё». Не соизволь Паустовский создать столь сочный образ своей «бабки-турчанки», согласись читатель, то бы и Максим Григорьевич смотрелся бы несколько тускловато.

Именно в этом контексте повествования о роде Паустовских, наверное, будет уместно сказать о самой фамилии.

Запорожские казаки по части сохранения своего родословия мало чем отличались от обычных крестьян, а потому семейных хроник не вели. Лишь кропотливое изучение источников, и в первую очередь сохранившихся до наших дней ревизских сказок (переписей) и приходских книг церквей, даёт возможность разобраться в их родовых перипетиях и познать, кто для кого «брат али сват».

Известно, что в крестьянской среде появление фамилии как таковой, то есть определяющей принадлежность к определённому роду по мужской линии, относится к середине XVIII века. До этого времени отчество отца заменяло и фамилию, и, собственно говоря, определяло отеческие корни лишь в двух поколениях – «отец – сын (дочь)». Ну а уж далее родство можно было определить лишь по церковным росписям да деревенским «языкам». Казаки, в частности и запорожские, в этом вопросе мало отличались от крестьян, разве что быстрее первых «определили» прилипчивые прозвища, которыми они так любили нарекать друг друга, в «фамилии».

Впрочем, у крестьян было не редкостью обретение фамилии по принадлежности к тому дворянину, во власти которого находились и на землях которого жили, а у казаков чаще всего – по месту службы, по чину старшего, в чьём подчинении состояли, или по селению, откуда происходил служивый.

Возможно, и с фамилией «Паустовский» произошло что-то подобное.

На этот счёт есть весьма жизнеспособная версия, которая появилась ещё при жизни писателя и которой вполне можно отдать предпочтение.

Так, в нынешней Молдове существует старинное бессарабское поселение, название которому – Паустов и которое вполне могло дать фамилию казакам, оказавшимся там после упразднения Запорожской Сечи. Многие из них впоследствии расселились по берегам Роси. «Откуда вы?» – «С Паустова». Вот и разгадка фамилии.

Именно на такую версию указывал в своих трудах по антропонимике и лексикографии филолог Олег Николаевич Трубачёв:

«Паустовский – образование на – ский по распространённому среди еврейских фамилий географическому типу от названия населённого пункта Паустов, в Бессарабии. <…> Фамилиеобразование осуществлено здесь по славянской (польской) модели, также весьма популярной в фамилиях евреев Восточной Европы.

<…> Что касается названия бессарабского местечка Паустов, давшего начало фамилии Паустовский, то в его основе лежит народная форма церковного календарного имени Фавст (из лат. Faustus или через греческое посредство); отражение иноязычного f как p объясняется раннеславянской субституцией… Ср. иную (тоже народную) передачу ф>х в фамилии Хаустов, в конечном счёте восходящей к тому же личному имени Фавст / Фауст.

Латинское Faustus — фамильное имя Л. Корнелия Суллы, противника Цезаря. Это имя можно сравнить с латинским Faustus – “благоприятный, счастливый”, однокоренным с глаголом faveo – “благоприятствовать, благоволить”, “желать, стремиться”.

Немецкое имя Фауст у Гёте того же происхождения, что и церковное календарное Фавст, фамилии Паустовский (т. е. из латинского Faustus)»{13}.

И с этой версией происхождения фамилии Паустовский трудно не согласиться. Примеров подобного рода, когда фамилию получали по месту проживания, предостаточно.

Впрочем, тут вроде бы нашлась и разгадка прозвища, слетевшего когда-то с языка Эммануила Казакевича.

Что же получается – что между именем Фауст и фамилией Паустовский твёрдый знак равенства? Вполне возможно.

И всё же, кудесничая над разгадкой фамилии Паустовский, всё же доподлинно неизвестно, кто из его предков и в какое время первым обрёл эту фамилию. А это немаловажно в обретении истины.

Впрочем, предостерегая от всякого рода нелепостей по этому поводу, думаем, что вовсе не стоит горячиться и в поиске еврейских «корней и окончаний» в фамилии нашего героя, как бы того ни желали приверженцы именно этой версии. Ведь нет ни одного документа, который бы, так или иначе, определял бы иудейские корни Константина Георгиевича. Да, согласимся, что еврейскому происхождению Паустовского нет твёрдого опровержения, но нет и убеждающих мнений. А вот русские, украинские и польские корни по линии обоих родителей Константина Георгиевича прослеживаются со стопроцентной вероятностью. И это факт!

Паустовский никогда не объяснял историю происхождения своей фамилии и никогда не связывал её появление с названием какого-либо населённого пункта, включая «бессарабскую» версию, и уж тем более не «завязывал» свой род на иудейских корнях (впрочем, если бы это было так, ничего зазорного и предосудительного в этом не было бы).

Неизвестно почему, но Константин Георгиевич не очень-то любил рассказывать о своих родителях. Даже в его многочисленной переписке с друзьями и знакомыми он не касался этой темы.

Отец писателя, Георгий Максимович Паустовский, родился 1 января 1854 года, происходил из мещан города Василькова Киевской губернии и был вторым ребёнком в многодетной семье, где ещё росли трое дочерей – Мария (р. 1846), Анна (р. 1856), Феодосия (р. 1857) и двое сыновей – средний Илья (р. 1855) и младший из детей Иван (р. 1862).

В повести «Далёкие годы» Паустовский рисует отца «немного сутулым» и в то же время «стройным, изящным, темноволосым, с необыкновенной его печальной улыбкой и серыми внимательными глазами». «Отец мой закончил сельскую школу и провинциальную гимназию и стал статистом. Эта либеральная профессия соответствовала его взглядам, но шла вразрез с его характером, он был непоседлив, добр, вспыльчив, считал лучшим занятием в мире путешествия, был широко образован, любил литературу, втайне гордился своей дружбой с художником Врубелем, проводил почти всё время в обществе журналистов» и, по всей видимости, добавим уже от себя, был безгранично интересным человеком.

Будучи по своему характеру человеком весьма непростым, самолюбивым или, как ещё про таких говорят, – «знавшим себе цену», Максим Георгиевич плохо «уживался с начальством», отчего, по всей видимости, часто менял место своей службы, о чём в общем-то никогда не жалел, находя в этом плюсы – удовлетворяя тем самым свою врождённую страсть к путешествиям. Возможно, это может показаться несколько наивным с его стороны, но это было именно так. Местом работы Максима Георгиевича были отделы статистики Управления железных дорог – Московско-Брестской, Петербургско-Варшавской, Харьковско-Севастопольской и Юго-Западной. В какой-то момент своей служебной карьеры он даже поднялся с обычного статиста до начальника отдела и, по всей видимости, не особо стремился удержаться в этой должности.

Горячий и в то же время добрый человек, Георгий Максимович, с одной стороны, слыл в семье сущим романтиком и мечтателем (а что в этом плохого?), а с другой – был настолько слабохарактерным и легкомысленным, что, по словам его же матери, «он просто не имел права жениться и заводить детей», что, согласитесь, звучит приговором! Но, как говорится, из колоды карты не выбросишь: что есть, то есть.

Лев Левицкий, размышляя о главной внутренней составляющей характера отца Константина Паустовского, указывает, что: «Человек живой и смышлёный, наделённый обострённой восприимчивостью, не чуждый художественных интересов и склонностей, Георгий Максимович посвятил себя не искусству, как этого ожидали те, кто близко знал его, а делу сугубо прозаическому, которое едва ли могло по-настоящему захватить его. Он стал железнодорожным статистом». И ничего с того, что он не стал художником или, скажем, литератором. В конечном счёте, творческая одарённость натуры Георгия Максимовича, его романтизм и любовь к прекрасному – музыке, живописи, литературе, увлечённость путешествиями, найдёт свой ошеломляющий выплеск в многогранном даровании его младшего сына – Константина. А сам Константин Георгиевич уже спустя многие годы после кончины отца, благодарно памятуя о роли отца в своём воспитании, в одном из своих писем к старшей сестре Галине искренне напишет: “Если я и обладаю какими-либо способностями, то это его (отца. – Л. Л.) – наследство”»{14}.

В своей любви к родителям Паустовский не делал различий. И всё же, если образно положить на две чаши весов любовь Кости Паустовского к матери и отцу, то это глубокое и искреннее чувство в отношении последнего явно перевесит.

И если от отца у Константина Паустовского не только внешнее сходство в чертах лица и стати, но и тонкий романтизм в восприятии жизни, неуёмная тяга к путешествиям, любовь к книге и театру, живописи, ко всему тому, что зовётся одним словом – искусство, то от матери – Марии Григорьевны – собранность, целеустремлённость в действиях и, как следствие, умение ценить время, чего, наверное, Паустовскому так недоставало в жизни.

Мария Григорьевна Паустовская, в девичестве Высочанская, родилась 25 июля 1858 года в селе Балаклее Черкасского уезда Киевской губернии, была дочерью православного и католички и по отцу – Григорию Моисеевичу Высочанскому, обедневшему дворянину второго разряда, служившего на Черкасском сахарно-бакалейном заводе (по повести «Далёкие годы» – нотариуса города Черкассы), имела чешские корни.

«Деда я помню плохо», – скажет о Григории Моисеевиче Паустовский. И это будет правдой. Григорий Высочанский уйдёт из жизни в 1901 году, когда его внуку Косте не исполниться ещё и десяти лет, а это значит, что их земные пути всё же сойдутся.

По Паустовскому, его дед по матери был человеком бирюковатым, молчаливым не в меру и ввиду своей непомерной страсти к курению был «выселен» супругой, Викентией Ивановной, в мезонин дома, откуда «редко спускался». Своих внуков он особо не жаловал, «только взъерошивал тяжёлой рукой волосы у нас на затылке и дарил лиловую глянцевую бумагу из табачных коробок».

Викентия Ивановна переживёт своего супруга на 13 лет, и её «траур и чёрная наколка», так запомнившиеся юному Косте Паустовскому, будет вовсе не по «разгрому Польского восстания 1863 года», а именно по Григорию Моисеевичу, которого она, по всей видимости, беззаветно любила.

Всего, помимо дочери Марии, в браке у Векентии Ивановны и Георгия Моисеевича родились ещё семеро детей: три сына – Алексей (р. 1856), Иосиф (р. 1859), Николай (р. 1874) и четыре дочери – Евфросиния (р. 1857), Вера (р. 1870), Елена (р. 1872), Надежда (р. 1876).

Нужно отметить, что, по воспоминаниям знавших её, Викентия Ивановна обладала особым складом характера, замешанного на сильной религиозности и душевной доброте. А ещё она была «тиха в голосе», была волевой «и в семье имела огромный авторитет». Но тем не менее, как пишет о ней Паустовский, её религиозность «уживалась в ней с передовыми идеями. <…> Портреты Пушкина и Мицкевича всегда висели в её комнате рядом с иконой Ченстоховской Божьей Матери». Поверим написанному Паустовским.

Безусловно, многие черты характера Викентии Ивановны дали крепкую отметину и в натуре её младшей дочери – Марии. «Моя мать, – скажет о ней сам Константин Паустовский, – дочь служащего на сахарном заводе – была женщиной властной и неласковой. Всю жизнь она держалась “твёрдых взглядов”, сводившихся преимущественно к задачам воспитания детей. <…> Неласковость её была напускная. Мать была убеждена, что только при строгом и суровом обращении с детьми можно вырастить из них «что-нибудь» путное».

«Я вырос на Украине…» Киев – Городище – Черкассы

В интервью корреспонденту «Литературной газеты», опубликованном 3 ноября 1960 года, Паустовский отметил: «Мне, в общем-то, повезло. Я вырос на Украине. Мои родные со стороны отца говорили только по-украински. С детства я любил певучий, гибкий, лёгкий, бесконечно богатый образами и интонациями украинский язык и горжусь, что достаточно прилично владею им до сих пор». И если Москва стала для Паустовского колыбелью его детства, то Киев – сторонкой детства и юности будущего писателя.

В 1898 году семья Георгия Паустовского переехала в Киев.

По официальной версии, причиной переезда семьи Паустовских в Киев станет новая работа главы семейства в чине делопроизводителя в отделении счетоводства службы движения в Управлении Юго-Западной железной дороги, по другой, – что вполне не исключено, появившаяся у Георгия Максимовича возможность перебраться поближе к отчим местам.

Если бы у Паустовского спросили, какой адрес в Киеве для него наиболее памятен, то он вряд ли бы ответил точно. И вовсе не потому, что не захотел бы выделять какой-либо один адрес из многих, а потому, что все они крепко-накрепко между собой связаны. И даже упоминание Паустовским в «Далёких годах» «сумрачной и неуютной квартиры» на Святославской, 9, куда их семья переехала в конце 1902 года, когда Косте уже шёл одиннадцатый год, это вовсе не предпочтение, а лишь простое указание на адрес, ярко отобразившийся в детском сознании, как, впрочем, и дом бабушки Викентии Ивановны в Лукьяновке, местечке, что славилось на весь Киев великолепием фруктовых садов и крутыми ярами.

Уже на склоне лет, памятуя о квартирной непостоянности той поры, Паустовский отметит: «Сам я вырос в семье с неустойчивым и беспокойным бытом, с разнокалиберной обстановкой случайных квартир…»

Паустовские жили и на Фундуклеевской, 72, и на Никольско-Ботанической, 13… И не только. Они довольно часто переезжали, сменив в Киеве множество адресов, некоторые из них попросту затерялись в потоке времени. И кто знает, может быть, уже тогда «непоседливость» Георгия Паустовского породила в младшем сыне ту неудержимую тягу к странствованиям, что всю жизнь вызывала у него ощущение счастья.

Изначально семья Георгия Максимовича поселилась в центре города, на тихой и неширокой, мало приметной в городской суете улице Анненковской, прежде Лютеранской[1], выходившей на Крещатик, в доме 33. Семья проживёт здесь относительно недолго – без малого четыре года. Здесь, перед поступлением в гимназию, пройдут последние несколько лет беззаботного детства Кости Паустовского.

На лето Паустовские уезжали в Городище, свой хутор на Роси, или в Черкассы к бабушке Викентии Ивановне.

Бывать у бабушки было настоящим праздником. У её дома в Черкассах стояли «в зелёных кадках» олеандры, что «цвели розовыми цветами», и рос необыкновенный сад, будораживший Костино воображение. По признанию взрослого Паустовского, здесь «родилось моё пристрастие к путешествиям».

В Черкассы «…добирались ночью». Сначала ехали на извозчике до вокзала в Белой Церкви, пересекая погружающийся в сон город. Затем садились на проходящий поезд из Киева, который останавливался здесь поздно вечером. По железной дороге ехали 12 вёрст. Вероятно, в Черкассах и особенно в Городище душа Кости Паустовского обретала то самое постоянство и спокойствие, чему мешала городская суета.

Особым местом для всех поколений Паустовских была Белая Церковь. Как указывает писатель, его дед по отцу, да и сам Георгий Максимович «выросли и долго жили» в этом городе. Для Георгия Константиновича детство в Белой Церкви осталось в памяти «как тёплая роса на ползучих цветах портулака, как сладкий дым соломы – ею топили печи в городе», и где «не только ночью, но даже днём шум листьев и протяжные крики петухов» были обычным явлением.

И всё же, что было ближе Косте Паустовскому – хутор на Роси возле Городищ или Черкассы на Днепре? Однозначно на этот вопрос не ответишь. И всё же смеем предположить, что отцовский приют был роднее.

Хутор Паустовских, «усадьба на острове», «её левады и плетни, коромысла колодцев-журавлей и скалы у берега», овраги «за усадьбой, где густо рос около плетня чертополох-будяк», «заросли ежевики» и где «облака останавливались в небе над оврагом – ленивые и пышные, настоящие украинские облака», и «два огромных глубоких пруда» за домом, и «роща с непролазным орешником», «поляны, заросшие по пояс цветами», и конечно же «красные гранитные скалы, покрытые ползучими кустами и сухой земляникой»…

В Городищах у Константина Паустовского была своя Арина Родионовна. И это даже несмотря на то, что образ Феодосии Максимовны Паустовской отмечен автором повести как бы штрихом, пусть и лёгким, но значительным и весьма запоминающимся.

На первый взгляд может показаться, что автор этих строк сильно преувеличивает и вообще идеализирует роль тёти Феодосии, младшей сестры отца, в воспитании племянника Кости. Но, поверь, читатель, такой вывод сделан отнюдь не на пустом месте, и уж вовсе не для того, чтобы привнести в биографию главного героя некий «пушкинский» оттенок.

Безусловно, Феодосия Максимовна не была своему младшему племяннику нянькой в прямом понимании этого слова, но всё же…

Вот как он трогательно описывает свой детский приезд в усадьбу. «Тётка Дозя (так звали в семье Паустовских Феодосию Максимовну. – О. Т.) вносила меня, сонного, в тёплую хату, устланную разноцветными половиками. В хате пахло топлёным молоком. Я открывал на минуту глаза и видел около своего лица пышную вышивку на белоснежных рукавах “тётушки Дози”». Или же: «Вечерами, после похорон моего отца, чтобы успокоить меня, тётя Феодосия Максимовна вытягивала из сундука растерзанный том “Кобзаря”», Тараса Шевченко, «читала его мне, умолкала на полуслове, снимала нагар со свечи…»

Паустовский, хорошо помнивший «тётушку Дозю», отчего-то не оставил нам ни строки описания её внешности. Знаем только одно то, что «она надевала широкое шумящее платье из коричневого атласа, вытканное жёлтыми цветами и листьями, накидывала коричневую шаль на шею», а голову «повязывала, как все украинские бабы, чёрным платком с маленькими розами».

По всей видимости, «тётушка Дозя» была тем редким человеком, наделённым богатейшей душевной красотой и воплощавшим в себе некий дивный симбиоз доброты и строгости. С присущей ей рачительностью она следила за сохранением установленных порядков в усадьбе. Своим присутствием она создавала в доме не только атмосферу уюта, но и особую ауру благожелательности ко всем переступавшим порог. А для маленького Кости – это очевидно – она была как бабушка: встречала и провожала его из Городищ, иногда сама наведывалась к нему в Киев.

Отдавая должное воспитанию Феодосией Максимовной своего младшего племянника, упомянем, что любовь Кости Паустовского к книгам «досталась» ему не только от отца, но и от «тётушки Дози». И дело здесь вовсе не в чтении ею вслух шевченковского «Кобзаря», а именно в той одухотворённой атмосфере, в которой проходило это чтение. Книга была для неё священна. А «пожелтевший», «закапанный воском» томик «Кобзаря», хранящийся в «окованном сундуке», Паустовский сравнил с Библией, которую он ей заменял.

«Каторжанин»: время гимназии

Помнил ли Паустовский свою школу? Помнил ли гимназию, первое и единственное в своей жизни учебное заведение, полный курс которого, пусть и с трудностями, ему довелось окончить. Несомненно, помнил. И вторую часть своей повести о детстве – «Далёкие годы» – Паустовский должен был назвать «Классическая гимназия».

Время обучения Константина Паустовского в Первой киевской гимназии пришлось на непростые годы начала века XX, первое десятилетие которого было ознаменовано не только расцветом блистательного Серебряного века русской культуры, но и событиями Русско-японской войны, революции 1905 года и времени мнимого спокойствия на пороге Первой мировой войны.

Паустовский не станет идеализировать свои гимназические годы. Наоборот, назовёт их «кабалой свободы», обременением, навязанным возрастом, обязательствами и долгом, – всеми теми обстоятельствами, «которые губят жизнь» и «личное счастье».

Учёба в гимназии никоим образом не вписывалась в контекст беззаботного детства двенадцатилетнего Кости. Оттого все эти «обязательства», касающиеся учёбы, приобретали для него не только болезненный оттенок негодования, но и полное неприятие грядущей действительности. Нежелание стать гимназистом подогревалось в Костином сознании ещё и ворохом «страшилок» о взаимоотношениях ученик – преподаватель, что вылетали из уст старших братьев. А может быть, в таком отторжении учёбы были излишняя эмоциональность и впечатлительность будущего гимназиста, его особенная привязанность к семье, к дому и нежелание впускать в свой маленький мир иную череду событий.

В повести «Далёкие годы» Паустовский не пожелал указать реальный год своего поступления в гимназию. А это 1904-й.

По всей видимости, он просто не пожелал вдаваться в подробности своего гимназического прошлого, обойдя эту «правду» стороной, не желая тем самым делать акцент на своём «провале» при первом поступлении в гимназию.

Мальчиков принимали в гимназию с десяти лет, в подготовительный класс – с девяти. Общий срок обучения был восьмилетним. Паустовский умело вводит в текст повести «Далёкие годы» главу «Кишата», в которой повествует о своём якобы поступлении в подготовительный класс, в котором в реальности вовсе не учился. Годом поступления в гимназию он указывает 1902-й, когда ему действительно исполнилось десять лет.

Этот «манёвр» с годами поступления не повлёк в итоге особых разночтений в жизнеописании писателя, однако сделал полезное дело – несколько уравновесил временнóй отрезок его биографии с предполагаемой реальностью и той, которая, по сути, произошла. Для Паустовского это был вызов времени и возможность вырваться из его плена.

На этот казус «неуравновешенности» лет гимназической поры Паустовского обратили внимание и читатели. Так, Виктор Тимофеевич Семейкин из Краснодара после прочтения повести «Далёкие годы» 21 августа 1957 года напишет Паустовскому:

«И вот в 1-ой ч. (“Далёкие годы”) мне бросилась в глаза некоторая несообразность хронологического порядка. В этой автобиографической повести Вы пишете о себе (в гл. “Кишата”), что в 1902 г. Вы поступили в подготовительный класс Киевской гимназии. Получается, Вы в ней всего [учились], очевидно, 9 лет. (Вы нигде не говорите о том, что Вы оставались на 2-й год, и фамилии Ваших школьных товарищей сопутствуют Вам до окончания гимназии.) Следовательно, Вы должны были закончить гимназию весной 1911 г. Так сначала и получается у Вас. В гл. “Первая заповедь”… Вы, рассказывая о ноябрьских днях 1910 г., когда умер Л. Н. Толстой, замечаете здесь, что “это было в восьмом классе”…»{15}

И автор письма был аргументированно точен!

Первая киевская гимназия с момента своего основания занимала одно из лидирующих положений среди учебных заведений города, и быть её воспитанником, и уж тем более выпускником, было и почётно, и престижно.

Преобразованная по высочайшему указу императора Александра I от 5 ноября 1809 года из Главного народного пятиклассного мужского училища и торжественно открытая (изначально в здании на Подоле) она была приравнена к высшему учебному заведению.

Государь-император Николай II, посетивший Первую киевскую гимназию в сентябре 1911 года (якобы, проходя мимо выстроившихся гимназистов, он отметил среди них и Костю Паустовского: «Он рассеянно посмотрел на меня, привычно улыбнулся одними глазами и спросил: – Как ваша фамилия? Я ответил. – Вы малоросс? – спросил Николай. – Да, ваше величество, – ответил я», – так описана Паустовским та самая встреча), не обидел гимназию и особым распоряжением даровал ей новое название – Императорская Александровская гимназия[2]. Именно в таком статусе она и просуществовала до 1917 года, в котором её закрыли.

Николай Владимирович Шмигельский, обучавшийся в гимназии позже Паустовского на четыре года, вспоминает о ней так:

«Дисциплина в гимназии вообще-то держалась. Был карцер. Он размещался в католическом классе на третьем этаже. <…> В актовом зале висел большой парадный портрет Николая II работы известного киевского живописца Пимоненко. В проёмах окон – портреты Николая I и Александра II, но уже меньших размеров. Отдельно портрет Петра. Почему-то в кольчуге. Под ним стеклянный параллелепипед, крышку венчал орёл, а внутри лежал петровский “Табель о рангах”. Хорошо помню занавес, выполненный в билибинском стиле: богатыри, крупные подсолнухи…

В гимназии было четыре оркестра: симфонический, балалаечный, мандолинистов и духовой. <…>

Гимназия славилась своими библиотеками. Кроме общей, была ещё библиотека географическая, историческая и ещё какая-то.

Во дворе гимназии – вольер-зверинец: лось, волки, лисица, даже медведь. Потом вместо них появились чучела. В этом же дворе, у чугунной ограды возвышались штабеля дров. Гимназия имела центральное отопление со своей котельной в подвале, так что штабеля красовались круглый год. <…>

Выпускались гимназией литературные сборники “Молодые побеги”. <…>

Во время I-й Мировой войны в крыльях гимназии разместили госпиталь»{16}.

Первая киевская гимназия по тем временам действительно давала блестящее образование как в области изучения общественных, так и естественных наук. История, география, физика, языки – французский и латынь, немецкий и старославянский… курс рисования и каллиграфии… Преподавание предметов шло в ногу со временем, и все новаторства в области наук непременно отзывались в учебном процессе. Гимназисты посещали музеи и театры, что своего рода было весомым дополнением к учебному процессу. Штудировали гимназисты и Закон Божий, являвшийся главным предметом на всех курсах обучения и без хорошего знания которого нельзя было быть зачисленным на обучение.

За обучение в гимназии платили. Платили по-разному, в зависимости от класса обучения. И порой эта плата доходила до «катеньки», как тогда душевно называли серое «полотно» сторублёвой купюры, на которой красовалось пышное изображение Екатерины Великой.

Случалось, что плату за учёбу своих воспитанников принимала на себя и сама гимназия, и в таком случае гимназист полностью освобождался от какого-либо бремени оплаты за обучение. И такое бывало довольно часто. Так на определённом этапе пребывания в гимназии, и об этом ещё будет сказано, случится и с Костей Паустовским.

В 1903 году провалив вступительные испытания в гимназию, одиннадцатилетний Костя Паустовский, так и не пройдя обучения в подготовительном классе, следующим годом предпринимает весьма отчаянную попытку вновь поступить в гимназию, причём сразу на второй курс.

Литературовед Леонид Фёдорович Хинкулов в своих исследованиях указывает на документ – прошение Георгия Максимовича Паустовского в адрес попечителя Киевского учебного округа действительного статского советника Владимира Ивановича Беляева о возможности принятия сына Константина в первый класс гимназии в 1904 году, в том случае если тот не сдаст вступительные испытания во второй класс:

«Мой сын Константин, которому в наступающем мае исполняется 12 лет, – по несоответствию его возраста условиям поступления в первый класс, – готовится к вступительному испытанию во второй класс министерских гимназий…

Я обращаюсь с ходатайством к Вашему превосходительству с покорнейшей просьбой разрешить принять его в первый класс Первой киевской гимназии, в случае если он, при испытании во второй класс, не покажет необходимых познаний.

Апреля 19 дня 1904 года. Адрес: Святославская ул., Старо-Киевского участка, № 9.

Георгий Паустовский»{17}.

Со стороны Георгия Максимовича это был весьма отчаянный шаг, так сказать последний выброс «спасательного круга», так как уже две попытки поступления Косте не удались, и с мечтой начать обучаться в гимназии можно было бы попрощаться.

Но, к счастью, всё сложилось благополучно.

20 августа 1904 года решением педагогического совета гимназии «по конкурсу отметок» Костя Паустовский был зачислен в первый класс. Прошение Георгия Максимовича, видимо, всё же возымело успех и Костю, освободив от экзаменационных испытаний во второй класс, допустили к таковым, но в первый, где он показал блестящие знания – «отлично» по Закону Божьему и русскому языку и «хорошо» по арифметике.

1904 год отметился в жизни Константина Паустовского ещё одним событием, о котором он будет помнить всю жизнь.

2 июля в Баденвейлере в Германии и, как тогда писала официальная пресса, «без агонии… по причине бугорчатки лёгких», на сорок пятом году жизни умер Чехов.

Весть о смерти Чехова была потрясением для семьи Паустовских, и когда она пришла в их дом, Георгий Максимович был на рыбалке. Сообщить отцу о кончине Антона Павловича пришлось Косте. А через некоторое время в Москву к гробу Чехова отправится корзина с полевыми цветами, собранными Костей Паустовским вместе с матерью. Корзину полевых цветов для Чехова увезёт в Москву близкий друг семьи Паустовских, специально отправившийся в Первопрестольную на похороны писателя.

Похороны Чехова состоялись 9 июля на Новодевичьем кладбище. Могила, как сообщалось позже в газетах, «была уложена внутри цветами и зеленью». И среди этого цветочного хаоса был букет полевых цветов от Кости Паустовского.

Но вернёмся к гимназической поре Паустовского, светлому и очень ревнивому во времени периоду жизни нашего героя, в котором переплелось всё – детство и взросление, потеря семьи и обретение ранней самостоятельности. И тем не менее это было счастливое, а может быть и даже самое счастливое время в его жизни, ещё не обожжённой трагедиями войн, хаосом революций, временем, когда на смену одним идеалам приходили другие и одна за другой накатывали волны новой эпохи, поглощая под собой миллионы жизней соотечественников его времени.

Первая киевская гимназия в судьбе Константина Паустовского явилась чрезвычайным явлением. И дело даже не в том, что он стал её выпускником, а в том, что именно в её стенах Паустовский сформировался как литератор. Именно здесь он впитал в себя уважение к слову как некой Божественной тайне, перед которой благоговел всю жизнь.

Уже спустя годы, признаваясь читателям о роли гимназии в собственной судьбе, Паустовский искренно скажет, что именно в ней он познал чувство прекрасного, что наполняло его естество «гордостью, сознанием силы человеческого духа и искусства».

«Преподавательский состав гимназии был блестящий, – вспоминает Николай Шмигельский. – Историк Василий Клягин – якобинец, влюблённый во Французскую революцию… <…>

Литератор Тростянский Митрофан Иванович, пушкинского “Онегина” знал наизусть. <…> Всегда приходил в чёрной визитке, форменного сюртука не признавал и никогда его не надевал.

Владимир Фаддеевич Субоч – латинист. <…>

Латынь вёл ещё и чех Поспишиль. <…>

Бодянский читал в подготовительных классах историю Руси. По тоненькому учебнику. Какая-то у него была своя методика: надо было всё время что-нибудь вычёркивать или дописывать. Для лучшего запоминания, как он говорил»{18}.

Но среди преподавателей гимназии особо нужно выделить фигуру доцента Селихановича, преподававшего литературу и психологию и внешне очень похожего «на поэта Брюсова».

Удивительно, но образ Селихановича, описанный Паустовским в повести «Далёкие годы», есть своего рода зеркальное отображение его самого, естественно, в том смысле, когда мы говорим не о внешнем сходстве, а об общности взглядов и вкусов. На эту мысль наталкивает сам Константин Георгиевич. Селиханович «ходил в чёрном, застёгнутом наглухо штатском сюртуке» и «был человек мягкий и талантливый»[3].

И только благодаря описанию отношения Селихановича к литературе начинаешь понимать, какой душевной красоты и щедрости был этот человек, какой свет знаний нёс он своим ученикам, являясь для них больше чем центром «литературной вселенной». Через любовь к литературе он выражал себя самого.

Масштаб тех знаний, которыми обладал Селиханович, был, по всей видимости, внушительным. И Паустовский об этом говорит прямо:

«[Селиханович] открыл нам эпоху Возрождения, европейскую философию XIX века, сказки Андерсена (именно творчество Андерсена сыграет в творчестве Паустовского особую роль, и, как он сам признаётся в очерке «Сказочник», научит «верить в победу солнца над мраком и доброго человеческого сердца над злом», и это станет своего рода заповедью, определённым «послушанием» всего творчества Константина Паустовского». – О. Т.).

У Селихановича был редкий дар живописного изложения. Самые сложные философские построения в его пересказе становились понятными, стройными и вызывали восхищение широтой человеческого разума.

<…> Мы пристально проследили жизнь тех людей, кому были обязаны познанием своей страны и мира и чувством прекрасного, – жизнь Пушкина, Лермонтова, Толстого, Герцена, Рылеева, Чехова, Диккенса, Бальзака и ещё многих лучших людей человечества. Это наполняло нас гордостью, сознанием силы человеческого духа и искусства.

Попутно Селиханович учил нас и неожиданным вещам – вежливости и даже деликатности. Иногда он задавал нам загадки»{19}.

Ко всему тому Селиханович в гимназии вёл ещё и литературный кружок. Посещал занятия кружка и Костя Паустовский.

По всей видимости, Селиханович был одним из немногих преподавателей, который знал о страстном желании Паустовского стать писателем:

«Однажды он остановил меня в коридоре и сказал:

– Приходите завтра на лекцию Бальмонта. Обязательно: вы хотите быть прозаиком, – значит, вам нужно хорошо знать поэзию»{20}.

Вряд ли этот разговор Селихановича с гимназистом Костей Паустовским есть всего лишь беллетристический приём писателя Паустовского. Верится, что так оно и было на самом деле.

Паустовский нигде и ни при каких обстоятельствах не говорил о Селихановиче как о своём первом наставнике в делах литературных, но вполне можно предположить, что первые рассказы, написанные им ещё в гимназии, были созданы в какой-то степени под влиянием Александра Брониславовича.

Селиханович «подарил» Паустовскому не только модель восприятия литературы в целом и ту интонацию, с которой можно было говорить о ней, но и задал тот правильный вектор в творчестве, которому Константин Георгиевич останется верен всю свою жизнь. В этом и было светлое солнце его лирической прозы.

Долгое время считалось, что след Селихановича в биографии Паустовского потерян с переездом последнего в Москву в 1914 году. Но это не так.

Селиханович прожил долгую жизнь и успел застать своего ученика не только в литературных мэтрах, но и разделить с ним шестое десятилетие XX века, которое для них обоих станет последним в жизни.

22 января 1961 года профессор Александр Николаевич Волковский, проживавший в Москве на улице 25 Октября, 4, напишет Паустовскому письмо следующего содержания:

«Глубокоуважаемый Константин Георгиевич,

решил написать Вам о Вашем учителе по Киевской I-й гимназии Селихановиче Александре Брониславовиче.

Он жив, но после инсульта правая рука и правая нога работают плохо. Сознание, речь – ясные.

Живёт он с женой – Натальей Алексеевной в Пятигорске, по Лермонтовской ул. д. 11, кв. 12.

Года два назад он оставил работу в Пятигорском педагогическом институте, где был профессором. Лекции его были интересны, вдохновенны. Ал-др Бронис. подготовил целую группу аспирантов и научных работников. Мы с ним большие друзья, я очень его уважаю и люблю как редчайшего по своему идейному и моральному облику человека.

Весной прошлого года мы виделись в Пятигорске.

Он очень много говорил о Вас. На днях получил от него письмо. Если бы Вы ему написали, надолго подняли бы его настроение. Он ответит, конечно, Вам (пишет под его диктовку его жена). Желаю Вам, Константин Георгиевич, душевной бодрости и творческих сил на долгие годы»{21}.

По всей видимости, узнав от самого Селихановича о том, что Паустовский ему так и не написал, Волковский, понимая, что Константин Георгиевич по каким-то обстоятельствам просто не смог получить его письма, вторично, и последний раз, обращается к Паустовскому с просьбой, чтобы тот написал своему учителю письмо. Из письма Волковского Паустовскому 9 марта 1961 года:

«Сейчас я узнал Ваш московский адрес. Было бы по-человечески хорошо, если бы Вы нашли время написать Ал. Бр. Селихановичу. Ему уже более 80 л.»{22}.

По всей видимости, Селиханович всё же очень ждал письма от своего именитого ученика, но, вероятнее всего, так и не дождался. Сам же Александр Брониславович отчего-то написать Паустовскому так и не решился.

С чем же была связана «осторожность» Паустовского в отправке письма Селихановичу, сказать сложно. Возможно, это была вовсе и не «осторожность» – Паустовский в эти годы уже серьёзно болел и собственный недуг не дал возможности наладить общение.

Но на этом история Паустовский – Селиханович не закончилась.

Спустя три года Паустовскому вновь напомнят о его учителе.

Ксения Колобова из Пятигорска, надеясь на авторитетное вмешательство Паустовского в судьбу Селихановича, своим письмом привлечёт к нему внимание со стороны бывших сослуживцев и учеников, и тому будет оказана помощь. 20 апреля 1964 года она напишет Паустовскому:

«Уже в течение нескольких лет А. Б. Селиханович лежит частично парализованный. В течение последних двух месяцев он был на грани смерти и, если сейчас остался жив, то только благодаря беспримерному героизму его жены – простой русской и уже старой женщины.

Его товарищи по работе в Педагогич. институте Пятигорска забросили его уже года 4 тому назад; никто из его бывших учеников, друзей… больше его даже не навещает. <…>

1. Напишите в Пед. институт Пятигорска с запросом о здоровье А. Б. Селихановича и с просьбой регулярно извещать Вас о его состоянии.

2. Если у Вас найдётся хоть минута свободного времени, написать А. Б. Селихановичу хотя бы страницу привета»{23}.

Но Паустовский промолчал и на этот раз. Почему? Сказать трудно.

Легко ли Косте Паустовскому, гимназисту-романтику, давалась учёба? Полюбил ли он ту казённую гимназическую обстановку, в которой очутился не по своей воле, а по необходимости? Выделялся ли прилежностью в учении или же наоборот? Торопил ли он гимназические годы, ворвавшиеся в его беззаботное детство?

О том, каким гимназистом был Костя Паустовский, доподлинных сведений нет. Но эта страница его биографии вовсе не тайна за семью печатями. Просто к тому моменту, когда среди литературоведов интерес к биографии Паустовского созрел, в живых от его гимназических однокашников практически никого не осталось. 3 сентября 1962 года в ответном письме Борису Човплянскому, в прошлом однокласснику по учёбе в гимназии, Паустовский, напишет:

«Нас осталось в живых (по моим сведениям) всего шесть человек – ты, Боремович… Серёжа Жданович… Шпаковский… Георгий Суровцев… Вот и всё, а шестой – я… А остальных нет. Шмуклер умер в Ленинграде во время блокады, Володя Головченко – умер. Станишевский погиб на войне. Об остальных ничего не знаю».

Но Паустовский слукавил. К этому времени здравствовал ещё один из его однокашников по гимназии, сын священника, и по возрасту двумя годами его младше – Сергей Петрович Рыбаковский, который проживал в городе Яшалте, в Калмыкии. Прочитав «Далёкие годы», Рыбаковский написал Паустовскому письмо, в котором напомнил о том, что того в классе звали «каторжанином», и подметил:

«Вы, помнится, сидели на первой парте с Шмуклером Эммой. Такой изящный был смуглый паренёк»{24}.

Без всякого сомнения, в искренности и правдивости воспоминаний Рыбаковского вряд ли можно усомниться. И упоминание в письме гимназического прозвища Паустовского как нельзя ярко и сочно характеризует его отношение не только к учебе, но и ко всему «скованному» процессу пребывания в гимназии, которое приходилось преодолевать.

Занимательно, но в своей автобиографии 1937 года Паустовский о своём обучении в гимназии напишет так:

«Несколько раз меня исключали из гимназии – за невзнос платы (с пятого класса я платил сам, зарабатывал уроками), за неподходящий образ мыслей, даже за то, что в классном сочинении я привел слова Пушкина о Державине: “Подлость Державина для меня непонятна”. В гимназии я учился средне, всё время читал, читал запоем, и книги открыли мне мир сверкающий и печальный. От чтения и множества мыслей я глох, слеп, забывал есть и не спал по ночам».

Ну что же, написано «искренне» и «правдиво» в духе времени. А что было делать?! Тогда написать по-другому было просто невозможно, и с этим нельзя не согласиться.

Если взглянуть на оценки Паустовского в аттестате зрелости, полученном по окончании гимназии, то он не так уж и плох и даже более того, весьма пригляден – всего лишь одна «тройка», заработанная по физике, среди всей густоты оценок «отлично» и «хорошо» кажется на этом фоне вполне неуместной и даже несколько вычурной.

Одним словом, Костя Паустовский учился хорошо. «Отлично» по русскому языку и словесности, философии и истории… Даже по «нелюбимому» Закону Божию, обучение которому было «мученическим» (радовали лишь «великопостные каникулы»), у него оценка – «отлично». От природы целеустремлённый и крайне усидчивый, Костя очень много читал. Чтение было не времяпровождением, а потребностью, тем радостным занятием, любовь к которому он впитал в себя с малолетства. И чем взрослее он становился, всё настойчивее и настойчивее овладевала им тяга к чтению, географии, природе, познанию мира.

И первое в жизни Кости Паустовского большое путешествие, совершённое в августе 1903 года с отцом в Одессу, к берегам Чёрного моря, окажет на него неизгладимое впечатление. Второе в Тавриду – в августе 1906 года – ещё больше закрепит это впечатление. Он увидит Ялту и Одессу, Симферополь и Севастополь, Алушту и далёкие Судакские горы, таящиеся в глубине горизонта и больше похожие на обманчивый мираж. Перед ним во всём величии предстанет гора Кастель, вершины Северная и Южная Демерджи, у подножия которых раскинулись черешневые сады и виноградники, лавандовые поля и заросли бесконечно цветущей всё лето колючей дикой розы и, конечно же, Орлиная гора в Алуште, почти в самом центре города, совсем недалеко от которой семья Паустовских снимет дом. А ещё Костя будет заворожён говорливыми горными реками, на которых играли водным потоком шумные водопады. Он будет вдыхать горьковато-пряный, пропитанный ароматом смол, перемешанный с солёным бризом Чёрного моря запах вековых кипарисов и можжевельников и гулять по витиеватым тропкам, многие из которых, извиваясь по склонам змейкой на измождённом зноем суглинке, будут непременно сбегать к большой воде – морю, такому манящему, далёкому и близкому, такому разному в лучах восходящего и закатного солнца, тишайшему и штормовому…

«Прививка морем» тогда сработает безотказно. «И море вошло в меня, – скажет Паустовский в «Далёких годах», – как входит в память великолепный, но не очень ясный сон»{25}.

«Ещё мгновение – и она позвала бы его»: распад семьи

1906 год принёс Косте не только радость семейной поездки в Тавриду, но и массу глубоких потрясений.

Почти перед самым отъездом из Алушты, в конце первой половины августа, Костя тяжело заболел. Врачебный диагноз был неутешительным: правосторонний экссудативный плеврит. По настоянию докторов нужно было оставаться в Алуште и лечиться, а это означало, что пропуск начала учебного года в гимназии, который начинался как раз с 18 августа, был неизбежен. В Алуште он пробыл до конца сентября.

Хворая в Алуште плевритом, Костя Паустовский ещё не знал, что судьба в этот год уготовит ему ещё не один «подарок», и первым из них будет переезд из дома на Никольско-Ботанической в полутёмную, холодную квартиру полуподвального цокольного этажа дома 9 по Ярославскому Валу. Из-за нехватки уличного света в квартире рано вечерело, и ночной мрак держался до первых солнечных лучей.

Переезд Паустовских в столь худшие условия был вынужденным. Георгий Максимович расстался с работой, и прежняя квартира в доходном доме, числящаяся за управлением Киево-Полтавской железной дороги, оказалась не по карману.

Возможно, что именно этот переезд и сыграл решающую роль в семейном разладе. Бранные скандалы между родителями, жестокие упрёки супругу, не способному материально обеспечить семью… Что ещё могла излить женщина, оставшаяся в каком-то смысле один на один с судьбой? А ещё – всё та же противоположность натур.

Осенью 1906 года Георгий Максимович ушёл из дома и поселился в Городищах.

И супруга Григория Максимовича, и старшие сыновья не приняли его ухода.

«Их точно прорвало. Они дружно клеймили Георгия Максимовича и были неистощимы в предъявлении ему всё новых и новых упрёков. Что можно ждать от человека, который легкомысленно пренебрёг долгом супруга и родителя и забывает о святых обязанностях перед теми, о ком ему положено печься?»{26}

Насколько содержательны и объективны были эти упрёки, ныне сказать сложно. Ясно лишь одно – радуга эмоционального восприятия ухода отца перевесила понимание истинного разлада в семье и её распада.

И всё же, вернись Григорий Максимович в семью, он был бы безапелляционно принят. Почему? И об этом говорит сам Паустовский в «Книге скитаний»:

«Моя мать, когда разошлась с отцом после того, как она осудила его за легкомыслие и прокляла за свою разбитую жизнь и неизбежно горестное будущее своих детей, разрыдалась, когда увидела сгорбленную, виноватую спину уходящего навеки отца.

В спине этой было столько беспомощности, что мама не могла не разрыдаться. Ещё мгновение – и она позвала бы его, побежала бы за ним, и он бы, конечно, вернулся. Но гордость, обида, нетерпимость не позволили ей этого сделать»{27}.

Крах семьи стал ударом для четырнадцатилетнего Кости, к тому времени перешедшего в третий класс гимназии, и, может быть, самой тяжёлой драмой во всей жизни писателя Паустовского. Мир его детства раскололся. Наступали новые реалии, в которых в какой-то момент от его детского романтизма не осталось и следа. Костя простил отцу этот поступок, приняв его, наверное, как неотвратимость, как неизбежность.

В его сознании любовь к отцу и уход последнего не уравновешивались на одних весах. Первое явно перевешивало. Потеря отца в семье не вытеснила любви младшего сына к нему, и может быть, даже наоборот душа Кости ещё больше потянулась к Георгию Максимовичу.

«Главное – не скисай!» Брянск

После ухода Георгия Максимовича Мария Григорьевна с дочерью Галей и сыном Вадимом в доме на Ярославском Валу оставались недолго. Уже летом будущего года они переехали из Алушты в Москву и осели там. К моменту их отъезда пожелавший отделиться от семьи и остаться в Киеве старший сын Борис снял квартиру в одном из доходных домов по соседству с Политехническим институтом, в котором обучался.

Младшего же сына Константина ждал Брянск. Для этого пришлось оставить гимназию и перебраться на попечение Николая Григорьевича Высочанского, родного брата Марии Григорьевны, на тот момент служившего в чине майора начальником литейных и кузнецких мастерских Брянского арсенала.

«Мне трудно было бросить гимназию, товарищей, начинать новую и, как я знал, невесёлую жизнь»{28}, – откровение Паустовского тех лет, которое он пронесёт через всю жизнь.

Уезжая в Брянск, с ощущением, что покидает Киев навсегда, Костя расставался не только с тем, ставшим ему близким мирком, центром которого прежде всего была Первая киевская гимназия, но и терял ту атмосферу бытия, которая сопровождала его все годы. «Взрослое детство», неожиданно ворвавшееся в его судьбу, было жестоко – при живых родителях он должен был оказаться в опекунстве. И каким бы ни было отношение к нему «дяди Коли», всё же это был чужой для него дом. И даже Брянская гимназия, в которую его устроит Николай Григорьевич, ни коим образом не принесёт душевного равновесия и не заменит Первой киевской.

Письмо Кости Паустовского отцу в Городище, написанное за несколько дней до отъезда в Брянск, станет тем самым моментом истины: в любви к Георгию Максимовичу, в котором он искал утешения от неожиданно свалившегося на него горя. И эту любовь к отцу Паустовский со всей мощью выплеснет на страницы повести «Далёкие годы», что, естественно, не останется незамеченным читателями. Так, жительница Ленинграда Т. Некрасова 9 августа 1963 года под впечатлением от прочтения повести в своём письме Паустовскому укажет:

«Мне кажется, что Вы недостаточно её любили (мать. – О. Т.), во всяком случае, заметно меньше отца»{29}.

Уезжающему в Брянск Косте отец ответит:

«Может быть, жизнь обернётся к нам светлой стороной, и тогда я смогу помочь тебе. Я верю до сих пор, что ты добьёшься в жизни того, чего не мог добиться я, и будешь настоящим. Помни один мой совет (я тебе своими советами никогда не надоедал): не осуждай сгоряча никого, в том числе и меня, пока ты не узнаешь всех обстоятельств и пока не приобретёшь достаточный опыт, чтобы понять многое, чего ты сейчас, естественно, не понимаешь. Будь здоров, пиши мне и не волнуйся».

И это письмо, нашедшее своё место в повести «Далёкие годы», вряд ли является вымыслом писателя, написанное лишь для украшения текста. Возможно, оно было несколько другим по содержанию (время не сохранило подлинника, да и Константин Георгиевич вряд ли воспроизвёл текст дословно), но по смыслу оно наверняка было именно таким – обращённым в будущее.

В Брянск Костя Паустовский ехал с ощущением холода в сердце.

Иначе ведь и не могло быть. Преломление жизни. Новая обстановка. Потеря душевного комфорта. Наделённый от природы тонкой внутренней созерцательностью, острым чутьём, умением всё зорко подметить и впечатлительностью, Костя глубоко переживал случившееся. И если первый, двумя годами раньше, самостоятельный приезд к дяде Коле в село Рёвны (Николай Григорьевич ежегодно снимал там дачу на лето) был предопределён нескрываемой любознательностью, то теперь его мучили обречённое прощание со своим прошлым и неизвестность.

В декабре 1906 года его встречал заснеженный, продуваемый всеми встречными и поперечными ветрами город Брянск, стоящий на берегах реки Десны.

В начале XX века Брянск – «маленький, деревянный, очень пыльный, плохо мощённый, без перспектив….» городишко, где «каменные здания – в основном казармы и арсенал, несколько двухэтажных домов брянских миллионеров, купеческие лабазы…», и то, что радовало, так это «вид с Покровской горы в сторону Десны, её широчайшей левобережной поймы, окаймлённой вдали сосновым лесом»{30}.

И всё же из всего этого городского пейзажа и окружающего его антуража Паустовский выберет Десну, реку, которая на все последующие годы его жизни станет доброй памяткой, олицетворением его пребывания в Брянске в тот непростой в его юной жизни год. И спустя ровно 30 лет, в августе 1937 года, будучи уже известным писателем, в ответ на предложение Московского городского дома пионеров и популярного журнала «Пионер» совершить лодочное путешествие с группой московских школьников по одной из рек, соединяющих земли Великороссии, он выберет именно Десну, чтобы проплыть по ней от Бежецка до Новгород-Северского. И пусть путешествие станет намного короче и закончится в Трубчевске, для Паустовского это будет глоток воздуха юности, возможность ещё раз, но уже с новой силой ощутить крепкую связь прошлого и настоящего, понимая, что самым главным и ценным звеном в этом восприятии, конечно же, является природа, красота которой словно маяк освещает не только душу, но и творчество.

«Всё было звонко и весело в доме у дяди Коли. Гудел самовар, лаял Мордан, смеялась тётя Маруся, из печей с треском вылетали искры.

Вскоре пришёл из арсенала дядя Коля. Он расцеловал меня и встряхнул за плечи:

– Главное – не скисай! Тогда мы наделаем таких дел, что небу будет жарко»{31}.

Это весьма феерично-восторженное и несколько наигранное литературным мастерством писателя описание атмосферы, царившей в доме дяди Коли, Паустовский вытянет из потаённых глубин своей памяти, чтобы ещё раз на фоне семейного благополучия принявших его родственников показать трагедию собственной семьи.

Дом дяди Коли, который принял Костю Паустовского, находился «на улице, которая поднимается от арсенала в гору» напротив Горно-Никольского монастыря, и стоял в окружении яблоневого сада. В «Далёких годах» Паустовский называет его как «дом купца Салютина» (правильно – дом купца Самохина).

Исследователями творчества Паустовского чаще всего упоминается двухэтажный дом с верандой и мезонином, стоящий на «Генеральской горке», предназначавшийся для начальника Брянского арсенала, в котором якобы и жил в период зимы – весны 1906/07 года Костя Паустовский, и даже указывают на соответствующую квартиру, которая своим расположением смотрит окошками во двор.

Но в этом утверждении есть маленькая неточность. В этом доме Николай Григорьевич Паустовский поселился в мае 1917 года, когда стал начальником Брянского арсенала.

Так вот, будущий писатель действительно останавливался в этом доме у дяди Коли, вероятнее всего, в период с мая 1917-го по осень 1918 года, так как точных сведений на этот счёт нет.

Как пишет Паустовский, дядя Коля походил «на Вершинина из чеховских “Трёх сестёр” даже внешне – чёрной бородкой и тёмными живыми глазами»{32}. Имевший за плечами военные университеты – Киевский кадетский корпус и Михайловскую артиллерийскую академию, прошедший службу в лейб-гвардейском артиллерийском полку и в дальнейшем как военный инженер-технолог посвятивший себя службе на артиллерийских военных заводах, закончивший свою военную карьеру в генеральском чине и имевший не только русские награды – ордена Святого Владимира 3-й степени, Святой Анны 3-й степени, Святого Станислава 3-й степени, но и французский орден Почётного легиона 2-й степени, он был весьма одарённой личностью. По мимо того что он был «хорошим металлургом, автором многочисленных статей о свойствах разных металлов», печатал свои статьи о металловедении не только в России, но и во Франции, причём сам их переводил на французский язык, он ещё «…выписывал почти все литературные журналы, прекрасно играл на рояле, знал астрономию и философию, был неистощимым и остроумным собеседником».

Супругой дяди Коли была Мария Ивановна Высочанская, в девичестве Теннова, выпускница Высших женских курсов в Санкт-Петербурге, с которой он познакомился в годы своей учёбы в Михайловской артиллерийской академии.

Перевод по службе и определил в 1899 году «дядю Колю» на Брянский арсенал, которому он посвятит лучшие годы своего офицерства.

В Брянске семья Николая Григорьевича держалась «очень изолированно», жила «почти затворнической жизнью». Городская публика, в большинстве состоявшая из купцов, торговцев, обывателей, неизвестно чем существовавших, его не радовала{33}. Среди хороших знакомых «две-три семьи офицеров арсенала (также окончивших Михайловскую академию), несколько военных врачей из Петербургской медицинской академии, несколько учителей с университетским образованием»{34}.

Обстановка в семье Высочанских, круг их общения оказывали благотворное влияние на Костю, что было явно на пользу его исковерканной семейными неурядицами душе.

«Я провёл зиму и лето в дружной семье арсенальцев, – впоследствии отметит Паустовский о том периоде. – Мне нравился арсенал, его низкие здания, построенные ещё при Екатерине, дворы, заросшие муравой и заваленные чугунными отливками, сирень у мастерских, цилиндры старых паровых машин, блестевших маслянистой медью, запах спирта в лабораториях, бородатые кузнецы и литейщики и фонтан голубоватой артезианской воды, бившей из-под земли около стены арсенала»{35}.

А вместе с тем были ещё уютные вечера в семейном кругу дяди Коли, общение с его друзьями, походы в театр, рыбалка на Десне и, конечно же, учёба в Брянской гимназии[4], куда Костя был устроен Николаем Григорьевичем.

И всё же все блага дяди-Колиного дома были для Кости Паустовского не более чем как живительный бальзам для юной души, способный пусть и не вылечить глубокую душевную рану, но несколько притупить боль. Память настойчиво тянула в Киев. «Горечь пережитого в Киеве не проходила. Я постоянно вспоминал о маме, об отце…» – отметит Паустовский. Что и говорить, переживания о потерянной семье стоили Паустовскому слишком дорого.

Ещё до окончания третьего класса Брянской гимназии, скорее всего, не надеясь на положительный ответ, Костя напишет письмо в Первую киевскую гимназию своему бывшему классному руководителю – Владимиру Фаддеевичу Субочу, в котором, высказавшись о всём наболевшем, попросится вернуться обратно в свой, уже ставший родным гимназический класс.

Субоч услышит просьбу бывшего своего воспитанника.

Костя не только будет зачислен в Первую киевскую гимназию, но и освобождён от оплаты за обучение.

По сути, это письмо для Кости Паустовского было вызовом самому себе, своему внутреннему состоянию. Словом, оно стало первой ступенью в непреодолимом желании самому построить свою судьбу.

Но как?

Вот этого пока он не знал.

К началу нового учебного года – в начале августа 1907 года Костя Паустовский покинул Брянск. С какими думами он возвращался в родной Киев, мы не знаем.

Но то, что с лёгким сердцем, – это точно.

Начинался новый период его жизни.

«Я смотрю на мир холодно и удивлённо…»

Гимназию Паустовский окончил двадцатилетним. Начало взрослой юности. Время переосмысления ценностей, которым доверяешься в детстве и которые, как бы перерождаясь в сознании, становятся стержнем личности. Время первой любви, дарящей расцвет всего человеческого существа и ощущение бесконечности жизни, её безбрежности. Пора, когда отступают все страхи, даже страх смерти. А самое главное – поиск смысла собственного предназначения.

К этому времени жизнь Кости Паустовского будет ещё весьма спокойной и в ней не будет войны и тех мучительных скитаний, которые с лихвой выпадут на его долю. И всё же романтическое начало его натуры уже крепко преломится сквозь призму восприятия обыденности, такой далёкой от того восторга, с которым он пришёл в этот мир.

Годом раньше, словно оглядываясь вокруг, познавая действительность, отыскивая точку опоры, он запишет в своём дневнике такие волнительные строки: «Я стою по ту сторону жизни, я вырван из неё и смотрю на мир холодно и удивлённо, точно я в первый раз понял его несообразность, измерил глубину его глупости, понял ненужную жестокость жизни»{36}.

Своё третье десятилетие жизни Паустовский начнёт с поражения самому себе, осознавшему своё собственное положение в жизни. И это была стена, которую надлежало преодолеть. А для этого нужно было время. Пройдут годы, и время излечит его душевный «недуг» двадцатилетнего юноши, но так и не подчинив себе.

Возвратившись в Киев, Костя Паустовский первое время жил у брата Бориса, приютившего его в своей комнате доходного дома «Прогресс» на углу Жилянской и Безаковской улиц. Потом Борис помог с обретением собственного «съёмного» жилья, заселив на квартиру к пани Козловской, «маминой знакомой старушке», жившей в Диком переулке, который «терялся в пустырях, заваленных снегом и кучами золы» и «был действительно диким. Он никуда не вёл».

О квартире пани Козловской, нам почти ничего не известно. Знаем только то, что «это была тесная квартирка с липкими от плохой краски полами. Окна выходили в вырубленный сад. В нём осталось всего два-три дерева». У пани Козловской Костя Паустовский проживёт несколько лет – до осени 1911 года, покуда он на последнем годе обучения в гимназии не переселился на улицу Багговутовскую, 9, которая находилась в городском местечке Лукьяновка. В этом доме жила семья тёти по материнской линии – Веры Григорьевны Проскуры. По всей видимости, она была женщиной доброй и отзывчивой, взявшей под свою опеку не только мать – Викентию Ивановну, но и прежнего хозяина дома «старика-виолончелиста Гаттенбергера», который служил кассиром в «…Управлении Юго-Западной железной дороги, а по вечерам играл на виолончели в городском симфоническом оркестре»{37}.

Инициатором переезда во флигель дома в Лукьяновке станет бабушка Викентия Ивановна, души не чаявшая в своём младшем внуке.

Тот самый флигель стоял в саду, возле главного каменного дома. «Во флигеле было четыре маленькие комнаты. В одной жила бабушка, во второй – старый виолончелист Гаттенберг, третью комнату бабушка отвела мне, а четвёртая была холодная, но называлась теплицей. Весь пол в ней был уставлен вазонами с цветами»{38}.

Но не флигель в Лукьяновке и уж тем более не каморка пани Козловской, приютившие нашего героя в сей период жизни, не были для него хранителями сокровенных дум и чаяний, спасением от неприглядной действительности. Они всего лишь дополняли будни, в которых почти всё пространство и время занимала гимназия, ставшая для Кости Паустовского не только вдохновляющей альма-матер, но и домом, пусть и в переносном смысле. Гимназия была спасением от одиночества. Это был тот мир, в котором томились его помыслы о настоящем и будущем. Мир, в котором от года к году рождался писатель Паустовский. Здесь в его ранней юности формировалась не только острая любовь к жизни, но и любовь ко всему прекрасному, что было рядом и что дарило воображение. Расцвеченная романтическими красками картинка окружающего мира, сохранённая в душе уже с этих лет, послужит зарождению внутреннего стержня прозаика-лирика Паустовского, его отличительной манеры письма. Не ошибёмся, если скажем, что первые написанные Паустовским рассказы «видели» стены гимназии, несмотря на то что их публикация состоялась уже после того, как Константин получил свой аттестат зрелости.

В эти годы его «семьёй» становятся друзья-одноклассники и преподаватели гимназии.

И если о преподавателях, особенно близких Косте Паустовскому, мы многое знаем, то сведения о друзьях-однокашниках весьма обрывистые и поверхностные, больше основанные на домыслах, нежели на конкретике.

Был ли Костя Паустовский избирательным в дружбе? С кем из гимназистов он особенно сблизился? Кому доверял самые сокровенные думы и тайны своей души? С кем проводил время? И были ли вообще такие?

Возможно, что за годы учёбы друзьями будущего писателя успели побывать многие из его гимназического окружения, одни в процессе взросления Кости, да и в силу иных объективных причин уступали место другим.

Леонид Хингулов указывает на следующий круг друзей Паустовского, сформировавшийся в его последние гимназические годы. Так, в числе таковых упоминаются – Фаддей Фицовский, сын австрийского подданного, Арсений Боремович, сын почётного гражданина, Эммануил Шмуклер, сын известного в Киеве врача, Витольд Хоржевский, сын дворянина Киевской губернии, Сергей Жданович, который, вероятнее всего, не был одноклассником Кости, но приятельствовал с ним, Михаил Литтауер, иудей по вероисповеданию, сын известного киевского купца первой гильдии{39}. Ещё один товарищ – Борис Човплянский, генеральский сын, оставил нам пусть и весьма скудные, но тем не менее очень ценные воспоминания о гимназическом периоде жизни Паустовского{40}.

Среди упомянутых Хинкуловым были и те, с кем сложилась особая душевная близость.

Эммануил Шмуклер и Фаддей Фицовский. Погодки. Фаддей уступал в возрасте на один год Шмуклеру и Паустовскому.

Они были разными во всём. И даже в вере – первый иудей, второй – католик.

О Шмуклере Паустовский заговорит уже в самой первой главе о гимназии – «Кишата», о Фаддее – вспомнил чуть позже – и тоже с благодарностью.

Шмуклер – черноволосый, с правильными, неогрублёнными чертами лица, мягким, глубоким взглядом, выдающим ранимую душу, именно таким он предстаёт с автопортрета. Фицовский, напротив, – «коренастый, с русой прядью на лбу»…

Фаддей – «был всегда невозмутимо спокоен и относился ко всему как к глупой суете», и, по всей видимости, весьма аристократичен. Эмма – «чёрный мальчик с весёлыми глазами» жил в артистическом доме, где всё «было оперное» и «даже шум, не затихавший в квартире у доктора (глава семьи был врачом. – О. Т.), был совершенно оперный».

Первый – мечтал стать художником, брал уроки живописи, хотя и без этого изумительно рисовал, второй – тяготел к слову, увлекался чтением, языком «эсперанто» и любил устраивать в каморке, где жил, некое подобие литературных вечеров, где присутствующие «разыгрывали из себя лермонтовских гусар, читали стихи, спорили, произносили речи и пели» и порой «засиживались… до утра». Может быть, именно поэтому Костя Паустовский, бывавший в шумной квартире Шмуклеров в доме 151/1 по Мариинско-Благовещенской, всё же больше предпочитал уютную каморку Фицовского на Святославской, 6.

И тот и другой для Кости Паустовского были словно два берега одной реки, в русле которой, как в сказочном зазеркалье, скрывался романтический мир, способный заслонить собой реальную жизнь. Именно этот мирок, сотканный в кругу друзей, помогал Паустовскому пересилить тяжести и тревоги юных лет, разноречие и несовместимость преследовавшей его реальности и, замедлив ход времени, по словам самого Константина Георгиевича, обернуть его в лёгкий романтический вымысел, от которого внутренний мир становился богаче.

Окончание гимназии разведёт их судьбы.

В кругу гимназических друзей Паустовский не был заводилой. И скорее всего, наоборот, сторонился больших компаний, находя их попросту неуютными для души. В большей мере он, наверное, был чужим среди своих. Нет, вовсе не белой вороной, но со своим внутренним миром, куда никого не решался впускать. Своей сосредоточенностью, душевным убранством и особым даром созерцания обыденности он ярко выделялся среди других учеников. Его застенчивость, с которой он пришёл в первый класс, не «вылечилась» за все годы обучения. Да что там за годы обучения, её не «вылечила» и вся жизнь.

Занятия репетиторством по латинскому языку с отстающими учениками в финансовом плане были больше утешительным, нежели весомым подспорьем в самостоятельной киевской жизни Кости Паустовского. И всё же: «…денег мне хватало на еду и на библиотеку, и я в то время совершенно не ощущал, должно быть по молодости, никакой тяжести и тревоги», – признается впоследствии Паустовский.

В рождественские каникулы 1911/12 года Костя впервые выехал в Москву к матери, брату Вадиму и сестре Галине. Ехал с волнением. Предстояло впервые повидаться с ними после длительного расставания. Желал ли этой встречи Костя? Конечно. Для него приезд к родным в Москву стал своего рода столкновением с прошлым, с тем, что безвозвратно от него утекло.

«Мама обняла меня и заплакала. Она совсем поседела за то время, что мы не виделись.

– Боже мой, – говорила мама, – ты уже совсем взрослый! И как ты похож на отца! Боже, как похож!»{41}

В последний год обучения Кости в гимназии в Городищах умер от ревматизма Георгий Максимович Паустовский в возрасте пятидесяти пяти лет. Случилось это 5 февраля 1912 года. А 6 февраля отца будущего писателя уже хоронили на местном кладбище Городищ.

Костя успел проститься с отцом.

Потеря отца его осиротила, опустошила душу.

«Смерть отца, – будет вспоминать Паустовский, – порвала первую нить, которая связывала меня с семьёй. А потом начали рваться и все остальные нити». И это будет правда. Со временем обретения самого себя в жизнь Кости Паустовского врывалось и время больших потерь и потрясений. Но тогда, в феврале 1912-го, он ещё не знал этого.

1912 год для России был особенным. Вековой юбилей Отечественной войны.

Империю захлестнули грандиозные торжества, основные из которых пришлись на сентябрь – и были приурочены к событиям Бородина, сражению, изменившему ход войны. По этому случаю император Николай II призвал отыскать по всем российским весям свидетелей наполеоновского нашествия, и такие старики-ветераны были найдены. Как тогда сообщала пресса: «…старшему из которых, Антону Винтонюку, 128 лет»{42}.

Не осталась в стороне от торжественных празднеств и Первая киевская гимназия, юбилей основания которой был отмечен годом раньше. Помимо этого, на аттестатах зрелости, которые вручались гимназистам девяносто девятого выпуска, в веере портретов лиц, причастных к основанию гимназии и отметившихся в Отечественной войне, значились даты – «1812–1912».

Именно такой аттестат, в придачу к которому полагался нагрудный знак, после достойной сдачи экзаменов и получил 4 июня 1912 года выпускник Императорской Александровской киевской гимназии, мещанин (именно так значилось в написании социального положения) Константин Паустовский.

Осенью этого же года Костя Паустовский становится студентом естественного отделения физико-математического факультета Императорского университета Святого Владимира в Киеве.

Выбор этого учебного заведения не был для Паустовского случайным – все выпускники Первой киевской гимназии гарантированно поступали в университет. А вот сказать, почему питающий интерес к литературе Паустовский изначально выбирает для себя весьма «непрофильный» факультет, очень далёкий не только от филологии, но и всего того, что так интересовало его в эти годы, трудно. Да и говорить о том, что точные науки были столь любимыми в предметном списке Паустовского-гимназиста также не стоит – в аттестате зрелости единственная оценка «удовлетворительно» именно по физике.

Возможно, в выборе факультета повлияло мнение, к примеру, того же старшего брата Бориса, который к этому времени продолжал жить в Киеве и, по словам Паустовского «не одобрял моего увлечения философией и литературой».

Осенью будущего года Паустовский всё же перейдёт на историко-филологические отделение, тем самым разрешив для себя свои внутренние противоречия между реальным и желаемым.

Об учёбе Паустовского в университете знаем очень мало.

В повести «Золотая нить» Паустовский отметит: «…детство, полное уютного сумрака, гула сосновых лесов, печальных глаз моей матери, одиночества и беспричинных слёз в канун тихих праздников, когда на восковых паркетах играл свет лампадок и бродили по низеньким залам, мурлыкая, серые кошки. И эта одинокая хрупкость, щемящее чувство, непонятое мною самим, стало забываться на войне, как давно прочитанная книга»{43}. Что уж тут говорить о коротких университетских летах!

Киевский университет, основанный в 1833 году, состоял в числе лучших имперских учебных заведений и, как указывает Паустовский, «был средоточием передовой мысли в городе». В его стенах работали этнограф Тарас Шевченко и историк Николай Костомаров, юрист Константин Неволин и географ Павел Тутковский, врач Николай Склифосовский и философ Алексей Гиляров и многие-многие другие подвижники отечественной науки.

«Поначалу я, – будет впоследствии вспоминать Паустовский, – как и большинство новичков, дичился в университете» и «долго не мог привыкнуть, что слушать лекции вовсе не обязательно и в часы университетских занятий можно безнаказанно сидеть дома над книгами или бродить по городу»{44}.

И всё же из всех преподавателей университета Паустовский выделяет лишь одного – Гилярова, читавшего на факультете лекции по истории философии. «Седой, небритый, в мешковатом люстриновом пиджаке, обсыпанном табачным пеплом, он торопливо подымался на кафедру», и, когда начинал говорить, «мы, студенты, уже ничего не замечали вокруг». Он прочитал «перед нами речь о познании самого себя. После этой речи у меня появилась вера в безграничную силу человеческого сознания». «Гиляров говорил об обогащении жизни человеком. Но мы не знали, каким образом добиться этого. Вскоре я пришёл к выводу, что для этого нужно с наибольшей полнотой выразить себя в своей кровной связи с народом. Но как? В чём? Самым верным путём казалось мне писательство. Так родилась мысль о нём, как об единственной моей жизненной дороге»{45}.

Так, Гиляров предстаёт своеобразной точкой отсчёта в понимании и осознании Паустовским своего жизненного предназначения.

При всём этом говорить о столь сильном влиянии Гилярова на становление Паустовского как писателя, наверное, всё же не стоит.

Гиляров, как художник в философии, всего лишь смог тронуть в Паустовском струну свободы духа, тем самым ещё больше породив желание последнего в поиске «истины ума и истины сердца» посредством слова.

Природа творчества Паустовского – человеческая, порождённая его собственной жизнью. И первые его рассказы родились на фоне личной трагедии – внутреннего одиночества. Писательство для Кости Паустовского явилось подобием «ложки противоядия» от всего того, что его окружало в те годы, отчего металась его душа. Именно сочинительством он хотел победить жизнь, находя в слове ту самую осмысленность, о которой говорил в своих лекциях Гиляров. Вот почему лекции Гилярова были для Паустовского той самой родниковой водой, которую хотелось пить без устали.

Он по-прежнему жил в Киеве в Лукьяновке «во флигеле в глубине сада» в имении своей тёти Веры Григорьевны. «Моя комната была заставлена вазонами с фуксией. Я занимался только тем, что читал до изнеможения». И это было не просто признание. Это откровение! К этому времени окрепла не только любовь Кости Паустовского к книге. Он реально почувствовал «вкус» печатного слова – 11 августа 1912 года в 32-м номере киевского журнала «Огни» был напечатан рассказ «На воде», автором которого был Константин Паустовский. Рассказ был подписан псевдонимом «К. Балагин»{46}.

Журнал «Огни» был своего рода печатной платформой Киевского религиозно-философского общества, существовавшего с 1908 по 1919 год и являвшегося одним из самых крупных прогрессивных религиозно-философских объединений в России того периода.

Весьма примечательно, что казначеем общества был тот самый Селиханович, преподаватель литературы Первой киевской гимназии, чьё влияние на становление Паустовского как писателя не подлежит никакому сомнению{47}.

Естественно, что Селиханович, игравший в обществе весьма влиятельную роль, не мог не привлечь к работе в обществе ряд отмеченных им гимназистов, питающих особый интерес к литературе (пусть даже в качестве слушателей), в том числе и Паустовского. Понятно, что в годы жизни Константина Георгиевича говорить об этой «стороне» его литературной биографии было, мягко сказать, недозволительно.

Вполне вероятно, именно Селиханович, прочитав рассказ «На воде», повлиял на то, чтобы он был передан именно в журнал «Огни», к которому Александр Брониславович имел прямое отношение.

Впрочем, есть и другие версии. Биограф писателя Леонид Хинкулов предполагает, «что обращение гимназиста Паустовского в редакцию этого журнала было вызвано, во-первых, слабой осведомлённостью юноши, а во-вторых, возможно, и какой-то случайностью, например, тем фактом, что в одном доме с редакцией “Огней” на Фундуклеевской улице, 26, во дворе гостиницы “Эрмитаж”… жил один из самых близких товарищей – одноклассников Паустовского – Арсений Боремович, переехавший сюда в 1909 году с другой квартиры.

Да и самим автором визит в редакцию “Огней” изображается как случайность, а не заранее продуманная акция»{48}.

Всё же первое, приведённое выше предположение куда ближе к реальности, а значит оно более жизнеспособно, нежели доводы Хинкулова. А «случайность» в выборе Паустовским журнала «Огни», на которую ссылается автор статьи, – всего лишь литературная изобретательность Паустовского и возможность отвести читателя от чрезмерной реальности в описании своей биографии.

«На воде» – рассказ-воспоминание, рассказ-размышление, рассказ-метафора… Предполагайте, как хотите! Автор проникновенно описывает своё путешествие на теплоходе, но главное в повествовании всё же не впечатления от «маленького, грязного, торгового» города, а наслаждение природой, созданными ею образами – рекой, небом с тучами, несущими «с собой серебристые полосы тёплых дождей», далёкими лесами… И город словно мираж, проступающий вдали. Чуждый городской пейзаж, нарушающий размеренное течение жизни, предначертанное природой. И над всем этим антуражем – глубокое философское рассуждение о буднях, о том, где же тот самый праздник жизни, «где вихрь красок, яркость жизни», если «везде идёт нудная, надоевшая работа, везде пот и ругань, пьяные крики и тоскующие дали». Лиризм и вольность ассоциаций, внутренний подтекст желания увидеть иное… Задумал ли Костя Паустовский вложить в рассказ такую глубину? Или всё сложилось само собой?

Приблизительно в это же время Паустовский написал ещё один рассказ – «Четверо», опубликованный годом позже в молодёжном ежемесячном журнале «Рыцарь» за октябрь – декабрь 1913 года и определённый редактором как повесть с подзаголовком «Эскиз».

Исследователи творчества Паустовского до сих пор гадают, какой рассказ был написан им раньше – «На воде» или «Четверо», не находя в последнем той глубины социально-психологического наблюдения, как в первом.

Возможно, воодушевление от напечатанного «Огнями» «На воде» сподвигло автора передать свой более ранний литературный опыт – рассказ «Четверо» в другой журнал, редакция которого располагалась в доме 15 по улице Сретенской, в квартире издателя, литератора и любителя искусств Евгения Михайловича Кузьмина.

Что привело Костю Паустовского в редакцию «Рыцаря», сказать сложно, но рассказ был напечатан уже без всяких псевдонимов, за подписью Паустовского.

Перед читателями предстают четверо друзей – гимназист, двое знакомых ему студентов и художник. Все они, поселившись на два месяца в глуши, «в далёкой лесной караулке», заняты очень важным делом – поиском смысла жизни. И каждый видит этот смысл по-своему. В уединении от людской суеты, в единении с природой для каждого из них открывается свой путь принятия жизни, возможность услышать себя как бы со стороны.

«Четверо» действительно «эскиз». Своеобразный этюд, штрих к большой литературной картине, название которой – «Повесть о жизни». Штрих – и не более! Юношеский максимализм пробрался и сюда. Оттого и рассказ получился несколько нагромождённым и хлипким, наигранным, а потому и путаным. Паустовский, хорошо понимая слабость этого рассказа, никогда не делал на нём акцента как на первом своём литературном опыте, «выскользнувшего» к читателю по юношеской наивности автора.

И всё же для Паустовского публикация двух этих рассказов была подобна желанию взлететь, воплощению детско-юношеской мечты, когда взятие любой высоты – большой праздник.

Стоит отметить, что первые литературные опыты Паустовского были отнюдь не в прозе, а в поэзии. И в литературу его долгое время «манила» именно поэзия.

«Когда я был гимназистом, я, конечно, писал стихи, такое множество стихов, что за месяц исписывал толстую общую тетрадь. Стихи были плохие – пышные, нарядные и, как мне тогда казалось, довольно красивые. Сейчас я забыл эти стихи. Помню только отдельные строфы. Например, такие: “О, срывайте цветы на поникших стеблях! / Тихо падает дождь на полях. / И в края, где горит дымно-алый осенний закат, / Пожелтелые листья летят…/.

В стихах и неясном волнении прошла бо́льшая часть моей бедной и по существу довольно горькой молодости.

Вскоре я бросил писать стихи. Я понял, что это мишура, цветы из хорошо раскрашенных стружек, сусальная позолота»{49}.

Это признание Паустовского о юношеском увлечении поэзией, высказанное в «Золотой розе», больше походит на оправдание некой шалости младых лет, нежели на подтверждение очевидного и очень важного эпизода в биографии писателя.

Что поделаешь, увлечение поэзией в юношестве – само собой разумеющееся. Мало кто, и не только из будущих литераторов, был подвержен ей в отроческие годы, отдаваясь максимализму грёз, где воля романтики повелевает разумом и где благодаря сочинительству кажется, что весь мир у твоих ног. И всё-таки занятие стихосложением в молодости – занятие не только созерцательное, но и полезное для облагораживания мыслей, а значит и для воспитания ума. А при таких обстоятельствах все теории стихотворства отступают на второй план.

Можно по-разному относиться к ранней лирике Паустовского (впрочем, поздней-то и не было). Искать в ней строки подражания известным поэтам и критиковать за «неумелый» ямб. И то и другое в данном случае будет уместным. И всё же поэтические строки, рождённые юношеским стремлением обнять необъятный мир рифмой собственных вирш, и есть посев тех самых знатных «озимых», из которых со временем Паустовским-прозаиком будет собран богатый урожай стихов в прозе.

Во сколько лет Костя Паустовский написал своё первое стихотворение? Во флигеле ли в Лукьяновке или же в тесной каморке Дикого переулка у пани Козловской? А быть может, в тени уютного сада, что окружал гимназию, или же на литературном кружке у Селихановича?

Для Кости Паустовского увлечение поэзией было сродни разговору самим с собой, возможность прочувствовать своё собственное внутреннее состояние. Его стихотворения были о том, на что откликалась и отчего болела его юная душа, что будило впечатления и вызывало чувство благодарности к жизни. Отсюда столько меланхолии и тоски. И пусть в этих виршах не было какой-то особой одухотворённости и колорита, они излучали благородство их создателя.

Я люблю золотую Медведицу,

Млечный Путь – серебристый поток;

Я люблю сквозь туман гололедицы

Увидать золотой огонёк.

Потемнели снега истомлённые,

Над рекою – шуршанье и плеск.

И берёзы, зарёй озарённые,

Пьют весенний, ласкающий блеск.

Я люблю у часовен молящихся,

Я брожу по полям, среди сёл.

И в лесах, под снегами таящихся,

Я душистый подснежник нашёл.

Я люблю над холодными нивами

Неба Севера смутную даль.

Ветер шепчется с голыми ивами,

Навевает святую печаль.

Так Паустовский в одном из стихотворений уже тогда наводил мосток от юношеских поэтических грёз к душевной волнующей прозе, описанию которой посвятит всю свою жизнь.

И стоит ли тут говорить о том, что те стихи были так уж плохи (как о них отзывается сам автор) и что они не заслуживают внимания? Конечно, в них не стоит искать какой-то особенной индивидуальности, какой-то определённости и чёткости. В них, разумеется, нет посвящений, и написаны они всего лишь под камертон души, тем самым передавая собой внутреннее состояние их написавшего. Будь они напечатаны, вряд ли имели бы успех. Скорее всего, уделом этой игры в литературу стала бы поражающая критика, после которой их автор вряд ли взялся бы за дальнейшие поэтические опыты.

Ну а если говорить о том, к кому из классиков русской поэзии Паустовский тяготел и испытывал чувство душевной близости, так это к Бунину и Блоку.

Сначала скажем о Бунине.

Без преувеличения, его творчество в литературной судьбе Паустовского занимает особое место. Если не сказать – знаковое!

Тяга к творчеству Бунина у Паустовского будет вызвана не только духовной близостью, но и желанием отыскать в его судьбе что-то своё, родное, похожее.

Бродя по свету, выгнанный из дому,

Нуждой и скукой, часто вспоминаю

Я собственное детство…

– напишет Бунин в одном из своих стихотворений. Пройти мимо таких строк юный Паустовский не смог. Душевные струны сыграли в унисон.

А это уже Паустовский:

Я ребёнок. Я болен. В открытыя окна

Дышит ночь ароматами старых садов.

Золотятся в огнях паутинки-волокна

На букетах осенних цветов.

Мать придёт и расскажет мне тихия сказки

О царевне, забытой в далёком краю, —

И в истоме глубокой задумчивой ласки

Поцелует головку мою.

Беспричинные сладкие слёзы. А в ночи,

Засыпая в бреду неразвеянных грёз,

Я гляжу в серебристо-зелёные очи

Восходящих на севере звёзд.

И, заглядывая в зазеркалье этих строк, абсолютно чётко видишь в них бунинские мотивы, переливы трогательной, переполняющей душу лирики, в её исключительной чистоте созерцания о добром и вечном.

Пути-дороги Бунина и Паустовского никогда не пересекались. Но вполне могли. Исключительная скромность Константина Георгиевича не позволила ему этого сделать на определённом этапе жизни. И всё же бунинский взгляд касался молодого Паустовского – не единожды на творческих вечерах в Москве и один раз в Одессе, в редакции газеты «Современное слово», в которой работал Паустовский.

«Однажды к нам в редакцию пришёл Бунин. Он был обеспокоен и хотел узнать, что происходит на фронте. <…> Я боялся сказать при нём хотя бы слово. Мне было просто страшно. Я опустил голову, слушая его глухой голос, и только изредка взглядывал на него, боясь встретиться с ним глазами», – откровенно напишет Паустовский о той самой одесской встрече. – Уже в то время Бунин был для меня классиком. Я знал наизусть многие его стихи и даже отдельные отрывки из прозы»{50}.

Одесская встреча Паустовского с Иваном Алексеевичем вполне могла произойти в период с осени 1919 года до эмиграции Бунина во Францию, которая случится 25 января следующего года, когда он навсегда покинет Россию на пароходе «Спарта». А значит спустя почти два года после того, как Паустовский в феврале 1917-го отправит несколько своих стихотворений, написанных в разное время, Бунину.

В архиве Паустовского сохранился черновик того письма Бунину или, что вполне не исключено, один из его вариантов.

«Мн[огоуважаемый] Ив[ан] Ал[ексеевич].

Простите, что, быть может, слишком смело то, что я пишу Вам. Моей давнишней мечтой было послать Вам несколько стихотворений для того, чтобы Вы сказали, что Вы думаете о них. Я буду Вам несказанно благодарен, если вы найдёте время прочесть их и написать несколько слов. Я их никому не показывал, нигде не печатался. Я далёк от литературной среды, живу жизнью бродячей.

Мне бы хотелось, чтобы Вы поверили, как трудно мне было обратиться к Вам из опасения, что Вы сочтёте это выступление примером той навязчивости и бесцеремонности, от которой, я думаю, Вам приходится страдать»{51}.

Безусловно, Костя Паустовский надеялся получить бунинский ответ. И он его получил. А что было бы, если бы этого не произошло? Оставил бы он себя в поэзии? Наверное, вряд ли. Впрочем, это вовсе не убеждение, а всего лишь довод. Ведь к этому времени Паустовский уже работал над своей первой прозаической вещью, романом «Мёртвая зыбь» («Романтики»).

Бунин в своём ответе посоветовал Паустовскому оставить поэзию и заняться прозой. Но и после этого совета Бунина поэзия по-прежнему ещё долго влекла Паустовского. И это нетрудно увидеть по датам создания новых стихотворений – 1918-й, 1919-й годы{52} и так до более позднего периода жизни Паустовского, правда, многое из этого было написано по случаю и подчас в шуточном тоне.

А вот поэзия Блока давала Паустовскому несколько иную картину внутреннего созерцания – более меланхоличную и ностальгическую.

Из беседы Паустовского с Левицким:

«…В юности Бунин и Блок действовали [на меня] даже сильнее, чем Чехов. Ещё гимназистом вышел я с рассказом на широкую публику, но в глубине души считал себя поэтом, наивно думая, что раз стихи ближе мне, чем что бы то ни было другое в искусстве, в них-то и моё предназначение. Бунин мне нравился и прозой, и стихами своими. В этих стихах находил я совпадение с тем, что сам видел и чувствовал, и поражался этому. А ведь о чём эти стихи были? Ничего особенного вроде бы. То, что наизусть знаю. И с такой точностью, что диву даёшься. Блок нравился совершенно другим. Тем, что в его стихах загадочность, таинственность, “мир, закутанный в цветной туман”, – какая-то особая заманчивость. Бунин нравился мне законченностью, Блок – недосказанностью. <…> Писал я стихи, писал и решил послать их одному из любимых поэтов. А вот когда набрался нахальства показать стихи, выбрал не Блока, а Бунина. Почему на нём, а не на Блоке остановился? Бог его знает, – наверное, он мне доступнее показался. А может быть, шестым чувством догадывался, что мне на роду написано прозаиком быть, и хотел твёрдо увериться, что же мне писать – стихи или прозу»{53}.

В качестве строгого судьи своих стихотворных творений Паустовский рассматривал не только Бунина и Блока, но и поэта Георгия Шенгели и даже автора стихотворения в прозе – «Песня о Буревестнике» – Максима Горького. И всё же выбор в пользу Бунина перевесил.

В своё время Александр Твардовский, тонко чувствовавший палитру художественного мастерства того или иного автора, давая оценку влияния творчества Бунина на литераторов середины XX века, весьма критично и содержательно отметит:

«Однако в русской литературе им (Буниным. – О. Т.) проложен куда более чёткий и глубокий след, чем Андр[еевым] или Куприным, и отпечаток его на культуре письма русской прозы XX века несомненен (Шолохов, Пауст[овский], молодые, Солженицын!). Вообще в русской литературе после Бунина стало невозможно серьёзно заявить о себе, пройдя мимо его достижений (реализм “деталей” – уровень знания жизни в подробностях, язык)»{54}.

Но если говорить о начале творческой биографии Паустовского, стоит отметить, что в одной из своей относительно поздней автобиографии, датированной 1948 годом, Константин Георгиевич указал год начала своей литературной деятельности как 1924-й, тем самым как бы открестившись от всего того, что было им создано ранее, словно и не было первых публикаций в киевских журналах, написанных стихотворений, работы в одесских газетах на рубеже начала 1920-х годов, «кавказского» периода{55}.

Что это?

Самоотречение от прошлого?

Желание начать свою биографию с чистого листа?

Кто ответит?

Часть вторая. «Счастлив тот, кто не видел войны…». 1914—1916

В короткий срок до границ Российской империи донеслись оглушительные громовые раскаты Первой мировой войны. Зародившись на Балканах, где убили эрцгерцога Франца Фердинанда, наследника австро-венгерского престола, она адской грозой-гидрой расползлась в самом сердце Европы, мгновенно раскатившись по её окраинам заревом, ударила по западным рубежам России.

19 июля 1914 года (1 августа по новому стилю) кайзеровская Германия объявила войну России.

Уже следующим днём император Николай II, выступая в Зимнем дворце с высочайшим манифестом по случаю начала военного конфликта, скажет, что со «спокойствием и достоинством встретила наша Великая Матушка Русь известие об объявлении нам войны». И с нескрываемым оптимизмом добавит, «что с таким же чувством спокойствия мы доведём войну, какая бы она ни была, до конца. Я здесь торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятельский воин не уйдёт с земли нашей».

Для России начавшаяся война не была громом среди ясного неба. Всеобщая мобилизация в стране началась ещё до вступления России в войну, а значит её ждали.

Война, порождённая экономическим и геополитическим мировым конфликтом, просто не могла обойти Россию, стоявшую на пути тех, кто не желал её державности. И даже после того как Россия пала как империя, те государства, кто хотел её гибели, накинув на себя обличье «благодетелей», назвавшись союзниками развернувшегося Белого движения, раскинули над её территорией знамя интервенции, разоряя и грабя, порождая ужас и хаос на русских землях от самого Северного моря до Тихого океана.

Написать отдельное произведение о событиях Первой мировой войны Паустовский не смог. Задуманная в 1916 году повесть о войне «Золотая нить» так и осталась в черновиках, хотя отдельные главы из неё всё же «растеклись» по «Романтикам» и «Беспокойной юности».

В автобиографии 1934 года Паустовский напишет:

«В течение 12 лет, примерно с 1914 г. по 1926 г., я писал, но сознательно не печатался, считая, что ещё рано. Всё написанное за эти 12 лет я отложил в сторону, забыл и начал писать сначала. Длительная лабораторная работа научила овладевать материалом и выработала в известной мере чувство языка».

Это не так.

8 сентября 1915 года в газете «Вятская речь» был опубликован рассказ Паустовского «Письма с войны» с подзаголовком «От нашего корреспондента»{56}.

Известно, что автор не служил на фронтах Первой мировой войны в качестве корреспондента. Но ценность этого рассказа, без всякого преувеличения, уникальна. Он исповедален и лишён всякого рода романтизма. Паустовский, испытывавший в то время огромное желание писать, не мог пропустить мимо чистого листа те потрясшие его события, очевидцем которых он стал на фронте и искренне об этом повествовал. Как справедливо отметил писатель Михаил Слонимский, сам ушедший на фронт семнадцатилетним добровольцем: «Фронт истреблял иллюзии, показывал обнажённую правду»{57}.

Рассказ «Письма с войны», вероятнее всего, был написан Паустовским в июле – августе 1915 года уже во время его службы в полевом отряде Врачебно-питательного пункта № 4, находящегося в составе отступающей с оборонительными боями в Западной Белоруссии 4-й полевой армии. Но вот как попал рассказ в редакцию газеты «Вятская речь»? Хотя определённая версия на этот счёт есть.

Отметим, что история с разночтением названия рассказа «Письма с войны», упомянутого в повести «Беспокойная юность» как «Синие шинели», и фактическим различием их текстов не прошла мимо читателей и вызвала поток писем автору с предложением различных «версий» обнаруженных несоответствий.

2 октября 1962 года читатель из города Кирова Михаил Михайлович Решетников, проведя серьёзное «расследование» относительно «Синих шинелей», напишет Паустовскому:

«Во второй книге Вашей “Повести о жизни”, в главе “По разбитым дорогам”, Вы пишете, что “в одной радикальной вятской газете напечатали свой первый очерк под названием ‘Синие шинели’ ”.

Единственной радикальной газетой в старой Вятке в 1915 году (к которому, очевидно, относится упоминаемый Вами очерк) была “Вятская речь”. Я внимательно просмотрел страницы этой газеты за 1915 год и нашёл в № 205 от 25 сентября очерк под заголовком “Письма с войны. От нашего корреспондента” и под ним подпись: “К. Паустовский” (датированный 8/IX – 1915 г.). Однако содержанием этого очерка является рассказ о беженцах, а не о пленении австрийцев в Перемышле, как Вы говорите в книге.

“В нём (т. е. в очерке ‘Синие шинели’…) повествуете Вы о том, как был взят в плен весь многотысячный гарнизон австрийской крепости Перемышль” (Гос. изд-во худ. лит-ра. М. 1962., стр. 381).

В № 10 от 14 января 1915 г. напечатан в этой же газете очерк под названием “По местам недавних боёв. От нашего корреспондента”. Очевидно, это один (или единственный?) очерк Вашего спутника и сослуживца по санитарному поезду, о котором Вы не раз упоминаете во второй книге “Повесть о жизни”, – А. Романина. (Под очерком подпись “А. Романин”.)

Занимаясь в течение нескольких лет разысканиями материалов о связях, я хотел бы просить Вас любезно не отказать мне сообщить письмом следующее:

1) не является ли упоминание об очерке “Синие шинели” естественной, за давностью лет, ошибкой памяти;

2) не следует ли продолжить поиски “Синих шинелей” в других вятских газетах за этот же 1915 год или за другие годы (а заодно и очерков А. Романина)»{58}.

В свою очередь, писатель Альберт Анатольевич Лиханов в пору своих литературных начинаний, будучи редактором кировской молодёжной газеты «Комсомольское племя», в письме Паустовскому от 4 октября 1962 года сообщал:

«…в “Повести о жизни” я вычитал у Вас о том, что первый свой очерк Вы написали по предложению Романина для вятской газеты, назывался очерк “Синие шинели”.

Я попробовал разыскать этот очерк.

Высылаю Вам машинописную копию этого очерка. Не знаю, тот ли это очерк, ведь Вы пишете в книге, что очерк “Синие шинели” – о взятии в плен гарнизона австрийской крепости Перемышль. Этот же очерк совсем о другом, да и называется он по-другому – “Письма с войны”. Однако Вы пишете о том, что очерк был написан один, да и я другого по подшивке не нашёл. <…>

Уточните, пожалуйста, может быть, Вы посылали в вятскую газету два очерка с фронта? И тогда стоит поискать второй очерк в архивах этой редакции? А может быть, Вы просто запамятовали содержание и название этого очерка?»{59}

Эти два письма не только раскрывают истинное название очерка Паустовского, опубликованного в «Вятской речи», но то, каким образом он в этой газете появился. Романин – один из ведущих персонажей повести «Беспокойная юность», как мы видим, он реальное лицо. Паустовский не изменил его фамилии, да и вряд ли переиначил черты личности. Он был сослуживцем Кости Паустовского по санитарному поезду и отряду, и его образ запечатлён не только в повести «Беспокойная юность», но и в письмах, написанных Паустовским с фронта. Романин – словно «открытая» тайна, яркая составляющая всего антуража, окружающего Паустовского на фронте, через образ которого рисуется картинка фронтовых будней.

Паустовский в повести «Беспокойная юность» указывает, что Романин – студент Московского коммерческого института, и, возможно, на санитарный поезд он попал точно так же, как и Паустовский. Балагур и весельчак, обладавший богатым песенным репертуаром, он, скорее всего, был не только душой компании, но и её центральным звеном. Творчески одарённый, как указывает сам Паустовский, «он рассказывал мне по секрету, что пишет очерки о войне для радикальной вятской газеты». В каком творческом союзе А. Романин состоял с редакцией газеты «Вятская речь», неизвестно, но то, что он публиковался в ней, наглядно подтверждают письма Решетникова и Лиханова. Вероятнее всего, «Письма с войны» были отправлены Паустовским в газету «Вятская речь» «за компанию» с очерком Романина «По местам недавних боёв». Возможно, что «Письма с войны», в которых говорится об отступлении русской армии от польского Люблина на Несвиж, что в Белоруссии, летом 1915 года в своём рабочем варианте назывались «Синие шинели». Это название Паустовский и решил воскресить в повести «Беспокойная юность», подарив ему, таким образом, литературную жизнь, но указав на описание в нём совсем иных событий, нежели были опубликованы в вятской газете.

«Я пробыл на войне три месяца, – напишет Паустовский в письме своему двоюродному брату Сергею Высочанскому в ноябре – декабре 1915 года, – перенёс все тяготы – обстрел и холеру, и голод, и отступление. И уехал оттуда, с фронта, с очень грустным сознанием, что счастлив тот, кто не видел войны, и поэтому даже не можешь представить себе весь её ужас и безобразие. Война – это голод, когда по два-три дня люди грызут чёрствые хлебные корки, это – бесконечные утомительные переходы по непролазной грязи, под дождём, переходы, которые всегда происходят ночью, все колодцы, деревни, избы заражены. Везде холера, сыпной тиф, дизентерия, чёрная оспа. Все озлоблены. На войне ты не услышишь ни разу простой человеческой речи. Всюду – злая брань, и очень часто вместо слов употребляют нагайки. Война – это десятки тысяч беженцев, умирающих от голода и холеры, бесконечные военные обозы. Все дороги, как кладбища. Везде убийства, разбой, поджоги. И как наивно, по-детски думают некоторые, что в войне есть особая геройская, величавая красота. Я видел бой, был часто под обстрелом. Я думал раньше, что во всём этом должно быть что-то увлекательное. На самом деле – всё это со стороны глупо, не нужно и жестоко»{60}.

Паустовский был освобождён от воинской повинности вследствие врождённой близорукости. Впрочем, даже и без этого он вряд ли бы попал на фронт. Согласно военному уложению – «Уставу о воинской повинности» от 13 января 1874 года, всеобщая воинская повинность для мужского населения, достигшего двадцати одного года, не касалась единственных сыновей у родителей, единственных кормильцев в семье при малолетних детях, духовенства, преподавателей и врачей. К моменту ухода Паустовского в «санитары» оба его старших брата уже были на фронте.

В начале августа 1914 года по инициативе Московской городской думы был создан Всероссийский земский союз городов – общественная организация, целью деятельности которой определялось тыловое обеспечение армии, в том числе и создание специальных санитарных поездов, которые должны были доставлять раненых с театра военных действий в тыловые госпиталя. Каждый санитарный поезд имел свой номер и определённый маршрут передвижения. Именно в одном из таких тыловых санитарных поездов Союза земгородов под № 255 и служил санитаром Костя Паустовский.

Поступая добровольцем на санитарный тыловой поезд, 22-летний Костя Паустовский уже не жил в Киеве. Он перебрался в Москву к матери и сестре и жил в небольшой комнатке в самом центре Москвы в доме по улице Большая Пресня.

Осенью 1914 года он перевёлся на заочное отделение юридического факультета Московского университета, обучение в котором совмещал с работой вожатым, а затем кондуктором в Миусском трамвайном парке. Из кондукторов Паустовского вскоре уволили и, как он сам впоследствии признавался, если, конечно, к этому можно отнестись как к достоверному факту, что он «бесплатно возил раненых солдат».

К этому времени живший в Киеве старший брат Борис поступает добровольцем на службу на правах вольноопределяющегося первого разряда в 12-й пехотный запасной батальон и, окончив Киевскую школу прапорщиков, вскоре отправляется во 2-й Финляндский стрелковый полк{61}.

В Москве на военную службу собирается и средний брат – Вадим.

Последовав примеру старших братьев, Костя Паустовский потянулся туда, куда подсказывало ему сердце, – на фронт. «В те годы, – напишет Паустовский в «Беспокойной юности», – я впервые ощутил себя русским до последней прожилки. Я как бы растворился в народном разливе, среди солдат, рабочих, крестьян, мастеровых. От этого было очень уверенно на душе. <…> Сидеть в Москве было невмоготу. Всеми мыслями я был на западе, в сырых полях Польши, где решалась судьба России. Я искал возможности быть ближе к войне и вырваться наконец из уныния давно уже развалившейся семьи».

