Лора Таласса

Смерть

Дэну.

И когда Он снял четвертую печать, я слышал голос четвертого животного, говорящий: иди и смотри. И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли – умерщвлять мечом, и голодом, и мором, и зверями земными.

Откровение Иоанна Богослова, 6:7–8

Но у другой [у Смерти] из железа душа и в груди беспощадной —

Истинно медное сердце. Кого из людей она схватит,

Тех не отпустит назад. И богам она всем ненавистна.

Гесиод. Теогония

Copyright (c) 2021. DEATH by Laura Thalassa

© Cover design by Jeff Miller/Faceout Studio

© Мигунова Е. Я., Двинина В. В., перевод на русский язык, 2025

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2025

Часть I

Глава 1

Темпл, Джорджия

Июль, год Всадников двадцать шестой

В первый раз, когда я встречаю Смерть, я… не готова.

Чувствуя, как течет между лопатками струйка пота, я изучаю список вещей, которые должна привезти сегодня к вечеру на пикник по случаю дня рождения моей племянницы. Вокруг стоит глухой гул: люди на рынке смотрят, торгуются, покупают что-то.

Помидоры – есть.

Зелень – есть.

Дыня – есть.

Пробегаю глазами список. Кажется, осталось купить только яблоки.

Сунув листок в задний карман, я оглядываю фермерскую ярмарку под открытым небом, ища на прилавках то, что мне нужно. Заметив палатку Тима, пробираюсь к ней. Тим – сварливый старик, но только у него, я знаю, всегда можно найти несезонный товар.

Подозреваю, что тут не обходится без колдовства.

Я уже подхожу к палатке Тима, когда животные на ярмарке вдруг ни с того ни с сего шарахаются. И главное – они все сходят с ума. Лошади, привязанные к ближайшим столбикам, храпят и рвут поводья, десятки птиц одновременно взмывают в воздух, а собаки со всей округи воют и заходятся испуганным лаем.

Мул старого Бейли, еще не выпряженный из телеги, несется к шоссе рядом с ярмаркой, а жеребец шерифа, сбросив седока, галопом скачет прочь.

Остальные звери мечутся по рядам, задевая и сбрасывая корзины, опрокидывая столы, заставляя людей бежать врассыпную. Мне видны белки их вытаращенных в панике глаз. Они сами и их страх смерчем проносятся по ярмарке.

Наконец топот стихает, оставив за собой зловещую тишину, от которой у меня по спине бегут мурашки.

Что… это было?

Я озираюсь. Окружающие тоже в недоумении.

– Что за черт? – раздается голос.

– Сколько живу, а не видел, чтобы зверье так себя вело, – говорит еще кто-то. Но свою мысль он подкрепляет смешком; тот подхватывают, и напряжение спадает.

Люди помогают друг другу ставить на место перевернутые ящики и стулья, продавцы поправляют товар на лотках, снова слышатся разговоры. Небольшая группка отправляется на поиски разбежавшихся животных, а какой-то пожилой мужчина помогает шерифу подняться с земли.

Кажется, все стараются стряхнуть с себя воспоминание о странном происшествии, как дурной сон.

Повернувшись к Тиму, я опускаю взгляд на яблоки. Пытаюсь сосредоточиться, хотя та нервирующая тишина все еще звенит в ушах. Наконец мне удается сконцентрироваться.

Я смотрю на цену, зажмуриваюсь, потом смотрю еще раз.

– Полтора доллара за одно яблоко? – Я потрясена. Это, наверное, ошибка.

– Не по нраву цена – не покупай, – заявляет Тим.

Стало быть, не ошибка.

– Я же еще даже не сказала, что цена слишком высока, – отвечаю я, хотя это именно так. – А по вашей реакции понятно: вы знаете, что она непомерная.

– Ничего не попишешь.

Это грабеж средь бела дня. Он с тем же успехом мог вырвать у меня кошелек.

– Это же просто яблоко, – медленно и неуверенно говорю я. Все-таки, наверное, он шутит.

– Не по нраву – купи у кого другого.

Черт бы побрал этого мужика. Знает же, что ни у кого больше в это время года нет яблок. А Бриана, моя племянница, очень ясно дала понять, что на день рождения ждет именно яблочный пирог.

– Доллар, – пробую я. Даже эта цена баснословна, но все же лучше, чем полтора доллара за яблоко, бог ты мой.

– Нет, – бесстрастно бросает он и переводит взгляд с меня на другую женщину – та изучает кукурузу в соседней корзине.