Когда же точно Константин Паустовский поступил на службу в санитарный поезд?

Известно, что Паустовский первый раз приехал в Санкт-Петербург, к тому времени уже переименованный в Петроград, в ноябре 1914 года. Причина приезда конкретно неизвестна, но вероятнее всего, санитарный поезд, сформированный в Москве, на котором служил Паустовский, доставил в город на Неве партию раненых с фронта. Здесь нетрудно провести параллель в событиях, если, конечно, отталкиваться от воспоминаний самого Константина Георгиевича: «…в октябре 1914… поступил санитаром на тыловой военно-санитарный поезд Союза городов». Возможно, это был тот самый рейс, о котором Паустовский откровенно напишет: «Я боялся первого рейса. Я не знал, справлюсь ли с тем, чтобы обслужить сорок человек лежачих раненых. Сестёр на поезде было мало. Поэтому мы, простые санитары, должны были не только обмыть, напоить и накормить всех раненых, но и проследить за их температурой, за состоянием перевязок и вовремя дать всем лекарства».

Возвращаясь к письму Паустовского, написанного Сергею Высочанскому в конце 1915 года, отметим, что он весьма искренне сообщает адресату о сроке своего фактического пребывания на фронте, при этом не берёт во внимание свою службу на тыловом санитарном поезде. Акцент делается лишь на трёх месяцах службы в полевом санитарном отряде, которые пришлись на август – октябрь 1915 года.

Относительно пребывания в санитарном отряде Паустовский напишет в повести «Беспокойная юность» так: «Осенью 1915 года я перешёл с поезда в полевой санитарный отряд и прошёл с ним длинный путь отступления от Люблина в Польше до городка Несвижа в Белоруссии». Всё точно и верно!

Что же представляли собой санитары тыловых поездов Союза городов?

«Почти все санитары тылового поезда были добровольцы-студенты», – подчеркнёт Паустовский в повести.

Действительно, в большинстве своём студенты (частенько на санитарные поезда поступали те, кто желал избежать мобилизации), воодушевлённые патриотическим подъёмом, охватившим страну особенно в первый год войны, и по каким-то причинам не попавшие в действующую армию, шли в ряды земгоровцев, в том числе устраиваясь санитарами на тыловые поезда Красного Креста, служба в которых приравнивалась к действующей армейской.

Пропуском в санитары земгора служил экзамен, который должен был сдать каждый без исключения претендент на статус сестры или брата милосердия.

Не обошёл такой экзамен и Костю Паустовского. В фронтовом блокноте осенью 1914 года он отрывисто отметит: «Сегодня, 14 – я буду готовиться к экзам.[енам] на брата милосердия…» И следом сразу же запись весной 1915 года о войне: «Идём на Варшаву. Ранняя весна. Густое, синее небо и зелёные ели в снегу. Капель. Буду писать о войне, о своих скитаниях»{62}. (В публикации дневниковых записей написание данного текста указывается как 1914 год. Понятно, что такого не могло быть, так как фронтовой весны 1914-го вообще не было. А весной 1916 года Паустовский был уже на гражданке.)

Санитарам земгора выдавалась соответствующая форма офицерского образца, на которой красовались золотые погоны, с цифровым «вензелем» номера поезда, нарукавная белая нашивка, на которой выделялся красный крест. Также полагалась армейская шашка, как для офицеров нижних чинов, смотревшаяся весьма эффектно и придающая форме определённую парадность. В таком обмундировании земгоровцы были практически неотличимы от офицеров действующей армии.

За столь бравый внешний вид в армии земгоровцев, служивших на санитарных тыловых поездах, да и всех тех, кто был причастен к тыловому обеспечению армии, иронично называли земгусарами, тем самым как бы обращаясь к их исключительно тыловой деятельности. Впрочем, эта ирония напрасна. Тыловые санитарные поезда частенько попадали под нешуточные обстрелы и налёты вражеской авиации, а полевые санитарные отряды, действовавшие при них, вообще находились в местах боёв.

18 апреля 1915 года Паустовский напишет будущей жене Екатерине Загорской:

«Сегодня утром нас разбудили частые выстрелы около вагонов, оказалось, на поезд шёл немецкий аэроплан. Стрельбу открыли лихорадочную. Аэроплан сбросил девять бомб, некоторые разорвались довольно близко. Около получаса продолжался обстрел, быстрая ружейная трескотня, иногда были слышны глухие взрывы – разрывались бомбы»{63}.

Война и для санитарных тыловых поездов не была столь дальним фоном! Она была рядом, и не важно, шла ли «параллельно» или дышала в спину. Её присутствие было в ужасных страданиях раненых солдат и офицеров, которых эти поезда везли в госпиталя, в растерянности и панике тех, кто бежал от войны.

«В октябре на фронте наступило затишье. Наш отряд остановился в Замирье, – вблизи железной дороги из Барановичей в Минск. В Замирье отряд простоял всю зиму», укажет Паустовский вроде бы с географической точностью место своей службы в полевом санитарном отряде. Хотя уже понятно, что зиму 1915/16 года Паустовский на фронте не встречал.

В свою очередь, белорусский писатель Алесь Карлюкевич в очерке «Белорусская зима Константина Паустовского», опубликованном в газете «Союз. Беларусь – Россия» № 183 от 16 сентября 2004 года вносит определённую ясность в место службы Паустовского осенью 1915 года:

«Не ищите – Замирья, “унылого села”, на карте Беларуси не найти… Замирье – это Городея. Городской посёлок и одноимённая железнодорожная станция совсем недалеко от Несвижа. В 1914 году в Городее находился большой военный госпиталь, лечивший солдат Западного фронта. В нём и служил санитаром Паустовский».

В этом контексте, возвращаясь к «Золотой нити», попытаемся представить фронтовой путь и будни санитара полевого санитарного отряда Константина Паустовского лета – осени 1915 года:

«Во время отступления мы шли через Седлец (город между Варшавой и Брестом, ныне территория Польши. – О. Т.), сотрясая коваными колёсами чисто вымытые окна польских домов, <…> …была уже осень второго года войны…»

«Армия дичала, матершила, болела. На зимних стоянках было глухо и скучно. По землянкам хрипели разбитые граммофоны и шла азартная картёжная игра. Изредка мы открывали редкий огонь по немецким окопам, по ночам подолгу горели над лесом бенгальские огни ракеты. Сыпняк уже валил с ног позеленевших солдат, и в тыловых сёлах густо запахло карболкой и испражнениями.

Я ничего не читал, кроме старых газет, ездил к знакомым в земские отряды, томился и изредка писал».

Что ж, картина службы весьма небоевая. Зато искренняя. Отметим, что именно этим в «Золотой нити» заканчивается описание Паустовским своих фронтовых будней. И уж не о каком ранении в ногу, полученном при обстреле и лечении в госпитале Несвижа, в повести нет ни слова. А ведь если бы это имело место, то Паустовский вряд ли пропустил бы в повести столь важный биографический факт.

Так выстраивается чёткая география мест нахождения Паустовского в период марта – ноября 1915 года: Люблин, Варшава, Галиция, Москва, Брянск, Киев, деревня Гинцевичи, Смоленск, Молодечно, Несвиж, Столбцы, Городня, Снов, Стволовиж, Шевели-Ляховичи… И это, конечно же, далеко не полный перечень мест, связанных со службой Паустовского в Первую мировую войну. Фактически в послужном списке санитара Константина Паустовского вся Белоруссия от края до края, от Немана до Днепра, бо́льшая часть Польши и тыловые города Центральной России, куда заходил санитарный тыловой поезд № 255.

Пока местом службы Кости Паустовского был санитарный тыловой поезд, война, ворвавшаяся в его жизнь, шла как бы параллельно, иногда словно меняя траекторию хода, «заглядывая» в лицо, давая о себе знать налётами вражеской авиации.

Константин Паустовский (справа) под Барановичами в Первую мировую войну. Ноябрь 1915 г.

«Спустя несколько минут после обстрела, – упомянет Паустовской всё в том же письме Загорской от 18 апреля 1915 года, – мы узнали, что в деревне за городом ранено бомбами пять человек… Когда пришли – на месте, в избе оказался только один врач-поляк, у которого ничего с собой не было. Весь пол был в лужах крови, кровати, стены – всё в крови. Я с Лидой вначале перевязывал девушку-гимназистку, лет 17-ти. Раны смертельные. Разорван живот, грудь, обе ноги перебиты, открытые переломы, много глубоких рваных ран. Семь раз вспрыскивали кофеин. Она умерла несколько минут спустя после перевязки. Красивая, славная девушка. Потом перевязывали мальчика. Он лежал на постели, весь истёк кровью. Подушки, простыни, матрац – всё было липкое и ярко-ярко-красное. Я разрезал ему сапоги. Кровь лилась мне на руки, на куртку. Обе ноги перебиты, из ран текла каша из мелких раздробленных костей. Всё просил пить, метался. Тоже умер скоро и тихо. Третий – студент – тоже смертельный…»

Много чего довелось повидать Паустовскому во время войны. И когда служил на тыловом санитарном поезде, и когда находился в санитарном полевом отряде врачебно-питательного пункта № 4 отступающей из Галиции 4-й русской армии.

«Нет, – обратится Паустовский к Загорской в письме от 29 августа 1915 года, – счастлив, по-моему, тот, кто не видел, кто не знает, что такое война вблизи. А раз увидишь – уже жутко думать о ней»{64}.

И всё же война сделала Паустовского счастливым. Именно на фронте к Паустовскому пришла настоящая любовь. И дело тут вовсе не в Насте Кузьминой, «сероглазой гимназистки с густыми ресницами», имя которой мы встречаем на страницах «Золотой нити», и уж тем более не в Лёле из «Беспокойной юности», «своенравной девушке», умершей от тифа и появившейся в произведении всего лишь благодаря писательской силе воображения. Но именно в чертах Лёли и угадывается облик той, что завладела сердцем Кости Паустовского.

Екатерина Степановна Загорская. Первая супруга Паустовского, знакомство с которой произошло на фронте. Она служила на тыловом санитарном поезде № 226 и оказалась в числе сотрудников Красного Креста несколько раньше своего будущего мужа, за свою службу даже была представлена к Георгиевской медали.

Её чувственным, нежным образом пронизаны «Романтики», но её совсем нет в «Повести о жизни», во второй книге «Беспокойная юность», что выглядит на первый взгляд довольно странно. Ей, Хатидже, – так в переводе на татарский звучит имя Екатерина, будет суждено стать матерью первого сына Паустовского, Вадима, и пройти рядом с супругом тернии лет становления его как писателя. Она сама, обладавшая даром сочинительства, оберегала его талант в непростые годы, когда критика, в полном смысле этого слова, душила и разрывала на части его первые произведения, называя их «неудачей писателя, о которой можно только пожалеть»{65}.

Родилась Екатерина Загорская в 1889 году. По отцовской линии она происходила из семьи священника – Степан Александрович Загорский, настоятель храма Введения во храм Пресвятой Богородицы, что на реке Вобле в Подлесной Слободе на Рязанщине, скончался ещё до рождения второй дочери, Екатерины. По матери – Марии Яковлевны Городцовой, работавшей учительницей в женской гимназии, – из семьи учёного-археолога Василия Алексеевича Городцова, искателя древностей Старой Рязани.

Родители умерли рано, и всю заботу о Екатерине взяла на себя её сестра – Елена, которая была старше её на семь лет. Елена проживала в Ефремове Тульской губернии, где преподавала в местной гимназии[5].

Екатерина окончила Рязанское епархиальное училище и Высшие женские курсы в Москве. Училась даже в Париже.

В июне 1919 года Елена, в семье её звали Лёлей, умрёт от тифа.

Паустовский тогда запишет в своём дневнике:

«Смерть Лёли. Телеграмма – умерла от тифа. От голодного тифа. Пишет Лена Маркина. Нелепо. Ушёл человек. Последний родной моему Кролёнку (Екатерине Загорской. – О. Т.). Москва отрезана – поехать нельзя. Похоронят рядом с нашей девочкой. Крол тихо горько плакала всю ночь, весь день. Сиротка. Любить и беречь её страшно. Вся жизнь её семьи. Тяжесть – тоска – смерть».

В этой короткой записи есть ещё один немаловажный момент в семейной биографии Паустовского.

В середине 1915 года Екатерина Загорская покинет службу сестёр милосердия, а в конце 1916-го у неё родится мёртвый ребёнок, дочь, отцом которой будет Константин Паустовский. В ожидании родов Екатерина вернётся из Севастополя, где жила последние месяцы, преподавая французский язык в Мореходном и Коммерческих училищах, к сестре в Ефремов. О смерти ребёнка потрясённый несчастьем Паустовский узнает из писем. Дочь, которую он так и не увидел, похоронят на старом ефремовском кладбище. Спустя три года рядом с ней упокоят и Лёлю.

19 января 1917 года Паустовский во время приезда в Ефремов к Загорским отзовётся на смерть дочери стихотворением:

Мою дочку, маленькую девочку, увезли на кладбище.

Я её не видел, я не знаю глаз её…{66}

Причём это стихотворение, лишённое каких-либо общепринятых форм, больше похожее на плач, вырвавшийся как бы сиюминутно из глубины души автора, из обожжённого пламенем тревожного сердца, и записано так, словно это письмо, обращённое к самому себе, к своему внутреннему состоянию, и образ девочки тут больше похож на ангела, далёкого и такого близкого.

В конце 1915 года Паустовский оставит службу брата милосердия и вернётся к матери и сестре в Москву, восстановится на юридическом факультете Московского университета и попробует продолжить учёбу.

Но война, которую он видел воочию, будет неотступно следовать за ним. И несмотря на свою близорукость и на то, что оба брата были на фронте, он всё равно будет ждать своего призыва.

«Да, между прочим, я глубоко верю в то, что это последние месяцы моей жизни, – напишет Паустовский Екатерине Загорской 27 апреля 1916 года из Таганрога, – меня скоро возьмут в строй и убьют. И не будет больше Кота. Не правда ли, жаль?»

И несколькими днями раньше, 10 апреля из Юзовки[6]:

«А сегодня телеграмма из Москвы, которой я сразу не понял. “Если нет препятствий от воинского начальника – можешь приехать выяснить положение. Ходатайство об оставлении студентов-браковщ. <…> …возбуждено. Высочанский”. Очевидно, дома напутали. Призваны студенты 9 (IV) 1894 и 93 годов, а я 92 года. Моя очередь следующая. Служба на заводе, как разъяснил на днях Главн. штаб, не освобождает. Я подожду, пока все выяснится, и, если окажется, что меня призовут, уйду. Последние дни перед тем, как меня окончательно свяжут, я хочу быть свободным, я хочу быть около тебя. 92 год призовут, очевидно, в конце мая, может быть, в июне, в крайнем случае – в августе».

В письме Екатерине Загорской 1 мая 1916 года:

«С воинской повинностью скверно. Жду на днях письма от дяди Коли – тогда напишу подробнее.

Школа мор. прапорщиков – может быть, из той тупости и нудности, которую назыв. воен. служб. и которую можно только холодно и глубоко презирать, это лучшее; не знаю. Знаю только, что всё это противно»{67}.

Война для Кости Паустовского становится ненавистным обременением, уродующим его внутреннее состояние, и он всячески, даже мысленно, старается освободиться от дум о ней, от любой связи, которая бы так или иначе затягивала в её пучину. Паустовский мечется в думах, стараясь уйти от реальности. Война не его поле битвы. Его ненависть к войне, может несколько феерично и наивно, будет выражена всё в той же короткой автобиографии 1937 года:

«Вся сила ненависти к войне, ко всему старому строю измеряется этим воспоминанием. Тогда я выхватил револьвер, невыносимый гнев душил меня, но передо мной была толпа несчастных, одичавших от голода людей. Они дрались из-за куска варёной говядины. Я выхватил револьвер и разрядил его в небо. Сейчас это кажется мне самому смешным, но этим выстрелом я сразу покончил со всем своим прошлым, с наивной верой в необходимость всепрощения».

Проза писателя Паустовского красива во всём. Красива она и в описании драматических событий.

Впрочем, и о причине своего ухода с санитарной службы Паустовский не станет распространяться ни в письмах, ни в дневниковых записях, не упомянет об этом, даже косвенно, и в той самой «Золотой нити», где, казалось бы, этому было бы самое место.

В письме Елене Степановне Загорской от 2 февраля 1916 года из Москвы он обмолвился:

«После возвращения из Ефремова (в конце января 1916 года Паустовский приезжал к Елене Загорской, у которой к тому времени жила её младшая сестра Екатерина. – О. Т.) меня экстренно вызвали в действующую армию, в отряд. Я поехал туда с единственной целью отказаться и взять свои бумаги. Бросил отряд, и сразу стало легко на душе».

Почему Паустовский бросил отряд – остаётся загадкой.

Писатель Алесь Карлюкевич указывает, что причиной увольнения стало письмо Паустовского из Городеи штатскому приятелю, в котором он рассказал о приезде императора Николая II на фронт. После того как военная цензура отследила это письмо, было принято решение его автора больше на фронт не пускать{68}.

Версия Карлюкевича, вероятнее всего, строится на признании самого Паустовского высказанном всё в той же статье «Несколько слов о себе», если, конечно, ей можно доверять: «С фронта меня выслали за оскорбительный отзыв о Николае Романове».

Возможно, всё так оно и было. Но всё же, зная некоторую вольность, отвлекающую от действительности в описании Паустовским своей биографии в «Повести о жизни», примем этот факт, изложенный писателем за некий алогизм, придающий остроту определённой части повествования. Более вероятнее то, что он попросту «потянулся» за Загорской, которая к этому времени, оставив санитарный поезд, перебралась в Севастополь.

И вот тут развеем ещё один миф, «удачно» обретённый в биографии Паустовского благодаря «Повести о жизни».

Речь идёт о гибели старших братьев Паустовского на фронте. Паустовский в «Беспокойной юности» напишет: «В отряде из попавшегося мне засаленного обрывка газеты я узнал, что в один и тот же день были убиты на разных фронтах два мои брата». Красиво и очень эффектно к восприятию. Но в реальности всё было несколько иначе.

Самый старший из братьев Паустовских – Борис, поручик сапёрного батальона II Финляндского стрелкового полка, погибнет в бою у деревни Посвирж в Галиции 15 июня 1916 года, так и не узнав, что его младший брат – Вадим, прапорщик 78-го Навагинского пехотного полка имени генерала Петра Котляревского в ходе атаки у деревни Аргуль близ озера Пикстерн на Рижском направлении театра военных действий, будет смертельно ранен и умрёт вечером того же дня – 30 августа 1915 года{69}.

Зачем Паустовскому потребовалась столь значительная художественная мистификация в описании гибели братьев на фронте? Возможно, в таком формате повествования убирались многие вопросы, на которые пришлось бы искать ответы в создаваемом тексте. Паустовский же этого, возможно, не желал.

В середине января 1916 года он всё же вырвется к Загорской в Севастополь. А 31 января, вернувшись в Москву, он сообщит ей, что санитарный отряд он бросил.

В феврале 1916 года Паустовский оставит учёбу в Московском университете.

В его судьбу всё же вновь вмешается «воинская повинность», и чтобы хоть как-то вырваться из её «плена», он, с подачи любимого дяди Коли, который к тому времени служил в Артиллерийском управлении в Москве и проживал с семьёй в Первопрестольной на 1-й Мещанской улице, поступает на службу в это строгое военное управление.

Первой служебной командировкой для Кости Паустовского станет поездка на чугунолитейный завод в Екатеринослав[7], город на Днепре.

В какой именно должности Костя Паустовский отправился на Екатеринославский чугунолитейный завод, мы не знаем, по всей видимости, это, вероятнее всего, инспектирование – «…у меня есть очень внушительная бумага от Артиллерийского управления, – сообщит он всё в этом же письме своей супруге Екатерине, – за подписями генералов и ошеломляющими печатями».

Уже меньше чем через месяц новый перевод – в Таганрог, а следом в Юзовку. Душевные метания и нежелание принимать обстановку действительности, нагромождение мрачных жизненных обстоятельств, в которые погружены будни, томят Паустовского. И лишь короткий приезд к жене в Севастополь, посещение Бахчисарая, пещерного города караимов Чуфут-Кале, несколько смягчит его пребывание в Юзовке.

Летом 1916 года Константин Паустовский и Екатерина Загорская обвенчаются в храме, в котором когда-то служил её отец. Это будет её желание. А он первый раз приедет на Рязанщину, на Мещёру.

«Станция Луховицы… Поля, перелески, речушки, синия дали, васильки – ея родина…. Подлесная Слобода. Церковь. Могила мамы. Запущена, вся в травах. Их сад…

Утро. Обедня для “беженцев”. Панихида на могиле. Ветер. Серый день. Просто и радостно. Готовились к венчанию. Хатидже вся беленькая. Я весь чёрный. В церковь. Торжественно. Детишки. Бабы. Спокойствие, ясность. Связаны наши жизни… Хорошо и ясно на душе»{70}.

1916 год будет непростым в жизни Константина Паустовского и Екатерины Загорской. Частые расставания, согреваемые многочисленными письмами друг другу, будут сменяться долгожданными встречами. Екатерина наездами будет бывать в Таганроге и Юзовке, а город Ефремов[8] станет для Паустовского таким же близким, как и для его супруги. Потеря дочери ещё больше сплотит их, и новый, 1917 год для них принесёт новые испытания.

В конце 1916 года Паустовский оставит работу и в Артиллерийском управлении, так как окончательно будет «списан» с воинской повинности.

Часть третья. «Тебе всегда будет тяжело жить…». 1917—1919

Революционный 1917 год и последовавшее за ним время Гражданской войны – одна из самых закрытых страниц в жизнеописании Паустовского.

Он сам не особо концентрировал внимание сторонних лиц на свою биографию периода 1918–1923 годов, хорошо понимая, что могут возникнуть ненужные вопросы. Как правило, в анкетных данных Паустовский как бы невзначай опускал эти годы, но случалось, что он указывал весьма удивительные факты, перепроверить которые просто невозможно. Так, в биографии 1937 года он напишет о тех годах:

«Пришла революция, газетная работа и новые скитания, вызванные гражданской войной. Киев, Полесье, бои с бандами, Одесса – её пустой порт, её опустевшие улицы, где буйно разрослась акация, работа в газете “Моряк”».

В анкете, датированной 1948 годом и направленной в Комитет по Сталинским премиям в области искусства и литературы при Совете министров СССР (Дело № 27){71}, Паустовский в своих «откровениях» пойдёт ещё дальше:

«В гражданской войне был в рядах Красной армии, участвовал в боях с бандами атаманов Зелёного, Струка и “Ангела смерти”».

Но ведь известно, что Паустовский в Гражданской войне не участвовал!

Так ли всё было?

1917 год Паустовский встретил в Москве.

После отъезда матери и сестры Галины в Киев в феврале этого года Паустовский оставил квартиру на Большой Пресне и поселился в двухэтажном доме 2/28 у Никитских ворот, который своим фасадом выходил сразу на три улицы – Тверской бульвар, Большую Никитскую и Леонтьевский переулок, а с четвёртой стороны «он был вплотную прижат к глухой стене – брандмауэру шестиэтажного дома»{72}. Этим самым шестиэтажным домом, судя по описанию, по всей видимости, был доходный дом Коробковой, который сохранило время. А вот на месте двухэтажного дома, в котором поселился Паустовский, спустя годы будет отстроено здание ТАСС.

Читатель из Москвы Ф. И. Радухин, чья семья с 1927 года проживала в Мерзляковском переулке, обеспокоенный сносом дома 2/28 у Никитских ворот, ратуя за сохранность исторической памяти и выясняя некоторые обстоятельства биографии Константина Георгиевича, писал ему 21 февраля 1966 года:

«В каком месте во дворе к стене Вы были поставлены в критический момент (согласно тексту повести «Начало неведомого века», Паустовский во время боя юнкеров с красногвардейцами у Никитских ворот, оказавшись во дворе дома, где жил, едва не был расстрелян красногвардейцами, которые приняли его за того, кто «стрелял им в спину» из пулемёта из окна дома. – О. Т.) и как была расположена дворницкая, хотелось бы это посмотреть на плане»{73}.

Причём сам Радухин, хорошо понимая, что дом 2/28 у Никитских ворот будет обязательно снесён в ходе предпринятой в Москве во второй половине 1960-х годов большой реконструкции улиц Никитские Ворота и Арбат, не только составил план всей прилегающей территории дома и его внутреннего двора, но и 14 февраля 1966 года написал письмо в редакцию газеты «Вечерняя Москва» с просьбой оказать содействие в фотографировании дома Паустовского как снаружи, так и внутри, дабы сохранить его облик хотя бы на фотографиях для будущих поколений.

Москва, подхватившая взволнованный революционный дух Петрограда, к концу февраля «обросла» митингами, которые день ото дня вспыхивали всё с новой силой. Война, длившаяся уже более двух лет, разлагала общество, нагнетая атмосферу недовольства к власти. Введение с 1 марта карточек на хлеб и ограничение продажи сахара ещё больше подлило масла в огонь всеобщего недовольства. В конце концов народ в Первопрестольной загудел, как пчелиный улей, и отречение от престола императора Николая II, а затем и великого князя Михаила Александровича, не пожелавшего принять от брата российскую корону, вылилось во всеобщее торжество. Войска Московского округа поддержали народ, отказавшись от противостояния. Ко всему прочему, открылись московские тюрьмы, что было воспринято как завоевание революции.

Февральская революция «обрушила» монархию, дав взамен Временное правительство.

В начале марта Паустовский устроился делопроизводителем в созданную новой властью газету «Ведомости Комиссариата московского градоначальства». За несколько месяцев работы он окажется в водовороте бурлящей жизни, в том числе станет очевидцем приезда Керенского в Москву в марте 1917-го и юнкерских боёв в Москве осенью 1917 года. Впоследствии некоторые из вершившихся в городе событий попадут на страницы третьей книги – «Повести о жизни».

Именно с «Ведомостей Комиссариата московского градоначальства» начинается настоящая журналистская деятельность Константина Паустовского, которая впоследствии приведёт его к главной цели его жизни – занятию литературой.

Впрочем, уже тогда Паустовский не ограничится службой лишь в одной газете. В 1917 году он активно сотрудничает с другими изданиями. Так, за статью об Александре Керенском «Гражданин», опубликованную в московской газете «Война и мир» № 4, он получит свой первый литературный гонорар – 27 рублей. Ещё будут очерки «Поля», тоже в «Войне и мире» (№ 93 от 24 сентября 1917 года), «Лейтенант Шмидт» в «Народном вестнике» за сентябрь и многие другие.

Известный отечественный культуролог Дмитрий Сергеевич Лихачёв, давая оценку писательскому «трамплину», в своё время отмечал: «Литературу захлёстывает журнализм. В литературе у нас очень часто места писателей занимают журналисты. Это нечто прямо противоположное». О Паустовском в этом контексте можно сказать и да и нет. В какой-то степени он пришёл в журналистику благодаря страстному стремлению к писательству и в конечном итоге, оставив её окончательно, вновь вернулся к литературной деятельности. В чём-то его случай уникален – природа писательского мастерства Константина Паустовского родом из журналистики, и первые годы индустриализации страны, в которой Паустовский участвовал литературным словом, наглядный тому пример.

В апреле 1917 года в «Ведомости…» поступит на работу и Екатерина Загорская, перебравшаяся к мужу из Ефремова. Они проживут в Москве до лета 1918 года. Встретят в Первопрестольной события октября 1917-го, став свидетелями уличных боёв, когда, по свидетельству Ивана Бунина, «Москва, целую неделю защищаемая горстью юнкеров, целую неделю горевшая и сотрясавшаяся от канонады, сдалась, смирилась»{74}. Здесь они мучительно переживут суровую зиму 1917/18 года, голод и эпидемию тифа.

После левоэсеровского мятежа, случившегося в июле 1918-го, Паустовские покинут Москву и уедут в Киев, надолго запомнив то, что им пришлось пережить.

Причину отъезда из Москвы (в официальной версии, изложенной в «Повести о жизни») Паустовский свяжет с письмом сестры Галины, напомнившей ему обещание, данное матери, приехать к ним до весны, а то «если тебя не будет до половины августа, то мы с ней пойдём отсюда в Москву».

И всё же данная, обозначенная в повести причина – всего лишь литературный приём, Москва под знамёнами большевиков не была близка Паустовскому. И покидал он её вовсе не на короткий срок. Бессрочно. Он просто уезжал. Совсем. По сути, это было бегство, ну или сказать более мягко – эмиграция. И пусть эта эмиграция выглядела как-то по-домашнему. Но это была именно она.

Июльский мятеж левых эсеров в Москве был порождением Брестского мира, который была вынуждена подписать молодая Советская республика 3 марта 1918 года.

По условиям «компромиссного» мирного договора, который обеспечивал выход России из войны и лишал её армии и флота, её территории – Польша и Прибалтика, западные области Белоруссии, Малороссия, Рижский залив и Моонзунские острова – переходили под влияние Германии и Австро-Венгрии. Была потеряна Финляндия, южные области Абхазии попадали под власть Османской империи.

Ко всему этому Россия должна была признать независимость Украинской народной республики. Германия и Австро-Венгрия, в свою очередь, воспользовавшись ситуацией, заключили «мирный» договор с «независимой» Украиной, в котором в обмен на «защиту» последняя должна была поставлять своим прежним противникам продовольствие, да и ещё много чего из производимого на её территории. Фактически для Украины это означало безоговорочное уничтожение её независимости и полную оккупацию Германией и Австро-Венгрией.

Во главе «германской» Украины встал гетман Павел Скоропадский, чья власть по сути была марионеточной и существовала лишь для прикрытия оккупационных действий Германии и Австро-Венгрии, которые с катастрофической силой начали грабить Украину. Своей армии и полиции у гетмана практически не было.

Паустовский, покидая летом 1918 года Советскую Россию, ехал не просто туда, где прошли его детско-юношеские годы, он переезжал в совсем другое государство, крайне отличное от созданной в октябре 1917 года Российской Советской Федеративной Социалистической Республики – РСФСР. На Украине его ждала совсем другая реальность и абсолютно иные обстоятельства. И об этом он, конечно же, ничего не знал.

Чтобы получить разрешение на пересечение границы с Украиной, Паустовскому необходимо было обратиться в Комиссариат внутренних дел и получить документ – пропуск на выезд из России. Но для этого нужно было время, которого не было. Ему пришлось выбрать другой путь – нелегальное пересечение границы. В «Золотой нити» он об этом напишет так: «Летом, после восстания левых эсеров я продал свои последние вещи и уехал через Брянск и Зерново на Украину. В Зернове я перешёл границу».

Примечательно – о супруге Екатерине вновь не сказано ни слова. Но мы-то знаем точно – она была рядом!

Впрочем, не только июльские московские события заставили Паустовского уехать из России. Была ещё одна причина, по всей видимости, сыгравшая ключевую роль в принятии такого решения. И этой причиной было начало «красного террора» против врагов советской власти.

Но на Украине Паустовский попадёт в ещё больший водоворот событий, о которых вряд ли вообще мог помышлять.

В Киеве, устроившись на частной квартире, он начнёт работать корректором в газете «Киевская мысль», редакция которой располагалась на улице Фундуклеевской, 19. Это была одна из самых популярных антибольшевистских газет на Украине, пропагандировавшая либерально-демократические ценности.

Киев, осень 1918 года.

Внешне город жил показной мирной жизнью, затянутой густым облаком иллюзий, порождённых гетмановщиной. По сути, это был дремлющий вулкан, который время от времени извергал хаос и неразбериху смены власти, тем самым будоража городских обывателей.

«Жизнь в Киеве, – напишет Паустовский в повести «Начало неведомого века», – в то время напоминала пир во время чумы. Открылось множество кофеен и ресторанов, где сладостей и еды хватало не больше чем на тридцать посетителей. Но внешне всё производило впечатление потрёпанного богатства. Население города почти удвоилось за счёт москвичей и петроградцев. В театрах шли “Ревность” Арцыбашева и венские оперетты. По улицам проезжали патрули немецких улан с пиками и чёрно-красными флажками.<…>

На скетинг-ринге катались на роликах волоокие киевские красавицы и гетманские офицеры. Развелось много игорных притонов и домов свиданий. На Бессарабке открыто торговали кокаином…»

Центром притяжения творческой интеллигенции в городе был клуб-кафе, с весьма эксцентричным названием «Х.Л.А.М.», которое сложилось из первых букв творческих профессий (художники, литераторы, артисты, музыканты), расположенный в подвале самой известной в городе гостиницы «Континенталь» на углу Крещатика и Николаевской.

В кафе собирались творческие личности всех мастей. Бывали Леонид Утёсов и Виктор Шкловский, Илья Эренбург и Юлий Хайт, Осип Мандельштам и Рюрик Ивнев, Александр Вертинский и Михаил Кольцов… Кто-то бывал здесь от случая к случаю, но были и завсегдатаи.

Частенько захаживал в «Х.Л.А.М.» и Константин Паустовский:

«По вечерам я иногда ходил в литературно-артистическое общество на Николаевской улице. Там в ресторане выступали с эстрады бежавшие с севера поэты, певцы и танцоры. Пьяные вопли прерывали тягучее скандирование стихов. В ресторане всегда было душно, и потому, несмотря на зиму, иногда приоткрывали окна. Тогда вместе с морозным воздухом в освещённый зал влетал и тут же таял снег. И явственней была слышна ночная канонада».

К середине декабря мнимая мирная жизнь в Киеве, вернее её мираж, растворится как июльский туман после обильного ливня, что, пролившись с небес, скатывается с Владимирского холма в волнующийся Днепр.

С 14 ноября в Киеве установлен комендантский час, закрыты университеты и запрещены все собрания. Окружённый войсками Петлюры город вот-вот должен был принять новую власть Директории, ещё неизвестно, что ему сулившую. Затишье перед грядущей бурей было сродни последнему вздоху обречённого на смерть. Ко всему тому в городе участились убийства тех, кто «сочувствовал» большевикам. Впоследствии Виктор Шкловский так напишет об этом в своём «Сентиментальном путешествии»: «Хуже всех были украинцы: они расстреливали вообще большевиков как русских и русских как большевиков», причём не давая хоронить.

В «Киевской мысли» Паустовский проработал недолго. Ещё до закрытия 15 декабря 1918 года редакции из-за вступления в Киев войск Петлюры, он в порядке всеобщей мобилизации по гетманскому указу от 5 декабря о призыве тех, кто «родился с 1 января 1889 г. по 31 января 1898 г.», был призван в армию.

Впрочем, всеобщей мобилизации в Киеве всё равно не получилось. На службу к гетману шли неохотно. Дошло до того, что по адресам призывников ходили патрули и забирали тех, кто попадался. С Паустовским произошло именно это. Михаил Булгаков в «Белой гвардии» устами Алексея Турбина так скажет о свалившейся на голову киевлян мобилизации: «Все валютчики знали о мобилизации за три дня до приказа. Здорово? И у каждого грыжа, у всех верхушка правого лёгкого, а у кого нет верхушки, – просто пропал, словно сквозь землю провалился. Ну, а это, братцы, признак грозный».

О своём призыве в гетманскую армию Паустовский напишет в «Золотой нити»: «В Киеве по-осеннему солнечном, шумном и говорливом меня, как бывшего офицера, мобилизовали. Я был зачислен в “Сердюцкий его светлости ясновельможного пана гетмана Павло Скоропадского полк”. <…> Полк стоял на Печёрске, в старинном Никольском форте с бронзовыми воротами и подъёмными мостами»{75}.

Осада Киева петлюровцами была изнурительной.

Уже «…в ноябре нас выслали на фронт, – напишет Паустовский в «Золотой нити», – на окраину города. Несколько дней мы рыли в снегу окопы, лисьи норы и не спеша плели проволочные заграждения. Из чёрного леса по нам иногда стреляли, и редкие пули тонко посвистывали в игристом морозе»{76}.

В свою очередь, австро-германские войска, предчувствуя скорую осаду Петлюрой, срочно покидали город, вывозя награбленное. И хаос, порождённый варварством оккупантов и безвластием гетмана, превратившись в анархию смыслов, убивал Киев, как, впрочем, и всю Украину. Уже к середине декабря в Киеве от наседавших петлюровских войск было защищать некого – вместе с бежавшим гетманом Скоропадским, словно унесённая сквозным ветром, пала и его «власть». Предательски оставленная гетманом армия доживала свой короткий срок.

Германия и Австро-Венгрия, державшие «протекторат» Украины и преследовавшие совсем иные цели, фактически сдали Киев петлюровцам за одну ночь, накануне поспешно выведя свои воинские части из города, прихватив с собой и гетмана Скоропадского. Малочисленная гетманская армия, вставшая на защиту города и не сумевшая противостоять во много раз превосходящей по численности войску Петлюры, была самораспущена.

Константин Паустовский волею судьбы стал очевидцем этих событий.

Вот как он описывает в «Золотой нити»[9] взятие Киева петлюровцами.

«В сером декабре кольцо вокруг города сомкнулось. День и ночь глухо, словно из погреба гремела артиллерия, таяли <неразб.> дни цвета олова, по нашим окопам били и настойчиво стреляли из чёрного леса, и пули тихо распарывали сырой воздух. <…>

В один из дней петлюровцы открыли впервые на нашем участке ураганный огонь и перешли в общее наступление. Всюду рвались снаряды, разбрызгивая красную глину. К двум часам дня уже гремело всё широкое кольцо вокруг города, словно тысячи курьерских поездов.

Пришёл приказ отступать, и мы стали отходить, ругаясь, ломая изгороди, по огородам и запутанным улицам предместья. На дороге лежали убитые, лицом вниз, краснели снарядные воронки, свежая кровь растекалась розовыми кругами по ноздреватому снегу. Кое-где её капли были густого, почти чёрного цвета. <…> Через час я был уже в городе, пришёл домой, обходя петлюровские патрули, и с весёлым, детским облегчением отпорол погоны и бросил их в печку.

Спустя месяц я уехал из Киева в деревню, бежал от новой петлюровской мобилизации»{77}.

«Красные» повстанческие отряды вошли в Киев 5 февраля 1919 года без всякого сопротивления петлюровцев. Паническое бегство петлюровской армии из Киева выглядело не только трусовато, но и весьма комично.

В январе по Киеву поползли упорные слухи, что у петлюровской армии имеются таинственные ослепляющие человека ультрафиолетовые лучи – «лучи смерти», которые они намерены применить против большевиков, когда те будут осаждать город. На этот счёт Директорией 29 января 1919 года даже был издан соответствующий приказ «О фиолетовых лучах». В нём говорилось, что в случае применения фиолетовых лучей населению надлежало незамедлительно прятаться там, где лучи бы их не достали.

Разумеется, что никаких фиолетовых «лучей смерти» у петлюровцев не было и в помине. Но авантюра удалась! В ночь с 4 на 5 февраля под предлогом отражения большевиков столь грозным оружием петлюровцы ушли ночью из города почти незамеченными.

«Всю ночь петлюровцы уходили, – отметит в своих дневниковых записях Паустовский. – Шла артиллерия. Следующий день. Городская охрана. Безвластие. Думу захватили местные большевики. Расставили пулемёты. В конце января (у Паустовского ошибка. – О. Т.), сырым зимним днём – вошли большевики. С гармошками, руганью, в обнимку с бабами. Знаменитая Таращанская дивизия. Митинг у Думы. Постой войск. Грабежи, обыски. Обыск и проверка документов».

Комендантом Киева становится 23-летний командир 2-й бригады 1-й Украинской советской дивизии[10] Николай Александрович Щорс, чьи части вступили в город.

По официальной версии, представленной самим Паустовским, с февраля по конец августа 1919 года, находясь в Киеве, он успевает не только недолго послужить в Красной армии в караульном полку, что стоял в местечке Печёрск, но и позаведовать информационным бюро Транспортного управления Наркомпрода Украины, редактируя выпуск ведомственных бюллетеней. В это же время он поступает на службу литературным секретарём газеты «Театр», которую основали приехавшие из Москвы литераторы Ефим Зозуля и Моисей Флидлянд, более известный как Михаил Кольцов. Это было издание театрально-художественной направленности. «Работы было мало, – признавался впоследствии Паустовский. – Журнал выходил тощий, как школьная тетрадь с наполовину вырванными страницами».

Одной из примечательных публикаций Паустовского в «Театре» была крохотная статейка, посвящённая пятидесятилетию «буревестника революции» Максима Горького, названная автором – «Бродяга». Изначально статья имела иное, весьма прозаическое название – «Большой человек». Паустовский, уже держа гранки статьи, исправит название прямо в тексте. «Больших» много, а Горький – один. Да и «Большой человек» звучит как-то комкано. Что значит «большой»? «Большой» от чего?

О Горьком Паустовский напишет в статье так:

«Из чадной, пьяной, пахнущей сапожным варом и сивушной отрыжкой России, из кривых хибарок замшелых городков вышел великий скиталец, полный горения, с широкими и верными ухватками кузнеца, с метким и сильным взглядом, с необычными прозрениями, неземной тоской и народным, самарским акцентом. <…>

Скитальчеством именно в этом смысле болел Горький. <…>

И думается мне, что выше всего созданного Горьким – его жизнь. А много ли мы знаем исключительных в своём творчестве людей, которые создали бы исключительную и волнующую жизнь. Их почти нет. Ибо творить прекрасное и жить в вечном скитании, каждый день в новом, в ином, в затмевающем – так трудно, почти невозможно и под силу только большому человеку с большой душой»{78}.

К моменту публикации статьи Горький ещё жил в России. Он покинет её в октябре 1921 года и до 1928-го ни разу в ней не объявится. Он вернётся в СССР за три года до своей кончины, успев «благословить» в литературу несколько имён, в числе которых будет и Паустовский.

Рисуя в статье образ Горького, Паустовский смог, как в зеркале, отразить своё собственное ви́дение становления писателя, указать именно на то, что творчество писателя создаёт и питает личный жизненный опыт.

Спустя годы, выступая 20 марта 1953 года с докладом на пленарном заседании II Всесоюзного совещания молодых писателей, Паустовский отметит:

«Писателю не только можно, но и нужно делать свою биографию. По существу писательская биография – это работа над накоплением материала… <…> Что значит изучать жизнь? – Надо в ней участвовать. Надо жить, работать, любить, бороться, надо вбирать в себя жизнь, не думая, что это пригодится для вашей литературной работы»{79}.

«Театр» в то время стал не единственной народившейся «тощей периодикой» новой власти. Киев, в очередной раз «вдохнув» воздух большевизма, надёжно сокрыв на время свою «белую» составляющую, «угодливо» выпустил в свет ряд изданий «красной» направленности, включая, в частности, пропагандистский журнал «Красный офицер», учреждённый Управлением военно-учебных заведений и издававшийся под неусыпным контролем самого Льва Троцкого[11], а также журнал «Зори», позиционируемый как орган искусств Наркомпроса.

Спустя несколько месяцев, вспоминая атмосферу будней в Наркомпросе и выражая своё отношение к той действительности, которую он встретит в Одессе, уже «беглый» Паустовский запишет в своём одесском дневнике 1920 года:

«Каждый день учёты, регистрации, допросы, реорганизации, сокращения штатов, слияния, аресты, боевые приказы, картавые мальчишки с револьверами на заду, дурацкая суета и отупелое ничегонеделание – так живут советские учреждения. Крепостные. Хуже крепостных – “сволочь”, скоты, которых дерут плетью ежечасно»{80}.

По признанию самого же Паустовского, он покинет Киев в августе (по другим сведениям, в октябре) 1919 года, когда город займут части Добровольческой армии под командованием генерала А. И. Деникина. Известно, что в это время в Киеве начнутся аресты тех, кто служил в учреждениях «красных», и Паустовскому ничего не останется, как только бежать из города.

Впрочем, у Паустовского на этот счёт есть личная «официальная» версия своего побега из Киева. Как только части белой армии вошли в Киев, была объявлена полная мобилизация всего мужского населения в возрасте до сорока лет. Несмотря на свою лояльность к власти белых, служить в их армии Паустовский не желал, что и стало причиной отъезда из Киева.

Но в этой версии Паустовского есть одно «но»!

Ведь перебирается он из Киева не куда-нибудь, а в поражённую чумой и холерой Одессу, которая 24 августа 1919 года была возвращена под контроль белых. В Одессе установится власть Вооружённых сил Юга России, при которой также будет объявлена мобилизация. Но Паустовский по какой-то причине избежит и её.

Не будем забывать, что Одесса конца 1919 года представляла собой некий анклав тех, кто не примирился с властью большевиков. Так вот, бежать от Добровольческой армии на территорию, ей же подконтрольную, как-то не вяжется со смыслом самого побега, если только не принимать во внимание простое желание Паустовского затеряться в новой обстановке, так скажем, сменить адрес пребывания.

Конечно, Паустовскому было бы крайне неловко признаться в том, что он покидал Киев из-за боязни мести белых за службу красным, однако всё же вернулся под власть белогвардейцев, но уже в Одессе.

Все эти повороты судьбы в биографии Паустовского не пройдут бесследно. Впоследствии он будет настойчиво искать оправдание тем поступкам. Его противостояние с самим собой, идущим наперекор действительности, станет порождением его характера.

«Ты такой несуразный. Тебе всегда будет тяжело жить, Кот», – однажды скажет ему мать.

Это станет приговором на всю жизнь.

Часть четвёртая. «В нашем положении… – это ждать смерти…». Одесса: 1919—1922

Более двух недель Паустовский вместе с женой Екатериной, оставив в Киеве мать и сестру, на перекладных добирался до Одессы.

Об этой нелёгкой дороге до «города лиманов» он расскажет в путевом очерке «Киев – Одесса», опубликовав его в газете «Современное слово» в № 45 в декабре 1919 года. Конечно, если бы не перипетии всех этих событий, в которые его невольно втянула судьба, приезд в Одессу, куда он стремился попасть ещё тремя годами ранее в надежде, что именно здесь, у Чёрного моря, он будет много писать, всё равно бы состоялся, но уже при других обстоятельствах. Он, словно застигнутый штормом корабль, шёл в родную гавань. Но Одесса встречала Паустовского неизвестностью.

«Я помню февраль двадцатого года в Одессе, когда первые части Красной армии вошли в город со стороны Тилигульского лимана»{81}. Именно этими строками Паустовский начнёт свою статью «Двадцать лет советской Одессе», написанную в 1940 году и посвящённую юбилею установления советской власти в городе, который, по воспоминаниям Юрия Олеши, был долго «отрезан от Советской России»{82} интервенцией и Добровольческой армией.

Есть и другие записи – дневниковые, сделанные Паустовским непосредственно в Одессе тех лет:

«Боже, до чего ты довёл Россию. Хочется молиться в тёплых блещущих матовым золотом, полутёмных соборах. Молиться и знать, что за папертью идут в голубых огнях и снегу тихие площади Кремля, живёт быт, пушистые снежинки падают на бархатную девичью шубку. Молиться. В последних истоках мутного света сослепу тычется, ища чёрствую корку, громадный умирающий народ. Чувство головокружения и тошноты стало всенародным. И больше умирают от этой душевной тошноты, тоски и одиночества, чем от голода и сыпняка»{83}.

Или вот ещё:

«В нашем положении – выгоднее всего – это ждать смерти. <…> Мы дожили до самого страшного времени, когда правы (подчёркнуто автором. – О. Т.) все идиоты»{84}.

Да, к началу 1920 года черноморский город Одесса для белых был потерян – его взятие красными было уже делом времени, и весьма короткого. Настырные, не прекращающиеся бои гремели у её «подножия». Части белой армии, ещё совсем недавно столь успешно продвигавшиеся к Москве, начали отступать по всем фронтам, оставляя город за городом. Французско-британская интервенция, «обжившаяся» на юге России, катилась по наклонной, сдавая позиции перед натиском большевиков, но не прекращая подстрекать активность Белого движения.

Уже совсем скоро хаос эвакуации с Одесского порта частей белой армии, а вместе с ним и гражданского населения породит безудержную панику, вызванную одним-единственным желанием покинуть город, который фактически будет сдан большевикам почти без боя.

8 февраля 1920 года Одессу полностью заняли части красной 41-й стрелковой дивизии и приданная ей кавалерийская бригада Котовского. Советская власть в третий раз вернулась в город.

Паустовский не покинул Одессы. Его не увёл из России ни «Великий дурман» Бунина, мощная антибольшевистская статья, которую он не мог не прочесть в «Южном слове» от 13 декабря 1919 года, ни восстание рабочих, шумно прокатившееся по городским кварталам в январе 1920-го, ни всеобщий хаос одесситов, осаждавших порт. Он сумел внутренне преодолеть себя, невзирая на страх и панику толпы, во многом образно отгородиться от действительности и принять реальность, хотя, разумеется, не мог не понимать, что газета «Современное слово», в редакции которой он состоял корректором, с приходом красных наверняка будет закрыта. Впрочем, так и случилось – её последний номер как раз и вышел 7 февраля 1920 года. Да и вряд ли авторство очерка «Киев – Одесса», напечатанного под псевдонимом «К. П.», не будет раскрыто и его нелестное высказывание в нём в адрес большевиков не ударит по нему бумерангом возмездия.

Одесса, Чёрное море… Могла ли тогда «география» этих мест удержать Паустовского? В его судьбе будет несколько одесских периодов жизни, но этот, первый, пришедшийся как раз на слом эпох, будет особенным.

Сплетённый из противоречий одесский период осени 1919-го – января 1922 года, когда вокруг царило что-то страшное, беспощадное и до конца неясное, когда наступающий в едкой атмосфере террора и страха день порождал душевную смуту, всё же дал возможность Паустовскому не запутаться в тягучей паутине грянувшего хаоса, а вырваться из него, закалив волю. Но какой ценой!

Первое в жизни Паустовского пребывание в Одессе тесно связано с его работой в краевой газете Чёрного, Азовского и Каспийского морей «Моряк», «заслонившей» собой, пусть и недолгую, но весьма знаковую службу в редакции многотиражной «белой» газеты «Современное слово», учредителем которой был известный в то время лингвист, петербургский профессор, академик словесности Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский.

Газета имела ежедневную периодичность, как и «Южное слово», была одной из самых читаемых не только в этом регионе, но и в Крыму. К этому времени в её редакции в качестве журналистов работали Аркадий Аверченко, Андрей Соболь… Все они впоследствии займут в литературной биогрфии Паустовского своё, исключительное место.

Стоит отметить, что 17 ноября 1958 года Зоя Дмитриевна Овсянико-Куликовская, не приняв чрезмерной беллетризации образа своего отца, данной Паустовским в «Повести о жизни», чтобы устранить неточности в его биографии, напишет Константину Георгиевичу письмо, в котором, в частности, пояснит:

«Д. Н. Овсянико-Куликовский, мой отец, оставался в Одессе при занятии её советскими войсками. В конце лета он заболел саркомой и находился в лечебнице, где его лечили за государственный счёт. Он умер 10-го октября 1920 года, при советской власти. Его похоронили с почётом и поставили ему от правительства надгробный памятник»{85}.

К слову, история с Овсянико-Куликовским – не единственный случай излишней беллетризации Паустовским биографий реально существовавших людей, что приводило к весьма серьёзным конфликтам с родственниками тех, чьи образы попали на страницы произведений Константина Георгиевича.

Так, к примеру, в начале 1960-х годов у Паустовского разгорелся нешуточный конфликт с Л. И. Просоловой, родной сестрой Сергея Ивановича Сырцова, члена Одесского губкома в начале 1920-х годов, чей образ был отражён в главе «Похищенная речь» (в первом варианте – «Украденная речь») второй книги «Повести о жизни». В тексте говорится, что речь Ленина, произнесённая им на X съезде партии, была якобы воспринята Одесским губкомом неоднозначно, и её не стали публиковать в одесских газетах. А сотрудники «Моряка», в том числе Паустовский, узнав об этом, «выкрали» её набор из кабинета директора типографии и тайно напечатали в своей газете. Так вот, Сергей Сырцов был назван в числе тех, кто, по версии Паустовского, не согласился с речью Ленина.

Л. И. Просолова возразила против «навешания» Паустовским партийного «клейма» на своего брата и, прежде чем связаться с Константином Георгиевичем, позвонила в редакцию журнала «Октябрь», в котором была опубликована повесть «Время больших ожиданий», и высказала своё негодование. После разговора с главным редактором «Октября» Фёдором Ивановичем Парфёновым она написала Паустовскому, безапелляционно требуя немедленно убрать неточные сведения, опорочивающие её брата, который был не только участником X съезда партии в марте 1921 года, но и участником подавления Кронштадтского мятежа и был награждён орденом Боевого Красного Знамени за № 3161.

17 июня 1959 года Паустовский в качестве извинения писал Просоловой, что в этот «неприятный промах» автора в отношении Сергея Сырцова больше не появится в последующих переизданиях повести.

Но при переиздании повести, вошедшей в шеститомное собрание сочинений 1957–1958 годов, в главе «Украденная речь» Паустовский лишь несколько сместил акценты, указав, что ленинская речь была не признана всеми членами Одесского губкома, а не только Сырцовым, несколько «высвободив» его образ из-под неприятного контекста. Причём в главе фамилия Сырцова совсем не упоминалась.

Но и это Просолову не устроило. 11 ноября 1962 года она писала Паустовскому новое обличительное письмо, в котором содержалось следующее:

«Если Вы в своём письме ко мне спутали (так в оригинале. – О. Т.) этот кусок о Сырцове С. И. “неприятным промахом”, то почему же этот промах повторился и в последующем издании этой повести? <…>

Зная о Вашем отношении к людям, опороченным в период “культа личности”, читая Ваши исключительно человеческие, яростные выступления в защиту этих людей, я больше чем недоумеваю, чем вызвано такое Ваше отношение к репутации Сырцова С. И. – большевика ленинской гвардии, одной из жертв 1937 года»{86}.

Оказавшись осенью 1919 года в Одессе, Паустовский попал в удивительный насыщенный конгломерат литературного романтизма. При всей пестроте городской жизни, которой с 1917 года докучала частая смена власти, внося сумятицу и неразбериху, Одесса была густо «нашпигована» царившими в ней литературными процессами, которые, как ни странно, дружно взрастали на почве политического раскардаша и нестабильности.

Застав Одессу под белыми, дадим ей иное определение – бунинская, и приняв её новый «окрас» после февраля 1920 года, Паустовский, оставаясь приверженцем старой литературной школы, никоим образом не старался примерять на себе новые литературные веяния. Даже определённое увлечение творчеством поэта-акмеиста Владимира Нарбута, стоявшего у истока создания ЮгРОСТА[12] и на определённом этапе руководившего им, не привело его под крыло этой организации, которая фактически выполняла роль агитационного бюро советской власти. И это на фоне того, что в подавляющем большинстве Нарбуту удалось привлечь на работу в ЮгРОСТА весьма близких по творческому духу Паустовскому Юрия Олешу, Илью Ильфа, Исаака Бабеля и многих других одесских поэтов и прозаиков, составивших костяк агитационно-пропагандиского отдела. Удивительно, но Паустовского в ряды югростовцев не заманило и создание при организации литературного объединения «Коллектив поэтов», ставшего, по сути, приемником знаменитых литературных студий «Зелёная лампа» и «Среда», возникших в Одессе в 1918–1919 годах, где Паустовский успел побывать. Впрочем, к ним на огонёк в 1919 году захаживал и сам Бунин.

«Коллектив поэтов», куда, естественно, принимались не только поэты, но и художники, артисты, учёные и, само собой разумеется, прозаики, преподносимый его создателями как школа литературного мастерства, придерживался политики РОСТА и был неким инкубатором, в котором «высиживалось» поколение литераторов новой формации. Да, объединение не имело своего устава, и его участники не были обременены никакими обязательствами перед своим членством. Но, несмотря на широту проводимой в нём литературной работы и мозаике его состава, в атмосфере «Коллектива» всё же витал революционный дух «свободы», который Паустовскому был чужд. Уже в эти молодые годы он научился чувствовать этот тонкий и очень едкий, затягивающий в пропасть запах обмана и лжи и всячески старался не попасть в его головокружащее, дурманящее облако.

В то же время Паустовский не был чужд объединениям. И на этот счёт есть особые свидетельства и документы.

Вадим Паустовский указывает на факт создания, по всей видимости, летом 1921 года, рядом одесских литераторов, в числе которых были Константин Паустовский, Исаак Бабель, Вера Инбер, Рувим Фраерман, Исаак Лившиц, клуба литераторов «Под яблочным деревом». Объединение даже имело свой устав. Он даёт исчерпывающий ответ, почему клуб был назван именно так: центром клубных встреч был «…чайный стол, который в хорошую погоду выносили наружу и располагали под старой разлапистой яблоней»{87}.

Клуб «Под яблочным деревом» стремится стать олицетворением литераторов в Одессе. Члены клуба задумывали издать собственный сборник, но он так и не увидел свет.

Говоря о дружеских пристрастиях Паустовского в его первый одесский период, можно безошибочно назвать имена не только литераторов из клуба «Под яблочным деревом», но и тех, с которыми Константин Георгиевич был по-особому близок. В этом списке наиболее выразительна фигура Исаака Бабеля.

Уже тогда подающий большие надежды молодой писатель Бабель, даже не написавший своих знаменитых «Одесских рассказов» и «Конармии», будет замечен в писательских кругах не только в родной Одессе, но и в Москве, которую ему предстоит покорить. О нём будут говорить. О нём будут писать. Встречами с ним будут восторгаться.

В 1924 году в Москве в издательстве «Л. Д. Френкель» выйдет в свет книга Василия Львова-Рогачевского «Новейшая русская литература», о Бабеле автор напишет: «Из молодых подают большие надежды Д. Крептюков и в особенности… Бабель. Оба они… принадлежат к группе левых попутчиков. Их произведения появились в “Красной нови” и “Лефъе” в 1924 г.». Разве это не известность!?

Для Паустовского Бабель станет загадкой. Он будет благоговеть перед ним, как перед человеком удивительной натуры и волшебником, умеющим «жонглировать» словом и в письме, и в устном рассказе. Уже в ранних произведениях Бабеля жизнь рисовалась невероятной игрой, где фантастика и реальность, словно две пряди, заплетённые в одну косу, дополняли собой форму изложения.

«Соперничество» Бабелю в дружеском пристрастии Паустовского мог составить разве что другой одессит – Эдуард Багрицкий. Причём и с тем, и с другим Паустовский до Одессы знаком не был.

Оба рождённые в еврейских семьях, впитавшие с молоком матери дух Одессы, они, бывшие по большей части противоположностью друг другу, имели и много общего, что не отдаляло их друг от друга, а наоборот – крепче связывало. И если Бабель был для Паустовского источником внутреннего душевного света, то Багрицкий – воплощением сущности свободы.

Они оба были гениями места – Одессы. И этому нельзя было не позавидовать! Первый родился в доме на Базарной улице, другой – на знаменитой Молдаванке. Они пришли в земной мир, словно братья-погодки – Бабель в 1894-м, Эдик Дзюбан, именно такова была фамилия Багрицкого, – годом позже. Их отцы служили по торговому делу, хотя роскоши в их домах не было и в помине. Одесская коммерческая школа имени императора Николая I для Бабеля и Одесское реальное училище Святого Павла, а затем Одесское реальное училище В. А. Жуковского – для Багрицкого выявят в них склонность к сочинительству. Оба в пятнадцатилетнем возрасте откроют в себе литературный дар. В своём творчестве Багрицкий начнёт с сатиры, Бабель – с прозы, также пропитанной сатирой, из-за чего в свои 22 года будет привлечён к уголовной ответственности. Багрицкий пройдёт службу в одесской милиции и послужит в особом партизанском отряде ВЦИК. Бабель, словно догоняя своего брата-одессита, отслужив солдатом на румынском фронте, поступил на службу в Одесское ЧК. Впоследствии их обоих сведёт в одесском «Моряке» журналистика, и в степенном Бабеле и эксцентричном Багрицком появится что-то общее, неподвластное объяснению. Разобраться в их схожести не сможет и Паустовский. Среди них он будет казаться учеником, впитывающим в себя все оттенки «южнорусской» литературной школы, в которую он благодаря случаю ворвался «варягом» и в которой преуспел не менее тех, кто уже был предрасположен к учёбе на «отлично».

Для Паустовского и Бабель, и Багрицкий в какой-то степени были мудрецами, способными своим творчеством обернуть ветхозаветную жизнь в краски гротеска и придать ей смысл. В таком качестве он и пронесёт память о них всю свою жизнь.

Но вернёмся ко времени появления Паустовского в Одессе в 1919 году.

Черноморский берег. Шелест морского прибоя и резко-протяжные крики чаек над морем. Широкая Потёмкинская лестница, с которой рисуется вид Одесского залива. Тенистые каштановые бульвары, таинственные улочки, хранящие в себе покой уснувшей старины… Город мечтаний, «обласканный» юношеской романтикой путешествий.

«В Одессе я снял светлую комнату-клетушку на Французском бульваре» и «поступил на службу в контору Центросоюза». Этот первый одесский адрес вскоре сменится Черноморской улицей на приморской низменности Ланжерон, «тянувшейся по обрыву над морем». Здесь «в частном санатории для нервнобольных доктора Ландесмана», который к этому времени был закрыт, Паустовскому и «досталось» жильё. «Отопление в санатории не работало, комната у меня была очень высокая, с широкими окнами, и потому маленькая железная “буржуйка”, как ни старалась, никогда не могла нагреть эту комнату. Дров почти не было. Изредка я покупал акациевые дрова. Продавали их на фунты. Я мог осилить не более трёх-четырёх фунтов, – не было денег»{88}. Уже чуть позже его «приютом» станет комната в дворницкой, находившейся во дворе санатория.

Прежде чем поступить в редакционный отдел «Моряка», 17 февраля 1920 года Паустовский устраивается в Опродкомгуб, сокращённое название Одесской губернской особой комиссии по снабжению Красной армии продовольствием.

Организация таких комиссий была порождением принятого 2 ноября 1918 года декрета Совета народных комиссаров (СНК), по которому в прямом подчинении председателю комиссариата создавалась Чрезвычайная комиссия по снабжению Красной армии. Но уже менее чем через год, 8 июля 1919 года, декретом Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК) всё обеспечение армии передавалось в ведение Наркомпрода, в составе которого было образовано Главное управление по снабжению Красной армии, которое имело свои представительства – особые комиссии во всех регионах, где устанавливалась советская власть. В «красной» Одессе образование Особой комиссии по снабжению армии произошло практически сразу, как только большевики заняли город.

Паустовский поступил на службу в Одесский продкомгуб на должность секретаря информационно-издательского отдела. Особая комиссия занималась не только выпуском специального бюллетеня, но и издавала ряд газет рабочей направленности, в том числе такие, как «Вопросы продовольствия», «Плуг и молод». В обязанность Паустовского входило составление и представление руководителю отдела сведений по продовольственному снабжению, и не только в Одесской губернии, но и в других сопредельных областях. Работа не пыльная, но весьма ответственная. Работа в режиме «военного коммунизма», породившего продразвёрстку и запрет частной торговли, что спровоцировало нехватку продовольствия и голод среди гражданского населения не только в провинции, но и в крупных городах, включая Москву и Петроград. Сотрудники особых комиссий, выполняя наложенные на них обязательства, работали в тесном контакте с продотрядами и комитетами крестьянской бедноты (комбедами).

Опродкомгуб не был военной организацией, но в то же время её сотрудники несли бремя воинской повинности.

Из личного дела сотрудника Опродкомгуба Константина Паустовского, которое приводит в своей статье «Одесские журналисты в Опродкомгубе в 1920–1922 гг.: по материалам ГАОО{89}» Елена Леонидовна Яворская{90}, следует, что он «состоит на действительной военной службе в Красной армии и пользуется всеми правами и преимуществами военнослужащего».

Известно, что Паустовский был принят на работу в Опродкомгуб по рекомендации заведующего информационно-издательским отделом З. И. Дайна, являвшегося до прихода красных в Одессу руководителем одной из подпольных большевистских организаций в городе. В чём и в каком ранге заключалось их знакомство – неизвестно. Вполне возможно, что при поступлении в Опродкомгуб ему помогло то, что Паустовский указал в анкете, что он уже работал в системе Наркомпрода, заведуя информационным бюро Транспортного управления Наркомпрода УССР. А значит, он уже свой человек! И даже несмотря на то, что был «подобран» в «белой» Одессе. А вот в самой анкете Паустовскому пришлось немного слукавить, так сказать, публично выставить своё негативное отношение к царю-батюшке: «…был уволен из гимназии за неблагонадёжность в 1911 г. в Киеве, по образованию – я юрист. Я журналист, работал несколько лет в кооперативных изданиях в Москве, сотрудник “Новой жизни”»{91}. Конечно, «уволен из гимназии» и «юрист» было, мягко говоря, – неточностью в анкете.

Вместе с Паустовским на работу в отдел пришли не только многие из тех, кого он уже знал по редакции «Современного слова», но и те, с кем уже потом предстоит сотрудничать в «Моряке», – Евгений Иванов, Василий Регинин, Илья Ильф, Александр Гюль-Назарянц, Вера Инбер, Яков Лифшиц…

Рутинная работа в Опродкомгубе тяготила Паустовского.

«Я совершенно не создан для службы, – отметит он в своём дневнике 1920 года, – для канцелярщины, для сидения за столом»{92}.

Впрочем, Паустовского тяготит не только работа в Опродкомгубе, но и само пребывание в Одессе. Нарастающий голод и красный террор, проводимый Одесской губернской чрезвычайной комиссией по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем (ОГЧК), возглавляемой чекистами Станиславом Реденсом[13], чуть позже Владимиром Яковлевым[14] и Максом Дейчем[15], к лету 1920 года приобрёл масштаб истинного бедствия. Смерть становилась привычным явлением в круговороте городских будней.

Именно тогда Паустовский отметит в дневнике:

«В нашем положении – выгоднее всего – это ждать смерти. <…> Теперь впервые я всё чаще и чаще встречаю на улицах умирающих людей. Выпитые глаза, трупный цвет рук и лица, трясущаяся голова, забитая, неизлечимая тоска в глазах. Тоска неизбежного смрадного и потому бесконечно горького конца»{93}.

И даже при таких обстоятельствах Паустовский не прекращал работу над «Мёртвой зыбью». Сохранившийся текст 1920 года больше напоминает пометки, как в записной книжке, «разбавленные» художественным текстом.

16 декабря 1920 года Паустовский запишет в дневнике:

«Часто приходит ко мне желание писать – писать дни и ночи напролёт, лишь изредка отрываясь и глядя в туманный зимний сад или спускаясь к чёрно-зелёному, покрытому льдами у берега морю. И думать о тех, кто прочтёт эти строки, написанные мной. О далёких друзьях в Москве, в России. Но это желание вянет, комкается в жизни от ежедневного хождения в какой-то дурацкий Окружкомгуб, от усталости, холода, таскания обедов и тысячи мелочей! А жизнь уходит. Ленивый раб, зарывший талант свой в землю»{94}.

Весной – летом 1920 года Одесская ГЧК раскрыла ряд подпольных белогвардейских организаций, действовавших в городе и желавших повторения сценария августа 1919 года, в том числе и так называемую врангелевскую группу «Азбука», занимавшуюся разведывательной деятельностью.

Приехавший в Одессу в июне 1920 года почётный чекист, основатель ВЧК и нарком внутренних дел РСФСР Феликс Дзержинский, одобрив работу чекистов, потребовал ужесточения действий «чрезвычайки» в борьбе с разрастающейся контрреволюцией. В Одессе, и без того утонувшей в облавах и арестах, началось повальное задержание бывших царских чиновников и белых офицеров без разбора их причастности к контрреволюционной деятельности. Так, в камерах Одесской ГЧК оказался и бывший офицер царской армии, успевший в силу ряда обстоятельств послужить и Белому движению, писатель Валентин Катаев.

К концу 1920 года на фоне разгрома Южной армии барона Врангеля в Крыму в Одессе прокатилась новая волна расстрелов бывших белогвардейцев.

25 ноября 1920 года Паустовский запишет в дневнике:

«Встретили арестованных – около двух тысяч. Врангель разбит. Радиостанция приняла радио с “Адмирала Корнилова” об оставлении Феодосии и Севастополя. Удерживаются в Ялте. Последний акт трагедии. Громадный народ умирает в тоске, как больной заброшенный зверь»{95}.

Тоска и чувство безысходности в слове, внутренней душевной трагедии и неизвестности в завтрашнем дне.

Паустовский проработал в Опродкомгубе до апреля (по другим сведениям, до июня) 1921 года, хотя в «списках сотрудников, снятых с довольствия по сокращению штатов», значился ещё до октября{96}.

23 июня в одесской газете «Моряк», в её 100-м юбилейном выпуске, появилась первая публикация Паустовского – романтично-лирическое стихотворение без названия, подписанное инициалами «К. П.», первые строки которого звучали так:

Вы помните, – у серого «Камилла»

Ныряли чайки, словно хлопья снега,

Как чешуя, вода в порту рябила,

И по ночам слепительная Вега.

Почему Паустовский дебютировал в газете именно со стихотворения, а не с рассказа или, скажем, очерка, да ещё и скрывшись за инициалами, сказать сложно. Возможно, не пожелал привлекать к себе внимание («К. П.» так и останется авторской подписью Паустовского в «Моряке»). А может быть, следуя когда-то данному Буниным совету, попросту не пожелал выставлять себя поэтом{97}. И в этом последнем предопределении есть своя логика. Ведь до этого стихотворения Паустовский ничего из своей лирики в печати так и не опубликовал.

В какой-то степени переход Паустовского в газету «Моряк» вовсе не был случайностью и был предопределён рядом обстоятельств. Во-первых, к июню 1921 года Опродкомгуб полностью свернул всю издательскую деятельность, а это уже говорило о том, что в данном случае информационно-издательский отдел превращался в некую абстракцию, и его судьба уже была предрешена. Во-вторых, как следствие первого, в информационно-издательском отделе начались сокращения. Паустовский в данном случае сыграл на опережение.

В редакцию «Моряка» Паустовского позвал Евгений Иванов. Они хорошо знали друг друга не только по работе в Опродкомгубе, но и по газете «Современное слово».

Говоря о личности Евгения Иванова, если верить Паустовскому, он был удивительной личностью, ходил «в мятой морской фуражке, заштопанной кавалерийской шинели и в деревяшках на босу ногу», был «превосходным рассказчиком» и мог разыскать «интересный материал даже в сточной канаве или на заседании общества по страхованию мелкого рогатого скота»{98}. Что уж и говорить! Антураж личности впечатляющий! Конечно, насколько объективен был Паустовский в описании образа главреда «Моряка», сказать сложно.

Иванов, возглавив «Моряк», «сколотил» неплохую редакционную команду, в которую вошли Исаак Лившиц, Эдуард Багрицкий, Валентин Катаев, Исаак Бабель, Марк Эйбер, Николай Подорольский, Василий Регинин, Лев Славин, Семён Юшкевич, Андрей Соболь… Паустовскому Ивановым была отведена роль заместителя редактора, а затем её ответственного секретаря. Екатерина Загорская получила должность заведующей иностранным отделом. Как пишет сам Константин Георгиевич: «Иванов подбирал для газеты сотрудников по своей системе. Их он оценивал по трём качествам. Прежде всего, он брал молодых и при этом талантливых, потом опытных, так называемых “тёртых”, и наконец, явных авантюристов и вралей»{99}. Кто знает, может, именно так и было.

Газета «Моряк» займёт в судьбе Константина Паустовского особенное место, хотя он проработает в ней в общей сложности меньше года.

Что же собой представляла эта одесская многотиражка, Паустовский рассказал на пленарном заседании II Всероссийского совещания молодых писателей 20 марта 1951 года:

«В Одессе издавалась морская газета “Моряк”. В ней было 60 сотрудников. В те времена сотрудники никакого гонорара деньгами не получали. Гонорар платили пуговицами, табаком. <…>

В Одессе почти не было бумаги. Нам выделяли кипы чайных бандеролей разного цвета. Газета выходила во вторник на листах красного цвета, а в среду – жёлтого и т. д. и лишь по воскресеньям на белой рыхлой бумаге. Воскресный “Моряк” выглядел как газета для слепых – буквы не отпечатывались, а выдавливались.

В “Моряке” на ¾ печатался литературный материал, который имел слабое отношение к морю. Это была больше литературная, чем морская газета»{100}.

Действительно, «Моряк» была необычной газетой. Необычной во всём – и в том, на чём она печаталась, и в том, что имела исключительно «морской» статус, хотя в ней давался материал не только морской тематики. Да и лозунг у газеты был соответствующий: «Пролетарии всех морей, соединяйтесь!». Существует мнение, что именно нешаблонный лозунг и послужил тому, что в октябре 1921 года выход «Моряка» был приостановлен и возобновлён лишь в январе 1922 года, успев «застать» Паустовского в Одессе.

В Одессе Паустовский узнает о смерти Блока, ушедшего из жизни 7 августа 1921 года.

Блок и Паустовский – современники. Но их пути-дороги ни в жизни, ни в литературе так и не пересеклись.

Образной, романтической встречи с Блоком Паустовский будет ждать всю жизнь. И, словно готовясь к ней, в «Золотой розе», будто веря в её неизбежность, напишет:

«В автобиографической повести я пишу о своей жизни, какой она была в действительности. Но есть, должно быть, вторая жизнь, вторая биография.

Она, как говорится, “не вышла” в реальной жизни, не случилась. Она существует только в моих желаниях и в моём воображении… Вот в этой второй “автобиографии” я хочу и могу вплотную встретиться с Блоком, даже подружиться с ним, и написать о нём, что я думаю, с тем великим признанием и нежностью, какую я к нему испытываю».

А спустя 18 дней после кончины автора поэмы «Двенадцать» в городе на Неве по приговору Петроградской ЧК будет расстрелян поэт Николай Гумилёв, обвинённый в участии в «Петроградской боевой организации В. Н. Таганцева». Как и Блок, Гумилёв являлся членом правления Петроградского отдела Всероссийского союза поэтов, созданного в 1920 году с «лёгкой» руки Льва Троцкого.

В защиту Гумилёва выступили ряд общественных деятелей, направив письмо-прошение об освобождении поэта. Одним из первых, кто его подписал, был Максим Горький, являвшийся в это время председателем Высшего совета Дома искусств.

Но это не помогло.

Один месяц – и две такие разные смерти в Серебряном веке русской литературы.

Конечно, всё это не могло не наводить на Паустовского грустные мысли.

Закрытие «Моряка» ознаменует в судьбе Паустовского новый поворот, который будет напрямую связан с его отъездом из Одессы.

Проработав пару месяцев в одесской газете «Станок», 19 января 1922 года он как специальный корреспондент газеты «Моряк» на пароходе «Димитрий» покинет Одессу.

Паустовский «бежал» от обрушившегося на город голода.

Голод, разразившийся на юге страны, в Поволжье и Крыму к осени 1921 года доберётся и до Одессы. Опустошившая посевы невиданная засуха и последствия Гражданской войны привели к катастрофической нехватке продовольствия и, как следствие, к дефициту продуктов питания.

«Было время, – будет вспоминать Паустовский, – голода, пайков и диких зимних ночей на одесских улицах»{101}.

И ещё более откровенно, но уже по прошествии времени, восстанавливая прерванную Гражданской войной и скитаниями связь с матерью и сестрой, Паустовский 17 декабря 1923 года напишет им в Киев:

«В Одессе жилось очень скверно, был голод, холод (у нас в комнате зимой было 2–3 градуса мороза), приходилось и мне и Кате очень много работать. <…>

Из Одессы пришлось бежать в Сухум от голода, в январе 22 года. Я уехал вперёд, на разведку»{102}.

Письма – зеркало души, а в их строках – роение мыслей и дум. Читая их, представляя Одессу зимы 1921/22 года, хорошо понимаешь, что́ тогда сподвигло Паустовского покинуть город, который он смог глубоко прочувствовать и который безмерно любил. Возможно, командировка по черноморским городам была «детищем» самого Паустовского, предложившего идею Иванову. Ну а как ещё он мог выбраться из города, погружающегося в ужасающий мрак холода и голода, чтобы «осмотреться» и найти им с Екатериной новое пристанище?

Первое морское путешествие едва не стоило Паустовскому жизни. Море, перед которым он благоговел, отнеслось нему весьма недружелюбно.

25 января 1922 года, пережив во время пути сильный ледяной шторм, едва не потопивший «Димитрия», Паустовский всё же добрался до Севастополя.

В Крыму он пробудет недолго. Посетит Ялту, Алушту, вновь окунётся мыслями в прошлое, вспомнив первые приезды в Тавриду.

Но оставаться в Севастополе – означало погибнуть. Голод проник и сюда.

23 февраля 1922 года Паустовский напечатает в «Моряке» короткий очерк «Севастополь», в котором будут такие строки:

«В Севастополе поражает тишина. И только потом, дня через два, начинаешь понимать причину этого безмолвия севастопольских улиц. Это – голод. В городе нет лошадей, и только изредка, три-четыре раза в день проплетается по Нахимовскому проспекту тощая кляча.

Город сжат мёртвым кольцом. Бахчисарай, Байдары, Ялта, Евпатория вымирают. Одесса ещё не знает сотен бродящих по улицам, касающихся от истощения людей, жадно следящих за тем, что вы несёте. Если хлеб, хотя бы четверть фунта, – вокруг вас собирается плачущая умоляющая толпа, вас хватают за руки, рвут по кусочкам хлеб, подбирают крошки. И севастопольцы особенно тщательно заворачивают хлеб и прячут его под пальто»{103}.

В Севастополе, ставшем городом тишины, меньше чем за три недели Паустовский, подписываясь псевдонимами «К. П-кий» и «К.», напишет для газеты «Моряк» ряд коротких «Морских очерков», в частности «Голодный рейс», «Мытарства “Димитрия”», «Каюта № 5», «Пассажир и капитан», «Мёртвое кольцо», «Севастополь», «Пьяная земля. Гашиш», «Норд-ост» и другие. В редакцию «Моряка» он переправлял их с пароходной оказией вместе с трогательными письмами жене.

Почти все очерки, как и другие короткие рассказы из чуть более поздних циклов «Батумские письма» и «Письма с пути», впоследствии густо «разольются» в «Повести о жизни», насытив её исключительной подлинностью, – ведь всё увиденное и пережитое было отражено «по горячим следам».

Крымские скитания благотворно сказались на творчестве Паустовского. Но Крым был промежуточным звеном – нужно было обязательно добраться до Сухума. Возвращение в Одессу ничего хорошего не сулило, голод свирепствовал.

Но не только голод «гнал» Паустовского из Одессы.

Была ещё одна причина. Её озвучит писатель Владимир Пантелеевич Стеценко в своих воспоминаниях «Пиры кочевников у подножия разграбленных пирамид»:

«Мне кажется, тогда он (Паустовский. – О. Т.) через Кавказ, как Есенин через Персию, пытался удрать от большевиков. Но это по разным причинам у него не получилось. Паустовский любил Россию»{104}.

Ну что же, в логике этой смелой мысли Стеценко не откажешь. Вполне возможно, что всё именно так и было. Прямых подтверждений, как и отрицания, этому обстоятельству уже не найти.

Паустовский вернётся в Одессу в 1925 году.

Но это будет другое время и… другая Одесса. Впрочем, и Паустовский будет уже другим.

Часть пятая. «Для переезда в Сухум мы реализуем всё наше последнее…». Кавказ: 1922—1923

Короткий, но весьма значимый кавказский период в биографии Паустовского занимает особое место. И не только потому, что именно в это время Паустовский станет подписывать свои статьи и очерки полной фамилией, не прибегая ко всякого рода сокращениям и не «играя» инициалами, но ещё и потому, что, почувствовав здесь особую атмосферу бытия, он настолько проникнется к этим местам, что на склоне лет попытается вернуться сюда насовсем.

В конце 1950-х годов Паустовский попросит о выделении ему земельного участка в Батуми, направив письмо в Союз писателей Грузии.

В ответе от 27 января 1960 года за № 22 председателя правления ССП Грузии Ираклия Виссарионовича Абашидзе он прочтёт следующее:

«Дорогой Константин Георгиевич!

Получив Ваше письмо, я поговорил на съезде КП Грузии с первым секретарём Аджаробкома КП Грузии тов. Давидом Михайловичем Мамуладзе.

Он обещал оказать Вам всевозможное содействие – выделить участок земли в Батуми, помочь Вам в постройке жилого дома.

Многоуважаемой Татьяне Алексеевне (Т. А. Арбузова, в девичестве Евтеева, – третья жена К. Г. Паустовского. – О. Т.) придётся непосредственно обратиться в Батуми к первому секретарю Аджаробкома тов. Д. М. Мамуладзе.

Я буду очень рад в скором времени увидеть Вас в Грузии.

С дружеским приветом, Ираклий Абашидзе»{105}.

Но переезд в Батум так и не состоится.

Впрочем, несколькими годами раньше Паустовский не переехал и в Ялту, хотя изначально в письме от 14 декабря 1956 года председатель Ялтинского городского исполкома А. Тарасов в письме Паустовскому убедительно ответил, что «…участок для индивидуального строительства Вам может быть выделен в гор. Ялте или его пригороде при Вашем участии или при участии Вашего представителя»{106}.

Конечно, говорить тут о случайностях не стоит. Для Паустовского это были не лучшие годы для подобного рода «прошений».

Итак, 8 февраля 1922 года пароход «Пестель» доставил Паустовского в Сухум.

И это было спасением.

Солнечная Абхазия. Море. Удивительная природа. Тропики. Обилие фруктов. И ещё что-то таинственное и не постижимое, романтически-загадочное, словно сошедшее со страниц приключенческих книг. Одним словом, взрыв эмоций и чувств! Живое ощущение пройденной полосы препятствий.

В повести «Бросок на юг», впервые опубликованной в журнале «Октябрь» № 10 за 1960 год, Паустовский слишком романтизировал и беллетризовал своё появление в Сухуме, обрисовав его не иначе как «побег» с корабля.

На деле всё было по-другому.

19 декабря 1921 года, то есть ровно за месяц до отплытия его из Одессы, Паустовский получит удостоверение за № 1121 Союза кооперативов Абхазии, а вместе с ним и направление в Сухум. А значит, Паустовский ехал туда целенаправленно.

В феврале 1922 года Абхазия действительно была крайней противоположностью Крыму и другим городам черноморского побережья не только из-за отсутствия голода, но и, если можно так выразиться, общего жизненного комфорта. Власть Советов, которая во второй раз весной 1921 года уже окончательно установилась в Абхазии, принесла долгожданное спокойствие после трёх лет политической «сутолоки». Разыгравшиеся к 1921 году страсти Гражданской войны улеглись, и Абхазия, «выдохнув» невзгоды последних лет, войдя в состав «красной» Грузии, стала частью молодого Советского государства.

19 февраля 1922 года из Сухума Паустовский напишет Екатерине, оставшейся в Одессе:

«…единственное спасение – Сухум. <…> Я ведь знаю, что для переезда в Сухум мы реализуем всё наше последнее, а чтобы вырваться отсюда на север – у нас ничего не останется. Реши ты, у тебя есть чутьё и верный глаз. Решая, думай только о себе. Для меня нужно и хорошо только то, что нужно и хорошо для тебя. Пишу я урывками и пла́чу над этими строчками, как ребёнок. Я совсем болен – нервы дрожат, как струны»{107}.

Но, проникшись к Сухуму душой, сердцем он его не принял. Из письма Екатерине от 20 февраля 1922 года:

«Сухум – красив, но чужой… Отношение к приезжим недоброжелательное… Абсоюз трещит… Морально же очень и очень тяжело, глухо, как-то безысходно. Но не в этом дело, – вырваться отсюда страшно трудно. Москва уходит, уплывает из рук, а у меня такая тоска по Москве, даже по Одессе, по тихим вечерам, культурным людям, интересному делу, “Мёртвой зыби”.

И когда я подумаю, что здесь нам, может быть, придётся застрять на год-два (проехать отсюда до Москвы стоит миллионов 40), мне становится тоскливо и страшно.

<…> Работа здесь скучная, канцелярская, хотя и лёгкая… Жаль “Моряка”. Мой бесплатный билет до Одессы действителен до 18 апреля.

Лучше поголодать в Одессе, чем быть сытым здесь. Я бы отдал полжизни, чтобы быть в Одессе, чувствовать твою близость, близость Москвы, эту возможность. Из моих последних скитаний я вынес одно твёрдое убеждение – в Москву»{108}.

Колебания Екатерины относительно переезда из Одессы в Сухум были очевидны. И рождались они, по всей видимости, не на пустом месте.

И всё же Пасху, которая в 1922 году пришлась на 16 апреля, они встретят вместе… в Сухуме.

Их жильём станет небольшая комнатка в доме № 47 по Горийскому переулку на горе Чернявского, которую Паустовский по приезде в Сухум почти сразу снимет в доме у Александра Исаевича Германа-Евтушенко, секретаря Союза кооперативов Абхазии, с которым Паустовский познакомился ещё в Одессе.

В одном из своих «Батумских писем» для «Моряка» – в очерке «Из горного дома», опубликованного в газете «Моряк» от 5 мая 1922 года, Паустовский так обрисует своё сухумское жилище:

«В белом горном доме с низкими потолками – тонкая тишина.

<…> Горный дом уже стар, и в широких щелях полов потрескивают по вечерам сердитые скорпионы»{109}.

Читая такие строки, можно подумать, что в Сухуме Паустовские жили в пробиваемой тропическими дождями и продуваемой юркими ветрами хижине Робинзона, затерявшейся в пальмово-бамбуковых дебрях и выстроенной из всего того, что можно было найти в этом хаосе природного великолепия. Романтика в каждом слове! Ну а напиши Паустовский иначе, то вряд ли бы сохранилось то соотношение баланса яркости красок и таинственности абхазских тропиков. Ведь Абхазия, открывшись для него первой сухумской страницей, была сродни удивительной приключенческой книге открытий, которую он, «мечтатель от природы» и романтик по душе, будет «читать» последующие чуть менее полутора лет.

Устроившись в Сухуме «не на газетную работу», не порывая связи с одесским «Моряком», Паустовский будет по-прежнему отправлять туда свои небольшие по объёму статьи и очерки, в которых теперь уже, помимо моря, будет многое из того, что окружало его в абхазской повседневной жизни, и то, на что только падал взор.

Впрочем, говоря о начале 20-х годов XX века в жизни Паустовского стоит отметить следующее. К этому времени он, вступив в своё четвёртое десятилетие жизни, ещё не только не создал своего главного произведения, упрочившего бы его имя в писательской среде, но и вовсе не издал ни одной книги, тем самым как бы «выпав» из общего понимания аксиомы, что литературу творят молодые.

Нетрудно заметить, что Золотой и Серебряный века русской литературы сотканы из имён писателей и поэтов, чья творческая зрелость пришлась на молодой возраст, что позволило им создать то, что впоследствии станет шедеврами на долгие годы. Да и в литературном окружении Паустовского таких примеров было немало: Бабель, Багрицкий, Мандельштам, Пильняк, Яковлев, Цветаева, Шагинян…

Взросление же Паустовского как писателя можно сравнить с марафонским заплывом, когда, не переведя дыхания и не захватив новой порции свежего воздуха, легко пропасть в морской пучине. И Паустовский, словно зная это, вновь и вновь заглатывая свежий воздух странствий, старался удержать свой писательский дар на плаву, развить его и не сгинуть в бушующем потоке литературного пространства.

Без всякого преувеличения можно сказать, что успех неповторимой прозы Паустовского зародился на черноморском побережье в южный период его ранних скитаний. Тогда в его сознании ещё не исчерпал себя навязчивый юношеский максимализм, и желание посвятить себя литературе было ещё не вполне осознанным, сродни окрылённой мечте, окутанной ореолом жертвенности. Понимание своего таланта и мастерства придёт потом, но в творениях Паустовского всё равно «прорастёт» то, что так полюбит читатель, – искренний романтизм. Не согласны? Но так тоже бывает! Но только если художник сам верит в то, что написал, и знает, какие чувства вложил в своё произведение!

Именно в этот период Паустовский не только почувствовал особый вкус к литературному творчеству, но и смог окончательно перенаправить свой творческий потенциал журналиста в русло писательского дела. В этом нетрудно убедиться. Очерки, помещаемые Паустовским в газету «Моряк» и другую периодику, с большой натяжкой можно было назвать корреспонденцией, ибо по своему содержанию они больше походили на короткие сюжетные рассказы, нежели на «собкоровские» сообщения.

В анкете от 25 февраля 1938 года члена Литературного фонда СССР Паустовский укажет свой писательский стаж с 1917 года, а вот уже в аналогичной анкете от 17 апреля 1951 года в этой графе будет стоять совсем другая дата – 1923 год, то есть время окончания «кавказского периода скитаний»{110}. И это, наверное, справедливо.

В августе 1922 года благодаря знакомству с Владимиром Семёновичем Мрозовским, служившему в газете «Трудовой Батум», Паустовский вместе с Екатериной, ждущей ребёнка, переезжает из Сухума в Батум, а затем, спустя несколько месяцев, – в Тифлис.

Нелишним будет отметить, что их дружба продлится долгие годы и прервётся лишь в связи со смертью Мрозовского в эвакуации в 1942 году.

Мрозовский будет причастен к знакомству Паустовского с Валерией Владимировной Валишевской которая, спустя годы, станет его второй женой.

По матери – Нине Андреевне Зданевич Мрозовский приходился племянником братьям Кириллу и Илье Зданевичам, личностям творчески глубоко одарённым. Слава о них витала не только в «южных» творческих кругах, но и в Москве и Петербурге. Оба – приверженцы футуристического направления в искусстве, одного из наиболее ярких в авангардизме, зародившемся в Европе в начале XX века. Художник Кирилл и поэт Илья создали в Тифлисе клуб футуристов «Университет “41 градус”», где устраивались всевозможные художественно-поэтические вечера, на которые приглашались художники, литераторы, актёры. Именно они открыли миру творчество Николая Пиросманашвили (Нико Пиросмани) – грузинского художника-самоучки, чьи работы поражают не только наивностью творческого воплощения задуманного, но и глубоким позитивизмом в характере самого изображения.

Зданевичи были знакомы с Осипом Мандельштамом, Владимиром Маяковским, Борисом Пастернаком, Ильёй Эренбургом, Сергеем Городецким, Алексеем Кручёных…

В начале 1923 года в их тифлисском доме по Кирпичному переулку на короткий срок поселились и Константин Паустовский с Екатериной. Там он познакомился с Валишевской.

«Батум – “вольная гавань”, город биржевой горячки, фальшивого блеска, беготни, крика, ажиотажа и подозрительного делячества – медленно, но верно замирает. <…> Открылись на севере новые широкие, здоровые рынки, откуда, откуда проникли в насыщенные торгом, удушливые и нездоровые улицы этого города свежие северные ветры» – напишет Паустовский в небольшом очерке «Зима в Батуме», опубликованном в журнале «Красный транспортник» № 10 за 1923 год{111}.

«Я попал в Батум в 1922-м году, – скажет Паустовский на встрече с молодыми писателями в Литературном институте 27 ноября 1939 года, – после советизации. Это был очень интересный город. Там собралось несколько молодых людей, которые все писали и почти никто не печатался. Я этих людей называть не буду. Из некоторых вышли очень крупные писатели. Мы все были молоды, страшно друг друга будоражили, веселили. Каждый приходил и рассказывал массу замечательных вещей, которые он видал в данном городе, и вот в этом обществе создалась удивительная обстановка, хотелось писать. Создалась настоящая дружная литературная среда. Батуму очень многим обязан. <…> Я в Батуме редактировал морскую газету, которая печаталась на бостонке (печатный пресс. – О. Т.). Но у меня были сотрудники в газете: Бабель, Ульянский, М. Булгаков, Чачиков, Фраерман. <…> Мы все жили в гостинице для моряков. Мы писали, школа была неплохая. Эта закваска была мною получена в Батуме…»{112}

И как противоположность ему Тифлис (нынешний Тбилиси) – последняя точка на карте большого кавказского скитания Паустовского.

О Тифлисе в одноимённом очерке, опубликованном в феврале 1923 года в газете «Моряк», Паустовский напишет:

«Над мутной, зелёной Курой, в ярком солнце, Тифлис густо пенится жёлтыми плоскими крышами и серыми шатрами армянских церквей.

<…> В уличной жизни Тифлиса нет нездоровой, визгливой, подозрительной суеты Одессы и Батума, наполненного энглизированными одесситами»{113}.

Батум и Тифлис – города антиподы в понимании Паустовского. И в каждом из них свой внутренний мир, сотканный ландшафтом. Батум – портовый город, и Чёрное море на подступах к нему. Тифлис – город вдали от моря, в долине реки Куры, зажатый в чаше взгорий.

И всё же вся эта череда изнуряющих переездов будет сопряжена не только с желанием Паустовского вырваться из затянувшегося «одесско-кавказского плена», но и определена срочностью смены климата, при котором у Паустовского скоротечно развилась эмфизема лёгких.

Впрочем, не пройдёт мимо Паустовского и малярия, которой они переболеют вместе с Екатериной, и «отголоски» которой будут ещё долго сопровождать его по жизни жестокими приступами.

В Батуме Паустовский работает в новой газете Союза моряков «Маяк», учреждённой Центральным правлением Союза водников побережья Батум – Гагры. Первый номер «Маяка» увидел свет 21 августа 1922 года.

По сути, «Маяк» был зеркальным отражением «Моряка», перенявшим структуру одесской газеты.

Идея создания батумского «Моряка» принадлежит исключительно Паустовскому, хотя прямых указаний на этот счёт нет. А сам он, став у руля (как таковой редакции в «Маяке» не было), ни разу не высказался об этом.

В небольшом очерке о батумских буднях «Батумские письма», опубликованном в «Моряке» 7 марта 1923 года, о газете «Маяк» он напишет следующее:

«Союз начал издавать свою маленькую газету “Маяк”. Газета существует почти без всяких средств, и выход каждого миниатюрного номера даётся с большим трудом. Вся редакция состоит из одного человека. Газета пользуется большой популярностью среди моряков. Характерно это тяготение к печатному слову, к своей газете.

В первом своём номере газета шлёт привет одесскому “Моряку” – старшему товарищу, чьи традиции должны свято блюстись всей морской печатью»{114}.

Помимо одесского «Моряка» и батумского «Маяка» Паустовский начинает активно публиковаться в ряде кавказских газет, в том числе таких, как «Трудовой Батум» и «Гудок Закавказья», причём темы, которых он коснётся, будут самыми различными. Паустовский будет слишком «всеяден» в корреспондентской работе. Повествования о людях, природе, необычных явлениях – обо всём, чему он так или иначе станет свидетелем, – всё будет отражено в его коротких, но весьма ёмких публикациях, а их названия, вызывая читательский интерес, будут говорить сами за себя: «Многострадальный» и «1871–1923», «Лондонская ночь» и «Лихорадка», «№ 314527» и «Толстой»…

В этот период Паустовский продолжает работать над романом «Мёртвая зыбь» («Романтики»), создавая не только новые главы, но и значительным образом переписывая уже созданное. Это было необходимо, так как первые варианты «Мёртвой зыби», образца 1916 года, были написаны в нескольких тонких тетрадях, с многочисленными пометками и исправлениями, сплошным текстом, без разбивки на главы, которые мы видим в самом позднем и окончательном варианте.

Так, в результате детальных переработок первого варианта романа, созданного в период с 1916 по 1921-й, в 1922–1923 годах появится вторая версия, напоминающая романтический дневник, где также пока ещё не найдётся места Хатидже{115}.

Игра воображения автора, волнующий юношескую душу романтизм будут соседствовать с восторженностью прожитого дня и с рассуждениями о литературе. Философия миросозерцания найдёт своё место в одухотворённом описании природы. Неистовое желание жить наполнится памятью о минувшем, погрузившемся в колыбель мыслей и чувств. Это будут перенесённые на бумагу размышления о жизни и творчестве, пропитанные созерцанием времени и думами о собственном предназначении. Впрочем, всё это свойственно не только раннему Паустовскому, но и Паустовскому-мастеру, сумевшему уже на самом начальном этапе литературного становления выработать особый ритм текста со своей мелодией звучания, в которой без труда узнаются нотки великого романтика.

Уже спустя годы, в 1948-м, памятуя о собственных литературных опытах, на одном из семинарских занятий со студентами Литературного института имени А. М. Горького Паустовский, анализируя одну из работ начинающего литератора, скажет, что в литературе «…вне времени и пространства ничего не существует. Даже фантазия. Вещи обязательно носят отпечаток времени, в котором живёт автор, а без пространства ничего не бывает и никогда»{116}.

Но и второй вариант «Мёртвой зыби» осядет в писательском архиве, так и не увидев своего читателя.

Два первых варианта повести будут детально отличаться от того текста «Романтиков», который будет опубликован в декабре 1935 года в издательстве «Художественная литература». Из окончательного варианта романа Паустовский снимет эпиграф, рождённый для первых двух: «Жизнь каждого человека заслуживает того, чтобы её рассказать». Видимо, автор посчитал его неуместным в рамках тех коротких глав, которыми «причесал» текст романа.

В Тифлисе Паустовский, редактируя газету «Гудок Закавказья», совершит ряд редакционных экспедиций в Азербайджан и Армению, побывает и в Персии.

Отъезд из Тифлиса будет продиктован рядом обстоятельств, и об одном из них он напишет матери 14 июля 1923 года, уже из Москвы:

«В Тифлисе у меня лихорадка прошла, у Кати же продолжилась в очень тяжёлой форме, и в связи с лихорадкой у Кати родился на 7-м месяце мёртвый ребёнок, которого она страшно ждала. Это на неё очень подействовало, и мы тотчас же уехали из Тифлиса»{117}.

Вполне возможно, что причиной скорого отъезда из дома Зданевичей могли послужить и возникшие романтические отношения между Паустовским и Валишевской, которые вряд ли прошли незамеченными Екатериной. Этому есть косвенное подтверждение.

14 мая 1923 года Паустовский напишет Екатерине, находящейся по случаю потери ребёнка в тифлисской больнице, записку:

«Ни разу в жизни у меня не было такой тяжести на душе, как сейчас. Я добрался домой и сейчас ничего не могу сообразить, плачу. <…>

Как-то сразу у меня всё открылось в душе, и мне стало так противно и гадко, и как-то весь я собрался в комочек. <…>

…я боюсь придти к тебе сегодня, потому что я всё время плачу и не могу удержаться. Никогда в жизни у меня не было таких слёз.

Зачем ты говорила мне, что девочка умерла от этого… ведь она была и моя. Я не могу этого вынести, я только теперь понял, что случилось. Ведь мы так любили и любим друг друга, что ты забудь о том, что я наделал глупостей. <…> Я, может быть, правда был жесток, но ни на секунду я не перестал любить тебя. <…> Ведь всё равно я от тебя никогда не уйду, и ты не уйдёшь от меня.

Мне сейчас очень трудно писать, в голове у меня всё спуталось, но я хочу, чтобы ты поняла одно, – как мне больно и как я, как только ушёл от тебя, очистился, стал прежним твоим Котом. А вся эта глупая маленькая история кажется мне такой нелепой, мещанской и недостойной меня»{118}.

Письмо-исповедь. Письмо-раскаяние. Письмо любви. Что можно ещё сказать о нём? Каким красноречием определить его суть? Осудить ли автора?! Или же наоборот, выразить сочувствие? Молодость грешна, и это не всегда понятно даже тем, кто ещё молод. Не помню, какому мудрецу принадлежит это открытие, но оно старо как мир. Открытость письма позволяет не только его прокомментировать, но и, проанализировав случившееся, с определённой долей уверенности сказать, что в короткий тифлисский период между Константином и Екатериной произошёл нешуточный разрыв. По всей видимости, был краткосрочный уход Паустовского из семьи. Причина этого понятна. Осознание свершившегося пришло чуть позже – со смертью дочери. Вполне вероятно, что вовсе не перенесённая малярия, а глубокие переживания Екатерины по поводу случившегося и привели к преждевременным родам и, как следствие, к смерти ребёнка.

После Тифлиса их семейная жизнь, несмотря на объяснения, перейдёт в новое измерение и будет как бы следовать параллельно их собственным жизням. Они всё чаще и чаще смогут обходиться друг без друга, и даже рождение сына не станет обретением того самого выпавшего звена в их отношениях. Екатерина подолгу будет пребывать на Рязанщине, он – в Москве или пропадать в разъездах, без которых он просто не мог жить. С годами их разлуки станут всё более частыми, и лишь согревающие души письма будут, так же как и прежде, наполнены тем же пламенем любви друг к другу, поддерживать которое, увы, будет всё труднее и труднее.

Валерия Валишевская, по воспоминаниям Аэллы Гамаюновой-Мрозовской, была «…очень красива, высокого роста, с тёмно-русыми волосами, подстриженными коротко, с чёлкой и завитком, заходящим за щёку, одетая почти всегда ярко – она была видна издали. На неё все обращали внимание. Эффектная молодая женщина. Её уверенная манера держаться, ласковая, кошачья повадка, её польское “л” (Валерия имела польские корни, а её родной брат Зигмунт Валишевский был известным в Польше художником. – О. Т.), очарованье, шарм безотказно действовали на мужчин. Из-за неё стрелялись, её ревновали, её любили»{119}. Не устоял перед обаянием Валерии и Паустовский.

В повести «Бросок на юг» он выведет Валишевскую в образе художницы Марии и своё отношение к ней обрисует в следующем тоне: «Мне казалось невозможным жить вдалеке от Марии. Я был готов на всё – пусть она ни разу не взглянет на меня, но, может быть, я вдруг услышу утром, днём или вечером её отдалённый голос. Пусть одно и то же небо простирается над нами, и вот это облако, похожее на голову рыцаря в забрале, будет одинаково видно и ей и мне».

После отъезда Паустовского из Тифлиса их отношения будут поддерживаться письмами.

20 августа 1923 года он напишет Валерии:

«Во-первых, мои письма никто и никогда, кроме Вас, не должен читать. Они слишком чисты и интимны. Во-вторых, Вы можете просто сказать Кириллу, что это письма от человека, который Вас любит, можете даже сказать, что от меня… Моё имя Вы можете назвать, если это будет нужно. Страшного для меня в этом нет ничего.

<…> Мне очень больно, что Вы так тревожитесь и мучаетесь. Вы не хотите, чтобы я приехал в Тифлис? Я понимаю, что особенно теперь это будет для Вас связано с массой неприятного и мучительного. В Тифлис я не приеду. Немного досадно, потому что я не так давно получил билет до Тифлиса и мог вырваться на 10–14 дней из Москвы.

<…> Не сердитесь, маленькая и стройная. Напрасно, совсем напрасно Вы полюбили меня. Я ведь сумасшедший»{120}.

Да, то время, пока они будут жить друг без друга, в их судьбах изменится многое. Валерия, оставшись жить в Тифлисе, вскоре выйдет замуж за учёного-генетика Михаила Сергеевича Навашина и станет приёмной матерью его сыну Сергею. Паустовский, обосновавшись в Москве и став отцом, сполна отдастся литературному творчеству, открывая в себе всё новые и новые горизонты литературного мастерства. И, казалось бы, их жизненные параллели уже никогда не должны были бы пересечься.

Но случилось то, что, наверное, должно было случиться. Их новая встреча произойдёт в октябре 1929 года в квартире Мрозовских в Москве на Пятницкой, 48, и станет прологом в витке их новых бурных отношений, которые спустя несколько лет закончатся браком, подарившим им 14 лет семейного счастья. И многое из того, что будет написано Паустовским в 1930—1940-е годы, будет создано под «знаком» Валерии. Она будет не только первым его читателем, но и критиком.

Её приёмный сын Сергей, по сути, станет сыном и Паустовскому, а с её бывшим мужем Михаилом Навашиным у Паустовского сложатся тёплые дружеские отношения на всю жизнь.

Долгие годы после того как их брак распадётся, да и после ухода Паустовского из жизни, Валерия по-прежнему будет «хранительницей» их некогда счастливого семейного очага – квартиры в писательском доме в Лаврушинском переулке и дачи в подмосковном Переделкине, оберегая всё так, как было при их совместной жизни. И её память будет мысленным продолжением их семейной хроники.

Часть шестая. «Все дни – страшная тоска…». Москва: 1923—1930

«Москва – в дождях, слякоти, бензинном чаде, сутолоке. Стала типичным Петроградом, чиновным городом» – так отзовётся Паустовский о встретившей его Москве в письме от 10 августа 1923 года своему давнему знакомому А. М. Гюль-Назарову в Тифлис.

Но Москва встретила Паустовского не только сыростью и хаосом. Это был совсем другой город, нежели тот, который он оставил летом 1918-го. Он, словно огромный пчелиный улей, очнувшийся после зимнего оцепенения, шумел, гудел, наполняя день броуновским движением толпы и всем прочим, присущим большому городу, от чего Паустовский успел отвыкнуть. Московские гремящие трамваи и конные экипажи, гудящие автомобили и людская суета на мощёных улицах под «присмотром» златоглавых куполов ещё многочисленных столичных храмов.

И в то же время Москва пленила! Её магнетизм был поразителен и могуч!

Промчавшийся над Россией вихрь событий изменил не только живших в ней людей, но и её саму. Отечество вместе с именем переменило и всю внутреннюю составляющую. Старое пошло в утиль. Новое болезненно пробивало себе путь. Прошлое уже казалось чем-то таинственно-далёким, будущее – многообещающим миражом, сотканным из мозаики бурлящих будней Страны Советов. Суета сует правила бал! Россия начинала жить не просто в новом времени, но и в новом измерении!

30 декабря 1922 года I Всесоюзный съезд Советов одобрил договор об образовании Союза Советских Социалистических Республик – СССР, из четырёх республик – РСФСР, Украинской ССР, Белорусской ССР и Закавказской Социалистической Федеративной Советской Республики (ЗСФСР), тем самым положив начало новой точки отсчёта в истории России, давшей республиканское устройство некогда входившим в её состав территориям.

Но 20-е годы XX века для России – это не только время осмысления случившегося, но и первый этап осуществления задуманного, выхода из военного штопора, который едва не разорвал её на части, поделив страну на красных и белых.

Программа новой экономической политики, принятая Х съездом РКП(б), «освежила» молодую Страну Советов, став символической весной в её жизни. Москва, к этому времени уже столица СССР, приняла на себя главный «удар» нэпа, по праву став в авангарде этой политики.

Нэп пробудил торговлю, породив новый класс. Быть нэповцем стало престижно, «купи – продай» вошло в моду! В этом был не только облик, но и особый стиль жизни. Рынок обрушился на Москву всей своей стихией. Как на дрожжах росли базарные лавки и магазины предприимчивых москвичей, рестораны и питейные, столовые на любой вкус и на любую «копейку».

В атмосфере нэпа наряду с продолжавшими существовать частными издательствами дореволюционной поры возникали и некоторые новые: «Красная новь» и «Колос», «Земля и фабрика» и «Кооперация», «Московский рабочий» и «Молодая гвардия»…

На этом фоне, что вполне естественно, набирала обороты газетно-журнальная периодика, вылившаяся в целую индустрию печатного слова. Так, в годы нэпа к читателям пришли журналы «Экран» и «Журналист», «Пионер» и «Крестьянка», «Новый мир»; газеты «Перековка» и «Беднота», «На вахте» и другие, многим из которых была уготована судьба долгожителей. Особой популярностью пользовались издания юмористической направленности, такие как «Смехач», «Красный перец», «Сатирикон», «Бузотёр», «Крокодил» и ряд других, на страницах которых высмеивалась обывательская нэпмановская жизнь.

За «политической чистотой» публикаций следило Главное управление по делам литературы и издательств (Главлит), созданное в 1922 году и наделённое правом цензуры. Без его вмешательства не осуществлялся выпуск ни одного печатного издания. Исключением были лишь те, что выходили под грифом самого Госиздата или Главполитпросвета, да ещё Академии наук. Им доверяли! Там была своя цензура!

В 1922 году упраздняется ВЧК и ей на смену приходит новый орган – Государственное политическое управление, образованное при Комиссариате внутренних дел, – сокращённо ГПУ. Молодое управление с уже довольно богатой историей своего предшественника. Уже в год создания ГПУ получает боевое крещение в громком политическом процессе, итогом которого стало полное уничтожение многопартийности в стране и установление единовластия ВКП(б).

Приехав в Москву, Паустовский по старой памяти постучался в квартиру в Гранатном переулке, где в 1917 году он жил в одной из комнат по соседству с усадьбой, в которой родился.

К сожалению, комната была занята, но ввиду длительного отсутствия съёмщика Паустовскому было разрешено поселиться в ней на время. Это время протянулось всего лишь до зимы, и поиск нового жилья в самой столице не увенчался успехом.

Новое жильё нашлось лишь в пригороде – в Пушкине. Тихое, скромное дачное местечко. Сосновые боры, совсем близко река Клязьма, простор заливных лугов. От Москвы час езды на поезде.

Паустовский проживёт Пушкине совсем недолго, с зимы 1922/23 года по декабрь 1924-го, сменив при этом не одну квартиру. Несмотря на дачную атмосферу, Пушкино не станет для Паустовского комфортным и гостеприимным местом. Хотя, конечно, о каком комфорте тогда могла идти речь!

В конце 1924 года Паустовский переберётся в Москву и поселится в 1-м Обыденском переулке, в полуподвальном этаже купеческого дома.

Эта небольшая мрачная комната, в которую с трудом проникал свет, станет пристанищем для многих литераторов, которых Паустовский знал ещё по одесско-кавказскому периоду. Так, в марте 1925 года в ней на несколько дней пробудет Эдуард Багрицкий, приехавший из Одессы по литературным делам.

В апреле 1926 года благодаря работе в РОСТА Паустовский получит двухкомнатную квартиру № 39 в жилищном кооперативе на Большой Дмитровке, 20/5, тем самым став полноправным москвичом не только по рождению, но и по прописке. С этого момента Москва для Паустовского станет не просто ближе, она станет домом!

Первым местом работы Паустовского в Москве после возвращения из Тифлиса станет редакция журнала «Рабочий водного транспорта», в которой он прослужит до декабря 1923 года. Там Паустовский смог несколько оглядеться и обзавестись кругом определённых знакомств.

В Киев матери и сестре он напишет:

«Часто приходится сталкиваться и поддерживать связь с новыми писателями (Пильняк, Яковлев, Мандельштам, Ал. Толстой и др.)»{121}.

Ещё в число его знакомств входили Шкловский, Ильф, Булгаков, Кирсанов, Олеша, Эрлих, Катаев, Гехт, Бабель, Соболь, Евгений Петров, Багрицкий. Большинство из них он знал по Одессе и кавказскому периоду. Мир тесен! Москва вновь не позволила им потерять друг друга, несмотря на то что пути в столицу были у каждого свои. Многие из них, приехав в Москву, нашли себе место в газете «Гудок».

Первый номер «Гудка», печатного органа ЦК профсоюза рабочих железнодорожного транспорта, учреждённого в 1917 году, вышел в Москве 11 мая 1920 года. По воспоминаниям Паустовского, «Гудок», как и газета «На вахте», размещался «во Дворце труда на набережной Москвы-реки около Устьинского моста», в котором также «мирно жили десятки всяких профессиональных газет и журналов».

Но у «Гудка», как известно, было два здания.

Действительно, в 1920—1930-е годы, то есть в период сотрудничества Паустовского с «Гудком», редакция газеты располагалась во «Дворце труда» на Солянке,12, – бывшем Императорском воспитательном доме, выстроенном в середине XVIII века на Васильевском лугу. А вот типография газеты находилась в небольшом, весьма неприглядном двухэтажном здании по Вознесенскому переулку, 7. Изначально там располагалась и редакция.

Юрий Олеша, активно печатавшийся на знаменитой «четвёртой полосе» «Гудка» под псевдонимом[16] «Зубило», в повести «Ни дня без строчки» вспоминал, что в этой газете «…соединилось всё: и моя молодость, и молодость моей советской родины, и молодость, если можно так выразиться, нашей прессы, нашей журналистики…»{122}.

В определении «симбиоза» «Гудка» Олеша был точен. «Гудок» действительно стал олицетворением молодой советской прессы, ведь недаром он явился на свет в числе первых советских газет, постаравшись вобрать в себя всё самое лучшее из того, что было в багаже российской периодики. А ещё его редакция стала своеобразным литературным «общежитием» для приезжавших с юга литераторов, большинство из которых, пройдя в Москве коридорами «Гудка», в полную силу заявили о себе как писатели. И Паустовский не исключение.

А ещё для Паустовского, чьё сотрудничество с газетой было эпизодическим, появление в редакции «Гудка» было возможностью «подышать литературным воздухом Одессы», которого ему так не хватало.

В своих публикациях в «Гудке» Паустовский не блистал искромётностью колумниста и не «острил» фельетонами на тему «презрелой» обыденности. «К сожалению, – признается Паустовский в своей статье «О равнодушии и выгоде», написанной в начале 1950-х годов в защиту природы, и в частности русского леса, – я никогда не писал фельетонов. Это – особый жанр, требующий едкости пера»{123}. Но тем не менее его реалистические очерки, раз за разом появлявшиеся в газете, были весьма примечательны.

В 1945 году, отмечая вклад железнодорожников в Великую Победу в Отечественной войне, в своём приветствии газете Паустовский напишет:

«Заслуги “Гудка” огромны – не только перед железнодорожным транспортом, но и перед нашей советской литературой. В стенах редакции выросло и воспиталось целое поколение наших замечательных писателей. <…>

Я вырос в семье железнодорожников. Мой отец был железнодорожником. С детства запах паровозного дыма был для меня одним из самых родных и радостных запахов, связанных с представлением о далёком лете, о лесных и полевых просторах нашей великой страны. Поэтому с тем большей радостью я приветствую передовую железнодорожную газету Советского Союза»{124}.

В январе 1924 года местом работы Паустовского станет должность ответственного секретаря во вновь образованной газете «На вахте», которую начнёт издавать ЦК профсоюза водников. Газета будет выходить в свет ежедневно и в короткий срок наберёт популярность не только среди отраслевиков, но и читателей, вовсе не имеющих никакого отношения к водному транспорту. В конце 1926 года на пике своей популярности газета будет преобразована в журнал с таким же названием и получит, таким образом, своё второе рождение.

Для Паустовского редакция газеты «На вахте» становится не только местом продолжения журналистской деятельности в столице, но и колыбелью его первой книги – «Морские наброски», вышедшей в «Библиотечке» газеты «На вахте» в малоформатном варианте, всего лишь в 26 страниц. Критика обойдёт стороной первую авторскую книгу Паустовского. А сам он, словно наблюдая за происходящим со стороны, ни в настоящем, ни в будущем не станет связывать с ней начало своей писательской судьбы, о чём прямо укажет в автобиографии 1934 года.

Почему первая книга Паустовского, сотканная из впечатлений одесско-батумского периода, не опьянила своим выходом начинающего писателя, а, наоборот, заставила ещё больше углубиться в поиск сюжетов и образов, став тем самым лишь некой лакмусовой бумажкой для дальнейшего выбора писательских «красок»?

Возможно, столь критичное отношение к собственным литературным творениям, «выросшим» из журналистского опыта, и пока ещё «сырым», определило именно такое восприятие автором «Морских набросков», которое они, в сущности, и заслуживали.

В редакции газеты «На вахте» произойдёт первая и единственная встреча Паустовского с Александром Грином. Случится она, по Паустовскому, летом 1924 года.

Но есть одно «но», которое ставит под сомнение не то чтобы её вероятность, а именно ту форму и тот ракурс, в которых она описана в «Книге скитаний».

Известно, что в мае 1924 года Грин вместе с супругой Ниной Николаевной, продав квартиру в Петербурге, уехали в Крым, в Феодосию. И даже летний приезд Грина в этом году в Москву по «денежной нужде» вряд ли мог столкнуть его с Паустовским в редакции газеты «На вахте». Если только случайно. Ведь доподлинно известно, что к этому времени Паустовский в редакции данной газеты уже не работал.

В очерке «Александр Грин»[17], напечатанном в 1939 году в номере 15 литературного альманаха «Год XXII», Паустовский не касается этой встречи и не рисует образ Грина со стороны собственного восприятия, хотя, казалось бы, лучшего места для описания собственных впечатлений не найти.

Поэтому подытожим: Паустовский Грина лично не знал. На этот счёт есть его личное свидетельство.

В 1937 году он был приглашён на встречу Юрия Олеши с молодыми писателями в Литературный институт. В контексте заданных Паустовскому вопросов, в том числе и относительно создания повести «Чёрное море», была затронута личность Александра Грина. Ответы Паустовского расставили все точки над «i» в теме знакомства с Грином. Сохранилась стенограмма. Приведём интересующий нас момент:

«Вопрос Паустовскому. В “Чёрном море” в основу легли факты биографического материала Грина?

Ответ Паустовского. В “Чёрном море” один из главных героев этой вещи является Гарт. Прототипом Гарта является Грин.

К сожалению, я лично не знал Грина. <…> Я видел его издали»{125}.

Ответ исчерпывающий!

21 января 1924 года в возрасте пятидесяти трёх лет в Горках под Москвой скончался Владимир Ильич Ульянов (Ленин). Страна оделась в траур. Да и природа, словно горюя об утрате, наделила ту зиму свирепыми, неослабевающими, перехватывающими дух морозами. И будто бы эти морозы разом перекроили время, остановили его размеренное, будничное течение.

«Стояли страшные морозы, а в последующие дни и ночи протянулись огромные многовёрстовые очереди к Колонному залу. Мы прошли вечером вдоль такой очереди, доходившей до Волхонки, и простояли много часов втроём с Пастернаком (помимо Бориса Пастернака, имеются в виду Осип и Надежда Мандельштам[18]. – О. Т.) где-то возле Большого театра», – будет вспоминать о тех днях Надежда Мандельштам{126}.

И где-то в этом промерзающем скорбящем, дурманящем мысли многоликом людском потоке, окутанном туманом холода и едким дымом от многочисленных, хоть как-то согревающих костров, что жгли на всём протяжении очереди в Колонный зал Дома союзов, стоял на леденящем ветре и Константин Паустовский, чтобы вместе со всеми в этой несметной массе проститься с тем, чьим именем жила страна несколько последних лет.

О тех траурных днях Паустовский тезисно запишет в своём дневнике:

«Смерть Ленина. К гробу с Фраером (Рувим Фраерман. – О. Т.). Дикий мороз. Гудки. Замерзали в вагоне»{127}.

Похороны Ленина состоялись на Красной площади 27 января. Наскоро сооружённый временный мавзолей вождя разом изменил её облик.

Со смертью Ленина облик меняла и страна, открывая новый этап своей истории – сложный, противоречивый и в то же время героический и в труде, и в ратном подвиге.

В апреле 1924 года Паустовский, оставив газету «На вахте», перешёл на должность вечернего редактора в Российское телеграфное агентство (РОСТА), куда его «сосватали» работавший там корреспондентом Рувим Исаевич Фраерман и его супруга Валентина Сергеевна Фраерман – секретарь в редакции провинциальной информации.

Впоследствии Валентина Сергеевна трогательно, с мельчайшими подробностями, вспоминала о первой встрече с Паустовским:

«Дежурство моё кончилось, и я собиралась домой. Вдруг дверь в редакцию отворилась, и вошёл Р. И. Фраерман, а с ним незнакомый мне человек невысокого роста и очень элегантно одетый: серое в стрелку английское пальто, синие брюки клёш (по моде того времени) и на голове фуражка с крабом. Он был близорук и щурился, рассматривая нашу крошечную, не очень уютную редакционную комнату.

<…> Эта элегантность мне не понравилась – мы считали в те годы её признаком буржуазным.

– Позвольте мне представить, – прервал мои впечатления Фраерман, – Константин Георгиевич Паустовский, превосходный журналист и молодой писатель. Я его рекомендовал редактором в вашу редакцию. С начальством вопрос уже согласован. А вас, как предместкома, я прошу поддержать кандидатуру при её обсуждении на месткоме»{128}.

РОСТА было порождением Страны Советов. Это решение было не просто мудрым, но ещё и очень нужным.

Созданное в сентябре 1918 года решением Президиума ВЦИК посредством слияния двух информационных структур – Петроградского телеграфного агентства и Бюро печати ВЦИК, РОСТА стало не просто проводником в массы тех решений, которые принимались Совнаркомом, но и широкой информационной площадкой в борьбе за сохранение власти большевиков в довольно сложный период её становления. Наглядная агитация в свете созданных в период Гражданской войны сатиры «Окон РОСТА» показала не просто зримый пример благородного «сотрудничества» кисти художника и «острого» слова литератора, но и то, что агитационная культура есть мощное оружие, которое нельзя «достать» ни пулей, ни штыком. И это ещё раз подтвердит Великая Отечественная война, когда агитационная продукция «Окон ТАСС» будет делать своё великое дело в борьбе над фашизмом.

По сути, РОСТА стало особым, весьма консолидированным конгломератом сотрудничества власти и культуры, ярчайшим примером того, как власть может завоевать искусство или, наоборот, как искусство определяет своё отношение к власти и общим ценностям. Такое возможно лишь при полном доверии!

Паустовский пришёл в РОСТА, когда «Окон» уже не было: они были закрыты 12 декабря 1920 года, передав свои функции новой самостоятельной организации – Главполитпросвету, в структуре которого появилось несколько новых редакций, включая редакцию провинциальной информации.

Валентина Фраерман далее вспоминала:

«Через несколько дней Константин Георгиевич приступил к работе. <…> Я предварительно объяснила ему, как мы классифицируем информацию, и дала тематический вопросник. Он просмотрел его внимательно и стал читать телеграммы. Быстро сделал разметку по вопроснику и попросил вызвать машинистку. Диктовать он стал сразу, не делая никаких поправок на оригинале, часто искажённом на телеграфе.

Быстрота его работы удивляла всех. И нередко другие редакторы этим пользовались: трудные, не очень срочные сообщения они подбрасывали к дежурству Паустовского. Он приходил в своё время и быстро ликвидировал завал, никогда не обижаясь ни на кого за эту лишнюю работу.

<…> Паустовский обладал каким-то необыкновенным даром быстро догадываться и восстанавливать правильный текст»{129}.

Наталья Петровна Морозова, молодая сотрудница РОСТА, к которой Паустовский в годы работы в агентстве питал определённое, причём разделённое чувство симпатии и воплотил её в образе Наташи – одной из героинь «Романтиков», вспоминала, что «Константин Георгиевич был чудесный организатор. Зимой мы каждое воскресенье ходили на лыжах по 20–30 километров. <…>

…РОСТА и ТАСС помещались тогда в Армянском переулке, но на Маросейку выходила часть дома»{130}.

Чтобы не было путаницы, к воспоминаниям Морозовой добавим, что в Армянском переулке РОСТА оказалось в 1922 году, переехав с Милютинского переулка, 11, в котором в определённое время и находились «Окна сатиры РОСТА», где и служил Владимир Маяковский.

Работа в РОСТА давала ещё возможность командировок по стране.

Так, летом 1924 года Паустовский в качестве сотрудника агентства совершит длительную поездку по Малороссии, Украине и Крыму, посетит Абхазию, Кавказ и Закавказье.

В РОСТА Паустовский проработает до 1931 года. Как и любая конторская работа, редакторство в РОСТА его неимоверно тяготило, навевая гнетущую меланхолию, чего он не скрывал от близких.

«Со временем работы в РОСТА, – напишет Паустовский в «Книге скитаний», – я начал упорно оборонятся от всего, что могло засорить тот внутренний мир, который я носил в себе и пытался передать другим»{131}. Работа в РОСТА редактором требовала иной концентрации мышления и понимания слова, в данном случае не просто лишённого художественности, а обросшего деловой канцелярщиной и вычурным контекстом своего понимания. «Отвращение к исковерканному языку накапливалось давно и перешло в ненависть к нему»{132}.

2 августа 1925 года в семье Паустовских родился сын Вадим.

Рождение сына заметно освежит отношения Константина и Екатерины, и всё же не грех будет отметить, что в глубине взаимных чувств была лишь привязанность, связующим звеном которой был ребёнок. Спустя совсем недолгое время их семейный союз разобьётся о стену непонимания, непринятия новых обстоятельств, а может быть и ревностного предательства, которое Паустовский уже будет не в силах вынести.

Появление ребёнка совпало и с писательским успехом, пусть и незначительным, но всё же, – журнал «Сибирские огни» в № 2 за 1925 год опубликовал «Лихорадку», а несколько отработанных первых глав «Мёртвой зыби» были пристроены в журнал «30 дней». А ещё появилась надежда на то, что рассказ «Этикетки для колониальных товарав» выйдет приложением к журналу «Красная новь».

Ко всему этому, участие Паустовского в литературном кружке «Конотоп», устраиваемом у Фраерманов на квартире № 52 (Фраерманы жили в том же доме 20/5 на Большой Дмитровке), куда заглядывали многие литераторы из числа знакомых Рувима Исаевича, скрашивало его вечера и наполняло их творческим общением.

Екатерина же, обременённая уходом за сыном, будет подолгу гостить у родственников то в Богове под Ефремовом, то в Озерицах под Луховицами, и Паустовский, оставаясь в Москве один, сберегая их чувства, будет настойчиво писать о своей любви к жене и сыну. Наверное, это будет один из самых восхитительных периодов их совместной жизни, когда счастье от появления ребёнка наполнит их сердца новым всплеском любви.

«Я очень тревожусь за тебя, мне кажется, что безденежье (теперешнее) опять тебе испортит лето. Будь спокойна, пиши, о Москве пока не думай т. к. тащить сюда Димку (Вадима в семье называли Димой. – О. Т.) сейчас – преступление. Даже наша квартирка потемнела, кажется, изводит страшный лязг (теперь ещё по Дмитровке пустили автобусы). Дом штукатурят и красят, всюду грязь, пыль. Трудно привыкнуть»{133}, – напишет он Екатерине 24 августа 1927 года в Озерицы.

7 июня 1926 года Москву всколыхнула страшная весть. У подножия памятника Пушкину на Тверском бульваре нанёс себе смертельную рану писатель Андрей Соболь.

Ещё было «слышно» эхо народного плача по Есенину и ещё тревожила Москву трагедия Дмитрия Фурманова, автора знаменитых романов «Мятеж» и «Чапаев», умершего в марте 1926 года, в возрасте тридцати четырёх лет, и безумная гибель Соболя горестно прозвучала гулким набатом в литературных кругах столицы. Ему было всего 37 лет. В этом году выйдет его последняя книга очерков – «По чужим краям». Вряд ли этот выстрел был спонтанным. Уж очень многое в нём не подпадает под понятие «стечение обстоятельств»… Пушкинский возраст, день рождения поэта, случившееся днём ранее… Трагедия явно готовилась.

Паустовский хорошо знал погибшего ещё со времён одесского «Маяка» и очень сожалел о случившемся. Тяжесть переживаний Паустовского можно понять. Из одесского окружения Соболь станет первой потерей.

Выход в 1927 году в «Библиотеке “Огонёк”» второго авторского сборника – «Минетоза. Морские рассказы» вновь не принёс Паустовскому писательской славы. Критика отреагировала на сборник весьма вяло и отчасти неодобрительно. Так, критик Яков Ефимович Эльсберг (Шапирштейн), чья личность даже по прошествии времени в литературных кругах вызывает немало вопросов и споров, в своей рецензии, опубликованной в журнале «Молодая гвардия» № 6 за 1927 год, определит стиль помещённых в сборник рассказов: «Капитан-коммунар», «Слава боцмана Миронова», «Разговор во время ливня», «Три страницы», «Судебный заговор», «Рапорт капитана Хагера», «Минетоза» (прежнее название «Лихорадка»), как «нелепый» и «претендующий на сверхоригинальность», что ставит все рассказы в разряд «неудобочитаемых». Конечно, для Паустовского такие отзывы могли сыграть весьма нелицеприятную роль, но они, затерявшись среди всякого рода публикуемого рецензионного материала, к счастью, выпали из поля зрения широкой критики, так и не став катализатором в определении всего творчества начинающего писателя, что, само собой разумеется, было Паустовскому на руку.

На этом фоне публикация рассказа «Этикетки для колониальных товаров» в № 2 за 1927 год в литературном альманахе «Пролетарий», издававшемся в Харькове, была контрастом и явным успехом.

«Этикетки…» Паустовский предложил сразу в два издания – «Пролетарий» и «Красная новь».

Так, претворяя готовящуюся публикацию в «Красной нови», 30 августа 1926 года Паустовский в письме Екатерине укажет:

«…“Этикетки” очень понравились, они пойдут к октябрьской книжке “Кр. нови”. Я рад, и сразу ушла моя апатия и нерешительность. Я рад не только тому, что “Этикетки” будут напечатаны в лучшем журнале, но ещё и потому, что в литературу я вошёл не с заднего хода, без рекомендательных писем, друзей и подготовки, вошёл как человек совершенно неизвестный»{134}.

Возможно, главный редактор «Красной нови» Александр Константинович Воронский, знакомясь с рассказом Паустовского и принимая его к печати, увидел в нём выразителя именно той литературы, которая к этому времени уже отступала на задний план. Литература, не сопряжённая с социальным заказом, а та, в которой образ человека находится во главе угла всей темы повествования.

Помимо этого, к моменту принятия «Этикеток…» при редакции «Красной нови» открылось литературное объединение рабоче-крестьянских писателей и поэтов «Перевал», и Воронский как идейный вдохновитель объединения, хоть и не являясь его членом, не мог не пожелать видеть в его рядах и молодого писателя Паустовского.

Через «Перевал», созданный в 1923 году и просуществовавший до своего самороспуска в октябре 1932 года, прошли писатели Валериан Правдухин, Николай Смирнов, Николай Зарудин, Михаил Слонимский, Абрам Лежнев. Александр Перегудов, Артём Весёлый и многие другие, не только из тех, кто пришёл в литературу на заре новой пролетарской эпохи, но и значительно раньше, к примеру, Михаил Пришвин, Эдуард Багрицкий. Остро полемизировавшее со многими тогдашними литературными объединениями, в частности, Российской ассоциацией пролетарских писателей (РАПП), для которой самоопределение писателем собственного творчества выходило за рамки самой сути пролетарского писателя, «Перевал», пропагандировавший искренность и гуманизм в творчестве, тем самым делая акцент на писательское самоопределение в выборе темы, образно являлся связующим звеном между крестьянско-пролетарскими писателями и направлением так называемых «попутчиков», которые, приняв власть большевиков, не спешили вступать в их ряды. Примечательно, что это разделение писателей на пролетарских, крестьянских и «попутчиков» было закреплено на бумаге Постановлением Политбюро ЦК РКП(б) от 18 июля 1925 года, что уже само по себе устанавливало «контроль» государства над существовавшим литературным процессом. Причём среди «попутчиков» определялись как левые, так и правые.

Но вернёмся к «Этикеткам…». Рассказ Паустовскому действительно удался, как бы «освежив» всё им ранее созданное. Написанный в Батуме, он ещё хранил в себе запах моря и черноморской Одессы, которой в рассказе много. Рассказ-исповедь. Рассказ – вызов судьбе и жизни в целом. Рассказ, созданный на реальной жизненной истории. Романтика, переплетённая с действительностью, драматизм повествования, отсутствие всякого рода мистификации сделали его не просто реалистичным, но и насыщенной картинкой внутреннего душевного переживания героя. В описанной Паустовским судьбе художника-гравёра еврея Иосифа Шифрина, который с ранних детских лет мечтал о странствиях в далёкие страны, побывать в Палестине, находит отражение яркого контраста мечты и реальности. Проза жизни не даёт герою вырваться из оков реальности, и действительность, заставляя жить по своим канонам, гасит надежды на исполнение мечты, становящейся попросту недосягаемой. Шифрин, коему выпала участь оформлять этикетки для банок, в которых продавали колониальные товары, угнетён миром реальности своего существования. И в этом его трагедия. Трагедия маленького человека в бушующем мире действительности. Без всякого сомнения, в рассказе есть гриновские мотивы, утончённо строящие внутреннее созерцание повести, помогая делать её эмоционально насыщенной. Но самое главное, в образе Шифрина Паустовский отразил и свою личную детскую тягу к путешествиям, что придало рассказу особый колорит.

Отметила «Этикетки…» и критика.

15 февраля в газете «Одесса. Вечерние известия» в рубрике «Одна книга» была помещена статья «Живая жизнь», подписанная инициалами «О. Н.», в которой, в частности, говорилось, что «Этикетки для колониальных товаров», напечатанные в «Пролетарии», есть «…рассказ о простой и обыденной жизни еврея, рождённого в местечке “черты осёдлости”, и составляет содержание этого глубоко волнующего произведения.

<…> Пролетарский писатель, оглядываясь на тяжёлое прошлое своей страны, широкой грудью дышит воздухом настоящего, ощупывает контуры крепнувшей новой жизни.

<…> История одного еврея из местечка Несвижского уезда Минской губернии. Было местечко, и низкая лавка отца-бакалейщика, и грубо размалёванная бочка с консервами. Кто знает, – иногда от банки с консервами зависит судьба человека»{135}.

Подчеркнём, что Паустовский в этой статье назван пролетарским писателем!

Было ли лестно Паустовскому попасть в разряд «молодых пролетарских писателей»? Вряд ли!

О молодой писательской пролетарской поросли Паустовский в своём дневнике 3 апреля 1928 года сделает такую запись:

«В Москву приезжает множество невежественных и бездарных пареньков из провинции “за славой”. Все они – пролетарские поэты. Они пьянствуют, неумело и грубо богемствуют, насилуют женщин, не дают жить своими приставаниями настоящим поэтам. Телеграфисты Ять, провинциальные сердцееды, лохматые, матерщинники. Живут они на чужой шее, стреляют полтинники, втираются. Скоро будет стыдно считаться поэтом или писателем. Вина издательств, журналов, комсомола – так выдвигается пролетарская писательская молодёжь»{136}.

Едва ли бы он хотел бы быть в их рядах!

Нельзя не упомянуть ещё об одном важном для Паустовского событии тех лет, ставшем своего рода отправной точкой в последующем написании им в начале 1930-х годов повести «Кара-Бугаз».

Тему «Кара-Бугаза» откроет для Паустовского поездка весной 1924 года на Орловщину, в город Ливны, в гости к давней знакомой – Нине Дмитриевне Нацкой, которая в своё время служила на одном санитарном поезде вместе с Екатериной Загорской. За годы, прошедшие после службы сестрой милосердия в «германскую», она смогла выучиться на врача и в середине 1920-х годов уже работала в городской больнице.

Проживала Нина Дмитриевна в Заливенках, в старейшем городском районе, в своём доме вместе со своим родным братом Александром Дмитриевичем Нацким, учёным-геологом, с которым в одной из экспедиций случилась большая беда. Его геологическая партия, работавшая в Закаспии, была взята в плен воинствующими басмачами в числе прочих заложников. Одним из развлечений басмачей был расстрел пленных «по жребию» на счёт. Заложников выстраивали в шеренгу и заставляли рассчитаться. Каждого третьего расстреливали. И так было каждую ночь. Александра Дмитриевича несколько раз выводили на расстрел, и всякий раз рулетка «роковой» цифры обходила его. Он чудом выжил, но сильное потрясение не смогло пройти даром – обнаружившееся психическое расстройство лишило его возможности заниматься любимым делом. В таком состоянии его забрала к себе сестра, своей семьи у Нацкого не было. Поселившись у неё в Ливнах, он стал по мере сил сотрудничать с местным краеведческим музеем.

Сам же Паустовский своё знакомство с Александром Нацким описывает весьма романтично.

27 ноября 1939 года, беседуя с молодыми писателями, Паустовский рассказал, что однажды, проживая в Ливнах, «…я увидел одного человека, очень странного человека, с добрым лицом, пожилого, седого. Я видел его около кино. Он привёл в кино человек 40 мальчишек города. Купил билеты на все 40 человек, и они пошли смотреть картину.

Я спросил у детей, что это за человек. Они говорят: он получает раз в месяц пенсию и водит нас в кино. Мы знаем, когда он получает – 15-го числа, и мы стоим около его дома и ждём. Этот человек меня заинтересовал.

Я познакомился с ним. <…> Этот Нацкий был одним из первых исследователей Карабугазского залива на Каспийском море»{137}.

Александр Дмитриевич обладал уникальными знаниями в области геологии. Его рассказ о заливе Кара-Бугаз увлёк Паустовского.

Но написание повести о Кара-Бугазе для Паустовского было ещё делом времени.

Выход в «Молодой гвардии» книги «Встречные корабли» несколько поправит материальное состояние Паустовского – 900 рублей гонорара будут весомым подспорьем.

Радуясь выходу в свет «сигнальных» экземпляров, Паустовский напишет Екатерине в Озерицы:

«Издана она прекрасно, обложка (папка) очень красивая, но не цвета сольферино, как я говорил, а синяя (светло-синяя, матовая). Шрифт красивый, формат мне очень нравится. Я держал её в руках, и мне даже не верилось почему-то, что это моя книга. На днях получу авторские экземпляры и сейчас же пришлю тебе»{138}.

«Встречные корабли» – сборник рассказов, в который вошло многое из того, что уже было опубликовано, но были и те, что впервые увидели свет в новой книге. Рассказы «Этикетки для колониальных товаров», «Пьяная земля», «Дочечка Броня», «Разговор во время ливня», «Лихорадка», «Жучок», «Королева Голландская», «Судебный разговор», «Три страницы» и несколько очерков, объединённых в один цикл «Города и встречи. 1919–1925», среди которых были уже хорошо известные «Каюта № 5», «Капитан-коммунар», «Слава боцмана Миронова» и другие. Все они были объединены морской темой, что уже само по себе говорило о том, что в ряду писателей-маринистов появилось новое имя, заявившее о себе уже третьей книгой данной тематики. Казалось, что читатели вот-вот начнут доброжелательно воспринимать им написанное и появится положительная критика. Но нет. Вакуум безмолвия не исчез, критика к «Встречным кораблям» оказалась весьма холодна.

О сборнике вспомнят несколько позже, в разрезе резких высказываний в адрес «Блистательных облаков».

Критик Галина Колесникова в статье «В поисках необычного», помещённой в журнале «Октябрь» № 10 за 1934 год, укажет:

«Стремление к необычному, романтика неизвестного, страсть к путешествиям, любопытство к интересным положениям – все эти характерные черты появились в самых первых рассказах Паустовского. И не случайно свою литературную деятельность Паустовский начал с морских рассказов. <…> Фантастика Паустовского характерна своей реальностью, своей точностью, своей убедительностью. Она научна. Она действительна.

<…> Но в сборнике “Встречные корабли”, в первых рассказах Паустовского очень много надуманного, много “литературщины”, стремления щегольнуть начитанностью. <…> В сборнике… попадаются совершенно бесполезные рассказы, как, например, “Разговор во время ливня”, “Дочечка Броня”. Особенно характерны в этом отношении первые рассказы Паустовского, объединённые под общим заголовком “Города и встречи. 1919–1925”. <…> А сюжетность этих рассказов, повторённая в дальнейшем творчестве Паустовского, наводит на мысль, что здесь не сознательный замысел, а просто недоделанность»{139}.

Паустовского по-прежнему не будут признавать писателем.

Вышедший в 1928 году в столичном издательстве «Современные проблемы», основанном Николаем Столляром, сборник «Писатели. Автобиографии современников» под редакцией писателя Владимира Лидина обойдёт имя писателя Паустовского стороной. В сборнике будут статьи о Бабеле, Ильфе, Катаеве, Вере Инбер, Соболе… Но о Константине Паустовском в нём не будет сказано ни слова.

На всём этом фоне 25 октября 1928 года Паустовский запишет в своём дневнике:

«Все дни – страшная тоска, отвращение к себе. Я не настоящий, не всамделишный человек, с повреждённой психикой. Повреждение какое-то тихое, упорное, мучительное.

И писательство, и выдумки, и хвастовство, и непонятные увлечения, и бесплодие мысли – всё это от тоски, от душевной мёртвенности. Живёт только тело, внутри как-то всё высохло, сморщилось, – должно быть, оттого я делаю так много глупого. Меня раздирают на части десятки людей во мне самом. Я думаю о жизни, которой не может быть, – наивной, прекрасной до глупости, – за это меня презирают, в лучшем случае снисходят, как к безвредному чудаку. Много говорят о том, что я пишу, сердятся, недоумевают, в чужом молчании я чувствую прекрасно мысль о том, что я «слабенький писатель», но никто, никто не видит, или не хочет видеть, сколько тоски, отчаяния, крови и заплёванных надежд во всей этой глупой фантастике. Я всегда думал, что книга должна быть как человек – и прекрасна и отвратительна, и умна, и временами нелепа, и искренна и фальшива, – ведь это же человеческий документ! Я не люблю писателей без недостатков. Но олимпийцы, люди, съевшие зубы на литературе – на формальных методах, теориях построения сюжета и т. п. умных вещах, думают иначе. Они, конечно, правы.

Но очень больно примириться вот сейчас, когда ушло две трети жизни, с мыслью, что обманывал других и себя, что писательство моё – чушь и мне уже совсем нечего делать в жизни. Нет ни минуты, когда я не ощущал бы это чувство катастрофы, о котором я даже никому не могу рассказать. Слёзы – слабость…»{140}

Трагедия внутреннего душевного разлома. Тревога творческой пустоты, врывающейся в душу. Предопределение ненужности. Творческий кризис замкнутости. Что могло последовать за этим?!

Новый удар не заставил себя ждать: в конце 1928 года – отказ редакции «Огонька» выпустить в своей литературной «Библиотеке» новую книгу Паустовского «Прыжок в Карибское море», которая была сдана в издательство осенью этого года.

В итоге и сама эта книга не выйдет в свет, и рассказ, давший ей название, так никогда и не опубликуют. И такая судьба постигнет многое из того, что будет написано Паустовским в конце 1920-х – начале 1930-х годов.

23 октября 1929 года в № 248 газеты «Брянский рабочий» была напечатана небольшая заметка под заголовком «Мероприятия ОГПУ одобряем». «Пролетарии Брянска, – будет говориться в заметке, – приветствуют решение ОГПУ о расстреле группы шпионов, вредителей контрреволюционеров», в которой значилось, что «…вчера, в 3 часа 45 минут, после окончания работы был проведён общезаводской митинг рабочих и служащих мехзавода № 13.

Заслушав информацию т. Анохина о раскрытии контрреволюционной вредительской и шпионской организации в военной промышленности СССР, митинг постановил:

Одобрить мероприятия ОГПУ о расстреле участников организации…»

Приговор в отношении всех осуждённых работников ГВПУ ВСНХ[19] был оглашён 21 октября 1929 года и в тот же день, без права на обжалование, через несколько часов был приведён в исполнение в расстрельных камерах внутренней тюрьмы Лубянки.

Среди обвинённых в шпионаже против СССР и расстрелянных работников военной промышленности значилась фамилия Высочанского Николая Григорьевича, генерала русской армии, учёного-инженера арсенальной промышленности, любимого Паустовским дяди Коли. О судьбе Николая Высочанского после его ареста долгое время ничего не будет известно. Ничего не знал о его судьбе и Паустовский. Высочанский Н. Г. будет реабилитирован лишь в 1989 году, спустя 21 год после кончины своего любимого племянника, ставшего известным писателем.

Процесс над «вредителями» в системе ГВПУ ВСНХ, случившийся под самый занавес уходящего третьего десятилетия XX века в стране, где полным ходом разворачивались масштабные процессы индустриализации, внедрение пятилетних хозяйственных планов, стал прологом больших «чисток» от «врагов народа» не только во всех сферах народного хозяйства, но и прежде всего в системе партийной номенклатуры.

И никакие планы «пятилеток» не остановят раскручивающееся колесо репрессий.

После убийства Сергея Мироновича Кирова, случившегося 1 декабря 1934 года в Ленинграде, маховик поиска «врагов народа» наберёт поистине колоссальнейшие обороты. Словно опережая грядущие события, уже в январе 1932 года Сталин на Пленуме ЦК ВКП(б) призовёт своих соратников развернуть беспощадную борьбу против врагов советской власти. Призыв Сталина будет услышан!

Конечно же, в контексте нашего повествования можно было бы вовсе не говорить обо всех этих процессах, но тогда мы вряд ли бы поняли, какие грозовые тучи сгустились над Паустовским после того, как его очередная книга «Блистающие облака», вышедшая в харьковском отделении московского издательства «Пролетарий», едва не «привела» его в стан «врагов народа», и вот тогда судьба дяди Коли могла бы наложить отпечаток и на его собственную судьбу.

Как признаётся сам Паустовский, роман (в процессе работы он значился как повесть) «Блистающие облака» был написан зимой 1928 года в Пушкине. Сюжет относительно прост – герои повествования ищут дневник погибшего лётчика Нелидова. Но дневник этот непростой. В нём таится информация о высотном авиамоторе, зашифрованная посредством дневниковых записей, переплетённых лирическими пейзажными отступлениями и статьями о поэзии. И вот три друга – интеллигент Батурин, писатель Берг и капитан Кравченко – в поисках дневника узнают, что он похищен американцем Пиррисоном, который был женат на сестре Нелидова. Его находят, разоблачают и передают секрет Нелидова учёным. Конечно, вся эта история обрамлена автором в приключенческую ауру – герои романа в поисках дневника идут каждый своей дорогой, но их пути то сходятся, то вновь идут параллельно. Паустовский «проводит» своих героев по близким ему самому географическим местам. Так, действия разворачиваются в Москве и Батуме, Таганроге и Керчи, Ростове-на-Дону и Новороссийске, Тифлисе и Одессе…

В письме супруге от 5 июля 1928 года по поводу предстоящей публикации «Блистающих облаков» Паустовский напишет:

«Вчера был на дому у Регинина[20]. Он просит сделать из “Блист. облаков” для “30 дней” не более 5 листов. Я подумаю. Регинин передал мне отзыв Нарбута обо мне после того, как Нарбут прочёл “Облака”. По его словам, таких писателей нужно “беречь как в оранжерее”. Регинин сулит “Облакам” большой успех, но говорит, что критика и газеты подымут против них “стандартную травлю”, т. к. вещь это совершенно не советская. Передал он мне письменный отзыв Нарбута, очень хороший, где Нарбут м.[ежду]прочим пишет, что в смысле художественном он считает вещь исключительной, и многие страницы в чисто художественном отношении “волнуют и радуют”»{141}.

Когда роман был опубликован, критика изначально восприняла его появление весьма благосклонно.

18 апреля 1929 года в газете «Красная звезда» была опубликована рецензия А. Р. Палей, в которой говорилось:

«Это типично приключенческий роман. Приключенческой литературой у нас, как правило, не занимались серьёзные писатели, они предоставляли её халтурщикам. А те писали так, что к их работам нельзя было относиться не иначе, как пренебрежительно. Получается своего рода безвыходный круг. Паустовский с успехом прорывает этот круг. <…> Его роман написан в высокой степени художественно. Он даёт разнообразную галерею оригинальных человеческих фигур, живых и запоминающихся. Его люди, пейзажи, переживания изображены скупыми и резкими, выпуклыми и впечатляющими штрихами. Язык его свеж, своеобразен и может быть сравним с языком лучших мастеров художественной прозы.

Серьёзным недостатком книги является надуманность сюжета. Приключенческий сюжет хорош, когда он возникает и развивается естественно и правдоподобно. В книге же Паустовского искусственна не только завязка (история с дневником), но и многое в дальнейшем развитии действия, которое то и дело пестрит чудеснейшими совпадениями и оттого производит впечатление сшитого белыми нитками»{142}.

Рецензия Бор. Лихареза, опубликованная в ноябрьском номере за 1929 год журнала «Резец», была уже крайне резкой не только к содержанию романа, но и к его автору.

«Но если “12 стульев”, – напишет Лихорез, – можно назвать остроумной, хотя легковесной книгой, – рецензируемое произведение отнюдь не остроумно и сугубо легковесно. Это один из ярких примеров того, что у нас зачастую под видом дорожного, неутомительного и занимательного чтения издаются книжки, ненужные для сегодняшнего дня, халтурные, скорописные “повести и романы”, не вызывающие ничего кроме скуки.

Язык у Кон. Паустовского на редкость шаблонен и неуместен в приключенческом произведении (как неуместна в нём дешёвая философия и бульварная психология). <…> Произведение Паустовского не может претендовать на минимальный общественный вес»{143}.

В свою очередь, Галина Колесникова, в уже ранее упомянутой статье «В поисках необычного», опубликованной в журнале «Октябрь», писала:

«В поисках необычного Паустовский пришёл к авантюрному роману “Блистающие облака”.

По существу, из “Блистающих облаков” авантюрного романа не получилось, и, вернее, не только авантюрного, но и никакого романа не вышло.

В “Блистающих облаках” Паустовский довёл до логического конца своё стремление к искусственному и надуманному.

<…> Если у Паустовского было скрыто намерение создать новый жанр авантюрного романа, то надо со всей откровенностью сказать, что это намерение потерпело неудачу.

Автор сам совершенно правильно характеризовал этот роман следующими словами: “Открылись контуры необычайной истории, близкой нашему веку и вместе с тем далёкой, как голос во сне”.

Этот “голос во сне” – самый злейший враг Паустовского»{144}.

Парадоксально, но многие критики в определении жанровой композиции романа в силу своей чрезмерной надуманности, желая обойти саму суть построения автором оригинальности сюжета, «усматривали» в нём подражание не только Грину, но и Достоевскому и даже Блоку. Так, в рецензии на роман, опубликованной в журнале «30 дней», автор статьи пожелал остаться неизвестным, говорилось:

«Фабула авантюрна: необходимо разыскать документ большой ценности, дневник погибшего талантливого писателя и изобретателя. <…>

Роман психологический <…>

В художественном отношении – прекрасно. Есть строки, даже страницы, доставляющие большую радость. Много лирики и романтики. Вещь художественно значимая и сильная. <…>

Много Достоевщины: особенно в женских типах. У героев… много психологических изворотов, о которых говорится лишь намёками, о многом надо догадаться.

Основные идеи, – надо страдать, и через страдания люди придут к человечности, – нечто вроде любви – мучения Достоевского и радости страдания Блока»{145}.

Отметим, что Достоевский и Блок упоминаются здесь далеко не для комплимента автору, а, напротив, как наглядное порицание текста романа.

Ну а уж если перекидывать мостик и искать определённые схожести с тем или иным писателем, конечно, от Грина (одно созвучие с его романом «Блистающий мир» чего стоит) в «Блистающих облаках» было намного больше, чем от Достоевского и Блока. Без всякого сомнения, «Блистающие облака» есть сказка, облечённая в ореол романтического повествования. Так было задумано и так было воплощено Паустовским.

Но «Блистающие облака» – это «не перевоплощение» прозы Грина в ином формате. Если в романе и чувствуются гриновские нотки, то это всего лишь «желание» показать свою причастность к тому, о чём писал Грин, который, по словам Паустовского, «…создавал в своих книгах мир весёлых и смелых людей, прекрасную землю, полную диких зарослей и солнца, землю, не нанесённую на карту, – и необыкновенные события, кружащие голову, как глоток вина». Так разве можно поставить в вину Паустовскому его любовь к писателю, чьё творчество он не только чувствовал сердцем, но и понимал словом? Конечно же нет!

Однако судьба была безжалостна к «Блистающим облакам». Пропущенный через прокрустово ложе критиканского цинизма роман в скором времени попал, по версии журнала «Ленинград», в «чёрный список», был признан вредным для советского читателя и подлежал изъятию из библиотек как негативно действующее на сознание советского читателя произведение. Более того, волна критики «Блистающих облаков» докатилась до ЦК ВКП(б), что уже само по себе было «критическим» проявлением «общественного недовольства». Теперь могли последовать решительные оргвыводы в отношении самого автора, служившего в государственном информационном учреждении.

Вполне возможно, что история с «Блистающими облаками» определённым образом отразилась на судьбе «Романтиков», последний вариант которых к этому времени был уже подготовлен автором к печати. Решать вопрос об издании «Романтиков» в контексте всего произошедшего просто не имело смысла.

В июне 1929 года Паустовские уедут с сыном в Крым. Пребывание в Балаклаве несколько снимет душевное и творческое напряжение. К сожалению, отдых окажется коротким, и уже в середине июля, оставив Екатерину и Вадима в Балаклаве, Паустовский вновь вернётся в Москву.

Работа в РОСТА закрутит с новой силой, и желание сбросить с себя это бремя всё чаще и чаще будет будоражить сознание Паустовского. Ничего не скрывая, он будет писать об этом близким и знакомым, понимая, что творчество определяет уже не только смысл его существования, но и весь жизненный уклад.

По возвращении из Балаклавы Паустовский почти сразу сдаст в ОГИЗ (Госиздат) небольшую повесть «Записки Василия Седых», которая «потянула» на небольшую, самостоятельную книжку и следующим годом в оформлении художника Георгия Нисского, несмотря на все увещевания в адрес автора «Блистающих облаков», всё же увидела свет.

К «Запискам Василия Седых» можно относиться по-разному. И всё же, если взглянуть на всё созданное Паустовским, то можно с уверенностью сказать, что рассказ, ставший книгой, есть своеобразный рубеж, отделяющий прозу раннего Паустовского от всего того, что будет создано им впоследствии.

«Записки Василия Седых» будут последней «вольницей» писателя перед «Кара-Бугазом» и «Колхидой», «Судьбой Шарля Лонсевиля» и очерками о великих стройках. Вольницей не только в свободе выбора темы, но и определении внутреннего содержимого повествования.

Не оставляя темы дневников, проявившейся в «Блистающих облаках», Паустовский и в «Записках Василия Седых» «вплетает» её в сюжетную линию, но несколько в ином ракурсе. «Записки Василия Седых» – рассказ-драма, в основу которого положен дневник англичанина капитана Роберта Скотта, чья экспедиция погибла в 1912 году после восхождения к Южному полюсу. Экспедиция проходила невероятно сложно, надежды на научные открытия рухнули. Возможно, именно драматическая развязка и привлекла Паустовского, решившего обыграть в сюжете события, отражённые в дневниках руководителя экспедиции.

22 марта 1946 года Паустовский, выступая на писательской конференции в Москве с темой «Рассказ как жанр художественной литературы», в ироничной форме расскажет не только об истории написания рассказа «Записки Василия Седых», но и коснётся судьбы главного героя, не развеивая миф о реальности его существования. Хотя известно, что никаких русских матросов в экспедиции Скотта на Южный полюс в 1911–1912 годах не было.

«У меня был один рассказ, – отметит Паустовский, – написанный на материале экспедиции капитана Скотта в Антарктику. В этой экспедиции участвовали два русских матроса. В рассказе фигурирует один из матросов Василий Седых. Рассказ трагический, и я этот рассказ написал и сдал в журнал “30 дней”. Был такой журнал. Редактор “30 дней” мне сказал: надо подвести под этот рассказ какую-нибудь реальную базу. – Какую же реальную базу? Он весь построен на реальной базе – дневники капитана Скотта. Не надо никакой базы. Он согласился, и я уехал, а он решил от себя подвести эту базу и приписал к рассказу конец: “После войны Василий Седых вернулся в Россию и работал в Таганрогском порту”.

Я приехал, увидел эту концовку… и мог только скандалить, так как рассказ уже был напечатан.

Года через два приходит человек, просит принять, говорит, что он из Таганрога, что его прислал редактор таганрогской газеты, чтобы узнать адрес этого человека. Редактор читал этот рассказ, ему стало интересно, и он решил разыскать этого Василия Седых. В порту нет такого. Тогда он написал начальнику милиции бумажку, что он просит разыскать русского матроса Василия Седых, участвовавшего в экспедиции. Начальник написал – “В Угрозыск, найти и доставить по этапу”.

Кончилось тем, что поймали двоих Василиев Седых. Один – лесовщик, а другой – где-то на Темернике. Их начали допрашивать – были они в этой экспедиции? Они отрекаются. Тогда начальник милиции пишет редактору: “Задержанные два Василия Седых упорно отрицают тот факт, что они участвовали в белогвардейской экспедиции капитана Скотта на Кубань”»{146}.

Для самого Паустовского «Записки Василия Седых» на фоне всей резкой критики в адрес «Блистающих облаков» предоставят возможность услышать самого себя. В контексте литературно-общественных процессов, развёрнутых в стране на рубеже двух десятилетий этот рассказ позволит ощутить ту незримую, опасную грань, шагнув за которую можно было оказаться «списанным» не только из литературы, но и из самой жизни.

По этому поводу Паустовский запишет в своём дневнике:

«Началась новая эпоха – прикармливание интеллигенции, профессоров, художников, литераторов. На горьком хлебе, напитанном кровью, должно быть, они создадут какой-то нудный лепет – “великое искусство пролетариата, классовой ненависти”. Должны создать. Положение к тому обязывает. Чека им крикнуло “пиль”, и они покорно пошли, поджав облезлый от голода хвост. Голгофа. Предсмертная пена на губах такого тонкого, сверкавшего, заворожившего все души искусства. Кто из них потом повесится, как Иуда на высохшей осине? Кто однажды продал душу? Господи, да минет меня чаша сия»{147}.

В понимании складывающейся ситуации Паустовскому не откажешь!

Конец 1920-х – начало 1930-х годов – это не только рубеж нэпа и начало освоения первого пятилетнего плана индустриализации страны, но и начало окончательного изгнания всего того, что не вписывалось в контекст созерцания общественной социалистической действительности. Этот процесс просто не мог обойти стороной литературу. Стране Советов теперь нужны были свои герои не только в ратном подвиге, но и в трудовом.

Это коснулось и Паустовского, опубликовавшего тогда в журнале «30 дней» ряд публикаций тематической направленности: «Говорит ТАСС», «Строительство новых городов», захватившая его тема строительства Онежского завода… «Меня как-то Горький послал в Петрозаводск писать историю Онежского завода», – отметит Паустовский в своём выступлении перед писателями 22 марта 1946 года.

Горький и Паустовский.

Когда точно произошло их знакомство, сказать сложно. Сам Паустовский об этом ничего не сообщает. Оно вполне могло состояться в стенах РОСТА, в год первого приезда Горького в СССР, или же годом позже, когда его поездку на Соловецкие острова освещало каждое уважающее себя периодическое издание. Не исключено, что оно могло произойти и в редакции «30 дней»…

Рассуждая о влиянии Горького на творчество Паустовского в 1930-е годы, можно уверенно сказать, что в какой-то степени именно Алексей Максимович сумел «спасти» Паустовского как писателя, позволив ему проявить себя не только в востребованном тогда жанре «индустриального романа», но и создать некий симбиоз любимого им романтического направления с новыми веяниями в литературном процессе.

Что касаемо личности самого Горького, то он, горячо приняв революционные процессы 1917 года и яростно вступившись в защиту творческой интеллигенции в начале 1920-х, многое из того, что начало вершиться в эти годы в России, не воспринял и в 1921 году уехал из страны, став, таким образом, невольным эмигрантом. Ни смерть Ленина, ни «поворот» к нэпу не заставили Горького изменить своего отношения к происходящему на родине. Обосновавшись в итальянском Сорренто, Горький получил возможность наблюдать за общественно-политическими процессами в России со стороны. Он приедет в СССР лишь в 1928 году, по личному приглашению Сталина и в связи с развернувшимся масштабным празднованием своего шестидесятилетия.

Тогда, в 1928-м, эта «приманка» для возвращения в Россию пролетарского писателя номер один подействовала, и Горький становится если не организатором, то, безусловно, вершителем многих новаций в советской литературе. И уже во второй его приезд в Россию годом спустя эти самые новации уже приобрели конкретное воплощение.

В 1929 году при его непосредственном участии организовывается не только журнал «30 дней», но и происходит возобновление издания пушкинской «Литературной газеты», которая в 1921 году была закрыта как «буржуазное» издание. Именно при посредничестве Горького в издательстве «Молодая гвардия» возродится книжная серия «Жизнь замечательных людей» и обретёт популярность основанная им же «История фабрик и заводов», которая канет в Лету вскоре после его смерти.

14 апреля 1930 года в своей квартире в доме в Лубянском проезде застрелился Владимир Маяковский.

Паустовский в этот день запишет в своём блокноте:

«Самоубийство Маяковского. Приехал утром на такси с артисткой МХАТ-II Полонской. Недолгий разговор. Она быстро вышла, вслед затем выстрел. В левый желудочек сердца. Наповал»{148}.

Паустовский практически не был знаком с Маяковским и не разделял увлечения других его поэзией. Редкие встречи у общих знакомых в Пушкине – дача Маяковского находилась на Акуловой горе – не переросли в дружбу. К счастью, мода на футуризм обошла Паустовского стороной. Он не был «влюблён» в Маяковского, как, скажем, Юрий Олеша или Валентин Катаев, но работа в РОСТА, пусть и в разное время, безусловно, сближала.

Паустовский был на прощании с поэтом в Клубе писателей на Поварской, в знаменитом доме Сологуба.

И всё же, несмотря на общее горе (Маяковский всё же «делал» время!), его уход в череде всех писательских смертей последних лет не так глубоко ранил Паустовского, как гибель Есенина или Соболя.

В Москве Паустовский по большей части жил один.

Екатерина с сыном зимой по-прежнему подолгу жила у своих родственников Павловых в Рязани. Её двоюродная сестра Александра Петровна Загорская была замужем за врачом и музыкантом Александром Васильевичем Павловым, который по отцовской линии состоял в родстве с известным врачом-физиологом Иваном Петровичем Павловым. Сначала Павловы жили на Липецкой улице, а затем перебрались в самый центр Рязани, к Кремлю, на Соборную площадь. В летние месяцы Екатерина гостила в Екимовке под Рязанью у своего дяди по отцу – Петра Александровича Загорского, который, как и её отец, был священником и служил в сельском храме.

Паустовский, по всей видимости, свыкшийся с одиночеством, уже не особо зазывал супругу в Москву. В августе 1929 года он напишет Екатерине:

«Возвращаться не торопись, – очень здесь гнусно, прямо до слёз (первое время, пока привыкнешь). Больше всего меня угнетает всеобщее озлобление: трамваи, улицы, учреждения, пляжи – всё заполнено сварливыми, мелочными, кусающимися людьми»{149}.

Кто знает, может быть в этом, «отпугивании» Екатерины от Москвы для Паустовского таится что-то личное, то, что нельзя уловить в слове, в интонации, но явной силой наполняет ход мыслей. Можно предположить, что в какой-то степени московское одиночество, которое Паустовский не так уж и любил, было для него возможностью сберечь отношения с Екатериной, способом уйти от действительности, от понимания того, что огонёк их семейного союза уже давно чадит дымком расставания. Но признаться в этом самому себе – значит погрузить свои мысли в беспокойство завтрашнего дня. В письмах, которые он по-прежнему будет писать Екатерине то в Екимовку, то в Рязань, звучат нежные чувства от предвкушения встреч, горячий интерес к делам любимого сына. Однако в них больше чувствуется внутренняя личная тревога, нежели душевное спокойствие автора. Возможно, но без всякого утверждения, что разлука и недосказанность в отношениях с Екатериной привели к тому, что осенью 1929 года с новой силой вспыхнул роман Паустовского с Валерией Валишевской, который уже было нельзя погасить. Впрочем, Екатерина вряд ли старалась противостоять этому. В её молчании стыла определённая неизбежность, и она не могла не понимать этого.

Поездки Паустовского в Рязань и открытие для самого себя Солотчи в значительной мере сглаживали сложности их общения, тем самым время от времени настраивая камертон их супружества на благоприятный ритм. В письме супруге в Рязань 1 августа 1930 года Паустовский попросит:

«Напиши, что ты думаешь. Я бы с радостью провёл отпуск где-нибудь в Солотче, на воде, в лесах, ловил бы рыбу и очень бы отдохнул.

<…> Меня в последнее время срединная Россия, наши реки, луга и леса, даже дожди привлекают гораздо больше, чем юг. Кроме того, в Солотче мы могли бы быть с Димом»{150}.

Дела с изданием «Коллекционера» в «Молодой гвардии» шли скверно. Он так и не выйдет в этом издательстве и впоследствии будет «разобран» Паустовским на отдельные произведения, в числе которых будет и знаменитый «Кара-Бугаз».

Несмотря на то что дела с изданием книг у Паустовского продвигались не лучшим образом, журнал «30 дней» в 1930 году «укомплектовал» его очерками все 12 номеров. Все они без исключения были пропитаны духом разворачивавшейся во всех отраслях производства индустриализации. Название очерков само говорит за себя: «Всякий хлам», «Разговор о рыбе», «Погоня за растениями», «Зона голубого огня»… Поэтика соцреализма в них не просто «сочится», а бьёт безудержным фонтаном.

Так, в очерке «Погоня за растениями» Паустовский сравнивает развернувшуюся борьбу за селекцию с романтикой взятия Перекопа в Гражданскую войну (!), при этом недвусмысленно подчёркивая, что «то и другое равноценно».

Вдобавок этому журнал «Молодая гвардия» № 1 за 1930 год напечатал рассказ морской тематики «Чёрные сети», написанный двумя годами ранее, где весь идеализм раннего творчества Паустовского пропущен сквозь мелкое сито соцреализма, отчего ритм слога звучит пусть и чётче, но всё одно – с чрезмерной долей пафоса, абсолютно не свойственного его поэтичной прозе. Оправдание одно – время диктовало свои стандарты.

От всей этой рутины и издательской суматохи Паустовский избавится на время пребывания с семьёй в Солотче во второй половине августа 1930 года. Там он получит возможность несколько поправить здоровье после случившегося тяжёлого приступа тропической лихорадки (малярии).

Красота Мещёры, удивительная таинственность самого названия этого места располагали к тому, чтобы и встреча с ним стала особенной и неповторимой. По выражению Тамары Ивановой, супруги писателя Всеволода Иванова, хорошо знавшей Константина Георгиевича, Паустовский, будучи «…прелестнейшим, очаровательным человеком, но невероятным выдумщиком»{151}, красиво, в духе приключенческих историй, обыграл свою встречу с Мещёрой, указав в очерке «Мещёрский край», что он узнал о существовании этих мест случайнейшим образом, по обрывку географической карты, в который был завёрнут кусок голландского сыра. Конечно, всё это не так! И о существовании этого края лесов, рек и болот в междуречье Оки и Клязьмы, «разрезанном» линиями узкоколеек, как и о самой Солотче, что находилась от Рязани всего-то в нескольких верстах, Паустовский, вероятнее всего, узнал от Екатерины, ну или от Павловых.

А вот путь в Солотчу не из Рязани, что ближе, а со стороны Спас-Клепиков, через посёлок Туму, Паустовский тогда действительно освоил как завзятый путешественник.

Расположение Солотчи удивительно. Тихие, уютные деревенские улочки, поросшие рябинами, сосновый бор на крутояре, ожерелье рек Солотчи, Старицы, Прорвы и, конечно, Оки, за которой даль заливных лугов теряется за безбрежностью горизонта. Виды завораживающие! Дремлющая тишина, наполненная сладостью созерцания природы, и размеренность течения времени, отмеряемая петушиным криком, перед которым отступает суета-сует, окутывают округу этого уголка окской Мещёры.

В Солотче Паустовский находит для себя не только блаженство и умиротворение собственной душе и целостность мироощущения, но и определённую точку опоры в творчестве, что в конечном счёте позволяет ему вырваться из оков гриновской прозы и испытать себя на прочность в новом жанре. Находясь в окружении первозданной природы, создавая о ней произведения, он к концу 1930-х годов раз и навсегда откажется от понятия «новая природа», навязанного соцреализмом и всеми теми общественными процессами, что вихрем бушевали в это время в стране. Признавая естество природы, не изменённой человеком, Паустовский напишет десятки сочинений, для большинства из которых «родиной» будет именно Солотча. Созданные Паустовским произведения о природе поставят его имя в линейку лучших отечественных писателей-натуралистов, навсегда приклеив к нему этот ярлык. Хотя сам Константин Георгиевич таковым себя не считал.

Первым приютом Паустовского в Солотче станет дом Марии Михайловны Костиной, как сам Константин Георгиевич признаётся в повести «Мещёрская сторона» в главе «Родина талантов», «…кроткой старушки, старой девы и сельской портнихи», вековуши – «…весь свой век она коротала одна, без мужа, без детей». Она была очень религиозна и вторым домом «имела» сельский храм Казанской иконы Пресвятой Богородицы, где пропадала всё свободное время. На её простенький, нехитро рубленный, в обычный угол пятнадцативенечный дом в три оконца на фасад, стоявший по улице Революции, 74, указали Паустовскому местные жители. «В её чисто умытой игрушечной избе тикало несколько ходиков и висели две старинные картины неизвестного итальянского мастера. <…> За стеной избы по ночам шумел соседский сад».

Впрочем, Паустовские жили в то первое солотчинское лето вовсе не в самом доме Марии Михайловны, а во флигеле, что стоял в саду.

Спустя годы сын писателя, Вадим, вспоминал:

«Первое лето в Солотче мы жили не в доме Пажалостина (к нему отец только присматривался), а рядом, у одинокой старушки Марии Михайловны. Занимали флигель в одну комнату в глубине участка»{152}.

Летом 1930 года Паустовский пробудет в Солотче меньше месяца. Будет писать, рыбачить на речках Солотче и Старице вместе с сыном Вадимом, ходить на Лысую гору и в монастырь и, конечно же, бывать в окрестных лесах, в которых так легко и чисто дышалось. Всего этого даже за столь короткий срок станет достаточно, чтобы на всю оставшуюся жизнь полюбить эти места, прикипеть к ним душой и сердцем. Очерк «Мещёрский край», написанный в эти дни в Солотче и опубликованный в апрельском номере журнала «Наши достижения» за 1931 год, станет самым первым, искренним и публичным признанием Паустовского в любви к этим местам.

Солотча для Паустовского была поистине «золотым слитком», удачной находкой, спасением от многих житейских неурядиц.

Часть седьмая. «Имя у меня уже есть, и как будто бы достаточно широкое…». 1931–1940

Корреспондент великой стройки

1930-е годы отмечены в писательской судьбе Паустовского особой меткой. Именно в это десятилетие он прочно войдёт в литературу. Его признáют читатели. Примет и власть. Всё, что было написано ранее, будет похожим на разминку, на нудный, сбивающий дыхание марафон, финиш которого постоянно отдалялся и наступит лишь с выходом повести «Кара-Ада», повести, которую действительно можно назвать творческим успехом писателя, но и в ней строгая критика примет не всё, упрекнув писателя всё в той же увлечённостью «голосом во сне».

В апреле 1931 года Паустовский, преследуя своей конечной целью оставить наскучившую редакторскую работу в РОСТА, возьмёт долгосрочный отпуск, понимая, что в конечном итоге на своё рабочее место он уже вряд ли вернётся.

Предчувствие его не подвело.

26 октября 1931 года об обретении «писательской» профессии он весьма ярко и убедительно напишет матери в Киев:

«…я с весны с большим трудом освободился от службы в РОСТА и теперь стал “чистым писателем”, т. е. нигде не служу. Первое время было трудно, но сейчас жизнь входит в норму, и к Новому году мы совсем окрепнем материально. До сих пор этого не было, т. к. РОСТА брала очень много сил, но почти ничего не давала. Сейчас я много пишу, езжу, ушёл целиком в свою писательскую работу. Имя у меня уже есть, и как будто бы достаточно широкое, – пишу это не из хвастовства, но совершенно беспристрастно»{153}.

1931 год для Паустовского станет богатым на поездки, тогда он практически не жил в Москве.

Вырвавшись из «оков» РОСТА и тем самым обретя свободу, он первым делом, реализуя давнюю мечту, совершит поездку на Каспий с непременным посещением залива Кара-Богаз-Гол, о котором ему когда-то блестяще поведал старый геолог Нацкий.

По сути, эта поездка на Каспий в мае – июне 1931 года обернётся для Паустовского целой «кругосветкой», возможностью попасть не только на берега знаменитого залива, но и очутиться в саратовских и калмыцких степях, увидеть Астрахань и Гурьев, побывать в Доссоре и Красноводске, посетить Баку и Элисту, увидеть реки Волгу и Урал, заглянуть в воды Каспийского моря, прочувствовать колорит мест, где ещё таилось что-то от средневековой необузданной дикости.

Во время поездки он почти каждый день будет писать восторженные письма Екатерине и сыну Вадиму с точным обоснованием своего географического положения и, как ребёнок дивясь увиденному, делать для себя всё новые и новые открытия.

После возвращения в Москву – небольшая передышка, поездка в Ливны и вновь, 27 октября, командировка от РОСТА, теперь уже на Северный Урал, на великие стройки первой пятилетки – Соликамский целлюлозно-бумажный и Березниковский химический комбинаты в Пермском крае на реке Каме.

За день до отъезда в письме матери, сообщая о поездке и утрясая нечто личное, он сообщит, что уезжает «…на два месяца в Соликамск и Березники (Северный Урал), и в связи с отъездом столько возни, что нет даже времени написать подробное письмо. <…> Второй год мы говорим о том, что было бы прекрасно и для тебя с Галей, и для нас, если бы ты с Галей переехала к нам в Москву.

<…> У нас тепло, с питанием можно хорошо устроиться, т. к. я могу пользоваться закрытым распределителем (но не пользуюсь, т. к. нет для этого времени), для тебя и Гали будет совершенно изолированная комната рядом с нами. Кроме того, мы думаем, что Димушка внесёт в твою жизнь не только много шуму, но и радости – он очень славный мальчик – хохотун и весельчак. Переезд не будет труден – напиши, как ты к этому относишься. Нам совместная жизнь с тобой будет подлинным спасением, т. к. мальчик наш тогда будет под твоим контролем и влиянием. Сейчас он почти без призора, т. к. и я и Катя очень заняты, а ему “нужна бабушка”, как он говорит. Он скучает и растёт очень одиноко. Галя бы, кстати, выучила его грамоте и другим хорошим вещам, а то у нас [он] до сих пор не умеет читать (ему уже 6 лет).

До сих пор ни я, ни Катя не можем использовать очень больших возможностей – литературных и научных – только потому, что живём одни, нам не на кого опереться.

<…> Катя держит сейчас экзамены на аспиранта Академии искусств и с утра до ночи сидит над политической экономией»{154}.

Взаимопонимания по поводу переезда не нашлось и на этот раз. Мария Григорьевна по-прежнему упорно продолжала оставаться с дочерью Галиной в Киеве и о Москве не помышляла. Несмотря на внешнее спокойствие в общении, прослеживаемое в письмах, их отношения «матери – сына» будут весьма непростыми, и любовь на расстоянии будет намного надёжнее реального проживания рядом. Возможно, в глубине этого непростого душевного конфликта двух самых близких друг другу людей лежали застарелые обиды «взрослого» детства – со стороны Паустовского, и недополученное внимание к себе со стороны сына – для Марии Григорьевны. Ко всему тому, длительная разлука, которую скрашивали лишь редкие письма, ещё больше усугубила этот разрыв, «заправив» его потерей самого главного – возможностью видеть и чувствовать друг друга.

Впрочем, определённая напряжённость дымным облаком нависало и над отношениями супругов. Столь частые отъезды Паустовского не сказать чтобы томили Екатерину, но тем не менее создавали определённый вакуум, охлаждали чувства, которые, по крайней мере в письмах, ещё горели огнём привязанности и душевной открытости. Будучи по натуре сильными людьми, они старались сглаживать полярную разницу характеров, но столь частая длительная разлука привносила определённую степень недоверия друг к другу. И со стороны Екатерины это недоверие нарастало снежным комом.

28 ноября 1931 года из Березников, словно оправдываясь перед женой за свой столь скорый отъезд из Москвы, тем самым пытаясь несколько сгладить вновь крепко «заштормившие» отношения, в мягком, любящем тоне, уповая на творческий кризис, Паустовский напишет:

«Только что получил твоё первое письмо. Глупый родной мой, единственный Крол – неужели ты думаешь, что в “здравом уме и твёрдой памяти” (видимо, Паустовский цитирует фразу из письма Екатерины. – О. Т.) я мог бы сказать ту ужасающую нелепость и ложь, которую я сказал перед отъездом. Первый раз в жизни я читал твоё письмо и плакал – не от слабости, а от страшного волнения, от сознания исключительной любви к тебе и Димушке, от сознания огромной ответственности за то, чтобы будущим творчеством и всей будущей жизнью оправдать твои тревоги и действительно прийти к величайшему счастью. Я знаю, что это будет, – как писатель я рос очень медленно и только теперь, сбросив с себя шелуху всяческих РОСТ и галиматьи (интересно, что имел в виду Паустовский под этим определением? Может быть, своё чрезмерное увлечение Грином? – О. Т.), я чувствую, как я созрел. Перелом дался мне нелегко – после весенней поездки я чувствовал себя, как писатель, мертвецом – новое пугало меня, давило, и я не знал никаких путей, чтобы вложить в него весь тот блеск, который я чувствую и знаю в себе. Мне казалось, что как писатель современности, как писатель новых поколений – я ничто, я кончен, мой удел – более или менее удачное эпигонство. Так было в Москве после поездки – в Ливнах я старался ни о чём не думать – так я чувствовал себя то недолгое время в Москве, между приездом из Ливен и Березниками. Я не бежал из Москвы, но оставаться в Москве было немыслимо, бесплодно, нужен был толчок, чтобы наконец произошла кристаллизация. <…>

В прошлом было много страданий, в прошлом я был недостаточно умён (не в смысле обыкновенной глупости), я неумно подходил к жизни, неумно её брал, неумно на неё реагировал – отсюда и неудачи, и неверие в себя, и чувство своей «случайности» в этой жизни. Я брал неглубоко, стараясь заменить отчётливую мысль блеском и не умея придать этой мысли тот блеск, которого она заслуживает. Понимаешь ли ты меня? <…> Превосходство моего стиля – и только стиля – не давало мне полной уверенности в своих силах. В этом и был разрыв между творчеством жизни и творчеством художественным, и это портило и мою жизнь, и моё творчество. Теперь пришло время говорить “во весь голос”»{155}.

Очерк «Соликамск» будет опубликован в журнале «Наши достижения» № 4 за 1932 год. А месяцем раньше в этом же, пропитанном темой индустриализации журнале, был напечатан и очерк «Березники», первоначально имевший не одно рабочее название – «Соль земли», «Рассказ на протяжении четырёхсот километров» (именно под этим названием очерк войдёт в шестой том собрания сочинений Паустовского издания 1958 года), «Березниковский комбинат», «Гигант на Каме» (такое название получит небольшая брошюра, вышедшая в 1934 году в издательстве «Госхимтехиздат»), да и самих вариантов текста очерка было несколько{156}.

Вряд ли оба очерка можно назвать для Паустовского удачными не только в плане их художественного оформления, но и раскрытия его таланта как прозаика. Больше похожие на заказные статьи газетной передовицы, шероховатые, напичканные всяческой ненужностью в виде вставок докладов и грубого описания технических процессов, что, утяжеляя текст, делает его «жёстким», не интересным к восприятию, для их автора они были порождением поиска пути сближения с современностью, желанием «стряхнуть» со своего творчества навязчивое эпигонство, попыткой овладеть новыми литературными приёмами, увязывая в них и уже собственный накопленный писательский опыт. Они, без всякого сомнения, «спасли» Паустовского как литератора своего времени, не дав накрыть его пучиной отстранения от «литературного» созерцания бушующей действительности, и, будучи замеченными в соответствующих «творческих» кругах, смогли «промыть» его имя в критике, в плане исключительной благонадёжности – причастности к писателям, как говорили в то время, «новой магистрали».

Впрочем, за очерк о Березниковском химкомбитате Паустовский будет нещадно «бит» Варламом Шаламовым в его рассказе «Галина Павловна Зыбалова».

Шаламов, получивший в 1929 году свой первый срок лагерей по «политической» статье, был в числе тех заключённых, которые начали строительство Березниковского химического комбината с нуля. Паустовский же был приезжим сторонним наблюдателем, «овеянным» всеобщим ликованием грандиозной индустриализации страны, и написать тогда, в начале 1930-х годов, ту правду о строителях комбината, которую от него требовал Шаламов, просто не мог. Разумеется, по понятным и на то объективным причинам. Ну а если бы написал? Возможно, встал бы в один ряд с теми, кто разрабатывал карьеры стройки-гиганта. Так можно ли за это упрекнуть Паустовского? Ответ на вопрос вряд ли долго заставит себя ждать. Конечно нет!

И всё же Шаламов упрекнул.

В тексте упомянутого выше рассказа он напишет, что после 1929 года, когда была объявлена стройка комбината, «Березники были затоплены потоком заключённых разного рода – и ссыльных, и лагерников, и колхозников – переселенцев – по начавшимся громким процессам. <…> На Березниках был посёлок иностранцев, простых ссыльных, спецпереселенцев и лагерников. Только лагерников в одну смену выходило до десяти тысяч человек. Стройка текучести невероятной, где за месяц принималось три тысячи вольных по договорам и вербовке и бежало без расчёта четыре тысячи. Стройка эта ещё ждёт своего описания. Надежды на Паустовского не оправдались. Паустовский там писал и написал “Кара-Бугаз”, прячась от бурливой, кипящей толпы в березниковской гостинице (Паустовский тогда действительно жил в гостинице № 4, располагавшейся по ул. Ленинской в комнате 6, а затем 1. – О. Т.) и не высовывая носа на улицу»{157}.

К приезду последнего на стройку Шаламов уже работал в статусе вольноопределяющегося заведующим бюро экономики труда на ТЭЦ комбината, а чуть раньше, ещё имея лагерный номер, состоял в должности учётчика и распределителя труда заключённых Березниковского отделения Вишерского лагеря. Не исключено, что Шаламов и Паустовский встречались во время «совместного» пребывания на комбинате. Но услышать друг друга у них не получилось.

За несколько дней до отъезда, 12 декабря, он напишет Екатерине:

«До отъезда из Березников осталось 12 дней, – 50 дней я уже “отсидел”, вернее, отбегал. Вчера послал последний (десятый) очерк в “Раб. газету”. Очерки вышли хорошие, много интересных вещей и незаурядный фон. До отъезда успею написать очерки для “Крокодила”.

Из очерков для “Раб. газ.” получается книжечка в три листа. В Москве я её отделаю, дополню – это займёт два-три дня – и сдам в одно из издательств»{158}.

Под занавес года Паустовский вернулся в Москву.

За 1931 год у Паустовского в «Молодой гвардии» выйдет всего лишь одна небольшая книжка под названием «Ценный груз», всего лишь с одним одноимённым рассказом. Написанный ещё в середине 1920-х годов, от корки до корки пропитанный морской темой, он выйдет к юным читателям уже в ореоле работы его автора над повестью «Кара-Бугаз» и уже вскоре после появления последней наглухо затеряется среди всего того, что было создано Паустовским ранее.

8 июля 1932 года в Старом Крыму в возрасте пятидесяти двух лет умер Александр Грин.

Паустовский в это время был уже в Москве.

Чуть позже в своём очерке о Грине он напишет:

«Грин умер, оставив нам решать вопрос, – нужны ли нашему времени такие неистовые мечтатели, каким был он. <…> Значение каждого писателя определяется тем, как он действует на нас, какие чувства, мысли и поступки вызывают его книги, обогащают ли они нас знаниями или прочитываются, как забавный и ничего не значащий набор слов.

Грин создал в своих книгах шумный, блистательный мир, похожий на сказку. Грин говорил о себе, что его ум постоянно требует живой сказки».

Читая эти строки, невольно складывается представление о том, что Паустовский, разделяя жанровое «одиночество» Грина в литературе, напрямую относил всё это и к собственному творчеству, непременно желая, чтобы после прочтения и его вещей, как и гриновских, хотелось бы «увидеть весь земной шар».

Паустовский искал параллели с Грином, не только в литературе, но и в судьбе.

В октябре 1932 года в СССР окончательно возвращается Горький.

Годом раньше издательство ОГИЗ «Московский рабочий» издаст его сборник статей «Будем на страже». «Программный» сборник, напичканный «разоблачительными» опусами, написанными автором за последние три года. Одни только их названия чего стоят: «О предателях», «Механическим гражданам», «Об умниках», «Если враг не сдаётся – его уничтожают», ну и так далее в подобном роде.

В статье «О действительности» Горький отметил, что «…на наших глазах меняется отношение к труду, создаётся новый прекрасный тип человека – строителя социализма, в корне реконструируются на коммунистической основе человеческий быт, человеческие взаимоотношения. Героизм делается бытовым фактором».

То есть целенаправленный горьковский призыв нельзя было пропустить мимо ушей: пролетарских писателей буквально обязывали запечатлеть в своих произведениях строительство фабрик и заводов как этап истории создания нового государства.

Услышал призыв и Паустовский. То ли в личной беседе, хотя вряд ли, то ли как предложение, высказанное на расстоянии, что вполне возможно, так как весной 1932 года Горький ещё находился в Италии и встретиться с Паустовским просто не мог.

В мае этого же года Паустовский отправляется в Петрозаводск на Онежский чугунолитейный завод писать его историю. Путь выбрал не быстрый – через Кольский полуостров, к Баренцеву морю, Мурманск, и уже оттуда, через всю Северную Карелию, к её южным рубежам, к петрозаводской Онеге.

«Никак не могу привыкнуть к незаходящему солнцу, – напишет он в письме Екатерине 13 мая 1932 года… <…> Сегодня впервые ел треску – очень вкусно, рыба наполовину состоит из жира.

Потеплело, днём было даже жарко, но страшная грязь – тает, и с гор через город несутся целые реки»{159}.

Следующим днём он отбыл в Петрозаводск. И уже оттуда, отоспавшись от бессонных ночей полярного дня, увлекаясь своим путешествием, словно ловя в нём бесконечность пути и не желая раньше срока оказаться в суетливой Москве, он уже 22 мая отправляется в Ленинград, а затем, через Рыбинск, на теплоходе по Волге и Москве-реке, в Первопрестольную.

Стоить отметить, что за всё это время своего путешествия по Заполярью и Карелии Паустовский, собственно, так и не написал ни одного очерка той тематики, за которой он сюда ехал. Нет, конечно, будут определённые черновики, но и они будут обработаны уже в значительно позднее время. Перед Горьким Паустовский за свою северную поездку так и не отчитается. Очерки «Мурманск», «Онежский завод», и «Страна за Онегой» впервые будут напечатаны лишь в шестом томе собрания сочинений Паустовского в 1958 году.

И всё же результат этого путешествия отметится в другом.

27 ноября 1939 года в беседе с молодыми литераторами Паустовский в контексте глубокого разговора о новелле, коснувшись своей карельской поездки 1932 года, расскажет и об истории создания повести «Судьба Шарля Лонсевиля», которая впервые выйдет в свет в журнале «Наши достижения» в 1932 году. В последующие два года повесть будет напечатана сразу в двух издательствах – «Молодой гвардии» и «Детской литературе».

«На этой книге («Судьба Шарля Лонсевиля». – О. Т.), – отметит Паустовский, – я убедился, что не стоит писать очерков. Я поехал в Петрозаводск для того, чтобы написать очерк. Одно время было увлечение историями заводов. Меня послали в Петрозаводск, чтобы и написать историю Онежского завода. <…> Я, собрав очень интересный материал, начал, но органически соединить отдельные куски не удалось. Я решил махнуть рукой на это дело и собрался уехать из города. Я бродил по городу, забрался на окраину, там огороды, и в огороде стоит маленький памятник. Я спросил старика, он сказал, что тут было кладбище, его распахали под огород и один памятник остался.

Я прочёл надпись по-французски, там было написано, что здесь похоронен Монсенвиль (так в оригинале. – О. Т.), французский инженер, артиллерист, участник войны 1812 г., пленный офицер наполеоновской армии, умер от горячки. Тогда горячкой называли много болезней. Также на памятнике были написаны очень хорошие стихи, написанные женой Шарля Монсенвиля. Меня это заинтересовало, и я начал искать материал. Это было очень кстати, так как сейчас памятника не осталось. Я начал искать в архиве, нашёл несколько скупых вещей, например, что он был похоронен тайно, по приказу властей, а почему тайно – не сказано. Этот человек работал на заводе, человек был очень просвещённый, свидетель французской революции. Вокруг этого человека материал сразу лёг без всякого напряжения, и с тех пор я перестал писать очерки»{160}.

«Судьба Шарля Лонсевиля» была действительно необычной повестью. В ней переплелось всё – и фантазия автора, и реальная история, и мистификация сюжета, и реальность описываемого места. Упоминание карельской топонимики делает повесть живой, наполненной внутренним светом естества. Паустовский показал судьбу человека в призме его времени, сумев перехватить не только интонацию событий ушедшей эпохи, но и прочувствовать перекличку эпох, соединить мостком памяти прошлое и настоящее. По отношению к так и неродившемуся очерку о чугунолитейном заводе сюжет повести о пленном французе потрясающая находка Паустовского.

Автор, обозначивший себя лишь инициалами «Ф. Б.», в короткой заметке о «Судьбе Шарля Лонсевиля», помещённой в сентябрьском номере журнала «Знание – сила», отметит: «Книга написана с большой эмоциональной зарядкой. Паустовский стёр пыль прошлого, и перед читателями предстали живые люди с их горестями, мыслями и поступками»{161}.

Но злобная критика и тут нашла у Паустовского «промахи».

Так, к примеру, Галина Колесникова, всё в той же статье «В поисках необычного», клеймя Паустовского за чрезмерность вымысла относительно «Судьбы Шарля Лонсевиля», отметит, что «…эта фальшивая нота… снизила художественную ценность» повести. «Из-за этого голоса (имеется в виду применимая Колесниковой в статье метафора «голос во сне». – О. Т.) персонажи Паустовского похожи порой на ряженых, с которых хочется сорвать маски и заглянуть в их человеческое лицо».

И пусть критики не увидели всего этого (или не хотели увидеть), «Судьба Шарля Лонсевиля», написанная Паустовским в Солотче осенью 1932 года, стала для него несомненным успехом, ещё одной взятой ступенью в творчестве.

Начало осени 1932 года, проведённое в Солотче, несколько успокоит, даст перевести дыхание, осмотреться, снять тревоги. Екатерина часто уезжала в Рязань, и коротание дней с сыном определяло неспешное течение солотчинского времени.

В сентябрьских письмах в Москву другу Фраерману он будет сообщать: «…мы – каждым нервом чувствуем биение осени. Уже улетают птицы – это очень печально, как в старом романсе»; «…всё желтеет – пожалостинский сад, вётлы, травы, водоросли, и даже глаза ворюг-котов источают особую осеннюю желтизну. Осень вошла в Солотчу и, кажется, прочно. Всё в паутине и в солнце. <…> Ночи уже длинные и густо пересыпанные звёздами, – вообще жаль, что Вы не видите здешней осени, пожалуй, это лучшее время»{162}.

Но созерцать всю эту осеннюю красоту мешала «подхваченная» нешуточная травма ноги, доведшая до больницы, при всём ещё том, «указав» на постельный режим.

Проблема больной ноги сказалась на многом, а самое главное в активности на рыбалке. «Как только заживёт нога, смогу пойти на Чёрное озеро», – напишет от Фраерману 9 сентября 1932 года. Оставалось работать, но писать лёжа было непросто.

«Кара-Бугаз»: а кто главный герой?

В 1932 году издательство «Молодая гвардия» выпустило в свет небольшую повесть Паустовского «Кара-Ада». В последующих переизданиях повесть уже будет звучать иначе – «Кара-Бугаз» или «Карабугаз».

Е. Таратута в своей статье «Почему читают Пинкертона», опубликованной в газете «Известия» № 44 от 12 августа 1935 года относительно «Кара-Бугаза», который к этому времени выдержит уже не одно издание, укажет: «“Кара-Бугаз” Паустовского – прекрасная книга. Все единогласно сошлись на этом мнении. Но вот отзывы ряда ребят: “Всё прерывается, – говорят о ней дети, – не очень хочется знать, что будет дальше”; “Пока читаешь – интересно, а если отложишь книжку, то к ней не тянет снова”; “Нет никакой таинственности”; “Нет главного действующего лица”; “Надо, чтобы книжка была про одно”. Эти отзывы вызваны тем, что в произведении отсутствуют сюжет и герой»{163}. И тут нельзя не согласиться с юными читателями.

Впрочем, были и прямо противоположные мнения, настраивающие на дискуссию.

Так, в статье С. Дучинской «Что говорят о “Кара-Бугазе” ребята», опубликованной в журнале «Книга молодёжи» в № 8–9 (август – сентябрь) 1932 года, указывается:

«Пионер Харин, ученик 4-й группы, как и другие, согласен с Рабиновичем, но добавляет: «Нет, ребята, это гораздо интересней Жюль Верна. Жюль Верн пишет трудным языком, у него много всяких непонятных слов, а здесь язык очень понятен и описывается правда о революционерах. <…> Можно с уверенностью сказать, – подытоживает автор статьи, – что книга Паустовского “Кара-Бугаз”, предварительно обсуждавшаяся в детской (3-я ФЗС “Авиаприбора”, 28-я фабрика им. Свердлова, библиотеке “Новостройка” и др.) и педагогической аудитории… с учётом детского восприятия, является одной из лучших книг в ряде изданий 1932 года».

А кто главный герой повести? Лейтенант Жеребцов, геолог Шацкий, метеоролог Ремизов или же вдова Начар? А может быть сам залив Кара-Бугаз, вокруг которого и крутится всё повествование?

Сам Паустовский признавался, что «Кара-Бугаз» «…является собранием новелл, связанных одной общей темой. <…> Замысел этой книги, конечно, не был случаен, но повод для того, чтобы начать писать эту книгу был случаен»{164}.

Название повести родилось «географически», от места, где разворачиваются события, и стало тем связующим звеном, без которого все её главки «гуляли» бы сами по себе.

Французский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе 1915 года Ромен Роллан в своей беседе с журналистом газеты «Известия», интервью опубликовано в № 72 от 24 июня 1935 года, отметил:

«Лично я заметил в советской литературе новый жанр, о котором как-то поделился в своих письмах с Максимом Горьким. Я имею в виду литературные произведения, показывающие отдельные географические пункты. В качестве примера можно привести “Карабугаз” Паустовского»{165}.

В своё время Корней Чуковский, определяя степень популярности писателя и выражая своё собственное отношение к новизне жанра, отметил, что «создал жанр – создал имя».

Впрочем, сам Паустовский, невольно став одним из первооткрывателей нового жанра, определив его название для себя как «история с географией», все последующие годы будет работать именно в нём.

С. Третьяков в статье «Кара-Бугаз», опубликованной в газете «Правда» 6 января 1933 года, как бы вторя Ромену Роллану, отметит, что «…“Кара-Бугаз” Паустовского – тоже литературное открытие страны, которая до сих пор была известна только лишь по очертаниям на картах. “Кара-Бугаз” – социалистическая биография громадного края, лежащего доселе голодной пустыней и в наши дни».

Создавая «Кара-Бугаз», Паустовский вряд ли думал о том, что в жанровом выражении это будет определённое открытие в литературе. Он создавал повесть на том материале, который не просто аккуратно ложился на лист бумаги, но и был принят сердцем автора. Несмотря на это, повесть рождалась не без трудностей. Она писалась как бы между прочим. И в то же время в этот творческий период Паустовского была его главным детищем, судьбу которого он вряд ли мог предсказать. Симбиоз соцреализма и романтизма, истории и научного подтекста, «сдобренный» приключенческим накалом почти в каждой главе, сделал «Кара-Бугаз» особым явлением литературы своего времени, а его автора несколько «вывело» из тени Грина.

О чём же эта повесть? И что так живо привлекло к ней внимание критиков?

В повести десять глав, и в каждой из них – человеческая судьба. Это и заблуждающийся лейтенант Жеребцов, считающий, что залив Кара-Бугаз непригоден для жизни, и писатель Евсеенко, сумевший определить, что старый моряк Жеребцов хранит в себе некий литературный сюжет о странствиях по Средней Азии и Каспийскому морю. Конечно, в эпицентре внимания читателя судьбы геолога Шацкого, исследователя Средней Азии и Каспия, и афганки Начар, выданной в 15 лет замуж за туркмена… Героем книги стал даже сам её автор, и его «незримый» образ явственно присутствует на борту старого парохода «Николай», взявшего курс на Кара-Бугаз в январе 1920 года. При прочтении повести окунаешься в быт народов, которые обосновались на Кара-Бугазе, и это ещё больше оживляет прочтение. А ещё – что, наверное, самое главное – книга пропитана борьбой добра и зла, выстроенного на контрасте прошлого и настоящего.

И всё одно критика пыталась найти в «Кара-Бугазе» определённые «сколы» не только в технике написания, но и в сюжетной линии. Ведь «при желании, – напишет в своей статье «Отличная книга» П. Павленко, опубликованной в «Литературной газете» 11 декабря 1932 года, – можно придраться и к манере изложения, и к некоторой сущности, отдающей стилизацией, можно не согласиться и с приключенческим темпераментом книги, наконец, можно, вероятно, найти и промахи конструктивного порядка»[21].