– Доллар двадцать пять, – делаю я еще одну попытку, уже начиная прикидывать, у кого еще из продавцов могут быть яблоки. Возможно, у Марты…

Тим смотрит на меня раздраженно.

– Все, разговор окончен.

– Но это же ерунда какая-то! Вы серьезно хотите за яблоко полтора доллара? Это же просто яблоко! – повторяю я.

– Сейчас не сезон, – ворчливо бурчит он.

Я вздыхаю.

– Я заплачу2. – Все же это невозможно глупо: одиннадцать долларов за восемь штук.

И пусть только они посмеют не оказаться самыми вкусными яблоками в моей жизни! Если только их вкус не будет неземным…

Тим складывает руки на груди и буквально испепеляет меня взглядом, хотя я всего-навсего прошу его скинуть один несчастный доллар.

– Или плати полную цену, или ищи товар в другом ме…

Внезапно прямо посреди фразы его глаза закатываются.

– Тим? – окликаю я, а он уже падает. – Тим! – Я бросаюсь к нему, но недостаточно быстро.

Мягкий стук его тела, упавшего на траву, тонет в общем шуме множества крупных предметов, упавших на землю одновременно. И только тогда я замечаю, что тревожная тишина никуда не ушла – та самая, что воцарилась, когда удирали животные. Только сейчас она стала куда более всеобъемлющей, чем прежде.

Ничего не понимая, я оглядываюсь. Повсюду вокруг меня неподвижно лежат люди. Большинство на траве, но есть и такие, кто рухнул прямо на прилавок.

Никто не шевелится.

Проходит секунда, две, три.

Слушая собственное судорожное дыхание и безумный стук сердца, я пытаюсь осознать, что сейчас произошло.

И главное, я ведь знаю, что это. Это кажется невозможным, немыслимым, и голова отказывается верить, но что-то подобное уже случалось раньше. Это случалось раньше со мной.

Все же я опускаюсь на колени рядом с женщиной, которая присматривалась к кукурузе Тима. Ее застывшие глаза вперились в облака.

Кладу пальцы ей на шею, пытаюсь прощупать пульс – ничего.

Внутри все сжимается от какого-то тошнотворного предчувствия. Я встаю, еще раз осматриваю прилавки и палатки, десятки застывших тел.

Никто не двигается. Я слышу негромкий шепот ветра, играющего в полотняных навесах, нежный шелест деревьев и даже отдаленное бульканье жидкости, льющейся из опрокинутой бутылки. Но ни словечка, ни смешка, ни криков, ни жужжания насекомых, ни птичьего щебета.

Абсолютная тишина.

Неожиданно для себя я беру Тима за запястье – пульса нет. Задыхаясь от волнения, я хватаю руку другого человека, и еще одного, и еще.

Ничего.

Ничего.

Ничего.

Все мертвы – все, кроме меня.

Я тихо всхлипываю, все тело сотрясает дрожь, но в голове странная пустота.

Так, должно быть, выглядит шок?

Я неуверенно бреду по ярмарке в сторону 78-й автострады. Не в силах справиться с растущим ужасом, я прокладываю путь между мертвецами.

Как далеко простирается это опустошение?

Миновав последний ряд палаток, я вижу прямо перед собой шоссе, и вдруг в мое сознание врывается топот копыт. Решаю, что мне почудилось, но звук становится все громче.

Я поворачиваюсь. Сначала ничего не вижу из-за навеса справа, он все загораживает. Делаю еще несколько шагов к дороге – и неожиданно вижу его.

Освещенный сзади утренним солнцем, он кажется каким-то темным богом: всадник в серебряных доспехах и с черными крыльями за спиной.

В первый момент я ничего больше не вижу, кроме этих ужасных крыльев. В них так же невозможно поверить, как в море трупов за моей спиной.

Есть четыре существа, наделенные силой убивать все живое в мгновение ока, и только у одного из них есть крылья.

Последний посланник Бога.

Смерть.

Глава 2

Когда я это понимаю, у меня буквально подгибаются колени.

Бог ты мой, я смотрю на Смерть, Смерть собственной персоной, одного из четырех всадников Апокалипсиса.

Я никогда не видела никого – ничего – подобного ему.

Он одет как воин, готовый к битве, хотя кто мог бы выстоять против него? Доспехи его сияют, будто недавно отполированные, а за спиной сложены гигантские черные крылья, такие громадные, что их концы почти касаются земли. Всадник едет, и его взгляд устремлен куда-то вдаль.

Его лицо торжественно, оно поражает воображение. Клянусь, эту линию бровей и горбинку на носу я раньше уже видела в своих снах. А изгиб губ, высокие скулы и волевые черты лица я воображала, когда читала трагические поэмы при свете свечи.

Он настолько прекрасен, что в голове не укладывается; и гораздо страшнее, чем я могла бы себе представить.

Застыв на месте, я, видимо, издаю какой-то звук, потому что всадник отрывает взгляд от горизонта и переводит на меня. Его черные волосы немного колышутся, едва касаясь плеч. Секунда – и наши глаза встречаются.

У него древние глаза. Даже на таком расстоянии я вижу в них его возраст. Это существо видело столько представителей рода человеческого, что я даже не пытаюсь это осмыслить. Чем дольше он смотрит на меня, тем сильнее я ощущаю тяжесть всей его истории. Плотно сжав губы, он изучает меня, а я чувствую, как покалывает кожу под его пристальным взглядом.

Возможно, потому что я все еще в шоке, а может, потому что прятаться уже поздно – как бы то ни было, я выхожу на шоссе прямо перед всадником.

Смерть хмурится и останавливает коня. Тогда я тоже останавливаюсь. Мы стоим и продолжаем пронзать друг друга взглядами.

Спустя мгновение он соскакивает с коня и шагает вперед, сокращая расстояние между нами. Стук его сапог по разбитому асфальту отдается эхом, а мое сердце колотится все громче и громче. Надо бежать, почему я не убегаю?

Смерть останавливается передо мной.

Он разглядывает меня – всю меня, – переводя взгляд с моего лица на винтажную футболку, обрезанные джинсы, кроссовки из секонд-хенда, а потом так же неторопливо назад, к лицу. В этом осмотре нет ничего сального. Мне даже кажется, что он вообще изучает не мое тело, потому что взгляд его немного расфокусирован.

– Я не узнаю тебя, – произносит он, и крылья его шуршат и колышутся. Он хмурится, морща лоб. – Кто ты?

Глава 3

Смерть

Всё во мне требует, чтобы я взял ее.

Всё.

Возможно, из-за того, что я не могу этого сделать – по крайней мере в буквальном смысле. Ее душа прилипла к плоти, и ни моя рука, ни моя сила не могут их разделить.

И все же потребность забрать, унести ее меня не оставляет. Это так чуждо мне, так настораживает, что крылья мои распахиваются, то ли от потрясения, то ли готовясь к полету.

Я ощутил это в то самое мгновение, когда увидел ее, и чувство до сих пор не стихает.

Я пристально гляжу на женщину, и та размыкает губы.

– Я… – Грудь ее вздымается чаще, чем до2лжно. – Я не знаю, как на это ответить, – продолжает она с потерянным и немного оторопелым видом.

Меня поражает напевность ее голоса. Даже это влечет меня к ней.

Твои братья обрели женщин. Эта – твоя, возьми ее.

Я борюсь с настойчивым желанием.

Такое же происходило и с братьями? И их противостояние было столь же… беспощадным?

Это просто ужасно.

Я выпрямляюсь.

Люди – вот кто импульсивен, не всадники. И уж определенно не я, Смерть.

И я не стану похожим на них.

Не оборачиваясь, я свистом подзываю своего коня, хотя и не могу собраться и заставить себя отвести взгляд от женщины. Не понимаю, отчего мне хочется смотреть на нее. Никогда еще человек не привлекал моего внимания, и одно это уже нервирует.

Мой жеребец подходит и останавливается рядом. Неуверенно я отрываю взгляд от смертной и принуждаю себя вскочить на коня, подавляя низменные инстинкты, требующие, чтобы я перегнулся и сорвал с женщины рубаху, а потом втащил ее сюда, к себе.

Следует избавиться от этих мыслей.

Уезжай, командую себе. Убирайся от нее как можно дальше. У тебя есть долг, и ничто не должно помешать тебе его исполнить.

И все же, почти сами собой, глаза обращаются к ней, как будто должны видеть ее во что бы то ни стало. Крылья за спиной то расправляются, то складываются, выдавая мое волнение, но я игнорирую переполняющие меня странные ощущения.

– Ты не должна быть живой, – отрывисто произношу я, голос мой звучит враждебно.

И прежде чем женщина успевает что-либо сказать, я пришпориваю коня и уношусь прочь.

Лазария

Потрясенная удивительной встречей, я провожаю глазами уносящегося прочь всадника.

Смерть.

Меня пробирает озноб от одной мысли о кошмарном всаднике.