Г. Колесникова всё в той же статье «В поисках необычного», не обойдя вниманием «Кара-Бугаз», пишет следующее:

«Нечуткость автора к человеческим переживаниям своих героев наталкивает на мысль, что Паустовский принадлежит к разряду тех писателей, которые пишут больше от ума, чем от сердца. Он пока ещё мало чувствует людей во всей их человеческой сложности. Он к своим выводам приходит умозрительным путём. Он не воплотился в своих героев, он наблюдает их со стороны. Он не страдает их страданиями, не радуется их радостям – и поэтому они схематичны.

Поэтому Паустовскому не удалось создать типов. Он показал пока только ряд характерных фигур, но типов, но характеров людей, побеждающих пустыни и болота, он ещё не создал.

Паустовскому удаётся показ происходящих событий и обстановки, в которой эти события развёртываются. Он очень ярко, смелыми, сочными мазками рисует природу.

Интересно, что с самых первых лет своего творчества Паустовский определил свой любимый пейзаж. <…> Автор любит описывать сильные события, катастрофы, ливень, грозу, наводнение, ветер, бурю.

<…> У Паустовского есть одно характерное и довольно трудно объяснимое свойство. Почти невозможно определить жанр его произведения. <…>

Нечёткость жанра опять-таки является результатом поисков необычного. И здесь Паустовский стремится дать что-то вроде рецидива литературщины, под знаком которой прошли первые годы творческого становления писателя. Хочется надеяться, что он сумеет преодолеть эту болезнь без особых осложнений и дать новые, лучшие книги.

<…> Паустовский, несомненно, талантлив. Его творческий путь – постоянное движение вперёд. Однако, чтобы подняться на уровень высокого художественного мастерства, он должен до конца овладеть искусством построения сюжета и, – это основное и самое главное, – он должен научиться чувствовать и давать людей во всей их человеческой сложности. Уметь так же убедительно показывать людей, как это делает автор, когда касается вещей, явлений и событий».

Конечно, можно упрекнуть автора данной статьи в предвзятости и нежелании видеть того, что, по сути, хотел сказать Паустовский своей повестью. Связь настоящего с будущим, позволяющая не только растворить время в пространстве, но и обрести понимание его нового свойства – перевоплощение настоящего в будущее. Вот чего не желали понимать и видеть в произведении Паустовского не только автор статьи «В поисках необычного», но и другие критики, осуждавшие Константина Георгиевича за чрезмерную увлечённость романтизмом.

И всё же, хотел этого Паустовский или нет, но «Кара-Бугаз», с некоторой долей «шероховатости», как нельзя удачно лёг в канву соцреализма эпохи первой пятилетки и даже был поставлен в пример другим литераторам.

«Нам нужно создать столь же красочную художественную литературу, насквозь проникнутую нашей, коммунистической идеологией. Дать героику нашего строительства. «Кара-Бугаз» продолжает путь в этом направлении», – укажет Надежда Крупская в своей статье «Кара-Бугаз», опубликованной в газете «Комсомольская правда» 5 января 1933 года. – <…> Главное достоинство книги то, что автор её, Константин Паустовский, – сам участник и энтузиаст этого строительства, сам участник и энтузиаст овладевания пустыней. И он умеет заразить читателя огнём своего энтузиазма»{166}.

Конечно, была в статье и критика. Надежда Константиновна, упрекнув Паустовского в том, что ему, как, «несомненно, очень одарённому писателю, надо бы обдумать, как внести больше ценности в изложение, как перегруппировать в этом направлении данный материал», посетовала, что «в книге не хватает одной очень важной вещи – не говорится о возрастающей роли стекла во всех современных стройках, о роли сульфата в стекольном производстве, о роли его в сельском хозяйстве. Этому надо бы посвятить ряд страниц».

Конечно, трудно согласиться с мыслью Крупской относительно необходимости освящения в «Кара-Бугазе» вопроса производства стекла и роли в этом процессе сульфата, но тем не менее её статья в поддержку автора повести сыграла свою ободряющую роль. Желающих возразить Крупской тогда не нашлось.

Уже 1 апреля 1933 года В. Лядова в своей статье «О детской литературе» отметит:

«Мы должны только требовать от писателя подлинного реализма не в техасском его понимании: “дайте-ка пощупать”, а в более высоком, о котором Карл Маркс, будучи ещё совсем молодым, писал немецкому радикальному писателю Арнольду Руте: “Мы не вступаем в мир с новым доктринёрским началом: вот тебе истина, на колени перед ней! Мы развиваем для мира новые основы из основ самого мира”.

В этом отношении очень характерна книга Паустовского “Карабугаз” (изначально название книги писалось слитно), которая имеет всё основание стать и уже становится одной из самых популярных детских книг».

В свою очередь, Горький в статье «Литературу – детям», опубликованную в газете «Известия» 10 июня 1933 года, хотя и вскользь, но всё же не обошёл своим вниманием «Кара-Бугаз», указав:

«Смелый и удачный опыт нескольких авторов, создавших для детей и юношества книги о перспективах нашего строительства (Ильин, автор “Рассказа о великом плане”, Паустовский, автор “Кара-Бугаз”, и др.), убеждает нас в том, что с детьми можно говорить просто и увлекательно, без всякой дидактики, на самые серьёзные темы»{167}.

Появление «Кара-Бугаза» выправило положение Паустовского не только среди писателей новой социалистической формации, но и придало его творчеству нужный «окрас», значительно снизив в его адрес накал страстей от лица тех, кто так активно посредством критики вторгался в его творческий процесс. По сути, «Кара-Бугаз» стал той твердыней, той защитой, о которую «разбилось» многое из того, что мешало Паустовскому в его свободе творчества.

И если творческую биографию Паустовского образно разделить на три части, то можно с уверенностью сказать, что первая из них прошла под знаком «Блистающих облаков», последняя овеяна славой «Повести о жизни», ну, а вторая осенена «Кара-Бугазом», повестью, задавшей нужный вектор жанровой линии всех последующих произведений автора, причём в независимости от их формы.

«Колхида»: «…оставляет ощущение несовременной книги»

Однажды на одном из букинистических развалов блошиного рынка в городе на Неве автором этих строк было приобретено второе издание повести Паустовского «Колхида», вышедшее в издательстве ОГИЗ «Детская литература» в 1935 году. Книга обычного формата, с иллюстрациями П. П. Соколова-Скаля, примечательная не только годом издания (первое вышло в этом же издательстве годом раньше), но и тем, что на протяжении нескольких лет её выбирали в качестве подарка, о чём свидетельствовали надписи на титульном листе:

«Кирюше Кашкарову – мама. 1936 г.»,

«Игорьку от тёти Нади. 12/X-48 г.»,

«Машуну от папы. 6/XI-50».

Книга с историей! Трудно сказать, состояли ли все эти юные читатели в близком родстве, да и вообще, знали ли друг друга. Да вряд ли такого отношения к себе могла бы получить книга, не располагающая к её прочтению. Без всякого сомнения, она имела ценность и для тех, кто дарил, и для тех, кому дарили.

Собрание новелл под общим названием «Колхида», пёстрых по содержанию, но объединённых одной темой – покорения природы, на этот раз – субтропиков, впервые было опубликовано в горьковском журнале «Год 17-й» за 1934 год. В этом же году повесть выйдет и в «Роман-газете» № 10.

«Колхида» не смогла повторить успеха «Кара-Бугаза», но определённую значимость в творческой судьбе её автора сыграла.

На одном из первых читательских обсуждений, состоявшихся в московском клубе «Авиахим» 23 января 1935 года, в частности, говорилось:

«Автор весьма занимательно строит описание возникновения на побережье Чёрного моря, из лесных зарослей и болот, культурных участков для субтропических растений: чая, лимона, бамбука, лакового дерева и др.

На протяжении всей книги с неослабевающим интересом следим, каким путём идёт освоение болот Колхиды, что предпринимают специалисты в целях приспособления природы на службу человеку, – напр., кольматаж – осушение болот путём заливания участков мутной водой, заградительные стены из эвкалиптов от фэна (горяч. ветра) и др.»{168}.

Индустриализация, всколыхнувшая страну в конце 1920-х годов и нашедшая своё отражение в литературе последующих лет первых пятилеток, была неразрывно связана с преобразованием природы человеком, что само по себе явилось одной из основных тем в творчестве писателей этой поры. Ориентир на прославление человека, покоряющего природу во всех проявлениях – в науке, промышленности, сельском хозяйстве, – сделал своё дело и в литературе.

После «Кара-Бугаза» была необходима новая встряска мысли, а для этого нужна была особенная её «закваска», что так или иначе могло подтолкнуть к новой вещи.

Поездка Паустовского на Луганский паровозостроительный завод ранней весной 1933 года, не дала большой темы. Статья-очерк «1080 паровозов»{169} «просочилась» сквозь рутину других производственных публикаций.

Другой очерк – «Страна над Онегой»{170}, наглухо «застревая» в черновиках, от разу к разу перерабатываясь, получив несколько вариантов, так и осядет в писательском столе, без всякой надежды на публикацию.

И вот в мае 1933 года редакция журнала «Наши достижения» направляет Паустовского на любимое им Чёрное море, в Абхазию. Итогом этой поездки и станет повесть «Колхида», над которой Паустовский будет трудиться около года.

Повесть будет рождаться непросто. Написанная большей частью в Доме творчества «Малеевка», по свидетельству Паустовского, будучи в черновом варианте, она пройдёт через руки самого Горького, который со всей строгостью «пролетарского писателя» внесёт в её текст несколько содержательных правок.

Повесть-фантазия, несущая на себе налёт феерии «Алых парусов» Грина, «Колхида» была задумана автором как повесть о будущем.

«Прежде всего “Колхида”, – скажет Паустовский на обсуждении повести в Гослитиздате 29 января 1935 года, – это, конечно, не протокол и не фотография, поэтому целый ряд возражений, которые шли по этой линии, для меня лично не существуют, отпадают. Натурализма в этой книжке нет и не должно быть.

Дело в том, что эта книжка, собственно говоря, есть книжка о будущем. Колхида, которая здесь дана, это не Колхида сегодняшнего дня. Здесь сегодняшний день переплетается с тем, что должно быть. Может быть, поэтому здесь нет тех элементов, о которых вы говорили, классовой борьбы в такой ясной форме»{171}.

Примечательно, что Паустовский, как бы страхуя повесть от нападок ярых сторонников соцреализма, в первых её изданиях претворяет начало эпиграфом «Социализм нельзя построить без фантазии», якобы взятым из речи Ленина на XI съезде партии. Хотя – и это доподлинно известно – в самой речи «вождя пролетариата» такого высказывания нет. И эта «вольность» Паустовского не прошла мимо читателей. Пришлось оправдываться. В более поздних переизданиях «Колхиды» эпиграф был снят.

Тем не менее на том же обсуждении повести в Гослитиздате на вопрос: «К какому жанру относит автор своё произведение: это повесть, роман, художественный очерк?» – Паустовский ответит очень уклончиво: «Я сам затрудняюсь определить жанр этой вещи. Я лично больше склоняюсь к тому, что это документальная вещь, и вместе с тем нельзя назвать документальной, потому что здесь распоряжение с материалом довольно свободное. Я бы назвал её повестью, но к этому надо ещё прибавить какие-то прилагательные, а какие, это очень трудно решить. Критика, например, считает, что вообще, поскольку это нельзя причислить к тому или иному жанру, очевидно, нужно придумать какое-то новое слово. Так говорят некоторые критики. Не знаю, правы они или нет»{172}.

Внешняя спутанность жанровой стороны «Колхиды» давала возможность её автору несколько сокрыть тот самый романтизм произведения, за который ещё совсем недавно так сильно била Паустовского критика.

Помимо вопроса о жанре были и другие:

«– По какому плану автор строил повесть?

– Изображены ли действительные люди, или это обобщённые типы?

– Какой материал был у т. Паустовского, когда он писал эту вещь?

– Действительно ли произошла эта находка статуи женщины азиатских стран?»

Отвечать на все эти вопросы Паустовскому было непросто. И не потому, что он не мог найти ответа. Мог! А оттого, что этими вопросами присутствовавшие на обсуждении пытались загнать его новую повесть в рамки соцреализма, чего ему, естественно, не хотелось.

Уклоняясь от определения жанра «Колхиды», не давая проникнуть в её романтическую сущность, Паустовский понимал, что, как только он сам определит категорию своей новой вещи, критика тотчас воспримет это как шаг к действию. Впрочем, обвинения в адрес автора, что тот вновь пренебрёг канонами соцреализма, посыпались почти сразу, как только «Колхида» увидела свет.

12 июля 1935 года вышел 160-й номер газеты «Заря Востока», в которой была опубликована весьма острая статья – «Под покровом “экзотики”», в которой говорилось:

«…от этой книги мы вправе вновь были ожидать показа новых людей – созидателей новой Колхиды, строящих новую жизнь.

Но тщательный просмотр книги убеждает читателя, что автор не избежал скверной традиции некоторых писателей, скрывающих действительную жизнь под густым покровом экзотики. А отдельные места “Колхиды” – сплошная мистификация или искусно зашифрованное незнание.

<…> Список подобных, выражаясь мягко, курьёзов, можно было бы увеличить, но из сказанного ясно, с какой “замечательной лёгкостью” обращается тов. Паустовский с нравами, обычаями, историей, фауной, флорой и экономикой Колхиды»{173}.

Отметим, что эта публикация появилась в печати уже после того, как увидело свет второе издание «Колхиды»!

Или вот ещё мнение одного из читателей, выступавших на обсуждении в Гослитиздате 29 января 1935 года:

«Здесь имеется фантастика, которая может быть подчас и взрослым прочитана с удовольствием… но в основном всё-таки это произведение, настолько слабо опирающееся на действительность, настолько слабо опирающееся настоящими взаимоотношениями людей, что вполне взрослому человеку, когда он читает эту книгу, немного неприятно, а незаметно это именно в таком возрасте, когда ещё человек не привык критиковать, когда читаешь и упиваешься тем, что читаешь. В юном возрасте можно прийти от этой книги в восторг.

Я не думаю, чтобы автор, который написал эту книгу с большим талантом (потому что отдельные описания увлекать могут только в том случае, если они написаны с талантом), мог себя переделать, писать в связи с классовой борьбой, социальными взаимоотношениями и т. д. Вряд ли это можно и нужно. Несколько ближе подойти к действительности требуется, но отойти от той линии, которую он взял, всё же, по-моему, необязательно.

Это есть стиль автора. Стиль этот нужно немного уточнить именно в том направлении, что нужно писать для юношества и немножечко ближе к действительности»{174}.

«Отдельные места читаются с удовольствием, но в целом произведение оставляет ощущение несовременной книги, у которой не хватает, к тому же, некоторых глав»{175}.

Масла в огонь подливали и некоторые читательские письма, приходившие прямо в издательство.

«Нет показа, как правильно нужно сочетать личные интересы с общественными интересами. Это можно и нужно бы показать было в отношениях Невской и Габуния»{176}, – упрекал Паустовского в письме от 7 февраля 1936 года А. К. Имяреков (возможно, вымышленная фамилия) из Саранска.

Юлия Кесарева из города Калинина в письме от 5 февраля 1937 года была ещё более категорична и даже уличила Паустовского в плагиате:

«Должна заметить, что Вы работаете с браком и скверно… Дочитала до 32 страницы и ничего не пойму. Читаю дальше – да это же из “Шагреневой кожи” Бальзака!

И так до 64 страницы включительно. <…>

Поверьте, такие вклинивания неискушённого читателя вызовут смятение мозгов: что за мудрёная вещь скажет… А ведь при издании книгу подписывали 4 человека»{177}.

Лодка критики явно раскачивалась не к добру.

Что должен был в этом случае предпринять Паустовский?

Было ясно одно: ещё немного и «Колхида» может утонуть в глубинах разворачивавшейся вокруг неё негативной критики, чего миновал «Кара-Бугаз».

Научная фантастика, которой, по сути, была пропитана «Колхида» (ведь недаром некоторые читатели находили в ней нечто общее с произведениями Жюль Верна), в данном случае отходила на второй план и в восприятии критики оставалась на задворках. Уход от действительности и погружение в мечту – вот что ставилось Паустовскому в укор!

Нужна была защита, и именно такая, которая сотрёт грань между вымыслом и реальностью, выведет необходимый контраст понимания текста, убрав полынью раздора.

И Паустовский такой компромисс находит.

Так, на обсуждении «Колхиды» он публично определяет, что «…в “Колхиде” советская власть не переделывает природу – она создаёт совершенно новую природу. Это работа, которая впервые производится у нас в СССР. В “Колхиде” в корне уничтожается вся старая растительность, создаётся совершенно новая растительность, создаётся новый пейзаж, который характерен для субтропиков. Кроме того, в “Колхиде” уничтожается почва страны и наращивается на ней новая почва (почти в духе интернационала: «Весь мир насилья мы разрушим / До основанья, а затем… – О. Т.) это почти фантастическим способом, который называется кольматаж. Значит, здесь создаётся вторая природа, которая подчинена разуму, воле человека, и это возможно только у нас в условиях социализма. И вот из-за величины этой темы и произошёл в книге тот разрыв, на который многие товарищи справедливо указывали, т. е., что здесь дана одна часть этой темы – перестройка природы, создание новой природы, но во время этой перестройки человек переделывается сам и это дано не так ярко, эта тема отходит на второй план. Поэтому естественно то пожелание, которое я здесь слышу, – эту вещь развить в новый большой роман»{178}.

Паустовский сказал именно то, что желали от него слышать.

Сделав мосток от темы к образам главных героев повести, которыми явились старый инженер Пахомов, выступивший автором проекта осушки малярийных болот, и художник Бечо, рисующий мандариновые сады будущей цветущей Колхиды (прототипом Бечо стал художник, основоположник так называемого наивного искусства в живописи Нико Пиросмани), молодой инженер Габуния, руководивший стройкой главного осушительного канала, охотник Гулия, добывший последнего дикого кота в камышовых зарослях болот Колхиды, ботаник Невская, аспирант Ахметелли.

На вопрос о том, как создавались эти образы и был ли у автора какой-либо пример написания, Паустовский ответил: «Конечно, был. Ответить на это очень трудно, потому что я вам назову такие имена, которые вам все прекрасно известны. Прежде всего это Пушкин, затем ещё целый ряд писателей, у которых я находил очень много интересного. При работе над образом, между прочим, очень много и совершенно неожиданно даёт Лесков. У Лескова попадаются совершенно исключительные по точности, ясности и безошибочности образы, и притом в таких вещах, которые почти не замечены и никому не известны»{179}.

В понимании Паустовского в художественном произведении абсолютно не нужен натурализм в описании людей. Работа с «обобщённым типом» наиболее подходит для работы над образами, где можно свободно проконтролировать их черты характера, вовсе не «подвязывая» себя к реальности. Это даёт определённую свободу и смелость в описании характеров и раскрытии личности, возможности показать её на контрасте.

Повесть не насыщена словесной экзотикой, всяческой терминологией (хотя при желании Паустовский мог это легко сделать), и разбивка её на самостоятельные главы не просто разрежает текст, а делает его убранным, «причёсанным» мастером. «Даже самый суровый и придирчивый читатель, следивший за дискуссиями о языке, не придерётся к языку Паустовского. Язык очень чёткий, острый, язык концентрированный, неразмазанный…»{180} – будет сказано в одной из рецензий на «Колхиду».

И всё же перевоплощать «Колхиду» в роман Паустовский не стал.

«Я думаю, что роман будет сделан, но не мною, а кем-нибудь другим. Во-первых, я занят другой темой, во-вторых, писателю трудно возвращаться к старой теме. Может быть, эта книга послужит толчком к тому, чтобы кто-нибудь из писателей взялся за разработку этой темы. Так, кажется, и есть: субтропиками заинтересовались и будут над этим работать»{181}.

Паустовский ошибся. Тема освоения Колхиды так больше и не была поднята никем. Романа об освоении Колхиды так и не получилось!

Лишь спустя несколько лет, вновь посетив Поти, Паустовский, проводя параллели между прошлым и настоящим, при этом воскрешая в памяти свой первый приезд на землю Колхиды ещё в 1923 году, напишет небольшую, похожую на программную, статью «Новые тропики», которую опубликует в новогоднем выпуске газета «Правда» за 1938 год.

«Миф об Одиссее, – укажет в ней Паустовский, – искавшем в Колхиде золотое руно, тысячелетиями оставался только мифом. Воплотить его в жизнь было дано большевикам. Они нашли – вернее, создали это золотое руно – исполинский тропический сад, действительно золотой от плодов».

Что и говорить, курьёз, порождённый временем. Сравнение несравнимого. Но для Паустовского такой каламбур текста давал возможность вдохнуть в «Колхиду» новую жизнь, тем самым приняв позицию критики.

Так было нужно!

И как показало время, Паустовский был прав.

«Писатель должен создавать свою биографию»

Паустовский создавал свою биографию как мог. Конечно, мистификация ряда событий в «Повести о жизни» тут вовсе не в счёт. И без неё подлинной биографии Паустовского с лихвой хватило бы не на один увесистый том.

1934 год задал новый жизненный темп.

Однажды «красный граф» Алесей Толстой, рассуждая о писательском труде, обронит такую фразу: «Чтобы быть писателем, надо писать нахально». Ну что же, может быть, и так! Вот только Паустовский вряд ли так умел. Ему его писательская смелость доставалась отнюдь не легко.

О своей работе над произведениями Паустовский поведает своим читателям в брошюре «Как я работаю над своими книгами», вышедшей в Профиздате.

Тогда это была общая тенденция: литераторы рассказывали читателям о своей писательской «кухне». Так, в это время и чуть ранее выходят в свет брошюры Виктора Шкловского «Техника писательского ремесла» (Москва, Молодая гвардия, 1927 год), Михаила Беккера «Писатель за работой» (Москва, Всероссийское общество крестьянских писателей, 1928 год), Лидии Сейфулиной «Критика моей практики» (Москва, Профиздат, 1934 год)…

Брошюра о писательском труде Паустовского выйдет в свет на фоне ещё одной его публикации, в которой будет говориться не только о личности писателя и его становлении, но и о чистоте писательского начала. Эта статья под заголовком «Случай в маленьком городе» будет опубликована в журнале «Литературный критик» № 8–9 за 1934 год и станет своеобразным манифестом Паустовского, особенно значимым на фоне событий, предшествующих созданию Союза писателей{182}.

Статья будет выстроена автором в форме глубокого размышления о сущности формирования настоящего писателя. В ней же Паустовский попытается ответить и самому себе на давно мучивший его вопрос: что важнее в писателе – талант или его биография?

«Писательство обязывает к высокой культуре, – укажет он в статье, – к неослабевающей ни на минуту работе над обогащением своего жизненного опыта. <…> Писатель должен быть “человеком свободной жизни”. Он непосредственно должен создавать свою биографию так, чтобы всё было подчинено одной цели – глубокому восприятию мира и борьбе за передачу этого восприятия другим. Работа писателя требует созерцания и размышления… Писательство требует не только таланта, знаний, острого ощущения жизни, но ещё и закалки в столкновениях с природой. Надо стоять с ней лицом к лицу. Надо знать голоса птиц, зверей, лесов, надо чувствовать все запахи земли, надо жить в необыкновенном разнообразии её красок, блеске её воздуха, её снегов и океанов».

Эта полемическая статья-рассуждение о личности писателя станет одной из первых в багаже Паустовского-публициста. Соответствующая своему времени, глубоко искренняя, она обнажит не только канву творческого начала Паустовского, но и подчеркнёт те требования, которые писатель должен предъявлять к самому себе. И главной гранью в алмазе личности писателя, с точки зрения Паустовского, должно быть не что иное, как общение с природой. Возможно, Паустовский к этому времени переосмысливает своё собственное отношение к проблеме воздействия человека на природу, понимая, что не всё благо, что он привносит в неё. Природа мудра, она уступает человеку под его напором, но в какой-то момент, устав от нерадивого отношения к себе, возвращает обратно сданные позиции.

Короткая поездка в Крым, посещение Коктебеля, Феодосии и Старого Крыма, где происходит знакомство Паустовского с Ниной Николаевной Грин, вдовой Александра Грина, омрачается смертью матери.

Мария Григорьевна Паустовская умерла в Киеве в июне 1934 года.

Паустовский покидает Крым и 9 июля приезжает в Киев.

Но на похороны матери он не успевает.

Накануне своего отъезда из Киева в Москву 11 июля он напишет Екатерине, которая в это время находилась в Доме творчества в Коктебеле:

«…пробыл день в Киеве, сегодня уезжаю. Галя пока остаётся здесь, а в ноябре хочет на месяц приехать в Москву – приглядеться.

<…> Умерла она во сне, до последних минут делала всё наперекор указаниям врача… (как это на неё похоже). Был с Галей на кладбище»{183}.

Но сестра Галина так и не приедет в Москву. Она уйдёт из жизни от сердечного недуга в январе 1936 года, в Киеве, в возрасте пятидесяти лет, пережив Марию Григорьевну всего лишь на полтора года, и упокоится рядом с матерью на Байковом кладбище.

Весть о смерти сестры застанет Константина Паустовского в Москве, но проститься с сестрой он также не сможет.

В повести «Книга скитаний», в значительной мере беллетризовав время потери матери и сестры, практически соединив его, Паустовский тем не менее с «дрожью» в слове, в отзвуке которого явственно слышится сыновнее покаяние за те разногласия, которые были между ним и Марией Григорьевной, с нескрываемой тоской в душе напишет:

«С трудом я нашёл их могилы, заросшие жёлтой крапивой, – две могилы, слившиеся в один холм, с покоробленной жестяной дощечкой и надписью на ней: “Мария Григорьевна и Галина Георгиевна Паустовские. Да покоятся с миром!”»

Тут уж не верить в написанное просто нельзя. Эти строки были написаны Паустовским уже на склоне лет, а как известно, с высоты прожитых лет обостряется понимание прошлого. К этому времени единение с матерью уже обрело иной смысл. И память неизменно рисовала далёкий мираж обязательной встречи пусть и за гранью явственного мира.

Осенью 1934 года на Ялтинской киностудии режиссёр Александр Разумный приступит к созданию художественного фильма «Кара-Бугаз» по одноимённому произведению Паустовского, который получит ещё одно название «Чёрная пасть». В сюжет фильма будет положена фактически одна глава из всего произведения – «Чёрный остров». Работу над сценарием фильма Паустовский будет вести вместе с Иваном Поповым[22]. Над музыкальным сопровождением фильма будет работать композитор Михаил Ипполитов-Иванов.

Изначально работа над сценарием захватила Паустовского. Он был написан ещё летом в Москве за весьма короткий срок. Но замысел сценариста не совпал с режиссёрским.

По ходу работы над картиной сценарий постоянно выправлялся под «требования» режиссуры, что приводило Паустовского в явное замешательство. В добавок к этому у молодого режиссёра Мосфильма Григория Марьямова появился интерес к экранизации и «Колхиды».

«Сейчас меня мучает Марьямов, – признается Паустовский супруге Екатерине в письме от 18 июля 1934 года, – и, если бы не необходимость, я бы отказался от сценария “Колхиды”»{184}.

Но если фильм «Колхида» был ещё в планах, то вопросы с правкой сценария «Кара-Бугаза» надлежало решать в срочном порядке.

В начале зимы 1934 года Паустовский приедет в Ялту.

7 декабря он сообщит Екатерине:

«Работаю много, – исправил первую часть сценария, выбросил всю ерунду и написал одну новую сцену. Завтра её будет репетировать Попов – очень милый человек, друг Пильняка. <…> Труппа у Разумного слабая. Будет много возни».

Паустовский тогда как в воду глядел! И всё же дело было вовсе не в актёрах! Приглашённые на роли Александр Чаусов, Александра Васильева, Виталий Пережогин, Алексей Долин и другие актёры вкладывали в воплощение создаваемых ими образов весь свой лицедейский талант, несмотря на то, что у некоторых к этому времени за плечами было всего лишь одна-две роли. Причина неудачи актёрской игры крылась в жёстких режиссёрских «шорах». Именно по этому поводу Паустовский 13 декабря сообщал Екатерине:

«Я держусь очень твёрдо и спокойно и исправляю всё, что можно.

За эти дни я столько узнал о нравах кинолюдей, что у меня окончательно пропала охота работать над сценарием “Колхиды”. Ничто так не растлевает и не развращает творчески людей, как работа в кино, ничто так не обеспложивает. И какой бы прекрасный сценарий ни был написан, всё равно его или зарежут, или испакостят, если не отказаться от авторских в пользу режиссёра, – об этом киношники говорят как о совершенно нормальной вещи. <…> По ночам иногда бываю на съёмке. Всё это очень интересно, но не тогда, когда вивисекция производится над твоим материалом. На съёмке – много крику, суеты и бестолочи…

Я устал от них»{185}.

Напряжение от работы над утомившим душу сценарием освежит июньская поездка в Карелию, хотя и она окажется непростой. Посещение Карелии к этому времени будет разрешено только по специальному пропуску, так как вся она станет приграничной зоной. Такой пропуск давали организации. Паустовский же, не взяв такого приглашения, приехал самостоятельно и только уже там оформил соответствующий документ.

Летом 1935 года Паустовский, несколько «оторвавшись» от сценария «Кара-Бугаза», погрузился в карельскую сказку «Земли Шарля Лонсевиля». Увлёкшись местным эпосом, он сочинил целый очерк о Карелии для газеты «Правда», после чего был готов задержаться в «краю лесов и озёр» на неопределённый срок, позабыв обо всех столичных обязательствах. Вообще этнографические исследования не столько забавляли Паустовского, сколько разряжали ту обстановку, в которой приходилось писать. И если предоставлялась какая-либо возможность узнавать новое, то Константин Георгиевич всегда шёл навстречу.

6 декабря 1935 года мурманский писатель Василий Алымов[23] в письме Паустовскому попросит помощи об издании саамских (лопарских) сказаний.

«За несколько лет, – укажет в письме Алымов, – у меня накопилось много (относительно, конечно), саамских (лопарских) сказаний, т. е. сказаний, записанных мною. Это фрагменты саамского эпоса… часть их у меня напечатана в “Карело-Мурм. крае” в 1929 и 30 г., часть в местной “Полярной правде”, часть – в рукописях. <…> Мне хотелось бы их издать»{186}.

И Паустовский помог.

Хотя это знакомство с Алымовым и содействие в издании саамских сказов для Паустовского могло быть роковым. Напомним, что всего лишь спустя три года после этого письма Алымов в составе группы из пятнадцати человек был обвинён в так называемом «саамском заговоре» за отделение Лапландии от СССР (так называемое «Дело Алымова и Ко») и расстрелян в числе всех остальных заговорщиков в октябре того же года. Причём в ходе «следствия» Алымов был «определён» как руководитель группы. В 1957 году все участники «саамского заговора» будут посмертно реабилитированы с удушающей формулировкой «за отсутствием состава преступления».

Стоит отметить, и это не домысел, как может показаться на первый взгляд, что НКВД при желании вполне могло «увеличить» состав группы «саамских заговорщиков», из числа лиц, им «сочувствовавших». В такой список за «продвижение» саамской литературы вполне мог угодить и Паустовский. Не будем забывать, что к этому времени ещё не поросло быльём и не покрылось патиной времени дело его «дяди Коли». Да и имя самого Паустовского всё чаще и чаще будет звучать на допросах.

Но вернёмся к съёмкам «Кара-Бугаза».

В какой-то момент, окончательно разочаровавшись в работе над фильмом, Паустовский даже станет подумывать о том, чтобы вовсе снять своё имя с авторов сценария, о чём прямо напишет Екатерине 1 ноября 1935 года.

К сожалению, отснятый до конца фильм «Кара-Бугаз» так и не выйдет в прокат. Хотя будет не так уж и плох.

Историю с невыходом фильма в прокат напрямую связывают с писателем Анри Барбюсом, приехавшим в СССР летом 1935 года. Больше похожая на легенду, она оказалась настолько живуча, что её и ныне принимают как за само собой разумеющееся, естественно, не имея ничего на этот счёт другого.

Так вот, классику французской литературы якобы показали рабочий вариант фильма, который, по всей видимости, его впечатлил и пришёлся по душе.

В небольшом интервью газете «Известия», которое будет напечатано 28 августа, за два дня до смерти Барбюса, он отметит:

«Я очень доволен, что имел возможность посмотреть ещё до его окончания новый фильм “Кара-Бугаз”. Паустовский написал об этом свою широко известную книгу. Она-то и послужила её автору и т. Попову материалом для сценария».

В свою очередь, Сталин, имевший право первого просмотра, оценил данную ситуацию по-своему и, вызвав к себе начальника Главного управления кинофотопромышленности Бориса Шумяцкого[24], высказал своё недовольство. Шумяцкий, свалив всю вину на журналистов, «исказивших» интервью Барбюса, принял «правильное» решение вовсе забыть о фильме. Разумеется, расспросить Барбюса, что и как, Шумянский не мог, так как классик французской литературы уже пребывал в вечности.

Неудача с фильмом «Кара-Бугаз» не могла не расстроить Паустовского, оттого и работа над киносценарием «Колхиды», начатая ещё осенью 1934 года, шло ни шатко ни валко. Сценарий был написан, но Марьямов, по всей видимости, играл свою игру. Помимо этого, возникла непонятная ситуация с гонораром. 7 июля 1935 года Паустовский напишет Екатерине из Солотчи в Москву:

«Деньги Межрабпому (Международный комитет рабочей помощи. – О. Т.) я сейчас вернуть не могу. Верну осенью. Марьямов уверял меня, что они были в своё время перечислены с Потылихи, – он попросту надул меня и поставил в нелепое положение. <…> Сценарий сдан, принят и должен быть оплачен вне зависимости от всяческих Гришиных комбинаций. Марьямову я пишу отдельно»{187}.

Фильм «Колхида» по сценарию Паустовского так и не состоялся. Причин этому могло быть несколько. Скажем лишь об одной.

Годом позже Григорий Марьямов, «попав» в качестве обвиняемого в показательный процесс над руководством «Востокфильма» (в 1935 году он занимал должность заведующего производственным отделом этого треста), шедший в Верховном суде РСФСР, был осуждён к двум годам лишения свободы.

Ну а Паустовский, дабы добру не пропадать, «перекроил» киносценарий «Колхиды» в очерковый киноэтюд и опубликовал его в журнале «30 дней» № 9 за 1934 год. Правда, ему пришлось повозиться, сокращая и уплотняя текст. Несколько вариантов киноэтюда легли в «стол», и лишь последний, четвёртый, обрёл своего читателя{188}.

«Я буду взывать к Вам… пишите лучше!»

1934-й выдастся для Паустовского не только годом потерь, переосмысления многих своих убеждений, но и открытием новых горизонтов.

Уйдут из жизни, словно «догоняя» друг друга по дороге в мир иной, в январе Андрей Белый, а в феврале Эдуард Багрицкий. Потеря последнего будет для Паустовского особенно тяжела.

В августе 1934 года Паустовский становится делегатом I Всесоюзного съезда советских писателей, который откроется в Москве в Колонном зале Дома союзов.

Вообще созыв съезда планировался на май, что на фоне прошедшего в начале года XVII съезда ВКП(б) было бы верным решением. Но вмешались серьёзные обстоятельства – 11 мая Горького постигла большая трагедия: умер его сын Максим.

Эта смерть приняла масштаб если не национального горя, то всеобщей скорби – народ сочувствовал писателю номер один. При таких печальных обстоятельствах открытие съезда могло и подождать.

Писательский съезд начал свою работу в весьма непростых условиях.

Ещё в феврале 1934 года в журнале «Звезда» № 2 была опубликована статья М. С. Витенсона «О “правде жизни”», посвящённая классовой борьбе в литературе и «задачам критики». Метод «художественной изоляции» признавался не только враждебным, но и прямо указывающим на его тождественность с буржуазной литературой:

«Критика должна учесть, что практикуемый некоторыми писателями (К. Вагинов, В. Шкловский, О. Мандельштам) метод художественной изоляции изображаемых событий, причём такой изоляции, которая состоит в отрыве части от целого, ведёт к извращению действительности. Этот метод, наряду с тонко завуалированным “обобщением”, является новой тактикой классового врага в литературе. <…> Поэтому задача критики заключается в усилении своей классовой бдительности. После речи Сталина на январском пленуме ЦК партии об этом у нас писали много. Но разговоры о классовой бдительности будут пустыми, если мы не начнём всерьёз изучать новые конкретные формы классовой борьбы в литературе».

И бдительность была проявлена.

Вряд ли можно ошибиться, если связать эту самую «классовую бдительность в литературе» с арестами литераторов, прокатившимися сразу же после появления статьи. Так, 2 февраля был арестован поэт Николай Клюев, в мае – Осип Мандельштам, в декабре – Ярослав Смеляков… В апреле 1935 года будет арестован сын Анны Ахматовой Лев Гумилёв. Годом раньше, словно прелюдия большой классовой борьбы в литературе, прокатилась волна арестов ведущих отечественных филологов, среди которых был и Виктор Жирмунский, преподававший в Ленинградском университете.

Под жёсткий ураган критики также попал поэт Николай Заболоцкий, арест которого станет лишь делом времени.

Убийство Кирова, случившееся 1 декабря 1934 года в Смольном, поднимет стратегию борьбы с «врагами народа» на более «высокий» уровень.

Уже во время работы съезда агентами ГПУ – НКВД была перехвачена листовка – обращение писателей к делегации иностранных литераторов – участников съезда, в которой, в частности, говорилось:

«Мы, группа писателей, включающая в себя представителей всех существующих в России общественно-политических течений, вплоть до коммунистов, считаем долгом своей совести обратиться с этим письмом к вам, зарубежным писателям. <…> Всё, что услышите и чему вы будете свидетелями на Всесоюзном писательском съезде, будет отражением того, что вы увидите, что вам покажут и что вам расскажут в нашей стране! Это будет отражением величайшей лжи, которую вам выдают за правду. Страна вот уже 17 лет находится в состоянии, абсолютно исключающем какую-либо возможность свободного высказывания. Мы, русские писатели, напоминаем собой проституток публичного дома с той лишь разницей, что они торгуют своим телом, а мы душой; как для них нет выхода из публичного дома, кроме голодной смерти, так и для нас… Больше того, за наше поведение отвечают наши семьи и близкие нам люди. Мы даже дома избегаем говорить, как думаем, ибо в СССР существует круговая система доноса. От нас отбирают обязательства доносить друг на друга, и мы доносим на своих друзей, родных, знакомых…»{189}

Происхождение этой записки так и не было раскрыто. Возможно, это была своего рода умело выстроенная провокация в случае, если что-то на съезде пойдёт не так. Но тем не мене органы в спешном порядке начали активную агентурную работу по выявлению авторов записки. Действовали в разных направлениях, в том числе и посредством проверки почерков в личных анкетах делегатов.

В свою очередь, Секретно-политическому отделу ГУГБ НКВД было поручено мониторить высказывания писателей относительно хода съезда, тем самым выявляя «крайних», напасть на след авторов записки. Соответствующая агентура, в числе которой были и завербованные НКВД писатели, работала в режиме полного аврала.

Личность Горького на съезде была церемониальной, и с этим нельзя не согласиться. Все события съезда крутились именно вокруг него, и он, уже с сильно пошатнувшимся здоровьем, тянул эту «лямку» «свадебного генерала», по всей видимости, из последних сил – жить ему оставалось менее двух лет.

Впрочем, если быть полностью откровенными, нужно заметить, что Горький отнюдь не рвался возглавлять Союз писателей.

2 августа 1934 года он обратится к Сталину с письмом относительно кандидатур, которые могут встать во главе вместо него (он делал ставку на Владимира Ставского и Александра Фадеева). В частности, Горький писал:

«Лично мне кажется, что наиболее крепко возглавили бы Союз лица, названные в списке прилагаемом. Но если даже будет принят предполагаемый состав правления Союза писателей, – я убедительно прошу освободить меня от председательства в Союзе по причине слабости здоровья и крайней загруженности лит. работой. Председательствовать я не умею, ещё менее способен разбираться в иезуитских хитростях политики группочек. Я гораздо полезнее буду как работник литературы. У меня скопилось множество тем, над коими я не имею времени работать»{190}.

Однако случилось то, что должно было случиться – делегаты съезда большинством голосов проголосовали за председательство Горького в Союзе писателей.

Но Горький не унимался. 30 августа 1934 года он обратился с письмом в ЦК ВКП(б) с просьбой освободить его от обязанностей председателя правления Союза писателей. Сталин вновь его не услышал.

Постановлением Политбюро ЦК ВКПБ(б) № 13 от 1 сентября 1934 года председателем правления Союза советских писателей всё-таки был утверждён Алексей Максимович Горький.

В 1935 году Горький должен был ехать в Париж на Первый международный съезд писателей, целью организации которого была защита мировой культуры от фашизма. Постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) от 9 апреля 1935 года Горький был утверждён председателем делегации от ВССП, в числе которой были Алексей Кольцов, Алексей Толстой, Илья Эренбург, Борис Пастернак, Исаак Бабель. И всё же делегирование Горького было воспринято многими в ЦК не однозначно. Да и сам он накануне отъезда что-то «накуксился» и в письме от 22 мая 1935 года секретарю правления Союза писателей Александру Щербакову, сославшись на свою «дряхлость» и «ленивую работу сердца», поставил «под вопрос свою поездку в Париж». Мол, не осилю! Щербаков, «о такого рода настроениях» Горького 27 мая 1935 года немедленно «отстучал» Сталину. По партийным бурлящим «порогам» прокатилась волна тревоги. Когда-то Горький, ухав за границу под предлогом «лечения», «задержался» там на целое десятилетие. В теперешних условиях такое было просто невозможно.

В этот раз здоровье Горького «поберегли» и в Париж не пустили.

Если говорить о личности Горького в контексте всех происходящих в стране литературных «волнений», а, как мы видим, они были весьма серьёзными, следует отметить, что его авторитет в писательской среде был поистине феноменален. И что бы на этот счёт ни говорили! Да, были те, кто относился к нему сдержанно или никак не относился, но для большинства пишущей публики он был писателем первой величины.

Расчёт «вождя народов» был верным! За Горького писателей не надо было агитировать! Горькому верили! Причём верили и те, чьё творчество было возведено в ранг «пролетарских», и другие, которые, «сочувствовав» писателям новой идеологии, отнюдь не спешили в их ряды. Новый Союз писателей не только должен был заменить Российскую ассоциацию пролетарских писателей, ликвидированную в 1932 году, но и возвести творцов литературы на новый уровень служения государству и партии. Впрочем, партия всё-таки, наверное, стояла на первом месте.

Созданный Союз писателей консолидировал писательскую массу, разбредшуюся по различным групповым комитетам (групкомам), формально относившимся к учёту своих членов (кстати, в 1934 году Паустовский состоял в групкоме «Молодая гвардия», созданном при одноимённом издательстве).

Композитор Георгий Свиридов, заставший «горьковское» время начала 1930-х годов, в беседе с писателем Станиславом Куняевым так отозвался о личности Горького и созданном Союзе писателей:

«До I съезда писателей, до 1934 года, русским людям в литературе, в музыке, в живописи не то чтобы жить и работать – дышать тяжело было! Все они были оттеснены, запуганы, оклеветаны всяческими авербахами, баскиными, лелевичами, идеологами РАППа, ЛЕФа, конструктивистами… А приехал Горький, и как бы хозяин появился, крупнейший по тем временам русский писатель… Конечно, сразу всё ему поправить не удалось, но даже мы, музыканты, почувствовали, как после 1934 года жизнь стала к нам, людям русской культуры, поворачиваться лучшей стороной…»{191}

Свиридов вряд ли мог ошибаться!

Но если быть более дотошным и копнуть не только вглубь, но и продвинуться вширь, то нужно откровенно сказать, что на I Всесоюзном съезде советских писателей была создана организация, которая благодаря своим уставным целям прямо указывала писателям не только на их «ячейку» в едином организованном творческом союзе, но и на то, о чём и как они должны писать. Альтернативы Союзу писателей, разумеется, не предполагалось. А уж тут, как говорится, кто не с нами, тот против нас! Выбор отнюдь не богат.

Ну а для «утешения» писательских потребностей постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) № 11 от 27 июля 1934 года при создаваемом Союзе писателей СССР для организации помощи работникам литературы был образован «Литературный фонд Союза ССР», целью которого стало «улучшение культурно-бытового обслуживания и материального положения, а также оказание помощи растущим писательским кадрам путём создания для них необходимых материально-бытовых условий».

Удивительно, но Паустовский не был «засвечен» не только ни в одном съездовском документе, но и в материалах ГПУ – НКВД, касающихся его работы, подготовки проведения и «послевкусия» от случившегося. На первый взгляд это может показаться очень странным.

Может?.. Нет, не может! То, что читатели узрели в «пустоте» вопроса, и есть именно то, о чём предположил автор текста. Но мы последуем золотому правилу – скелет должен остаться в шкафу!

И всё же, почему при своей уже обретённой к этому времени популярности Паустовский не был избран ни в один руководящий орган Союза писателей – ни в правление, ни в президиум, ни в секретариат, и даже ни в ревизионную комиссию и её бюро. Его кандидатуру ни разу никто не выдвинул для голосования. Однако его окружение «определилось» в писательских должностях. К примеру, тот же Юрий Олеша был избран в ревизионную комиссию; Михаил Зощенко и Борис Пильняк – в правление, Всеволод Иванов – в президиум…

В своей анкете члена Литературного фонда Паустовский укажет, что его членское удостоверение имеет № 1965, вот только почему-то ошибётся с годом вступления. Вместо нужного «1934», напишет «1932», когда Литфонда ещё и не было. Мистификация времени, словно мираж обыденности, будет вплетена Паустовским и здесь. Хотя автор, разумеется не претендуя на исключительность предположения, может и ошибаться!

Меньше чем через два года после состоявшегося съезда писателей Паустовский напишет статью «Несколько грубых слов» и опубликует её в журнале «Наши достижения» № 5 за 1936 год. И если в статье «Социалистические наброски» («Литературная газета» от 6 ноября 1934 года) Паустовский ещё проявляет умеренность в своих взглядах относительно писательской независимости, то статья «Несколько грубых слов» уже насквозь пронизана авторским негодованием ко всему тому, что мешает свободе литературного творчества. Без сомнения, в ней слышится упрёк и в адрес Союза писателей, а может быть и самого Горького. Впрочем, эта статья не потеряла своей актуальности и на сегодняшний день.

«Наивную мысль о том, что творческая среда – это среда людей, занимающихся творчеством, – будет говориться в статье, – давным-давно пора выбросить из своего сознания. Нет ничего более ненужного писателю и пугающего его восприятие мира, как литературная среда в нынешнем её состоянии.

<…> Писатель виновен, если он не может отделить свою литературную работу от чисто шкурных интересов. А это бывает. Писатель виновен, когда у него в мозгу зарождается мысль о том, что “надо же есть свой хлеб, а хлеб дают не за то, что волнует меня как писателя и что действительно близко мне, а за чуждую и безразличную тему”.

Так рождается высокопробная халтура. Её у нас, к сожалению, часто принимают за подлинное искусство»{192}.

Эта публикация стала своего рода отголоском статьи Паустовского «Документ и вымысел», опубликованной им ещё в 1933 году, в которой он выступил против приоритета очерковой журналистики, в жанре которой и сам создал несколько произведений в ущерб художественной литературе.

Тогда поводом к написанию статьи послужило безмерное восхваление ударных строек, что фактически привело к шаблонности очерков, в которых говорилось, «что вся страна – это грандиозная стройка, застывшая в консервации. Не видно людей. То есть людей много, но людей сусальных и шаблонных до ужаса…». И на фоне этой публикации статья «Несколько грубых слов» была уже куда более серьёзным выпадом в сторону не только Союза писателей, но и той творческой среды, которую он привнёс в писательское сообщество. А ведь её вполне мог прочесть и Горький!

Могли ли уже тогда простить Паустовскому сию «грубость» те, кто увидел в Союзе писателей своё личное благо, не заботясь при этом о настоящей литературе? Вряд ли! Ему, уже тогда уверенно шагнувшему вниз со ступеней «золотого пьедестала» Союза писателей, этого вздора не простят никогда!

Возможно, в какой-то степени катализатором появления статьи «Несколько грубых слов» стала критическая заметка В. Гоффеншефера «Укрощение Ниагары», опубликованная в «Литературной газете» 15 октября 1935 года. В ней говорилось о новелле Паустовского «Доблесть», написанной в Ялте в декабре 1934 года и вошедшей в авторский сборник рассказов издательства «Детгиз» 1935 года. Чем же так не угодил критике этот небольшой рассказ, в котором вновь заговорила любимая Паустовским тема моря?

«К сожалению, – убеждал автор статьи, – Паустовский ещё не нащупал тех художественных форм, которые способны воплотить идеи нашего настоящего и будущего. Художник оказался в плену старой сказки о добром больном принце. Это подводит автора».

И тут Гоффеншефер, словно извиняясь перед Паустовским, указывает, что «…прощаешь Паустовскому и ложность ряда приёмов, и некоторую сусальность, которая имеется в его рассказе, когда начинаешь осознавать то новое, что он вносит в советскую новеллу».

Что Гоффеншефер имел в виду, когда упомянул о новаторстве Паустовского в советской литературе?

Ответ находим в письме самого Паустовского супруге Екатерине от 16 февраля 1935 года:

«Вчера в “Лит. газете” была статья Левидова о Грине, – он пишет в ней и обо мне: “Но если как-то не нужен стал тот, старый Грин, значит ли это, что нет места у нас для новых Гринов? Неверный вывод: они нужны, ибо соревнуется с жизнью искусство в мастерстве, в созидании героического взаимодействия друг на друга. И я читаю новеллу К. Паустовского ‘Доблесть’, как документ соревнования. Чудесная ‘гриновская’ новелла. С простым сюжетом и без особого мастерства стиля. О маленьком мальчике, который тяжело болен и которого спасают от смерти могучее желание и активная любовь всего города. Не потому, что был бы этот мальчик какой-то особый мальчик, а потому, что он просто ‘общий’ мальчик”. Это всё»{193}.

След гриновской прозы вновь обнаружил себя в прозе Паустовского. Хорошо это или плохо? На тот момент категоричного ответа вряд ли бы последовало. Ведь даже Юрий Олеша, хорошо знавший Грина, в своей статье «Письмо писателю Паустовскому», опубликованной в «Литературной газете» 9 октября 1937 года, предостерегает Паустовского от «ошибки» увлечения Грином:

«Я как бы защищаю Вас, товарищ Паустовский, от увлечения Грином. Что мне хочется доказать Вам? <…>

Грин считал себя символистом. <…>

Вы очень любили Грина, но как раз там, где вы далее всего уходите от него, вы проявляетесь лучше всего. <…>

Я буду взывать к Вам, товарищ Паустовский: пишите лучше!»{194}

Олеша, как ни странно это звучит, не считал Грина русским писателем, а следовательно, находя оттенки гриновской прозы в произведениях других писателей, в частности Паустовского, неминуемо определял их авторов в разряд «иноземщины».

«Он (Грин. – О. Т.), – отметил Юрий Карлович в одном из своих выступлений, – писал удивительные рассказы. Если мы возьмём его словесный материал, то он иногда очень плох. Возьмите, как написаны его страницы. Они написаны не по-русски, похожи на перевод, на то, что он выдумывает, это уникально, удивительно. Во всём мире, во всей мировой литературе было только пять-шесть человек, которые могли так выдумывать, как он. Я не хочу пропагандировать, потому что это писатель небольшой, потому что это не русский писатель»{195}.

В письме Нине Николаевне Грин от 9 октября 1937 года сдержанно возмущённый Паустовский назовёт статью Олеши «довольно спорной, но обширной», с «трескучим» заголовком, но в газетную полемику с Юрием Карловичем так и не вступит.

В 1935 году «Гослитиздат» выпустило книгу Паустовского «Романтики».

Многострадальная, едва не затерявшаяся в творческом архиве писателя повесть, неоднократно переписанная, лишённая «обещанного» ей предисловия, чтобы быть напечатанной, она пронесла на себе все испытания творческих мук своего автора, и её выход в свет, сначала нескольких глав в журнальном варианте, а затем уже полностью книги, подводил определённую черту в творческой биографии Паустовского.

Прочитав «Романтиков», Мартынов А. С. из Минска, в своём письме от 22 июля 1936 года, может быть несколько наивно, но тем не менее восторженно и искренне благодарил автора за столь изумительную книгу:

«Мне понравилось ещё умение слить форму и содержание воедино. Мне понравилось в его описании: море, любовь и цветы. Чувствуется, что это пережито самим автором с кровью.

Читая эту вещь, я был в каком-то экстазе. В этот момент я понимал и Миронова, и Хатидже, и Наташу. Кажется, это третья книга, которую я так близко принял к сердцу – после “Преступления и наказания”, после “Фабиана” Кестнера, после “Эпизода” Тарасенко»{196}.

«Романтики» действительно занимают особое место в творчестве Паустовского, а не просто потому, что это произведение в течение двадцати лет «томилось» на писательском столе, но и потому, что в нём сошёлся романтизм Паустовского юношеской поры и романтизм зрелого человека, прошедшего непростой путь писательского взросления.

И всё же, так ли нужны ли были «Романтики» Паустовскому, чьё писательское имя уже ассоциировалось с «Кара-Бугазом» и «Колхидой»? Ведь эта повесть никак не «вписывалась» в этот строй, выбиваясь не только по форме, но и по содержанию.

Можно долго спорить о сюжете «Романтиков» и вряд ли это приведёт к безапелляционному выводу, так как любой спор – это всегда противостояние двух мнений и в нём не всегда рождается истина.

Наверное, чтобы лучше понять силу «Романтиков», не стоит рассуждать о философии тех глубинных течений, бурлящих в душе автора при выстраивании формы этой в своём роде уникальной вещи, о том, каким способом он смог достичь исключительной полифонии звучания каждого абзаца, каждой строки, каждого слова. Лучше обратимся к письму, которое Паустовский получил незадолго до того, как покинул этот мир, безмерно любимый им во всех его проявлениях.

Автор этого письма Юлиан Семёнов[25], тогда ещё молодой журналист и писатель, будущий автор сценариев знаменитых киносаг, в числе которых «ТАСС уполномочен заявить», «Семнадцать мгновений весны». Впрочем, это не просто письмо, это исповедь, сердечное признание не просто любимому автору, а проводнику в мир жизненной стихии, сумевшему своим творчеством возжечь в сердце автора письма прекрасное. И «Романтикам» в письме отведена главная роль. Оно достойно того, чтобы быть опубликованным полностью. Давайте прочтём его:

«1967 г.

Дорогой Константин Георгиевич!

Если можно представить себе судьбу в образе добродушного чеха Йозефа Кадлеца, то я должен благодарить его, ибо он оказался тем мостиком, по которому я смог прийти к Вам – хоть на минутку. А хотелось мне этого очень давно, лет, наверное, с тринадцати, когда я впервые прочёл Ваших “Романтиков”. Было это для меня тогда как вино, и не просто так – вино, а первое в жизни вино. Я тогда увидел каких-то особых людей, и жизнь моя тогда мне показалась благополучной и потому – отвратительной. Я завидовал Вашим героям острой завистью воспитанного маменькиного сынка, который и во время войны ел масло с хлебом и с колбасой.

По-видимому, именно после Ваших “Романтиков” во мне пробудилась дикая жажда бродяжничества, и первым моим предприятием на этом пути был побег на фронт в 44 году.

А многие другие Ваши вещи вызвали у меня устойчивую любовь к зимнему Крыму, к одиночеству маленьких домиков в горах, где живут (или, во всяком случае, обязательно должны жить, а если и не живут, то не потому, что их нет вообще, а потому, что сейчас куда-то отлучились и вскорости обязательно вернутся) необыкновенно хорошие люди: сильные мужчины и весёлые, взбалмошные женщины.

Не знаю, быть может, я ошибаюсь, но мне всё-таки кажется, что главное – если можно сказать так – заслуга писателя заключается в том, насколько индивидуально он воспринимается. Если писатель – “диктатор”, если он навязывает своих героев, отвергая всех остальных, то он, наверное, и не писатель вовсе. Это как жанровая сцена в живописи – принимай её только так, как хочет живописец. Наверное, импрессионисты потому и пришли, что невыносим стал “гнёт” целенаправленных, “всепостижимых” художников. Так вот и Вы, мне кажется, пришли со своей литературой и со своими героями очень закономерно, потому что Вас ждали читатели, причём не только моего тогдашнего возраста, а и сегодняшнего моего возраста. А если очень ждать, то, наверное, не может не появиться то, чего ждёшь. Вас каждый воспринимает очень по-своему. Каждый из миллионов читателей по-своему, по-разному, но – все – одинаково в главном. Писать о том, что в Вашей литературе главное, по-видимому глупо и ненужно, потому что в литературе толком-то и не определишь, что главное, а если и определишь, так это надо только для себя одного; у каждого главное.

Вообще, спасибо Вам огромнейшее за то, что Вы сделали и продолжаете делать в литературе. Сегодня получил большую радость, прочитав в “Литературке” отрывок из новой книги. Если разрешите, я был бы счастлив прислать Вам свою последнюю книжку.

Всего вам хорошего. Ю. Семёнов (ул.1812 г., д.7, кв. 39)»{197}.

А ещё в «Романтиках» есть своя особенность, которую невозможно увидеть, не зная первоосновы авторского оригинала и того варианта текста, который был опубликован в 1935 году. Об этой особенности и рассказывает сын писателя Вадим Паустовский в очерке «Серебряное колечко»:

«Последним, так сказать, “творческим” контактом моих родителей была подготовка к изданию “Романтиков”. Эта вещь всегда была очень дорога отцу, но благоприятная обстановка для выхода её в свет сложилась лишь после успеха “Кара-Бугаза” и “Колхиды”. Прежде это было, пожалуй, нереально. В 1935 году намечалось выпустить книгу его рассказов, куда по договору удалось включить и “Романтиков”. Но вещь была огромной, и он боялся сам браться за её сокращение. Автору порой труднее всех решить, что выбросить, что оставить. Рукопись требовали срочно сдавать, а он надолго собрался в Севастополь, работать над “Чёрным морем”.

Отец доверил сокращение “Романтиков” маме – и не ошибся. Она действительно проявила свой былой такт и вкус, и вещь получилась компактной и цельной. Композиционно только несколько выпадала третья часть – “Военные будни”, но так уж было задумано»{198}.

Вот и получается, что в архиве писателя ныне хранится два конечных варианта «Романтиков» – один авторский, другой – «написанный» совместно с Хатидже – Екатериной Загорской. Что и говорить, «Романтики» – весьма неплохая точка в их отношениях, своего рода лебединая песня по утраченным чувствам большой любви. Хотя разве можно говорить о чувствах в прошедшем времени?!

После выхода в свет «Романтиков» Константин Паустовский и Екатерина Загорская расстанутся. Их «уставший», растерявший привязанность друг к другу брак просто-напросто «прогнётся» и сломается под тяжестью творческо-бытовой суеты. Он мог прекратиться ещё в 1934 году, когда, отдав сына Вадима в лесную школу, они оба вдруг стали свободными и независимыми. На тот момент их ещё что-то держало вместе, но струна размолвки «натягивалась» всё сильнее и сильнее. Они уже практически давно не жили под одной крышей.

Да, Екатерина не простила мужу его вновь вспыхнувших чувств к «полячке» и даже написала на него донос «куда следует». Но Паустовский был беспартийным, и в «верхах» на сей «пустяк» не обратили никакого внимания. По всёй видимости, донос и стал той последней каплей, переполнившей чашу терпения Паустовского. Уходя, он оставил Екатерине всё, даже свой архив, который она, надо отдать должное, достойно сохранит. Ушёл, как говорится, налегке. И причём в никуда.

Паустовский не станет сразу создавать новую семью. 10 октября 1936 года он напишет Нине Грин в Старый Крым, что у него «большие перемены в личной жизни» и что живёт он пока один, сообщая свой временный адрес: «…ул. Пятницкая, д. 48, кв. 5»{199}. Квартира на Пятницкой была съёмная.

В литературном альманахе «Год XIX» № 9 за 1936 год была опубликована новая повесть Паустовского «Чёрное море», вызвавшая очередной поток резкой критики в адрес автора.

А. Экк в своей рецензии на эту повесть, в частности, напишет:

«По всей центростремительности “Чёрного моря” эта книга… многотёмна. <…>

Отсутствие сюжета, сцепление отдельных новелл – очерков только личностью главного героя, объезжающего море и изучающего его, мстит за себя. <…>

Возможно, что недостатки новой книги Паустовского объясняются поспешностью и недоработанностью, сыростью материала, ещё не вполне освоенного писателями. Но мы полагаем, что есть и другая причина. “Чёрное море” – книга, во многих частях олитературенная, в ней больше литературно преломлённых воспоминаний о жизни, чем её живого дыхания. Недаром среди героев её, кроме автора, фигурирует писатель Гарт – проекция покойного Александ. Грина, <…> …сам Грин, в ней масса выдержек из книг и мемуаров.

По-видимому, “Чёрное море” знаменует в творчестве Паустовского рецидив литературщины, под знаком которой прошли первые годы творческого становления писателя. Хочется надеяться, что он сумеет преодолеть эту болезнь без особых осложнений и дать новые, лучшие книги.

Научное богатство книг Паустовского обычно ставит их в число лучших образцов научно-художественной литературы. Но “Чёрное море” – неудача писателя, о которой можно только пожалеть»{200}.

И всё же, отчего такой негатив критики вызвало «Чёрное море», повесть, в которой, по выражению самого её автора, главным героем является вовсе не человек, а море{201}.

Несмотря на подобного рода критику, в конце 1936 года повесть вышла отдельной книгой и уже в следующем была вновь переиздана всё тем же издательством «Детская литература».

Без сомнения, «Чёрное море» – это дань Паустовского памяти Грина. Он этого и не скрывал.

Первые наброски повести с рабочим названием «Лоции Чёрного моря» появились в черновиках Паустовского ещё осенью 1934 года, во время ялтинского периода, когда он работал над сценарием фильма «Кара-Бугаз». Осенью 1935 года он специально отправился для её создания в Севастополь и за пару месяцев, к середине декабря, полностью осилил написание текста.

В статье «Рождение книги. Как я работал над “Чёрным морем”», опубликованной в журнале «Детская литература» № 8 за 1936 год, Паустовский напишет, что эта книга есть «художественная лоция», «энциклопедия моря».

В действительности «Чёрное море» – мозаика новелл, не объединённых единым сюжетом, но изящно скреплённых антуражем Чёрного моря, что создаёт образность их единства. Море в повести – подобно театральной сцене. И его сценография, сотканная из ветров и штормов, звёздного неба, по которому пролился Млечный Путь, скитающихся по морским просторам кораблей, удивительна. Текст повести словно контрастная, фигурная игра причудливых теней – трудно догадаться, не дочитав до конца новеллу, что ждёт читателя в развязке. Да и сами новеллы, словно морские волны, накатывают одна на другую, и не понять, которая из них шибче «пену бьёт», увлекая всё глубже и глубже в прочтение повести.

И всё же, о чём эта повесть. О море? О Грине? О лейтенанте Шмидте? Или просто о любви к жизни?

Кто знает, может быть, в этой повести нашёл своё продолжение тот самый романтизм душ, так изящно показанный Паустовским в его многострадальных «Романтиках», и главный герой повести вовсе не писатель Гарт, прообразом которого стал Александр Грин, а сам автор?

Уверены, что на этот счёт в поиске центрального звена повести мнения спорящих так и не найдут своей золотой середины. Каждый останется при своём.

В «Чёрном море» Паустовский, «сыграв» на Грине, сразу убил двух зайцев – ввёл в повествование образ любимого им писателя и показал самого себя «сквозным» персонажем повести, успев ещё, «подружившись» с Гартом, наделить его натуру чертами собственного характера. «Дружба» Паустовского с Гартом не случайность и не просто высший пилотаж беллетристики. Для Паустовского это необходимость. Паустовский, «страдавший» в литературе от одиночества, обрёл в вымышленном им писателе Гарте единомышленника и через его образ как бы сблизился с Грином. Ну что же, в литературной изобретательности Паустовскому не откажешь!

«Чёрное море» в первую очередь замышлялась как повесть о судьбах людей, связанных с морем, а не как жизнеописание Грина, хотя определённые биографические моменты в ней, бесспорно, присутствуют. Текст крепко насыщен образами, и каждый из них по-своему – главный герой в «отданном» только ему сюжете. Астроном Юнг, старый матрос Дымченко, художница Сметанина, мелиоратор Левченко, лейтенант Шмидт… Со всеми ими Паустовский общается через Гарта. Гарт в повести – объединяющее «начало» – убери его и все образы разлетятся кто куда и повесть попросту рассыплется на самостоятельные новеллы.

Грин в образе писателя Гарта узнаваем. И не только созвучием фамилии, отношением к писательству, но и образом жизни.

Но Гарт – это не только Грин! Он ещё и своеобразная тень самого автора. Как и Паустовский, Гарт, страстный путешественник и мечтатель, писатель-исследователь, романтик с поэтичной натурой, вдобавок влюблённый в Севастополь, и он пишет о лейтенанте Шмидте, чего никогда не делал Грин.

Гарту, как и Паустовскому, интересно всё. Вот он пытается разгадать историю старого письма, найденного в одной из книг библиотеки метеоролога Юнга, и ищет способ раскрыть тайну черноморской боры – бури, перед которой не может устоять ничто, ищет расположение художницы… Паустовскому интересна и история жизни самого Грина, которая раскрывается в главе «Сказочник». Грин в повести, как бы выйдя из созданного писателем литературного образа, начинает жить своей жизнью.

Но если Гарт – главный «фоновый» герой повести, то лейтенант Шмидт – центральное звено «основного» рассказа ключевой повести «Мужество».

Личность Петра Петровича Шмидта, поднявшего в 1905 году восстание на крейсере «Очаков» и расстрелянного на острове Березань в Чёрном море 6 марта 1906 года, всегда вызывала магический интерес Паустовского. О Шмидте он писал не раз и всегда с придыханием восторженности. Однажды, надо же такому случиться, волею судьбы он встретился с другим лейтенантом – Ставраки, от чьего выстрела пал Шмидт. То дело было ещё в Батуме, в начале 1920-х.

В основу рассказа «Мужество» Паустовским положены воспоминания сестры Шмидта – Анны Петровны Избаш, с которой Паустовский познакомился в Севастополе.

Фактически окончив работу над «Чёрным морем», 30 января 1936 года Паустовский получит из Севастополя письмо Зебельфана А. А., в котором прочтёт следующее:

«Сестра лейтенанта Шмидта – Анна Петровна Избаш просила меня Вам передать, что, в случае если Вам понадобится материал о лейтенанте Шмидте, то она Вам его предоставит.

Я заходил в редакцию “Маяк коммуны”, и мне там сообщили, что Вы уехали, и посоветовали написать в редакцию газеты “Правда”, куда я и направил это письмо.

С своей стороны, знав лейтенанта Шмидта лично и очевидец восстания “Очакова”, прошу Вас, если Вам понадобится, обращаться ко мне по поводу жизни и деятельности Шмидта»{202}.

Отказаться от такого предложения Паустовский просто не мог. Правки в рассказ «Мужество» приходилось вносить практически на ходу, когда повесть уже отправлялась в издательство.

К слову, Гард и Шмидт в «Чёрном море» исключительно дополняют друг друга, определяя не только читательский интерес, но и как бы олицетворяя стойкость не только перед жизненными обстоятельствами, но и самим морем. По всей видимости, Паустовскому этот литературный «тандем» был по душе.

Узнаваемость Грина в образе Гарта воодушевляла Паустовского.

15 декабря 1936 года в газете «Литературный Ленинград» опубликована статья Исайи Лежнева «Вакханалия переизданий», в которой критике подверглись Леонид Леонов, Исаак Бабель, Влади́мир Лидин, Всеволод Иванов, Константин Паустовский. На статью незамедлительно «посыпались» писательские отклики, что, несомненно, не могло не привлечь определённое внимание ГПУ – НКВД.

Когда вышла статья Лежнева, Паустовский находился в Ялте. Воздержавшись от любых публичных высказываний по поводу статьи, в которой было затронуто его имя, он всё же выразил своё отношение к ней в письме Генриху Эйхлеру от 4 января 1937 года, весьма сдержанно назвав её «неправильной», а автора – «рвачом».

«Чёрное море» на определённое время останется единственным большим произведением Паустовского как писателя-мариниста. С середины 1930-х годов Паустовским окончательно и на всю жизнь овладеет Мещёрская сторона, став его писательской мастерской на долгие годы. Мещёра подарит читателям совсем другого писателя Паустовского!

Резкая критика «Чёрного моря» не затихала даже много лет спустя.

24 ноября 1952 года В. А. Смирнов в своей рецензии на юбилейное издание «Избранного» Паустовского, куда была включена и повесть «Чёрное море», напишет:

«Во-первых, о так называемой “авторской линии” в повести, о линии – “я”. Не кажется ли, тов. Паустовский, что этого “я” в повести более чем достаточно? Не следовало ли быть “поскупей”? <…>

Во-вторых, не многовато ли облаков, запахов, дождей, пыли, сусликов? Может быть, стоило бы и тут быть чуточку “поскупей”»?{203}

И в то же время в этой же рецензии Смирнов, говоря о Паустовском, отмечал:

«Я бы сказал – “Левитан в современной литературе”; – превосходный новеллист, повествователь, драматург и биограф, – Паустовский, как художник слова, явно недооценён, по моему глубокому убеждению, нашей критикой. Это бросается в глаза, когда внимательно перечитываешь книги Паустовского. <…>

Романтическая поэзия Константина Паустовского – своеобразное и закономерное явление в нашей советской литературе».

26 января 1936 года Паустовский опубликовал в «Комсомольской правде» весьма пространную и очень острую статью «О детской литературе». «Выросшая» из выступления на Конференции детских писателей при ЦК ВЛКСМ, она наделала немало шума в писательской среде. Но вот парадокс, Паустовскому за неё ничего и не было, если, конечно, не брать во внимание оголтелую критику в адрес «Чёрного моря», которую на фоне всего высказанного в статье можно определить как лёгкий подзатыльник непослушному ребёнку.

Чуть позже статью перепечатает журнал «Детская литература» № 3–4 за этот же год.

«По вопросам детской литературы, – отметит Паустовский в статье, – мне трудно выступать. <…> Я чувствую себя в этой области литературы контрабандистом и перестану быть им только тогда, когда работники Наркомпроса поймут, что существует и вневозрастная литература.

<…> Очень мешает работе навязывание тем. <…> Это плодит… низкопробную халтуру и дисквалифицирует писателя… и вокруг писателей до сих пор существует армия окололитературных людей, паразитирующих на своей мнимой близости к литературе»{204}.

Уже в следующем году, обращая внимание исключительно на Союз писателей, Паустовский в «Литературной газете» от 30 марта 1937 года публикует новую статью под заголовком «Содружество», в которой прямо указывает на необходимость провести полную «ревизию» писательского состава.

Чтобы понять суть этой статьи, наталкивающую на глубокое размышление, приведём из неё небольшой отрывок:

«Всякое большое дело, в том числе и литература, привлекает к себе известное количество людей случайных, так называемых “жучков”, пытающихся подвести путём литературной возни твёрдую материальную базу под своё более или менее сомнительное существование.

Этот окололитературный народ очень активен, зубаст, ловок и пускает в ход все средства для достижения своих исключительно личных целей.

До тех пор, пока Союз не избавится от этих людей со всей жестокостью, какую они заслуживают, он будет тратить много сил и средств на их поддержание в ущерб настоящим писателям (особенно начинающим), людям, как водится, скромным и не лезущим вперёд».

Паустовский не был сервилистом. Статья программная, и она писалась исключительно с позиции собственного восприятия сложившейся в Союзе обстановки. Союз писателей просто не мог не обратить на неё внимание.

А время было непростое! Волна арестов среди литераторов уже давно катилась по стране в неутешительном масштабе. Так, ещё в мае 1935 года (заметим, это случилось меньше чем через год после создания Союза писателей) первому секретарю Ленинградского обкома Андрею Жданову было доложено о «контрреволюционных» проявлениях среди писателей Ленинграда, и даже были названы фамилии наиболее «засветившихся» в этом деле литераторов: Тихонова, Заболоцкого, Олейникова, Федина, Слонимского, Зощенко, Тынянова, Корнилова, Ольги Форш, которых обвиняли не только в «формализме» соцреализма, но и в «оторванности от Союза писателей». Со многими из них Паустовский был в приятельских отношениях.

В июне 1936 года «закрутился» процесс об «антисоветской» группе писателей Николая Поступальского, Павла Карабана (Шлеймана), Павла Зенкевича и Владимира Нарбута, который в октябре этого же года был арестован и, находясь в лагере, если следовать воспоминаниям Надежды Мандельштам, «…погиб с другими инвалидами на взорванной барже. Баржу взорвали, чтобы освободить лагерь от инвалидов». По другим сведениям, Владимир Нарбут, поэт-акмеист «первой» волны, был расстрелян в одном из лагерей Магадана 14 апреля 1938 года.

Паустовский и Нарбут хорошо знали друг друга ещё с киевского периода Гражданской войны и не потеряли связь и в последующие годы. Почему впоследствии их судьбы столь кардинально разошлись? Называл ли Нарбут на допросах имя Паустовского, нам неизвестно, – дела расстрелянных «врагов народа» НКВД уничтожало. Предположим, что называл. И что? В случае Паустовского никакой трагедии, в отличие от Нарбута, не произошло! И даже когда в 1938 году вышедшая книга Паустовского «Маршал Блюхер» (изначально очерк был опубликован в журнале «Новый мир» № 2 за 1938 год) была уничтожена в остатке нераспроданного тиража, её автор не был вызван в НКВД и, более того, годом спустя «милостью» властей стал писателем-орденоносцем.

Напомним, что Василий Блюхер, один из первых Маршалов СССР, арестованный в 1938 году как «враг народа», будет проходить по сфабрикованному «Делу антисоветской организации правых» и в том же году скончается в застенках Бутырской тюрьмы. Написать в 1938 году книгу о Блюхере было равносильно тому, чтобы встать в один строй с «врагами народа». Но Паустовского эта участь миновала. Сразу же после изъятия тиража книги Константин Георгиевич уехал из Москвы в Старый Крым, а затем, на длительный срок, как бы «затерялся» в своей дорогой Солотче. Хотя мы хорошо понимаем – НКВД при желании нашёл бы и там!

К слову, события, произошедшие в 1938 году с книгой «Маршал Блюхер», надолго отбили у Паустовского желание возвращаться к этой теме даже после того, как Блюхеру вернули доброе имя.

В архиве Паустовского хранится письмо третьей жены Блюхера Глафиры Лукиничны Безверховой, написанное в Москве 16 ноября 1956 года, в котором она, обращаясь к Константину Георгиевичу, писала:

«В 1938 году издательством партийной и детской литературы была издана Вами написанная книга “Маршал Блюхер”. Я, жена Василия Константиновича, и дети его: Всеволод, Зоя, Ваира и Василий, просим Вас переиздать Вами написанную книгу о нашем отце и муже – маршале Блюхере В. К.

По экземпляру обоих издательств такой книги у нас есть.

Василий Константинович Блюхер реабилитирован посмертно 12/III – 56 г., реабилитированы и все мы, его родственники»{205}.

Но и после этого прошения вдовы «красного маршала» Паустовский не решился на переиздание книги.

И лишь в 1967 году очерк «Маршал Блюхер», выйдя из «тени», будет опубликован в книге Паустовского «Близкие и далёкие», вышедшей в издательстве «Молодая гвардия» в серии «ЖЗЛ».

Так вот, возвращаясь в 1936 год, зададимся вопросом: был ли Паустовский ревнителем Союза писателей с момента его создания? Наверное, и да и нет! И если в 1934-м, надеясь на то, что организованный Союз всё же даст определённую свободу творчества, то уже в 1936 году Паустовский воспринимал его как навязанную необходимость, старался по мере возможности не «впутывать» себя в его структуры.

Поразительно, но в последующие 20 лет положение дел внутри самого Союза писателей почти не изменится, и в 1957 году Паустовский, словно продолжая начатую им в 1936 году тему «оздоровления» состава писательского сообщества и деятельности самого Союза, обратится в правление Союза писателей СССР с письмом, в котором будут и такие строки:

«В нашей среде существует немало людей, которые своим поведением уничтожают авторитет писателя перед народом. <…> Бюрократизм в литературе. <…> Там, где бюрократизм, – там и его непременный спутник – карьеризм, приспособленчество. Деляги, напористы, активны.

Бесплодные люди. Тянут Союз на путь литературной говорильни, заседательской возни, сонной одури. Губят литературу, отнимают время, силы»{206}.

Такое ощущение, что предупреждение Паустовского не знает временны́х границ!

Бывают же такие совпадения, которые с точки зрения человеческой логики трудно объяснить. Порой их необъяснимость и порождает ту самую мистификацию, которая, обрастая легендами, превращает их в нечто невероятное, таинственно-сакральное, заставляющее верить во всякого рода небылицы.

18 мая 1935 года потерпел крушение самолёт-гигант АНТ-20 «Максим Горький». Рухнул в Москве на посёлок Сокол. Трагедия не обошлась без человеческих жертв.

А чуть больше года спустя, 18 июня 1936 года, в Горках-10 умер тот, чьим именем был назван самолёт.

Что это? Магия чисел?! Или предначертания судьбы?! Думайте, как хотите. Но так случилось.

Похороны Горького состоялись на третий день после его кончины в 18 часов вечера на Красной площади, перед этим шло прощание с «буревестником революции» в Доме союзов. Участников траурных мероприятиях пускали исключительно по пропускам. У Паустовского был такой пропуск, но в почётном карауле у гроба он не стоял.

Смерть Горького образовала в руководстве Союза писателей огромную брешь, которую нужно было срочно «залатать». Но как? Кто возьмётся за такое непростое дело в настолько сложных условиях? Горьковскими харизмой и авторитетом никто из членов Союза писателей не обладал. Значит, вместо авторитета для удержания Союза писателей в «шорах», надетых на него с момента создания, нужно применять силу. И такая сила нашлась!

Пост генерального секретаря СП СССР занял Владимир Петрович Ставский (Кирпичников), писатель, чья роль в работе Союза писателей конца 1930-х годов, когда страну «сотрясали» репрессии, и поныне покрыта тайной за семью печатями и вызывает множество споров.

В 1937 году в СССР на государственном уровне отмечалось столетие со дня гибели А. С. Пушкина. Для подготовки в декабре 1935 года специальным постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) был учреждён Всесоюзный Пушкинский комитет, в который вошли не только представители ЦК партии, но и члены Союза писателей, в числе которых были Горький, Демьян Бедный, Серафимович, Фадеев, Чуковский и многие другие. Паустовского в этом списке не было.

Комитету была отведена важная задача – запланировать все предстоящие торжества и, самое главное, продумать вопрос об увековечивании памяти поэта в масштабе всей страны. Так, было принято решение об открытии в Москве Всесоюзной Пушкинской выставки, выпуске полного собрания сочинений поэта, установке памятника в Ленинграде, а также на месте дуэли на Чёрной речке и в Михайловском. В Ленинграде в доме на Мойке, 12, где Пушкин жил последние годы, было решено организовать музей, а город Детское Село под Ленинградом переименовать в город Пушкин. Портреты поэта украшали не только улицы городов, но и были напечатаны на всех школьных тетрадях, разумеется, с отрывками из его стихотворений.

В июле 1937 года Паустовский пробудет несколько дней в Михайловском.

Сказать, что Пушкин был для Паустовского кумиром, – значит ничего не сказать. В статье «Пушкин на театральных подмостках» он так описывает свои впечатления от посещения Тригорского в 1937 году:

«Я стоял и думал о том, какими словами передать это ощущение присутствия Пушкина. Это казалось почти невозможным.

Каждый из нас ещё с детских лет сознаёт, что Пушкин – рядом. Он всегда существует в нашей жизни. Но он молодеет с каждым десятилетием и потому – он наш современник.

Чтобы понять до конца, что значит Пушкин для нас, надо представить себе, хотя бы на минуту, что Пушкина никогда не было. Насколько мы бы тогда обеднели! Сколько ума, веселья и чудесной поэзии исчезло бы из нашей жизни»{207}.

А когда в Москве, Ленинграде, Михайловском шли пушкинские дни, Паустовский жил в Ялтинском доме творчества Литфонда, куда перебрался ещё в ноябре 1936 года после месячного пребывания в Севастополе.

На этот раз скитания по Тавриде были вызваны банальностью – отсутствием собственного жилья в Москве. Ко всему прочему, Литфонд отказывался продлевать выданную в Ялтинский дом творчества путёвку, срок которой истекал.

Пришлось обратиться с письмом к заместителю председателя Организационного комитета СП СССР А. А. Фадееву с прошением воздействовать на Литфонд:

«С последних чисел ноября я живу в Ялтинском доме творчества Литфонда, работаю здесь над своей новой книгой – я пишу её к двадцатой годовщине революции (по всей видимости, имеется в виду повесть «Созвездие Гончих Псов», которая в 1937 году будет опубликована дважды: в журнале «Знамя» № 6 и отдельной книгой, выпущенной в «Детгизе». Чуть позже повесть будет «преобразована» и в пьесу. – О. Т.). Чтобы дописать книгу, мне нужно ещё месяца полтора. Сейчас у меня работа сорвана. Сорвал её Литфонд. Я просил у Литфонда продлить мне путёвку до 1-го марта (моя кончается 23/I) (1937 года. – О. Т.). Литфонд отказал мне без всяких мотивировок, тогда как всем остальным товарищам, просившим об этом, путёвки продлены, несмотря на то что среди просивших есть не члены Союза писателей, не члены Литфонда, и, кроме того, есть люди, имеющие весьма сомнительное отношение к литературе. В доме свободные места есть. Действия Литфонда загадочны.

В Москве у меня комнаты нет (свою я оставил жене и сыну, когда разошёлся с женой). Жить мне негде… и потому отказ Литфонда ставит меня в нелепое положение»{208}.

Фадеев поможет. Путёвку Паустовскому продлят. Хотя пребывание в Ялте уже в начале февраля прервётся срочным выездом в Севастополь, затем в Запорожье с необходимым краткосрочным заездом в Москву для того, чтобы снять накопившееся «напряжение» в литературных делах и решить квартирный вопрос – дом в Лаврушинском уже был близок к заселению.

В Ялту Паустовский вернётся лишь в начале апреля, где его уже будет ждать Валерия.

Работалось в Доме творчества неплохо. Было написано несколько рассказов, а главное – повесть о художнике Левитане, которая после авторской правки уже ждала отправления в издательство.

Первая публикация будет в журнале «Красная новь» № 6 за 1937 год. Затем она выйдет отдельной книгой в «Детгизе».

Небольшая по объёму, ёмкая по жизнеописанию, созданная в жанре беллетризованной биографии, она очаровала читателей не только непринуждённостью рассказа о великом художнике, но тем, как это было сделано. Даже критика не нашла в повести ничего предосудительного, чтобы хоть как-то задеть её автора.

Н. Кружков в рецензии, помещённой в газете «Известия» № 152 от 4 июня 1938 года, отметит, что в повести «Левитан» Паустовский «…раскрывает перед читателями душевный облик Исаака Левитана, ведёт читателя от картины к картине, давая каждой из них яркие, запоминающиеся, образные характеристики»{209}.

Повесть «Левитан» была действительно непохожа ни на что из того, что было ранее создано Паустовским. Рождённая на волне душевного подъёма, в непростое время семейной неустроенности, в Крыму, в Ялте, она выпала из обоймы всей не только гротескно-романтизированной прозы Паустовского, но и той, что, так или иначе, подпадала в разряд навязанного соцреализма. Палитра героев повести удивительна – Левитан, Саврасов, братья Чеховы – Антон и Николай… Паустовский наслаждается созданным им образом Левитана, передавая это чувство читателям. Повесть не просто глубоко эмоциональна, она ещё и контрастна в сюжетных картинках. И если крымский антураж в повести Паустовский писал с натуры, то деревенский наверняка пропустил через думы о своей любимой Солотче, куда он вновь вернётся в июле 1937 года и пробудет до октября.

Притяжение Солотчи будет для Паустовского несравнимо ни с чем, даже с Крымом. Да, здесь не будут плескаться волны Чёрного моря, не будет играть солёный бриз, и лишь крики речных чаек над Окой будут отдалённо напоминать ему о той стихии, которая в огромной степени воплотила его писательский талант в реальность. И всё же тихая «пристань» Солотчи будет для Паустовского особым местом магической концентрации литературного мастерства. И даже рой солотчинских комаров, жужжащих везде и всюду с конца весны до позднего лета, будет не в счёт. Ведь в надоедливом комарином жужжании есть своя особенная прелесть!

Солотча окончательно, и уже бесповоротно, «введёт» Паустовского в детскую литературу. И если повести «Кара-Бугаз» и «Колхида» были похожи на «заигрывание» с юной аудиторией, то написанные в Солотче «Жильцы нашего дома», рассказы из цикла «Летние дни», повесть «Мещёрская сторона» и многое другое навсегда закрепят за Паустовским определение детского писателя.

После флигеля Костиной его приютом станет небольшая, но очень «гостеприимная» бревенчатая баня в усадьбе художника-гравёра Ивана Петровича Пожалостина, стоявшая в глубине старого заброшенного сада.

«В бане чисто, тепло и уютно, в саду я каждый день подметаю и ругаюсь с Мишей (Михаил Навашин. – О. Т.) из-за перекопанных дорожек. Цветут все цветы, зацвели наши ноготки, уже падают жёлтые листья. Начинаются чудесные осенние дни – безветренные, прохладные, ясные. Как хорошо было бы, если бы ты могла приехать хотя бы на два-три дня»{210}.

«Вставали мы очень рано, у нас была лодка, и мы отправлялись на рыбную ловлю с очень простым даже по тем временам рыболовным оснащением», – будет впоследствии вспоминать Сергей Михайлович.

Сам же Паустовский о своих рыбацких победах похвастается Валерии Навашиной в письме от 5 сентября 1937 года:

«…вчера Рувим вытащил на Канаве двух линей по 5 фунтов каждый, – они примерно раз в пять больше Серёжиного линя. Я поймал щуку на два фунта, а Аркадий (Гайдар. – О. Т.) – щуку на шесть фунтов. В общем – сенсация»{211}.

Рыбалка была непроходящей страстью Паустовского всю жизнь. И если до «обретения» Солотчи она присутствовала в его жизни лишь от случая к случаю, то на окских просторах интерес к ней настолько вырос, что он превратился в самого заядлого удильщика. Сказанное им однажды: «Если лишить меня возможности удить, то я не смогу и писать», – по всей видимости, было сущей правдой.

В знак благодарности своему увлечению, Паустовский даже мечтал написать целое руководство по ужению рыбы, по аналогии со знаменитыми записками Сергея Аксакова, но дальше нескольких очерков дело так и не двинулось. В очерке «Несколько слов об ужении рыбы», опубликованном в литературном сборнике «Рыболов-спортсмен» за 1948 год, Паустовский укажет, что «…каждый настоящий рыболов – в душе поэт». И это первым делом относилось к нему самому.

В конце 1930-х годов местные власти приняли решение «отмахнуть» от усадьбы Пожалостина добрую часть земли и передать её в колхозное пользование, раздав крестьянам в качестве паёв.

Вмешался Паустовский, направив вместе с Фраерманом и Гайдаром обращение к председателю Рязанского облисполкома, в котором решительно заявили о недопустимости земельных отрезов от усадьбы. В том обращении говорилось:

«…дом и усадьба И. П. Пожалостина представляют собой ценный культурный памятник. Культурные памятники охраняются советской властью с особой тщательностью.

<…> На днях мы узнали, что от усадьбы Пожалостина, в связи с учётом усадеб колхозников, решено отрезать значительную часть (усадьба сама по себе небольшая).

Совершенно ясно, что усадьба Пожалостина ни в коей мере не может рассматриваться как усадебный колхозный участок со всеми вытекающими отсюда последствиями. Раздробление её приведёт к уничтожению этого культурного уголка Солотчи. <…>

Поэтому мы, группа советских писателей, просим Рязанский облисполком пересмотреть вопрос о раздроблении усадьбы Пожалостина и, если таковое раздробление уже произведено, то его отменить.

Со своей стороны мы, чтобы сохранить в дальнейшем этот местный памятник культуры, поставили перед Союзом писателей (через… Литературный фонд СССР) вопрос о приобретении этой усадьбы Союзом писателей, чтобы не только сохранить её от разрушения, но и дать возможность ряду писателей пользоваться домом Пожалостина в качестве дома для творчества.

В дом Пожалостина вот уже в течение семи лет приезжают для работы многие советские писатели, в том числе писатель-орденоносец Гайдар, Фраерман, писатель-орденоносец Паустовский, Георгий Шторм, критик Роскин, поэт Константин Симонов и другие. В усадьбе Пожалостина написано много вещей, вошедших в золотой фонд советской литературы, так как усадьба эта обладает прекрасной обстановкой для спокойной творческой работы.

Писатель-орденоносец К. Паустовский»{212}.

Старый дом в Солотче, где в 1930—1950-е годы жили Константин Паустовский, Аркадий Гайдар, Рувим Фраерман. Фото В. С. Молчанова

Константин Паустовский и Валерия Навашина в Солотче. Не ранее 1938 г.

Но, несмотря на все усилия Паустовского и иже с ним, приобретение Литфондом дома Пожалостина с усадьбой так и не состоялось. Почему – неизвестно.

Тем не менее обращение в облисполком возымело определённый успех – усадебный надел был сохранён.

13 апреля 1937 года от открывшегося туберкулёза, в возрасте тридцати девяти лет, умер Илья Ильф, так и не успев пожить в предоставленной ему Литфондом квартире в доме 17/19, выстроенном в самом центре Москвы, в Лаврушинском переулке.

Ушёл ещё один писатель из южной школы литераторов.

Константин Георгиевич заселился в «писательский дом» в мае 1937 года, заняв квартиру под № 17 на девятом этаже основательной «сталинки», от которой до Кремля было рукой подать.

Его соседями по огромному писательскому «муравейнику», получив в нём квартиры, стали критик Владимир Ермилов, поэты Владимир Луговой и Борис Пастернак, прозаики Михаил Пришвин и Константин Федин, Константин Тренёв, Сергей Сергеев-Ценский, Валентин Катаев и ещё многие из той предвоенной литературной богемы, которой он всегда заметно сторонился, а тут попал в самый её эпицентр.

Уют в квартире создавала Валерия Владимировна. Паустовский в этом ей полностью доверился и абсолютно не вмешивался в сей процесс. Даже его писательский кабинет «большой, вытянутый в прямоугольник», как свидетельствует Аэлла Гамаюнова-Мрозовская, был обставлен Валерией с особым вкусом.

«Наискось у окна, – вспоминает Гамаюнова-Мрозовская, – …стоял большой письменный стол (типа бюро) и на нём – лампа под зелёным абажуром, должно быть, XIX века, какие были при Пушкине, Тютчеве… Лампа в виде двух свечей под общим зелёным абажуром. На столе же стояла небольшая акварель – домик Грина в Старом Крыму (зарисовка Валерии Владимировны). <…>

Слева от окна по всей стене шли книжные шкафы со стеклянными дверцами почти до потолка. В простенке между окном и шкафом, слева от окна – портрет Джека Лондона. <…> …слева от двери у стены стоял диван карельской берёзы, возле него – круглый низкий столик, на котором стояла портативная пишущая машинка “Continental”. <…> Над диваном картины…»{213}

Художественный вкус Валерии коснулся и других комнат квартиры, и даже кухни, где на чистой выбеленной стене она нарисовала огромный букет цветов в стиле хохломской росписи. Паустовский позволил и это.

Именно к этому времени стоит относить и знакомство Паустовского с Михаилом Пришвиным, которого в повести «Книга скитаний» он назовёт своим учителем.

Отметим, что сам Михаил Михайлович весьма скептически отзовётся в своих дневниках появление Паустовского в детской литературе и даже несколько ревниво запишет в своём дневнике 28 января 1938 года:

«Выясняется, что в детскую литературу выдвинут (кем?) Паустовский… Детиздат устраивает вечер Паустовскому 4-го февраля. Мне об этом из Союза прямо не сказали, а назвали “мероприятие”. А как я потребовал вечер именно 4-го, то “мероприятие” отодвинули на 5-е. Вышло, что я Паустовскому наступил на ногу»{214}.

И уже в записи от 7 февраля, словно с обидой на самого себя из-за собственной нерешительности: «Надо было отступить и на вечер Паустовского не ходить»{215}. И как продолжение в дневниковой пометке от 15 февраля: «Весь день звонили, уговаривали выступить на вечере Паустовского, и я всё-таки не согласился. Да и нельзя было согласиться: я его лично приглашал на свой юбилей, и он не пришёл, а теперь на его вечер вызывает начальство»{216}.

Сам же Паустовский указывает, что Пришвин «…обладал тем качеством, которое не всегда помогает сближению, – своим особым и порой невнятным для окружающих языком для выражения своих совсем особых мыслей»{217}.

Сближение Паустовского и Пришвина началось значительно позже, уже в послевоенное время. И всё же до конца жизни Михаила Михайловича между ними была некая дистанция в общении. Они никогда вместе не рыбачили и уж тем более не охотились – Паустовский хоть и брал в руки ружьё, как говорится за компанию, но охотником как таковым никогда не был. При встрече они особо не любезничали, но прекрасно понимали друг в друге увлечённость словом и главное – взаимно ценили творческие достижения. В литературе они соперничали, – ибо то, что привело их к писательству, взросло на единой питательной среде, «сдобренной» скитаниями.

В 1945 году Пришвин, получив на конкурсе на лучшую детскую книгу за повесть «Кладовая солнца» первую премию, запишет в своём дневнике 24 октября: «…высшую премию получил я и покойный Вересаев (за Пушкина для детей), вторую премию никому не дали, и сам Паустовский остался с носом»{218}. Ну вот оно – соперничество в литературе.

Паустовский, искренне любивший и ценивший своего старшего друга (Пришвину Константин Георгиевич годился в сыновья – разница в возрасте 19 лет!), в знаменитой «Золотой розе», написанной на Рижском взморье в доме писателей «Дубулты», в котором, к слову, Михаил Михайлович никогда не живал, предпочитая Север и Среднюю полосу России, напишет такие потрясающие строки:

«Я уверен, что для полного овладения русским языком, для того чтобы не потерять чувство этого языка, нужно не только постоянное общение с простыми русскими людьми, но также общение с пажитями и лесами, водами, старыми ивами, с пересвистом птиц и с каждым цветком, что кивает головой из-под куста лещины»{219}.

С Валерией и Сергеем Навашиными в домашнем кабинете. Москва, Лаврушинский переулок, 17. 1948 или 1949 г.

Писательский дом в Лаврушинском переулке. Современный вид

Без сомнения, для Пришвина и Паустовского любовь к природе и русскому языку были столь неразделимы, как понятие открытой Пришвиным «весны света», где тепло солнечного света рождает новую весну. Природа для Пришвина и Паустовского стала не только олицетворением собственного внутреннего состояния, счастья бытия, но и той самой завесой, которой можно было отгородиться от чуждого мира.

Когда Пришвина не стало, первыми, кто переступил порог его квартиры, разделив неутешное горе с его вдовой – Валерией Дмитриевной, были Борис Пастернак и Константин Паустовский. И об этом она помнила всю свою оставшуюся жизнь.

Последние четыре года уходящих 1930-х в творческом плане для Паустовского будут одними из самых насыщенных. Несмотря на определённые шероховатости, дела шли не так уж и плохо. Работа над пьесой о Пушкине «Наш современник» перемежалась подготовкой к изданию сборника «Летние дни», который успеет выйти в свет под занавес уходящего 1937 года в издательстве «Детская литература». Написание статей сменялось правкой повести «Судьба Шарля Лонсевиля» для петрозаводского издания. Была полностью окончена работа над сборником рассказов Грина, с предисловием Паустовского, и в октябре месяце книга была отдана в набор.

Выходили в печати и рассказы. 10 ноября 1937 года «Литературная газета» поместила на своих страницах очерк Паустовского «Местечко Кобрин», в котором дальним эхом прозвучала тема Первой мировой войны.

Не забывали Паустовского и театры, предлагая на основе той или иной вещи создать инсценировку, которая непременно будет принята «с воодушевлением и восторгом». От МХАТа предложение на «Северную повесть» и «Лейтенанта Шмидта», Театра имени Вахтангова – «Чёрное море», а Детский театр, в свою очередь, желал поставить у себя «Созвездие Гончих Псов». Разумеется, не все пьесы доходили до сцены – что-то ставилось, а какие-то так и оставались в режиссёрском портфеле, не увидев своего зрителя.

Но не обходилось и без битв за своё, кровное. В конце 1937 года Паустовский вступается за авторское название рассказа «Поводырь», который должен был быть напечатан в газете «Красная звезда».

Сюжет рассказа прост, герои обезличены – обычный приём Паустовского, применяемый в новелле. Самолёт Командарма делает вынужденную остановку на кордоне лесника. В его доме Командарм встречается со слепым стариком, который ищет свою дочь, потерявшуюся 20 лет тому назад и которая живёт теперь у моря (морская тема затронута и тут). Старику дали её точный адрес, и он идёт к морю пешком. Путь не близкий, плохое здоровье уже мешает ему достичь желанной встречи. Командарм забирает слепого старика с собой и, меняя курс своего маршрута, привозит его к дочери, а сам опаздывает на два часа в ставку своей армии.

Сюжет новеллы более походит на сказку, нежели на быль. Впрочем, порой и из были рождается сказка!

Узнав о том, что название рассказа всё же изменено редакцией, Паустовский отправляет в газету письмо следующего содержания:

«Уважаемый Сергей Иванович (Вашенцев. – О. Т.),

мне всё же кажется, что название “Поводырь” будет лучше, – проще и серьёзнее. “Самолёт шёл к югу” – шаблон. Перемена названия не страшна, т. к. сделана редакцией “Кр. Звезды” без моего ведома – пусть редакция пеняет на себя. Всего хорошего»{220}.