Наконец он скрывается из виду, а я принимаюсь часто-часто моргать, приходя в себя. С уходом Смерти с меня словно спадают какие-то чары.

Я снова оглядываюсь и вижу людей, которые всего несколько минут назад были живы.

А затем шестеренки в моем мозгу начинают вращаться. Смерть пришел в Темпл, штат Джорджия. Он уже уничтожил кучу народу, оказавшегося на ярмарке (за исключением меня, конечно), а сейчас направляется в сам город.

В мой город. Город, где живут мои родные и друзья. Где сегодня, в частности, они соберутся в честь дня рождения моей племяшки.

Ох, черт!

Как только эта мысль вспыхивает в голове, я мчусь по шоссе, перепрыгивая через тела, а сердце скачет в груди со скоростью мили в минуту.

О-боже-о-боже-о-боже-о-боже!

Пожалуйста, только не моя мама! Пожалуйста-только-не-моя-мама!!! Сначала я могу думать только о ней. Она была для меня целым миром с тех пор, как нашла меня два десятка лет назад, одну в другом городе, полном трупов.

Но потом на память приходят другие люди, которых я люблю, – мои братья и сестры: Николетта и Ривер, Итан, Оуэн и Робин и Джунипер. А еще их мужья и жены, и…

Я задыхаюсь. При мысли обо всех малышах, моих племянниках, становится дурно. Мне уже приходилось видеть тела детей среди лежащих на улицах.

Каким надо быть чудовищем, чтобы не пощадить детей?..

Я пытаюсь отбросить мысли о семье, но вспоминаю о Хейли и Джанне, моих ближайших подругах, а потом о Джексоне, с которым мы только-только начали встречаться.

Все они живут в нашем городке.

Ужас и смятение душат меня.

Пожалуйста, Господи, не будь таким жестоким!

Отсюда до дома недалеко, но в моей голове, охваченной паникой, путь кажется вечностью. Лежащие повсюду мертвецы не помогают успокоиться. Ужас от происходящего смешивается с моими страхами.

Легкие горят, а ноги вот-вот откажут, когда я, наконец, замечаю светло-зеленый дом, который всегда звала родным. Для нас, семерых детей, выросших в нем, он всегда был уютным. Прибавьте друзей и соседей, которые на протяжении многих лет входили и выходили через вот эту дверь, и вы поймете: тут всегда было шумно и весело, тут вы всегда могли выдохнуть и расслабиться, конечно, если не обращать внимания на то, что мы фактически живем друг у друга на голове.

Я пробегаю по дорожке и врываюсь в дом. Первое, что я замечаю, – это запах гари, но мысль о том, что что-то горит, мгновенно забывается.

С моих губ срывается крик. Ривер, мой брат, сидит на диване, всем телом навалившись на гитару, а его медиатор валяется на полу.

Со стоном «не-е-ет» я подбегаю к нему. Там еще тела – Николетта со своим мужем Стивеном на кухне, их младшая дочурка в высоком стульчике, который моя мама держит специально для внуков…

При виде своей малышки-племянницы я вынуждена зажать ладонью рот, чтобы сдержать подступившую тошноту. По щеке стекает горячая, обжигающая слеза.

Я не могу собраться с духом, чтобы дотронуться до родных. Знаю, все они уже умерли, но прикосновение к мертвой плоти сделает это реальностью, а я… я пока просто не могу.

Другой мой брат, Итан, лежит на полу перед плитой, а вот и источник дыма – на сковороде тлеет обугленный завтрак, который он готовил.

Не знаю, зачем мне понадобилось снимать сковородку с плиты – все здесь были уже мертвы.

Я ковыляю по коридору к своей комнате. Там Робин, вытянулась на кровати, где она спала раньше, до того как уехала от нас. Бриана, моя племянница, свернулась калачиком рядом с ней, под ее тельцем книжка с картинками, которую они, видимо, читали. Их глаза незряче смотрят в пустоту, и я задыхаюсь от ужаса.

Сегодня мы собирались праздновать день рождения Брианы, а не… не это.

Оуэн и Джунипер со своими семьями пока не приехали, так что единственный человек, кого я недосчитываюсь, это…

– Мама! – кричу я.

Нет ответа.

Нет, нет, нет, умоляю, нет! Она не могла умереть!

– Мамочка! – Сердце колотится с такой силой, будто решило вырваться из груди.

Я перебегаю из комнаты в комнату, ищу ее всюду. Утром, когда я уходила, она хлопотала по дому, готовясь к празднику, но сейчас я нигде ее не вижу.

Ушла — это лучше, чем умерла, уговариваю я себя.