Редакция услышала Паустовского и… вовсе сняла рассказ с номера. Спустя время он всё же был напечатан под авторским названием, «Поводырь», но уже в журнале «Знамя» № 2 за 1938 год. Паустовский, уважая свою авторскую позицию, не отступил от своего решения, казалось бы, в плёвом на первый взгляд деле и сохранил суть сюжета рассказа в его ёмком названии.

Весна 1938 года, проведённая в Крыму, дала возможность навестить гриновские места, побывать в Севастополе, добраться до Судака и Феодосии и, конечно, заглянуть в Старый Крым, который в эту пору был ещё весь в цвету. Цвели акации, грецкие орехи, каштаны, утопали в белоснежном наряде яблочно-вишнёвые сады, и тончайший душистый аромат с цветущих предгорных лугов, наполненный горьковато-терпким запахом кипарисов и крымских сосен, витал над всем этим простором, который любил волшебный писатель Грин. После шумной Ялты в Старом Крыму было тихо и умиротворённо-спокойно.

Несмотря на такое великолепие Старого Крыма, Паустовский всё равно мечтал о Солотче.

Поездка в Крым весной 1938 года не планировалась и была вызвана стечением обстоятельств, переросших для Паустовского в серьёзную проблему, разрешить которую помогла Нина Николаевна Грин. 27 марта 1938 года он отправит с теплохода «Грузия» Нине Грин письмо следующего содержания:

«Глубокоуважаемая Нина Николаевна,

пишу Вам с теплохода по пути из Батума (в марте 1938 года Паустовский с семьёй совершил короткое путешествие в Тифлис и Батум. – О. Т.) в Ялту. Незадолго до отъезда из Москвы получил Ваше письмо и книгу – большое спасибо. Не успел ответить из-за множества дел в Москве.

Решил написать Вам из Ялты, но пишу раньше, т. к. нам нужна Ваша помощь. Дело в том, что правление Литфонда меня подвело, – перед отъездом из Москвы оно разрешило нам взять с собой в Ялту Серёжу, в Тифлисе это я получил от Литфонда телеграмму о том, что вопрос о Серёже решался вторично и Литфонд не может разрешить ему жить в Ялтинском доме, т. к. это Дом творчества и детей туда не пускают. В общем, всё вышло очень глупо. Серёжа уже едет с нами.

Мы решили устроить его или в “Артек” (боюсь, что это не удастся) или поселиться до конца учебного года (т. е. до конца июня) в Старом Крыму. Поэтому напишите поскорей (если возможно, то сейчас же), есть ли в Старом Крыму школа-семилетка и можно ли в Старом Крыму снять комнату (с деревянным полом) (как правило, в здешних домах пол был земляным. – О. Т.) – хорошую, не очень дорогую. Можно ли найти женщину, которая готовила бы?

Напишите по адресу: Ялта, ул. Кирова, 9, Дом творчества Литфонда, мне.

Если всё это возможно, то Валерия Владимировна с Серёжей тотчас же поедут в Старый Крым, а я приеду в первых числах мая (апрель я проведу в литфондовском доме).

Простите за то, что доставляю Вам хлопоты.

Жду письма.

Привет от Валерии Владимировны и Серёжи. Всего хорошего.

Ваш К. Паустовский.

P. S. Как в Старом Крыму дела с продуктами – молочными и остальными?»{221}

Нина Николаевна полностью исполнила просьбу Паустовского.

Июльское возвращение из Старого Крыма в Москву было омрачено тяжёлой болезнью Серёжи и не лучшим состоянием здоровья Валерии Владимировны. Солотча на время откладывалась, и было неясно, можно ли брать с собой Серёжу. Врачебные рекомендации были двоякими, хотя и обнадёживающими. Из письма Паустовского Нине Грин от 3 июля 1938 года, отправленного уже из Москвы:

«Вернулись из Крыма и заболел Серёжа – заболел очень серьёзно. У него был паратиф (очень тяжёлая форма) и одновременно брюшной тиф. Были осложнения на почки, печень и селезёнку. Болел он очень тяжело – три недели температура держалась около 40. Дня четыре назад ему сделали переливание крови (чужой), и с тех пор начались улучшения. Сейчас t упала до нормальной, но он ещё страшно слаб, худ, очень изменился. Как только он оправится, мы увезём его в Ирпень (под Киевом) в дом отдыха писателей Украины – там, говорят, чудесно.

Вообще, год вышел неудачный. У Валерии Владимировны были фурункулы в обоих ушах, – полтора месяца она ничего не слышала, почти оглохла и только сейчас всё, наконец, прошло»{222}.

Если ко всем этим семейным болячкам лета 1938 года прибавить ещё и возобновившиеся приступы малярии у самого Паустовского, то в плане здоровья год действительно был не столь удачным.

Всё лето 1938 года Паустовский проведёт в Солотче. В Москву он вернётся лишь в середине сентября. Валерия с сыном в Солотчу в этот год так и не приедут по причине затянувшегося лечения Серёжи. Сорвалась и поездка в Ирпень.

В октябре Паустовского ждал в Москве Литературный институт, в котором он принял на себя ведение одного из творческих семинаров.

Литературный институт, созданный за год до образования Союза писателей и ставший для него «кузницей» кадров, был ещё одним детищем Горького. Литературная альма-матер разместилась не где-нибудь, а в намоленном с точки зрения литературной ауры месте – в особняке постройки 1812 года, в котором в своё время родился тот, кто осветил литературу «Полярной звездой» и ударил в «Колокол» так, что его набат раскатился гулким эхом не только по всей Европе. Правильно! Александр Иванович Герцен.

Литературный институт (до 1936 года – Вечерний рабочий литературный институт) впитал в себя самые лучшие традиции отечественной литературной школы. В какой-то степени его прообразом стал Высший литературно-художественный институт – «Институт слова», основанный поэтом-символистом Валерием Яковлевичем Брюсовым.

Один из слушателей того первого предвоенного литературного семинара Паустовского, писатель Анатолий Михайлович Медников, окончивший институт в 1944 году, так описывает своё первое впечатление от встречи с мастером:

«Константин Георгиевич Паустовский оказался… непохожим на свои книги. <…> …я был немного обескуражен тем, что Паустовский, осенью 1938 года впервые открывший дверь комнаты, где сидели его будущие ученики, был в действительности вовсе не высоким, а скорее даже небольшого росточка, как говорят – приземистый, с широкими плечами, с коротко подстриженными волосами на крупной голове, которую уже тогда окаймлял на висках широкий седой ободок.

Он носил очки, которые снимал при чтении оттого, что был близорук, и голос у него оказался не сильный и звучный, а негромкий и немного глуховатый, с той мягкостью, которую всегда окрашивала готовность улыбнуться, пошутить, присыпать солью лёгкой иронии пафос любого своего рассказа»{223}.

Повествуя о времени прихода Паустовского в Литературный институт, не будем забывать и о том состоянии, в котором находилась страна в эпоху своих грандиозных индустриальных решений. Порой, памятуя лишь о «раскрутившемся» в те годы моховике репрессий, порождённых борьбой за власть, мы действительно забываем о многом, чем по праву можно гордиться. Тут и героический подвиг экипажа Валерия Чкалова в первом беспосадочном перелёте через Северный полюс из Москвы в Америку, и «штурм» полярных широт командами Отто Шмидта и Ивана Папанина, и трудовые достижения шахтёра Алексея Стаханова в Донецке… А ещё яркие и неповторимые достижения в культуре, науке, спорте…

И на всём этом фоне вершившихся трудовых подвигов – репрессии, творившиеся в это время, правда о которых была озвучена лишь в середине 1950-х годов, кажутся чудовищностью, нелепостью, каким-то неправдоподобием, замысловато «изогнутым» вымыслом, в который не хочется верить.

Но, увы, это действительно было.

О репрессиях 1930-х годов написано безудержно много. И всё же то, что мы знаем, – всего лишь капля в море из всего того, что хранят архивы под грифом «совершенно секретно». Не знаю хорошо это или плохо. Но хочется знать правду не только о составах «троек», но и имена тех агентов НКВД, кто «отбирал» в число бессмысленных жертв ни в чём не повинных людей. Ничем не оправданный парадокс времени. Расстреливали не за вину, а за причастность к ней! Существовали «планы» на аресты, как планы по выработке угля или хлебозаготовкам! И как в этом контексте повествования не упомянуть, что один из дедов автора этой книги, прошедший Первую мировую, юнга с линкора «Петропавловск», матрос-балтиец, «вершивший» в 1917 году революционные события в Петрограде, прошедший в рядах Красной армии с винтовкой и маузером всю Гражданскую войну, став председателем колхоза, «загремел» по «разнарядке» НКВД по 58-й статье на «десятку» лагерей колымского «Дальстроя» только потому, как значилось в приговоре, что «не ел советский хлеб». Так и хочется спросить: а какой же хлеб он ел? И таких, образно говоря, «не едавших советских хлебов» тогда отыскивали везде, в том числе и в культуре.

25 сентября 1936 года пост наркома внутренних дел займёт Николай Ежов, с чьим именем будут связывать не только всю волну репрессий Большого террора последующих четырёх лет, но и чьи «ежовые рукавицы» ещё долго будут в пору тем, даже когда имя их изобретателя будет уже числиться в стане «врагов народа».

Союз писателей был, разумеется, против «врагов народа», выявленных в рядах не только своих членов, но и высшего партийного руководства. Достаточно вспомнить, что Союз писателей СССР активно поддержал публичный процесс над «Антисоветским объединённым троцкистско-зиновьевским террористическим центром», опубликовав в «Правде» 21 августа 1936 года «коллективку» под заголовком «Стереть с лица земли!» с требованием к суду незамедлительно прибегнуть к высшей мере наказания «врагов народа». Это обращение тогда в числе других подписали Леонид Леонов, Борис Пастернак, Фёдор Панфёров, Константин Федин, Лидия Сейфуллина и многие другие литераторы. Некоторые из них уже совсем скоро прочувствуют на себе, что значит быть «врагом народа» или быть членом семьи такового. Подписи Паустовского под тем обращением нет.

Чуть позже по так называемому Второму московскому процессу – «Делу параллельного антисоветского троцкистского центра», проходившему в Москве в январе 1937 года, Союз писателей откликнулся обличением в адрес «врагов народа» – приспешников фашизма, уже в то время широким шагом покорявших Европу, поместив в «Литературной газете» от 27 января резолюцию президиума ССП СССР под заголовком «Если враг не сдаётся – его уничтожают» (по Горькому), заявив в ней от имени всех советских писателей требование о «поголовном расстреле» «врагов народа». В этом же номере газеты были помещены «именные» статьи писателей, требовавших немедленной кары «врагов народа».

Паустовский и в этот раз, не поддавшись «общеписательскому» мнению, промолчал.

Впрочем, в это время в Союзе писателей шёл свой процесс борьбы за власть, разумеется, не без самобичевания. Так, 28 января 1938 года «Правда» опубликовала открытое письмо «О недостатках в работе Союза писателей», под которым подписались ряд членов правления Союза – Александр Фадеев, Алексей Толстой, Валентин Катаев. В статье «критиковался» не только бюрократизм, выращенный в чреве организации самими писателями, но и роль в этом генерального секретаря – Ставского. Статья была шумная и очень угодливая Сталину, который сделал свои выводы.

Решением ЦК ВКП(б) Ставский был отправлен в длительный отпуск и руководство Союза было передано шестерым членам правления: Александру Фадееву, Валентину Катаеву, Петру Павленко, Анне Караваевой, Валерии Герасимовой и Леониду Соболеву. По всей видимости, Сталин, «прощупывая» почву в руководстве Союза, просто решил проверить, что из этого получится.

В конечном итоге Ставского вернули на «место»!

А вот список арестованных литераторов и деятелей культуры с каждым днём пополнялся всё новыми и новыми именами. В застенки НКВД угодили Исаак Бабель, Дмитрий Святополк-Мирский, Бенедикт Лифшиц, Алексей Дикий, Валентин Стенич, Валериан Правдухин, Михаил Кольцов, Владимир Зазубрин…

В ночь с 1 на 2 мая 1938 года в подмосковной здравнице Мособтреста «Саматиха» (сокращённое название урочища «Самое тихое место») был арестован поэт Осип Мандельштам. По жизненному стечению обстоятельств автору этой книги угораздило не только родиться по «соседству» с этой самой здравницей, но ещё и писать эти строки с видом на неё, созерцая из окна своего дома именно то, что окружало Мандельштама в ночь его второго ареста.

В январе 1938 года будет ликвидирован театр Всеволода Мейерхольда, который «окончательно скатился на чуждые советскому искусству позиции и стал чужим для советского зрителя», а сам его основатель будет арестован и спустя два года расстрелян.

В марте 1938 года в Москве закрутилось дело «антисоветского правотроцкистского блока» Николая Бухарина, Алексея Рыкова и к ним же «примкнувших», закончившееся приговором Военной коллегии Верховного суда СССР к высшей мере наказания – расстрелу с конфискацией всего имущества осуждённых.

Вдогонку политическим репрессиям активно шла «чистка» рядов РККА, ознаменовавшая себя также рядом громких процессов над крупными военачальниками.

Разгрому подверглись журналы «Новый мир», «Октябрь», «Красная новь», в которых были выявлены «грубые политические ошибки».

В 1938 году прекратила своё существование серия «История фабрик и заводов».

В феврале 1940 года в Союзе писателей произошёл разгром «антипартийной группировки в советской критике». Под удар попали Марк Розенталь, Андрей Платонов, и другие.

Увязывая биографию нашего героя с контекстом описываемого времени, создаётся мнимое ощущение того, что Паустовский жил в каком-то своём измерении, в ином временнóм пространстве, которое вовсе никак не пересекалось с теми событиями в стране. Иногда, начиная в это верить, невольно задаёшься вопросом, как ему удалось не быть втянутым во все эти распри, хотя, как известно, он не был в стороне от творческих процессов.

В самый разгар репрессий, 31 января 1939 года, указом Президиума Верховного Совета СССР «О награждении советских писателей» 170 писателей были удостоены орденов. Награждали по заслугам и в определённой степени «литературной» иерархии: кому орден Ленина, как, к примеру, Михаилу Шолохову, Самуилу Маршаку, Валентину Катаеву, Сергею Михалкову, другим – Борису Лавренёву, Леониду Леонову, Алексею Новикову-Прибою – «положили» орден Трудового Красного Знамени, а кому-то, как Павлу Антокольскому, Маргарите Алигер, Агнии Барто, Аркадию Гайдару, Александру Жарову, Михаилу Пришвину, – орден «Знак Почёта». Паустовский оказался в числе второй группы, по степени значимости награды он «перещеголял» даже Пришвина.

Можно предположить, что в число награждённых Паустовский попал благодаря Фадееву, именно он составлял списки. Возможно, этому поспособствовала не только дружеская предрасположенность Фадеева к Паустовскому, но и публикация повести «Тарас Шевченко», написанная Паустовским в очень сжатые сроки и уже в 1939 году массово изданная в московском Гослитиздате.

В феврале 1939 года в Ленинградском театре драмы и комедии имени Пушкина (Александринский театр) состоялась премьера пьесы «Созвездие Гончих Псов», великолепно поставленная режиссёром Владимиром Эренбергом в оформлении художника-сценографа Дмитрия Попова по одноимённому произведению Паустовского.

Сюжет был навеян развернувшейся в Испании гражданской войной.

С момента начала гражданской войны в Испании в Европе поднялась волна добровольческого движения в поддержку бойцов Народного фронта – сторонников республики, сражавшихся против мятежников-фашистов. На фоне европейских антифашистских конгрессов середины 1930-х годов испанские события стали рассматриваться как вызов фашизма всем, кто так или иначе восстал против его силы. Не остался в стороне и СССР. Помимо помощи вооружением в Испанию из СССР потянулись не только кадровые военные Красной армии, но и добровольцы, вступавшие в ряды бойцов Народного фронта. На испанский фронт были командированы и писатели – Илья Эренбург, Михаил Кольцов, Алексей Эйснер, Овадий Савич… Паустовский тоже стремился в Испанию. 27 января 1937 года он напишет Генриху Эйхлеру:

«Так же, как и Вы, я мечтаю об Испании. И здесь тоже неумение разбираться в людях, – вместо Вас, или Гехта, или Рувима, Роскина и, наконец, меня посылают К. (Михаила Кольцова. – О. Т.), которому дешёвая слава давно вскружила голову»{224}.

Это признание Паустовского слишком искреннее!

После небольшого отступления вернёмся к сюжету пьесы, который, без сомнения, является писательским вымыслом и его «реальность» проявляется только в фактуре происходивших в Испании событий. Астрономы, работающие в высокогорной обсерватории, узнают о гражданской войне лишь только после того, как находят в горах раненого лётчика-француза. Отряд мятежников просит выдать лётчика. Астрономы отказываются и вступают в борьбу с фашистами. В сущности, вот и весь сюжет. Острое переплетение вымысла и реальности, окутанное романтической вуалью.

Но пьеса была удачно поставлена и несколько лет с успехом шла на многих театральных подмостках страны, особенно в предвоенный период.

В апреле 1939 года, оставив «слякотную», «дымную» Москву, в «…которой всё потеряло цвет, как будто изъедено какой-то кислотой (кислотой скуки)»{225} (из письма Н. Н. Никитину от 21 февраля 1939 года), Паустовский, едва вернувшись из Свердловска, куда был отправлен от Союза писателей вместе с Роскиным, Симоновым и Ермиловым для «помощи уральским писателям», уедет в Ялту, в Дом творчества, и пробудет там почти два месяца.

После того как в январе 1938 года Театр Вс. Мейерхольда был закрыт, молодой режиссёр канувшего в Лету театра Валентин Плучек вместе с таким же молодым драматургом Алексеем Арбузовым и журналистом, драматургом Александром Гладковым, тоже «выходцем» из опального театра, решают создать в Москве так называемую Арбузовскую студию, собрав вокруг себя не только актёров-мейерхольдовцев, но и влив в коллектив «новую кровь» талантов.

Студия просуществует недолго, чуть более двух лет, успев отметиться всего лишь одним значимым спектаклем по пьесе Арбузова «Город на заре», премьера которого состоялась в феврале 1941 года.

Однако создание нового молодёжного театра, где все были равны по принципу большой коммуны, было событием театральной жизни Москвы, которое не осталось без внимания.

Приветствуя создание Арбузовской студии, Паустовский откликается статьёй «Рождение театра», опубликованной в «Правде» от 19 марта 1940 года, в которой указывает и на то, что у театра должен быть свой «дом»:

«Мысль создать новый театр возникла летом 1938 года на даче в Раздорах, где встретились несколько юношей и девушек – учеников театральных школ, драматург тов. Арбузов и молодой режиссёр тов. Плучек (разумеется, откуда они «пришли», не упоминается ни словом, ни намёком! – О. Т.).

<…> В чём должна была быть новизна этого театра?

В очень простых вещах. В глубокой органической преданности современному искусству. В том, что актёр должен быть мыслителем и художником, а не ремесленником-профессионалом. В том, что актёр при работе над сценическим образом должен пройти тот же трудный путь его создания, который проходят писатель и драматург.

Первой пьесой стала пьеса о строительстве Комсомольска. Автор тов. Арбузов. Пьеса “Город на заре”. Пьеса, полная эпической поэзии, теплоты, напряжённости и суровой художественной правды»{226}.

Паустовский указывает в статье, что репетиции пьесы шли непросто и главная причина в том, что у театра нет своего помещения. «Необходимо, – указывает Паустовский, – чтобы Комитет по делам искусств помог новому театру».

Но все точки над «i» в судьбе нового театра поставила начавшаяся война. Многие актёры в первые же месяцы войны ушли на фронт, а кто-то был эвакуирован. Уже совсем скоро об Арбузовской студии в театральных кругах мало кто вспоминал.

В туманной поволоке поздней золотой осени томно просыпается на Мещёре утро. Робкий рассвет пробуждает от дремоты продрогшие от ночной зябкости леса и луга. В таинственной тишине раннего утра слышно, как каждый падающий лист, касаясь земли, шепчет о своей судьбе. Матовые туманы стелют по поникшей траве густую росу, а русла рек словно кипят невесомой дымкой, играющей над их зеркальной гладью. Ещё держится в берёзовых рощах листва, побаиваясь уже всякого ветра. И над заливными болотистыми окскими лугами всё чаще и чаще слышится журавлиный клич и гогот гусиных стай, покидающих родные просторы до будущей весны.

В то последнее предвоенное лето Паустовский прожил в Солотче до самого Покрова, дождавшись первых серебряных заморозков, что готовят землю к первому снегу.

Рыбалка на Старице и Прорве давала свои результаты и нисколько не мешала работе за письменным столом.

Работа шла хорошо, в основном – над пьесой о Лермонтове («Поручик Лермонтов») для МХАТа, которая будет опубликована отдельной книгой в издательстве «Искусство» в 1941 году.

В предвоенные годы Паустовский, наверное, чувствовал себя больше драматургом, нежели прозаиком-новеллистом, – театральные постановки его пьес с успехом шли в эту пору во многих театрах страны. Причём, написание пьес действительно так увлекло Константина Георгиевича, что, если бы не события начавшейся войны, мы, может быть, знали Паустовского исключительно как драматурга, а не как восторженного писателя-романтика, чьи произведения не просто «растворяют» время, они его «обгоняют».

Часть восьмая. «Всё, что видел…». 1941—1950

«Лермонтов»

1941 год открылся для Паустовского радостным событием – публикацией в январском номере журнала «30 дней» лирических новелл «Корзина с еловыми шишками», «Ручьи, где плещется форель» и «Старый повар».

Разные по сюжету и форме повествования новеллы объединены общей темой проявления добра к ближнему. Текст пронизан глубинной философией миросозерцания, в нём будто слышна нежная музыка любви, которая передаётся не только в изысканном слоге автора, но и в отзвуке мелодии рояля – во всех трёх рассказах он скрытый главный герой. Со строк одухотворённо срываются те самые ноты, что звучали в душе Паустовского в моменты творческого вдохновения. Образное музыкальное сопровождение текста предопределено вовсе не желанием украсить антураж повествования и облегчить читательское восприятие, а стремлением автора пропитать его неким ритмом, присущим мелодии вечного чувства любви.

В апреле 1941 года режиссёр Альберт Гендельштейн на киностудии «Союздетфильм» начинает съёмки художественного фильма «Лермонтов» по сценарию Константина Паустовского. Музыку к фильму пишет композитор Сергей Прокофьев. В ролях заняты актёры Алексей Консовский – Лермонтов, Павел Массальский – Мартынов, Николай Комиссаров – граф Бенкендорф, Лидия Сухаревская – великая княжна, Георгий Менглет – князь Васильчиков и другие. Одну из своих первых ролей в кино исполнил Иван Рыжов, сыгравший солдата.

Казалось бы, при таком блестящем актёрском составе фильм был заведомо обречён на успех, но этого не случилось. Да и в целом история создания этого фильма весьма трагична.

Работу над сценарием Паустовский вёл параллельно с написанием пьесы «Поручик Лермонтов (Сцены из жизни Лермонтова)». Но сценарий фильма «Лермонтов» во многих эпизодах соответствовал содержанию пьесы и фактически был её зеркальным отражением.

Сюжет фильма, как и пьеса, охватывал четыре последних года жизни Михаила Лермонтова и, «стартовав» со дня дуэли Пушкина, заканчивался на последних кадрах «картинкой» дуэли самого Лермонтова. Казалось бы, трагедия двух великих поэтов должна была возвысить фильм, напитав его сюжетную линию особым драматизмом, однако режиссура оказалась для игрового фильма слабой, и в итоге картина больше походила на эпизодическую документальную хронику, мало соответствующую контексту повествования.

Начавшаяся война остановила съёмки почти на год. К этому времени бюджет фильма, уже выбранный сверх отпущенной нормы, трещал по швам, не выдерживая свалившейся на съёмочную группу колоссальной финансовой нагрузки.

Летом 1941 года «Союздетфильм» эвакуировали в Ашхабад (тогда Сталинабад), и съёмки были продолжены на Объединённой сталинабадской киностудии. Работа шла в невероятно сложных условиях, при большом количестве дубляжа, так как многие актёры были заняты во фронтовых творческих бригадах и прилетали на киностудию на очень короткий срок лишь для того, чтобы отсняться, как говорится, в «фас».

Написание сценария тоже сильно «хромало», его приходилось корректировать буквально до последнего дня съёмок, учитывая предлагаемые цензурой правки. Вся эта «утряска» превращалась для Паустовского в пытку, ему казалось, что фильм вообще никогда не выйдет.

Так и вышло: «Лермонтов» не увидел больших экранов. Первый показ состоялся 6 июля 1943 года и вызвал яростное негодование критики.

31 июля 1943 года газета «Правда» № 190 опубликует статью Сергея Бородина «Неудавшийся фильм»:

«Автор сценария К. Паустовский отобрал из биографии Лермонтова лишь те факты, из коих зритель не может не только понять, но и увидеть поэта.

<…> В фильме нет того, что объясняло бы и выявляло бы рост поэта, его интересы. Его связь с народом, его творческую среду. Поэтический дар, его корни в картине отстранены от Лермонтова, они кое-где присутствуют, но не как органическое и основное его качество, а так же, как его кивер, который можно надеть, можно нести в руке, можно отставить в сторону».

Спустя четыре дня Паустовский под впечатлением от прочитанной статьи писал Константину Федину из Солотчи:

«…Вы читали, конечно, статью в “Правде” о “Лермонтове”. Я проклял кино на веки веков. Ничего не доставляло мне таких отвратительных огорчений, как кино и киношники»{227}.

Один из почитателей творчества Паустовского – Борис Савельевич Левин из села Дудинка Красноярского края – после просмотра фильма «Лермонтов» 2 октября 1944 года отправит Паустовскому письмо, в котором будут такие строки:

«…зная, что Вы давно уже работаете над сценарием, я с нетерпением ожидал начала сеанса. Скажу прямо, Константин Георгиевич, испортили постановщики Ваш сценарий – вот моё мнение – критику на фильм не читал и не знаю, как был принят фильм в Москве, но я ожидал большего. Ваше спорное начало показать Лермонтова через восприятие смерти Пушкина… совершенно правильное. И почему весь фильм от начала до конца не волнует глубоко, не захватывает? Нет, просто неудача и режиссёра, и актёров. Можно было ожидать и большего от музыки фильма. Моё пожелание таково: сценарий переработать в повесть и издать. Сделать так, как Вы сделали “Тараса Шевченко”. А “Тарас Шевченко” дошёл до миллионов читателей живым, страстным, гордым и красивым, как “Заповедь”»{228}.

По всей видимости, Паустовский всё же прислушался к пожеланиям Левина, а может, это всего лишь совпадение, но повесть о Лермонтове была написана несколько лет спустя, в 1952 году. Впервые она будет опубликована в авторском сборнике «Бег времени», изданном «Советским писателем» к 60-летнему юбилею автора.

Впрочем, фильм «Лермонтов» был не так уж плох. Автор книги хорошо помнит, как его отдельные эпизоды показывали в школе на уроках литературы и их просмотр воспринимался ни много ни мало как «кинохроника» лермонтовского времени. А это уже успех!

Интендант II ранга

Об участии Константина Паустовского в Великой Отечественной войне написано ничтожно мало – это отрывистые воспоминания единичных свидетелей да упоминания о тех днях в его собственных письмах друзьям и близким.

В общепринятом строю писателей-фронтовиков имя Паустовского никогда не значилось. Впрочем, он и сам в этот строй никогда не рвался, понимая, что и без него в нём тесновато.

При жизни Паустовского его ратный подвиг двух летних месяцев 1941 года не получит вообще никакой оценки.

О Паустовском как участнике Великой Отечественной войны вспомнят лишь на излёте XX века.

5 мая 1997 года президент РФ Борис Ельцин своим указом № 448 наградит Паустовского посмертно медалью «За отвагу» за № 28017 с формулировкой: «За боевые отличия в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов». Причём к этому времени эта награда Паустовскому за боевой подвиг времён Великой Отечественной войны была уже не первой. Двумя годами раньше решением Одесского областного военкомата от имени Президиума Верховного Совета СССР Паустовского уже удостоили боевой медали «За оборону Одессы», что само по себе больше походило на знак особого расположения одесситов к писателю, нежели на хоть в какой-то мере правовое действо[26].

Что предшествовало двум этим награждениям Паустовского, расскажем ниже. А сейчас лишь отметим, что, несмотря на некоторую странность, обе медали не были случайными или тем более бутафорскими. Их вручение свидетельствует о действительном признании гражданского подвига Паустовского, совершённого в первые дни войны. Тогда, в июле – августе 1941 года, быть на фронте, на передовой уже само по себе приравнивалось к подвигу, хотя «боевым» оружием Паустовского в те дни были блокнот и карандаш.

Будет нелишним отметить, что, возможно, за всю историю отечественной наградной системы в Великую Отечественную войну это весьма неординарный, редкий, а может быть, и единственный случай награждения. И не потому, что пожалование боевых медалей случилось спустя более полувека с момента окончания войны и более двух десятилетий с момента смерти награждаемого. А оттого что в процедуре отсутствовали наградные листы той поры, как, впрочем, и само участие Паустовского в обороне Одессы.

Трудно судить, как бы сам Паустовский отнёсся к такому награждению. Принял бы он медали или нет?

Война ещё не началась, а откуда грянет её гром, было уже хорошо известно.

К войне готовились и всё же в её неизбежность верить не хотели.

21 июня 1941 года резолюцией ЦК ВКП(б) был образован Южный фронт.

Советская разведка была точна – час «икс» вероломного нападения фашистской Германии на СССР наступил по плану, в воскресное утро в 4 часа 22 июня 1941 года.

Нацистская армия начала стремительное продвижение вглубь СССР.

Южное направление удара по СССР было для Германии одним из самых важных, оно обеспечивало не только захват причерноморских земель и выход к морю, но взятие под своё влияние особо важного в стратегическом плане региона – Кавказа.

Действия Румынии против СССР под прикрытием нацистской Германии по захвату южных рубежей начались с массированного артиллерийского удара и авиационного налёта на приграничные территории, бомбардировки ряда городов, в том числе Кишинёва, Измаила, Бельца, а также форсирования рек Прут и Дунай.

В конце июля кровопролитные бои шли уже на подступах к Одессе. Созданная по инициативе руководителя Генштаба Георгия Жукова Приморская группа войск, куда вошёл Одесский военный округ, должна была обеспечить оборону по всему Южному фронту, включая защиту Одессы.

Ровно через месяц после начала войны, 22 июля, произошёл первый налёт немецкой авиации и на жилые кварталы города посыпались бомбы.

В начале августа нацистские военные части, в числе которых по-прежнему были румынские соединения, прорвав оборону частей Красной армии, устремились к Одессе, причём в какой-то момент создав угрозу полного окружения соединений Приморской армии.

Приказ из Москвы «Одессу ни при каких условиях не сдавать» означал виток новых событий на Южном фронте, трагических и в то же время овеянных славой безмерного подвига защитников этого русского города на Чёрном море.

Одесса, готовясь к неотвратимой длительной осаде, стала «зарастать» баррикадами, превращая городские кварталы в укрепрайоны, формировать истребительные батальоны из добровольцев, многие из которых прежде и оружия в руках не держали. На защиту города поднялась организованная Одесская дивизия ополчения. Вставших под ружьё ополченцев учили военному делу прямо в городских скверах. С моря в город были заброшены войсковые части морской пехоты из Севастополя. К берегу подошла эскадра. Одесса готовилась к обороне всерьёз и надолго. Между тем не прекращалась эвакуация гражданского населения, начатая ещё в первых числах июля, но в августовские дни уже проходившая исключительно морским путём – все сухопутные направления к городу были отрезаны.

6 августа началась героическая оборона Одессы, продлившаяся 73 дня, и закончилась эвакуацией защитников города Чёрным морем в Севастополь.

К середине сентября 1941 года в ходе ожесточённых оборонительных боёв немецко-румынские войска, полностью оккупировав всю Бессарабию, Буковину, междуречье Днестра и Южного Буга, в середине октября овладели и Одессой. Но Паустовский к этому времени был уже в Москве.

Известие о начале войны застало Паустовского под Москвой, в Переделкине на даче Константина Федина.

Вновь упоминая Федина, с которым Паустовский познакомился и подружился в 1941 году, за несколько дней до начала войны, стоит подчеркнуть, что их дружба была искренней, отмеченной не только творческим мостком, но и душевной привязанностью. Несмотря на определённые испытания и даже моменты охлаждения, их общение продолжится долгие годы.

Будучи ровесниками, они оба пришли в литературу практически в одно и то же время, пусть и разными «тропинками», преодолевая разные преграды, прочувствовав на себе всё то, что пришлось пережить всему их поколению в хмурое время лихих перемен. «Воспитываясь» в разном литературном окружении (Федин состоял в литературной группе «Серапионовы братья», созданной в 1921 году в Петрограде и просуществовавшей до конца 1920-х годов, Паустовский же пребывал в «свободном» литературном течении), они очень быстро сблизились, став единомышленниками не только в литературном процессе, но и в определении жизненных ценностей. Паустовский не просто по-дружески любил Федина, он ценил в нём особую мудрость и безграничнуе щедрость. Ведь именно он, Константин Федин, приютил у себя на даче в Переделкине вернувшегося с фронта Паустовского, которому просто негде было жить – квартира в Лаврушинском переулке пострадала при бомбёжке.

Вечером 2 июня Паустовский был уже в своей московской квартире. Сергей Навашин сообщает, что «…к Константину Георгиевичу пришли близкие друзья и долго обсуждали, что делать»{229}. Возможно, именно в эти часы и принималось решение попасть на фронт.

В эти тревожные июньские дни Паустовский пишет статью о нападении фашистской Германии на Советский Союз, в которой будут такие строки:

«Фашизм будет уничтожен, сама память о нём должна быть стёрта с истории человечества, как плевок зачумлённого.

Мы победим. Мы стоим за правое, великое, светлое дело.

Во имя родной земли, которую мы любим до боли в сердце, во имя великолепного нашего будущего, во имя труда и справедливости, во имя культуры, наконец, во имя самой жизни – мы победим»{230}.

Эту статью под заголовком «Мы победим!» опубликуют в «Новом мире».

В июне 1941 года Паустовскому шёл уже пятидесятый год – возраст не призывной, да и под действие приказа Главного управления политпропаганды Красной армии о призыве членов Союза писателей СССР в действующую армию он не подпадал. Но эти обстоятельства нисколько не помешали ему отправиться к Якову Семёновичу Хавинсону, тогдашнему руководителю ТАСС, и попросить о скорейшей отправке на фронт военным корреспондентом.

27 июня Паустовский, получив удостоверение № 207 специального военного корреспондента ТАСС в чине интенданта II ранга[27] (выехал в действующую армию, на один из самых опасных рубежей фронта, в самое пекло начавшейся войны, на рубеж советско-румынской границы, – в Молдавию, под Тирасполь.

Так, в конце июня 1941 года паровоз, отбивая время пути монотонным перестуком колёс по рельсам и обдавая округу едким кучным дымком, туманом ложащегося на «спины» вагонов, мчал Паустовского в Киев, в город, пропитанный духом его детства и ранней юности.

За окошком, отступая перед мчавшимся поездом, «крутилась» ещё мирная картинка пути, как лента немого кино. Среди этого потока времени уже угадывались напряжённость и недосказанность – то, что должно было открыться чуть позже, в новом измерении бытия. И чем дальше отступала Москва, тем чётче и яснее проступала в сознании объективность случившегося.

Наблюдая одну из ужасных печатей войны – вереницы беженцев с прифронтовых территорий, Паустовский с болью в сердце напишет в письме 29 июня 1941 года Валерии Навашиной:

«Даже после того, что я видел мельком (беженцы), ясно, что фашизм – это что-то настолько ужасное и жестокое, чему нет даже имени»{231}.

И всё же не верилось, что началась война, да и Киев встретил Паустовского мирной жизнью.

Бессарабское направление Южного фронта было выбрано Паустовским не случайно. Ведь на этом пути была Одесса, сила притяжения которой для него была просто неизмерима. И война, по всей видимости, ещё больше обострила чувство этого непреодолимого магнетизма. В трудные для Одессы минуты хотелось быть рядом с ней!

2 июля 1941 года пароход «III Интернационал», ранее именовавшийся «Император Николай II», «навьюченный» беженцами, дымя трубами и шумно перебирая воду лопастями бортового колеса, взяв курс в нижнее течение Днепра, увозил Паустовского в Черкассы, а уже оттуда ему по «железке» предстояло добраться до Одессы.

«Сейчас такая тишина кругом, – напишет Паустовский Валерии с борта парохода, – солнце, заросли, Днепр (он очень широкий в этом году), что трудно поверить в войну, – если бы не беженцы и не то, что пароход всю ночь шёл с выключенным светом и было темно, как в погребе»{232}.

Остановка Паустовского в Одессе, куда он добрался спустя два дня после отъезда из Киева, будет недолгой. Редакция газеты «Защитник Родины» находилась в Тирасполе, к которому с каждым днём всё ближе и ближе подкатывали военные действия.

Вечером 7 июля он коротко, не обрисовывая всей сложности происходящего, не нагнетая уныния и страха, напишет домой из Тирасполя:

«Живу в бывшем дворце пионеров в редакции армейской газеты в большом спортивном зале. Сплю на матраце на полу. Мой сосед – московский писатель – единственный здесь писатель из Москвы, Марк Колосов[28] – человек очень простой и милый одесский – поэт, хороший знакомый Гехта – Плоткин. Жизнь бивуачная. <…>

Пиши мне хотя бы открытки каждый день – если и не всё, то часть дойдёт. Вообще я здоров, но начались подагрические боли. Народ вокруг хороший, молодой, отзывчивый»{233}.

Так, Паустовский оказывается в 25-й Чапаевской дивизии 48-го стрелкового корпуса, которым командовал генерал-майор Родион Яковлевич Малиновский.

Можно сказать, что в эти дни линия фронта была от Паустовского на расстоянии двух шагов, а уж если говорить о его частых, почти каждодневных выездах в боевые части, располагавшиеся на линии огня, то можно с уверенностью сказать, что он был на передовой. Его работа в газете «Защитник Родины» продлится всего лишь несколько дней, но и за это время, до перевода в Одессу в редакцию газеты «Во славу Родины», он не единожды, выполняя редакционное задание, будет попадать под ожесточённые бомбёжки и артобстрелы, рискуя жизнью. Но об этом в письмах домой не будет ни слова.

Когда Кишинёв уже вовсю осаждали немецко-румынские части, Паустовский, всё ещё находившийся в Тирасполе, по всей видимости, наспех дописывал 12 июля последние строчки письма для Валерии, чтобы успеть отправить его с оказией в Одессу, откуда оно доберётся до адресата.

Его военным адресом станет: «Действующая Красная Армия. Военно-полевая почтовая станция № 29. Сортировочный пункт литера “Т”. Редакция “Защитник Родины”». И всё!

Во время фронтовой командировки Паустовский будет писать много. Его статьи станут публиковать не только в «Защитнике Родины», а затем в одесской «Во славу Родины», но и в таких изданиях, как газеты «Известия» и «Красная звезда», «Комсомольская правда» и «Большевистское знамя», в журналах «Новый мир» и «Огонёк», «Смена» и других, и это несмотря на постоянные передвижения. Его статьи «Ночь в подбитом танке», «Сердце полка», «Простое дело», «Рассказ бойца Петренко», «Боец Садыков», «Разведчик Волков» и другие были не просто корреспонденцией с передовой – в первую очередь они были о людях, о жившем в них добром начале, побуждающем к ратному подвигу, но не ожесточённому – герои Паустовского сохраняли человечность. Тема человека на войне будет сопровождать его все последующие годы, и даже День Победы не отгородит писателя от «мирных» задумок.

18 июля Паустовский прибудет в Одессу. До первого авиационного налёта, который ему будет суждено здесь пережить, оставалось пять дней.

«Вчера утром вернулся в Тирасполь (с передовых позиций, на которых находился с 12 июля. – О. Т.), – сообщит он в письме Валерии от 18 июля 1941 года, – а ночью выехал в Одессу вместе с Михалковым[29] и сотрудником Союза писателей Шапиро[30] (они случайно заехали в Тирасполь). Остановился в Красной гостинице – рядом с тем номером, где мы все жили в 1935 году… Я в Одессе, в Тирасполь больше не вернусь»{234}.

Писатель и военный журналист Николай Николаевич Кружков о приезде Паустовского в Одессу вспоминал так:

«22 июля Одессу бомбила фашистская авиация. На Пушкинской улице израненные деревья стояли обнажённые, с засохшими листьями и поломанными ветвями. В дом, где когда-то жил Пушкин, угодила тонная фугаска. Редакция фронтовой газеты “Во славу Родины” перебралась на Большой Фонтан, море было от нас в нескольких шагах. Город ощетинился зенитными орудиями. Воздушные тревоги стали неотъемлемой и постоянной принадлежностью нашего бытия. В это время и появился у нас Константин Георгиевич Паустовский. Прибыл он к нам из-под Тирасполя, где был в командировке от ТАСС. <…>

В газете с первых дней войны трудилась немалая писательская группа – Борис Горбатов, Сергей Михалков, Илья Френкель, Владимир Поляков…

Я увидел Константина Георгиевича в военной гимнастёрке, в сапогах, на голове у него красовалась видавшая виды пилотка. “На вооружении” у него были ещё каска и противогаз в брезентовом чехле. При всём том он сохранял вполне гражданский вид – знаков различия Константин Георгиевич не имел. Что-то стойко штатское было в его облике. <…>

Константин Георгиевич любил выезжать в воинские фронтовые части вместе с нашими молодыми сотрудниками»{235}.

Находясь в Тирасполе и Одессе, Паустовский не знал, что все его письма домой, за исключением самых первых, «дорожных», так и остались непрочитанными. Впрочем, он и сам, находясь на фронте, не получил от Валерии ни одного письма. Военное время диктовало свои условия.

Уже по возвращении в Москву, обнаружив свои письма в почтовом ящике и узнав, что Валерия с Сергеем уже давно эвакуированы в Чистополь, он отправит их на адрес эвакуации.

Война, словно действительно «понимая», что вот ещё совсем немножко и Паустовскому не выпутаться из её стальных оков, даёт «слабину», позволяя ему покинуть Одессу практически в самый канун начала её обороны, когда ещё хоть как-то можно было вырваться из города по суше. Но и эта дорога будет для Паустовского непростой.

Промедли он пару-тройку дней, и возвращение было бы куда сложнее. Да и состоялось бы оно вообще?

Тогда, 16 июля, части Красной армии, оборонявшие Кишинёв, сдав под натиском врага этот город, широким контуром отступили к Одессе, оставив важные плацдармы на этом направлении.

Возможно, тогдашнее решение руководства ТАСС отозвать Паустовского с фронта для службы в ТАСС спасло ему жизнь. Хотя и приезд в Москву вовсе не означал определения на гражданскую службу. Всё тогда решалось молниеносно.

В Москве из сводок Совинформбюро Паустовский узнает о начале обороны Одессы.

В августе 1941 года Москва ещё не прифронтовой город, таковым она станет спустя пару месяцев. С 25 июня в столице введено военное положение, и город уже дышал другой жизнью – тревожной, напряжённой, с ежедневным «вздрагиванием» от фронтовых сводок.

В поднебесье – огромные, пугающие своим видом дирижабли воздушного заграждения, на улицах – угрожающие «полосы» противотанковых ежей. Пронизывающий «волчий» рёв сирены воздушной тревоги, пугающий всё живое, окутывал погружённый в ночной мрак город. Всё это в короткий срок успело «вписаться» в городские будни. Неосвещённые улицы, темнота в заклеенных крест-накрест окнах уже никого не пугали – так было нужно. Враг при авиационных налётах не должен был «видеть» города! И лишь игра прожекторов в ночном небе, выстрелы зениток, будоражившие тьму, на мгновения рассеивали темноту и проясняли нечёткие очертания домов. Маскировка до неузнаваемости меняла облик города, и остановленные часы на Спасской башне были ещё одной реалией военной Москвы.

Требование Комитета по делам искусств освободить Паустовского от службы в качестве корреспондента ТАСС для работы над новой пьесой для МХАТа стало для него спасением. Трудно предположить, что могло произойти с Паустовским, вернись он обратно на фронт.

А война, «догнав» его в Москве, чудом не погубив, лишив крова, обрекла на муки и скитания.

«Каждую ночь бомбили Москву. С качающимся воем шли с запада в точно назначенные часы фашистские эскадрильи. Вокруг Переделкина стояли морские зенитки. Они открывали сосредоточенный беглый огонь. Осколки сшибали сосновые ветки и били по крышам.

Каждый вечер мы почти до света сидели на тёмной холодной террасе и говорили всё о войне. Всё о войне и о милой России.

<…> Иногда мы уходили в блиндаж в лесу. В те холодные и бессонные ночи с их предрассветным ознобом над Филями и Москвой зловеще висели, как десятки люстр, осветительные ракеты. Свет их казался наглым и вызывающим»{236}, – напишет Паустовский о тех осенних днях 1941 года.

К середине осени 1941 года немецко-фашистские полчища, неукротимо рвавшиеся к Москве, прорвав оборону Красной армии, вступили в пределы Московской области.

10 октября Гитлер подписывает приказ о порядке размещения фашистских войск в Москве и под Москвой.

Столица замерла в ожидании.

15 октября Комитет по обороне принимает постановление «Об эвакуации столицы СССР г. Москва», в котором значилось, что все центральные государственные учреждения, в том числе Наркомат обороны и Военно-Морского флота, срочно, этим же днём, переводятся в Среднее Поволжье в Куйбышев (ныне Самара). Всем без исключения народным комиссарам надлежало покинуть город. Об эвакуации подумывал и Сталин, но медлил.

В Москве начинают создаваться многочисленные подпольные группы для борьбы с врагом на случай, если гитлеровцы всё-таки войдут в город. Что и говорить, положение действительно было критическим.

Паустовский покидает Москву в конце сентября, совсем незадолго до всего этого «броуновского движения» эвакуационной лихорадки. Изначально он едет в Чистополь, а уже оттуда, забрав семью, перебирается в Алма-Ату, где с небольшими перерывами пробудет до февраля 1943 года, – таков поворот судьбы, который продиктовала война.

Уезжая из прифронтовой Москвы, Паустовский вовсе не переворачивал страницу своей военной биографии. Он уезжал на свой фронт, литературный.

И война для Паустовского закончится вовсе не в августе 1941 года и не в эвакуации, где он пробудет больше года, а в мае 1945 года, когда он один из первых писателей на всю страну возвестит о скорой Победе.

Так, за несколько дней до подписания акта о безоговорочной капитуляции фашистской Германии, предвещая ликование победившего в войне советского народа и вспоминая трудный путь к Победе, 2 мая 1945 года Паустовский прочтёт на Всероссийском радио свою статью «Утро Победы».

Спустя годы Сергей Михайлович Навашин вспоминал, как уже «…после войны в одном из солотчинских озёр мы с Константином Георгиевичем с радостью утопили привезённый им с фронта пистолет “вальтер”»{237}.

О чём думал Паустовский в то мгновение, когда бросал свой фронтовой пистолет в озёрную глубь, погружая его в вечность?! О войне? О наступившем мире, в который ещё не верилось? О времени, что невероятным вихрем разметало близких и друзей, заставило переосмыслить многое? А может быть и о том, что уж больно много этого самого рокового времени выпало на долю его поколения и как бы хотелось, чтобы прошедшая война была последней?

Это будет в победном 1945 году.

А тогда, в 1941-м, война, сконцентрировав на себе всё внимание, предъявит совсем иной «стандарт» мышления и восприятия действительности. И всё же ей не удастся разрушить романтическую ауру прозы Паустовского, уверенно державшейся на необычайном восприятии жажды жизни перед которой всё, в том числе и война, обретает второстепенность, словно отдалённый тихий звук. В первых военных рассказах осени 1941 года, написанных в эвакуации, таких как «Путешествие на старом верблюде», «Английская бритва», война предстаёт всего лишь немым отзвуком отдалённого эха, контрастом времени.

Рассказ «Кружевница Настя», опубликованный 7 августа 1942 года в газете «Труд», находится, конечно же, на особом положении. Его сюжет довольно прост, но спираль повествования закручена весьма дерзко. Нам неизвестна предыстория этого произведения, и уж тем более неясно – быль ли это или столь «реалистичный» вымысел автора? Впрочем, это не так важно.

На первый взгляд, похожий на картину, написанную грубыми мазками, на которой форма изображённого фокусируется лишь на значительном расстоянии, рассказ «Кружевница Настя», при беглом прочтении предстаёт неотточенным повествованием, лишённым прочности. Всё путано и как-то неловко. Такое ощущение даёт множественность картинки и переплетение сюжета. Но это лишь на первый взгляд! Вчитываясь, понимаешь, что компактность формы неминуемо делает своё дело. В этом и есть особенность рассказа.

В контексте изложения становится очевидным, что для автора важен не только образ главной героини Насти, но и фигура рассказчика данной истории – фронтовика лейтенанта Руднева, оказавшегося по случаю ранения в глубоком тыловом госпитале, и личность художника Балашова. Автор не раскрывает их имён, по всей видимости, не желая концентрировать на них читательское внимание. Дело в общем-то не в них!

В основе рассказа – безответная любовь девушки, дочери лесного сторожа, знаменитой в своей округе кружевницы, к художнику Балашову. Он – ленинградец. Она – обыкновенная деревенская девушка. Он не обременён строгими нравами деревни и, уезжая в город, не исполняет своего в «шутку» сказанного обещания вернуться. Настя же начинает его искать. И, узнав о его семейном положении, едва не сводит счёты с жизнью. Её спасает счастливый случай, и она остаётся жить в семье полотёра Трофимова. Окончив курсы медицинских сестёр, Настя отправляется на Ленинградский фронт и уже там, помогая раненым бойцам, надеется встретить Балашова. История её поисков обрастает легендой и передаётся бойцами из уст в уста. Каждый из них рад бы иметь такую Настю.

Балашов, в числе других, узнав историю о девушке, ищущей любимого, так и не узнает, что целью поисков Насти был именно он. Он погибнет в одном из боёв. Настя же, став самой лучшей медицинской сестрой на своём участке фронта, сохранит в себе ту неразделённую любовь.

В «Кружевнице Насте» находят свой отклик строки симоновского «Жди меня». Почему? Да, всё тоже неудержимое сопротивление обстоятельствам и нежелание мириться с той ситуацией, что навязывала война. Вера и любовь как волшебное исцеление и спасение собственных помыслов ради жизни. Может быть, именно это и привлекло в рассказе читателей, обожгло их души лучом сердечного человеческого тепла.

В 1944 году «Кружевница Настя» едва не попала на театральные подмостки Центрального детского театра в Москве.

Осенью 1943 года, когда Паустовский уже жил в Солотче, к нему обратился художественный руководитель ЦДТ Леонид Волков с просьбой написать по рассказу «Кружевница Настя» пьесу. Константин Георгиевич согласился и начал работать над текстом. Пьесу он написал, но от работы с театром отказался. Причина проста – затягивание руководством театра условий выплаты договорного аванса.

В письме Волкову от 17 февраля 1945 года Паустовский напишет:

«Многоуважаемый Леонид Андреевич,

к величайшему сожалению, я должен сообщить Вам, что пьесу “Настя”, относительно которой я условился с Центральным детским театром, я писать не могу и потому договор с театром на эту пьесу считаю расторгнутым.

Объясняется это тем, что администрация театра до сих пор, несмотря на то, что прошло уже около месяца, не перечислила мне условленный по договору аванс.

Мне пришлось в связи с этим взять другую работу, т. к. я – профессионал и единственное средство для существования у меня – моя литературная работа.

Кроме того, небрежность, проявленная администрацией театра, лишает меня уверенности в том, что они в дальнейшем не проявятся в отношениях автора с театром.

Я думаю, что Вы не будете на меня в обиде за это решение, – иначе я поступить не могу. Я никогда не считал возможным для себя обивать пороги бухгалтерий, добиваясь, как милости, того, что мне принадлежит по праву.

Уважающий Вас К. Паустовский»{238}.

Ну что же, в уважении к самому себе разве упрекнёшь?! Паустовский тут, без всякого сомнения, убедительно прав.

«Кружевница Настя» всё-таки найдёт своё место на театральных подмостках в качестве либретто одноимённой оперы композитора Виктора Трамбицкого и даже покорит знаменитую Мариинку, премьера состоится 8 ноября 1963 года. «Кружевница Настя» обретёт свой тандем со знаменитой «блокадной» Симфонией № 7 Дмитрия Шостаковича – оба произведения не единожды будут исполняться в одной концертной программе.

«Работаешь как во сне…»: эвакуация

Эвакуация далась Паустовскому трудно и очень его тяготила. Он мог бы вернуться в Москву значительно раньше, но не хотел оставлять семью, к тому же приёмный сын Сергей уже поступил в Алма-Ате в медицинский институт.

И всё же в алма-атинский период ему казалось, что по плечу всё – и работа в Совинформбюро для американской печати, и написание пьес и сценариев для театра и кино, статей для газет. Именно в это время Паустовский начинает работу над большим романом «Дым Отечества», который, по его собственному признанию, заканчивает «…примерно за год до конца войны». Его очерки и рассказы, помимо уже упомянутых, печатаются не только в журналах «Новый мир», «Огонёк», «Красноармеец», «Смена», «Мурзилка», но и в альманахе «Наши дни», в газетах «Правда», «Известия», «Труд», «Красная звезда», «Правда Востока»…

В этот период им будут написаны рассказы «В прифронтовом совхозе», «Встреча», «Остановка в пустыне», «Материнское сердце», «Бакенщик», «Спор в вагоне», пьеса «Белые кролики», «Созвездие Гончих Псов»…

В эту литературную работу Паустовский включился почти сразу, как только перебрался из Чистополя, что в Татарстане, в Алма-Ату. А переезд этот дался тяжело.

Спешность эвакуации порождала хаос и неразбериху. Уже из Москвы вагоны с эвакуированными шли переполненными под завязку, а в конечных пунктах вообще царили невообразимая скученность и суета. Кого-то переправляли в Чистополь, а кто-то, и таких было превеликое множество, изнемогая от неизвестности, обречённо дожидались «разрешения» своей участи в Казани, в переполненном беженцами Доме печати.

По свидетельству очевидцев, там творилось что-то невообразимое, походившее на обстановку переполненного пассажирами вокзала, в котором пропадала всякая надежда на возможность уехать. Вот как описывает в своём дневнике ту самую атмосферу Дома печати в октябре 1941 года Лидия Чуковская – дочка Корнея Ивановича:

«29 октября 1941 г. <…> В Казани всё было очень мучительно. <…> Мы отправились в Дом печати. <…> Огромный зал Дома печати набит беженцами из Москвы. Спят на стульях – стулья стоят спинками друг к другу. Пустых мест нет. <…> Анна Андреевна (Ахматова. – О. Т.) лежала прямая, вытянувшаяся, с запавшими глазами и ртом, словно мертвая. Мне под утро какой-то военный уступил место на стульях. Я легла, но не спала. Когда рассвело, оказалось, что бок о бок со мной, за спинками стульев, спит Фадеев»{239}.

Чистополь, в котором разместилась семья Паустовского, также был «перегружен» эвакуированным писательским сообществом, что, естественно, не могло понравиться Паустовскому. Скученность эвакуированных писательских семей раздражала.

«Из Москвы я уехал в Чистополь к своим, – напишет Паустовский Генриху Эйхлеру 2 мая 1942 года, – там было очень худо (300 писательских семей!). Я забрал своих и увёз в Алма-Ату. Здесь трудно, конечно, все мысли – в Москве, но всё же можно работать. <…> Но работаешь как во сне»{240}.

С переездом в Алма-Ату семье Паустовского помог Самуил Яковлевич Маршак, сумевший «отыскать» для них места в одном из эвакуационных вагонов поезда, следовавшего в Среднюю Азию.

Алма-Ата встретила их приветливо. Некоторое время Паустовский с Валерией будут жить на квартире казахстанского писателя Мухтара Омархановича Ауэзова, который уступил им одну из комнат. Впрочем, «уступил одну комнату» – это образно. На самом деле Ауэзов всего лишь учтиво «разделил» шкафами и ширмой гостиную, тем самым как бы создал ещё одно жилое пространство. Сергей обосновался в гостинице «Дом Советов».

К концу 1941 года Паустовский получил ещё одно «обременение», которое пришлось принять. Вместе с Юрием Смоличем и Михаилом Зощенко его включили в состав президиума Союза писателей Казахстана.

Валерия горячо помогала супругу в литературных делах, фактически возложив на себя миссию секретаря.

17 июня 1942 года на своём творческом вечере Паустовский впервые прочтёт рассказ «Белые кролики», которая в том же году выйдет в авторском сборнике «Наши дни», изданном в Ташкенте. 16 июля он напишет ответственному секретарю журнала «Знамя» Е. Михайловой:

«Сегодня послал Вам заказной бандеролью рукопись кинорассказа “Белые кролики”. Это вещь в новом для меня жанре – острый гротеск и сатира (о германской армии). Вызвала она много шуму в кругах кино и, очевидно, будет сниматься для экрана». <…> Буду очень благодарен, если Вы сообщите мне о судьбе “Белых кроликов”»{241}.

Киноповесть не получила большого отклика ни в среде «киношников», ни в литературных кругах, что, естественно, не оправдало ни надежд, ни желаний Паустовского. Уже совсем скоро эта «военная» сказка затерялась в общей массе написанного Паустовским за военные годы.

Ни одна из пьес и киносценариев, написанных Паустовским во время войны, – а это, к примеру, «Какой-то высокий боец», «Рыцари звёздного неба», «Поиски героя», «Счастье», «Знакомый голос», «Томик Пушкина», «Букинист» («Оборона Одессы»,) и другие, – не только не обрели постоянного места на театральной сцене, но и вообще не были поставлены. Конечно, упрекнуть в этом Паустовского никак нельзя, ведь он работал действительно неистово и для пользы общего дела.

В начале 1942 года Александр Таиров[31] предлагает Паустовскому написать пьесу для Камерного театра, эвакуированного в то время в Барнаул. Тема пьесы – на усмотрение Паустовского.

Встал выбор – согласиться или отказать. Паустовский к этому времени был очень занят. Но отказать – не решился. Хотя и торопиться не стал.

Стоит отметить, что предложение Таирова не было случайным и обратиться к Паустовскому его вынудили определённые обстоятельства.

В те годы процент театральных постановок по пьесам советских авторов был невелик. Впрочем, до определенного момента этому не придавалось какого-либо негативного акцента. Но пришли другие времена, и от театров потребовали спектакли, в которых должна была быть освещена советская действительность.

В этом плане Таиров возлагал на Паустовского большие надежды. Хотя к этому времени для Камерного театра уже писали свои пьесы Борис Пастернак, Всеволод Вишневский, Вера Панова, Константин Федин…

В конце июля 1942 года Паустовский едет вместе с Валерией в Барнаул для окончательного решения вопроса о написании пьесы для Камерного театра.

К работе над пьесой он с воодушевлением приступил, и за два с небольшим месяца она была полностью написана. Выезд в Белокуриху дал ещё и возможность отдохнуть, впрочем, и там работа над пьесой не прекращалась.

Премьера пьесы «Пока не остановится сердце» в постановке Александра Таирова и Нины Сухоцкой с Алисой Коонен в главной роли и с музыкой тогда ещё совсем молодого композитора Георгия Свиридова состоялась 4 апреля 1943 года в Барнауле, а уже затем, 25 декабря того же года, в Москве на сцене Камерного театра, была воспринята зрителями весьма сдержанно, хотя её драматический накал, заложенный Паустовским, явно сработал.

Пьеса продержится на сцене Московского камерного театра недолго, и она не спасёт положения самого театра, так как критики саму её полностью разгромят.

Московский камерный театр, попав под «пресс» развернувшейся в конце 1940-х годов борьбы с «безродными космополитами», в августе 1950 года будет преобразован в Московский драматический театр имени А. С. Пушкина. Ключевую роль в этом решении сыграет постановление Комитета по делам искусств при Совете министров СССР от 27 мая 1949 года, в котором будет отмечено, что всё, поставленное на сцене этого театра в последние годы, «холодно» и не отвечает принципам современного реалистического искусства. Спустя месяц после его закрытия скоропостижно скончается и Таиров, который, по всей видимости, так и не сумеет пережить трагедию своего детища.

История с Камерным театром не лучшим образом скажется на Паустовском. Руководство нового театра снимет с репертуара почти все таировские постановки, в том числе пьесу «Пока не остановится сердце». При жизни Паустовского больше её нигде не поставят. Ну а результаты совместной работы Паустовского с Таировым, разумеется, канут в небытие.

Из Барнаула Паустовский возвратился с тяжёлой пневмонией.

Но душевные страдания мучительнее телесных. Думы о друзьях, которые были на фронте, не отпускали, томили, тревожили мысли. 2 мая 1942 года, переживая в душе всё случившееся, он напишет Генриху Эйхлеру об уже невозвратном, о том, что так жестоко погубила война:

«Известия о друзьях – печальные. По словам Рувима, Гайдар убит в партизанском отряде, Роскин пропал без вести (в ополчении) (погибнет в плену. – О. Т.). Всех остальных расшвыряло. <…> Михалков и Маршак в Москве. <…> С издательствами связь была потеряна, только сейчас узнаёшь, где они»{242}.

Отвлекала только работа. Без неё думы были бы ещё навязчивее и страшнее.

Из письма Николаю Оттену, написанного 8 февраля 1943 года накануне отъезда из Алма-Аты в Москву (который состоится 15 февраля):

«Дорогой Николай Давыдович,

не ругайте меня, ради бога, за молчание. Но я всё время пребывал в болезнях и в работе, не дававшей мне ни единого дня передышки (после Барнаула мне пришлось написать пьесу для Завадского. Четыре сценария – короткометражки об Одессе, Севастополе, Ленинграде и Сталинграде и два рассказа)»{243}.

В Алма-Ате Паустовский вновь встретится с Татьяной Арбузовой, прошедшей, как и он со своей семьёй, все нелёгкие этапы эвакуации из Москвы, в том числе и нахождение в Чистополе.

Их знакомство на пороге 1938 года в Ялтинском доме творчества было не то чтобы мимолётным, но никаких отношений тогда не завязалось. Встречали Новый год, провожали старый. Впрочем, и эта встреча для них обоих ничего особенного обещать и не могла, хотя искра симпатии Константина Георгиевича к Татьяне всё же проскользнула. На неё же в тот вечер Паустовский не произвёл никакого впечатления и постепенно «слился» с остальными присутствовавшими. Могла ли она тогда, актриса, ученица Мейерхольда, будучи женой молодого драматурга Алексея Арбузова (хотя к концу 1938 года их брак уже трещал по швам), имев от него дочь, помышлять о том, что спустя всего лишь несколько лет станет третьей женой писателя Паустовского, который к тому времени, ни много ни мало, уже разменяет шестой десяток лет? Вряд ли! Впрочем, по количеству браков они с Паустовским будут на равных. И вот почему.

Обратимся к безапелляционным источникам, которые расставят все точки над «i», а самое главное – прольют свет на обстоятельство того, что Паустовский к моменту создания своей новой семьи с Татьяной Арбузовой вовсе не «уводил» её от мужа-драматурга, так как к этому моменту Татьяна уже давно не состояла в браке с Алексеем Арбузовым, да и вообще была вдовой.

Осенью 1949 года тот самый Мухтар Ауэзов, приютивший осенью 1941 года у себя дома чету Паустовских, находясь на отдыхе в одном из подмосковных пансионатов, 15 сентября напишет своей супруге в Алма-Ату письмо, в котором будет несколько слов и о бывшем постояльце:

«Нынче вместе со мной отдыхает Синявский, профессор, геолог – хороший знакомый Паустовского. Он, оказывается, гостил у Паустовского и жил у нас несколько дней в 41-м, рассказал поразительную новость. Оказывается, недавно Паустовский развёлся с Валерией и женился на Тане Шнейдер – помнишь, с ним приходила блондинка, приветливая женщина. Муж её был не то художник, не то режиссёр и умер в Алма-Ате. Её хорошо знают Абдильда и Сара. Паустовский ушёл от Валерии, оставив квартиру и всё имущество…»

Не удивляйтесь. Татьяна Шнайдер, Татьяна Арбузова, или как уже значится в браке с Паустовским – Татьяна Евтеева – одно и то же лицо!

Для пущей убедительности дополним свидетельства Ауэзова воспоминаниями Лидии Чуковской, хорошо знавшей ту «самую» Татьяну Шнейдер и её супруга ещё по чистопольскому периоду эвакуации.

Так, в своей книге «Записки об Анне Ахматовой», изданной в Париже в 1976 году, а уже затем неоднократно переизданной в России, в записи от 21 октября 1941 года она упоминает семью неких Шнейдеров, находившихся в эвакуации в Казани, не указывая имён.

Значительно позже, в 1980 году, Чуковская, прокомментировав изданные дневники, сделает ряд важных примечаний, в которых и раскроет «тайну» четы Шнейдеров:

«С супругами Шнейдер, Михаилом Яковлевичем Шнейдером и Татьяной Алексеевной Арбузовой, я приехала в Чистополь на одном пароходе, в один день – 6 августа 1941 года. В Чистополе мы оказались соседями. Михаила Яковлевича я знала и прежде; с Татьяной Алексеевной познакомилась и сразу подружилась на пароходе, в пути. Михаил Яковлевич был тогда в последней стадии туберкулёза, Татьяна Алексеевна с большой самоотверженностью пыталась его спасти. Я знала (испытала на себе), что оба они доброжелательные, хорошие люди. Михаил Яковлевич Шнейдер (1891–1945) – специалист по кинодраматургии, автор критических статей о сценариях и составитель сценарных сборников; жена его, Татьяна Алексеевна Арбузова (1903–1978) – в юности ученица студии Мейерхольда. (После кончины Шнейдера она вышла замуж за К. Г. Паустовского.)»{244}.

Перед самым началом войны Татьяна расторгает брак с Алексеем Арбузовым и выходит замуж за Михаила Шнейдера. Действительно, имея тяжёлую форму туберкулёза, Михаил Яковлевич после возвращения из эвакуации в Москву через год умирает. Тут Ауэзов «дал маху» и «похоронил» его в Алма-Ате. Ну а так всё верно.

О зарождении чувств, перерастающих в любовь, говорить всегда трудно. Это как поиск второго глубинного течения в видимом, несущемся потоке бурной реки. Всё таинственно и плохо объяснимо.

Если верить в магическую силу судьбы, то встреча Паустовского с Татьяной Арбузовой в Алма-Ате в 1942 году не была случайной и предопределила их дальнейшую совместную жизнь. И то, что они в этот раз не прошли мимо друг друга, уже говорило о многом. В какой-то степени их сближение началось именно в это время, но, разумеется, по ряду объективных причин не могло перерасти в нечто большее.

После одной из встреч с Татьяной, уже в Москве в мае 1945 года (День Победы они отмечали в одной компании), проводя её домой и возвратившись к себе, он, уже глубокой ночью, напишет ей пространное письмо, в котором будут и вот такие строки:

«Я не могу думать о Вас – сейчас же какие-то тяжёлые слёзы сжимают горло.

<…> Это длится уже давно – с той снежной глухой зимы в Алма-Ате в 1942 году, – длится три года. Это так сильно, так проверено временем, что я спокойно, не боясь ошибиться и не боясь бессознательно обмануть и себя и Вас, говорю Вам об этом»{245}.

Время подтвердит эти чувства!

После небольшого отступления вновь вернёмся в алма-атинский период жизни Паустовского, события которого наложили крепкий отпечаток на дальнейшую биографию Паустовского.

Время возвращения в Москву «путалось» в обстоятельствах фронтовых сводок. Фронт только-только едва откатился от столицы, и ещё не было тех решительных сражений, что внесут коренной перелом на всём театре военных действий в пользу Красной армии. А значит эвакуация продолжалась, и пока – бессрочно, что неизменно томило и порождало неизвестность. Хотелось в Москву, но ещё больше одолевала тоска по Солотче, от чего «плакала» душа и ныло сердце.

Весной 1942 года сына Сергея призвали в армию. Все ждали его отправки на фронт. Так бы и случилось, если бы он не был студентом медицинского института. Его отправили на обучение в Харьковское военно-медицинское училище, которое в это время находилось в эвакуации в Ашхабаде, а затем переведено в Самарканд, где в эти годы располагалась Ленинградская военно-медицинская академия, начальником которой был генерал-полковник, академик и вице-президент Академии наук Леон Абгарович Орбели.

Осенью 1942 года Паустовский принимает решение о приобретении солотчинского дома. На его срочном переоформлении настаивала и его хозяйка – Александра Ивановна Пожалостина, последняя из проживавших в нём дочерей знаменитого гравёра. Но покупку он предлагает оформить не на себя, а на Фраермана, о чём он сообщает ему в том самом письме от 2 июля:

«Рувец, не думаете ли Вы, что стоит сейчас перевести солотчинский дом на кого-нибудь из вас. Иначе он, конечно, пропадёт. Я говорю не о покупке, а об оформлении дома»{246}.

В чём Паустовский видел разницу между «покупкой» и «переводом», сказать трудно. Вероятнее всего, Александра Ивановна просто отдавала дом, не требуя за него никаких денег.

Подстраховываясь в своём решении, Паустовский 11 ноября 1942 года оформляет на имя Фраермана доверенность{247}, в которой наделяет его правом вести от своего имени все вопросы по оформлению собственности на дом. Но почему на Фраермана или «кого-нибудь из вас», а не на себя? Какими мыслями продиктовано это предложение?

Ответить на этот вопрос невозможно. Можно лишь «контурно» очертить ответ, понимая, в какой ситуации оказывался Паустовский в момент принятия решения о приобретении дома в Солотче.

Безусловно, этот дом был очень дорог Паустовскому, и потерять его он не мог ни при каких обстоятельствах. Валерия за годы, проведённые рядом с Паустовским, тоже считала Солотчу своим вторым домом.

И вот, встретив в Алма-Ате Татьяну Арбузову, в какой-то момент он понял, что, не ровен час, в его личной жизни могут произойти серьёзные перемены, и дом в Солотче, приобретённый на своё имя, может стать серьёзным яблоком раздора с Валерией, чего Паустовский решительно не желал.

Валерия в эти годы была не просто женой, но и активным помощником в литературных делах. Фактически Паустовский делил с ней не только совместную жизнь, но и литературную деятельность, доверяясь ей во многом, даже в определении тем будущих произведений. И когда он узнал, что с 1 мая 1944 года Валерию должны лишить иждивенческих карточек, то незамедлительно обратился в Народный комиссариат по торговле с заявлением об их возвращении. Процитируем вкратце этот текст, так как в нём достаточно ярко обозначено, кем была в те годы для Паустовского Валерия Владимировна:

«Жена моя является моим многолетним и единственным секретарём и помощником в той обширной литературной работе, которую я выполняю. Кроме того, в связи с моей тяжелой хронической болезнью (сердечная астма) моя жена осуществляет за мной постоянный медицинский уход. Без помощи жены моя литературная работа должна будет в значительной степени сократиться.

Нас только двое (наш сын на фронте), а кроме жены у меня нет того, кто бы мог помочь мне и в устройстве быта, и в заботе о состоянии моего здоровья, и, главное, в литературной работе, непрерывно увеличивающейся в связи с заданиями военного времени.

Сейчас я работаю над рядом оборонных вещей для ряда газет, журналов и литорганизаций, Совинформбюро, радио, издательств “Советский писатель”, Детиздата, ЦК Комсомола, “Известий”, Камерного театра и т. д.

Размеры моей литературной работы позволяют мне думать, что использование моей жены в качестве моей помощницы вполне целесообразно по сравнению с той работой, которую она могла бы нести, будучи привлечена к трудовой повинности.

В связи с этим прошу Вашего разрешения выдать моей жене В. В. Навашиной (Паустовский отчего-то не указывал реальную фамилию. – О. Т.) служащую карточку, как фактическому моему секретарю.

29 апреля 1944 г.»{248}.

Более того, ещё 17 сентября 1940 года Паустовский составляет завещание, согласно которому Валерия Навашина становится наследником всего его имущества. Между прочим, в том же 1940 году он подаёт заявление в Ленинское районное бюро ЗАГС города Москвы о перемене фамилии Валерии с «Навашина» на «Паустовская», тем самым добиваясь устранения всякого рода разночтений в фамилиях, из чего следует, что расторгать брак с Навашиной-Паустовской в это время он явно не собирался.

И всё же новое чувство, которое начинало «бить» по всем «фронтам» души Паустовского, диктовало свои «условия» и отказ от владения домом в Солотче был одним из них.

Во время очередной явки в военкомат в январе 1943 года Паустовскому была поставлена ограниченная годность к военной службе.

«На днях меня вызывали на переосвидетельствование в военкомат, – сообщит он в письме Фраерману 17 января 1943 года, – зачеркнули штамп “годен” и поставили новый “ограниченно годен 2-ой степени”. Что это значит – я не знаю. Опытные люди говорят, что это нечто вроде белого билета. Нашли у меня грудную жабу. Я понемногу задыхаюсь, особенно по ночам, но всё же легче, чем раньше. Броню продлили до 1 апреля»{249}.

По сути, это будет зарождение той самой «новой» болезни, которая вкупе с бронхиальной астмой, «наградив» его несколькими инфарктами, но позволив прожить ещё четверть века, всё же сведёт его в могилу.

15 февраля Паустовский с Валерией и таксой Фунтиком, который тоже был в эвакуации, покинули Алма-Ату.

27 февраля они прибыли в Москву. Скоротав ночь на Казанском вокзале, лишь утром они переступят порог своей квартиры в Лаврушинском переулке, восстановленной после попадания авиабомбы. И на всём пути, от вокзала до центра города, их будет встречать совсем другая Москва, пусть уже и не осадная, но по-прежнему, по-военному, строгая и неузнаваемая.

В своём первом письме из Москвы от 2 марта 1943 года Паустовский напишет Сергею Навашину в Ашхабад о том, какой их встретила квартира:

«Все металлические вещи покрылись мохнатой ржавчиной, во всех квартирах темно днём, как в погребах (вместо стёкол – доски и фанера). <…> Пейзаж за окнами совершенно другой, нет привычных домов, одни пустыри…»

«Ощущение нереальности…»

Приобретение дома в Солотче стало главным событием не только весны, но и всего 1943 года. Доверенность, составленная ещё в Алма-Ате, не пригодилась. Фраерман покупку дома затянул, и вся эта канитель с купчей дождалась Паустовского из эвакуации.

Но решения своего он не изменит – владельцем дома станет Фраерман.

Из письма Сергею Навашину от 4 апреля 1943 года:

«Серяк, дорогой, очень долго не писал тебе из-за своей поездки в Солотчу. <…> Провели в Солотче пять дней, купили дом, устраивали множество хозяйственных дел (землю под огороды, семена, дрова, сено, навоз и т. под.). Была весна, распутица, луга уже были непроходимыми. Местные власти встретили нас весьма почтительно, обещали во всём помочь. Очень грустно было в бане увидеть все наши вещи. Забытые письма, знакомые удочки, рыболовные книги. Трудно было поверить, что и старый дом и сад – всё это теперь наше. Вообще, ощущение нереальности не оставляет меня со дня приезда в Москву»{250}.

Валерия к такому раскладу событий отнеслась весьма равнодушно, Фраерманы и Паустовские уже давненько «жили» бок о бок, образно говоря, одной семьёй, в Москве до войны виделись чуть ли не каждый день, а в Солотче вообще жили под одной крышей.

В начале мая Паустовские и Фраерманы переберутся в Солотчу. В квартиру в Лаврушинском Паустовский временно поселит писателя Юрия Смолича, которому возвращаться в Киев ещё было нельзя.

Этот выезд в Солотчу был непростым, предстояло перевезти огромный багаж. Редакция «Красной звезды» выделила для этого машину. Паустовский, по всей видимости, был сильно напряжён не только из-за организации всего действа, но и ответственности за принятое решение сделать Солотчу главным жизненным «причалом».

«Все завидуют нам, хотя и считают нас слегка сумасшедшими», – признается Паустовский Сергею Навашину в том же письме от 29 апреля.

Впрочем, «сумасшествие» переезда было вовсе не в его организации, а в том, что ждало Паустовского уже в Солотче.

4 августа 1943 года он напишет Константину Федину:

«…закрепление “на земле” оказалось делом невероятно сложным и медленным. Более или менее сносная устроенность маячит где-то очень далеко, пока что жизнь очень трудная, связанная с беспрерывной вознёй. <…> Временами, в минуты усталости хочется бросить всё и возвращаться в Москву… Чтобы Вы имели понятие о сельской жизни, я перечислю только самые срочные работы, которые нам придётся выполнить, и, должно быть, у Вас, как и у нас, пойдут мурашки по спине:

а) укрепить крыши над сараями (они обвалились), т. е. достать тёс, который есть за 30 километров, но лошадей нет и достать их всё равно, что выиграть сто тысяч,

б) скосить гектар травы (на сено для будущей коровы, которую надо пригнать за сто с лишним километров). Скосить – это не так трудно, но опять нужна лошадь, чтобы его привезти,

в) выселить жильцов, которые всё ломают, портят, жгут и выезжать не хотят (во время войны в дом самовольно вселились несколько жильцов. – О. Т.),

г) добыть дрова (они есть, но их надо перевезти – опять лошадь) и т. д. и т. под.»{251}.

Деревенское хозяйство не только требовало пристального внимания, но, кроме этого, забирало уйму сил. На занятие литературой оставалось совсем немного времени, как говорится, по остатку. Но Паустовскому все эти «крестьянские» хлопоты нравились, и он неистово погрузился в разрешение всех насущных вопросов деревенской жизни. 20 мая 1943 года он напишет Сергею Навашину:

«Достали участок земли в лугах – очень большой (4/10 гектара). Кроме того, посадили в лугах свёклу (очень много) и на днях посеем просо (тоже в лугах). Остальные овощи будем сажать в саду, где уже перекопали и “протяпали” много земли. Всё приходится делать самим. <…> Возиться с землёй очень приятно… и скоро займёмся домом. <…> В июне будем устраивать пасеку»{252}.

После долгих раздумий купили и корову. Всё лето заготавливали для неё сено. Паустовский лично косил, ворошил, стоговал. А ещё купили кур…

Тем летом он писал очень мало.

Пока Паустовский находился в Солотче, в «Детгизе» его не прекращали разыскивать. В одном из очередных редакционных посланий на московский адрес ответственный редактор В. Голенкина писала 9 июля 1943 года:

«Непонятно, совсем непонятно мне, чем объяснить Ваше упорное нежелание просто зайти или хотя бы позвонить нам. Мне ясно одно, что сейчас у Вас для Детгиза ничего нет, что Вы были заняты другой работой, видимо, сценарием, в частности.

Но ведь можно и надо всё же иметь в виду в Ваших творческих планах и нас, вернее, ребят.

Писали Вам мы неоднократно, по моему поручению редактор т. Резникова была у Вас дома – результат один и тот же. На письма не отвечаете, дома говорят – нет: короче – дело не в этих наших притязаниях. Мы начинаем большое и интересное дело. Формируем редакцию для создания серии книг под общим заголовком “Твоя Родина”. <…> В состав редакции этой серии привлекаются – академик Ферсман, генерал Е. Фёдоров (папанинец), Ильин, Михалков, Лопатин, Н. Емельянов и очень нужны Вы»{253}.

Паустовский ещё никогда не жил в Солотче так долго, как летом 1943 года. Писательство незаметно для него самого отступило на второй план. Но в какой-то момент Паустовский, вероятнее всего, понял, что деревенская «осёдлость» начинает не просто им «рулить», но и в силу хлопот «изживает» в нём творчество. Это станет прозрением!

В октябре Паустовский возвращается в Москву, оставив всё «нажитое» Фраерманам. Валерия ещё некоторое время продолжала жить в Солотче, но и она вскоре вернулась.

Литературный труд вновь обрёл постоянство и размеренность.

Нельзя сказать, что Паустовскому хотелось писать о войне. Но в то же время почти всё, что выходило из-под его пера в два последних фронтовых года, так или иначе было подчинено этой теме. Рассказы, среди которых следует выделить такие, как «Белая церковь», «Приказ по военной школе», «Робкое сердце», «Бессмертное имя», «Стеклянные бусы», «Похождение жука-носорога», «Стальное колечко», «Дождливый рассвет», несли печать войны. В 1943 году Паустовский пишет статью «Всё, что видел», в которой рассказывает, с чем ему пришлось столкнуться во время пребывания на фронте.

Но самым загадочным произведением, в котором война при описании блокадного Ленинграда стала фоном, был роман «Дым Отечества», который Паустовский начал писать осенью 1943 года и на следующий год уже завершил.

Роман состоит из двух частей. В первой действия происходят ещё до войны, во второй – во время войны и после. Текст произведения перенасыщен героями, в образах которых иногда очень чётко улавливаются черты реальных лиц, окружавших Паустовского. Сюжет романа завязан на пушкинской теме, очень близкой автору. Перед читателями проходит Михайловское, Успенский собор Святогорского монастыря, Ялта. Одесса… Во второй части романа на его страницах появляется блокадный Ленинград.

Сразу после написания романа одна из его глав, какая неизвестно, «удивительным» образом была утеряна. Но как? При каких обстоятельствах? Об этом ничего не известно. Не говорит об этом и сам автор в коротеньком предисловии к роману. Знаем лишь одно: во время создания романа Паустовский ещё находился в браке с Валерией, жил в квартире «писательского дома» в Лаврушинском, и «Дым Отечества» ни в какое издательство не предлагал.

Паустовский указывает, что обретение утерянной главы происходит только в 1963 году, благодаря некой читательнице из Казани, которая, прочитав его книгу «Потерянные романы», сообщила ему, что видела рукопись романа «Дым Отечества» в Государственном литературном архиве. Подчеркнём: это официальная версия «обретения» романа спустя 20 лет после его написания. Но кто такая эта читательница? И почему из Казани? И в каком таком архиве рукопись была найдена? Государственных архивов много! А терялся ли роман вообще?

Как видим, вопросов много, и ни на один из них ответа нет.

Учитывая склонность Паустовского к импровизациям и выдумкам, история с пропажей романа выглядит весьма романтично и в то же время наводит на определённые раздумья. Есть предположение, что «путаная» судьба романа мистифицирована самим Паустовским. В причине попробуем разобраться. Разумеется, в поиске истины автор не претендует на исключительность, а всего лишь выстраивает определённую версию, которая может быть оспорена.

В 1943 году в блокадном Ленинграде выходит в свет небольшая малоформатная книга рассказов Паустовского «Ленинградская ночь». Одноимённый рассказ из этого сборника Паустовский впоследствии переименует на «Симфонию».

В рассказе говорится о том, как суровой зимой 1941 года двенадцатилетняя девочка, голодая и погибая от истощения, отдаёт весь свой хлеб композитору, который сочиняет в зимние дни и ночи блокадного Ленинграда симфонию. Однажды девочка падает на улице в голодном обмороке, и спасшие её бойцы-краснофлотцы приводят её домой, где узнают о создании героической симфонии. Удивлённые, они просят композитора сыграть эту самую симфонию при открытых окнах, когда около дома будет проходить колонна бойцов, отправляющихся на фронт.

Без сомнения, сюжет был навеян историей создания Симфонии № 7 «Ленинградская» Дмитрия Шостаковича.

Казалось бы, в сюжете рассказа нет ничего крамольного, за что можно было бы упрекнуть его автора. Но читателям, лично перенёсшим блокадные испытания, любой штрих, не соответствующий реальности, не просто «рвал» душу, он вызывал негодование и побуждал сорвать маску несправедливости.

Следом за выходом «Ленинградской ночи» журнал «Октябрь» № 1–2 за 1944 год публикует статью Ольги Берггольц «Ленинградский опыт», в которой она с резкой критикой обрушивается на Паустовского за его «блокадную» новеллу.

Критика рассказа действительно была ошеломляющая:

«Эстетизировать войну так же грешно и отвратительно, как умалчивать о жертвах и усилиях, потребовавшихся для величайшей победы. В обоих случаях это значит обесценить победу. <…> Я не сомневаюсь, что талантливый писатель Паустовский был исполнен самыми благородными намерениями, но то, что он написал, вызвало в Ленинграде чувство оскорбления»{254}.

Берггольц прошлась по всей новелле, указав на каждую «вольность» автора в отношении описания блокадного Ленинграда, детально подчеркнув её противоестественность по отношению к реальности.

Так, относительно повествования о том, что у упавшей девочки Вари ворона подбирает выпавший из её руки хлеб, Берггольц пишет, что «…в декабре сорок первого года в Ленинграде уже не было ни одной вороны, ни одной птицы: ворон и голубей съели, а воробьи вымерли сами, оттого, что человек не оставил им ни крошки пищи». И в том, что краснофлотцы, найдя упавшей от голодного обморока девочку Варю на набережной, приведя её домой, дают ей «ковригу хлеба» и банку с лососиной, Берггольц находит полное непонимание автором темы блокадного Ленинграда, так как никаких «ковриг хлеба» и уж тем более лососин, окромя пайки хлеба у краснофлотцев просто быть не могло. И уж совсем крайнее негодование Берггольц вызывают строки, где композитор, найдя внутри рояля «ковригу хлеба», спрятанную для него Варей, съедает её один «в присутствии голодного ребёнка, не делясь с ним». И как резюме ко всему сказанному:

«И после этого Паустовский пытается убедить нас, что этот “ленинградец” (а по-нашему – моральный мертвец) тут же сочиняет какую-то “вдохновенную” музыку. Конечно, в это время идёт ужасный обстрел (какой же ленинградский рассказ без обстрела?)… композитор играет, и пламя взрывов и пожаров “отражается в косо стоящей крышке рояля”.

Независимо от благих намерений, нужно потерять гражданский и писательский стыд, чтобы изображать великую ленинградскую трагедию посредством этаких “па-де-зефиров”.

Я вовсе не хочу сказать, что нужно писать только так, “как было в жизни”. Нет. Но для того, чтобы сочинять, вымышлять, отбирать, то есть чтобы проделать всю подлинную творческую работу художника и сказать настоящую правду о жизни – необходимо точно знать действительность, и много о ней знать. Есть темы, которые требуют, наряду со смелостью и дерзанием, величайшего художественного целомудрия. Такова, например, тема Ленинграда…»

Да, в своей статье Берггольц беспощадна к Паустовскому. Она знала цену каждого сказанного ею слова о блокаде. И ей можно простить резкую тональность в адрес Паустовского.

Вряд ли Паустовский не читал этой статьи. Он понимал, о чём писала Берггольц. Она писала правду, его же новелла была изящной беллетристикой, может быть, несколько «густо» подкрашенная романтикой доброты. Конечно, Паустовский знал о том, что происходило в блокадном Ленинграде, но… писать об этом не мог. Описание любой трагедии в подобающей для неё «сочности» красок было для Паустовского противоестественно. Но и обойти в своём творчестве тему блокады Ленинграда он не мог, так как очень любил и был предан всей душой городу на Неве, с которым его многое связывало.

После этой достаточно неприятной истории Паустовский не захотел ещё раз наступать на одни и те же грабли и решил до поры до времени «потерять», по всей видимости, именно вторую главу романа «Дым Отечества», в которой был «задействован» блокадный Ленинград. И… правильно сделал.

В несколько переработанном виде роман «Дым Отечества» выйдет в 1963 году в журнале «Москва» и следующим годом будет издан отдельной книгой.

Большая критика обойдёт роман стороной. А вот читательские отзывы на него будут поступать не только на адрес издательств, но и на имя Паустовского. В одном из таких писем Гроссман Александр Миронович из Ленинграда напишет Паустовскому:

«Описание блокадного Ленинграда – неудачно. Оно так же близко к истине, как декорация – к натуре»{255}.

Ну что же, от критики роман не «спасло» и время.

Но вот на этот раз Берггольц промолчала…

«Вся жизнь была как ожидание Вас…»

В начале 1945 года Паустовский всерьёз задумался о переезде в Ленинград.

С одной стороны, это решение – родом из юности, когда он, в 1924 году, в первый раз приехав в этот город, был в восторге от его пространства, изящества и какой-то особенной внутренней красоты, с которой непременно хотелось слиться. С другой – оно следствие возникшей необходимости, вновь соединить семью – Военно-медицинская академия, в которой учился Сергей Навашин, наконец-то вернулась из эвакуации, и теперь можно было быть ближе к сыну. И этот повод, конечно, был самым главным.

Но в какой-то момент он передумал, решив перевести Сергея на обучение в Москву.

Причину своего решения Паустовский обосновал в обращении, с которым и отправился к начальнику академии Леону Абгаровичу Орбели.

«Моё состояние здоровья плохое, – сообщал он в прошении, – и без помощи медицинского работника я не смогу продолжать литературную деятельность.<…>

В связи с этим я прошу Вас отчислить со II курса Сергея Михайловича Навашина для прохождения дальнейшего медицинского образования в Москве при I Медицинском институте»{256}.

Орбели пошёл навстречу, и просьба Паустовского была удовлетворена: правда, своё обучение Сергей Навашин продолжил не в Первом, а во Втором медицинском институте.

Но вот парадокс. Паустовский, решая вопрос о переводе Сергея Навашина в Москву, ссылаясь при этом на собственные недуги, словно предчувствовал, что совсем скоро серьёзная медицинская помощь потребуется вовсе не ему, а его приёмному сыну. И если бы тогда не вмешательство Паустовского, то неизвестно, чем бы эта история с болезнью Сергея Навашина закончилась. Прогноз был неутешительный.

В 1948 году Сергей Навашин сляжет с тяжёлой формой туберкулёза и срочно потребуется лекарство – стрептомицин, который тогда только появился. Говорят, что по поводу его приобретения Паустовскому пришлось обратиться к председателю Бюро Совета министров СССР по пищевой промышленности Анастасу Микояну. Правда, доподлинно неизвестно, так было или нет. А вот то, что Паустовский 6 октября 1948 года обращался к заместителю министра здравоохранения СССР Александру Шабанову с вопросом о выделении стрептомицина для лечения Сергея Навашина, подтверждено документально.

«Прошу Вашего разрешения, – значится в письме Паустовского Шабанову, – выдать мне на руки 30 грамм стрептомицина, отпущенного Министерством здравоохранения Московскому областному тубинституту (МОНТИ) для лечения моего сына Сергея Паустовского – студента 5-го курса 2-го Мединститута.

Мой сын лежит сейчас на даче в Переделкине, где пользуется хорошим уходом. Он находится под наблюдением проф. Н. Н. Гринчара. Лечение стрептомицином в домашней обстановке вполне возможно, так как рядом находится Детский тубсанаторий с опытными медсёстрами и, кроме того, будет производиться под контролем Н. Н. Гринчара.

Справку МОНТИ о возможности лечения моего сына в домашних условиях при сём прилагаю»{257}.

За эту помощь Сергей Навашин будет благодарить Паустовского всю свою жизнь!

И всё же, что так резко отвадило Паустовского от мысли переехать в Ленинград? И не просто переменить планы, но и ещё прочнее укрепиться в Москве?

Именно в это время он вновь «обрёл» Татьяну.

Их совместная встреча Нового, 1944 года у Фединых в «писательском доме» в Лаврушинском, по крайней мере для Паустовского, не превратилась в общение «по случаю», и суета праздника не «заслонила» его чувств к Татьяне.

Часто ли они виделись в 1944 году, сказать сложно. Хотя предположений на этот счёт может быть предостаточно.

Если 1944 год стал для Паустовского временем осмысления и осознания вновь вспыхнувших чувств к Татьяне и желанием хоть как-то нивелировать их суетой быта (вполне возможно, что и мысль о Ленинграде была отчасти вызвана и этими обстоятельствами), то в 1945 году поток этих чувств уже вряд ли можно было остановить и каким-то образом скрывать.

Надеялся ли он на взаимность, осознавая, что ему придётся разрушить созданную семью, в которой все друг друга любили? Вряд ли.

«Таня, сейчас четыре часа ночи, – напишет он Татьяне 13 мая 1945 года, – мёртвая тишина… вся жизнь была как ожидание Вас, и только для Вас мне стоит жить на этом свете. Почему Вы так взяли меня? Не знаю. Это колдовство. Или безумие. Или, вернее всего, – судьба»{258}.

Сколько таких тревожных для сердца писем Паустовский напишет Татьяне в победном 1945-м и в последующие годы, сказать трудно. Они будут приходить в Москву, в коммунальную квартиру на улице Горького (ныне Тверская) и следовать за ней туда, куда она уезжала на театральные гастроли. Паустовский будет писать их из Москвы, Солотчи… Просто писать, не дожидаясь ответа. И она, не запрещая ему слать письма, с ответом не торопилась, – с главным ответом.

В какой-то момент об этом увлечении мужа узнала и Валерия. И он, разумеется, не смог сказать жене всю правду, понимая, что для неё это будет трагедия. Ведь её любовь к нему была проверена временем! И об этом «обмане» он честно признается Татьяне в письме.

Облекая свои чувства к Татьяне в безнадёжность, временами «отступая», он начинал просить её в письмах лишь о том, чтобы простить ему всё сказанное в порыве чувств и остаться с ним в настоящих человеческих отношениях, при этом в шутку называя себя «кошмарным товарищем».

Пребывание в Солотче летом 1945 года не освободило от груза мыслей о Татьяне. Не помогали и походы на реку, и прогулки к монастырю, и лишь писательство в этом «лечении» чувств было определённым спасением.

Помимо второй части повести «Далёкие годы» – «Классическая гимназия», этим летом Паустовский напишет несколько рассказов, среди них будет особенно выделяться новелла «Телеграмма», которую опубликует журнал «Огонёк» в № 8 за 1946 год.

Нельзя сказать, что сюжет рассказа слишком сложен и перенасыщен событиями, скорее наоборот. Именно за его простотой скрывается то, что и хотел показать, «проявить» читателям Паустовский, – глубокое философское повествование, над сутью которого читатель невольно начинает задумываться, обращаясь к самому себе с вопросом о нравственности собственной жизни. Новелла пробуждает в душе читателя не только сострадание к главным героиням рассказа, но и заставляет по-иному посмотреть вокруг, оценивая своё окружение не по социальному статусу, а по категориям совестливости и порядочности.

Рассказ-драма, имеющий глубокий социальный подтекст. Старушка Катерина Петровна живёт в старом доме, что стоит в селе Заборье. Её дочь Настя уже давно переехала в Питер, вышла замуж и, живя своей жизнью, почти совсем не навещала мать. Письма писала редко. И лишь раз в два-три месяца приходил от неё денежный перевод на 200 рублей. По хозяйству старушке помогал сторож Тихон. Совсем отчаявшись увидеть дочь и боясь не пережить зиму, Катерина Петровна пишет ей письмо, которое Настя прочитывает не сразу. У неё много дел, и ей некогда даже вскрыть конверт.

И вот вскоре после этого письма Настя получает телеграмму от Тихона, в которой сообщается, что её мать при смерти.

Настя срочно едет в Заборье, но проститься с матерью так и не успевает. Поклонившись свежей могиле и проплакав всю ночь в комнате матери, понимая, что ближе её у неё никого и не было, Настя уезжает из села, «…крадучись, стараясь, чтобы её никто не увидел и ни о чём не расспрашивал», так как понимает, что уже осуждена сельчанами за своё отношение к близкому человеку.

Это рассказ, в котором отражена драма не только двух человеческих судеб, но и очень ярко показана трагедия одиночества, природа которой порождена самими людьми.

Разумеется, говорить о полной реальности сюжета не приходится, хотя определённое сходство в этом есть.

Есть в рассказе и свой «ляп», пропущенный Паустовским.

Прототипом главной героини рассказа Катерины Павловны стала одна из сестёр Пожалостиных – Екатерина, у которой действительно была дочь Евгения, жившая в городе на Неве. Какие отношения были у Екатерины Ивановны с дочерью и знал ли Паустовский Евгению, неизвестно. Но вот беда, в рассказе образ Насти Паустовский настолько «омолодил», что она скорее годилась Катерине Петровне во внучки, и это обстоятельство не могли не подметить читатели. 28 июля 1955 года читательница Мануйлова О. из Фрунзе (ныне – Бишкек, столица Киргизии), прочитав «Телеграмму», сообщала Паустовскому:

«В “Телеграмме” мать – Екатерина Петровна, судя по “Вестнику Европы” и стеклярусу, слабости и немощности, очень стара – 80–90 лет. Дочь же Настя молода и беспечна – 20–25 лет. Разница в годах матери и дочери в 60 лет не совсем правдоподобна для современных горожан!!!»{259}

Понятное дело, Паустовский мало «следил» за возрастными отличиями героинь «Телеграммы» и, в сущности, акцента на этом не делал. И всё-таки этот авторский промах прямо указал на явную беллетризованность автором рассказа, но нисколько не испортил смысла и понимания текста. К слову, исправлять сию неточность Паустовский не стал. Обывательского подхода к литературе, даже со стороны читателей, он не разделял.

Режиссёр Георгий Щербаков в 1957 году, приступая на «Мосфильме» к съёмкам короткометражного художественного фильма «Телеграмма», исправил в сценарии возрастное расхождение между героинями, приблизив его к реальности. Актриса МХАТа имени Горького Вера Попова, сыгравшая Катерину Павловну, в своей роли была исключительно убедительна, показывая всем своим образом драматизм положения, в котором оказалась её героиня на склоне лет. Её думы о дочери, которую в фильме сыграла актриса Лидия Смирнова, наполнены материнской любовью и тоской о встрече, ожидание которой превратилось в душевную муку. И последней надеждой хоть как-то эту встречу приблизить становится письмо дочери. Но и оно не помогает. И если бы не Тихон, его роль в фильме исполнил актёр Центрального театра Советской армии Николай Сергеев, то Настя вряд ли скоро узнала бы и о смерти матери.

Популярность «Телеграммы», как никакого другого рассказа Паустовского, ещё и в том, что её сюжет, взятый автором из народа, вернулся обратно в народ в форме реалистичного рассказа, в котором была сама жизнь. Недаром большая поклонница Паустовского немецкая актриса Марлен Дитрих, называвшая его «русским Ремарком», из всех произведений полюбившегося писателя выделила именно «Телеграмму», которая помогла ей лучше понять тон его прозы.

Новелла заставляет читателя не только сопереживать, но и мыслить, чтобы разобраться в ситуации. Так, 9 апреля 1946 года Борис Левин писал Паустовскому:

«На мой взгляд, рассказ превосходен. И вот почему:

1) характеры Кат. Петр. и Насти получились столь выпуклыми и реальными, что ничего уже добавить нельзя,

2) Картинка природы, как всегда, чарующая: ощущаешь их не только зрительно, но и обонянием.

Например, описание комнаты Екат. Петр., клён в ночном саду, хмурый день в сквере у Адмиралтейства и всё остальное.

Несколько сложен характер и образ Насти.

Если она проявила большое участие, чуткость в судьбе скульптора Тимофеева, то почему она так далека от своей родной матери, что может отложить её непрочитанное письмо, послать ей в полгода только 200 руб., долгое время не бывать у неё? Это сложно, но в жизни я встречал не раз таких людей»{260}.

И всё же, несмотря на успех «Телеграммы», официальная критика и в ней нашла свои «изъяны», хотя и не сразу. Писатель Василий Александрович Смирнов в своей рецензии на «Избранное» Паустовского, готовившееся в издательстве «Советский писатель» к юбилею писателя, 24 ноября 1952 года писал:

«“Телеграмма” вызывает возражение из-за литературной условности рассказа и отсутствия внутреннего света в нём. Дело не в том, что, как говорят некоторые литературные ханжи, у нас нет бессердечных дочерей и сыновей (есть, к сожалению!), а в том, что этому бессердечию автор не противопоставил главного, что есть в нашей жизни, именного того внутреннего света, который даже высоко “залетевшую” Настю, пусть поздно, но заставил бы глубоко (а не внешне, как это получилось в рассказе) понять всю горечь совершённого ею поступка.

<…> …условность в обрисовке человека – органический порок в творчестве Паустовского. К сожалению, этот порок никакими редакционными советами и доработками до конца не устранить»{261}.

А может быть, в этом самом «органическом пороке» и есть изысканность и непревзойдённость таланта новеллиста Паустовского?

На этот счёт автор рецензии ни обмолвился.

1945 год.

Для Паустовского он был особенным.

В этот год он вступил в «созвездие» «Повести о жизни», первая звезда которого «зажглась» под занавес уходящего года публикацией в «Новом мире» первой части повести «Далёкие годы».

Суета столичной жизни «обострялась» преподаванием в Литературном институте и участием во всякого рода писательских мероприятиях, определённым образом выбивающих из творческого ритма.

Однажды Паустовский признается, что «…если я долго живу в Москве, я начинаю сохнуть, если можно так выразиться; вся жизнь страны проходит передо мною отражённым светом, нет настоящих корней, и это чрезвычайно опасное состояние»{262}.

В первые послевоенные майские дни московское житие продолжилось.

Лишь в июне Паустовский в компании Нины Фединой, дочери Константина Федина, уедет под Воронеж в дом творчества Литфонда «Эртелёво», где пробудет больше месяца, предварительно заключив с одним из издательств договор о переводе на русский язык сказок древних славян.

Весной 1946 года Литфонд выделяет Паустовскому земельный участок в Переделкине. Встаёт вопрос о строительстве дома.

Вероятнее всего, идею построить дом в писательском посёлке Паустовскому подкинул Федин, за что тот его и благодарил:

«Спасибо тебе за проэкт (так в тексте. – О. Т.) с Переделкином. Как-нибудь, может, ещё поживём в тишине»{263}.

Паустовский, понимая, что в силу ряда обстоятельств, в том числе и вследствие обострившейся бронхиальной астмы, вряд ли сможет построить дом, он обращается с письмом к министру внутренних дел СССР Лаврентию Павловичу Берии, в котором пишет:

«Глубокоуважаемый Лаврентий Павлович,

простите, что обращаюсь к Вам по личному делу. Но так как дело это теснейшим образом связано с возможностью моей дальнейшей литературной работы, то я надеюсь на Ваше внимание и помощь.

Свыше пяти лет я страдаю тяжёлой прогрессирующей формой бронхиальной астмы и по требованию врачей должен большую часть года жить вне города, вне Москвы.

В связи с этим, по моей просьбе, Совнарком СССР своим решением от 7-го августа 1945 года (за номером 103-21) отвёл мне участок земли в Переделкине (в районе “писательского городка”) под постройку дачи.

Своими силами построить дачу я не могу. Поэтому я прошу, если это в какой-либо мере возможно, оказать мне помощь в получении стандартного отечественного или финского дачного дома (пятикомнатного или четырёхкомнатного) на тех началах и условиях, какие в этом деле существуют.

Союз писателей и Литфонд СССР таких домов не имеет, но, в случае получения мною дома, Литфонд берёт на себя его перевозку на участок и полную установку.

Буду чрезвычайно благодарен, если Вы найдёте возможным уважить мою просьбу»{264}.

Почему Паустовский обратился к Берии, непонятно. Но Лаврентий Павлович помог. Хотя сама процедура возведения дома затянулась ещё на два года.

Паустовскому так и не удалось побыть жильцом «писательского городка». На момент полной постройки дачи он уже расстанется с Валерией, оставив ей всё, в том числе и ещё не достроенный переделкинский дом.

1946 год, отметившийся разгромом журналов «Звезда» и «Ленинград», травлей Зощенко и Ахматовой, расстроил и многие литературные планы Паустовского, оборвав творческую связь с городом на Неве.

Возможно, что вся эта нехорошая история с питерскими журналами, особенно «Ленинградом», отразилась и на том, что в декабре 1946 года «Молодая гвардия» полностью уничтожила весь набор повести «Далёкие годы», одна из глав которой – «Брянские леса» – и была опубликована в «Ленинграде» в 1945 году.

Наступивший 1947 год не принес больших творческих ожиданий, если не считать изданного в «Советском писателе» сборника «Избранного».

Творческий кризис подкрался незаметно и был мучительным.

За этот год Паустовский, в сущности, толком ничего и не напишет, если не считать нескольких глав повести «Преодоление времени» (позже – «Повесть о лесах»), над которой он будет работать в зиму 1947/48 года в Солотче, и её первая публикация состоится в 1948 году в журнале «Огонёк» № 27–36. Этой повестью Паустовский, на пять лет опередив Леонида Леонова с «Русским лесом», первым затронет проблематику отношения к лесу в советской литературе.

Работа над пьесой «Преодоление времени» для МХАТа шла трудно и, по всей видимости, под конец стала крайне мучительной. Паустовский не любил выправлять текст «под заказчика». 12 августа 1947 года он писал Федину из дома творчества «Эртелёво»:

«Вполне возможно, что я останусь здесь до 15 сентября (доделаю пьесу для МХАТа, и будь они прокляты)»{265}.

Из чуть более позднего письма от 3 сентября этого же года:

«И вся обстановка Москвы, московской литературной и прочей жизни, что врывается сюда с газетами и новыми приезжающими, меня пугает и мешает работать, – опускаются руки. Мучительно перебираю в памяти, что ещё осталось и о чём можно писать, и временами кажется, что уже ничего не осталось. <…> Начал “доделывать” мхатовскую пьесу, эта портновская перелицовка меня злит и всё подмывает бросить эту работу. Надо дотягивать»{266}.

В письме от 8 января 1945 года писателю Евгению Горбову в город Елец Паустовский, делая отзыв на его повесть «Куриная слепота», в адрес «шаблонной» литературы написал следующее:

«Я не хотел бы давать Вам никаких советов, кроме одного – не ломайте своих вещей в угоду людям, старающимся втянуть их в “благополучный” шаблон»{267}.

Осенью 1948 года страну накрыла борьба с «космополитизмом». В первую очередь эти проработки коснулись сферы культуры, где литература занимала одно из главенствующих положений. В разряд «космополитов» были записаны видные литераторы и филологи, учёные-лингвисты с мировым именем, для которых понятия культуры, литературы, не признающие языковых и государственных барьеров, было во главе угла. Созданные «суды чести» борцов с «космополитами» выводили «на чистую воду» всех тех, кто так или иначе «стирал» культурой, а вместе с ней и литературой государственное пространство.

Борьба с «космополитами» достигла такого масштаба, что под проработку попал и Еврейский антифашистский комитет, созданный в СССР в самом начале войны, в 1942 году. В комитете имели членство Илья Эренбург, Самуил Маршак, Пётр Капица, Соломон Михоэлс, Исаак Фефер и многие другие видные представители не только отечественной культуры, но и науки, и военного дела. Большинство членов комитета были обвинены в «национализме» и «американском шпионаже» со всеми вытекающими из этого обвинения последствиями. Для некоторых из них эта травля закончилась убийством «без суда и следствия», как для Михоэлса, а для кого-то – арестом с последующей лагерной ссылкой.

Возможно, что вся эта грустная комедия с «космополитизмом», похожая на поиск чёрной кошки в тёмной комнате, ещё бы долго продолжалась, но смерть Сталина остановила эту вакханалию, и время «обернуло» свой «взгляд» уже на тех, кто ещё совсем недавно вершил судьбы «космополитов».

Паустовскому непонятно как, но удалось значительно дистанцироваться от этой истории борьбы с «космополитами» и не дать втянуть себя в мракобесие распрей, чинимых под видом «оздоровления» советской культуры и уничтожения «идеологии буржуазного формализма», «проникнувшего» в советское общество.

На руку Паустовскому были и его беспартийность, и осторожность в плане членства в общественных группировках, и, конечно же, идеальная изолированность от Москвы – почти весь, с небольшими перерывами, 1948 год Паустовский пробудет в Солотче. В Москву он вернётся лишь в пору золотой осени.

В то лето Паустовский проведёт несколько дней в глубине мещёрских лесов на кордоне лесника Алексея Желтова, впоследствии увековечив его сторожку в одном из лучших своих рассказов, написанных о Мещёре, – «Кордон 273». «Мы прожили несколько дней вольной и дикой жизнью – было весело, беззаботно, и каждый пойманный язь казался нам сказочным», – сообщит Паустовский Федину в письме от 20 августа. Позже рассказ «Кордон 273» будет напечатан в журнале «Огонёк» в № 43 за 1948 год. Впоследствии он станет главой повести «Мещёрская сторона».

Другим изящным рассказом станет новелла «Растрёпанный воробей».

Уральский писатель Николай Куштум[32], прочитав рассказ «Растрёпанный воробей», 30 января 1951 года писал его автору:

«Дорогой Константин Георгиевич!

Пишет Вам малоизвестный уральский поэт Николай Куштум. Пишет потому, что не может не написать. Большое Вам, большое спасибо за Вашу книжку “Рассказы” (Библиотека “Огонёк” № 49–50 – 1950 г.).

Все они хорошие. Но особенно, до слёз, порадовал меня рассказ “Растрёпанный воробей”. Это же чудесная выдумка. И почему-то он мне напомнил самую любимую мной вещь Александра Грина “Алые паруса”. Не знаю, как объяснить, но что-то в них есть общее, возвышенное. Ещё раз – спасибо!

Если захотите, буду очень рад получить от Вас несколько слов по адресу на обороте.

Сердечно Вас приветствую.

Урал, Свердловск, Банковский пер., д. 8, кв. 26»{268}.

В 1948 году Комитет по Сталинским премиям в области искусства и литературы при Совете министров СССР решением по делу № 27{269} по разделу «Художественная проза» отклоняет кандидатуру Паустовского на получение премии за повесть «Преодоление времени», которая была выдвинута президиумом СП СССР, разумеется, не без участия Александра Фадеева, тогдашнего председателя правления Союза писателей.

Секретарь правления СП Анатолий Софронов, через пять лет вставший у руля «Огонька», подписавший от лица президиума ходатайство о выдвижении Паустовского на Сталинскую премию, указывал на то, что повесть посвящена «…большой и волнующей теме социалистического преобразования природы. Появившись в дни, когда на страницах газет обсуждался великий план наступления на природу, эта повесть в поэтических образах раскрывает значение и характер борьбы советского народа за изменение географии страны, за озеленение безводных степей, за умножение богатств земли».

Так чем же не устроила комиссию повесть Паустовского, за которую ходатайствовало правление СП?

Исследователь творчества Паустовского Дмитрий Царик в своей книге-монографии «Константин Паустовский» называет «Повесть о лесах» итогом всей творческой деятельности писателя в 1930—1940-е годы, то есть поднимая данную вещь надо всем, созданным Паустовским за весь на данный момент период литературной деятельности! Так в чём же феномен этой повести? И есть ли он вообще?

Не отступая от своего писательского начала, Паустовский, безусловно, излишне романтизировал повесть, что, конечно же, придало ей некоторую вычурность и неестественность описываемых событий. Но и на этом фоне сюжет выстроен контрастно, напитан образами, «сцепленных» воедино «конфликтом» человека и природы. Паустовский придал повествованию максимум драматургии, вплетя в контекст ещё и тему войны, губительную для природы. В итоге повесть получилась очень пёстрой, но не громоздкой, с яркой сюжетной нитью, чётко прослеживющейся во всех главах. «История леса, – напишет Лев Левицкий в книге «Константин Паустовский», – развёртывается в ней через историю нескольких персонажей, связанных между собой деловыми, дружескими и родственными отношениями»{270}.

Конечно, тон всем выписанным автором образам задаёт композитор Пётр Ильич Чайковский, спасающий сосновый бор от промышленника купца Трощенко. Но даже авторитет этого человека с мировым именем, написавшего обращение к губернатору, не может противостоять варварству наживы.

Образ Чайковского перекликается с другим героем повести – писателем Леонтьевым, прототипом которого стал Иван Сергеевич Соколов-Микитов, человек удивительной судьбы и изумительного таланта. Соколова-Микитова Паустовский любил не только за его светлую добрую душу, искренность и прямолинейность в суждениях, но и за его жизнь, которую он безмерно любил вопреки всем невзгодам, уготованным ему судьбой. В одном из своих поздних писем Федину Паустовский спросит: «Был ли у Ивана Сергеевича? И где он? Я полюбил его так же молчаливо, как и он молчаливо живёт на свете». В какой-то степени Паустовский нашёл в Соколове-Микитове точку опоры в понимании жизни и для себя самого.

Леонтьев работает в лесничестве и встречается с Марфой Трофимовной, чья мать ещё девочкой знала великого композитора Чайковского. Так Паустовский пытается связать воедино две эпохи, и лес предстаёт символом времени, связующим звеном между живущим и прошлым поколениями. Ведь век дерева намного превышает продолжительность жизни человека, а это значит, что лес видит не одно поколение людей.

В повести есть и другие герои, и для всех них лес – лакмусовая бумажка, на которой проявляется чувство доброты и ответственности.

Для Паустовского – это переосмысление собственного отношения к природе, понимание того, что любое её преобразование может быть губительным не только для неё самой, но и для человека. И если в своё время в «Кара-Бугазе» и «Колхиде» облагораживание природы было показано важным делом подчинения природы человеку, то в «Повести о лесах» «потребление» человеком природы уже рассматривается как катастрофа не только для неё самой, но и для человека.

Вывод Паустовского: погасить конфликт природы и человека может только сам человек.

По случаю выхода повести Михаил Пришвин 28 июля 1948 года запишет в дневнике:

«Паустовский написал повесть “Преодоление времени” под чеховскую “Степь”. Опыт очень интересный: внимательное разглядывание мелочей жизни в добром расположении к человеку, оказывается, даёт материал, который писатель может преподать читателю почти без всякого обмана. Не завлекает читать, но и не бросаешь»{271}.

Продолжение начатой мысли в новой записи от 4 августа:

«Можно сюжетом объединить предметы, а можно просто любовью родной земли и людей, как это сделал Чехов в “Степи”. Паустовский это подхватил у Чехова, но нет! Как-то слабосочно выходит. Не на сюжете надо стоять, конечно, но сюжетом надо пользоваться. Так точно и в отношении смысла: непременно надо пользоваться мыслью, иначе всё будет верчением и бездействием»{272}.

Пришвина в точности определения «звучания» текста вряд ли можно упрекнуть.

Во второй половине 1940-х годов в моду вошли устные литературные журналы. На литературных заседаниях читались новые произведения, обсуждались различные вопросы. Одним из таких устных журналов, работавших в стенах Центрального дома работников искусств, был «Новости жизни»{273}. Стоит отметить, что каждый «выпуск» этого устного журнала оформлялся протокольно и ему присваивался символический номер «выхода» в свет. Паустовский регулярно бывал на заседаниях устного журнала, в которых участвовали не только литераторы, но и актёры, художники, архитекторы… Так в числе постоянных «авторов» журнала были актриса Московского театра оперетты Таисия Санина, солистка Большого театра Евгения Смоленская, гидроэнергетик профессор Теодор Золотарёв, главный архитектор Метростроя Михаил Зеленин, писатель Борис Лавренёв…

Так, на одном из таких заседаний устного журнала Паустовским были прочитаны отрывки из новой пьесы «Наш современник (А. С. Пушкин)», премьера которой состоялась на сцене Малого театра в его юбилейный 125-й сезон 11 сентября 1949 года и шла ещё несколько дней. Была задействована бóльшая часть труппы. Главные роли в спектакле сыграли Михаил Царёв – Александр Пушкин, Евдокия Турчанинова и Варвара Рыжова – Арина Родионовна, Николай Рыжов – поэт Иван Пущин, Елена Гоголева – графиня Елизавета Воронцова… Многолюдная массовка в сценах создавала живость и наполненность действий.

Режиссёрами-постановщиками пьесы, помимо главного режиссёра театра заслуженного артиста РСФСР Константина Зубова, выступили заслуженные деятели искусств Вениамин Цыганков и Елена Страдомская. Сценографию спектакля выполнил художник Юрий Пименов. В пьесе обыгрывались события из жизни Александра Пушкина, имевшие место в 1824–1825 годах в Одессе и Михайловском.

О работе над образом Пушкина душевно поведал в своих воспоминаниях Михаил Царёв:

«Вопрос сходства – как воспримут зрители первое появление Пушкина на сцене? Внешний облик, манера говорить, его необыкновенное расположение к людям, с которыми он встречался. Всё это налагало на меня, как исполнителя роли Пушкина, огромную ответственность. Пожалуй, ни одну роль я не готовил с таким волнением, ни в одной роли не готовился так к каждому спектаклю.

<…> И на всём протяжении работы над спектаклем в них принимал участие сам Паустовский. Он делал в очень скромной манере весьма ценные замечания как режиссёрам… так и актёрам, вникал во все частности»{274}.

Константин Паустовский, присутствовавший на премьере, был восхищён игрой актёров. 9 июля 1949 года он сообщал Фраерману:

«Рувочка, дорогой,

не ругайте меня за молчание. Замотался с театральными делами. 29 июня Малый театр сдавал пьесу комитету и реперткому, и перед этим было много возни, – десять дней я почти не выходил из театра. Оглох от крика режиссёров и традиционных театральных скандалов. Но просмотр прошёл хорошо, актёры сияют, а Зубов ходит именинником.

Премьера перенесена на 1 сентября, на день открытия сезона. Пушкин (Царёв) превзошёл самого себя и был прост и обаятелен. Г. (по всей видимости, имеется в виду Гоголева, которая всё же была оставлена в роли. – О. Т.) никуда не годится, – её будут менять. Остальные хороши, особенно няня (Турчанинова)»{275}.

Работа над пьесой была для Паустовского испытанием на прочность как драматурга.

В своей неопубликованной статье «Пушкин на театральных подмостках», рассказывая о работе над пьесой и своём впечатлении от спектакля, он признается:

«Пьеса писалась трудно. Нам трудно писать о любимых. В наших глазах любимый человек всегда несколько приподнят над действительностью. Я выбрал Одессу и Михайловское. Почему? Потому что это было время поэтической и гражданской зрелости Пушкина, время двойной ссылки, написание “Евгения Онегина”, вольнолюбивых идей.

Пьеса о Пушкине была написана быстро – в четыре месяца. <…> На одном дыхании. Без перерыва, т. к. перерывы всегда искажают уже найденное внутреннее ощущение вещи, останавливают её естественное течение, меняют ритм и окраску или, как принято говорить, самый “воздух” пьесы.

Во время перерыва поневоле теряется много дополнительных мыслей, которые зачастую рождаются в напряжённой работе.

С моей, авторской точки зрения, пьеса сыграна образцово – свежо и глубоко:

Самое главное, – в ней есть Пушкин, в которого веришь. Горячий, умный, блистательный Пушкин. Это большая заслуга М. И. Царёва.

В спектакле есть две чудесные няни, – обе разные и обе похожие своей сердечностью и простотой. – Е. Д. Турчанинова и В. Н. Рыжова. И холодный, утончённо вежливый “полуподлец” Воронцов – Велихов. И безответный Лекс – Коротков. И друг Пушкина крепостной Кузьма – Ковров. И очень русский, очень прямой и честный Иван Пущин – Рыжов»{276}.

Пьеса «Наш современник (А. С. Пушкин)» для Паустовского станет венцом его творчества 1940-х годов: десятилетия сложного, противоречивого, пронизанного войной, разделившего жизнь на «до» и «после».

В марте 1949 года Паустовский ушёл от Валерии к Татьяне Арбузовой.

Это было трудное решение, выстраданное сомнениями и душевными муками.

Для Валерии случившееся стало трагедией, «притянувшей» тяжёлый инфаркт, от которого она едва оправилась.

На этот раз жильём для Паустовского станет маленькая комната Татьяны в коммунальной квартире на улице Горького, которую она делила со своим первым мужем Алексеем Арбузовым. Паустовский окажется в квартире Татьяны не сразу, некоторое время он будет жить в Трёхпрудном переулке, 8.

«Впервые после долгих лет, – напишет Паустовский Федину 11 августа 1949 года, – я снова почувствовал себя свободным и правым перед своей совестью, что бы обо мне ни думали и ни говорили. Жить осталось не так уж много. А сделать нужно ещё многое, я знаю, что до сих пор не выразил себя по-настоящему в том, что написал. И вот в эти последние годы, мне кажется, я имею право на независимость, сосредоточенность, на то, чтобы быть самим собой, на любовь и на то, чтобы приблизить свою жизнь хотя бы на один волосок к тому, что я считаю счастьем. Сейчас, в этом письме я пишу тебе всё, что думаю, и не боюсь, что ты меня не поймёшь или оскорбишься»{277}.

Ответ Федина в письме от 19 августа 1949 года был следующим:

«Как мог бы я “осудить” тебя, если ты чувствуешь себя свободным и правым перед своей совестью? Я и не осуждаю. Я только искренно, искренно хочу и желаю тебе той независимости, сосредоточенности, о которых ты мечтаешь и которые необходимы, чтобы выразить себя по-настоящему»{278}.

И словно «убегая» от всяческих пересудов, желая обрести покой душе, в июле Паустовский с Татьяной надолго уедут в Крым, а по возвращении отправятся в Солотчу, где пробудут до поздней осени.

В свою очередь, 20 августа 1949 года Федин напишет Соколову-Микитову о поступке Паустовского так:

«Мчится жизнь, и часто кажется, что мчится мимо. На самом-то деле уносит с собой тебя, как песчинку. И у каждого – своё. Вот Костя Паустовский ушёл от жены, бросив ей всё – и дом, и дачу, которую даже не обжил и не достроил. Ушёл к другой, в надежде, что “допишет” лучше то, что не дописал с прежними. Может, оно и так. А может, гири станут ещё тяжелее. Ведь совсем-то без гирь художников нет, и чем больше художник, тем они страшнее.

Но, видимо, нет ничего соблазнительнее бегства. Мне кажется, во всяком случае, что всякий уход объясним скорее бременем жизни, от которой бегут, чем лёгкостью той новой жизни, на которую меняют старую. Уходят – лишь бы уйти, а куда – всё равно!»{279}

Ну что же, Федин умел разбираться в людях, и вполне возможно, в чём-то относительно причины ухода Паустовского из семьи был прав.

Спустя полтора года, когда Татьяна уже подарит Паустовскому сына Алёшу (родится 30 июля 1950 года в Солотче), Федин в феврале 1951 года запишет в своём дневнике:

«С Костой (Паустовским. – О. Т.) короткий разговор о делах житейских – без подъёма и особого интереса с его стороны. Делает вид, будто считал, что я на него… “сердит”. Старается уверить, будто счастлив, что у него – новорождённый сын. Но глядишь на его усталое, большое лицо – и ничему не веришь… <…> В словах о пьесе, о работе – тоже ни малейшего увлечения и вообще ничего, кроме скуки. Обещал непременно приехать, но этому нет никакой веры – ни у меня, ни у него…»{280}

Разумеется, Федин понимал глубину этой записи и знал её «развёрнутое» содержание… Нам этого не дано!

Часть девятая. «под щитом драгоценной “Золотой розы”…». 1951—1960

«Рождение моря»

Веcь 1950 год прошёл для Паустовского под впечатлением от рождения сына.

Константину Георгиевичу в этот год исполнилось 58 лет.

Ни обретение новой семьи, ни рождение Алёши не «усадило» его дома, не отодвинуло занятие литературой в сторону, а скорее наоборот – придало ещё бóльшие силы.

Паустовский безмерно радовался сыну и всячески искал «отображения» себя в его облике.

«Мальчишка, по-моему, – писал он Зинаиде Александровой 27 сентября 1950 года, – чудный, и все говорят, что невероятно похож на меня, чему я не верю, так как хочу, чтобы он был красивый»{281}.

Работа над сценарием документального фильма о Пушкине, над которым Паустовский трудился ещё с марта 1950 года и всё лето в Солотче, прошла впустую. Несмотря на то что сценарий был принят, съёмки фильма так и не начались.

Раскрывая черты характера нашего героя, всё больше и больше погружаясь в мир его романтически многоцветной натуры, позволим процитировать одно из шуточных стихотворений, написанное Паустовским под занавес уходящего 1951 года, а может, прямо экспромтом в новогоднюю ночь и посвящённое Полине Арго, в компании которой, по всей видимости, он и встретил 1952 год.

Полина Иосифовна Арго, супруга поэта и драматурга Абрама Марковича Арго, в литературных кругах была личностью известной не только как человек, переживший ленинградскую блокаду, и мать сына, погибшего в боях за Ленинград, но и как филолог-лингвист.

Это стихотворение, никогда не публиковавшееся, пролежавшее годы в писательском архиве, изумительным образом передаёт умение его автора шутить и тем самым передавать окружающим собственное обаяние. Вот оно:

Полине Арго

Не жарьте свинину!

Долой ананас!

Полину, Полину

Сажайте средь нас!

Не надо нам сока,

Не надо котлет,

Бараньего бока

И липких конфет!

Полину мы просим

К столу поскорей.

С Полиною горе

И то веселей{282}.

Ну что сказать на это?!

На ум приходит лишь одно – Паустовский не только виртуоз в прозе, но и в поэзии, и даже шуточной!

Конечно, 1952 год «отметился» в жизни Паустовского не только стихотворением «Полине Арго», но и более серьёзными делами – он был избран председателем секции прозы в Союзе писателей и стал членом редколлегии «Литературной газеты». В этом же году Паустовский закончит вторую книгу своей «Повести о жизни» – «Беспокойная юность». Прибавится забот и в Литературном институте, где с этого года он станет заведовать кафедрой литературного мастерства. Приняв это руководство, он понимал, что оно будет отнимать массу времени.

«Мне обещают тотчас же дать квартиру, – отмечает Паустовский в письме Фраерманам от 15 марта 1952 года, – (если я соглашусь заведовать кафедрой творчества в Литературном институте). Это конечно, запрещённый приём, но, кажется, придётся согласиться, – положение безвыходное».

Квартиру действительно дали, правда, год спустя, в марте 1954 года, в «сталинской» высотке на Котельнической набережной.

Заведование кафедрой продлилось всего лишь пять лет и закончилось в 1957 году, когда Константин Георгиевич в силу ряда обстоятельств, и в первую очередь в связи с ухудшением здоровья, решил покинуть стены Литературного института.

Его слушателями на послевоенных литературных семинарах были те, кто в будущем стали известными литераторами, а тогда ещё не привыкшие к мирной жизни студенты, многие прошедшие войну, постигали основы литературного мастерства, чтобы в будущем прославить не только стены своего вуза, но и своего мастера. Среди них были Борис Балтер, Юрий Бондарев, Владимир Карпов, Владимир Тендряков, Григорий Бакланов, Инна Гофф, Юрий Трифонов, Юрий Казаков, Семён Шуртаков, Ольга Кожухова, Владимир Солоухин, Олег Ильинский, Султан Кушхов, Евгений Карпов, Владимир Степаненко… Блестящее созвездие отечественных прозаиков и поэтов, чьё творчество ещё в «колыбели» держал в своих руках доцент кафедры литературного мастерства, её руководитель Константин Георгиевич Паустовский.

Паустовский был мудр в своих наставлениях, и многое из того, что он говорил студентам, на всю жизнь запечатлелось в их творчестве. Однажды, отпуская своих слушателей на летние каникулы, Паустовский на последнем семинарском занятии 13 мая 1948 года в качестве напутствия скажет: «Семинар последний. Лето. Не надо гнаться за желанием напечататься во что бы то ни стало. Надо бороться за свои вещи. Не гнаться за славой. За положением. За известностью эстрадного чтеца. Это всё так мельчит! Желаю, чтобы вы все отдохнули»{283}. Лучше и не скажешь!

Паустовский был не только мудрым преподавателем, но и строгим, избегающим лицемерных похвал. Он умел видеть в своём ученике особую грань его творческого старания, которая неизменно вела к успеху.

Так, в отзыве от 9 апреля 1954 года на рассказы Владимира Степаненко «Каджар», «В море», «Новый помощник», написанные в качестве дипломной работы, Паустовский, отмечая любознательность и энергичность Степаненко, указывает, что для накопления материала ему уже удалось объездить и облететь множество мест в Советском Союзе, но «…помимо этого, Степаненко – охотник и рыболов, то есть человек, любящий природу и знающий её не “из окна вагона”.<…> Рассказы Степаненко выгодно отличаются от большинства работ молодых писателей именно своей подлинностью, свежестью, лёгким юмором и сочностью»{284}.

К слову, Владимир Иванович Степаненко стал одним из замечательных писателей-натуралистов, и его произведения, среди которых повести «Замарайка» и «Голубой дымок вигвама» явили собой поистине шедевры прозы природоведческого направления.

Отметим ещё одного ученика Паустовского, очень одарённого, но ныне, к сожалению, совершенно забытого, к тому же, к несчастью, трагически погибшего при загадочных обстоятельствах в ночь с 16-го на 17 июля 1960 года. Это кабардинский писатель Султан Кушхов.

В рецензии на рассказы Кушхова «Два скакуна» и «Механик» от 10 апреля 1954 года Паустовский укажет, что Султан пишет свои произведения на родном языке и что руководитель семинара не знает этого языка и «…поэтому существеннейшая работа над языком совершенно отпадает», так как «руководитель ничем не может помочь в этом… как и не может дать надлежащую оценку их творчеству». И тем не менее Паустовский отмечает, что «…Кушхов – писатель очень искренний, думающий, но находящийся всё же в процессе становления, где-то на половине своего писательского пути. Ему придётся ещё поработать над собой, чтобы выработать все качества, необходимые для полноценного писателя. В частности, ему необходимо избавиться от школьной назидательности и общепринятых шаблонах и благополучных (в том же шаблонном смысле) развязок… избавиться от излишнего многословия, что приведёт только к украшению его вещей. <…>

Мне кажется, что в дальнейшем Кушхов должен начисто отказаться от иллюстративности, от учительской назидательности, от насильственности “подтягивания” своих рассказов и сугубой злободневности (вернее, к неправильно понятому понятию современности)»{285}.

Говоря о необходимости писателя быть в гуще общественной жизни, Паустовский очень лаконично и конкретно скажет о писательском мастерстве, о связи писателя и читателя, о сбережении русского языка в своей статье «Бесспорные и спорные мысли», которая будет напечатана в «Литературной газете» 20 мая 1959 года:

«Если в последнее время возникают разговоры о полном отрыве писателей от народа, то следует выяснить, действительно ли являются писателями те люди, которых в этом обличают»{286}.

Верность сказанного Паустовским подтвердила сама жизнь.

Случалось, Константину Георгиевичу вступаться и за тексты своих учеников, дабы не дать издательствам «причесать» их по собственному «разумению». Так, Паустовский полностью отстоял авторский текст романа Льва Кривенко «Голубая лодка», который в 1954 году выпустило Калужское издательство с предисловием Паустовского. Тогда директор издательства А. Парфёнов 12 октября 1954 года писал Константину Георгиевичу:

«Роман Л. Кривенко будем печатать. Для меня не ясно одно: напечатаем ли мы его в альманахе “Родной край” или отдельной книгой. Об этом напишу дополнительно. Ваши замечания мы учтём и “причёсывать” Л. Кривенко не будем. Выпустим “лохматым”, какой он и есть. (Простите за шутку.)»{287}.

В апреле 1951 года Паустовский был направлен от журнала «Знамя» на стройку Волго-Донского канала, одну из первых громадных строек, вершившихся в стране после войны. Итогом поездки стала повесть «Рождение моря», которую он успеет выпустить к «сдаче» канала. Она будет опубликована в журнале «Знамя» № 4–5 за 1952 год и в этот же год выйдет отдельной книгой. В 1956 году название повести будет изменено, и в шеститомном собрании сочинений она уже предстанет под «именем» «Героический юго-восток». Текст повести будет в корне переработан и разбит на главы, более похожие на производственные очерки.

О чём же эта повесть?

В первую очередь о самоотверженном труде. Образы героев повести «скреплены» трудовыми буднями и их отношением к происходящему. Паустовский, несколько отгораживаясь от описания самой стройки, рассказывал именно о людях, многие из которых по зову сердца приехали покорять донскую степь. Этим он создаёт благоприятный фон для читателя, заставляя его размышлять над персонажами книги.

В каждой главе – свой главный герой. И всё же в повести есть тот, чья судьба проходит по всем главам, и даже там, где он не упоминается, его присутствие как бы просматривается под завесой других имён. Это начальник всей стройки инженер Басаргин, прошедший не одно большое строительство. Он в очередной раз приехал в донские степи покорять «упрямую природу», к которой относится как к своему «постоянному противнику». Прототипом Басаргина стал руководитель стройки Карп Александрович Павлов, который в своё время возглавлял «Дальстрой» – спецтрест НКВД СССР по использованию труда заключённых на стройках страны. Личность сложная и противоречивая, достойная отдельного разговора.

Можно предположить, что образ Басаргина выведен Паустовским как бы в противовес самому себе. Его взгляды на природу, на её освоение автор повести явно не разделял и воспринимал развернувшуюся стройку как неизбежность.

Повесть трудно шла к читателям. В какой-то момент её судьба и вовсе висела на волоске.

Одно из первых читательских обсуждений ещё не напечатанной повести состоялось 15 ноября 1951 года в Доме актёра на встрече, посвящённой «великим стройкам коммунизма».

19 декабря 1951 года при обсуждении повести в редакции журнала «Знамя» будет отмечено:

«“Рождение моря” – менее всего повесть в общепринятом понимании этого слова, это скорее лирический очерк, попытка передать настроение в красочных пятнах, лишённых определённых очертаний. Воспоминания о детстве, встречи с людьми, отдельные биографии, лирические отступления и сведения информационного характера о стройке канала, прихотливо перемешанные друг с другом.

Сам характер композиции повести – не столь результат особой творческой манеры, сколько результат поверхностного знакомства автора с материалом и невозможности глубоко осмыслить и оформить его. По своему характеру “Рождение моря” очень напоминает повести конца 20-х годов, когда литераторы только знакомились с реальной жизнью»{288}.

Чуть позже, 11 января 1952 года, в редакции журнала «Знамя» состоялось более детальное обсуждение повести, на котором помимо главного редактора Вадима Кожевникова присутствовали члены редсовета Людмила Скорино, Василий Катинов, Аркадий Сахнин, Сесиль Чимишкиан, Лазарь Бронтман. На заседание совета был приглашён и Паустовский.

В «Знамени» постановили вернуть рукопись автору на доработку. Паустовский согласился с большинством замечаний и пообещал, что до 9 февраля доработает повесть с учётом мнения редакции.

Слово своё он сдержал.

Официальная критика по отношению к новому произведению Паустовского была весьма сдержанной.

Николай Жданов в своей рецензии на повесть, опубликованной в газете «Известия», размышлял о её сюжете:

«“Рождение моря” написано в свободной повествовательной манере, позволившей естественно соединить развитие сюжета с многочисленными авторскими отступлениями, воспоминаниями, – с очерком, цифровые выкладки и фактические данные – с лирическими этюдами. Это лишило повесть необходимой строгости формы»{289}.

В свою очередь, В. Залесский в отклике на повесть, опубликованном в газете «Вечерняя Москва» 14 июня 1952 года, говоря о её достоинствах и недостатках, отметит:

«Необычен характер этой повести. В ней прошлое встречается с настоящим, настоящее переплетается с будущим. Но если прошлое писателю представляется только в печальных тонах, то настоящее и будущее раскрываются в оптимистическом звучании. <…> Правда, если судить по прологу, можно было бы предполагать, что и в самой повести будет уделено больше внимания раскрытию психологического состояния героев, что и самый рассказ о необыкновенных событиях в Донской степи будет вестись через последовательное изображение внутреннего мира этих героев. Но такой последовательности не получилось. В изображении главных персонажей повести то и дело вторгаются эскизность, сжатость, стремление быть лаконичным, даже скупым в раскрытии не только биографических подробностей, но и конкретных, живых черт и мыслей героев. <…>

Но “Рождение моря” лишено таких драматических коллизий. В нём почти незаметна борьба характеров, борьба человеческих чувств и страстей. И это отсутствие жизненной борьбы и конфликтов в какой-то мере обедняет повесть. <…>

Константин Паустовский написал искреннее, взволнованное произведение, но оно ещё более выиграло бы, если бы автор глубже показал, что жизнь развивается в борьбе, в противоречиях, в преодолении трудностей, которые возникают не только потому, что человек ведёт борьбу с природой, но и потому, что в этой борьбе передовое побеждает отсталое»{290}.

На таком контрасте отношения к повести со стороны критики и читателей она и была номинирована на Сталинскую премию за 1952 год по разделу «художественная проза», которую, что было вполне ожидаемо, не получила.

В отказном заключении Комитета по премиям указывалось, что «…в этой повести о строительстве Волго-Донского канала есть отдельные верные поэтические черты, однако полноценных образов строителей автору создать не удалось».

Возможно, все эти «неловкости» в конечном итоге и послужили для Паустовского обстоятельством для принятия решения о полной переработке повести с переходом от беллетристики к журналистике, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

В этом контексте добавим, что Паустовскому так и не удалось стать лауреатом Сталинской премии.

С 1955 года Сталинская премия больше не присуждалась.

Вместо неё в 1956 году была учреждена Ленинская премия.

Забавно, но именно в том году на одной из читательских встреч Паустовскому подадут записку, в которой будет написано:

«Не читайте вслух. тов. Паустовский, Вы даже не лауреат, но ведь Вы пишете лучше многих орденоносцев. Вас любят читать».

И всё же в отрывном календаре за 1954 год было напечатано несколько отрывков из повести «Рождение моря». Повесть даже таким образом шла к своим благодарным читателям.

В начале декабря 1952 года Паустовский уедет в Дом творчества имени А. Серафимовича «Малеевка». Спокойное уединение и особая аура для творчества на лоне природы. Что ещё нужно писателю, чтобы заняться любимым делом?!

«Я за сутки написал статью для сборника о писательском мастерстве. Вышло 20 страниц на машинке. Называется она “Труд прозаика”. Посылаю её в Москву с Лидией Корнеевной (Чуковской. – О. Т.), она едет прямо в “Советский писатель”», – напишет он Татьяне в Москву 20 декабря 1952 года.

А ещё в это время он будет работать над повестью о Лермонтове, используя за основу ранее созданную пьесу, и думать о Солотче, разрабатывая новый путь проезда к ней – через Егорьевск, сёлам Середняково и Дмитровский Погост, далее к Спас-Клепикам через санаторий «Известия». И, конечно же, непременно будет спрашивать в письмах о сыне, по которому очень скучал.

Кладоискатель

1953 год.

Год перелома не только в жизни страны, но и в сознании в ней проживавших.

Год переосмысления прошлого – и тревожный взор в будущее.

5 марта умер Сталин.

23 декабря расстрелян Берия.

Год «большой» амнистии и начала «сбрасывания» масок.

Прелюдия «оттепели».

А ещё война в Корее и мир на пороге холодной войны.

Одним словом, круговерть событий, не дававших опомниться и понять происходящее.

В 1953-м в Союзе писателей СССР был «поднят» еврейский вопрос.

По чьей инициативе это было сделано, сказать сложно, но то, что Союз писателей едва не погряз в мнимой борьбе за «чистоту» своих рядов, было очевидно.

Так что же, в сущности, произошло?

Спустя менее трёх недель со дня смерти Сталина на имя секретаря ЦК КПСС Н. С. Хрущёва из СП СССР поступило обращение «О мерах секретариата Союза писателей по освобождению писательских организаций от балласта», подписанное генеральным секретарём СП СССР Александром Фадеевым и его заместителями Константином Симоновым и Алексеем Сурковым.

В обращении говорилось о том, что Московская организация СП СССР в своём большинстве состоит из числа писателей, которые «…не выступают с произведениями, имеющими самостоятельную художественную ценность» и «…являются балластом, мешающим работе Союза писателей, а в ряде случаев дискредитирующим высокое звание советского писателя». Значительную часть этого «балласта» составляют лица еврейской национальности, в том числе члены бывшего «Еврейского литературного объединения» (Московской секции еврейских писателей), распущенного в 1949 году. «Руководство Союза писателей СССР считает необходимым путём систематического и пристального изучения членов и кандидатов в члены Союза писателей последовательно и неуклонно освобождать Союз писателей от балласта»{291}.

Это письмо больше походило на чью-то хорошо спланированную провокацию, которая, к счастью, провалилась и не была приведена в действие. Нужно отдать должное Хрущёву, сумевшему погасить эту искру антисемитизма, едва не запалившую костёр раздора внутри писательской организации.

Конкретное авторство данного обращения до сих пор так и не выяснено, хотя по многим неофициальным источникам его приписывают Симонову. Сам же Константин Михайлович в своих воспоминаниях на этот счёт ничего не написал.

12 апреля 1953 года газета «Правда» печатает рассказ Паустовского «Клад», один из многих в общем цикле рассказов о Мещёре. На этот раз главными героями стали смолокур старик Василий и его девятилетний внук Тиша, жившие в сторожке на одной из лесных порубок, называвшейся «Казённой канавой». Туда как-то раз и заглянули Паустовский в компании с Гайдаром. Понятное дело, что встреча эта произошла ещё до войны.

За самоваром Тиша вдруг возьми и скажи Гайдару, «погнавшись» за дедовой мыслью, о том, что «позабыло правительство» про здешние места, «одна смола да уголь, пустошь да гарь» вокруг, о желании поехать в Москву и рассказать про их с дедом долю, а ещё поведать о здешних лесах, о бездонных торфяных болотах, о заливных окских лугах. Слушали они и дивились смелости Тиши. И Гайдар сказал: «Это здесь ты отчаянный, а в Москве из тебя слова не вытянешь».

Ну а уж встреча в лесу с Лизой, смелой девочкой семи лет, Тишиной сестрой, жившей в соседней деревне Шамурино и каждый день приносившей деду молоко, вообще удивила Паустовского и Гайдара.

После той встречи прошли годы, и Паустовскому вновь захотелось побывать в тех местах. Они встретились: теперь Тиша был известен как Тихон Иванович Чернов, председатель райисполкома, фронтовик. На его военном кителе без погон красовался орден Красной Звезды. Он-то и рассказал гостю, как всё изменилось в округе с тех пор, как они первый раз встретились в дедовской избе. Луга – сплошной цветник, леса от сухостоя вычищены. А ещё он теперь занимается расселением бобров, которых доставляют из Воронежского заповедника.

Паустовский повидался и с Лизой, она теперь работала в школе, и у неё на столе всегда стояла фотография Гайдара…

Одним словом, рассказ-ностальгия по «неумытому» прошлому в свете прекрасного настоящего, взращённого трудом человека.

Прочитав рассказ, Мариэтта Шагинян 16 апреля 1953 года восторженно писала Паустовскому из крымского Мисхора, из санатория «Красное Знамя»:

«Ваш “Клад” – настоящий клад…

Разрешите одно только замечание.

Вы – мастер точной детали, а Юпитера обидели. Он не пепельный, а скорее янтарный. В прошлом году видела его в телескоп Тартуской обсерватории с четырьмя его спутниками и пояском вокруг тела, – и лишний раз убедилась, какой червонно-золотой свет излучает эта огромная планета, под которой родился Гёте. Невооружённым глазом она всё же видна с оттенком янтарной желтизны, а не пепла»{292}.

Паустовский уважил Старуху, как называли «за глаза» Мариэтту Сергеевну за её почтенный возраст в литературных кругах, и в следующем переиздании рассказа пепельный цвет с Юпитера снял. Но и в червонно-золотой не одел, оставив его в рассказе «бесцветным», понимая, что Шагинян в своей «утончённой» критике дала маху – явно перепутав Юпитер с Сатурном. Но спорить с Мариэттой Сергеевной было не к лицу.

16 января 1954 года скончался Пришвин.

Паустовский был на прощании в ЦДЛ, стоял в траурном почётном карауле у гроба. В своей прощальной речи с учителем Константин Георгиевич произнёс: «Природа не умирает и слепо не повторяется. И потому не может умереть то, что написано о ней со знанием, поэтической точностью и любовью»{293}.

С Пришвиным ушла целая эпоха. Но тогда, в январе 1954 года, ещё никто не знал, что эту самую эпоху он запечатлел в своём откровенном дневнике, который вёл полвека и который ещё долго после его кончины будет оставаться под спудом секретности и придёт к читателям лишь в конце XX века.

Почти сразу после похорон Пришвина Паустовский уедет в Дом творчества «Ирпень» под Киев, откуда 6 февраля напишет Борису Евгеньеву:

«Я бежал в Ирпень от заседаний, рукописей, “Литературной газеты”, Литературного института и всей прочей сумятицы московской жизни. Работаю запоем и очень этому рад»{294}.

Но пребывание в «Ирпене» неожиданно прерывается очередной утратой. В Киеве, в возрасте пятидесяти трёх лет, умирает писатель Юрий Иванович Яновский, яркий представитель романтической прозы, которого Паустовский хорошо знал.

«Завтра я поеду в Киев на два-три часа, – напишет он в письме Татьяне от 26 февраля, – надо быть на похоронах. Смоличи пришлют машину. Яновскому очень трудно жилось, сейчас ему наконец повезло. Он написал пьесу, третьего дня была премьера, успех, говорят, оглушительный. И тут же после спектакля – инфаркт. От волнения, на этот раз – радостного. Тяжёлая в этом смысле зима»{295}.

В день похорон Яновского на Байковом кладбище Паустовский навестит могилы матери и сестры.

И может быть, стоя над их застарелыми могильными холмами, память вновь потянет его в детство, непростое, но безмятежно сияющее от любви родителей, братьев и сестры, и он примет решение поехать на родину отца в Городище-Пилипчу, где побывает уже грядущим летом.

«Я так стремительно уехал из Москвы…»

В апреле 1954 года сгустятся тучи над «Новым миром». Поводом бичевания журнала станет ряд опубликованных в нём очерковых статей, обнаживших острые углы в теме «власть – деревня – колхоз – литература». После ряда разборок в «верхах», постановлением Секретариата ЦК КПСС от 23 июля 1954 года Твардовский будет снят с должности и его место займёт Симонов.

4 мая 1954 года Президиум ЦК КПСС принимает решение о начале пересмотра всех дел в отношении осуждённых по политическим мотивам не только в послевоенный период, но и в более ранние сроки. Начинается массовая волна реабилитации тех, чьи тюремные сроки ещё не закончились.

Под пересмотр попадает уголовное дело по обвинению писателя Дмитрия Мироновича Стонова[33], осуждённого в 1949 году по «политической» статье 58–10 УК РСФСР за «контрреволюционную» деятельность к десяти годам лагерей.

К началу пересмотра уголовного дела Стонов по-прежнему находился в лагере, и было неизвестно, чем вообще закончится новое следствие.

Паустовский хорошо знал Стонова ещё по совместной работе в «Гудке» в 1920 годы и всегда отзывался о нём как о добропорядочном человеке. С заявлениями в защиту Стонова выступили писатели, в числе которых были Леонид Леонов, Семён Кирсанов, Юрий Нагибин, Константин Федин. Поддерживал защиту и заместитель главного военного прокурора СССР Дмитрий Терехов.

В мае 1954 года на имя генерального прокурора СССР Романа Андреевича Руденко Паустовский отправляет обращение следующего содержания:

«В связи с Вашим протестом и решением Верховного Суда СССР о пересмотре дела писателя Стонова Дмитрия Мироновича, считаю нужным сообщить следующее.

Писателя Стонова Д. М. я знаю на протяжении многих лет совместной работы по Союзу писателей. Все эти годы Стонов Д. М. активно выступал в советской печати со своими рассказами, очерками, статьями, посильно служа своим пером делу социалистического строительства. Произведения Стонова получали положительную оценку советской печати и пользовались признанием читателей. Его послевоенная книга “Раннее утро” была положительно встречена партийной критикой.

В годы войны Д. М. в качестве военного корреспондента находился на фронтах Отечественной войны, работал в армейской печати.

Не касаясь существа вопроса об осуждении Стонова, считаю, что сообщённое мной может помочь объективно рассмотреть дело писателя Стонова Д. М.»{296}.

Трудно сказать, насколько это «интеллигентное» заступничество Паустовского в отношении Стонова возымело успех, но вот только уголовное дело в отношении последнего было «за недоказанностью состава преступления – прекращено». Затем последовали полная реабилитация и восстановление в правах.

Вот только тюремный срок не прошёл для Дмитрия Мироновича бесследно. Уже совсем скоро подорванное здоровье даст о себе знать, и 29 декабря 1962 года в возрасте шестидесяти пяти лет он скончался от обширного инфаркта, оставив после себя, в знак назидания будущим поколениям, «Лагерные рассказы».

В мае – июне 1954 года редакция журнала «Знамя» начинает разыскивать Паустовского. В это время он был на Украине и, погостив несколько дней на родине отца, отправился в хутор Плюты на Днепр, что находился чуть более 40 вёрст от Киева.

Повод розыска был не случайным – обещанная Константином Георгиевичем для журнала статья о литературе в колонку «Трибуна писателя», которую он должен был сдать к началу июня, так и не поступила в редакцию{297}.

Отъезд Паустовского из Москвы действительно был похож на побег и нежелание участвовать в литературных баталиях, в которые его втягивало руководство Союза и редакции.

Изначально телеграммы шли в Союз писателей Украины:

«Просьба сообщить журналу “Знамя” где находится Константин Паустовский. (16.06.1954 г.)».

Вскоре заместитель главного редактора Людмила Скорино, узнав, что Паустовский находится в Киеве на даче Плюты, шлёт уже на адрес Юрия Смолича телеграмму за телеграммой, подключая к этой переписке сотрудников редакции – секретарей Вадима Кожевникова и Василия Катинова, которые каждый раз в своих сообщениях определяли новые сроки сдачи статьи, при этом указывая, что «…мы крайне заинтересованы Вашем выступлении перед съездом в “Трибуне писателя”».

Паустовский, в свою очередь, ссылаясь на приключившуюся с ним болезнь, всякий раз в телеграммах уклончиво отвечал, что в «…очередной номер написать не успею задержался из-за обострения болезни».

Обещанную статью в журнал «Знамя» Паустовский тогда так и не написал. В это время ему было не до «Трибуны писателя». На его рабочем столе лежала неоконченная рукопись третьей книги «Повести о жизни» – «Начало неведомого века», над которой он начал работать ещё в феврале в Доме творчества «Ирпень».

И всё-таки полностью отгородиться от всей суеты по случаю грядущего Второго съезда писателей у Паустовского так и не получилось.

Осенью 1954 года он пишет обращение в Московскую организацию СП СССР, в котором, критикуя обстановку в Союзе писателей в целом и за попытки антисемитизма в частности, указывает:

«Разве могли бы мы поверить в то, что в среде советских писателей, среди борцов за воспитание нового, прекрасного передового человека может иметь место карьеризм, откровенная циничная погоня за материальными благами, расталкивание друг друга локтями, чтобы пробиться к жирному пирогу. Сама мысль об этом была неправдоподобной и чудовищной.

<…> А ведь сейчас большинство писателей не зря старается без исключительной надобности не посещать Союз писателей, чтобы лишний раз не испытывать того унизительного пренебрежения и невнимания, которые стали преимущественным стилем работы этого учреждения по отношению к писателям, не входящим в пресловутую “обойму” и не состоящим в первом ранге. <…>

На совести группы ретроградов, получивших преобладающий вес в Союзе писателей, не только антисемитизм, погоня за положением и прочие грехи. На их совести лежит величайший и непростительный грех обеднения и обескровливания нашей литературы, извращения её задач»{298}.

Впрочем, эта статья, написанная Паустовским в канун открытия Второго писательского съезда, не была единственной. Были и другие, среди которых можно особо выделить «Открытое письмо товарищам по работе», в котором, помимо работы Союза писателей, автором был остро поднят вопрос о работе комиссии по критике при Союзе писателей:

«Что дала комиссия СП по критике нашей критике? Что она произвела на свет? Кого направила? Кого вырастила? Никого. К сожалению так, или почти так обстоят дела и с другими комиссиями»{299}.

Конечно, как в первом, так и во втором случае Паустовский писал о наболевшем в душе, о том, что непосредственно касалось его самого, о том, что ему пришлось пережить в борьбе с «лживой» критикой, с её нежеланием считаться с мнением читателей. Всё, что содержали тексты этих статей, «выливалось» из сердца автора, без всякого желания кого-то обидеть в Союзе писателей.

А ещё была статья – ответ «Реплика тов. Ажаеву», опубликованная в «Литературной газете» № 139 от 23 ноября 1954 года, которую, помимо Паустовского, подписали Эммануил Казакевич, Николай Погодин, Степан Щипачёв, Самуил Маршак, Вениамин Каверин, Михаил Луконин. Впрочем, на этот ажаевский выпад – статью «Уважать свой литературный цех», опубликованную в «Литературной газете» 11 ноября, можно было и не отвечать. Тогда в прицеле автора романа «Далеко от Москвы» был Шолохов. Но не стерпели – ответили!

Второй съезд Союза писателей СССР состоялся 15 декабря 1954 года. Шесть дней в духе «конструктивной» критики его делегаты обсуждали писательские дела. Алексей Сурков в докладе «О состоянии и задачах советской литературы» говорил о росте литературы среди «всех братских народов СССР». Маргарита Алигер[34] в своей речи пыталась с позиции критики осмыслить роль Союза писателей за прошедшие 20 лет.

Весьма дерзким было шолоховское выступление. «Примерив» на себя мантию литературного арбитра, Михаил Александрович, говоря о произведениях, изданных за последние послевоенные годы, отметил их «серость, бесцветность, посредственность», и всё потому, что «…многие и многие писатели, взяв разбег военных лет, продолжали как бы по инерции писать наспех, неряшливо, небрежно, и это обстоятельство не замедлило резко сказаться на художественном уровне значительного числа произведений»{300}. «Прошёлся» Шолохов и по «Литературной газете», и по Симонову. «Чему могут научиться у Симонова молодые писатели? Разве только скорописи да совершенно не обязательному для писателя умению дипломатического маневрирования. Для большого писателя этих способностей, прямо скажу, маловато…»{301}

Шолохову было позволено многое!

Константин Георгиевич должен был выступать на съезде. Он готовился. Но слова ему так и не дали, убрав его кандидатуру из уже утверждённого регламента выступлений. Боялись?! В свете его предсъездовских статей – вполне возможно!

«Дорогой мой, где Вы? Что Вы?»

15 февраля 1955 года Михаил Слонимский, отыскивая Паустовского, как говорится «днём с огнём», напишет ему короткое письмо, в котором будут такие строки:

«Дорогой мой, где Вы? Что Вы?

Почему исчезли <неразб.>? Мы [журнал “Нева”] ждём Вас. Где Ваш рассказ? Отзовитесь!..»{302}

Паустовский в это время был в Доме творчества писателей имени Райниса в Дубулты под Юрмалой, на Рижском взморье, и работал над своей повестью «Золотая роза».

5 февраля он пишет Каверину:

«…сбежал из Москвы, сбежал от чужих рукописей, от настойчивых авторов, от Литературного института и всего прочего, чтобы хотя месяц поработать в относительном покое. <…> Здесь тихо, туманно, тепло»{303}.

Паустовский любил Дубулты не только за атмосферу душевного гостеприимства, но и за ту ауру благодати, которая неизменно настраивала на творчество: великолепие Балтики, сосновые боры и дюны, неспешное течение реки Лиелупе, что едва не «сваливается» своим вертлявым руслом в море, и тишина, глубинная, настоящая, не разрываемая шумливым мегаполисом. Ощущение чистоты не только в природе, но и в самом её созерцании.

Возвращение из Дубулты в Москву будет омрачено тяжёлым воспалением лёгких, что позволило, лёжа в постели, поработать над черновиком «Золотой розы».

«Золотая роза» – выстраданное временем произведение Паустовского, над которым он начал работать ещё до войны. Во время выступления на Конференции областных писателей, проходившей в Москве 22 марта 1946 года, то есть ещё задолго до появления оконченного чернового варианта повести, Паустовский скажет: «Я начал её писать, она называется “Железная роза”, начал её писать перед войной, но оставил, потому что война мне помешала». Пройдёт ещё десять лет творческих исканий до того момента, когда читатели откроют для себя «Золотую розу».

Это произведение не только о писательском труде, как принято считать, но и об отношении писателя к своему труду, и это, наверное, самое главное. Автор повести, как бы сам разбираясь в том, что привело его в литературу, рассматривает писательство не просто как составляющую собственной личности, но и как закономерность в желании выстроить своё мнение о творчестве, называя его «тяжким» трудом.

Отдавая «Золотую розу» в «Октябрь», где она будет напечатана в № 9—10 за 1955 год, Паустовский подозревал, что редакторское внимание к ней будет велико, но не настолько, чтобы вернуть рукопись на доработку. Редакция придиралась ко всему, даже к речевым оборотам, стилю, которым была написана повесть.

Аналогичная ситуация сложилась и в «Советском писателе», где повесть должна была выйти отдельной книгой.

24 июля 1955 года Константин Георгиевич отвечал редактору издательства «Советский писатель» Николаю Замошкину:

«Я довольно щедро пошёл на уступки и думаю, что теперь уже возражений не будет. На большее я пойти не могу»{304}.

Обратно к Паустовскому рукопись не вернулась.

Константин Георгиевич не был доволен изданием. Да и по какому-то странному стечению обстоятельств весь тираж книги, «осев» в Ленинграде, был там и продан. В Москву не пришло ни одной книги «Золотой розы».

Главный редактор журнала «Нева» Георгий Юровский, прочитав «Золотую розу», откликнулся на неё Паустовскому письмом, в котором были такие слова: «Будьте счастливы под щитом драгоценной “Золотой розы”»{305}.

Пожелание Паустовскому закрыться щитом в это время было очень уместным!

В апреле 1955 года у Паустовского в калужской Тарусе появился дом. Вернее, не у него, а у Татьяны. И не дом, а половина полуразрушенного низенького бревенчатого дома с прогнившим полом, стоявшего на голом, продуваемом ветрами окском холме, под которым протекала речка Таруска, впадавшая в Оку. Приобретение было явно не блестящее и больше всего походило на покупку, сделанную в порыве эмоций, нежели на обдуманное, взвешенное решение.

И всё же Таруса была выбрана не случайно.

Николай Оттен[35], открывший для Паустовского Тарусу, вспоминал:

«Константин Георгиевич получил квартиру в высотном доме на Котельнической набережной – две большие комнаты на пять человек семьи – и был несказанно этому рад. Но вскоре после того, не помню, у него или у меня, после нескольких вечеров, во время которых добрые знакомые создавали шумный, утомительный фон, не давая вести хоть сколько-нибудь вразумительную беседу, Константин Георгиевич сказал мне:

– Давайте-ка вместе выбираться из Москвы. Надо поискать тихое место, покрасивее и подальше.

– А Солотча? – спросил я.

– С Солотчей покончено, – сухо ответил Паустовский.

Этот наспех затеянный разговор мог бы не иметь последствий, если бы не неудержимая энергия Татьяны Алексеевны»{306}.

В конце мая 1955 года Паустовский первый раз приедет в Тарусу и пробудет в ней до конца ноября, работая над третьей книгой автобиографической повести «Обвалы времени», которая в конечном варианте обретёт название «Время больших ожиданий».

Константин Паустовский в саду. Таруса. 1959 г. Фото А. Л. Лесса

Алёша Паустовский. Таруса. 1960 г.

Таруса понравилась Константину Георгиевичу.

Однако искал ли Паустовский в Тарусе образы Солотчи? Наверняка! Всё та же холмистость, виды на окские просторы, безбрежность лесов… И всё же, если бы не близость Оки, чьё русло невольно «связало» собой калужскую Тарусу и рязанскую Солотчу, и в этом было что-то особенное, Паустовский вряд ли принял бы выбор Татьяны осесть в этом заштатном провинциальном городке, до которого добраться-то была одна канитель.

Уже в первое своё лето в Тарусе Паустовский, как-то очень быстро включившись в жизнь этого провинциального городка, начал принимать активные попытки по его благоустройству. А обратить внимание было на что: кроме дорог, в городе отсутствовал центральный водопровод – воду набирали из колонок; освещение было керосиновыми лампами, так как находившегося в городе «дизеля» хватало только на два вечерних часа, и то с перебоями…

Его статья «За красоту родной земли», опубликованная в «Литературной газете» № 82 от 12 июля 1955 года, «разбудит» чиновников из Комиссии по охране природы АН СССР, откуда уже 18 июля Паустовскому напишут:

«Комиссия направляет в Тарусу своего научного сотрудника Борисова Владимира Александровича для более подробного выяснения положения с охраной природы в этом районе»{307}.

Чуть позже, 26 июня 1956 года, в газете «Правда» появится статья Паустовского «Письмо из Тарусы», в которой будут изложены мысли не только о благоустройстве города, но и о «…превращении района Тарусы в заповедник исключительного по своей живописной силе русского ландшафта». И это письмо также возымеет успех.

В 1955 году Паустовский по собственной инициативе поднимает вопрос о возвращении Нине Грин прав на литературное наследие Александра Грина.

Стоит отметить, что кроме Паустовского по поднятому им вопросу за Нину Грин больше никто так и не вступился. Не решил эту проблему и Федин, к которому Нина Николаевна, не без ходатайства Паустовского, обратилась за помощью летом 1955 года. Тогда, в ноябре того же года, Паустовский, как председатель по литературному наследию Грина, прямо написал Константину Федину:

«Разве Грин не заслужил (как к нему ни относиться), чтобы его жена не была нищей? Всё это равнодушие и мертвечина стоят поперёк горла.

Нина Николаевна придёт к тебе на приём. Не можешь ли ты посоветовать ей какой-нибудь выход?»{308}.

Понимая всю сложность ситуации и вряд ли надеясь на безотказность, под самый занавес года, 31 декабря, Паустовский пишет письмо в ЦК КПСС, адресуя его первому секретарю Н. С. Хрущёву и в Совет министров СССР, в котором излагает следующее:

«В 1932 году в г. Старом Крыму умер писатель Александр Грин (А. С. Гриневский).

В своих жизнеутверждающих книгах Грин всегда звал к высоким и благородным человеческим чувствам, прославлял мужество и пытливость, с необыкновенной чистотой писал о любви и был превосходным мастером сюжета и пейзажа. Его повесть “Алые паруса” (прототипом главной героини произведения – девочки по имени Ассоль как раз и стала Н. Н. Грин – О. Т.) широко известна. Грин пользуется большой любовью среди широких кругов наших читателей, особенно среди молодёжи.

В 1956 году Гослитиздат выпустит однотомник Грина. Одновременно выпустит однотомник и Детгиз.

Вдова А. Грина – Нина Николаевна Грин с октября 1945 г. по октябрь 1955 г. пробыла в трудовых лагерях. В настоящее время она совершенно реабилитирована и вернулась в Москву.

Во время пребывания Н. Н. Грин в лагерях истёк срок её прав на литературное наследство Грина.

Я знаю исключительно тяжёлое положение Н. Н. Грин – человека пожилого, очень больного и потому неспособного к труду, оставшегося без всяких средств к существованию. Поэтому я считаю своим моральным долгом поддержать просьбу Н. Н. Грин о продлении для неё права пользования литературным наследством А. Грина на тот срок, когда она не могла им пользоваться, будучи в лагерях. Это – единственная для неё возможность существования»{309}.

Стоит отметить, возвращение авторского наследия Александра Грина его вдове не стало единственной заботой Паустовского относительно доброго отношения к памяти Грина. Уже на следующий год, сам переживая весьма непростые времена, Паустовский впрягся ещё в одну сложную историю с Грином – он захотел спасти домик писателя в Старом Крыму, где «великий романтик» жил последние годы. Писательское сообщество это вообще не интересовало, хотя имя Грина было на слуху, и у Паустовского не было никакой поддержки.

Задача была действительно не из лёгких – не только в плане организации, но и реальности воплощения задуманного. Домик был в таком состоянии, что его проще было снести и выстроить новодел, нежели бороться за спасение оригинала, и всё потому, что уже долгое время в его стенах находился… курятник, устроенный председателем Старо-Крымского исполкома, которому он по праву принадлежал, а от сада, что некогда окружал дом, остались лишь жалкие изломанные временем деревца. В самом же домике не осталось ничего, кроме стен, что мог видеть Грин. При таких обстоятельствах говорить о создании какого-либо музея было в общем-то напрасной затеей.

И всё же Паустовский решился и на это!

Но тут Константин Георгиевич пошёл другим путём: он обратился в Старо-Крымский горсовет с исключительной просьбой – помочь восстановить домик Грина. По сути, это была авантюра! И действительно случилось чудо! Власти, у которых под носом был объект, связанный с именем Грина, ничего не делавшие относительно его сохранения, вдруг разом, словно опомнившись, начали изыскивать возможности спасения домика.

3 сентября 1956 года Нина Николаевна Грин писала Паустовскому:

«Дорогой Константин Георгиевич!

Опять обращаюсь к Вам с просьбой. Старо-Крымский горсовет, действительно не имея денег, обратился в СП с просьбой поддержать материально восстановление домика Александра Степановича. К его просьбе присоединяются Крымское отделение СП и отдел культуры при Облисполкоме. Я уже послала им, по их просьбе, копию просьбы Ст. – Кр. горсовета. Если деньги будут, домик восстановят до зимы. Он вот, вот рухнет.

Вчера привезла ограду (на могилу Грина. – О. Т.) из Симферополя. Заводы “тянут” целый месяц, пришлось даже обратиться к помощи обкома партии, – тогда только работа началась. Ограда скромная, но солидная. Жду Михайловского, – тогда будем ставить её.

Уже живу в Ст. Крыму наискосок от своего домика. Счастлива, что я снова здесь и в благополучии, какого у меня никогда не было»{310}.

К сожалению, домик Грина в Старом Крыму как музей будет открыт уже не только после смерти Паустовского, но и Нины Николаевны Грин. И всё же без участия Паустовского он вряд ли появился бы вообще.

Говоря об истории отношений Паустовского и Нины Грин, отметим, что они безвозвратно оборвутся в конце 1950-х годов. Точнее говоря, инициатором разрыва будет сам Паустовский. Почему? Об обстоятельствах этого раздора – в письме Паустовского исследователю творчества Александра Грина, автору книги о нём, Леониду Борисову от 8 июня 1960 года:

«Насколько я заметил, она (Н. Н. Грин. – О. Т.) очень следит за тем, чтобы появляться в печати в качестве “вдохновительницы” Грина, и приходит в негодование, если этого не бывает.

Я ответил ей, – писал о Вашей великолепной книге “Волшебник из Гель-Гью”, о Вашей любви к Грину и о том, что никто не приносит столько вреда памяти больших писателей, как родные, объявляющие себя монополистами этой памяти и ведущие себя как мелкие собственники по отношению к их творчеству. (Откуда мог знать Паустовский, что когда-нибудь именно эта проблема коснётся и его самого. – О. Т.)

После моего письма наши отношения с Н. Н. Грин были прерваны. Простите за эти неприятные подробности. Но я считаю, что Грину чудовищно не везло при жизни и так же не повезло и после смерти»{311}.

Наверняка этот разрыв для Паустовского был крайне болезненным.

Но так сложились обстоятельства.

Выправлять их он не стал.

14 февраля 1956 года в Москве откроется XX съезд КПСС.

За 12 дней работы съезд, словно остановив ход времени, заставит страну сделать глубокий вдох и, затаив «дыхание» от произнесённой на нём Н. С. Хрущёвым речи о развенчании культа личности Сталина, содрогнуться от случившегося. Нужен ли был тогда стране такой поворот в истории? Ответить на этот вопрос непросто. Тогда общество действительно впало «в кому» переосмысления прошлого и не все, кто служил стране верой и правдой, смогли найти для себя ту точку опоры в реалии, в которой предстояло жить почти заново.

Ещё 4 октября 1954 года на заседании бюро прозы Союза писателей было принято решение «О формировании редколлегии Московского альманаха к XX съезду КПСС», который впоследствии получил название «Литературная Москва». В редакционный состав альманаха были включены Константин Паустовский на правах редактора, Георгий Берёзко[36], Эммануил Казакевич, Самуил Маршак, Александр Бек, Вениамин Каверин, Владимир Тендряков, Владимир Рудный[37]. Производство альманаха было поручено издательству «Московский рабочий». Впоследствии в редсовете альманаха произойдут небольшие изменения и в его состав войдут Маргарита Алигер и Анатолий Котов[38].

Альманах предполагалось выпускать два раза в год. И в 1956 году редакционному совету всё же удалось выполнить намеченное – издать две объёмные книги.

Ознакомившись с солидным содержанием первого номера альманаха, в котором, в частности, были напечатаны поэтические подборки Маргариты Алигер и Леонида Мартынова, Алексея Суркова и Самуила Маршака, Анны Ахматовой и Николая Заболоцкого, а также роман Эммануила Казакевича «Дом на площади», рассказы Константина Федина «В Ясной поляне» и Виктора Шкловского «Портрет», главы из поэмы Александра Твардовского «За далью даль», очерки Анатолия Злобина и Константина Лапина, Александра Афиногенова и Владимира Тендрякова, Паустовский в письме Казакевичу от 11 апреля 1956 года, находясь в Тарусе, «отрезанный распутицей от всего мира» и прихворнув радикулитом, восхищаясь сборником, писал:

«Сборник превосходный. Из прозы на первом месте Ваша повесть – это прекрасная вещь, в двух словах о ней не скажешь, очерк Злобина и статья Пастернака. Федин несколько манерен и как-то искусственно тепловат, как остывающая грелка. Поэзия блистает. Совершенно поразительный Заболоцкий, и очень хорош молодой Рождественский. Как здорово, что сборник будет отныне периодическим. Поздравляю. <…>

Вы знаете поэта Марка Шехтера? Хороший поэт. Его замалчивают критики и недолюбливают собратья по перу (поэты) за то, что он выпустил серию довольно едких эпиграмм… Я думаю, что в “Литературной Москве” следовало бы напечатать небольшой цикл его лирических стихов. Пусть Маргарита Осиповна (Алигер. – О. Т.) сменит гнев на милость и отнесётся к нему помягче, – он этого заслуживает.

Я напишу ему, чтобы он прислал Вам для сборника свои стихи, прочтите. Очень стоит. К тому же Шехтер человек очень больной, вряд ли много проживёт на свете, и ему, естественно, хочется, чтобы был услышан и его поэтический голос»{312}.

Корней Чуковский в дневнике в записи от 4 марта 1956 года отметит:

«Как кстати вышла “Лит. Москва”. Роман Казакевича воспринимается как протест против сталинщины, против “угрюмого недоверия к людям”»{313}.

Выход первой книги «Литературной Москвы» действительно был событием, своего рода отдушиной после всех съездовских событий. Уже с момента объявления о начале его издания, учитывая состав редакции, к нему потянулись авторы разных уровней, в особенности те, кто ещё не имел большого читательского круга или по каким-то причинам длительное время не выходил на связь с читателями.

Альманах, наделавший своими публикациями немало шума в высоких партийных коридорах, просуществовал всего лишь год и был закрыт уже осенью года своего основания. Вполне возможно, что он существовал бы и дальше, если бы не чувство «вольности», навеянное временем, которое подвигло редколлегию напечатать ряд материалов, вызвавших столь сильное негодование не только блюстителей «цензорского ряда», но и самого Хрущёва. В какой-то степени «Литературная Москва» повторила судьбу «Нового мира» 1954 года, но только при новых, неожиданных обстоятельствах, о которых предполагали и в то же время не хотели верить. На альманах пошли доносы и пасквили даже от издательств. Устоять при таких обстоятельствах было невозможно. Даже тогда, когда альманах прекратил своё существование, весь его уцелевший к этому времени редакционный совет в ЦК партии был взят «на карандаш» по части неблагонадёжности. Попал в этот «опасливый» список и Паустовский.

А вот Шехтера в «Литературной Москве» тогда так и не напечатали. Паустовский сдержал обещание и направил Шехтеру письмо с предложением прислать стихотворения для альманаха. 21 июня 1955 года Марк Анатольевич отвечал Паустовскому:

«Уважаемый и дорогой Константин Георгиевич!

Я всегда любил Ваши книги, как любят их множество живущих на земле в одно время со мной людей.

Недавно меня оседлали болезни, что с некоторых пор вошло уже в привычку. У меня появился досуг, и я благодарен жестокому старику – Диабету: он дал мне возможность заново войти в светлый и радостный мир Ваших книг. Вместе с Вами бродил я за Окой, с Григом встретил маленькую девочку в лесу, скитался в санитарных теплушках, любил и грустил. Неповторимые слова нашли Вы для великого сказочника Андерсена и великое Вам за это спасибо! Мне радостно, что Ваши книги делают людей светлее и чище, что вся моя семья преображается, читая их в порядке живой очереди снова и снова.

Мне очень хотелось бы Вас чем-нибудь отблагодарить за то, что Вы существуете, но я не знаю, как это сделать. Позвольте мне подарить Вам маленькое стихотворение – память о стихотворце (имеется в виду стихотворение «Бессонница», посвящённое К. Г. Паустовскому, написанное 21 июня 1955 года и нигде не публиковавшееся. – О. Т.) и о днях, промелькнувших в милых и зимних Дубултах, – оно не входит в мой новый сборник, который я рад буду с нежнейшей робостью прислать Вам.

Желаю Вам здоровья и счастья»{314}.

Ныне имя поэта Шехтера не вспомнит даже искушённый в лирике читатель.

Время оказалось к нему безжалостным!

Безжалостным оно оказалось и к «Литературной Москве». Попытка её реанимирования в 1958 году успехом не увенчалась.

13 мая 1956 года на своей даче в Переделкине застрелился Фадеев.

В «Новом мире» № 6 за тот же год был опубликован пространный некролог «Памяти А. А. Фадеева», написанный Симоновым. О причине смерти ни слова. Лишь упоминание о таинственной «тяжкой и долгой болезни», что «привела его к концу». О причине поступка автора романов «Разгром» и «Молодая гвардия» судачили на все лады. Но были и те, кто, понимая ситуацию, молчал. Об оставленной тогда предсмертной записке знали лишь единицы. Самоубийство Фадеева стало, по сути, приговором «оттепели».

Паустовский в эти дни был в Москве и смог проститься с покойным в Доме союзов. В этот же год на одной из читательских встреч Паустовскому передадут записку с вопросом: «Что Вы можете сказать о самоубийстве Фадеева?»

Что тогда ответил Паустовский, мы не узнаем никогда – стенограмма той встречи не велась. Но предположить можем. Паустовский был многим обязан Фадееву.

Летом 1956 года Паустовский продолжает напряжённо работать над третьей книгой «Повести о жизни». Апрельская сдача рукописи в «Новый мир» была сорвана. Ради работы пришлось даже отказаться от отдыха в Крыму, отправив в Ялту Татьяну и Алексея одних, под «присмотром» няни и водителя. В связи с тем, что писательские семьи в Доме творчества не размещали, Паустовский просит директора Ялтинского дома творчества Якова Фёдоровича Хохлова помочь в поиске жилья.

«Не сделаете ли Вы мне по старой памяти и по своей отзывчивости к “братьям-писателям”, – пишет Паустовский Хохлову 3 июня 1956 года, – одну услугу. Я собирался приехать в Крым на машине, чтобы немного отойти после лютой здешней зимы и весны, но мне нужно во что бы то ни стало к половине июля закончить новую книгу. Поэтому поехать я не могу. Поедет походным порядком на машине моя жена Татьяна Алексеевна с моим сыном Алёшей (ему шесть лет), няней и шофёром.

Татьяна Алексеевна передаст Вам это письмо. Если это возможно, то помогите ей, как старый ялтинец, насчёт жилья и пропитания в Ялте – советом и делом. Я буду Вам чрезвычайно за это признателен»{315}.

Разумеется, Хохлов всё устроил.

Пройдёт несколько лет, и Паустовский сам подаст Якову Фёдоровичу руку помощи в очень непростой ситуации для последнего.

Случится это в 1963 году. Хохлов, который ещё в 1937 году арестовывался за «шпионскую деятельность» и был спустя год освобождён из-под стражи «за недоказанностью обвинения», будет осуждён Ялтинским судом к четырём годам тюрьмы за нарушение финансовой дисциплины, допущенное во время директорства в Ялтинском доме творчества имени А. П. Чехова. Тогда Паустовский, сочувствуя случившемуся и стараясь хоть как-то облегчить участь осуждённого, напишет украинскому писателю Александру Корнейчуку 19 мая 1963 года:

«Хохлову 70 лет. У него тяжёлая болезнь сердца, и старик, конечно, не выдержит ни заключения, ни, главным образом, обиды и позора.

Нельзя мириться с этим. Поэтому я прошу Вас, если Вы сочтёте это возможным, обратить особое внимание на дело Хохлова и облегчить его участь»{316}.

Приговор суда тогда был действительно изменён.

5 сентября 1956 года Паустовский в числе группы российских туристов на теплоходе «Победа» отправится в морской круиз вокруг Европы. Из писателей в нём будут участвовать Даниил Гранин, Елена Катерли, Леонид Рахманов, Расул Гамзатов. «Разбавят» компанию артисты советской эстрады Ефим Березин, Юрий Тимошенко, композитор Родион Щедрин…

Путешествие начнётся в Одессе, куда туристы прибудут из Ленинграда поездом, а закончится 3 октября в Ленинграде. За это время туристам предстоит побывать в Болгарии и Турции, Греции и Италии, Франции и Голландии, Швеции. На всём протяжении пути теплохода «Победа» его борта будут омывать воды восьми морей – Чёрного, Эгейского, Ионического, Адриатического, Тирренского, Средиземного, Северного, Балтийского – и одного океана – Атлантического. Впоследствии Елена Катерли напишет об этом путешествии изумительную книгу очерков, которую так и назовёт «Восемь морей и один океан», в которой выведет Паустовского в образе деда: «…как только поезд отошёл от вокзала и миновал пригороды Ленинграда, [дед] развернул скатанную в трубку карту Европы и сделал первую отметку – маленький хвостик по направлению к Одессе». Для самой Елены Иосифовны эта книга очерков станет последней – она уйдёт из жизни в год её выхода в свет, в 1958 году.

Для Паустовского за всю его жизнь столь масштабное путешествие по Европе было первым. Он ещё не был ни в одной стране, куда должен был завести маршрут, и готовился к волнительным впечатлениям. Во время этого путешествия он напишет больше десятка писем домой, и в каждом из них будет изумление от увиденного. В его душе оживёт детство, когда мечтания о дальних морях и странах были великолепной сказкой, которая когда-нибудь неизменно должна была превратиться в быль. И это случилось!

На всём протяжении путешествия Паустовский будет вести записи, которые впоследствии оформятся в его «Европейский дневник», больше похожий на тезисник, чем нежели на какое-то полновесное очерковое повествование. Спустя годы Даниил Гранин, взяв за основу содержание этого дневника, напишет на его основе небольшую повесть, назвав её «Чужой дневник», в которой не только расскажет о том самом знаменательном путешествии, но и, воссоздав образ самого Паустовского, красочно обрисует не только его характер, но и степень увлечённости круизом.

А ещё в путешествии Паустовский много фотографировал. Фотографировал хорошо.

«Я отпечатал около 500 фотографий, – напишет он Рахманову 24 ноября 1956 года. – Есть очень хорошие (без хвастовства) – особенно Акрополь, Сорренто и Париж. Вам пока посылаю только фотографии, где Вы присутствуете в разных видах и качествах»{317}.

Путешествие вокруг Европы подарило Паустовскому праздник.

Единственное, что не получилось в этом путешествии, так это встретиться с Верой Муромцевой-Буниной: она в этот момент была больна.

По возвращении в Москву Паустовского ждал бурлящий ураган литературной жизни, от которого он, как ни старался, всё же не смог укрыться, попав в его самый эпицентр.

«Попаcть… в “глаз тайфуна” – иными словами, в центр урагана»

В 1956 году в «Новом мире» № 8, 9, 10 публикуется роман Владимира Дудинцева «Не хлебом единым».

В условиях «оттепели» ещё ни одно произведение не было подвергнуто такому масштабному обсуждению, как роман «Не хлебом единым», публикация которого вскрыла в обществе глубокие противоречия, связанные с передовой мыслью и бюрократией, всецело убивающей новаторство и желание созидания.

Сказать о том, что сюжет романа сложен, нельзя. Он даже в чём-то примитивен, но рождён самой жизнью. Автор попал в самую болевую точку общества, ударив по бюрократии не только её нижних эшелонов власти, но и по самому её верху, что, естественно, не могло остаться незамеченным.

В романе рассказывалось, как изобретатель-самоучка, учитель из рабочего сибирского посёлка Дмитрий Лопаткин, создавший жизнеспособный проект чугунолитейной машины для изготовления труб, никак не может воплотить своё изобретение в жизнь. Пройдя все испытания, от клеветы до обвинения, от признания психически нездоровым до обмана, всё же не сдался и достиг своей цели. И тут, как противопоставление, автором выведен образ Леонида Дроздова, чиновника, который всячески препятствует Лопаткину внедрить его изобретение в производство. Это и есть та самая убивающая сила зла, которая крайне губительна для общества.

Судьба Лопаткина была близка основной массе простой читательской аудитории, но понимали её и те, кто был в позиции Дроздова. Борьба противоречий, сражение добра и зла. Паустовский не мог остаться в стороне и 23 октября 1956 года приехал в ЦДЛ на читательское обсуждение романа, организованное секцией прозы Московской организации Союза писателей СССР, чтобы высказать свою точку зрения, которая впоследствии не только повергла в шок присутствовавших, но и испугала самого Дудинцева, в горячке назвавший её «медвежьей услугой».

Желающих послушать выступавших было так много, чтобы хоть как-то сдержать людской поток, заполонивший улицы Герцена (ныне Большая Никитская) и Воровского (ныне Поварская), властям пришлось стянуть к ЦДЛ не только пешую, но и конную милицию.

Паустовский выступал не первым.

До него успели выступить главред «Нового мира» Константин Симонов и Всеволод Иванов, председательствовавший на секции, писатель Лев Славин и руководитель Московской организации Союза писателей Сергей Михалков.

Паустовский выступал дважды. И оба раза говорил так, как думал, без скидки на присутствовавшую аудиторию:

«Дудинцев выразил ту огромную тревогу, которая существует у каждого из нас, тревогу за моральный облик и за чистоту советского человека, за нашу культуру. Книга Дудинцева – это беспощадная правда, которая единственно нужна народу на его трудном пути – нового общественного строя»{318}.

Те, кто выступал после Паустовского, хотели хоть как-то снизить накал страстей, случившийся после выступления Константина Георгиевича, но это получилось как-то не очень.

Кто не слышал речи Паустовского в ЦДЛ, могли прочитать её в листовках, которые уже следующими днями стали «ходить» по Москве, словно воззвание к определённым действиям.

Понятное дело, ЦК КПСС такой выпад Паустовского не могло оставить без внимания.

Были вызовы в ЦК, серьёзные разговоры и даже докладные записки в секретариат того же ЦК. Разумеется, дело дошло и до Хрущёва. На одном из совещаний у министра культуры Екатерины Фурцевой писатель Сергей Смирнов так раскипятился, что назвал Паустовского контрреволюционером, а Симонова троцкистом. Тогда за Паустовского и Симонова на той встрече заступился Федин, осадив «обвинителя».

1 декабря 1956 года в докладной записке Отдела культуры ЦК КПСС «О некоторых вопросах современной литературы и о фактах неправильных настроений среди части писателей» относительно Паустовского было сказано, что он своим выступлением на обсуждении романа «Не хлебом единым» заявил, «…что роман зовёт в бой против чиновников, которые захватили управление всей нашей жизнью и душат всё честное, смелое и творческое» и это выступление «…послужило как бы сигналом для различных нездоровых и озлобленных элементов, которые пытались в таком же духе комментировать книгу Дудинцева в выступлениях на дискуссиях и читательских конференциях».

Леониду Рахманову, с которым Константин Георгиевич познакомился во время круиза на теплоходе «Победа», 24 ноября 1956 года, по случаю своего выступления в ЦДЛ, Паустовский напишет:

«…мне пришлось произнести некую речь по поводу романа Дудинцева и попасть, таким образом, в “глаз тайфуна” – иными словами, в центр урагана»{319}.

Очень ёмкое определение!

На что мог надеяться Паустовский после всего случившегося? Чего ожидал? И во что верил? Его небольшая квартира в высотке на Котельнической и захудалый домишко, притулившийся на круче окского приволья в Тарусе, были единственным спасением от всей этой суеты и несправедливости, рождающей только тревоги и разочарования. Он не пожелал явиться на проработку на партсобрание Союза писателей, не только потому что был беспартийным, но и потому, что не видел в своём выступлении в защиту Дудинцева никакой крамолы и «идеологической ошибки», за которую нужно было отвечать. Ещё впереди был его конфликт с «Новым миром», серьёзная размолвка с Твардовским и «обречённость» третьей книги «Повести о жизни» как наказание за сказанную правду.

В одном из писем Паустовскому читатель из Москвы Ефим Альтер напишет:

«Огромное спасибо Вам за… Остапа, за Лёлю, за Моцарта, за Ваш неподдельный интернационализм и, вообще, за каждую написанную Вами строчку!»{320}

И это была главная награда, ради которой стоило жить.

«Бог вам судья»

1957 год.

Сказать о том, что этот год, отмеченный в СССР запуском первого искусственного спутника Земли и проведением в Москве VI Всемирного фестиваля молодёжи и студентов, стал для Паустовского спокойным, нельзя.

19 мая Паустовский в группе писателей будет присутствовать на бывшей «дальней» даче Сталина в деревне Семёновское в Ступинском районе Московской области, где Н. С. Хрущёв в окружении членов политбюро, в числе которых будут Микоян, Ворошилов, Шепилов, Булганин, Каганович, будет принимать деятелей советского искусства, включая писателей.

Неформальность обстановки должна была сгладить острые углы, возникшие в свете последних событий, в том числе и во время встречи в ЦК 13 мая, на которой Константин Георгиевич также присутствовал.

Но уже сразу всё как-то пошло не так. Вскоре Хрущёв, подняв тему идейности в литературе, поддержав «лакировщиков» действительности, назвав их «неплохими ребятами», всей силой обрушился на альманах «Литературная Москва», обозвав одного из членов его редсовета, Маргариту Алигер, «идеологическим диверсантом и отрыжкой капиталистического Запада». В данном контексте сказанного в адрес известной поэтессы стоит понимать, что таковой «отрыжкой» были и все другие члены редсовета альманаха! И Паустовский в их числе!

Впоследствии Андрей Вознесенский, не присутствовавший на этой встрече, но осведомлённый о том, что на ней происходило, вспоминал:

«Мне рассказывали, как Н. С. Хрущёв топал ногами на тоненькую Алигер. Как крохотная старушка Шагинян ушла пешком с его дачи, выдернув из ушей слуховой аппарат, чтобы не слышать того, что премьер кричал ей вслед. Никто не посмел ей дать машину»{321}.

В какой-то момент ситуация с импульсивным Хрущёвым вообще вышла из-под контроля.

Никому из присутствовавших на встрече писателей сгладить ситуацию, которую распалил своим поведением Хрущёв, так и не удалось. Не были услышаны ни Федин, ни Сурков, ни Михалков…

Паустовский, как и все присутствовавшие, был просто, мягко говоря, ошпарен таким поведением генсека.

Под впечатлением прошедшего у Хрущёва «приёма» Паустовский напишет Федину 27 мая 1957 года:

«Костя, дорогой мой,

случилось так, что мне приходится отменить свой день рождения, о котором я говорил тебе в прошлое воскресенье на даче в Семёновском. Ситуация и внешняя, и внутренняя сложилась так, что не до праздников. Не до жиру – быть бы живу.

Сегодня вечером уезжаю в Тарусу.

Будь здоров, спокоен и не сердись на меня. Татьяна Алексеевна огорчена так же, как и я. Привет Нине, Саше и внукам. Татьяна Алексеевна кланяется. Обнимаю тебя.

Твой Коста»{322}.

Понятное дело, о каких торжествах по случаю дня рождения могла идти речь?! В свете такого «разноса» могло случиться всё, что угодно. И Паустовский, прошедший к этому времени непростую жизненную школу, не мог этого не понимать.

Пробыв в Тарусе всё лето, осенью Константин Георгиевич, следуя совету врачей, уедет в Ялту, где, по его признанию, ему так хорошо дышалось. Прогрессирующая болезнь, с которой уже нельзя было не считаться, будет не просто загонять в угол, но и «диктовать» условия жизни. И победой над этими «диктаторскими» условиями будет одно из немногих «лекарств» – Южный берег Крыма. Посетит он в этот раз и Абхазию.

Вернувшись из Крыма, он почти сразу же уедет в Тарусу, где пробудет до конца апреля 1958 года, почти совсем не появляясь в Москве.

Подготовка к изданию собрания сочинений в шести книгах подходило к концу. На завершающем этапе была и вторая часть «Золотой розы». Работа над пятой книгой «Повести о жизни» только начиналась, судьбу четвёртой книги ещё предстояло вершить. А также переписка и ответы на всякие просьбы издательств, что неизменно отнимало массу времени.

«Простите, – напишет Паустовский 23 августа 1958 года филологу Мире Геннадьевне Петровой, – что так долго не отвечал, – я погибаю под бременем переписки.

К сожалению, написать о Собинове я не могу, – мир певцов – особый мир, который я совсем не знаю. Но, главное, – у меня столько своей работы, что не переделаешь до конца жизни. Поэтому приходится отказываться. Простите. Сердечный привет»{323}.

Осенью 1958 года Паустовский будет дважды отправлять повесть «Время больших ожиданий» в «Новый мир», но она так и не будет опубликована на его страницах.

26 ноября 1958 года Твардовский, ознакомившись c правленым вариантом повести, весьма резко, в обличительно-назидательном тоне, с нотками глубоко засевшей в сердце личной неприязни ответил Паустовскому:

«…внесённые Вами исправления нимало не меняют общего духа, настроения и смысла вещи. По-прежнему в ней нет мотивов труда, борьбы и политики, по-прежнему в ней есть поэтическое одиночество, море и всяческие красоты природы, самоценность искусства, понимаемого очень, на наш взгляд, ограниченно, последние могикане старой и разные щелкопёры новой прессы. Одесса, взятая с анекдотически-экзотической стороны. <…>

И, главное, во всём – так сказать, пафос безответственного, в сущности, глубокоэгоистического “существовательства”, обывательской, простите, гордыни, коей плевать на “мировую историю” с высоты своего созерцательского, “надзвёздного” единения с вечностью. Сами того, может быть, не желая, Вы стремитесь литературно закрепить столь бедную биографию, биографию, на которой нет отпечатка большого времени, больших народных судеб, словом, всего того, что имеет непреходящую ценность»{324}.

В Тарусе у могилы Виктора Борисова-Мусатова: Иван Соколов-Микитов, Марианна Борисова-Мусатова (дочь художника), Константин Паустовский и неизвестный. 1950-е гг. Личный архив В. Г. Ускова

Дом Паустовского в Тарусе. Фото О. Д. Трушина

Конечно, исправление рукописи в том варианте, при котором была бы изменена вся «платформа» изложения, не могла устроить Паустовского. В письме Самуилу Алянскому от 8 декабря 1958 года он объяснит:

«Твардовский принял в “Новый мир” мою новую повесть (четвёртую книгу автобиографической повести – одесскую) со множеством комплиментов, но вчера я получил от него письмо с требованием такой переделки повести, что это равносильно, конечно, отказу…»{325}

7 декабря 1958 года Паустовский, находясь в Ялтинском доме творчества, отправит в редакцию «Нового мира» на имя Твардовского и заместителя главного редактора Александра Дементьева ответное письмо, в котором, попросив вернуть рукопись повести обратно, отметит:

«Я – старый писатель, и какая бы у меня ни была, по Вашим словам, “бедная биография”, которую я стремлюсь “литературно закрепить”, я, как и каждый советский человек, заслуживаю вежливого разговора, а не глубокого одёргивания, какое принято сейчас, особенно по отношению к “интеллигентам”. <…>

В старину говорили: “Бог вам судья”, подразумевая под богом собственную совесть. Вот единственное, что я могу пожелать Вам»{326}.

Последним в этой эпистолярной «дуэли» было письмо Твардовского, на которое Паустовский не пожелал отвечать, видимо посчитав бессмысленным возражать на то, что не имело под собой уже никаких оснований, а являлось, если выразиться образно, всего лишь порывистым дуновением на погасшие угли костра.

Повесть «Время больших ожиданий» будет опубликована в журнале «Октябрь» № 3–5 за 1959 год, в котором к этому времени главным редактором был Фёдор Иванович Панфёров (творческий псевдоним – Марк Солнцев). Панфёров, прознав о том, что новая повесть Паустовского крепко «пробуксовывает» в «Новом мире», сам предложил Константину Георгиевичу опубликовать её в самых ближайших номерах журнала, что в общем-то и сделал.

Паустовский и Твардовский.

Их творческие отношения были не просто сложными, а архисложными.

Твардовский, обладавший глубокой проницательностью, по своей натуре был человеком весьма осторожным не только в общении с людьми, но и в делах редакторских.

Осторожность Твардовского поражала. Следовавший принципам свежести литературы, он порой не решался сделать самого малого шага, чтобы взять на себя ответственность за публикацию. Так, к примеру, было с повестью Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича», опубликованной в «Новом мире» № 11 за 1962 год, когда Твардовский заручился поддержкой в публикации не только первого секретаря ЦК КПСС Н. С. Хрущёва, но и группы авторитетных писателей, попросив каждого из них написать отзыв о повести. Первым из прочитавших рукопись Солженицына был Константин Паустовский.

Литературный и редакторский авторитет Твардовского мог затмить мнение любого влиятельного чиновника, и в то же время Твардовский мог держать на длинном поводке тех писателей, которые могли, так или иначе, «подмочить» его репутацию идейного партийца. Так было с Фёдором Абрамовым после публикации в «Новом мире» № 4 за 1954 год его статьи «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе». Поддерживая с ним крепкую дружбу, Твардовский до 1968 года не опубликовал ни одной вещи Фёдора Александровича. Так случится и с Александром Яшиным, названным «очернителем советской действительности» после того, как «Новый мир» № 12 за 1962 год «пропустил» его повесть «Вологодская свадьба» (заступничество Твардовского было весьма ленивым и не возымело успеха). Яшина прекратили публиковать, подвергли разгромной критике, «отстранили» от всех редакций и даже отменили запланированный в ЦДЛ юбилейный вечер по случаю пятидесятилетия со дня рождения.

Твардовский больше чем недолюбливал Паустовского и не скрывал этого. Он вообще считал его плохим писателем и пометил в своём дневнике, что не желает его печатать{327}. Но Паустовского любил читатель, и не принимать это во внимание Твардовский не мог. Камертон читательского восприятия творчества был настолько велик, что письма благодарности на имя Паустовского приходили не только на его домашний адрес или в правление Союза писателей, но и в редакцию «Нового мира». На этом фоне читательской любви личное отношение Твардовского к Паустовскому несколько терялось в нём самом, и на исключительность своего мнения он не претендовал.

Паустовский – «Новый мир» – читатель. И это есть тот самый баланс, сложившийся между «Новым миром» и Паустовским, в котором мнение Твардовского отступало далеко на задний план.

Вполне возможно, что отказ «Нового мира» в публикации четвёртой книги «Повести о жизни» был связан с тем, что Паустовский не поддержал развернувшуюся травлю Пастернака по случаю присуждения ему Нобелевской премии по литературе.

27 октября президиум Союза писателей исключил Пастернака из своих членов, а на заседании в ЦК партии было предложено вообще лишить его гражданства и выслать из СССР. Поддержал эти решения и «Новый мир». И в его лице – Твардовский.

Октябрь 1958 года для Паустовского был омрачён ещё одним событием. 14 октября в своей московской квартире от очередного сердечного приступа в возрасте пятидесяти пяти лет умер поэт Николай Заболоцкий, с которым у Паустовского в Тарусе сложились очень добрые дружеские отношения. Для души и сердца Константина Георгиевича это была ещё одна невосполнимая потеря. Паустовский был не только на прощании в Белом зале Дома писателей на Воровского, но и присутствовал на кремации, после чего, как свидетельствовали очевидцы, он, один-единственный из писателей, направился в храм заказать по усопшему панихиду, сетуя на то, почему похоронили без отпевания.

7 декабря 1958 года в Большом Кремлёвском дворце съездов открылся Учредительный съезд Союза писателей РСФСР, идею создания которого «подкинул» писателям на одной из встреч Н. С. Хрущёв.

Решение о его создании было принято на заседании президиума правления Союза писателей СССР ещё 29 августа 1957 года, которое было закреплено Первым пленумом оргкомитета Союза писателей РСФСР 25 сентября 1957 года. Тогда на столь важное заседание пленума по разным причинам не явились многие значимые фигуры писательского «генералитета», в том числе Шолохов, Маршак, Федин, Сурков, Твардовский. Кстати, именно Александр Трифонович отстаивал перед Хрущёвым необходимость создания данного союза. Почему не явились? Да кто ж их знает! А ведь вопросы там решались серьёзные: определялись составы организационного комитета по проведению съезда и правления Литературного фонда РСФСР.

До открытия съезда прошло немало всяческого рода заседаний, конференций, и вообще весь процесс подготовки к нему занял больше года. Дата его проведения – 15 ноября 1958 года – была определена на Секретариате ЦК КПСС.

И о чём только не говорили на съезде в течение его недельной работы! Разумеется, в рамках «дозволенного». О многонациональности языка и литературы, о создании новых литературных журналов и газет, о бытовых вопросах писателей, о подготовке молодых писательских кадров… Не обошли стороной и проблему с Пастернаком, сделав отсылку к постановлению Президиума ЦК КПСС «О клеветническом романе Б. Пастернака».

Выступавших было много, но кое-кому из желающих высказаться места на трибуне так и не нашлось.

Говоря о съезде Союза писателей РСФСР, о его организации, проведении и итоговых решениях, подчеркнём: имя Паустовского на нём было просто забыто! Его кандидатура не вошла ни в один из утверждённых органов Союза, ни в один отдел, да и в числе членов оргкомитета по его проведению он не числился.

А могли бы и включить!

Хотя бы ради уважения!

«Я очень отошёл от Москвы и не жалею об этом»

В Ялте Паустовский пробудет долго и в Тарусу вернётся лишь в мае 1959 года. Причина – бронхиальная астма вкупе со всеми сердечными делами.

Именно в этот период жизни Паустовский задумается о том, чтобы оставить Тарусу и окончательно перебраться в Ялту, выстроив там дом.

Работа над пятой книгой «Повести о жизни» шла хоть и трудно из-за одолевающей болезни, но вполне уверенно и без творческих сбоев, несмотря на все перипетии с «Новым миром», – как-то само собой он перестал об этом переживать.

7 января 1959 года Паустовский пишет открытое письмо – «Ответ деятелям украинской культуры», так как писателя нелепо обвинили в неуважении к украинской культуре. Поводом послужило критическое отношение Паустовского к живописи украинского художника Николая Корнильевича Пимоненко, выраженное в одном из отзывов.

Паустовский тогда ответил так:

«Поступки и мнения людей, в частности писателей, оцениваются не по отдельным, вырванным из общего контекста их произведений или, если можно так выразиться, “из контекста всей их жизни”, кускам, а по всему их творческому пути.

Я начинаю с этого положения, чтобы ответить на самое тяжкое обвинение об оскорбительности моего отношения к украинской культуре.

Я вырос на Украине. Я глубоко люблю и уважаю украинский народ и его культуру.

<…> Меня только удивляет то обстоятельство, что деятели украинской культуры, приславшие письмо в “Литературную газету”, тем самым выступают против независимости суждений, свободы вкусов и критики.

<…> Во всяком случае, я чрезвычайно жалею, что моя любовь к подлинной Украине не совпадает с представлением об Украине со стороны авторов этого письма»{328}.

18 марта 1959 года Паустовский, ознакомившись с четвёртым вариантом киносценария «Северная повесть», даёт согласие «Ленфильму» на его экранизацию, беря на себя обязательство в ходе постановки картины доработать ряд диалогов.

«Этим, – напишет Паустовский, – по существу, будет исчерпана моя работа над сценарием, так как никаких изменений я делать не смогу. Эти бесконечные изменения и привели к тому, что многие писатели, в том числе и я, избегают работать в кино»{329}.

«Северная повесть», написанная Паустовским ещё до войны, в 1937 году, и впервые опубликованная под названием «Северные рассказы» в первых трёх номерах журнала «Знамя» за 1938 год, была вещью особенной, хотя и не выбивающейся из общего ряда всего написанного её автором к этому времени. Всё тот же проникновенный романтизм, всё тот же стиль, которым когда-то были написаны «Блистающие облака».

Повесть – драма, состоящая из трёх частей, и в каждой из них – своя история, завязка которой, словно клубок перекатываясь из одного повествования в другое, диктует сюжет, определяющий, в свою очередь, смысл всей повести.

Переплетение судеб на протяжении целого века. Паустовскому удалось связать события на Сенатской площади, случившиеся в Санкт-Петербурге в 1825 году, с 1916 годом, временем, когда Россия стояла на пороге больших испытаний. На первый взгляд трудно определить главного героя повести, настолько умело все персонажи вписаны в канву текста, что убери одного из них, и брешь сюжетной линии уже ничем не «залатать». И командир Камчатского полка Киселёв, погубивший во время дуэли прапорщика Петра Бестужева, и боевой моряк-штурман Щедрин, прославившийся созданием «ледниковой теории» об уничтожении гренландских льдов, и ленинградский художник Тихонов, чей дед служил в Камчатском полку и был похоронен в одной могиле с Бестужевым, и, конечно же, шотландка Мари Якобсен, состоящая в прямом родстве с Петром Бестужевым, – все они звенья одной сюжетной цепи, хотя каждый из них предстаёт перед читателями лишь в своей истории. Но не только события и поколения объединяют героев повести, но и город на Неве, чей облик растворён автором во времени.

Конечно, вся эта история трёх поколений есть безудержная фантазия её автора, но, прочитывая её, невольно создаётся ощущение реальности.

Паустовский признавался:

«“Северные рассказы” рождались очень долго. Это тема, которая меня занимала несколько лет. Я никак не мог до неё добраться. Я знал, что я напишу в общих чертах»{330}, – скажет он на литературном вечере в 1937 году, когда повесть ещё не будет окончена.

К моменту своего воплощения на экране режиссёром Евгением Андриканисом повесть (её первая часть) не только была прочитана на Всесоюзном радио, но и в 1955 году была подготовлена её радиоинсценировка. По этому случаю редактор литературного отдела Всесоюзного радио Вера Комарницкая писала Паустовскому:

«При переводе повествовательного материала в сценарий радиопередачи возник ряд отступлений от подлинника: перестановка отдельных глав и кусков… <…> Очень просим извинить нас за эти “вольности”и указать на недостатки инсценировки»{331}.

Конечно, работа над фильмом была куда сложнее звуковой инсценировки.

В конечном итоге съёмки фильма после долгой «утряски» всех производственных моментов начались не на «Ленфильме», а на «Мосфильме» и проходили в городе Выборге. Фильм состоит из двух частей, в которых истории разделены огромным временны́м разрезом, а сам сюжет повести значительно перекроен. Тем не менее Паустовскому пришлось пойти на эту уступку, а иначе сценарий фильма вряд ли был бы утверждён (не будем забывать, в какой период для Паустовского шла работа над сценарием!).

К счастью, фильм удался.

Главные роли в фильме исполнили Олег Стриженов – Павел Бестужев, Иева Мурниеце – Анна и Мария Якобсен, Геннадий Юдин – Щедрин-академик и Щедрин-декабрист, Николай Свободин – полковник Киселёв, Александр Кутепов – поручик Лобов… Некоторым актёрам пришлось воплотить сразу две роли, как это было в ситуации с Мурниеце, Юдиным, которые, не без помощи гримёров, перевоплощались внешне так, что не было ни намёка на то, что образы героев разного поколения играет один и тот же артист.

В ходе съёмок фильма Константин Георгиевич вникал во всё, что касалось не только типажей главных героев, но и сопутствующего происходящему действию антуража, передающего атмосферу события. По этому поводу он иногда лишь высказывал соответствующие мысли, а иной раз прямо указывал на необходимость изменения «картинки», чтобы лучше подчеркнуть сюжетную линию.

Во время съёмок фильма Андриканис посылал Паустовскому фотографии со съёмочной площадки, чтобы тот чувствовал атмосферу работы над фильмом. Как искусный профессионал, Евгений Николаевич очень тонко подходил к каждому кадру и неизменно искал в этом поддержки Паустовского. 8 февраля 1960 года Паустовский писал Андриканису:

«Дорогой Евгений Николаевич!

Получил фото. Большое спасибо. Что сказать об отдельных кусках фильма, присланных Вами?

Только одно, – если бы вся картина была такой чистой, сильной и действенной, как эти куски, то, очевидно, сбылась бы самая затаённая мечта режиссёра и столь же затаённая мечта автора о полном слиянии прозы и кино. Хорошо. Очень хорошо. <…>

Прекрасный пастельный тон, хороши образы людей. Они нигде не идут вразрез с теми людьми, каких я видел, говоря старомодно, “своим внутренним взором”, когда писал повесть. Прекрасны все главные герои»{332}.

Премьера фильма состоялась в августе 1960 года.

Паустовский тепло принял выход фильма.

Почти сразу же в адрес создателей фильма не прекращающимся потоком пошли письма зрительской благодарности. В одном из таких писем Георгий Дмитриевич Никитин из Ленинграда в конце 1960 года напишет Паустовскому:

«Только что смотрел “Северную повесть”. Не могу быть многословным. Могу лишь сказать: смотрел, сидел и плакал. Спасибо Вам»{333}.

Писем, подобных этому, было много.

Экранизация «Северной повести» подстегнула интерес «киношников» к произведениям Паустовского. Сам же он в общении с ними по-прежнему оставался холоден. Тем не менее предложения посыпались, как из рога изобилия. Вот некоторые из них: 10 августа 1962 года Главная редакция программ для детей и молодёжи Центрального телевидения попросила разрешения на постановку телевизионного спектакля «Созвездие Гончих Псов»; в 1964 году Днепровская студия собралась ставить телеспектакль по рассказу «Снег»; Телевизионный театр Государственного комитета Совета министров Литовской ССР по радиовещанию и телевидению включил в тематический план на 1965 год постановку рассказа «Снег» и просил утвердить сценарий; Крымская студия телевидения в письме от 17 декабря 1965 года сообщала о том, что намерена осуществить постановку повести «Созвездие Гончих Псов» и просила прислать сам рассказ; Киевская киностудия научных и популярных фильмов просила разрешения на постановку рассказа «Растрёпанный воробей»; киностудия «Мосфильм» – на съёмки фильмов по рассказам «Снег», «Дождливый рассвет», «Бриз»… И это только маленькая череда тех предложений, которые поступили в адрес Паустовского за последние годы его жизни.

Самого же Андриканиса охватил такой творческий подъём, что он почти сразу же после выхода в прокат «Северной повести» засел за написание нового сценария по произведению Паустовского. Выбор пал на повесть о Лермонтове, разумеется, не без участия Паустовского, который и в шутку, и всерьёз подсказал эту тему.

Когда сценарий «Лермонтова» был готов, Евгений Николаевич отправил его Паустовскому и вскоре, 27 ноября 1962 года, получил от него следующий ответ:

«Дорогой Евгений Николаевич!

Прочёл сценарий о Лермонтове. Мне он понравился. Но, по совести говоря, моего в этом сценарии так мало, что он совершенно Ваш самостоятельный сценарий. Ваш и по драматургии, и по тексту, и по самой окраске всей вещи. Поэтому ставьте его смело именно от себя. Единственный эпизод мой – это сцены из “Разлива рек”, но их немного и они переформированы (нет цели игры в карты, смерти солдата и т. д.).

Если я соглашусь дать сценарию имя, то это будет просто нечестно. Работа Ваша, а имя – моё. Я же не свадебный генерал. Я совершенно искренне считаю, что сценарий так хорош, что его можно ставить спокойно и будет сильная картина. Только не делайте Лермонтова чуть ли не декабристом. Здесь Вы пережали.

Всего Вам хорошего. Через час уезжаю в Париж»{334}.

Почему Паустовский ответил именно так?

Ведь предложение Андриканиса после успеха «Северной повести» было весьма заманчивым!

Сделаем предположение: Паустовский просто «осторожничал», не пожелал наступать на одни и те же грабли дважды. Одна попытка экранизации повести о Лермонтове уже была. Успеха она не принесла. И всё, что бы ни делалось в этом направлении, проходило бы с обязательной оглядкой назад, а этого Паустовский не хотел.

В своём ответе писателю Евгений Николаевич с сожалением напишет:

«Получив Ваше столь для меня памятное письмо перед Вашим отъездом в Париж, я задумался… <…> Мне фильм о Лермонтове создавать нельзя. И нельзя, прежде всего, потому что без Вас это немыслимо.

В ожидании другого сценария, который может меня зажечь, будет смысл лишь в случае, если в нём будут хоть намёки на традиции Вашей “Северной повести”».

Впрочем, причина отказа Паустовского в работе над сценарием фильма «Лермонтов» по мотивам своего собственного произведения могла быть вовсе не в желании возвращения к уже пройденной теме. Именно в это время Паустовский совместно с актёром Алексеем Баталовым работал в качестве автора и консультанта над сценарием фильма «Тамань. Максим Максимович», создававшегося ими по мотивам романа «Герой нашего времени».

Но Андриканис об этом вряд ли знал.

К сожалению, тогда сценарий Баталова и Паустовского так и не был воплощён в кинематографе. На то были разные причины.

8 мая 1959 года Паустовский, ещё находясь в Ялте, диктует по телефону в редакцию «Литература и жизнь» свою статью «Кому передавать оружие?», в которой, говоря о преемственности в литературе, прямо указывает на ряд молодых литераторов, обладающих подлинным писательским мастерством, которым старшее писательское поколение может, не тревожась, вверить судьбу отечественной литературы. И в этом предлагаемом в статье списке имена Юрия Казакова[39], Юрия Бондарева, Инны Гофф, Владимира Тендрякова, Михаила Коршунова и ряда других писателей, в прошлом не только учеников Паустовского по Литературному институту, но и успевших отметиться в «реакционной» «Литературной Москве».

Конечно, обстоятельство причастности названных Паустовским писателей к «опальному» альманаху не могло быть не замечено, и в свете подготовки к III съезду СП СССР публикация такой статьи была вовсе некстати. О Паустовском вновь заговорили как о возмутителе спокойствия в писательских кругах.

Стоявший у руля газеты «Литература и жизнь» Виктор Васильевич Полторацкий, прочитав полученную от Паустовского статью и явно не пожелавший вступать в конфронтацию с цензурой, «слил» информацию о ней в ЦК КПСС, ну а там, само собой, быстро сделали «правильный и своевременный» вывод: Паустовский, стремясь к либерализации периодических изданий, «продвигал» на руководящие должности писателей из «своего» круга, большинство из которых, ко всему прочему, были связаны с «Литературной Москвой». А это, по сути, – закамуфлированный «идеологический переворот».

Под этот замес тогда попала и статья Паустовского «Бесспорные и спорные мысли», опубликованная в «Литературной газете» 20 мая 1959 года.

Вообще непонятно, как эта статья «прорвалась» в печать.

Статья «Бесспорные и спорные мысли», как и ожидалось, вызвала резкую критику со стороны консервативных сил писательского сообщества, разумеется, при поддержке ЦК КПСС. На Паустовского вновь обрушилась волна «обличительных» резкостей.

Но вот читательские отклики на публикацию статьи в «Литературной газете» были совсем иные.

Заслуживает внимание одно из писем, в котором писатель Аматуни[40], пользуясь лётными терминами, в весьма аллегоричной и красочной форме указал на то, что «автопилот» в «управлении» литературой не допустим.

Приведём это письмо полностью, – оно того стоит.

«Дорогой Константин Георгиевич!

Спасибо Вам за чёткую и очень нужную статью “Бессмертие и смертие мысли” (автор статьи явно ошибся в её названии. – О. Т.). Я молодой член СП – принят только в прошлом году, – но меня всё это волнует и давно, как и Вас.

Моя родная стихия – сказки (литературные)…

Я лётчик Аэрофлота и позволю привести авиационное сравнение: некоторые такие дельцы хотят, чтобы литература наша совершала свой полёт только “на автопилоте”, так оно спокойнее. Но забывают, что автопилотом можно пользоваться, уже выйдя на заданный курс, да ещё и в хорошую погоду. Мы же “летим” подчас в условиях плохой погоды: на пути и грозы, и болтанка, и обледенения, и ощутимый боковой ветер дурных, но заразительных традиций и примеров чуждых нам литературных веяний. Да и не совсем ещё мы набрали заданную нам высоту и ещё не совсем точно следуем по курсу – рановато включать автопилот, не говоря уже о том, что полёт на автопилоте на ¾ исключает творчество человека.

В общем, спасибо Вам за статью. Писать, как Вы, я ещё не научился, но люблю литературу – не меньше!

Крепко жму руку и желаю Вам здоровья и творческих успехов.

Ваш Аматуни. 22/V-59»{335}.

18 мая в Большом Кремлёвском дворце открылся III съезд Союза писателей СССР. Он не стал каким-то особенным в плане знаковости, и все пять дней его работы прошли словно по разнарядке, хоть и помпезно, но очень «серо». Впрочем, никто ничего особенного от него и не ожидал. Его работа словно «просочилась» между всякого рода событиями, произошедшими до и после его созыва.

Сказал на нём своё слово Хрущёв, присутствовавший в качестве почётного гостя.

В сентябре 1959 года Паустовского «выпустят» в Болгарию.

Иначе было нельзя – приглашение от болгарских писателей.

Поездка получилась насыщенной: встречи с писателями, экскурсии. Удалось побывать в Пловдиве, Софии, Тырнове, увидеть знаменитые Шипку и долину Роз. Конечно, все эти впечатления неизменно будут «вылиты» Паустовским на листы бумаги – очерк об этом болгарском путешествии напечатает журнал «Новое время» № 2 и 3 за 1960 год.

Очередная ялтинская зима прошла как-то неуверенно по отношению к творческим планам. Работалось очень плохо.

8 февраля 1960 года Паустовский напишет Федину:

«…у меня появился страх перед ручкой и чистыми листами бумаги. Просто устал, да и глаза сдают, – всё время перед глазами струится, как по стеклу, вода»{336}.

Апрельское возвращение в Москву не пошло на пользу. Из-за резко обострившейся астмы даже пришлось отложить давно запланированную на май поездку в Польшу.

Проводить в последний путь Юрия Олешу, скончавшегося 10 мая 1960 года, Паустовский не смог. На похороны Пастернака в Переделкине 2 июня пришёл с трудом.

Аркадий Ваксберг[41] о присутствии Паустовского на похоронах Пастернака вспоминает так:

«Гроб стоял в небольшой проходной комнате первого этажа – мы прошли мимо один раз, потом второй, потом третий… Народу всё прибывало. Запомнился Паустовский, с трудом, задыхаясь, одолевший две или три ступеньки крыльца. Он обнимал светловолосую женщину с подурневшим от горя лицом: она рыдала на его плече. Следы былой её миловидности можно было скорее домыслить, чем зримо увидеть. Позже я понял, что это была Ольга Ивинская. Когда Ливанов (кажется, ножкой табурета) закрыл дверь в дом, спасаясь от напиравшей публики, а ещё больше от толпившихся повсюду сексотов, Ивинская – и Паустовский тоже – остались снаружи»{337}.

Осень 1960 года омрачило «Открытое письмо» украинского писателя Максима Рыльского Паустовскому, опубликованное в «Литературной газете» 29 октября, в котором тот обвинил Константина Георгиевича в том, что в его произведениях содержатся оскорбления в адрес Украины. Обвинение было явно надуманным и «выросло» на пустом месте. Но ответ был необходим.

В писательской среде потянулись слухи, что столь провокационное «Открытое письмо» писал вовсе не Рыльский, а сам Максим Фадеевич, которого Паустовский искренне уважал. О существовании этого письма Паустовский узнал из газеты. Так или иначе, но дальнейшего обострения конфликта не последовало, и диалог «у барьера» двух старейших писателей, корнями связанных с Украиной, очень быстро вошёл в мирное русло.

3 ноября «Литературная газета» опубликовала ответ Паустовского, в котором он назвал «выпад» Рыльского в свой адрес не чем иным, как «…фактом морального порядка», далёким от «литературного выступления». Цель – поссорить Паустовского с украинским читателем. Не получилось.

В середине ноября 1960 года Паустовский в сопровождении супруги Татьяны последний раз в своей жизни приедет в Ленинград и пробудет в городе до начала декабря. Повод для приезда более чем значимый – праздничные мероприятия по случаю восьмидесятилетия Блока.

Предзимье в Питере – непростое время для прогулок по городу. И если в эту пору ещё и не легла плотная, ажурная шуга на Неве, то жгучие холодные ветра Балтики, пронизывая ровные как стрелы улицы города, хорошо дают о себе знать. Солнечные лучи редко играют в это время на куполах соборов, и шпили Петропавловки и Адмиралтейства изо дня в день тоскливо смотрят в низкое, хмурое небо, «навалившееся» всей своей невесомостью на городские кварталы. Тишина уютных двориков, соединяющих собой целые кварталы, дышат в это время уютом, давая возможность если и не согреться, но хоть как-то укрыться от дикого ветра.

Охватывало ли Паустовского предчувствие того, что он последний раз видит Питер?

Трудно сказать.

Но по городу, словно прощаясь с ним, он будет гулять много.

Приехав из Ленинграда, он почти сразу же уедет в Ялту и вернётся в Москву лишь в мае будущего года, так и не успев дописать вторую часть своей «Золотой розы», которая в рабочем варианте по-прежнему будет носить название «Собеседник сердца».

В самый канун Нового года Паустовский получит весьма забавное письмо с Украины, со Львовской студии телевидения, в котором будет говориться о том, что он принят почётным членом телевизионного клуба романтиков «Бригантина».

«В этом году, – говорилось в письме, – от причала Львовской студии телевидения ушла в своё первое плавание “Бригантина”. Так было положено начало телевизионному клубу.

В нашем клубе – все романтики, начиная от капитана и кончая палубным матросом.

Вас, Константин Георгиевич, мы знаем как искреннего писателя и романтика.

На одном из заседаний cовета “Бригантины” Вы единогласно приняты почётным членом клуба романтиков. В ряду почётных членов команды рядом с Вами стоят Грин, Багрицкий, Ефремов, Казанцев.

15 мая наша “Бригантина” уходит в очередное плавание. К этому времени нам бы хотелось получить от Вас, Константин Георгиевич, ответ на вопрос: “Как бы Вы писали своих ‘Романтиков’ сейчас?”»{338}

Каков был ответ Константина Георгиевича, мы, к сожалению, не знаем. Но предложение отправиться в плавание, пусть и образное, он наверняка принял. Ведь с такой командой он был готов к любому, даже самому авантюрному путешествию!

Говоря о романтической школе отечественной литературы, будет нелишним отметить, что на рубеже 1950—1960-х годов в печати стали появляться статьи, нацеленные не только на «реабилитацию» этого литературного направления, но и придание ему особой значимости в формировании личности. Романтизм начинает признаваться как неоспоримая ценность, имеющая крепкую связь с реализмом в формировании личности.

В потоке этих статей следует особо отметить опубликованную в «Новом мире» № 4 за 1960 год статью Л. Швецовой «Против недоверия к романтике». В ней автор, упомянув о таких писателях-романтиках, как Аркадий Гайдар, Константин Паустовский, Александр Довженко, указывает, что «изменение соотношения между идеалом и действительностью, между “сущим” и должным определяет содержание романтики в произведениях о современности».

«Подлинный романтик, – подчёркнуто резюмирует Швецова, – не поборник пресловутой “теории бесконфликтности”, а художник, которому присуще поэтическое видение, мироощущение и повышенная, обострённая чуткость к добру и злу».

И в этом «поэтическом видении» и «обострённой чуткости к добру и злу» Паустовский был в не конкуренции.

Часть десятая. «Мне хочется хотя бы маленькой, но светлой памяти о себе…». 1961—1968

«У меня… три адреса – в Москве, Тарусе и Ялте…»

1961 год.

Корней Чуковский 4 января в своём дневнике запишет:

«Год начался для литературы ужасно. Из “Октября” вырезали роман Казакевича (речь идёт о повести «Синяя тетрадь», в рабочем варианте – «Ленин в Разливе». – О. Т.). Из “Знамени” изъяли роман Василия Гроссмана («Жизнь и судьба». – О. Т.); из “Нового мира” вырезали воспоминания Эренбурга о Цветаевой, о Пастернаке и проч.»{339}.

Непростым этот год окажется и для Паустовского.

11 февраля 1961 года он признается Лидии Делекторской, написав ей в Париж:

«Много работы, много всяческих испытаний, много бед у друзей, некоторое количество припадков астмы и по временам даже отвращение к перу и бумаге (из-за “многописания”) – всё это служит для меня самым сомнительным и жалким оправданием. <…>

Написал небольшую вещь о Бунине. Написал большой рассказ “Амфора” и ещё кое-что. Сейчас засел в Ялте и пишу здесь вторую книгу “Золотой розы”. Думаю окончить к маю. В мае мне придётся лететь с Татьяной Алексеевной в США. Союз писателей настаивает на этой поездке в связи с тем, что в Нью-Йорке выходит весь цикл автобиографических повестей. Мне очень не хочется лететь, я променял бы Америку хотя бы на неделю во Франции»{340}.

О Делекторской нужно сказать особо.

Русская по крови, француженка по обстоятельствам, прожив большую часть жизни за рубежом, Лидия Николаевна никогда не жила в отрыве от России, которую совсем юной покинула на сломе времён и эпох, в суровое время Гражданской войны. Судьба предначертала ей обрести счастье рядом с великим французским художником Анри Матисcом, став для него не просто источником вдохновения, но и на определённом этапе крепким жизненным оберегом, а в дальнейшем и хранительницей его наследия. Тем не менее, находясь в эпицентре французской, европейской культуры, она любила всё русское. И когда в середине 1950-х годов она открыла для себя творчество Паустовского, то была очарована не только манерой его письма, но и тем «звуковым» фоном удивительного душевного созерцания, которым были наполнены произведения этого автора. В своих записях от февраля 1974 года Делекторская отметит:

«Когда я начала переводить Паустовского, я решила, что если я не найду для него издателя, то хоть смогу дать почитать свою рукопись двадцати-тридцати знакомым и друзьям, чтоб кто-то знал, что в России есть такой писатель»{341}.

Делекторская перевела на французский язык все шесть книг «Повести о жизни». Но самым трудным было осилить «Золотую розу». И она этого не скрывала:

«Хочу сохранить, поскольку могу, – напишет она в одном из писем Леониду Рахманову, – и форму языка, и ударения Паустовского, но с пятью-шестью французами, которые интересуются моим переводом, у меня прямо битвы: так, мол, по-французски не делается»{342}.

Повесть Паустовского о писательском труде Лидия Николаевна будет переводить шесть лет, а выйдет в свет она только в 1968 году, когда Паустовского уже не станет.

Знакомство с Делекторской, которое произошло в 1956 году, во время его первого посещения Парижа, Паустовский описал в рассказе «Мимолётный Париж». Эта встреча была случайной, но очень крепко «зацепившей» их обоих. И это было начало большой и долгой дружбы. Лидия Николаевна сопровождала Паустовского не только во Франции. Были совместные поездки в Италию в октябре 1965 года и в Англию в сентябре 1964 года по случаю выхода в свет «Повести о жизни» в лондонском издательстве «Harvill Press». Во время своих приездов в СССР Лидия Николаевна всегда была дорогим гостем в квартире Паустовских на Котельнической набережной и, конечно же, в Тарусе.

Новый, 1961 год Паустовский встретит в Ялте.

«Танюша, радость моя, – напишет Паустовский супруге 14 февраля 1961 года из Ялты, – рукой мне писать стало трудно, нужно очень напрягаться, чтобы писать разборчиво. Поэтому пишу на машинке, не сердись. <…>

Я всё время в состоянии какого-то длинного и тоскливого одиночества. Хорошо одиночество, когда отрываешься для работы на несколько часов и знаешь, что ты, мой единственный человек, рядом, но постоянно оставаться с самим собой, со своими мыслями, огорчениями, болезнями – уже нет сил»{343}.

Конечно, Ялта не была «наказанием» для Паустовского, он очень любил этот уютный черноморский городок у подножия величественной и утопающей в предгорных лесах Ай-Петри, и всё же жить в отдалении от семьи было обременением, к которому жестоко подвела болезнь, и с этим всё труднее и труднее было мириться.

«Жизнь у меня нескладная, – будет сообщать Паустовский в письме Касьяну Голейзовскому[42], – (особенно в деле переписки с людьми). У меня, по существу, три адреса – в Москве, Тарусе и Ялте, не считая других спорадических адресов. Всюду накапливаются письма, и я мечусь между этими городами, не успевая отвечать. Все на меня обижаются, и это ужасно»{344}.

Из всех этих адресов Таруса была ближе. Хотя уже и там не было никакого спокойствия от наплыва тех, кто лично хотел познакомиться с Паустовским.

Татьяна Алексеевна надёжно держала «оборону» от почти каждодневно наседавших поклонников, желающих во что бы то ни стало увидеть Константина Георгиевича. Кто-то – из почтения, а кто-то и из любопытства. Для пользы дела приходилось обманывать, придумывая различные небылицы.

Может быть, именно поэтому, чтобы не ждать незваных гостей, в свой шестьдесят девятый день рождения Паустовский с близкими для него людьми попросту уехал из Тарусы. Впрочем, было и другое дело – обсуждение выхода в свет нового литературного альманаха, идейным вдохновителем и организатором которого был Константин Георгиевич.

По возвращении в Тарусу он напишет Федину 8 июня 1961 года:

«В Калугу съехалось человек двадцать литературной молодёжи во главе с Саммиром (Алянским. – О. Т.). В общем, пошумели, потом поехали в глухой городок Калужской области Юхнов, заняли всю гостиницу, произвели лёгкое смятение и восторгались тамошними дебрями, лесами и прозрачными реками. Почти на каждом километре – глубокая река. Ты, кажется, с Иваном Сергеевичем (Соколовым-Микитовым. – О. Т.) плыл по Угре. Так вот, я ловил на этой чудесной реке рыбу.

Были в Полотняном Заводе – имении Н. Н. Гончаровой-Пушкиной. По запустению и красоте я, пожалуй, ещё не встречал таких мест в России. От Пушкина осталась только беседка в дремучем парке»{345}.

Много о чём рассказал Константин Георгиевич Федину в этом письме. И о кончине Веры Николаевны Буниной-Муровцевой, с которой так и не посчастливилось увидеться, и походатайствовал о возможности возвращения архива Бунина в Россию, вспомнил и о писателе Николае Славетинском, которого всё не принимают в Союз писателей, сказал и о предстоящей поездке в Польшу, что не задалась прошлым маем…

Но об альманахе «Литературные страницы», работа над которым уже шла полным ходом, он не обмолвился ни словом, ни намёком.

«Тарусские страницы»: «Что делать с тиражом?»

Литературный альманах «Тарусские страницы» выйдет в свет в октябре 1961 года. Его напечатает Калужское книжное издательство.

«Тарусские страницы» сразу же после выхода в свет станут настоящей библиографической редкостью, а иметь их в домашней библиотеке станет правилом хорошего литературного вкуса для всех, кто понимал время. Нельзя сказать напрямую, что его выпуск был своеобразным демаршем Паустовского на закрытие «Литературной Москвы», но на отказ в публикации статьи «Кому передавать оружие?» – несомненно. Пусть это внешне было и не так заметно, но это было именно так.

Своим появлением, и во многом содержанием, альманах полностью обязан Паустовскому.

Насчёт того, как зачинались «Тарусские страницы», есть повествование писательницы Галины Корниловой[43] данные в книге Татьяны Мельниковой[44] «Таруса – 101-й километр».

«Случилось так, – рассказывает Галина Петровна, – что летом шестьдесят первого года большая компания друзей Паустовского сидела в саду за большим столиком. Это были Лёва Кривенко с сыном Саней, Володя Кобликов, Борис Балтер, я и Аркадий Штейнберг, который читал нам новые стихи. В какой-то момент в калитку сада вошли Николай Панченко и Роман Левита – редактора Калужского издательства.

Очень возбуждённо Коля Панченко стал рассказывать Паустовскому о том, что у них в издательстве снят тираж Марка Твена, а потому появилась возможность издать какую-то другую книгу. Оба они решили, что это будет книга Паустовского. Но Константин Георгиевич, успевший к этому времени прочесть очень большое количество рукописей молодых прозаиков, неожиданно твёрдо сказал: “Нет, книгу свою я издать успею, а сейчас необходимо выпустить сборник с прозой Булата Окуджавы, Бориса Балтера, стихами Цветаевой, Николая Заболоцкого и других”»{346}.

Паустовскому была отведена роль литературного цензора.

Пока в начале июля Паустовский был в Италии на Конгрессе европейских писателей, составитель альманаха Николай Оттен тщательно отбирал «претендентов» на публикацию в нём, хотя были и те, кто «шёл» на его страницы как бы вне очереди. В альманахе впервые после трагической гибели Марины Цветаевой в 1941 году была напечатана большая подборка её поэзии; опубликованы стихотворения Николая Заболоцкого и Аркадия Штейнберга, которого под любыми предлогами долгое время упорно не желали принимать в Союз писателей (в защиту его 18 апреля 1964 года Паустовский обратится в Союз писателей СССР с открытым письмом, в котором назовёт непринятие Штейнберга в его члены «явным недоразумением»), Наума Коржавина[45], и Владимира Максимова[46], Бориса Слуцкого[47] и Давида Самойлова[48]. А ещё в альманахе впервые появились повесть Булата Окуджавы[49] «Будь здоров, школяр», рассказы Юрия Казакова, очерки Всеволода Иванова, Николая Оттена, Игоря Ильинского[50], Александра Гладкова[51]. Не обошли стороной и Надежду Мандельштам, дав её очерк «Куколки», правда, для «конспирации» пришлось применить авторский псевдоним – «Н. Яковлева». Были в альманахе и другие имена.

В оформлении альманаха использовали рисунки художника Марианны Борисовой-Мусатовой, дочери известного художника Виктора Эльпидифоровича Борисова-Мусатова, жившего некогда в Тарусе, а также работы ряда художников, в том числе Поленова, Серова, Левитана.

Об издавшемся альманахе очень быстро заговорили в читающей Москве, и это несмотря на то, что купить его можно было только в Калуге. До книжных магазинов столицы и Ленинграда он так и не дошёл.

13 ноября 1961 года сотрудница журнала «Вопросы литературы» Зоя Александровна Никитина писала Паустовскому:

«Была я как-то у Казакевича и видела “Тарусские страницы”. Вспомнилась мне “Лит. Москва”. Я попыталась достать этот сборник в магазине областной книги и даже оставила заказ на эту книгу, но надежды её получить у меня очень мало.

Поэтому позвольте себе обратиться к Вам с большой просьбой: если, при случае, Вам удастся сказать кому-либо из издательства, чтобы мне отправили платежом два экземпляра сборника… буду Вам бесконечно благодарна»{347}.

Паустовский выполнил просьбу Зои Александровны, о чём она искренне поблагодарила его в своём ответном письме от 29 декабря 1961 года. Хотя к этому времени над «Тарусскими страницами» уже развернулись нешуточные страсти. Паустовскому тут же припомнили и «неугодную» «Литературную Москву», и речь в ЦДЛ, сказанную в поддержку Дудинцева, да и ещё кое-что.

Причём всю эту истерию изначально подняли, по всей видимости от желания перестраховаться, чиновники Калужского облисполкома, направив в Главлит СССР сообщение о нежелательном издании, которое выпустило Калужское книжное издательство. Выпуск тиража был срочно приостановлен особым распоряжением, а тот, что был напечатан и не распродан, «мёртво» лег на складе.

О «Тарусских страницах» заговорили в партийных «верхах».

Главный редактор издательства Роман Яковлевич Левита с тревогой сообщал Паустовскому из типографии:

«Поступление “Тарусских страниц” в книготорг прекратилось вчера. На то есть указания, как я предполагаю, из отдела культуры ЦК.

В Калуге, в верхах, в эти дни (а может быть, и часы) решается, что делать с тиражом (из 35 тыс. в книготорг[овую] сеть поступило, по моим подсчётам, не более 4–5 тысяч. И всё – в Калуге).

Связался с людьми из пединститута. Там готовят удар по Бунину… Корнилову, Цветаевой, Максимову, Панченко. Но это – не главное.

Думаю, необходимо самое решительное и крупное вмешательство, чтобы спасти тираж и издательство, кот[орое] – “в долговой яме”»{348}.

Но спасти «Тарусские страницы» было уже невозможно.

Дамоклов меч навис и над самим Калужским издательством.

Молчал и Союз писателей, ещё больше нагнетая напряжённость и неизвестность.

В конечном итоге история «Тарусских страниц» закончилась плачевно: весь нераспроданный и оставшийся на складе тираж альманаха будет уничтожен. В отношении Калужского книжного издательства отделом бюро цензуры и пропаганды ЦК КПСС по РСФСР будет принято важное постановление, в котором первому секретарю Калужского обкома Алексею Сургакову за «недосмотр» по части издательских дел будет объявлен выговор. Строгий выговор будет объявлен и директору издательства Алексею Сладкову, главный редактор Роман Левита вообще будет снят с должности. Примечательно ещё то, что это «грозное» постановление подписал не кто иной, как Егор Лигачёв, тот самый, кто в «перестройку» второй половины 1980-х годов будет активно сражаться за «обновление» общества и, как следствие, выступать за отмену цензуры в печати. Парадокс, да и только!

Писатель Рой Медведев в статье «Н. С. Хрущёв», опубликованной в журнале «Дружба народов» № 8 за 1989 год, указывает на то, что Паустовскому посредством личной беседы с Хрущёвым всё же удалось «отменить» постановление в отношении «Тарусских страниц», подписанное Лигачёвым и Чехариным и тем самым не допустить травли авторов сборника.

Ну что же, может быть, всё так и было. И эта «неофициальная» встреча Паустовского с Хрущёвым вполне могла произойти в ноябре – декабре 1961 года, позже – вряд ли, так как в январе следующего года Константин Георгиевич уедет в Ялту и пробудет там длительное время. Однако скажем, что, несмотря на авторитетное утверждение Медведева, прямых подтверждений тому, что встреча состоялась, нет.

В год выхода «Тарусских страниц», когда ещё не началась вся кутерьма с их погромом, Паустовский чудесным образом наладил «разрушенные» отношения с «Новым миром». Случилось это весьма странным образом, но имело положительный эффект для обеих сторон.

Как это произошло, рассказывает Лев Левицкий, выступивший своего рода «посредником» в этом деле.

Твардовский в этот момент отдыхал в Крыму и редакцией «правил» Дементьев.

«Я пошёл к Дементьеву, – пишет Левицкий в статье «Голос Паустовского», – и рассказал ему о тревогах и заботах Константина Георгиевича… всей душой сочувствующего направлению “Нового мира”, порога редакции которого ему не дано переступить из-за нелепой ссоры. <…>

Идею примирения с Паустовским Дементьев одобрил и предложил мне от имени журнала написать ему письмо… Я такое письмо сочинил. <…> Машинистка напечатала его на редакционном бланке. Я отнёс письмо Дементьеву. Он дважды прочитал его и, вопреки моим ожиданиям, не очень сильно вторгаясь в текст, тут же подписал».

Письмо из «Нового мира» Паустовскому вручил лично Левицкий.

Ответное письмо Паустовского Дементьеву в «Новый мир» последовало 2 октября 1961 года:

«Был искренне рад получить от Вас письмо с предложением печататься в «Новом мире». <…>

Что я могу обещать “Новому миру”? Седьмую книгу автобиографического цикла (шестая уже обещана “Знамени”). Я думаю закончить эту седьмую книгу к осени 1961 года. Кроме того, я могу обещать журналу путевые очерки по Италии, Польше и Франции. Я буду писать их в несколько новом для меня жанре “лирической географии”, хотя это определение и очень узкое»{349}.

Паустовский сдержит обещание.

Уже в «Новом мире» № 2 за 1962 год к юбилею Константина Федина будет напечатана его статья «Взамен юбилейной речи», а в № 5 – путевой очерк под названием «Дорожные записи», в котором будет рассказываться о двух путешествиях по Италии 1956 и 1961 годов. В № 6 за 1963 год выйдет очерк «Третье свидание», в котором Паустовский поведает о Польше.

Впрочем, и шестая книга «Повести о жизни» – «Книга скитаний» – также будет опубликована в «Новом мире» № 10 и 11 за 1963 год. Случится это при следующих обстоятельствах, которые в какой-то степени будут напоминать неприятную историю с «Новым миром». Но только несколько мягче.

После всей нашумевшей истории с «Тарусскими страницами» ко всему тому, что предлагалось Паустовским к публикации, было весьма придирчивое внимание. Вот и редакция «Знамени», увидев в тексте повести «Книга скитаний» что-то особенное, решила вернуть её вариант автору с просьбой доработать. А Паустовский, в свою очередь, взял, да и отправил возвращённую повесть в «Новый мир». Вадиму Кожевникову 20 сентября 1963 года Паустовский напишет:

«Я получил от Вас письмо, которое я расценил как невозможность договориться, так как Вы писали, что редакция не разделяет мою точку зрения по ряду исторических и политических оценок.

Это заявление означало для меня необходимость коренной переработки книги. Сделать это я не могу.

Я был в большом затруднении и решил предложить рукопись другому журналу.

Я ещё не знаю точно, что будет с моей рукописью, но тем не менее давайте считать себя свободными от взятых на себя обязательств по этой книге.

Этот случай не должен, по-нашему, никоим образом повлиять на наши литературные отношения, и следующую свою книгу я опять передам Вам в “Знамя”. Может быть, ей больше повезёт»{350}.

Паустовский немного слукавил в письме относительно того, что он не знал, что будет с рукописью в «Новом мире». Когда писалось письмо Кожевникову, повесть уже была в наборе, и о том, что она будет опубликована в октябре – ноябре текущего года, Паустовский хорошо знал.

Нужно отдать должное «Новому миру» – «Книга скитаний» была принята безоговорочно и без всяких редакторских вмешательств в текст, к чему Паустовский вряд ли был готов.

Ну а если говорить о напряжённости в отношениях между Твардовским и Паустовским, то они никуда не исчезли и после этого редакционного «замирения», порой давая о себе знать, со стороны Твардовского, по очень незначительным поводам.

Когда в 1964 году идеологический отдел ЦК КПСС обратился в Секретариат ЦК КПCC с перечнем фамилий авторов, чьи произведения нежелательно публиковать в «Новом мире», – а это были Александр Яшин, Виктор Некрасов, Илья Эренбург, Владимир Дудинцев, Евгений Евтушенко, Анна Ахматова, Александр Солженицын, Влалимир Войнович, Константин Паустовский, – то Твардовский, получив «на руки» это распоряжение, принял его к выполнению.

Паустовского «Новый мир» больше не публиковал.

И всё же одно обещание, данное «Новому миру» в момент «примирения», Паустовский не выполнит, – седьмая книга «Повести о жизни» так и не будет им создана.

«Танюша, мне стало очень плохо…»

В марте 1962 года в Ялте у Паустовского случился микроинфаркт, заставивший изрядно поволноваться его самого и супругу Татьяну.

Но микроинфаркт тогда не долечили, и новый, случившийся в апреле того же года в квартире на Котельнической набережной, едва не стал роковым.

Ну а потом была госпитализация в «кремлёвку»[52], и длительная санаторная реабилитация, растянувшаяся на всё лето.

С «кремлёвкой» тогда помог Федин.

Утром 19 апреля Всеволод Иванов послал срочную записку Федину, в которой было написано:

«На квартиру нашу в Москве позвонил Алянский (ему в ночь о случившемся сообщила по телефону Татьяна Алексеевна. – О. Т.), который просил передать тебе, что сегодня ночью у Паустовского произошёл инфаркт и что нужно поместить его в Кремлёвскую больницу. Я не знаю, можно ли перевозить больного, только перенесшего инфаркт, в больницу, но, наверное, нужны и хорошие врачи, и сиделка.

Ужасно жалко, Константин Георгиевич позавчера (17 апреля. – О.Т.) лишь выступал на вечере Каверина и говорил хорошо…»{351}

Федин, получив записку Всеволода Иванова, немедленно позвонил на квартиру Паустовскому, поговорил с Татьяной Алексеевной и уже в своём ответном письме от 20 апреля, отправленном нарочным Иванову, более детально рассказал о случившемся:

«Милый Всеволод,

спасибо за то, что прислал записку о Паустовском. Печальную, тревожную записку…

Сейчас насилу добился по телефону Москвы (Федин находился в Переделкине на даче, как и Вс. Иванов. – О. Т.).

Узнал вот что:

Кардиограмма инфаркта не показывает, однако врачи не колеблются – диагноз бесспорен. Костю кладут в Кремлёвку (на Грановского). Он “транспортабелен”. Оказывается, в первые три дня перевозка с инфарктом допускается. В данном случае врачи считают нужным перевезти, т. к. дополнительно необходимые исследования можно сделать только в больнице.

Уточняю: инфаркт произошёл в ночь на 19-е число – вчера. Я говорил с Татьяной Алексеевной. Она, разумеется, очень встревожена, волнуется, колеблется – перевозить ли? Что я мог посоветовать? – слушаться врачей, и только. А врачи (по её словам) находят, что перевезти можно и нужно.

Что ещё? Все под Богом…»{352}

Уже на шестой день после тяжелейшего инфаркта Паустовский встанет с кровати и, написав письмо Нине Грин в Крым – тогда ещё их отношения были превосходными – попросит, как будет сказано в телеграмме «…умирающему больному листья грецкого ореха, которые необходимо заваривать и принимать в качестве лекарственного средства». Нина Николаевна быстро отреагирует на просьбу и вышлет «снадобье».

Из-за инфаркта пришлось отложить запланированную на осень поездку в Болгарию, и было не совсем ясно, что делать с выездом во Францию, который должен был состояться в конце осени. Доктора настоятельно предлагали отказаться и от этой поездки. Но как?!

Паустовскому всё же удалось «уговорить» врачей отпустить его во Францию, о чём он, безусловно, мечтал. К тому же в тот год в Париже вышли на французском «Далёкие годы», и Паустовский был несказанно рад. Более того, в одном из французских издательств уже была запланирована публикация всех книг «Повести о жизни».

В преддверии отъезда во Францию, 12 сентября, к Паустовскому обратился Илья Эренбург, возглавлявший в СССР отделение Международного общества Франция – СССР, с просьбой откликнуться на пожелание президента этого общества с французской стороны генерала Пети и члена президентского совета, директора журнала «Франция – СССР» Пьерара, написать статью для ноябрьского номера журнала «Франция – СССР» статью-воспоминания о сорока пяти годах советской власти.

«Наши французские друзья, – пишет Эренбург, – желали бы получить для номера статью крупного советского писателя и просят меня обратиться к Вам…»{353}

Выбор французов был безупречен.

Паустовский выполнил просьбу Эренбурга.

В то время, когда готовилась поездка во Францию, в Москве 22 сентября, в возрасте сорока девяти лет, умер Эммануил Казакевич, которого Паустовский очень любил не только как писателя, но и как друга. Для Паустовского это была очень тяжёлая утрата, примириться с которой ему было нелегко.

Твардовский, зная об отношении Паустовского к Казакевичу, попросил его написать некролог в «Новый мир», а потом пожалел об этом.

Твардовский, увидев текст некролога, вспылил.

Прочитать его у гроба Казакевича, как о том просил Паустовский, он так и не дал.

Следующим после похорон днём, 26 сентября, Твардовский запишет в своём дневнике:

«Неприятности с Паустовским этим, которого чёрт нас дёрнул просить написать о Казакевиче для “НМ”. Неприятны в этой статейке мелкоостротные штучки, “независимость”, “самый живой из всех живых”, “всё правительство” и “Август” Пастернака в чтении Казакевича. Копийку прислал для прочтения у гроба. Мы, т. е. Воронков[53], я и др., вернее же сказать, я, несмотря на настойчивость Данина[54], даже, м. б., раздражённый этой настойчивостью, отклонил это дело. Будет, возможно, демарш в отношении “НМ”, но бог с ними»{354}.

И тем не менее некролог с сообщением о смерти Казакевича от имени Паустовского под названием «О человеке и друге» всё же будет опубликован в «Новом мире» № 10 за 1962 год.

Поездка во Францию, которая продлилась почти месяц, в компании с Виктором Некрасовым, Андреем Вознесенским, была очень насыщенной. Она предвосхитила даже те ожидания, которые Паустовский только мог предвидеть. Читательский интерес к его произведениям был ошеломляющим. Многолюдные встречи в парижском книжном магазине «Le globe» были отмечены особой читательской теплотой. Ко всему тому, имели место содержательные, дружеские встречи с Франсуа Мориаком, Андре Моруа, Андре Мальро, Ле Корбюзье. Удалось обговорить и ряд издательских планов. Разумеется, было много экскурсий.

А ещё стараниями французских друзей исполнилась одна давняя, заветная мечта – увидеться с русским писателем Борисом Зайцевым, уже давно проживавшим в эмиграции в Париже.

Впоследствии, когда Паустовского не станет, искренне ценивший его не только как писателя, но и как человека, Борис Константинович будет так вспоминать о той короткой, единственной в их жизни парижской встрече:

«Общие знакомые привезли его ко мне, мы сидели вечером в небольшой моей квартирке, под иконами моей жены мирно беседовали – и то же впечатление, что от писаний: сдержанный и умный, и глубокий человек. Никаких острых тем не трогали. Да если бы и тронули, вряд ли особая разница оказалась бы во взглядах. Расстались дружественно, обменялись книгами с автографами соответственными»{355}.

В Москве Паустовского ждал другой подарок – сборник «Потерянные романы», который выйдет в Калуге. Сборник получился очень тёплым и душевным и, наверное, стал самой дорогой наградой в год семидесятилетия, с которой вряд ли мог сравниться даже второй орден Трудового Красного Знамени, «пожалованный» Паустовскому ещё в конце мая 1962 года.

«Или лето или мороз»

Хрущёвское время – это не только «оттепель» и освоение целинных земель и первый полёт человека в космос, острая грань войны и мирного разрешения «Карибского кризиса» и развенчание культа личности Сталина, но ещё время нового витка богоборчества в России. Сколько в эту пору было снесено церквей по всей стране, вряд ли можно подсчитать. Сносили даже и те, на которые не поднялась рука местных властей в 1920—1930-е годы! Ну а если и не сносили под корень, так «сдёргивали» кресты, «снимали» купола, перестраивали крыши, и устраивали в них клубы да магазины, зернохранилища и другие хозяйственные постройки, изменяя их облик. Под снос шли не просто храмы, а настоящие памятники архитектуры петровских и допетровских времён, которыми был столь богат Русский Север. Обкомы и крайкомы, дабы угодить своим «патронам», готовы были «выполнить» и «перевыполнить» эту задачу в короткие сроки.

Зимой 1963 года Паустовский, уже привычно пребывая в Ялте, решает послать Хрущёву обращение о недопустимости уничтожения храмов – памятников деревянного зодчества на Русском Севере. Такое обращение было явным риском для его отправителя. Никто не мог предположить, как на него отреагирует генсек.

Но обращение мало было написать! Его ещё нужно было подписать! А это – более трудная задача. За разрешением этого вопроса Паустовский обратился к Чуковскому, который в это время также находился в Ялтинском доме творчества.

15 февраля 1963 года Корней Иванович запишет в своём дневнике:

«В Доме творчества отдыхает Паустовский. Вчера Лида сказала мне, что он хотел бы меня видеть. Сегодня я пришёл к нему утром. Он обаятелен своей необычайной простотой. Голос у него слабый и очень обыкновенный, прозаический, будничный. Он не изрекает, не позирует, он весь как бы говорит: я не праздник, я будни. Дело у него ко мне такое: идиоты, управляющие Карелией, решили уничтожить чуть ли не все древние деревянные церкви. На столе у него фотоснимки этих церквей – чудесных, затейливых, гибнущих. Так и хочется реставрировать их. Подумать о том, чтобы их уничтожить, мог только изверг – и притом беспросветный тупица.

Разговор у нас был о том, чтобы послать телеграмму властям о прекращении этого варварства. Кто её подпишет?

Леонов, Шостакович, я, Фаворский.

Паустовский предложил зайти к нему вечером. Он за это время приготовит текст»{356}.

Паустовский тогда действительно очень быстро подготовил текст обращения, в котором, в частности, говорилось:

«Деревянные церкви нашего севера построены руками безвестных русских крестьян. Простые наши плотники, талантливые мастера, работая топорами и пилами, иной раз без единого гвоздя, создали эти дивные и стройные здания, неотделимые от нашего северного пейзажа. Этим они поставили себя в один ряд с величайшими зодчими всех времён и народов.

И вот сейчас, по невежеству некоторых местных работников, решено уничтожить (сломать на дрова!) большинство этих великолепных памятников искусства. Работники эти, очевидно, не подозревают, что этим решением не только они сами войдут в историю в качестве губителей культуры, но и нанесут бессмысленный удар престижу нашей страны.

Это невозможно понять. Нельзя поверить, что в нашей стране возможно варварство, равносильно тому, как если бы мы стали разбирать на кирпичи кремлёвские соборы.

Частично слом церквей уже начался.

Нами получена копия письма, присланного учёными из Ленинграда и Петрозаводска в редакцию «Известий» о том, что управляющий делами Совета министров Карельской Республики – Пётр Афанасьевич Семёнов (он же – Уполномоченный по делам Русской православной церкви) подписал список 116 церквей, подлежащих безотлагательному уничтожению. <…>

Товарищ Семёнов ссылается на “выступление товарища Н. С. Хрущёва” и на решение конференции безбожников о том, что необходимо очистить страну от церковной архитектуры, ибо она способствует распространению церковных взглядов. <…>

Мы обращаемся к Вам, дорогой Никита Сергеевич! Мы умоляем Вас спасти наше северное искусство… от холодных рук и равнодушных сердец, иначе будет обездолена наша великая культура»{357}.

21 февраля 1963 года это обращение, подписанное писателями Паустовским, Чуковским, Леоновым и художником Фаворским, поступило на почту генсека.

Хрущёв вмешался в ситуацию и остановил едва не свершившееся бесчинство.

Нет никаких прямых доказательств, но в известных кругах, приближённых к генсеку, тогда упорно поговаривали, что Хрущёву «открыл» глаза и наставил его на путь истинный в спасении северных карельских церквей его зять, главный редактор газеты «Известия» Алексей Аджубей. Впрочем, именно он и перенаправил Паустовскому то самое письмо, поступившее в «Известия» от ленинградских учёных, прекрасно понимая, что кто-кто, а уж Константин Георгиевич в этой ситуации наверняка не смолчит! И Аджубей попал точно в цель!

7—8 марта 1963 года в Свердловском (ныне Екатерининском) зале Кремля состоялась встреча высокого партийного руководства во главе с Н. С. Хрущёвым с деятелями культуры, наделавшая столько шума в писательской среде, что по своей «дерзости» к литераторам она в несколько раз «перекрыла» по своему масштабу «словесного хулиганства» ту, что состоялась в своё время в Салтыковке. То, о чём будет говорить Хрущёв, уже 9 марта в «Литературной газете» № 30, а следующим днём и в «Правде» № 69 появится развёрнутая стенограмма его выступления.

Паустовский слышал эту речь. Он был среди присутствующих в зале и ради этой кремлёвской встречи ему пришлось прервать пребывание в Ялте. В свете отправленного обращения по поводу спасения карельских церквей он просто не мог на неё не поехать. Одним словом – обязывала сложившаяся ситуация!

А говорил в этот раз Хрущёв о многом. Метал в адрес писателей «огнём» так, что потом многие из них ещё долго пребывали под впечатлением услышанного.

Для «разогрева», задав трёпку вызванному к трибуне Вознесенскому, «зацепившись» за его беспартийность, Хрущёв начал «искры метать» так, что, обозвав всех сидящих в зале писателей рабами, напомнил, что время «оттепели» прошло и не надо думать, что «…если Сталин умер, и, значит, всё можно». «Мы хотим знать, – резюмировал он в своей речи, – кто с нами, кто против нас. Никакой “оттепели”. Или лето, или мороз».

Досталось в речи Хрущёва и Паустовскому, поездка которого во Францию в ноябре 1962 года оставила у генсека «неприятное впечатление». Пусть это и было сказано в контексте «истерии» Никиты Сергеевича в адрес Вознесенского, но всё же имя Константина Георгиевича вновь прозвучало с высокой трибуны в «нелицеприятном» отзвуке борьбы с либерализмом.

Конечно, теоретически Паустовский мог взять слово. Практически – он получил бы за своё выступление наверняка то же самое, что «огрёб» беспартийный «антисоветчик» Вознесенский, которому Хрущёв прямо – и перстом и словесно – указал: «Поезжайте туда!» А куда – всем было понятно.

К слову, напомним, что Паустовский к этому времени по-прежнему оставался беспартийным.

Вообще этот год выдастся для Паустовского каким-то уж слишком суетным, потерявшим «степенность», «рваным» на обстоятельства, которые непременно диктовали условия. Ухудшение состояния здоровья заставит Паустовского задуматься об оставлении Тарусы. Это будет мучительное решение, но необходимое.

После неудачной попытки получить земельный участок в Ялте Паустовский, находясь в апреле – мае 1963 года в Севастополе, обратится в Севастопольский горисполком с просьбой выделить ему земельный участок в черте города для постройки дома. Отказ он получит уже 15 мая.

В ответе заместителя председателя Севастопольского горисполкома Д. Вершкова сухо, «по-чиновничьи» значилось:

«…к сожалению, удовлетворить Вашу просьбу об отводе участка земли для постройки дома горисполком не может, так как на основании постановления ЦК КПСС – Совета министров Союза СССР от 1 июня 1962 года за № 561 «Об индивидуальном и кооперативном жилищном строительстве» Центральным Комитетом КП Украины и Советом министров УССР запрещён отвод земельных участков для индивидуального жилищного строительства в городе Севастополе и в ряде других городов республики, а также в городах и посёлках Крымской области, расположенных в курортных зонах на побережье Чёрного моря от Керчи до Евпатории»{358}.

Конечно, можно принять этот отказ как должное и отнестись к ситуации с пониманием. Как говорится, на нет и суда нет. Но, ему, изнурённому болезнью писателю, воспевшему в своих произведениях Чёрное море, Крым и, в частности, Севастополь, не нашлось на черноморском побережье и маленького клочка земли, где можно было бы дожить свои, как показало время, уже недолгие годы! Всё это выглядело обыкновенной издёвкой властей. Нет, не разум тогда двигал теми, кто принимал это решение, а страх «приютить» у себя писателя, хоть и очень известного, но уж слишком в последние годы не особо ладящего с властями, а порой и вовсе идущего им наперекор.

В тот год Паустовский всё лето провёл в Тарусе, сумев съездить на несколько дней в Мещёру, в Приокско-Террасный заповедник и насладиться житьём на лесном кордоне.

15 ноября 1962 года случившийся приступ стенокардии упечёт Паустовского в военно-морской госпиталь. Зимой же он вновь приедет в Севастополь, как впоследствии выяснится – в последний раз.

И в этот раз, как и прежде в Ялте, никто не придал значения тому, что этот сердечный приступ был «звоночком» новой беды, которая случится уже спустя пару месяцев в Москве.

«Мне нужно ещё десять лет…»

«Чукоккола» – потрясающее, фантастическое изобретение Чуковского. Рукописный альманах времени, в котором и в шутку, и всерьёз переплелось всё – и люди, и события, и даже эпохи, в котором каждая страница словно эстафетная палочка. Принял её и Паустовский.

20 июня 1963 года, находясь на даче Чуковского в Переделкине, Паустовский, в качестве обещания, сделает в «Чукокколе» короткую запись:

«Хоть и боком пролез в Чукокколу. (Чем и горжусь.) Это – аванс, а полная выдача для Чукокколы будет немного позже».

Но полной «выдачи», как того ни просил Корней Иванович, так и не случится, ни в этот год, ни после.

В январе 1964 года у Паустовского случился новый обширный инфаркт. Между тем складывалось такое впечатление, что он к нему в какой-то степени был готов, ибо само лечение и последующая реабилитация проходили уж как-то совсем обыденно.

А вот что к нему привело, сказать сложно. Уж больно много в последние месяцы было всякого рода переживаний, на которые нельзя было не реагировать. И это очередное отстранение от «Нового мира» тоже не могло не сказаться.

О событиях, случившихся с ним за последние месяцы, Паустовский, ещё находясь в больнице, обстоятельно изложит в письме Делекторской 24 апреля 1964 года:

«Я пролежал в загородной больнице (в Кунцеве) почти три месяца, и, наконец, 30-го – через шесть дней – меня освобождают (“выписывают”, как у нас говорят). После этого ещё месяц (май) я пробуду в санатории, а потом уже – полная свобода.

Мне нужно ещё десять лет, чтобы написать всё, что я задумал. Я почему-то уверен, что успею»{359}.

Говоря о так необходимых десяти годах жизни, Паустовский не мог не понимать, что здоровье, столь резко «покатившееся с горы», вряд ли даст ему такую возможность. Но верил. Иначе не мог. И эта вера подстёгивалась триумфом первых книг «Повести о жизни» в Америке, Германии, Франции, Италии, Швеции. Подбадривало эти думы и ожидание новой поездки во Францию, Италию.

Его поездка в Англию всё же состоится вопреки настойчивым отговорам врачей. В принятии им такого решения сыграло «притяжение» Англии ещё с юношеских времён, возникшее под впечатлением чтения произведений Диккенса и Скотта. Причём мечта побывать на земле Туманного Альбиона владела Паустовским всегда, и упускать возможность её воплощения было нельзя. Поэтому сентябрьская поездка в Англию, с посещением Лондона, Оксфорда, Эдинбурга, с последующим «заездом» во Францию, явится для него настоящим чудом.

Говоря о Паустовском в контексте времени середины 1960-х годов, так и хочется, не впадая в излишнюю дискуссию, спросить: а каким было это время для Паустовского, как вопреки всему он всё же сумел его перешагнуть? Временем разочарований и потерь? Когда один за другим уходили в мир иной те, кто был ему близок, – Гехт, Всеволод Иванов, Маршак, Ахматова, Эренбург… Неотвратим и близок был и его черёд. А может быть, это было время несбывшихся надежд? Можно согласиться и с этим. Болезнь действительно отняла многое.

А может быть, именно эти годы были даны на осмысление прожитого? Дали возможность подвести итоги?

И в эти годы, вопреки невзгодам, «придавленный» болезнями Паустовский всё же находит в себе силы писать, быть полезным, как это было, к примеру, с редактированием дневников Всеволода Иванова, и подписание письма в защиту молодого ленинградского поэта Иосифа Бродского, осуждённого за «тунеядство» на пять лет спецпоселений. Его будет заботить поиск пропавшего цветаевского камня в Тарусе и увековечивание памяти погибшего в лагере зимой 1938 года поэта Мандельштама.

А ещё он будет по мере сил стараться отвечать на письма молодых авторов, но шумные читательские встречи были уже в тягость, и их он избегал. Кружащую над ним суету жизни он всячески отгонял, пытаясь хоть как-то сохранить силы для самого главного – творчества. Летом 1964 года он всё же начнёт работать над седьмой книгой «Повести о жизни», которую в рабочем варианте условно назовёт «Ладони на земле». О чём она могла быть – читатели так и не узнают. То, что Паустовский успеет в ней написать, «растворится» в её черновиках.

Осенью 1965 года Паустовский приедет в Италию на конгресс Европейского сообщества. И вновь врачи будут бессильны отговорить его от новой, столь рискованной затеи. Их опасения будут вполне основательны! Перегрузки при авиаперелётах были крайне опасны для сердца. Ведь предыдущая поездка за рубеж, в Англию, дала о себе знать менее чем через месяц, «уложив» Паустовского на полгода в больницу с новым инфарктом, к тому же осложнённым обострением бронхиальной и сердечной астмы. Из больницы он тогда выйдет только в конце весны 1965 года. Гарантии в том, что ничего подобного, а может быть и более худшего, не случится и после этого вояжа в Италию, никто дать не мог.

Но он рискнул – поехал, веря в судьбу и очень надеясь на её благосклонность, хотя уже давно поменял свою главную «прописку» с квартиры на Котельнической на больничную койку Кунцевской больницы, свыкаясь с новыми для себя обстоятельствами и условиями жизни.

Ещё в конце 1964 года в стране случилось событие, пусть и не кардинально, но всё же изменившее облик власти, хотя её методы останутся прежними. На октябрьском пленуме ЦК КПСС простым голосованием его делегатов с поста генерального секретаря был освобождён и отправлен в отставку Никита Хрущёв. Так, очень демократично закончилась эпоха Хрущёва, период ярких контрастов, сплетённых из удивительных побед и горьких разочарований, наполненное противоречиями и созерцанием созидательного успеха. Страна стояла на пороге новой эпохи, времени, обещающем быть другим. Эти годы, которые СССР проживёт при новом генеральном секретаре ЦК КПСС – Леониде Брежневе, не без доли юмора названные потом «застоем», Паустовский застанет лишь в самом их разбеге, когда ещё многое сохранится от хрущёвской поры.

В 1965 году Нобелевскую премию по литературе получит Михаил Шолохов за роман-тетралогию «Тихий Дон».

Нобелевская премия за «Тихий Дон» была, безусловно, заслуженной, но уж больно запоздалой – спустя более четверти века с момента выхода романа. Хотя, как известно, Шолохов не раз выдвигался на «нобелевку»!

И всё-таки 10 декабря 1965 года в Стокгольмской ратуше, в её Большом концертном зале, перед королём Швеции Густавом VI Адольфом мог стоять вовсе не Шолохов, а Паустовский. О том, что на этапе выдвижения кандидатура Паустовского на «нобелевку» значилась к декабрю 1965 года одной из приоритетных, не знал только ленивый. Под этими слухами была вполне крепкая платформа. Хотя, понятное дело, предопределить решение Нобелевского комитета заранее никто не мог. Секретность соблюдалась строго!

Внимание к Паустовскому во время его поездки в Италию со стороны прессы было огромным. Чуковский, который в эти дни также был в Риме, отметил в дневнике, что Паустовского в Италии усиленно фотографировали репортёры в связи со слухами о выдвижении на Нобелевскую премию.

Возможно, что все слухи о «нобелевке» Паустовского слишком нагнетались самой прессой. Одной из таких «шумливых» по этому поводу статей была публикация в итальянском журнале «La Fiera Letteraria», в которой указывалось, что «…Паустовский является одним из ведущих русских романистов послесталинского периода и оценивается коллегами-писателями в качестве главного фаворита номинации на Нобелевскую премию». Вдобавок в этот год в Италии в книжной серии «Нобелевский кандидат» вышел однотомник Паустовского, что ещё больше «подогрело» расползшиеся слухи о нём как «без пяти минут» лауреате Нобелевской премии.

С 1965 года Паустовского станут номинировать на Нобелевскую премию каждый год. Его кандидатуру будут выдвигать сами члены Нобелевского комитета! И всякий раз его персону будут снимать на первом же этапе голосования. Почему? Вряд ли на этот вопрос можно ответить с ходу!

А та итальянская поездка октября 1965 года всё же «дорого» обошлась Паустовскому. Почти сразу после возвращения в Москву предынсультное состояние, ишемия сосудов головного мозга с поражением речевого центра надолго уложат его в «кремлёвку».

В марте 1966 года Паустовский вновь приедет в Крым, в Ялту.

И это будет последняя его встреча с Чёрным морем.

А вот обещанный «Мосфильму» к августу 1965 года киносценарий «Чёрного моря» Паустовский так и не осилил. Как ни старался писать на больничной койке – всё было не то. Пришлось идти на поклон – просить о новой, и уже не первой пролонгации договора, о чём он и укажет в своём письме от 26 июня 1965 года, отправленного на адрес киностудии. Руководство литературной части «Мосфильма», понимая ситуацию, в которую попал Константин Георгиевич, вновь пойдёт ему навстречу и в своём ответе от 5 июля продлит условия договора на сдачу киносценария до 1 октября 1965 года.

Но и к этой дате киносценарий не будет готов.

Его Паустовский напишет лишь к июлю 1966 года. По каким-то причинам его текст не устроит сценарно-редакционную коллегию, и он не будет принят в работу. Ко всему тому, возникнет ещё одна проблема – отсутствие режиссёра-постановщика, который мог бы взяться за создание фильма.

12 октября 1967 года из «Мосфильма» вновь ответят Паустовскому:

«13 июля 1966 г. Вы представили, согласно договору, творческому объединению “Юность” сценарий “Чёрное море”.

Сценарно-редакционная коллегия, обсудив сценарий на своём заседании 27 июля 1966 г., отметила. что над сценарием предстоит серьёзная работа, и приняла решение о том, что дальнейшую работу целесообразно продолжать при условии участия в ней кинорежиссёра-постановщика. <…>

В случае, если через определённое время не определится кандидатура режиссёра-постановщика, то объединение вынуждено будет принять решение о расторжении договора.

Не имея возможности переговорить с Вами лично, объединение сообщило Вам о принятом решении в своём письме от 4 августа 1966 года. Ваш юрист тов. Келлерман М. А. сообщил нам, что Вы согласны с нашим решением»{360}.

Это письмо фактически стало крайним в череде всей истории переписки по случаю сценария «Чёрного моря» – фильма, который так и не будет снят.

«Пора восстановить элементарную справедливость…»

В начале 1965 года Николай Оттен предпринимает попытку добиться для Надежды Мандельштам собственного жилья в Москве и, сам понимая «слабость» своих сил, просит не кого-нибудь, а Паустовского обратиться по этому вопросу в Союз писателей СССР. Константин Георгиевич соглашается помочь и 5 февраля обращается с письмом в секретариат Союза писателей СССР, в котором отмечает:

«Пора восстановить элементарную справедливость по отношению к нашему прекрасному поэту, последнему в наши дни “поэту пушкинской струи” Осипу Эмильевичу Мандельштаму, замученному при Сталине в дальневосточном каторжном лагере. <…>

Мандельштам погиб, но жена его Надежда Яковлевна – единственный его помощник и близкий ему человек в тяжкие годы преследований – жива, работает, но живёт трудно, без настоящего крова. <…>

У Мандельштама при его аресте в Москве была отобрана квартира, предоставленная ему Союзом писателей. <…>

Надежду Яковлевну Мандельштам необходимо обеспечить жилплощадью в Москве (хотя бы за счёт отобранной) и выдать ей из Литфонда ссуду в 1000 рублей на приобретение в дальнейшем кооперативной площади»{361}.

Конечно, Паустовский, делая это благое дело, вряд ли знал, что однажды Надежда Яковлевна, правда за глаза, в разговоре с литературоведом Ларисой Вольперт сильно оскорбила его, определив его писательский облик, как «мямля с прекраснодушной, вялой, ложно-романтической критикой, нисколько не опасной для властей»{362}.

Если бы Паустовский об этом знал, то наверняка простил бы за такую нелестную выходку вдове опального поэта. Его отношение к Мандельштаму было выше всяких личных обид.

22 октября 1965 года Надежда Мандельштам получит ключи от собственного жилья в Москве по адресу: улица Большая Черёмушкинская, 50, корпус 1, квартира 4. Прожив здесь последующие 15 лет, она и уйдёт из жизни 29 декабря 1980 года.

Осенью 1965 года в Верховном суде СССР начался открытый процесс над писателями Андреем Синявским и Юлием Даниэлем, который закончится в феврале 1966 года обвинительным приговором, согласно которому первый получил семь лет колонии, а второй – пять. А почему? Да из-за того, что умудрились под псевдонимами Абрам Терц (Синявский) и Николай Аржак (Даниэль) опубликовать в западной печати ряд своих работ, которые по объективным причинам не могли быть напечатаны в СССР.

В поддержку обвиняемых выступили ряд литературоведов и писателей, направивших свои обращения в Верховный суд с просьбой не только их публично зачитать, но и приобщить к материалам уголовного дела.

В числе таких обращений было и письмо Паустовского, направленное в адрес адвокатов юридической консультации Бауманского и Первомайского районов города Москвы, в котором говорилось следующее:

«Я знаком с опубликованными за рубежом произведениями Абрама Терца и Николая Аржака, авторство которых приписывают советским литераторам А. Синявскому и Ю. Даниэлю.

Я не считаю эти книги выдающимся достижением и вместе с тем я настаиваю на том, что их следует рассматривать как явление художественной литературы.

Я решительно не согласен с появившимися в нашей печати статьями (Д. Ерёмина и З. Кедриной), квалифицирующими произведения А. Терца и Н. Аржана как грязную антисоветскую стряпню, не имеющую никаких художественных достоинств и представляющую интерес для зарубежных издателей исключительно своим антисоветским содержанием.

Факт опубликования своих произведений за границей, тайно, под псевдонимами (если такой факт действительно имел место) мне лично неприятен. Однако я полагаю, что такого рода поступок не должен рассматриваться как уголовное преступление. А если это так, остаётся предположить, что уголовное дело против А. Синявского и Ю. Даниэля возбуждено только потому, что они создали ряд произведений резко критической, сатирической направленности.

Я уверен, что опубликование этих “криминальных” произведений в советской печати не принесло бы нашему государству никакого вреда. Что же касается уголовного преследования А. Синявского и Ю. Даниэля, то оно, мне кажется, принесёт нашему государству несомненный вред.

Прошу огласить это письмо полностью, без каких-либо изъятий»{363}.

Как ни старалась защита приобщить к материалам уголовного дела обращение Паустовского, впрочем, как и подобные ему по содержанию письма Льва Копелева, Юрия Буртина, Вячеслава Иванова, Ирины Роднянской и ряда других «общественников», ничего не получилось. Суд, с самого начала взяв «обвинительный» уклон, отказал в этом.

Не сыграло своей роли и письмо о помиловании осуждённых, под которым свои фамилии поставили 63 члена Союза писателей СССР. В числе его подписантов был и Константин Паустовский.

Незаслуженно строгий приговор по делу Синявского и Даниэля крепко всколыхнул общественность внутри страны и уже совсем скоро «породил» новый судебный процесс, но теперь уже на скамье подсудимых будут те, кто решил рассказать всему миру о незаконном осуждении двух писателей. Так называемое «Дело Гинзбурга и Галанскова», которое будет тянуться больше года и закончится открытым судебным процессом, состоявшимся в Московском городском суде 8—12 января 1968 года, станет ещё одной лакмусовой бумажкой всех тех общественно-политических процессов, которые проходили в стране в 1960-е годы.

Адвокат Семён Львович Ария о том процессе скажет так:

«Суд над ними (Синявским и Даниэлем. – О. Т.) было решено превратить в показательную гражданскую казнь, предназначенную для устрашения слишком уж что-то осмелевшей интеллигенции. Так и сделали. Звон устроили первоклассный. Советская пресса захлёбывалась от возмущения. Теперь об их книгах и о содержании таковых знали почти все в стране и в мире. <…>

Устрашения не получилось. Возмущение получилось. Мировая пресса клеймила расправу над литераторами. В Москве четверо молодых людей – Галансков, Гинзбург, Добровольский, Лашкова – решили выразить своё несогласие с приговором созданием “Белой книги” – собранием публикаций, осуждавших неправосудную расправу. <…> Один экземпляр от имени составителей направили в ЦК КПСС, один – в КГБ и один – в Париж для публикации. Это был сознательный и дерзкий вызов гонителям свободы слова»{364}.

Добавим, что был ещё один экземпляр «Белой книги» – Лашкова по просьбе Гинзбурга лично передала его Эренбургу, который в то время был депутатом Верховного Совета СССР от Латвийской ССР.

Реакция властей на «Белую книгу» была мгновенной: все четверо составителей были арестованы и помещены в Лефортовскую тюрьму, ведь в сборнике были опубликованы слишком уж резкие статьи, такие как «Письмо старому другу», авторства, как позже выяснилось, Варлама Шаламова и «Открытое письмо Шолохову» Лидии Чуковской. Последняя была ответом на речь Михаила Шолохова на XXIII съезде КПСС, в которой тот отметил, что если бы Синявского и Даниэля судили в 1920-е годы, то мера их наказания была бы совсем иной (Корней Чуковский назвал эту речь подлой).

Ария, защищавший на «процессе четырёх» Лашкову, отметит, что «…ни одному из подсудимых не была дана возможность связно изложить свои объяснения относительно вменённой им диверсии мысли». Обвинительный уклон суда был неоспорим. Ни о какой состязательности сторон не могло быть и речи.

Приговор был суров: Галансков получил семь лет заключения и умер в тюрьме, Гинзбург – пять лет, Добровольский – два года, Лашкова – один год, и с учётом нахождения года под стражей была освобождена от наказания в зале суда.

Резонанс дела Гинзбурга и Галанскова был нисколько не меньше, чем процесса Синявского и Даниэля. А может быть и больше! Уже 21 января 1968 года на Пушкинской площади в Москве была разогнана молодёжная манифестация, осуждающая несправедливый приговор «четвёрке».

Корней Чуковский, оценивая всё происходящее в обществе на фоне «процесса четырёх», отметит в своём дневнике 11 января 1968 года:

«Мне кажется, это – преддекабристское движение, начало жертвенных подвигов русской интеллигенции, которые превратят русскую историю в расширяющийся кровавый поток. Это только начало, только ручеёк»{365}.

Переживания Корнея Ивановича было можно понять!

Паустовский не остался в стороне и от неожиданно развернувшегося в стране в начале 1966 года процесса по реабилитации «культа личности» Сталина. В средства массовой информации стали «вбрасываться» угодливые существующей власти лакейские статьи, «затушёвывающие» всё то, что было сказано в отношении Сталина на XX съезде партии.

В преддверии открытия XXIII съезда КПСС, намеченного на 29 марта 1966 года, 14 февраля актёры Олег Ефремов и Иннокентий Смоктуновский, академики Лев Арцимович, Андрей Сахаров, Пётр Капица и Михаил Леонтович, художники Юрий Пименов и Павел Корин, писатели Валентин Катаев, Борис Слуцкий, Владимир Тендряков, Корней Чуковский, Константин Паустовский, режиссёр Михаил Ромм, балерина Майя Плисецкая и ещё ряд творческих деятелей подписали открытое письмо генеральному секретарю ЦК КПСС Л. И. Брежневу, в котором выступили с категорическим возражением против реабилитации Сталина, указав, что это может повлечь за собой не только «отход от решений XX съезда», но и «вызовет большое волнение среди интеллигенции и серьёзно осложнит настроение в среде молодёжи».

Вопрос реабилитации Сталина вовсе не был случайным и был предопределён двумя грядущими юбилейными датами: одной – юбилей Октября 1917 года, другой – 90 лет самого Сталина, который должен был «грянуть» годом позже, то есть в 1968 году. Причём проект реабилитации личности Сталина в ЦК КПСС не просто прорабатывался, а был уже фактически готов.

Трудно сказать, это ли обращение тогда возымело успех, или же на принятие решения повлияло нечто другое, но тема реабилитации Сталина как-то очень быстро сошла на нет, и если впоследствии она и поднималась, то очень быстро «остывала». Понимание правящими кругами того, что в обществе ещё не достигнута консолидация в решении этого вопроса, пришло тогда как-то уж очень быстро.

В 1966 году Паустовский будет долго находиться в Ялте: сначала в санатории «Нижняя Ореанда», затем – в Доме творчества.

Именно в Ялте в мае 1966 года режиссёр-документалист Юрий Рябов начнёт съёмки фильма «Дорога к Чёрному озеру», рассказывающего о жизни и творчестве Паустовского. Разумеется, вся эта съёмочная канитель доставила немало переживаний Татьяне Алексеевне, но обещания «киношников» о щадящем режиме всех съёмочных «процедур» несколько её успокоили. Да и Татьяна Алексеевна отлично понимала, что съёмки этого фильма просто необходимы.

Из Ялты съёмки плавно «перебрались» за Паустовским в Москву, Тарусу, а затем и в Солотчу.

К сожалению, этот замечательный фильм тогда так и не вышел на экраны. Отснятый материал так и не смонтировали. Плёнки были отправлены в архив, откуда их попросту стали «растаскивать» для «насыщения» других документальных фильмов, где необходимо было показать живого Паустовского.

И даже несмотря на всё это, то, что удалось выполнить съёмочной группе, было огромным успехом. Можно даже сказать, что такова была воля свыше: опоздай Рябов хотя бы на полгода, уже ничего не получилось бы. Паустовскому же работа над фильмом помогла навестить Солотчу, куда бы он сам, в силу состояния здоровья, самостоятельно уже вряд ли бы приехал.

Этим летом Паустовский последний раз приедет и в Тарусу.

Осенью 1966 года молодой писатель Геннадий Снегирёв[55] позовёт Паустовского поехать на юг Туркмении. 24 октября 1966 года он напишет:

«Дорогой Константин Георгиевич!

Спасибо за всё, что Вы для меня сделали. Я выбрал из статьи Вашей для “Вокруг света” всё, что Вы написали о моей книжке и обо мне, а также взял старое Ваше предисловие к Детгизовской книжке и вот посылаю к Вам, что получилось. <…>

У меня гостил директор Батхызского заповедника, это на юге Туркмении… там водятся леопарды и гепарды, гиены и дикобразы.

Помните, мы с Вами договаривались туда поехать зимой, я уже договорился об этом, если Вы согласны, они нас ждут, будет машина. В январе – феврале в Батхызе весна, трава, маки и прилетают розовые индийские скворцы.

Я жду Вашего решения»{366}.

Что мог ответить Паустовский автору письма?!

Ещё бы пять лет тому назад он бы наверняка сорвался в путь, обещающий новые открытия и утоляющий огромную жажду приключений. Но осенью 1966 года всё было уже иначе.

Говоря о последних без малого полутора годах жизни Паустовского, будет не лишним отметить, что если бы не Татьяна Алексеевна с её колоссальнейшей заботой о муже, способностью быть готовой к любой сложной ситуации, то вряд ли эти годы в его жизни вообще бы состоялись. И Паустовский это хорошо понимал, неоднократно сообщая в своих письмах, что «…Таня очень устала со мной». А ей в этой действительно непростой ситуации пришлось поставить на кон своей судьбы очень многое, главное – обречь себя долгое время жить по нескольким адресам сразу, всякий раз, когда с Паустовским случался очередной «криз», волноваться за будущее. При этом она не только успевала помогать мужу, но и растила их сына.

В свете юбилейных торжеств по случаю пятидесятилетия советской власти в Москве с 22 по 27 мая 1967 года в Большом Кремлёвском дворце проходил IV съезд Союза писателей СССР.

Понятное дело, такая знаменательная дата не могла не задать тона и съезду – много говорили о достижениях Союза писателей, стараясь обойти тему «просчётов». Со своей стороны правительство страны, высоко оценив работу Союза писателей СССР, наградило его самой высшей наградой – орденом Ленина. Именно с 1967 года золотой профиль этой награды стал украшать красные корочки удостоверения члена Союза писателей СССР.

Константин Георгиевич не был в числе делегатов съезда. Но, даже не присутствуя на съезде, он вновь заставил обратить на себя пристальное внимание не только руководства Союза писателей СССР, но и ЦК КПСС.

Речь идёт об участии Паустовского в подписании обращения к съезду, получившего в неофициальных кругах название «Письмо 82-х». Об этой писательской «коллективке» на съезде не проронят ни слова, как, впрочем, и о том обращении к съезду Александра Солженицына, которое её и породило.

То, с чем автор повестей «Один день Ивана Денисовича» и «Матрёнин двор» обратился в своём письме к съезду, а это было ни много ни мало требование принять резолюцию по отмене цензуры «над художественными произведениями» и «освободить издательства от повинности получать разрешение на каждый печатный лист», уже само по себе выглядело нелепой фантасмагорией. Но поддержку в определённой писательской среде оно всё же нашло.

В 1967 году Константину Паустовскому исполнилось 75 лет.

Все прекрасно понимали, что его здоровье настолько ослабло, что следующего юбилея может вполне и не быть! То есть проведение торжества было просто необходимо, и оно было намечено в ЦДЛ на 31 мая.

Прийти на свой юбилейный вечер Паустовский всё же не смог, хотя изначально «грозился». По его просьбе все выступления записывались на магнитофонную ленту, которую он потом внимательно прослушал. Среди выступавших были Александр Яшин, Виктор Шкловский, Сергей Михалков, Маргарита Алигер… Говорили в меру, и по большей степени далеко не протокольно.

А вот правительственное решение о награждении орденом Ленина было больше похоже на грубый официоз, нежели на радушие по случаю юбилея.

Нужна ли была эта награда Константину Георгиевичу, хорошо понимавшего, что стоит за всей этой наградной мишурой?

Может быть, для себя он и отметил в мыслях, что лучше бы здоровья прибавилось. Ведь к этому времени его у Паустовского почти не осталось.

В марте 1967 года Паустовский вновь попадает в Кунцевскую ЦКБ, с сильнейшим приступом аритмии и ухудшением общего состояния здоровья и пробудет на больничной койке с небольшим перерывом до октября. Тогда врачи вновь диагностируют предынфарктное состояние и предпишут строгий постельный режим, что уже само по себе будет означать очередное крушение планов, которых, в сущности, было уже не так много.

Да, хворь действительно лишила его многого, страдальчески изнурила душу и плоть. И даже Ялта, где он пробыл последний раз так долго, не дала такой нужной ему передышки от всей этой круговерти навалившейся болезни, которая отняла у него самое главное – не только возможность путешествовать, но и писать, хотя бы в меру сил.

Выход в «Советском писателе» последней прижизненной книги – «Наедине с осенью», куда были помещены очерки и воспоминания разных лет, стал своего рода реквиемом по прошлому, такому близкому в сознании и такому теперь уже далёкому в реальности.

Вряд ли ему были бальзамом на душу развернувшиеся в Могилёве-Подольском, городе у самой границы Украины и Молдовы, съёмки фильма «Согласен – на век!», которые вела Экспериментальная творческая киностудия (директор Григорий Чухрай) «Мосфильма» при посредничестве Киностудии имени Довженко по сценарию, написанному режиссёром Борисом Ермолаевым по мотивам повести Паустовского «Начало неведомого века»{367}. Сюжет кинокартины прост. Мотря, молодая девушка, роль которой исполнила студентка Киевского института театрального искусства Галина Нехаевская, несмотря на Гражданскую войну, желает как можно скорее выйти замуж. Роль её жениха сыграл выпускник того же театрального института Михаил Голубович. Картина – этюд о всесильной магии любви, любви к жизни, которая неподвластна даже войне.

Этот фильм должен был стать частью полнометражной кинокартины «Начало неведомого века», состоящей из трёх частей, куда помимо «Согласен – на век!» должны были войти фильмы «Родина электричества» по одноимённому произведению Андрея Платонова (режиссёр Лариса Шепитько), и «Комиссар» по рассказу Юрия Олеши «Ангел» (режиссёры братья Михаил и Иван Сусловы).

Вот такой «винегрет» готовился отечественным кинематографом к пятидесятилетию советской власти.

Но отснятый фильм так и не был смонтирован к нужному времени. Юбилей прошёл, и рабочий материал сложили на полку. Через какое-то время, вспомнив, разбили на короткометражки: фильм «Согласен – на век!» показали в 1969 году, а два других – в конце 1980-х годов. Потом, словно одумавшись, всё же «соберут» разрозненные части фильма в один, «упаковав» в общее название – «Начало неведомого века» и… вновь уберут в архив до лучших времён.

Паустовский этого фильма так и не увидит.

В ноябре 1967 года Паустовскому вручат литературную премию имени Влодимежа Петшака польского общества светских католиков «РАХ». Он с благодарностью её примет, отдав все премиальные на постройку школы в отдалённом польском селе. Каком? Решение этого вопроса он полностью отдал на откуп наградного комитета.

В ответном благодарственном письме от 24 ноября 1967 года из Москвы Константин Георгиевич в адрес наградного комитета премии напишет:

«Я горжусь, что меня удостоили премии имени Влодимежа Петшака… И лишь одно омрачает мою радость: болезнь, приковавшая меня к постели, не даёт мне возможности сегодня быть с вами»{368}.

1968 год Паустовский встретит в Кунцевской ЦКБ.

Этот год, начавшись с «присвоения» Паустовскому всякого рода почётных званий, от «Почётного гражданина города Тарусы» и «Почётного доктора литературы Принстонского университета США» до «Почётного члена Академии наук и литературы города Майнца», что в Германии, и даже «подарив» новое выдвижение на Нобелевскую премию, позволит прожить Константину Георгиевичу не так уж и много – чуть больше шести месяцев.

Как астматик, он будет уходить из жизни мучительно трудно, но до последнего своего часа не будет терять связи с тем миром, который так любил и которым столь дорожил. Благодаря Татьяне и очень близким ему друзьям он не разорвёт цепи событий, вершившихся в мире литературы и культуры. Его искреннее слово, как и прежде, сказанное в защиту добра, лишённое всякого рода конъюнктурщины, будет подобно солнечному лучу, пробивающему «зло» тьмы. Его последним заступничеством, за месяц до кончины, станет обращение к члену Политбюро ЦК КПСС А. Н. Косыгину в защиту любимовского Театра на Таганке по случаю постановки на его сцене спектакля «Пугачёв».

О вмешательстве Паустовского в эту историю Корней Чуковский рассказывает так (запись в дневнике от 27 мая 1968 года):

«Сейчас я вспомнил, что Любимов рассказал о подвиге Паустовского. Паустовский очень болел, всё же он позвонил Косыгину и сказал:

– С вами говорит умирающий писатель Паустовский. Я умоляю вас не губить культурные ценности нашей страны. Если вы снимите с работы режиссёра Любимова, – распадётся театр, погибнет большое дело…

Косыгин обещал рассмотреть это дело. В результате – Любимов остался в театре, только ему записали “строгача”»{369}.

Свой очередной день рождения Паустовский встретит в Переделкине в Доме творчества писателей. Он будет жить в одном из домиков, где ему отведут две большие комнаты с верандой. Его придут поздравить Каверин и Шкловский. Паустовский даже не встанет с постели. Уже несколькими днями позже он вновь окажется в «кремлёвке», из которой больше уже не выйдет.

И тем не менее о том, что Паустовский тяжело болеет, знали только в определённых кругах. Его болезнь, давно уже перешедшая в критическую стадию, публично не афишировалась. Как прежде, на его московский и тарусский адреса приходила масса не только благодарственных читательских писем, но и писем-прошений со всякого рода просьбами литературного плана – от написания статей и просмотров рукописей до дачи отзывов и рецензий. Понятное дело, что к лету 1968 года Паустовский уже в силу своего состояния здоровья ничего этого сделать не мог.

15 июля 1968 года главный редактор литературного отдела Одесской киностудии «Маяк» Григорий Зленко направит Константину Георгиевичу письмо следующего содержания:

«В 1969 году исполняется 75 лет со дня рождения Александра Петровича Довженко. К этой дате издательство “Маяк” (при киностудии было своё издательство. – О. Т.) готовит коллективную книгу, посвящённую выдающемуся кинорежиссёру и писателю.

Просим Вас принять участие в сборнике. Сообщите, пожалуйста, ждать ли Ваш материал, в случае согласия – когда приблизительно он может быть получен»{370}.

Но Паустовский уже не прочитает этого письма.

Он скончается в Кунцевской ЦКБ от обширного инфаркта за день до написания этого письма – в воскресенье 14 июля 1968 года.

Жизнь Паустовского остановилась. Оставив всё земное, она переместилась в неведомые дали, туда, где вечна «звёздная азбука Морзе», о которой когда-то он сам восторженно и очень лирично написал в «Чёрном море».

Было ему – 76 лет.

Много это или мало?

Вопрос риторически прозаичный.

Конечно, это не чеховский скоротечный век, но, увы, и не век Бернарда Шоу!

И всё же до века любимейшего им Ивана Алексеевича Бунина, который в своё время выправил его путь в литературе, Паустовский не дожил семь лет.

Незадолго до смерти Константин Георгиевич скажет: «Мне хочется хотя бы маленькой, но светлой памяти о себе. Такой же слабой, как мимолётная улыбка».

Но Паустовский оставил на Земле неизмеримо больше, чем та самая мимолётная улыбка, о которой он так мечтал.

Весть о кончине Паустовского быстро растечётся по средствам массовой информации. Кто-то из читателей узнает о ней из газетных строк, а кто-то – слушая новости по радио.

Первый некролог опубликует «Правда». Твардовский по этому поводу саркастически – трудно сказать, то ли от сочувствия, то ли умиротворяясь кончиной «плохого писателя» – отметит в своём дневнике 16 июля 1968 года:

«Паустовскому всё же сегодня выдан некролог в “Правде” с портретцем, в “Изв[естиях]” – без. Писатель он безусловно плохой, но всё же хоть человек старой веры литературной. Благоговевший перед ней – литературой, что не только недоступно людям, привыкшим заведовать ею, но и предосудительного, как пережиток язычества после введения православия. Ему не простили выступления на Дудинцеве (о “Дроздовых”) и подписей (в защиту) Яшина – “Рычагов” и “Вологодской свадьбы”»{371}.

Отметим, что некролога в «Новом мире» Паустовский так и не удостоится. Твардовский и тут не переступил через себя.

В свою очередь, Константин Федин в официальном некрологе от имени Союза писателей СССР, помещённом в «Литературной газете» № 29 от 17 июля 1968 года, отметит:

«Его (Паустовского. – О. Т.) писательская индивидуальность была яркой. Он обладал своей речью, которая звучала возвышенно и в то же время просто. Иной речью нельзя было бы выразить всю особенность качеств этого художника, сочетавших романтику фантаста с бытописанием реалиста, лирику с юмором, пафос критика с влюблённостью созерцателя».

Скорбную телеграмму соболезнований от имени Союза кинематографистов, поступившую в Союз писателей СССР, подписали Лев Кулиджанов, Сергей Герасимов, Алексей Каплер, Григорий Чухрай и другие.

Корней Чуковский, дав в «Литературку» некролог, лично от себя, в частности, в нём укажет:

«Едва ли миллионы читателей его (Паустовского. – О. Т.) драгоценных книг у нас и за рубежом знали, какой это был рыцарски благородный, бескомпромиссный, прямой человек. Отзывчивость его была легендарной. Едва узнав о чьей-нибудь беде или утрате, он забывал себя самого, готов был отдать всю свою душу страдающим»{372}.

Но самые искренние, проникновенные слова соболезнования, конечно же, поступали от поклонников творчества Паустовского, многие из которых прошли свой жизненный путь вместе с его произведениями. Адрес получателя указывали просто: «г. Москва, Союз писателей СССР. В комиссию по организации похорон К. Г. Паустовского». И письма доходили.

Так, Г. Д. Богданова, учительница из Москвы, член ВЛКСМ с 1919 года, написала:

«Прошу Вас возложить скромный венок от меня и моих товарищей – комсомольцев 20-х годов, – на могилу нашего любимого советского поэта (нельзя же считать его прозаиком) и низко поклониться ему, его светлой памяти, за красоту и радость жизни, к которой он нас, наших детей и внуков приобщил, научив нас находить прекрасное в каждой капле росы, каждой слезе и улыбке ребёнка.

Нет слов, чтобы выразить наше горе и нашу уверенность в его бессмертии.

С приветом (проводить его нет сил)»{373}.

К своему, пропитанному исключительной искренностью письму Галина Дмитриевна приложила ещё и своё стихотворение «Светлой памяти К. Г. П.» в котором были такие строки:

Он для нас был, как вода живая,

Как бурлящий, светлый, с гор, родник, —

Юноша мужал, ему внимая,

И душою молодел старик.

Сердце ли туманилось тоскою,

Иль порой одолевал недуг, —

Раскрывался том, – и вот: с тобою

Говорил твой самый лучший друг.

А читатель А. Архишвин в своём письме от 20 июля 1968 года предложил поставить памятник Паустовскому непременно на Каспии, а «…фундаментом памятника… должна служить плита из белого мрамора в форме Гренландии. А средства на сооружение его должны быть отпущены за счёт “Фонда мира”»{374}.

Снимая кандидатуру Паустовского из списка претендентов на Нобелевскую премию (по статуту премии она присуждается только при жизни), председатель Нобелевского комитета поэт и переводчик Андерс Эстерлинг отметил:

«Из-за смерти Константина Паустовского из списка этого года уходит одно из самых привлекательных предложений. Это прискорбно, поскольку эта русская кандидатура имела хорошие шансы на ближайшее будущее».

Как говорится, и на том спасибо!

17 июля состоялось прощание в большом зале Центрального дома литераторов, а затем похороны на кладбище в Тарусе.

В этот день в Москве шёл настоящий июльский ливень, а к главному входу ЦДЛ стояла плотная вереница людей с цветами.

Поэтесса Инна Анатольевна Гофф вспоминала:

«Толпы народа шли – текли – мимо гроба. Было множество роз. Жёлтые чайные розы Глория Деи – золотые розы.

Мастер золотой розы лежал скорее спящий, чем мёртвый. И только то, что он спит среди стечения народа, музыки и речей, говорило о смерти, убеждало в ней.

Я стояла в почётном карауле слева у изголовья, в ярком свете прожекторов, и, привыкая, не сразу посмотрела на него… я увидела его знакомое, чёткого рисунка смуглое лицо. Небольшие руки, сложенные ниже груди…

Играла пианистка. После неё – квартет исполнял что-то слишком громкое и отвлечённое от горя.

Люди всё шли…

Всё убыстрялась смена караула у гроба, теперь ставили по восемь человек, а не по четыре, как вначале. Небо было серое, шёл дождь. Вечером, когда разразилась гроза, траурный эскорт был уже в Тарусе. Но сначала была панихида. С традиционными речами. Порой тех, кого он не любил и кому был чужд.

<…> Улица вокруг была запружена, и движение почти остановилось»{375}.

«Живой коридор от самого дома Константина Георгиевича до кладбища на холме над рекой», – отметит о том дне прощания с Паустовским в Тарусе Юрий Рябов в очерке «Несколько слов о Паустовском». – И по этому коридору медленно несут гроб. Лицо у Константина Георгиевича спокойно, как будто он просто устал и прилёг, смежив на минуту глаза. <…> Наконец, могила засыпана. Над ней возник большой холм из цветов. Разошлись, не торопясь, люди. И показалась в небе небольшая тучка, доплыла до Тарусы, оказавшись на самом деле громадным грозовым облаком. Такой грозы я никогда не наблюдал: несколько часов сверкали молнии, шумел ливень».

С Паустовским прощалась и природа, которую он очень любил и частью которой стал.

Чуть позже на могилу Константина Паустовского ляжет огромный камень – валун.

Он так и лежит на ней до сего времени.

На похоронах Константина Паустовского его сын Алексей будет нести гроб отца. Наверняка кто-то из присутствовавших в толпе отметил для себя – плохая примета. Что делать?! Вовремя не усмотрели! Примета в этом случае не дала сбоя…

Алексей Константинович Паустовский окончит свой земной путь в сентябре 1976 года в возрасте двадцати шести лет трагично, как станет известно из неофициальных источников, от передозировки наркотиков. Он – молодой художник-нонконформист, уже заявивший о себе, оборвёт свой творческий взлёт на самом его подъёме, оставив о себе добрую память для тех, кто его знал. Его предадут земле рядом с отцом на тихом, высоком, овражистом кладбище Тарусы, откуда открывается вид на окские просторы. Не заслонило этого простора и время.

Татьяна Алексеевна ненадолго переживёт сына и уйдёт из жизни в 1978 году. Её похоронят рядом с любимым Алёшкой.

В апреле 2000 года уйдёт из жизни и Вадим, старший сын Паустовского.

Круг их времени замкнулся.

Рубеж, за которым только вечность, преодолён.

Эпилог. «В России надо уметь ненавидеть…»

Паустовский и его век. Полустанки жизни, густо наполненные событиями, насыщенные переполохом времён, которые ему суждено было прожить за свои уж и не такие долгие годы земного бытия.

В век, в котором родился Паустовский, творили великие Пушкин и Лермонтов, Достоевский и Некрасов… Он был современником Чехова и Льва Толстого и едва не вошёл в русскую литературу ещё при жизни последнего, «опоздав» всего лишь на пару лет. Одновременно он был современником и даже учителем многих из тех писателей второй половины XX века, которые при жизни уже стали классиками: Виктор Астафьев, Василий Белов, Григорий Бакланов…

Время, в отличие от человеческой жизни, не знает границ. Оно не замкнуто в пространстве бытия, не ограничено рамками созерцания. Оно бывает милосердным и безжалостным, обладает памятью и впадает в молчание, придаваясь забвению. Время вечно, как и субстанция, его породившая.

И в этом бесконечном пространстве Паустовский открывал для своих читателей смысл жизни, наполняя его философией миросозерцания, восприятия действительности в красках добра, пусть и наигранных, фантастических, но искренних. В какой-то степени это было бунтом его души, не желавшей примеряться с тем, что так или иначе угнетает жизнь, губит лучшие качества, заложенные в человеке самой природой. Его философия бытия сочится глубоким человеколюбием. Он столь искусно умел всматриваться в мир, как никто другой. Благодаря способности плести кружева словес, он будто «подсвечивал» жизнь, дарованную Создателем.

Вселенная его души есть бескрайний простор щедрого романтика-первооткрывателя, увлечённого наблюдателя, неугомонного путешественника. Философия его прозы, о чём бы Паустовский ни писал, высоконравственна и направлена на то, чтобы как можно ярче облагородить душу человека светлым чувством любви ко всему живому. В Паустовском было всё гармонично. Было гармоничным в нём и время.

Творчество, будь это талант художника, скульптора, музыканта, писателя, есть благо, дар Всевышнего. Ведь талант нельзя спрогнозировать, предугадать, предопределив чем-либо. Его лишь можно упрочить, направив в русло понимания. А потому человек, наделённый даром творчества, обязан передавать его людям и при этом благодарить природу как великое творение Создателя. Именно так и работал Паустовский, рождая своими произведениями в читателе радость. Паустовского ни в коем случае нельзя упрекнуть в эгоцентризме по отношению к природе. Он был всего лишь проводником в мир прекрасного и ставил своё отношение к природе выше ощущения себя в ней.

Блестящий новеллист и великолепный рассказчик, реалист и мистификатор, человек, в душе которого жила сказка и мир прекрасного, который он щедро преподносил своим читателям. Он был чародеем и литературным магом и мог приукрасить в своих произведениях даже те вещи, которые, казалось бы, вовсе не должны были «удерживать» радугу красок. Непобедимая им самим вольность воображения владела им так, что за чистым листом бумаги он даже свою собственную биографию отчасти сделал сказкой. Он был Андерсеном в романтике и соединял невозможное с возможным, нереальное с реальным, и порой сам признавался читателям: «…верьте писателю и не ищите обязательно реальных фактов за всем тем, что он пишет».

В среде литераторов бытует поверье, что писатель начинает творить лишь тогда, когда невидимые белые ангелы обращают на него свой взор и пристально смотрят в его глаза. Кто знает? Может быть, так оно и есть! Тогда как же они смотрели на Паустовского?!

«Он был живописен во всём – в своей биографии, внешности, манере говорить, ребячливости, в своей разносторонней и бурной талантливости», – скажет Паустовский о Владимире Гиляровском. Но то же самое можно сказать и о самом Паустовском.

Он был глубоким философом и истинным ревнителем России, ни при каких жизненных обстоятельствах не позволявшим принять то, что не отторгали его душа и сердце, что настойчиво оборачивал вспять его разум. Его непримиримость ко лжи и предательству, трусости и невежеству, стяжательству, ко всему тому, от чего чахнет и сгорает личность, была непоколебима. Он никогда не торговал своим талантом. Его писательский кодекс чести работал беспрекословно. Он тревожился за Россию, потому что очень любил её.

Глубоко понимая душу русского человека, Паустовский однажды скажет: «В России надо уметь ненавидеть, тогда только мы можем встряхнуться»{376}.

Пусть резко, но как актуально это звучит! А может быть, это и есть тот самый «ключ» к успеху, посыл, определённое пророчество, данное нам великим писателем для того, чтобы жила Россия!

Образ Паустовского «густо» растворён в России.

И если вы всматриваетесь в морскую даль, прогуливаясь под шум набегающей пенистой волны по набережной на черноморском побережье, или грибной порой на Мещёре вслушиваетесь в песню ветра, сидя в лесу у манящего теплом костра, или провожаете взглядом уплывающий в поднебесье косяк журавлей, поверьте, что, может быть, именно через эти картинки природы с вами незримо разговаривает не кто иной, как сам Константин Паустовский. А ещё, оказавшись поздним зимним вечером под сводом звёздного неба, найдите на нём самую яркую звезду, включите своё воображение и представьте, что из глубин вселенной, мерцая неземным огоньком, вам светит та самая малая планета-астероид № 5269, что бороздит космическое пространство, имя которой – Константин Паустовский!

Спасибо Вам, Константин Георгиевич!

Москва – Санкт-Петербург – Крым – Минск – Саратов – Шатура – Саматиха – Рязань – Спас-Клепики.

2020–2024 годы

Приложение. Романы, повести, рассказы, статьи К. Г. Паустовского, изданные в СССР в 1925–1968 годах

Морские наброски: Рассказы. М.: Библиотечка газеты «На вахте», 1925.

Минетоза: Рассказы. М.: Библиотека журнала «Огонёк», 1927.

Встречные корабли: Повести и рассказы. М.: Молодая гвардия, 1928.

Блистающие облака: Роман. Харьков: Пролетарий, 1929.

Записки Василия Седых: Рассказ. М.; Л.: Государственное издательство, 1930.

Кара-Бугаз: Повесть. М.: Детская литература, 1934.

Озёрный фронт: Повесть. М.: Детская литература, 1934.

Гигант на Каме: Повесть. М.: Госхимтехиздат, 1934.

Колхида: Повесть. М.: ОГИЗ; Детская литература, 1935.

Судьба Шарля Лонсевиля: Повесть. М.: Детская литература, 1935.

Чёрное море: Повесть. М.; Л.: Детская литература, 1937.

Летние дни: Рассказы. М.: Детская литература, 1937.

Исаак Левитан: Повесть. М.; Л.: Детская литература, 1938.

Орест Кипренский: Повесть. М.; Л.: Детская литература, 1938.

Мещёрская сторона: Повесть. М.: Детская литература, 1937.

Северная повесть: Повесть. М.: Библиотека журнала «Огонёк», 1939.

Лермонтов: Пьеса. М.: Искусство,1941.

Наши дни: Рассказы. Ташкент: Советский писатель, 1942.

Ленинградская ночь: Рассказы. Л.: Военмориздат, 1943.

Далёкие годы: Повесть о детстве и юности. М.; Л.: Детская литература, 1946.

Рождение моря: Повесть. М.: Военное издательство Военного министерства СССР, 1952.

Бег времени: Сборник. М.: Советский писатель, 1954.

Собрание сочинений: В 6 т. М.: Художественная литература, 1957–1958.

Бросок на юг: Повесть. М.: Советский писатель, 1961.

Повесть о жизни: Кн. 1: Далёкие годы. Беспокойная юность. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1962.

Повесть о жизни: Кн. 2: Начало неведомого века. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1962.

Потерянные романы. Главы из романов, рассказы, очерки. Калуга: Калужское книжное издательство, 1962.

Рассказы. М.: Молодая гвардия, 1962.

Дым Отечества: Роман. М.: Советская Россия, 1964.

Книга скитаний: Повесть. М.: Советский писатель, 1964.

Наедине с осенью: Сборник. М.: Советский писатель, 1967.

Близкие и далёкие: Очерки. М.: Молодая гвардия, 1967 (серия «Жизнь замечательных людей»).

Собрание сочинений: В 8 т. Т. 1: Романы, повести [Романтики, Блистающие облака, Кара-Бугаз, Колхида]. М.: Художественная литература, 1967. (Первый том был издан при жизни автора.)

Наедине с осенью: Портреты, воспоминания, очерки. М.: Советский писатель, 1967.

Основные даты жизни и творчества К. Г. Паустовского

1892, 31 (18-го по старому стилю) мая – в Москве в семье чиновника управления Юго-Западной железной дороги Георгия Максимовича Паустовского и его жены Марии Григорьевны (урождённой Высочанской) родился сын Константин.

24 (11) августа – крестины Константина в храме Святого великомученика Георгия Победоносца на Всполье в Москве.

1898 – переезд Паустовских в Киев в связи с назначением отца делопроизводителем Управления Юго-Западной железной дороги.

1903, август – первая поездка с отцом в Одессу. Неудачная попытка поступления в Первую киевскую гимназию.

1904, август – зачисление в первый класс Первой киевской гимназии.

1906, август – второй приезд с отцом в Одессу. Посещение Ялты, Симферополя, Севастополя.

Осень – уход отца из семьи.

В связи с распадом семьи и переездом Марии Григорьевны Паустовской с дочерью Галиной и средним сыном Вадимом в Москву, уезжает в город Брянск и начинает жить в семье брата матери – Николая Григорьевича Высочанского, начальника мастерских Брянского арсенала.

Поступление в Брянскую гимназию.

1907, лето – возвращается в Киев и восстанавливается за казённый счёт в Первой киевской гимназии.

1911, декабрь – приезд в Москву к матери, сестре и брату на каникулы.

1912, 5 февраля – смерть отца Георгия Максимовича Паустовского в возрасте пятидесяти пяти лет.

4 июня – получение аттестата об окончании Императорской Александровской киевской гимназии.

11 августа – публикация в журнале «Огни» рассказа «На воде», подписанного псевдонимом «К. Балагин».

Поступление в Киеве на естественное отделение физико-математического факультета Императорского университета Святого Владимира.

1913, август – переход на философское отделение историко-филологического факультета Императорского университета Святого Владимира.

Публикация в журнале «Рыцарь» № 10–12 рассказа «Четверо».

1914, август – переезд в Москву и перевод на юридический факультет Императорского Московского университета.

Подрабатывает вожатым и кондуктором на трамвайной линии Миусского трамвайного парка в Москве.

Октябрь – оставляет учёбу в университете и поступает на гражданскую службу санитаром тылового санитарного поезда Всероссийского земского союза городов.

1915, июль – август – служит санитаром в полевом медицинском отряде Врачебно-питательного пункта № 4 4-й полевой армии. Выезды за ранеными на линию фронта.

Август – знакомство с Екатериной Степановной Загорской – будущей супругой.

30 августа – гибель в результате смертельного ранения прапорщика 78-го Навагинского пехотного полка имени генерала П. Котляревского Вадима Георгиевича Паустовского (р. 1890), среднего брата Константина Паустовского.

8 сентября – публикация в газете «Вятская речь» рассказа «Письма с войны».

Декабрь – оставление санитарного поезда и возвращение в Москву.

Начинает жить гражданским браком с Екатериной Степановной Загорской.

1916, январь – восстанавливается на юридическом факультете Императорского Московского университета.

Поездка в Севастополь к Екатерине Загорской.

Февраль – оставляет учёбу в университете в связи с решением вопроса о призыве в армию. Уезжает в Белоруссию, в Барановичи, где находится санитарный тыловой поезд, на котором служил ранее. Комиссуется с военной службы по зрению.

Начало работы над романом «Мёртвая зыбь» («Романтики»).

Переезд в Екатеринослав инспектором на чугунолитейный завод.

Март – перевод по инспекторской службе на чугунолитейный завод в Таганрог, затем на металлоплавильный завод в Юзовку (Донецк).

15 июня – убит в бою поручик сапёрного батальона II Финляндского стрелкового полка Борис Георгиевич Паустовский (р. 1889) – старший брат Константина Паустовского.

26 августа – венчание с Екатериной Загорской в Введенском храме села Подлесная Слобода Рязанской губернии близ города Луховицы.

Декабрь – рождение мёртвого ребёнка (дочери).

1917, 17 января – написание стихотворения на смерть дочери «Мою дочку, маленькую девочку, увезли на кладбище…».

Февраль – возвращение матери Марии Григорьевны и сестры Галины из Москвы в Киев.

Март – начало работы репортёром в московской газете «Ведомости Комиссариата московского градоначальства».

Сотрудничество с другими периодическими изданиями в Москве.

1918, лето – отъезд из России на Украину. В Киеве начинает работать корректором в редакции газеты «Киевская мысль».

Декабрь – призыв по мобилизации на службу в армию гетмана Павла Скоропадского.

1919, февраль – служба в караульном полку Красной армии.

Март – работа в информационном бюро Транспортного управления Наркомпрода Украины. Сотрудничество с журналом «Театр» в качестве секретаря редакции.

Август – отъезд из Киева в «белую» Одессу.

Устраивается на работу корректором в редакцию многотиражной газеты «Современное слово».

5 декабря – публикация в «Современном слове» № 45 очерка «Киев – Одесса» под псевдонимом «К. П.».

1920, январь – начало массового оттока эмигрантов из Одессы. Отъезд Ивана Бунина. Паустовский остаётся в Одессе.

8 февраля – взятие Одессы частями Красной армии.

17 февраля – поступление на работу в информационный отдел Одесской губернской особой комиссии по снабжению Красной армии продовольствием (Опродкомгуб).

Июнь – начало работы заместителем редактора (затем ответственным секретарём) в краевой газете «Моряк» Чёрного, Азовского и Каспийского морей.

1921, 7 ноября – зачисление в штат редакции газеты «Станок».

1922, январь – возобновление работы в газете «Моряк» после её восстановления.

19 января – в качестве специального корреспондента на пароходе «Димитрий» отплывает из Одессы в Севастополь. Посещение Ялты и Алушты. Написание коротких «Морских очерков», в числе которых «Голодный рейс», «Мытарства “Димитрия”», «Каюта № 5», «Пассажир и капитан», «Мёртвое кольцо», «Севастополь», «Встреча у Тараханкута» и другие, которые подписывает псевдонимами «К. П-кий» и «К.».

8 февраля – отплытие на пароходе «Пестель» из Севастополя в Сухум. Поступление на работу в Союз кооперативов Абхазии.

Заболевает эмфиземой лёгких.

Август – переезд в Батум.

Организация выпуска батумской многотиражки Союза моряков «Маяк», первый номер которой вышел 21 августа.

Ноябрь – начало сотрудничества с редакцией многотиражной газеты «Трудовой Батум».

1923, весна – переезд в Тифлис. Знакомство с Валерией Владимировной Валишевской, будущей второй супругой.

Сотрудничество с редакцией газеты «Гудок Закавказья».

Апрель – поездка в Азербайджан, Армению, Персию.

Май – возвращение в Москву.

Поступление на работу в журнал «Рабочий водного транспорта».

Декабрь – поселяется в Пушкине под Москвой.

Сотрудничество с многотиражной газетой работников железнодорожного транспорта «Гудок».

1924, январь – принят на должность ответственного секретаря газеты «На вахте», издаваемой ЦК профсоюзом водников.

Апрель – вечерний редактор в Российском телеграфном агентстве (РОСТА).

Поездка в Ливны Орловской области к Нине Дмитриевне Нацкой. Знакомство с её братом – Александром Дмитриевичем Нацким, учёным-геологом, ставшим одним из прототипов героя повести «Кара-Бугаз».

Июль – поездка по Малороссии, Украине, Крыму.

Декабрь – переезд из Пушкина в Москву. Проживает в 1-м Обыденском переулке, 12, в квартире в цокольном этаже.

1925, февраль – публикация в журнале «Сибирские огни» рассказа «Лихорадка» («Минетоза»).

2 августа – рождение сына Вадима.

Выход в свет первой книги «Морские наброски», изданной в серии «Библиотечка» газеты «На вахте».

Июнь – командировка в Абхазию и Аджарию.

1926, апрель – получает квартиру в Москве по ул. Большая Дмитровка, 20/5.

1927, февраль – публикация во втором номере альманаха «Пролетарий» (Харьков) рассказа «Этикетки для колониальных товаров».

Лето – пребывает с семьёй в Богове под Ефремовом Тульской области.

Выход книги «Минетоза. Морские рассказы» в серии «Библиотека “Огонёк”».

Июль – приезд в Одессу.

1928, август – выход книги рассказов «Встречные корабли» в издательстве «Молодая гвардия».

1929, февраль – в Московском отделении харьковского издательства «Пролетарий» издание повести «Блистающие облака» отдельной книгой.

Март – арест Николая Высочанского по делу «вредителей в системе ВГПУ ВСНХ».

Поездка вместе с женой Екатериной и сыном Вадимом в Крым в Балаклаву. Работа над романом «Коллекционер», который так и не будет издан.

Начало сотрудничества с редакцией журнала «30 дней».

1 октября – расстрел Николая Высочанского как «врага народа». Будет реабилитирован в 1989 году.

1930, январь – публикация в журнале «Молодая гвардия» рассказа «Чёрные сети».

Август – первый приезд в Солотчу.

Выход в «Госиздате» повести «Записки Василия Седых» отдельной книгой.

1931, апрель – берёт долгосрочный отпуск в Российском телеграфном агентстве (РОСТА).

Публикация в журнале «Наши достижения» очерка «Мещёрский край».

Май – поездка в качестве специального корреспондента РОСТА на Каспий.

В издательстве «Молодая гвардия» выход отдельной книгой рассказа «Ценный груз».

27 октября – поездка в качестве специального корреспондента РОСТА на Северный Урал.

Посещение Соликамского целлюлозно-бумажного комбината и Березниковского химического комбината.

1932, апрель – публикация в журнале «Наши достижения» очерка «Соликамск».

Май – командировка в Петрозаводск на Онежский чугунолитейный завод. Посещение Мурманска, Северной Карелии. Работа над очерками «Мурманск», «Онежский завод», «Страна за Онегой», повестью «Озёрный фронт».

Сентябрь – пребывание в Солотче. Работа над рассказами из цикла «Жильцы старого дома».

Выход в издательстве «Молодая гвардия» книги «Кара-Ада», в журнале «Наши достижения» – повести «Судьба Шарля Лонсевиля».

1933, март – публикация в журнале «Знание – сила» сокращённого варианта повести «Теория капитана Гернета».

Весна – поездка на Луганский паровозостроительный завод. Написание очерка «1080 паровозов».

Май – командировка от журнала «Наши достижения» на Чёрное море, в Крым и Абхазию.

Июль – тяжело заболевает сыпным тифом.

1934 – публикация в журнале «Год 17-й» повести «Колхида».

Июнь – поездка в Крым. В Киеве смерть матери Марии Григорьевны Паустовской в возрасте шестидесяти пяти лет.

10 июня – однодневный приезд в Киев на могилу матери.

Осень – начало съёмок на Ялтинской киностудии художественного фильма «Кара-Бугаз». Фильм в прокат не выйдет.

Август – публикация в журнале «Литературный критик» статьи «Случай в маленьком городе».

17 августа – делегат I Всесоюзного съезда советских писателей.

Становится членом Союза советских писателей (удостоверение № 624) и Литературного фонда России (удостоверение № 1965).

Выход в «Профиздате» брошюры «Как я работаю над своими книгами».

Сентябрь – публикация в журнале «30 дней» киносценария «Колхида», по которому 3-й студией «Мосфильма» фильм так и не будет снят.

Пребывание в Доме творчества «Малеевка».

Октябрь – публикация в «Роман-газете» повестей «Колхида» и «Озёрный фронт».

6 ноября – публикация в «Литературной газете» статьи «Социалистические наброски».

Выход в издательстве «Детская литература» книги «Озёрный фронт».

Декабрь – приезд в Ялту.

Выход в «Госхимтехиздате» книги «Гигант на Каме».

1935, 29 января – обсуждение повести «Колхида» в Гослитиздате.

Май – поездка в Карелию для сбора материла для «Северной повести».

Лето – пребывание в Солотче.

Сентябрь – публикация в альманахе «Год XIX» повести «Чёрное море».

Октябрь – поездка в Севастополь и Ялту.

Декабрь – выход книги «Романтики» в «Гослитиздате».

1936, январь – смерть сестры Галины Георгиевны Паустовской (р. 1886). Участие в Первом всесоюзном совещании молодых авторов в качестве руководителя семинара.

26 января – публикация в газете «Комсомольская правда» статьи «О детской литературе».

Апрель – уход от Екатерины Загорской. Начало гражданского брака с Валерией Навашиной.

Май – публикация в журнале «Наши достижения» статьи «Несколько грубых слов».

Июнь – работа в Солотче над повестями о художниках Исааке Левитане и Оресте Кипренском.

20 июня – присутствует на Красной площади на похоронах Горького.

Сентябрь – публикация в литературном альманахе «Год XIX» повести «Чёрное море»,

Ноябрь – приезд в Ялту в Дом творчества.

1937, 30 марта – публикация в «Литературной газете» статьи «Содружество».

Май – получение от Литфонда СССР квартиры в Лаврушинском переулке, 17/19, кв. 17.

Июнь – публикация в журнале «Знамя» повести «Созвездие Гончих Псов». Выход в «Детгизе» книги «Созвездие Гончих Псов». Публикация в журнале «Красная новь» повести «Левитан».

Июль – поездка в Пушкиногорье. Посещение Михайловского, Тригорского, Святогорского монастыря, Изборска, Пскова, Старой Руссы. Работа над пьесой «Наш современник. А. С. Пушкин».

Август – лодочное путешествие по реке Десне от Брянска до Трубчевска по направлению от Московского дворца пионеров.

9 октября – «Открытое письмо К. Паустовскому» Юрия Олеши.

10 ноября – публикация в «Литературной газете» очерка «Местечко Кобрин».

Декабрь – знакомство с Татьяной Алексеевной Арбузовой – будущей третьей женой. Выход в издательстве «Детская литература» книги «Летние дни».

1938, 4 февраля – творческий вечер в Детиздате.

Публикация в журнале «Новый мир» очерка «Маршал Блюхер», в журнале «Знамя» рассказа «Поводырь».

Весна – поездка в Крым: в Севастополь, Ялту, Судак, Феодосию, Старый Крым. Посещение с семьёй Батума и Тифлиса.

Лето – живёт в Солотче.

Выход в издательстве «Партиздат ЦК ВКП(б)» книги «Маршал Блюхер».

Октябрь – начало работы в Литературном институте в качестве руководителя литературного семинара по прозе.

1 декабря – публикация в газете «Правда» очерка «Новые тропики».

Выход в издательстве «Детгиз» книги «Левитан».

Отъезд в Ялту.

1939, 31 января – награждение орденом Трудового Красного Знамени.

Февраль – в Ленинграде в Театре драмы и комедии имени А. С. Пушкина (Александринский театр) премьера пьесы «Созвездие Гончих Псов».

Поездка в Свердловск.

Апрель – отъезд в Ялту.

Ноябрь – выход повести «Мещёрская сторона» в издательстве «Детская литература».

27 ноября – беседа с молодыми писателями «О новелле» в Литературном институте.

Декабрь – в «Библиотеке журнала “Огонёк”» издание «Северной повести».

1940, лето – живёт в Солотче.

17 сентября – составление завещания, по которому всё имущество наследует Валерия Навашина.

1941, январь – публикация в журнале «30 дней» рассказов «Корзина с еловыми шишками», «Ручьи, где плещется форель», «Старый повар».

Апрель – начало съёмок фильма «Лермонтов» на киностудии «Союздетфильм». Фильм получит резкую критику и не выйдет в прокат.

23 июня – пишет статью «О нападении фашистской Германии на Советский Союз».

27 июня – в качестве специального военного корреспондента ТАСС в чине интенданта II ранга выезжает на Южный фронт.

30 июня – находится в Киеве, откуда едет в Одессу, затем под Тирасполь к линии фронта.

7 июля – прибытие в место расположения 25-й Чапаевской дивизии 48-го стрелкового корпуса генерал-майора Родиона Малиновского.

Выезды на передовую. Работа в редакции газеты «Защитник Родины». Написание статей «Мы победим!», «Ночь в подбитом танке», «Рассказ бойца Петренко», «Простое дело» и др.

18 июля – прибытие в Одессу. Работа в газете «Во славу Родины».

5 августа – выезд из Одессы в Москву.

Публикация в журнале «Новый мир» статьи «Мы победим!». Эвакуация в Чистополь с дальнейшим переездом в Алма-Ату.

Декабрь – включение в состав президиума Союза писателей Казахстана.

1942 – работа в Совинформбюро. Выход в Ташкенте книги рассказов «Наши дни».

7 августа – публикация рассказа «Кружевница Настя» в газете «Труд».

Июль – приезд в Барнаул для работы над пьесой «Пока не остановится сердце» для Камерного театра А. Я. Таирова.

Осень – решение о приобретении дома Пожалостина в Солотче.

11 ноября – оформление доверенности Рувиму Фраерману на представление всех своих прав в оформлении сделки по купле дома Пожалостина. В итоге дом приобретён на имя Фраермана.

1943 – признан ограниченно годным к военной службе.

15 февраля – отъезд из Алма-Аты в Москву.

27 февраля – прибытие в Москву.

4 апреля – премьера в Барнаульском драмтеатре пьесы «Пока не остановится сердце».

Май – переезд в Солотчу. Начало работы над романом «Дым Отечества». Наброски повести «Далёкие годы», первой в цикле автобиографической «Повести о жизни».

Июль – выход в Ленинграде книги «Ленинградская ночь».

Октябрь – возвращение в Москву.

25 декабря – премьера в Москве на сцене Камерного театра пьесы «Пока не остановится сердце».

1944, февраль – публикация в журнале «Огонёк» рассказа «Снег». Резкая критика Ольги Берггольц новеллы «Ленинградская ночь» («Октябрь» № 1–2).

1945, 2 мая – на Всероссийском радио читает свою статью «Утро Победы».

Июнь – поездка в Ленинград.

Август – публикация в журнале «Ленинград» рассказа «Дождливый рассвет».

Сентябрь – работа в Солотче над главой «Классическая гимназия» второй части повести «Далёкие годы».

Октябрь – публикация в «Новом мире» первой части повести «Далёкие годы».

Декабрь – публикация в журнале «Ленинград» рассказа «Брянские леса».

1946, февраль – публикация в журнале «Огонёк» № 8 новеллы «Телеграмма».

22 марта – выступление на конференции писателей в Москве.

Весна – решение о строительстве дома в Переделкине на отведённом Литфондом СССР земельном участке.

26 апреля – обращение с письмом к Лаврентию Берии с просьбой о помощи в обустройстве дачи в Переделкине.

Июнь – отъезд в дом отдыха «Эртелёво».

Октябрь – публикация в «Новом мире» № 10–11 рассказа «Воронежское лето. Из дневника»

Декабрь – выход в издательстве «Детская литература» повести «Далёкие годы» отдельной книгой.

1947, январь – избрание заместителем председателя секции прозы Союза писателей СССР.

Май – издание сборника «Избранное» в «Советском писателе».

14 июня – присуждение третьей премии за одноактную пьесу «Талые воды» на закрытом конкурсе на лучшую пьесу для юношества.

Август – в доме отдыха «Эртелёво» окончание работы над пьесой для МХАТа «Преодоление времени». Публикация в «Огоньке» новеллы «Телеграмма».

15 сентября – получение открытки с восторженным отзывом Ивана Бунина на рассказ «Корчма на Брагинке».

Октябрь – отъезд по путёвке Литфонда СССР в дом отдыха «Новая Гагра».

Декабрь – работа в Солотче над повестью «Преодоление времени» («Повесть о лесах»).

1948, 5 февраля – участие в юбилейном вечере по случаю 75-летия М. М. Пришвина в ЦДЛ.

Активное участие в работе устного литературного журнала «Новости жизни», организованного в ЦДРИ в Москве.

Июль – пребывание в Солотче. Живёт в лесной сторожке, ставшей прототипом рассказа «Кордон 273». Начало публикации в девяти номерах журнала «Огонёк» повести «Преодоление времени».

Отказ в присуждении Сталинской премии за повесть «Преодоление времени».

27 октября – публикация в «Литературной газете» статьи «Создание новой природы».

1949, март – уход от Валерии Паустовской (Навашиной) к Татьяне Арбузовой (Евтеевой).

Лето – поездка с Татьяной Арбузовой в Крым.

11 сентября – премьера пьесы «Наш современник (А. С. Пушкин)» в Малом театре в Москве.

Октябрь – вместе с Татьяной Арбузовой живёт в Солотче.

1950, март – в Солотче работа над второй книгой «Повести о жизни» – «Беспокойная юность».

30 июля – рождение сына Алексея.

1951, 20 марта – участие в пленарном заседании II Всероссийского совещания молодых писателей.

Апрель – творческая поездка от редакции журнала «Знамя» на строительство Волго-Донского канала.

1952 – включение в состав редакционной коллегии «Литературной газеты».

Апрель – выход повести «Рождение моря» («Героический юго-восток»).

Отъезд в Дом творчества «Ирпень».

Отказ в присуждении Сталинской премии за повесть «Рождение моря».

Сентябрь – заведование кафедрой литературного мастерства в Литературном институте (по 1957 год).

Декабрь – пребывание в Доме творчества имени А. Серафимовича в Малеевке.

1953, 12 апреля – публикация в газете «Правда» рассказа «Клад».

Май – поездка в Крым в Коктебель.

1954, январь – отъезд в Дом творчества «Ирпень». Работа над третьей книгой «Повести о жизни» – «Начало неведомого века».

27 февраля – поездка в Киев на похороны Ю. И. Яновского на Байковом кладбище. Посещает могилы матери и сестры.

Март – получает квартиру в «сталинской» высотке на Котельнической набережной.

Май – обращение с письмом к генеральному прокурору СССР Р. А. Руденко о защите осуждённого писателя Дмитрия Стонова в связи с пересмотром его уголовного дела.

Лето – выход книги «Бег времени» в издательстве «Советский писатель».

Приезд на родину отца в село Городище-Пилипча.

Осень – обращение в МГО СП СССР с критикой в адрес Союза писателей СССР.

Октябрь – включён в редакционный состав литературного альманаха «Литературная Москва».

23 ноября – публикация в «Литературной газете» статьи «Реплика тов. Ажаеву».

1955, январь – отъезд в Дом творчества писателей имени Яна Райниса в Дубулты. Работа над повестью «Золотая роза», рассказами «Ночной дилижанс», очерками о Шиллере, Пришвине, Бунине.

Март – тяжёлое воспаление лёгких.

Апрель – приобретение Татьяной Арбузовой половины дома в Тарусе.

Май – первый приезд в Тарусу.

12 июля – публикация в «Литературной газете» статьи «За красоту родной земли» в защиту Тарусы как архитектурного и ландшафтного памятника культуры.

Октябрь – начало публикации в журнале «Октябрь» повести «Золотая роза».

Ноябрь – письмо в правление Союза писателей СССР о разрешении вопроса о возврате Нине Грин наследственных авторских прав на произведения её мужа Александра Грина.

31 декабря – обращение с письмом к первому секретарю ЦК КПСС Н. С. Хрущёву о рассмотрении вопроса о возврате Нине Грин имущественных наследственных прав на произведения Александра Грина.

1956 – принимает активное участие в вопросе сохранения дома Александра Грина в Старом Крыму.

Январь – поездка с Татьяной Арбузовой в Карловы Вары (Чехословакия).

26 июня – публикация в газете «Правда» «Письма из Тарусы».

Июль – поездка в Севастополь.

5 сентября – начало круизного путешествия на теплоходе «Победа» вокруг Европы.

Посещение Болгарии, Турции, Греции, Италии, Франции, Голландии, Швеции. Ведение «Европейского дневника».

23 октября – участие в ЦДЛ в открытом заседании секции прозы МГО Союза писателей СССР на обсуждении романа Владимира Дудинцева «Не хлебом единым».

Исключение из членов редакционной коллегии «Литературной газеты».

1957, январь – в Доме творчества в Дубулты работа над второй частью повести «Золотая роза».

13 мая – участник совещания писателей в ЦК КПСС у первого секретаря ЦК КПСС Н. С. Хрущёва.

19 мая – участвует во встрече Н. С. Хрущёва и высшего партийного руководства с деятелями культуры на «дальней» партийной даче в деревне Семёновское.

Отъезд в Тарусу.

Осень – отъезд в Ялтинский дом творчества.

Начало издания собрания сочинений в шести томах.

1958, январь – в Ялте обострение бронхиальной астмы.

13 ноября – очередной отъезд в Ялту. Работа над повестью «Бросок на юг» – пятой книгой «Повести о жизни».

Конфликт с Александром Твардовским. Отказ «Нового мира» публиковать повесть «Время больших ожиданий».

Присуждение премии Общества польско-советской дружбы. Перечисление премиальных денег на постройку школы в сельской местности в Польше.

1959, 7 января – открытое письмо «Ответ деятелям украинской культуры».

Март – начало публикации в журнале «Октябрь» повести «Время больших ожиданий» (№ 3–5).

Согласие на предложение киностудии «Ленфильм» экранизировать «Северную повесть».

8 мая – диктует по телефону из Ялты в редакцию газеты «Литература и жизнь» статью «Кому передавать оружие?». По цензурным соображениям статья не публикуется.

20 мая – публикация в «Литературной газете» статьи «Бесспорные и спорные мысли».

Сентябрь – поездка в Болгарию по приглашению Союза писателей Болгарии.

1960, январь – пребывание в Ялтинском доме творчества.

Март – выход в издательстве «Советский писатель» повести «Время больших ожиданий» отдельной книгой.

2 июня – участие в похоронах Бориса Пастернака в Переделкине.

Август – выход на экраны фильма «Северная повесть».

Сентябрь – работа в Тарусе над шестой книгой «Повести о жизни» – «На медленном огне» («Книга скитаний»).

Октябрь – публикация в журнале «Октябрь» повести «Бросок на юг».

29 октября – публикация в «Литературной газете» «Открытого письма» писатела Максима Рыльского Паустовскому.

3 ноября – интервью корреспонденту «Литературной газеты».

Публикация в «Литературной газете» статьи «Ответ М. Т. Рыльскому».

17 ноября – в Ленинграде выступление в Центральном доме работников искусств на торжественном заседании, посвящённом восьмидесятилетию со дня рождения Александра Блока.

1961, январь – нахождение в Ялтинском доме творчества.

Апрель – возвращение в Тарусу.

Июль – поездка в Италию.

2 октября – письмо в «Новый мир» Александру Дементьеву. Возобновление творческих отношений с «Новым миром».

Октябрь – выход в Калужском книжном издательстве литературного сборника «Тарусские страницы».

1962, март – микроинфаркт во время пребывания в Ялтинском доме творчества.

18 апреля – в Москве обширный инфаркт, случившийся в квартире дома на Котельнической набережной. По ходатайству Константина Федина госпитализация в больницу 4-го Главного управления Минздрава СССР. Последующая длительная реабилитация.

Май – публикация в «Новом мире» очерка «Дорожные записи». Награждение вторым орденом Трудового Красного Знамени.

10 октября – поездка во Францию.

Ноябрь – в Калужском книжном издательстве выход сборника «Потерянные романы».

1963, 21 февраля – совместное с Корнеем Чуковским, Леонидом Леоновым и Владимиром Фаворским обращение с письмом к первому секретарю ЦК КПСС Н. С. Хрущёву о недопустимости уничтожения храмов Карелии как памятников деревянного зодчества.

7–8 марта – участник встречи высшего партийного руководства во главе с первым секретарём ЦК КПСС Н. С. Хрущёвым с деятелями культуры в Свердловском (Екатерининском) зале Кремля.

Апрель – отъезд в Севастополь.

15 мая – отказ Севастопольского горисполкома на просьбу о выделении земельного участка под строительство дома.

Возвращение в Тарусу.

Июнь – публикация в «Новом мире» очерка «Третье свидание».

Сентябрь – начало публикации в журнале «Москва» романа «Дым Отечества».

Октябрь – начало публикации в «Новом мире» повести «Книга скитаний», последней в цикле «Повесть о жизни».

Ноябрь – приезд в Севастополь. Приступ стенокардии. Госпитализация в военно-морской госпиталь.

8 ноября – премьера в Мариинском театре в Ленинграде оперы «Кружевница Настя».

1964, январь – второй обширный инфаркт с последующей госпитализацией в Кунцевскую ЦКБ.

Лето – начало работы над повестью «Ладони на земле» – седьмой книгой «Повести о жизни».

Сентябрь – поездка а Англию.

Указание идеологического отдела ЦК КПСС о Константине Паустовском как нежелательном авторе «Нового мира».

19 октября – подписание письма, в котором в числе других «подписантов» выступает за освобождение поэта Иосифа Бродского, осуждённого на пять лет спецпоселений.

1965 – выдвижение на Нобелевскую премию.

5 февраля – обращение с письмом в секретариат Союза писателей СССР для разрешения вопроса о предоставлении Надежде Мандельштам квартиры в городе Москве.

Февраль – нахождение в Кунцевской ЦКБ с острой корональной недостаточностью.

Лето – пребывание в Тарусе.

Октябрь – поездка в Италию на конгресс КОМЕСКО.

Ноябрь – госпитализация в Кунцевскую ЦКБ с предынсультным состоянием, с потерей речи.

Длительное лечение.

1966 – выдвижение на Нобелевскую премию.

Февраль – письменное обращение в защиту Андрея Синявского и Юлия Даниэля, содержащее просьбу зачитать его на судебном процессе. Подписывает «Письмо 63-х» о помиловании осуждённых Синявского и Даниэля.

14 февраля – подписание письма в ЦК КПСС о недопустимости реабилитации культа личности И. В. Сталина.

Заключение договора с издательством «Советский писатель» на выпуск собрания сочинений в восьми томах.

Март – пребывание в Ялте в санатории «Нижняя Ореанда» и в Доме творчества.

Май – публикация в газете «Известия» последних очерков «Вилла Боргезе» и «Огни Ла-Манша».

1967 – выдвижение на Нобелевскую премию.

Январь – пребывание в Ялте.

Февраль – публикация в журнале «Вокруг света» очерка «Дороги Генриха Гейне».

Май – подписание «Письма 82-х» к IV съезду Союза писателей СССР с поддержкой обращения Александра Солженицына о рассмотрении на съезде вопроса об отмене цензуры в литературе. Юбилейный вечер в ЦДЛ по случаю 75-летнего юбилея, на котором Паустовский присутствовать не смог.

31 мая – награждение орденом Ленина.

Июнь – госпитализация в Кунцевскую ЦКБ с затянувшимся приступом стенокардии.

Выход в «Советском писателе» сборника «Наедине с осенью».

Сентябрь – в Кунцевской ЦКБ приступ нарушения сердечного ритма.

Ноябрь – удостоен польской премии имени В. Петшака.

1968, январь – присвоение звания «Почётный гражданин города Тарусы». Резкое ухудшение состояния здоровья. Госпитализация в Кунцевскую ЦКБ.

Февраль – подписание обращения в адрес генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева, председателя Совета министров СССР А. Н. Косыгина, председателя Президиума Верховного Совета СССР Н. В. Подгорного, генерального прокурора СССР Р. А. Руденко о пересмотре Дела Гинзбурга и Галанскова.

Март – удостоен степени почётного доктора литературы Принстонского университета (США). Выдвижение на Нобелевскую премию. Получение звания «Почётного члена Академии наук и литературы города Майнца» (Германия).

Апрель – пребывание в Доме творчества в Переделкине.

Май – госпитализация в Кунцевскую ЦКБ с резким ухудшением состояния здоровья.

15 июня – телефонный разговор с членом Политбюро ЦК КПСС А. Н. Косыгиным, в ходе которого встаёт на защиту Театра на Таганке и просит не увольнять главного режиссёра Юрия Любимова.

14 июля – скончался от обширного инфаркта в Кунцевской ЦКБ.

17 июля – гражданская панихида в ЦДЛ. Похороны в Тарусе на старом городском кладбище.

Библиография

Источники

БУК Орловской области «Орловский объединённый государственный литературный музей И. С. Тургенева». Фонд 3.

ГБУК г. Москвы «Музей К. Г. Паустовского» // https://www.mirpaustowskogo.ru.

ГБУК г. Москвы «Музей М. А. Булгакова». Фонд 1.

Государственный музей истории российской литературы имени В. И. Даля (ГЛМ), Москва. Фонд 144.

ГУК «Государственный музей К. А. Федина», Саратов. Фонд 1.

Институт русской литературы (ИРЛИ) РАН (Пушкинский Дом), Санкт-Петербург. Фонд 743.

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), Москва. Фонды 17, 73, 556.

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), Москва. Фонд 409.

ФГБУК «Государственный центральный музей кино», Москва. Фонд 270.

ФКУ Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ), Москва. Фонды 3, 127, 358, 613, 614, 618, 622, 631, 632, 652, 1066, 1234, 1566, 1784, 2073, 2119, 2285, 2932, 3276.

Центральный архив Федеральной службы безопасности Российской Федерации (ЦА ФСБ РФ), Москва. Фонд 2.

Государственный каталог Музейного фонда Российской Федерации (ГОСКАТАЛОГ.РФ)

Музей К. Г. Паустовского // Музейная Москва онлайн // https://paustovsky.museum-online.moscow/

Книги и статьи

Паустовский К. Г. 1920 год: Из дневника / Публ., коммент. Д. Лосева // Мир Паустовского. 2005. № 23.

Паустовский К. Г. Близкие и далёкие. М.: Молодая гвардия, 1967 (ЖЗЛ).

Паустовский К. Г. Взамен юбилейной речи // Новый мир. 1962. № 2.

Паустовский К. Г. Время больших ожиданий: Повести. Дневники. Письма: В 2 т. / Сост. и авт. сопровод. ст. В. К. Паустовский и др. Н. Новгород: ДЕКОМ, 2002.

Паустовский К. Г. Золотая нить// Мир Паустовского. 2007. № 25.

Паустовский К. Г. Из дневников (20—30-е годы) / Публ., коммент. В. К. Паустовского // Мир Паустовского. 2000. № 15–16.

Паустовский К. Г. Книга скитаний: Повесть // Новый мир. 1963. № 11.

Паустовский К. Г. «Мне все снится Солотча…»: Из неопубликованного // Наше наследие. 2007. № 82.

Паустовский К. Г. Письма к Екатерине Загорской / Публ. В. Г. Паустовского // Мир Паустовского. 2000. № 15–16.

Паустовский К. Г. Повесть о жизни: В 3 т. М.: Современный писатель, 1992.

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 6 т. М.: Гослитиздат, 1957–1958.

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. / Сост., подгот. текста и примеч. Л. Левицкого. М.: Художественная литература, 1981–1986.

Аграмаков Н. Н. Последние встречи с К. Паустовским / Предисл. авт. Рязань: [Б. и], 2004.

Алексанян Е. А. Константин Паустовский – новеллист. М.: Наука, 1969.

Ария С. Л. Жизнь адвоката. М.: Автограф, 2003.

Ачкасова Л. С. Раннее творчество К. Г. Паустовского: 1916–1932 годы. Казань: Казанский ун-т, 1960.

Баталов А. В. Судьба и ремесло. М.: Искусство, 1984.

Белова М. П. К. Г. Паустовский (род. в 1892 году) // Русские писатели в Саратовском Поволжье / Под ред. и с предисл. Е. И. Покусаева. Саратов: Приволжское книжное изд-во, 1964.

Белогорцева Е. Мастер словесной палитры // Смена. 2013. № 10.

Берггольц О. Ф. Ленинградский опыт // Октябрь. 1944. № 1–2.

Блох А. М. Советский Союз в интерьере Нобелевских премий: Факты. Документы. М.: Физматлит, 2005.

Бочаров Д. В. Образ автора в мещёрской прозе К. Г. Паустовского // Мещёра в жизни и писательской судьбе К. Г. Паустовского: Тезисы Всероссийской научно-краеведческой конференции, июнь 1992 г. / Сост. и ред. Л. С. Ачкасова, Д. В. Бочаров. Рязань: РГПИ, 1992.

Брыгин Н. Время веры и больших надежд // Мир Паустовского. 2006. № 24.

Бунин И. А. Окаянные дни: Под серпом и молотом: Сборник / Сост. Р. Тименчик. Рига: Курсив, 1990.

Ваксберг А. И. Поэты // Русская мысль. 1999. № 4295.

Васькин А. А. Гвардия советской литературы: Писательские будни и праздники от оттепели до перестройки. М.: Молодая гвардия, 2022.

Власть и художественная интеллигенция: Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике: 1917–1953 / Сост. А. Артизов и О. Наумов. М.: Демократия, 1999.

Воспоминания о Константине Паустовском: Сборник / Сост. Л. Левицкий. М.: Советский писатель, 1975; 1983.

Высочанский С. Н. Наша семья: Её прошлое // Мир Паустовского. 2000. № 15–16.

Галицких Е. О. А. Грин и К. Паустовский: Диалог о поэзии и жизни // Уроки литературы. 2005. № 10.

Гамаюнова-Мрозовская А. В. Мои встречи // Мир Паустовского. 2000. № 15–16.

Генри П. «Дорогой собрат…»: Константин Паустовский и Иван Бунин // Творческое наследие Константина Паустовского в XXI веке: Сборник научных трудов: Вып. 2. М.: Мир Паустовского, 2002.

Григорьева М. В. К. А. Федин и К. Г. Паустовский: к истории взаимоотношений // Русская интеллигенция и революция в литературе XX века: К 100-летию революции 1917 года: К 125-летию со дня рождения К. А. Федина: Сборник / Отв. ред. и сост. И. Э. Кабанова. Саратов: Наука, 2018.

Демидова Н. А. К. Г. Паустовский. «Телеграмма» // Демидова Н. А. Избранные труды / Под ред. Р. В. Якименко, И. В. Сосновской. Южно-Сахалинск: СахГУ, 2006.

Евсюкова О. В. Паустовский Константин Георгиевич // Биографические материалы к Тульской историко-культурной энциклопедии: Сборник 1 / Сост. и гл. ред. М. В. Майоров. Тула: Типография «Антара», 2016.

Зайцев Б. К. Утешение книг: Вновь о писателях: Очерки, эссе, воспоминания / Сост., коммент. О. А. Ростовой. М.: БОСЛЕН, 2017.

Иванова Т. В. Мои современники, какими я их знала: Очерки. М.: Советский писатель, 1987.

Измайлов А. Ф. «Я был захвачен Севером сильнее…»: К. Г. Паустовский и Северо-Запад России. СПб.: Б & К, 2001.

Измайлов А. Ф. Защищая прекрасное: К. Г. Паустовский в годы Великой Отечественной войны // Звезда. 1981. № 7.

Измайлов А. Ф. Наедине с Паустовским: К. Г. Паустовский – прозаик, публицист, критик, драматург / М.: Наука, 1990.

Ильин В. С. Константин Паустовский: Поэзия странствия: Литературный портрет К. Паустовского. М.: Советская Россия, 1967.

Кармазина Т. К. Г. Паустовский в переписке Лидии Делекторской и Леонида Рахманова // Мир Паустовского. 2001. № 18.

Карпеченко Т. В. Писатель и творчество в эстетической концепции К. Г. Паустовского: Дис. … канд. филол. наук. М., 2000.

Касаткин В. М. «Вторая родина» Константина Паустовского: Сборник. Рязань: Поверенный, 2004.

Касаткин В. М. Дом с мезонином в Солотче: Литературно-краеведческие очерки. Рязань: Поверенный, 2004.

Касаткин В. М. Концепция природы и человека в творчестве К. Г. Паустовского // Наследие К. Г. Паустовского и современность: Экология, культура, нравственность: Материалы Международной научно-практической конференции. Рязань, 2007.

Катерли Е. И. Восемь морей и один океан: Очерки путешествия. Л.: Советский писатель, 1958.

Кмит Г. В. Однажды в Тарусе: Фотоальбом. М.: Известия, 2003.

Ковальджи К. Очарование нормального волшебника: К. Паустовский // Октябрь. 2008. № 2.

Константин Паустовский в Одессе: Библиографический указатель / Сост. Г. Д. Зленко. Одесса: ОГНБ, 1992.

Кременцов Л. П. Книга о Паустовском: Очерки творчества: Учебное пособие. М.: Жизнь и мысль, 2002.

Кременцов Л. П. Проблема творческой эволюции писателя (К. Г. Паустовский): Дис. … докт. филол. наук. М., 1984.

Куняев С. Ю. «К предательству таинственная страсть…». М.: Наш современник, 2021.

Кушниренко Л. Железная роза. Белая Церковь: Самиздат, 2004.

Левицкий Л. А. Константин Паустовский: Очерк творчества. М.: Советский писатель. 1977.

Львов С. Л. Константин Паустовский. Критико-биографический очерк. М.: Детгиз, 1956.

Макарова Ф. Р. К. Паустовский и Север. М.: [Б. и.], 1994.

Мандельштам Н. Я. Вторая книга: Воспоминания об О. Мандельштаме и его литературном окружении / Подгот. текста, предисл., примеч. М. К. Поливанова. М.: Московский рабочий, 1990.

Мантрова С. А. Человек и природа в прозе К. Г. Паустовского 1910—1940-х годов: Типология героя, специфика конфликта, проблема творческой эволюции. Дисс. … канд. филол. наук. Тамбов, 2010.

Мантрова С. А. Эстетический идеал К. Паустовского в рассказе «Ильинский омут» // Наука и образование. 2019. Т. 2. № 2.

Медников А. М. Уроки мастерства: Воспоминания о Константине Паустовском: Сборник / Сост. Л. А. Левицкий. М.: Советский писатель, 1983.

Мельникова Т. П. Таруса – 101-й километр: Очерки. М.: Звенья, 2014.

Мельниченко Л. «Корни» Константина Паустовского // Всемирные одесские новости. 2017. № 1.

Мильштейн И. Калужский инцидент // Огонёк. 1989. № 14. Апрель.

Мир Паустовского: Избранные страницы. М.: Мир Паустовского; Нижний Новгород: Деком, 2003.

Мир Паустовского: Культурно-просветительный и литературно-художественный журнал. М.: Московский литературный музей-центр К. Г. Паустовского. 1992–2005. Вып. № 1—23.

Московская Е. Повесть о жизни с Алёшей Паустовским. М.: Вече, 2000.

Мостинский И. Тропами К. Г. Паустовского, пройденными и непройденными. М.: Спутник +, 2005.

Навашин С. М. Письма домой // Мир Паустовского. 2000. № 15–16.

Никита Сергеевич Хрущёв: Материалы к биографии / Сост. Ю. В. Аксютин. М.: Политиздат, 1989.

Олеша Ю. К. Зависть. Три Толстяка. Ни дня без строчки: Романы / Вступ. ст. В. Шкловского. М.: Художественная литература, 1989. С. 341.

Олеша Ю. К. Книга прощания / Сост., пред., прим. В. В. Гудковой. М.: ПРОЗАиК, 2015.

Осипов Ю. К. Г. Паустовский. Завидная жизнь // Смена. 2019. № 4.

Оттен Н. Д. Она была щедра, гостеприимна, безудержна в поступках… // Мир Паустовского. 2000. № 15–16.

Паустовский В. К. Серебряное колечко // Мир Паустовского. 2000. № 15–16.

Паустовский В. К. Три родины Константина Паустовского: Послесловие // Паустовский К. Г. Повесть о жизни: В 3 т. М.: Современный писатель, 1992. Т. 1.

Паустовский Константин Георгиевич // Красивомечье: Века и люди: Город Ефремов и округа, 1637–2007. Старинные описания и документы. Биографический справочник / В. И. Ксенофонтов и др. Тула: Неография, 2007.

Платовова Л. Генеалогическое древо К. Г. Паустовского // Мир Паустовского. 2000. № 15–16.

Полякова Е. Современный путевой очерк // Новый мир. 1963. № 5.

«Посмотрим, кто кого переупрямит…»: Надежда Яковлевна Мандельштам в письмах, воспоминаниях, свидетельствах / Сост. и авт. идеи П. М. Нерлер. М.: Редакция Елены Шубиной; АСТ, 2015.

Пришвин М. М. Дневники: 1938–1939 / Подгот. текста Я. З. Гришиной, А. В. Киселёвой; ст., коммент. Я. З. Гришиной. СПб.: Росток. 2010.

Пришвин М. М. Дневники: 1944–1945 / Подг. текста Я. З. Гришиной, А. В. Киселёвой, Л. А. Рязановой; ст., коммент. Я. З. Гришиной. М.: Новый Хронограф, 2013.

Пришвин М. М. Дневники: 1948–1949 / Подг. текста Я. З. Гришиной, Л. А. Рязановой; коммент. Я. З. Гришиной. М.: Новый хронограф, 2014.

Руденко Ж. А. Морская терминология как составляющая культурного концепта «Севастополь» в творчестве К. Г. Паустовского // Гуманитарно-педагогическое образование. 2016. Т. 2. № 2.

Русские писатели: XX век: Биобиблиографический справочник: В 2 ч. / Под ред. Н. Н. Скатова. М.: Просвещение, 1988.

Рюрикова М. Счастливы по-разному. М.: АиФ-Принт, 2005.

Сафронов А. В. К. Г. Паустовский и традиции русской художественно-документальной прозы // Наследие К. Г. Паустовского и современность: Экология, культура, нравственность: материалы Международной научно-практической конференции. Рязань, 2007.

«Свела нас Россия»: Переписка К. А. Федина и И. С. Соколова-Микитова: 1922–1974 / Под ред. И. Э. Кабановой, И. В. Ткачёвой. М.: Товарищество научных изданий КМК, 2008.

Севастьянова А. А. Хроники мещёрской глухомани. Рязань: ПРИЗ, 2016.

Семёнова-Бенини Т. Константин Паустовский // Грани. 1970. № 75.

Советские писатели: Автобиографии: В 4 т. М.: Художественная литература, 1966.

Стеценко В. П. Пиры кочевников у подножия разграбленных пирамид // Московский вестник. 2006. № 6.

Тарасов А. А. Лаврушинский венок в лицах и страницах. М.: Новая элита, 2013.

Твардовский А. Т. Новомирский дневник: В 2 т. М.: ПРОЗАиК, 2009. Т. 1: 1961–1966.

Твардовский А. Т. Собрание сочинений: В 6 т. М.: Художественная литература, 1976–1983. Т. 6: Письма (1932–1970).

Творческое наследие Константина Паустовского в XXI веке: Сборник научных трудов: Вып. 1–2. Отв. ред. М. В. Скороходов. М.: МАКС-Пресс, 2023.

Трамбицкая В. Встречи с Паустовским: О творческих связях композитора В. Н. Трамбицкого с писателем // Советская музыка. 1983. № 3.

Трефилова Г. П. П. К. Паустовский, мастер прозы. М.: Художественная литература, 1983.

Хинкулов Л. Ф. Факты и домысел // Мир Паустовского. 2006. № 24.

Царик Д. К. Константин Паустовский. Очерк творчества. Кишинёв: Штиинца, 1979.

Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. Париж: УМСА-Пресс, 1976.

Чуковский К. И. Дни моей жизни. М.: Издательство редких книг, 2022.

Шаламов В. Т. Собрание сочинений: В 4 т. / Сост., подгот. текста и примеч. И. Сиротинской. М.: Художественная литература, 1998. Т. 2.

Шмигельский Н. В. На четыре года младше // Мир Паустовского. 2006. № 24.

Щёлокова С. К. Паустовский – романтик и реалист: Идейно-художественные искания 20—30-х годов. Киев: Вища школа, 1982.

Экк А. К. Паустовский. Чёрное море // Литературный современник. 1936. № 9.

Яворская Е. Л. Одесские журналисты в Опродкомгубе в 1920–1922 гг.: по материалам ГАОО // Вестник РГГУ: Литературоведение. Языкознание. Культурология. Востоковедение. 2016. № 8 (17).

Ярмола В. Род Паустовских: Городище-Пилипча // Мир Паустовского. 2000. № 15–16.

Яшина Н. Яшин и Паустовский // Литературная учёба. 1990. № 5.

Примечания

1

См.: Паустовский К. Г. Несколько отрывочных мыслей: Вместо предисловия // Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 6 т. М.: Гослитиздат, 1957–1958. Т. 1. С. 5—18.

2

См.: Воспоминания о Константине Паустовском: Сборник / Сост. Л. А. Левицкий. М.: Советский писатель, 1975.

3

Паустовский К. Г. 1920 год: Из дневника / Публ., коммент. Д. Лосева // Мир Паустовского. 2005. № 23. С. 7—12.

4

Паустовский В. К. Три родины Константина Паустовского: Послесловие. // Паустовский К. Г. Повесть о жизни. В 3 т. М.: Современный писатель, 1992. Т. 1. С. 520.

5

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. / Сост., подгот. текста и примеч. Л. Левицкого. М.: Художественная литература, 1981–1986. Т. 9: Письма: 1915–1968. С. 9.

6

Паустовский К. Г. 1920 год: Из дневника… // Мир Паустовского. 2005. № 23. С. 7.

7

РГАЛИ. Ф. 1566. Оп. 1. Ед. хр. 89. Л. 1.

8

Паустовский К. Г. Далёкие годы // https://www.livelib.ru/book/221779/readpart-dalekie-gody-konstantin-paustovskij/~5

9

Паустовский В. К. Три родины Константина Паустовского… // Паустовский К. Г. Повесть о жизни. В 3 т. Т. 1. С. 530.

10

Ярмола В. Род Паустовских: Городище – Пилипча // Мир Паустовского. 2000. № 15–16. С. 7.

11

Платовова Л. Генеалогическое древо К. Г. Паустовского // Там же. С. 4–7.

12

Левицкий Л. А. Константин Паустовский: Очерк творчества. М.: Советский писатель. 1977. С. 29.

13

Трубачёв О. Н. Из материалов для Этимологического словаря фамилий России (Русские фамилии и фамилии, бытующие в России) // Проблемы лингвогеографии и межъязыковых контактов: Сборник статей. М.: Наука, 1968. С. 46.

14

Левицкий Л. А. Константин Паустовский. Очерк творчества. С. 37.

15

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 1066. Л. 94–95.

16

Шмигельский Н. В. На четыре года младше // Мир Паустовского. 2006. № 24. С. 46–48.

17

Хинкулов Л. Ф. Факты и домысел // Мир Паустовского. 2006. № 24. С. 58.

18

Шмигельский Н. В. На четыре года младше // Мир Паустовского. 2006. № 24.

19

Паустовский К. Г. Повесть о жизни // https://www.livelib.ru/book/1225273/readpart-povest-o-zhizni-konstantin-paustovskij/~36

20

Там же.

21

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 1067. Л. 55–56.

22

Там же. Л. 60.

23

Там же. Л. 130.

24

Там же. Ед. хр. 1066. Л. 177.

25

Паустовский К. Г. Повесть о жизни // https://www.livelib.ru/book/1225273/readpart-povest-o-zhizni-konstantin-paustovskij/~7

26

Левицкий Л. А. Константин Паустовский: Очерк творчества. С. 36.

27

Паустовский К. Книга скитаний: Повесть // Новый мир. 1963. № 11. С. 39.

28

Паустовский К. Г. Повесть о жизни // https://www.livelib.ru/book/1225273/readpart-povest-o-zhizni-konstantin-paustovskij/~23

29

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 1067. Л. 126.

30

Высочанский С. Н. Наша семья: Её прошлое // Мир Паустовского. 2000. № 15–16. С. 19.

31

Паустовский К. Г. Повесть о жизни // https://www.livelib.ru/book/1225273/readpart-povest-o-zhizni-konstantin-paustovskij/~23

32

Там же // https://www.livelib.ru/book/1225273/readpart-povest-o-zhizni-konstantin-paustovskij/~24

33

Высочанский С. Н. Наша семья: Её прошлое // Мир Паустовского. 2000. № 15–16. С. 19.

34

Там же.

35

Паустовский К. Г. Повесть о жизни // https://www.livelib.ru/book/1225273/readpart-povest-o-zhizni-konstantin-paustovskij/~26

36

Левицкий Л. А. Константин Паустовский: Очерк творчества. С. 39.

37

Хинкулов Л. Ф. Факты и домысел // Мир Паустовского. 2006. № 24. С. 60.

38

Паустовский К. Г. Повесть о жизни // https://www.livelib.ru/book/1225273/readpart-povest-o-zhizni-konstantin-paustovskij/~34

39

См.: Хинкулов Л. Ф. Факты и домысел // Мир Паустовского. 2006. № 24. С. 59.

40

Човплянский Б. В. Забытые годы. Наша встреча на полёте Уточкина // Мир Паустовского. 2006. № 24. С. 44–46.

41

Паустовский К. Г. Повесть о жизни // https://www.livelib.ru/book/1225273/readpart-povest-o-zhizni-konstantin-paustovskij/~38

42

Юбилей страдания и славы // Нива. 1912. № 36.

43

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 37. Л. 6.

44

Паустовский К. Г. Повесть о жизни // https://www.livelib.ru/book/1225273/readpart-povest-o-zhizni-konstantin-paustovskij/~43

45

Паустовский К. Г. Беспокойная юность // https://www.livelib.ru/book/242426/readpart-bespokojnaya-yunost-konstantin-paustovskij/~2

46

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 225.

47

В религиозно-философском обществе // Киевские вести. 1909. 12 (25) марта. № 70.

48

Хинкулов Л. Ф. Факты и домысел // Мир Паустовского. 2006. № 24. С. 61.

49

Паустовский К. Г. Золотая роза // https://www.livelib.ru/book/266011/readpart-zolotaya-roza-konstantin-paustovskij/~5

50

Паустовский К. Г. Время больших ожиданий // https://www.livelib.ru/book/89617/readpart-vremya-bolshih-ozhidanij-konstantin-paustovskij/~4

51

РГАЛИ Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 622. Л. 17.

52

Там же. Ед. хр. 616, 617, 620.

53

Левицкий Л. А. За десять лет // Воспоминания о Константине Паустовском: Сборник. С. 362–363.

54

Твардовский А. Т. Новомирский дневник: В 2 т. М.: ПРОЗАиК, 2009. Т. 1: 1961–1966. С 304–305.

55

РГАЛИ. Ф. 2073. Оп. 3. Ед. хр. 27. Личные дела кандидатов, не получивших Сталинскую премию по работам 1948 г. по разделу «Художественная проза».

56

РГАЛИ Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 371. Л. 1–7.

57

Слонимский М. Л. О моей жизни и книгах // Советские писатели: Автобиографии: В 4 т. М.: Художественная литература, 1966. Т. 3. С. 622.

58

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 1067. Л. 92.

59

Там же. Л. 93.

60

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 20.

61

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 409. П/с 22—891 (1915. 1916).

62

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 590. Л. 1. В публ.: Паустовский В. К. Три родины Константина Паустовского: Послесловие. // Паустовский К. Г. Повесть о жизни: В 3 т. М.: Современный писатель, 1992. Т. 1. С. 592.

63

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 7–8.

64

Там же. С. 12.

65

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 116. Л. 11.

66

Там же. Ед. хр. 616. Л. 1.

67

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 47.

68

Карлюкевич А. Белорусская зима санитара Паустовского // Мир Паустовского. 2007. № 25. С. 38–40.

69

РГВИА. Ф. 409. П/с 22—891 (1915. 1916).

70

Паустовский В. К. Три родины Константина Паустовского. Послесловие // Паустовский К. Г. Повесть о жизни: В 3 т. Т. 1. С. 603.

71

Личные дела кандидатов, не получивших Сталинскую премию по работам 1948 г. по разделу «Художественная проза» // РГАЛИ. Ф. 2073. Оп. 3. Ед. хр. 27. Л. 1.

72

Паустовский К. Г. Повесть о жизни // http://www.livelib.ru/book/184983/readpart-nachalo-nevedomogo-veka-konstantin-paustovskij/~3

73

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 1067. Л. 160.

74

Бунин И. А. Окаянные дни: Под серпом и молотом: Сборник / Сост. Р. Тименчик. Рига: Курсив, 1990. С. 19.

75

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 37. Л. 32.

76

Паустовский К. Г. Золотая нить// Мир Паустовского. 2007. № 25. С. 9—10.

77

Там же.

78

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 372. Л. 10.

79

Там же. Ф. 631. Оп. 35. Ед. хр. 48. Л. 6.

80

Паустовский К. Г. 1920 год. Из дневника… // Мир Паустовского. 2005. № 23. С. 7.

81

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 440. Л. 1.

82

Олеша Ю. К. Книга прощания / Сост., пред., прим. В. В. Гудковой. М.: ПРОЗАиК, 2015. С. 146.

83

Паустовский К. Г. 1920 год. Из дневника… // Мир Паустовского. 2005. № 23. С. 7.

84

Там же. С. 8.

85

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 1066. Л. 120.

86

Там же. Ед. хр. 1067. Л. 97.

87

Паустовский В. К. Под знаком Бабеля // Паустовский К. Г. Время больших ожиданий: Повести. Дневники. Письма: В 2 т. / Сост. и авт. сопровод. ст. В. К. Паустовский и др. Н. Новгород: ДЕКОМ, 2002. Т. 1. С. 29–31.

88

Паустовский К. Г. Время больших ожиданий // https://www.livelib.ru/book/89617/readpart-vremya-bolshih-ozhidanij-konstantin-paustovskij/~3

89

Государственный архив Одесской области (ГАОО). Ф. 1263. Оп. 2. Д. 4135.

90

Яворская Е. Л. Одесские журналисты в Опродкомгубе в 1920–1922 гг.: по материалам ГАОО // Вестник РГГУ: Литературоведение. Языкознание. Культурология. Востоковедение. 2016. № 8 (17). С. 54–60.

91

Там же. С. 54.

92

Паустовский К. Г. 1920 год: Из дневника… // Мир Паустовского. 2005. № 23. С. 7.

93

Там же. С. 11.

94

Там же.

95

Паустовский К. Г. Из дневников (20—30-е годы) / Публ., коммент. В. К. Паустовского // Мир Паустовского. 2000. № 15–16. С. 47.

96

Брыгин Н. Время веры и больших надежд // Мир Паустовского. 2006. № 24. С. 101.

97

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 1.

98

Паустовский К. Г. Повесть о жизни. Книги IV–VI // https://www.livelib.ru/book/1016380/readpart-povest-o-zhizni-v-2-tomah-tom-2-konstantin-paustovskij/~11

99

Там же.

100

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 35. Ед. хр. 48.

101

Паустовский К. Г. Репортер Крыс // http://paustovskiy-lit.ru/paustovskiy/text/rasskaz/reporter-krys.htm

102

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 65.

103

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 373. Л. 5.

104

Стеценко В. П. Пиры кочевников у подножия разграбленных пирамид // Московский вестник. 2006. № 6. С. 166.

105

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 634. Л. 1.

106

Там же. Ед. хр. 1101. Л. 3.

107

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 62–63.

108

Паустовский К. Г. Время больших ожиданий… Т. 1. С. 484–485.

109

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 373. Л. 10.

110

Там же. Ф. 1566. Оп. 1. Ед. хр. 89.

111

Там же. Ф. 2119. Оп.1. Ед. хр. 372. Л. 40.

112

Там же. Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 1081. Л. 35–36.

113

Там же. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 372. Л. 29.

114

Там же. Ед. хр. 373. Л. 20.

115

Там же. Ед. хр. 1. Л. 18.

116

Там же. Ф. 632. Оп. 1. Ед. хр. 534. Л. 5.

117

Паустовский К. Г. Письма 1922–1923 годов – событийных лет книги «Бросок на юг» // http://paustovskiy-lit.ru/paustovskiy/text/kniga-o-zhizni/brosok-na-yug-pril3.htm

118

Паустовский К. Г. Письма к Екатерине Загорской / Публикация В. Г. Паустовского // Мир Паустовского. 2000. № 15–16. С. 54.

119

Гамаюнова-Мрозовская А. В. Мои встречи // Мир Паустовского. 2000. № 15–16. С. 69.

120

Паустовский К. Г. Время больших ожиданий… Т. 1. С. 497–498.

121

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 66.

122

Олеша Ю. К. Зависть. Три Толстяка. Ни дня без строчки: Романы / Вступ. ст. В. Шкловского. М.: Художественная литература, 1989. С. 341.

123

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 514. Л. 1.

124

Там же. Ед. хр. 457. Л. 1. В архиве Паустовского хранится несколько вариантов «Приветствия газете “Гудок”», написанных в 1945 году.

125

РГАЛИ. Ф. 358. Оп. 2. Ед. хр. 497. Л. 9.

126

Мандельштам Н. Я. Вторая книга: Воспоминания об О. Мандельштаме и его литературном окружении / Подгот. текста, предисл., примеч. М. К. Поливанова. М.: Московский рабочий, 1990. С. 171.

127

Паустовский К. Г. Время больших ожиданий… Т. 2. С. 187.

128

Фраерман В. С. Годы РОСТА // Воспоминания о Константине Паустовском: Сборник. С. 33–34.

129

Там же.

130

Паустовский К. Г. Время больших ожиданий… Т. 2. С. 187.

131

Паустовский К. Г. Книга о жизни. Книга скитаний. Нелегкое дело // http://paustovskiy-lit.ru/paustovskiy/text/kniga-o-zhizni/kniga-skitanij-10.htm

132

Там же.

133

Паустовский К. Г. Время больших ожиданий… Т. 2. С. 218–220.

134

Там же. С. 74.

135

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп.1. Ед. хр. 116. Л. 9.

136

Паустовский К. Г. Из дневников (20—30-е годы)… // Мир Паустовского. 2000. № 15–16. С. 47.

137

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 1. Ед. хр. 1081.

138

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 79.

139

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 116.

140

Паустовский К. Г. Из дневников (20—30-е годы)… // Мир Паустовского. 2000. № 15–16. С. 51.

141

Паустовский К. Г. Время больших ожиданий… Т. 2. С. 218–220.

142

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 116. Л. 10.

143

Там же. Л. 15.

144

Там же. Л. 17.

145

Там же. Ед. хр. 1119.

146

РГАЛИ. Ф. 622. Оп. 1. Ед. хр. 27. Стенограмму в сокращённом виде (подготовка публикации Л. Левицкого) также см.: Новый мир. 1970. № 4.

147

Паустовский К. Г. 1920 год: Из дневника… // Мир Паустовского. 2005. № 23. С. 9.

148

Паустовский К. Г. Из дневников (20—30-е годы)… // Мир Паустовского. 2000. № 15–16. С. 52.

149

Паустовский К. Г. Время больших ожиданий… Т. 2. С. 218–220.

150

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 83.

151

Иванова Т. В. Мои современники, какими я их знала: Очерки. М.: Советский писатель. 1987. С.271.

152

Паустовский В. Г. Прививка к географии // Воспоминания о Константине Паустовском: Сборник. С. 444.

153

Паустовский К. Г. Время больших ожиданий… Т. 2. С. 225.

154

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 95–96.

155

Там же. С. 99—100.

156

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 401.

157

Шаламов В. Т. Собрание сочинений: В 4 т. / Сост., подгот. текста и примеч. И. Сиротинской. М.: Художественная литература, 1998. Т. 2. С. 308.

158

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 99—100.

159

Там же. С. 104.

160

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 1081. Л. 20.

161

Там же.

162

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 106–107.

163

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 116.

164

Там же. Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 1081. Л. 5.

165

Там же. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 116. Л. 3.

166

Там же. Л. 1.

167

Там же. Л. 2.

168

Там же. Ед. хр. 406. Л. 41.

169

Там же. Ед. хр. 403.

170

Там же. Ед. хр. 402.

171

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 406. Л. 4–5.

172

Там же.

173

Там же. Ед. хр. 116. Л.10.

174

Там же. Л. 16–17.

175

Там же. Л. 8.

176

Там же. Ф. 613. Оп. 1. Ед. хр. 527. Л. 26.

177

Там же. Л. 24–25.

178

Там же. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 116. Л. 37.

179

Там же. Л. 40.

180

Там же. Л. 18.

181

Там же. Л. 40.

182

Там же. Ф. 614. Оп. 1. Ед. хр. 248. Л. 1.

183

Паустовский К. Г. Письма к Екатерине Загорской… // Мир Паустовского. 2000. № 15–16. С. 56–57.

184

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 100–106.

185

Там же. С. 111–112.

186

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 638. Л. 1.

187

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 116.

188

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 142.

189

Власть и художественная интеллигенция: Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике: 1917–1953 / Сост. А. Артизов и О. Наумов. М.: Демократия, 1999. С. 227–228. Подлинник документа хранится в ЦА ФСБ РФ. Ф. 3. Оп. 1. Д. 56. Л. 160–163.

190

Там же. С.222.

191

Куняев С. Ю. «К предательству таинственная страсть…» М.: Наш современник, 2021. С. 260.

192

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 411. Л. 1–4.

193

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 116.

194

РГАЛИ. Ф. 358. Оп. 2. Ед. хр. 440.

195

Там же. Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 1081. Л. 27.

196

Там же. Ф. 613. Оп. 1. Ед. хр. 528. Л. 1.

197

Там же. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 924. Л. 1 (оборот).

198

Паустовский В. К. Серебряное колечко // Мир Паустовского. 2000. № 15–16. С. 64.

199

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 125.

200

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 116. Л. 12.

201

Там же. Ф. 358. Оп. 2. Ед. хр. 497. Л. 17.

202

Там же. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 761. Л. 1.

203

Там же. Ф. 1234. Оп. 17. Ед. хр. 752. Л. 1.

204

Там же. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 412. Л. 1.

205

Там же. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 1066. Л. 68.

206

Там же. Ф. 3276. Оп. 1. Ед. хр. 285. Л. 1.

207

Там же. Ф. 652. Оп. 13. Ед. хр. 486. Л. 1.

208

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 131.

209

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 116. Л. 27.

210

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 120.

211

Там же. С. 143.

212

Государственный музей истории российской литературы имени В. И. Даля (ГЛМ). Ф. 144. Оп. 2. Ед. хр. 500. Л. 1.

213

Гамаюнова-Мрозовская А. В. Мои встречи // Мир Паустовского. 2000. № 15–16. С. 72.

214

Пришвин М. М. Дневники: 1938–1939 / Подгот. текста Я. З. Гришиной, А. В. Киселёвой; ст., коммент. Я. З. Гришиной. СПб.: Росток. 2010. С. 22.

215

Там же. С. 26.

216

Там же. С. 28.

217

Паустовский К. Г. Книга о жизни. Книга скитаний. Лесовик // http://paustovskiy-lit.ru/paustovskiy/text/kniga-o-zhizni/kniga-skitanij-11.htm

218

Пришвин М. М. Дневники: 1944–1945 / Подг. текста Я. З. Гришиной, А. В. Киселёвой, Л. А. Рязановой; ст., коммент. Я. З. Гришиной. М.: Новый хронограф, 2013. С. 662.

219

Трушин О. Д. «От скуки… и стал писать» // Нева. 2023. № 2. С. 211.

220

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 623. Л. 1. «…Я работаю (здесь очень хорошо работать в саду)» (адрес Паустовского в Старом Крыму).

221

РГАЛИ. Ф. 127. Оп. 2. Ед. хр. 61. Л. 11–13. (Публикуется впервые.)

222

Там же. Л. 14–18. (Публикуется впервые.)

223

Медников А. М. Уроки мастерства: Воспоминания о Константине Паустовском: Сборник. С. 86–87.

224

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 136.

225

Там же. С. 162.

226

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 439. Л. 1.

227

Государственный музей К. А. Федина. Ф. 1. Ед. хр. 31446. Л. 2 с.

228

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 1010. Л. 20.

229

Навашин С. М. Письма домой // Мир Паустовского. 2000. № 15–16. С. 75.

230

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 443. Л. 3.

231

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 182.

232

Там же. С. 183–184.

233

Там же. С. 185.

234

Там же. С. 187.

235

Кружков Н. Н. На Южном фронте // Воспоминания о Константине Паустовском: Сборник. С. 137–139.

236

Паустовский К. Г. Взамен юбилейной речи // Новый мир. 1962. № 2. С. 246.

237

Навашин С. М. Письма домой // Мир Паустовского. 2000. № 15–16. С. 76.

238

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 1010.

239

Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. Париж: УМСА-Пресс, 1976. С. 212.

240

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 196.

241

Там же. С. 203.

242

Там же. С. 196.

243

Н. Д. Оттену // http://paustovskiy-lit.ru/paustovskiy/letters/letter-180.htm

244

Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой // https://litlife.club/books/237372/read?page=68

245

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 232.

246

Там же. С. 200.

247

ГЛМ. Ф. 144. Оп. 2. Ед. хр. 507. Л. 1.

248

Там же. Ед. хр. 516. Л. 1. (Публикуется впервые.)

249

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 207.

250

Там же. С. 215–216.

251

Государственный музей К. А.Федина. Ф. 1. Ед. хр. 31446. 1 л. 2 с.

252

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 219–220.

253

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 1102. Л. 2. (Публикуется впервые.)

254

Берггольц О. Ф. Ленинградский опыт // Октябрь. 1944. № 1–2. С. 150–153.

255

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 1067. Л. 126

256

ГЛМ КП (ГИК) – 59830/866.

257

ГЛМ. Ф. 144. Оп. 2. Ед. хр. 526. Л. 1. (Публикуется впервые.)

258

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 232.

259

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 1066. Л. 28.

260

Там же. Ед. хр. 1010. Л. 24. (Публикуется впервые.)

261

Там же. Ф. 1234. Оп. 17. Ед. хр. 752. Л. 3.

262

Паустовский К. Г. Наедине с осенью (сборник) // https://litmir.club/br/?b=246487&p=75

263

Государственный музей К. А. Федина – 31450.

264

ГЛМ. Ф. 144. Оп. 2. Ед. хр. 522. Л. 1. (Публикуется впервые.)

265

Государственный музей К. А. Федина – 31451.

266

Там же. – 31452 (беловой автограф).

267

БУК Орловской области «Орловский объединённый государственный литературный музей И. С. Тургенева». КП (ГИК). № 6711/3.

268

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 816. Л. 1.

269

Там же. Ф. 2073. Оп. 3. № 27.

270

Левицкий Л. А. Константин Паустовский: Очерк творчества. С. 227.

271

Пришвин М. М. Дневники: 1948–1949 / Подг. текста Я. З. Гришиной, Л. А. Рязановой; коммент. Я. З. Гришиной. М.: Новый хронограф, 2014. С. 202.

272

Там же. С. 206.

273

РГАЛИ. Ф. 2932. Оп. 3. Ед. хр. 540. Л. 1—25.

274

Царёв М. И. О любимых писать трудно // Воспоминания о Константине Паустовском: Сборник. С. 219–220.

275

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 268.

276

РГАЛИ. Ф. 652. Оп. 13. Ед. хр. 486. Л. 1.

277

Цит. по: Григорьева М. В. К. А. Федин и К. Г. Паустовский: к истории взаимоотношений // Русская интеллигенция и революция в литературе XX века: К 100-летию революции 1917 года. К 125-летию со дня рождения К. А. Федина: Сборник / Отв. ред. и сост. И. Э. Кабанова. Саратов: Наука, 2018. С. 241.

278

Там же. С. 241.

279

«Свела нас Россия»: Переписка К. А. Федина и И. С. Соколова-Микитова: 1922–1974 / Под ред. И. Э. Кабановой, И. В. Ткачёвой. М.: Товарищество научных изданий КМК, 2008. С. 340.

280

Цит. по: Григорьева М. В. К. А. Федин и К. Г. Паустовский: К истории взаимоотношений // Русская интеллигенция и революция в литературе XX века… С. 241.

281

Там же. С. 277.

282

РГАЛИ. Ф. 1784. Оп. 1. Ед. хр. 535. Л. 1.

283

Там же. Ф. 632. Оп. 1. Ед. хр. 534. Л. 44.

284

Там же. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 504. Л. 5.

285

Там же. Л. 1–2.

286

Там же. Ед. хр. 513. Л. 10.

287

Там же. Ед. хр. 1102. Л. 21.

288

Там же. Ф. 618. Оп. 15. Ед. хр. 45. Л. 10.

289

Там же. Ф. 2073. Оп. 4. Ед. хр. 6. Л. 43.

290

Там же. Л. 44.

291

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 133. Ед. хр. 389. Л. 158–163.

292

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 985. Л. 1.

293

Там же. Ед. хр. 550. Л. 1.

294

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 298.

295

Там же. С. 299.

296

ГБУК г. Москвы «Музей М. А. Булгакова» – КП ОФ – 3049.

297

РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 16. Ед. хр. 100. Л. 1.

298

Там же. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 632. Л. 1–5.

299

Там же. Ф. 2285. Оп. 1. Ед. хр. 84. Л. 1.

300

Шолохов М. А. Речь на Втором Всесоюзном съезде советских писателей // Литературная газета. 1954. № 159. 26 декабря.

301

Там же.

302

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 934. Л. 1.

303

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 302.

304

Там же. С. 309–310.

305

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 1011. Л. 1.

306

Оттен Н. Д. Она была щедра, гостеприимна, безудержна в поступках… // Мир Паустовского. 2000. № 15–16. С. 90–92.

307

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 1101. Л. 6.

308

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 314.

309

РГАЛИ. Ф. 127. Оп. 4. Ед, хр. 127. Л. 5. (Публикуется впервые.)

310

Там же. Ед. хр. 53. Л. 3. (Публикуется впервые.)

311

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 385.

312

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 318–319.

313

Чуковский К. И. Дни моей жизни. М.: Издательство редких книг, 2022. С. 419.

314

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1–3. Ед. хр. 990. Л. 1. (Публикуется впервые.)

315

Там же. Оп. 1. Ед. хр. 629. Л. 1. (Публикуется впервые.)

316

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 425.

317

Там же. С. 325.

318

Стенограмма заседания секции прозы Московского отделения Союза писателей СССР в ЦДЛ 22 октября 1956 г. // РГАЛИ. Ф. 3. Оп. 34. Ед. хр. 191. Л. 91–92.

319

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 325.

320

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 639. Л. 1.

321

Вознесенский А. А. Н. С. Хрущёв: «В вопросах искусства я сталинист». Из интервью газете «Советская культура» // Никита Сергеевич Хрущёв: Материалы к биографии / Сост. Ю. В. Аксютин. М.: Политиздат, 1989. С. 130.

322

Государственный музей К. А. Федина. Ф. 1. Ед. хр. 31459.

323

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 628. Л. 1.

324

Твардовский А. Т. Собрание сочинений: В 6 т. М.: Художественная литература, 1976–1983. Т. 6: Письма (1932–1970). С. 88–90.

325

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 353.

326

Там же. С. 351–353.

327

Твардовский А. Т. Новомирский дневник. В 2 т. Т. 2. С. 202.

328

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 512. Л. 1–3.

329

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 360.

330

РГАЛИ. Ф. 358. Оп. 2. Ед. хр. 497. Л. 17.

331

Там же. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 1094. Л. 1.

332

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 375.

333

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 863. Л. 1.

334

ФГБУК «Государственный центральный музей кино». КП (ГИК) – 18768/270.

335

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 640. Л. 1 (обор.). (Публикуется впервые.)

336

Государственный музей К. А. Федина. Ф. 1. Ед. хр. 31461.

337

Ваксберг А. И. Поэты // Русская мысль. 1999. № 4295. Публ. по: Мир Паустовского. 2001. № 18. С. 160.

338

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 1094. Л. 16.

339

Чуковский К. И. Дни моей жизни. С. 495.

340

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 390.

341

Кармазина Т. К. Г. Паустовский в переписке Лидии Делекторской и Леонида Рахманова // Мир Паустовского. 2001. № 18. С. 135.

342

Там же. С. 136.

343

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 394.

344

Там же. С. 417.

345

Государственный музей К. А. Федина. Ф. 1. Ед. хр. 31462.

346

Мельникова Т. П. Таруса – 101-й километр: Очерки. М.: Звенья, 2014. С. 283–284.

347

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 865. Л. 2–3.

348

Там же. Ед. хр. 1102. Л. 67.

349

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 406–407.

350

РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 1. Ед. хр. 18. Л. 42.

351

Иванова Т. В. Мои современники, какими я их знала: Очерки. М.: Советский писатель, 1987. С. 329.

352

Там же. С.330.

353

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 1002. Л. 1.

354

Твардовский А. Т. Новомирский дневник. В 2 т. Т. 1. С. 121.

355

Зайцев Б. К. Утешение книг: Вновь о писателях: Очерки, эссе, воспоминания / Сост., коммент. О. А. Ростовой. М.: БОСЛЕН, 2017. С. 344.

356

Чуковский К. И. Дни моей жизни. С. 480.

357

РГАСПИ. Ф. 556. Оп. 25. Ед. хр. 154. Л. 46–47.

358

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 1101. Л. 14.

359

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 432.

360

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 1094. Л. 34.

361

Фонды ГБУК г. Москвы «Музей К. Г. Паустовского». – КП (ГИК) – 3273/13.

362

«Посмотрим, кто кого переупрямит…»: Надежда Яковлевна Мандельштам в письмах, воспоминаниях, свидетельствах / Сост. и авт. идеи П. М. Нерлер. М.: Редакция Елены Шубиной; АСТ, 2015. С. 232.

363

РГАЛИ. Ф. 3276. Оп. 1. Ед. хр. 285. Л. 1. (Публикуется впервые.)

364

Ария С. Л. Жизнь адвоката. М.: Автограф, 2003. С. 335–336.

365

Чуковский К. И. Дни моей жизни. С. 509.

366

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 937. Л. 1. (Публикуется впервые.)

367

Там же. Ф. 358. Оп. 2. Ед. хр. 933. Л. 1.

368

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. С. 466.

369

Чуковский К. И. Дни моей жизни. С. 517.

370

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 1102. Л. 109.

371

Твардовский А. Т. Новомирский дневник. В 2 т. Т. 1. С. 270.

372

Цит. по: Томас В. Человек, сумевший увидеть утро мира // https://orpheus18.wixsite.com/vectnikkyltyri

373

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 39. Ед. хр. 4452. Л. 27–28.

374

Там же. Л. 14.

375

Гофф И. А. Запах мокрых заборов… // Воспоминания о Константине Паустовском: Сборник. С. 257.

376

РГАЛИ. Ф. 2119. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 1.

Сноски

1

Ныне улице Анненковской возвращено прежнее название – Лютеранская.

2

Стоить отметить, что, помимо Первой киевской гимназии, в 1911 году – к столетнему юбилею окончания Отечественной войны 1812 года – многие учебные заведения, созданные большей частью в эпоху образовательных реформ Александра I, удостоились чести именоваться «Александровскими». К примеру, Псковская губернская гимназия стала гимназией Александра I Благословенного.

3

Известный российский литературовед, доктор филологических наук Мариэтта Омаровна Чудакова в своём фундаментальном труде «Жизнеописание Михаила Булгакова» (М.: Книга, 1988) с отсылкой на воспоминания Евгения Борисовича Букреева, выпускника Первой киевской гимназии 1908 года (Булгаков состоял учащимся этой же гимназии с 1900 года,), представляет несколько иной облик Селихановича: «Говорил Селиханович очень плохо, шепелявил. Всегда являлся на занятия в помятом, плохо вычищенном сюртуке. Брюки были бутылками, всегда взъерошен – небрежно причёсан…» (С. 18). В Первую киевскую гимназию Селиханович пришёл в ранге доцента Киевского университета.

4

В настоящее время в здании Брянской гимназии расположен Брянский медико-социальный техникум имени Н. М. Амосова.

5

Есть предположение, что в какой-то степени прототипом Лёли (повесть «Беспокойная юность») как раз и стала Елена Степановна Загорская. «Роднит» их и то, что они обе тяжело заболели сыпным тифом, вот только Елена Степановна, не осилив болезни, умерла летом 1919 года, а «литературная» Лёля, избавив себя от мучений, приняла большую дозу морфия, от чего и скончалась.

6

Юзовка – ныне Донецк, столица Донецкой Народной Республики в составе Российской Федерации с февраля 2022 года. С 1924 по 1929 год город назывался Сталин, а с 1929 по 1961-й – Сталино.

7

Екатеринослав – русский город, основанный в 1976 году по указу императрицы Екатерины II. За годы своей истории не единожды менял название – Екатеринослав, Днепропетровск, Днепр (в составе Украины).

8

Примечательно, что Паустовский в повести «Беспокойная юность» ни словом не обмолвился о своих реальных причинах приездов в город Ефремов, связав его посещение с именем И. С. Тургенева и даже упомянув рассказ «Касьян с Красивой Мечи» из «Записок охотника». О том, что Паустовский в эти приезды навещал Екатерину Загорскую и её старшую сестру Елену, не будет сказано ни слова, как, впрочем, и упоминания о них самих во всём тексте повести.

9

Следует отметить, что многое из «Золотой нити» было введено Паустовским в текст повести «Начало неведомого века», в том числе и описание взятия города Киева войсками Петлюры.

10

В составе 1-й Украинской советской дивизии находились Богунский и Таращанский полки.

11

Лев Давидович Троцкий (Бронштейн) (1879–1940) – революционер и общественный деятель, внёсший свою лепту в организацию Советского государства и создание Красной армии, был основателем советской школы журналистики и теоретиком литературного процесса начала 1920-х годов.

12

Южное отделение Российского телеграфного агентства, изначально именовавшееся как ОдукРОСТА – Одесское областное отделение Всеукраинского бюро РОСТА.

13

Станислав Францевич Реденс (1892–1940) – комиссар госбезопасности, член особой тройки НКВД СССР. Один из организаторов репрессий в РККА. Нарком внутренних дел Казахской ССР. Обвинён в необоснованных арестах. Расстрелян в 1940 году.

14

Владимир Иванович Яковлев (1892–1935) – чрезвычайный комиссар путей сообщения СССР в 1930-е годы.

15

Макс (Мендель) Абелевич Дейч (1885–1937) – член Секретного отдела ВЧК, начальник железнодорожной милиции. В 1920 году возглавлял ОГЧК. Репрессирован, расстрелян. В 1956 году реабилитирован.

16

Псевдонимами пользовались многие «гудковцы». Так, к примеру, Михаил Булгаков именовал себя в газетных фельетонах М. Б., Эмма Б. или М. Ол-райт, а то и Г. П. Ухов. Валентин Катаев подписывался ещё ухватистее – Митрофан Горчица, Оливер Твист или же совсем загадочно – Старик Саббакин. Арсений Тарковский, пришедший в редакцию чуть позже, скрывался под маской Тараса Подковы.

17

В конечном варианте – «Жизнь Александра Грина».

18

Надежда Яковлевна Мандельштам (1899–1980) – супруга поэта Осипа Эмильевича Мандельштама, писательница, мемуарист. Находилась вместе с мужем во время его второго ареста в пансионате «Саматиха».

19

Главное военно-промышленное управление Высшего совета народного хозяйства.

20

Валилий Александрович Регинин (1883–1952) – писатель, журналист, критик. Познакомился с Паустовским в Одессе в начале 1920-х годов во время работы в «Моряке». В 1928 году был редактором журнала «30 дней».

21

Данная статья была также напечатана в «Красной нови» № 12 за 1932 год.

22

Иван Фёдорович Попов (1886–1957) – писатель, сценарист, основатель журнала «Роман-газета».

23

Василий Контратьевич Алымов (1883–1938) – писатель, этнограф, исследователь Мурманского края, создатель саамской письменности, глава Мурманского филиала Комитета содействия народам Севера.

24

Борис Захарович Шумяцкий (1886–1938) – общественный и политический деятель, дипломат, в период с 1930 по 1938 год руководил советским кинематографом.

25

Юлиан Семёнович Семёнов (1931–1993) – писатель, журналист, поэт, сценарист.

26

Верховный Совет СССР как орган высшей государственной власти, действовавший с 1938 по 1991 год, утратил свои полномочия в связи с распадом СССР в декабре 1991 года. Разумеется, прекратил свою деятельность и Президиум Верховного Совета как коллективный орган высшей государственной власти, действовавший в период между сессиями Верховного Совета. В 1995 году Одесса уже была административным городом Одесской области Украины.

27

Согласно Табели о рангах, действовавшей на 1941 год, звание интенданта II ранга существовало в военно-хозяйственном и административном составе Красной армии до 1955 года и соответствовало по своему уровню военному званию старшего офицерского состава – майору.

28

Марк Борисович Колосов (1904–1989) – писатель, драматург, военный корреспондент. В 1930-е годы заместитель редактора журнала «Молодая гвардия».

29

Сергей Владимирович Михалков (1913–2009) – поэт, писатель, военный корреспондент, сценарист. Автор текстов государственных гимнов СССР и Российской Федерации.

30

Лев Яковлевич Шапиро (1908–1955) – писатель, литературовед, военный корреспондент. Во время Великой Отечественной войны работал в газетах «Звезда Советов», «Вперёд на врага», «Во славу Родины». Участник обороны Одессы. Был дважды ранен.

31

Александр Яковлевич Таиров (Корнблит) (1885–1950) – актёр и режиссёр. В 1914 году создал Московский камерный театр.

32

Николай Александрович Куштум (Санников) (1906–1970) – поэт, член Союза писателей СССР с 1934 года, военный корреспондент. Участник Великой Отечественной войны.

33

Дмитрий Миронович (Меерович) Стонов (Влодавский) (1897 (1898) – 1962) – писатель, участник Великой Отечественной войны.

34

Маргарита Иосифовна Алигер (Зейлигер) (1915–1992) – поэтесса, военный корреспондент.

35

Николай Давидович Оттен (Поташинский) (1907–1983) – кинодраматург, сценарист, критик.

36

Георгий Сергеевич Берёзко (1905–1982) – писатель, режиссёр, сценарист, участник Великой Отечественной войны.

37

Владимир Александрович Рудный (1913–1984) – писатель, военный корреспондент.

38

Анатолий Константинович Котов (1909–1956) – литературовед, с 1948 по 1956 год директор издательства «Художественная литература».

39

Юрий Павлович Казаков (1927–1982) – писатель, сценарист.

40

Петроний Гай Аматуни (1916–1982) – российский писатель-фантаст. Участник Великой Отечественной войны.

41

Аркадий Иосифович Ваксберг (1927–2011) – адвокат, писатель, драматург, киносценарист.

42

Касьян Ярославич Голейзовский (1892–1970) – артист балета, хореограф.

43

Галина Петровна Корнилова (1928–2021) – писательница. В период с 1992 по 2017 год главный редактор альманаха «Мир Паустовского».

44

Татьяна Петровна Мельникова (1938–2019) – писательница, краевед, исследователь истории Тарусы.

45

Наум Моисеевич Коржавин (Мендель) (1925–2018) – поэт, публицист, драматург.

46

Владимир Емельянович Максимов (1930–1995) – писатель, драматург.

47

Борис Абрамович Слуцкий (1919–1986) – поэт. Участник Великой Отечественной войны.

48

Давид Самуилович Самойлов (Кауфман) (1920–1990) – поэт. Участник Великой Отечественной войны.

49

Булат Шалвович Окуджава (1924–1997) – поэт, прозаик, сценарист, бард, композитор. Участник Великой Отечественной войны.

50

Игорь Владимирович Ильинский (1901–1987) – актёр, режиссёр, сценарист.

51

Александр Константинович Гладков (1912–1976) – писатель, драматург, сценарист.

52

Клиническая больница 4-го Главного управления при Министерстве здравоохранения СССР.

53

Константин Васильевич Воронков (1911–1984) – писатель, драматург. В разное время директор Литфонда СССР и заместитель министра культуры СССР.

54

Даниил Семёнович Данин (Даниил Бенцион Симонович Плотке) (1914–2000) – писатель, сценарист, литературный критик. Участник Великой Отечественной войны.

55

Геннадий Яковлевич Снегирёв (1933–2004) – писатель-натуралист, путешественник.

Content

Олег Трушин
Паустовский: Растворивший время

Предисловие. Кто вы, «доктор Пауст»?

Часть первая. «Детства я не знал…». 1892—1913

«К Москве… я чувствую свою сыновность, как к старенькой няньке»

«“Универсал”… от гетмана Сагайдачного…» и внук нотариуса

«Я вырос на Украине…» Киев – Городище – Черкассы

«Каторжанин»: время гимназии

«Ещё мгновение – и она позвала бы его»: распад семьи

«Главное – не скисай!» Брянск

«Я смотрю на мир холодно и удивлённо…»

Часть вторая. «Счастлив тот, кто не видел войны…». 1914—1916

Часть третья. «Тебе всегда будет тяжело жить…». 1917—1919

Часть четвёртая. «В нашем положении… – это ждать смерти…». Одесса: 1919—1922

Часть пятая. «Для переезда в Сухум мы реализуем всё наше последнее…». Кавказ: 1922—1923

Часть шестая. «Все дни – страшная тоска…». Москва: 1923—1930

Часть седьмая. «Имя у меня уже есть, и как будто бы достаточно широкое…». 1931–1940

Корреспондент великой стройки

«Кара-Бугаз»: а кто главный герой?

«Колхида»: «…оставляет ощущение несовременной книги»

«Писатель должен создавать свою биографию»

«Я буду взывать к Вам… пишите лучше!»

Часть восьмая. «Всё, что видел…». 1941—1950

«Лермонтов»

Интендант II ранга

«Работаешь как во сне…»: эвакуация

«Ощущение нереальности…»

«Вся жизнь была как ожидание Вас…»

Часть девятая. «под щитом драгоценной “Золотой розы”…». 1951—1960

«Рождение моря»

Кладоискатель

«Я так стремительно уехал из Москвы…»

«Дорогой мой, где Вы? Что Вы?»

«Попаcть… в “глаз тайфуна” – иными словами, в центр урагана»

«Бог вам судья»

«Я очень отошёл от Москвы и не жалею об этом»

Часть десятая. «Мне хочется хотя бы маленькой, но светлой памяти о себе…». 1961—1968

«У меня… три адреса – в Москве, Тарусе и Ялте…»

«Тарусские страницы»: «Что делать с тиражом?»

«Танюша, мне стало очень плохо…»

«Или лето или мороз»

«Мне нужно ещё десять лет…»

«Пора восстановить элементарную справедливость…»

Эпилог. «В России надо уметь ненавидеть…»

Приложение. Романы, повести, рассказы, статьи К. Г. Паустовского, изданные в СССР в 1925–1968 годах

Основные даты жизни и творчества К. Г. Паустовского

Библиография

Примечания