Но тут я выглядываю в окно гостиной, выходящее во двор. Сперва замечаю, что длинный деревянный стол уже накрыт, тарелки, приборы и украшения расставлены. За ним я вижу большой дуб, по которому, бывало, лазила в детстве. На миг я ухитряюсь обмануть себя мыслью, что она, как я, тоже стала исключением, но тут взгляд падает на высокие огородные грядки.

Нет…

У меня подкашиваются ноги.

– Мамочка… – Собственный голос кажется чужим, слишком он хриплый и полный боли.

Она лежит рядом с грядками, сбоку валяются стебельки сорванных травок.

С неимоверным трудом я встаю и бреду к задней двери. Не знаю, как мне удается ее открыть: я почти ничего не вижу, слезы застилают глаза.

Не хочу верить в ее смерть. Эта женщина спасла меня и приняла в свою семью. Она показала мне, что такое милость и храбрость, сочувствие и любовь. Цитируя мое сочинение, написанное во втором классе, моя мама – это мой герой.

И, неизвестно почему, ее невероятная жизнь только что закончилась.

Я не знаю, как мне удается проделать оставшиеся шаги и добраться до нее. Все кажется чужим. Я падаю на землю рядом с мамой. Оказавшись близко, я вижу, что ее глаза тоже открыты и бездумно смотрят в небо, как будто в нем есть ответы.

Со сдавленным криком я взваливаю ее тело себе на колени. Кожа у нее странная на ощупь – теплая там, куда падали лучи солнца, но прохладная там, где она касалась земли.

Я все еще прижимаю пальцы к ее шее, мне невыносимо страшно перестать это делать.

Ничего. Биения пульса нет – ничего такого, что опровергло бы очевидное.

Я закрываю глаза и склоняюсь к ней. Слезы заливают все лицо.

Не может быть, чтобы все мои родные ушли. Не может быть.

Я рыдаю, я разбита и не могу это переварить.

Вот так же, наверное, все было много лет назад, когда Джилл Гомон, моя мама, ехала в Атланту искать своего мужа, сколько ее ни уговаривали не делать этого. Наверное, ей тоже трудно было поверить, видя город мертвых и ее любимого среди них, – всех их тогда унес Мор. Но тогда по крайней мере остальная ее семья была в Темпле, штат Джорджия, и им не грозила жуткая мессианская лихорадка.

Сейчас не тот случай. Рядом со мной не осталось никого.

Чем дольше я обнимаю маму, тем холоднее становится ее кожа. Я все еще плачу и осознаю.

Осознаю.

Осознаю.

Знаю.

Они действительно все умерли. Мама и Ривер, Робин и Итан, Николетта и Стивен, и именинница Бриана, и маленькая Анджелина. Все умерли в тот же миг, когда забрали и остальных. Они не вернутся, и этого не изменить, сколько ни мечтай.

– Я люблю тебя, – говорю я маме, гладя ее по волосам. Это кажется неправильным, недостаточным, неуместным. И мой мозг по-прежнему кипит, и скорбь пока не овладела мной в полной мере, потому что это выглядит бессмысленным, и я в полном недоумении от того, как могли все вот так просто… уйти.

И почему, даже встретив Смерть лицом к лицу, я все еще жива.

Глава 4

Мы со Смертью давние враги.

Ну, по крайней мере я считала его своим врагом. А он, очевидно, и знать не знает, кто я такая.

Штука в том, что я никогда не могла умереть; или не так: я могу умирать, просто из этого ничего не получается.

Ни в тот раз, когда я упала с дерева и сломала шею. Ни тогда, когда меня ограбили и перерезали горло.

Ни даже, самое показательное, когда в давние годы Мор пронесся по Атланте, унеся жизни людей, включая моих биологических родителей.

Тогда я не должна была выжить – смертельными были и сама эпидемия чумы, и время после нее, когда я, совсем малышка, провела не один день без воды и еды.

Мама рассказывает – рассказывала, – что она ехала верхом домой, после того как нашла мужа мертвым в больнице, где он работал, как вдруг услышала мой плач.

«Вхожу я в дом, а там ты: перепуганная, голодная, а уж завывала так, как будто не ты продержалась два дня без помощи. Ты сразу заковыляла ко мне, как только увидела, а я подхватила тебя на ручки – и все. Такие дела. Я потеряла мужа, но нашла дочку».

Даже сейчас я слышу мамин голос, и у меня сжимается горло. Именно такое странное происхождение и подарило мне имя Лазария.

Та, кого воскресили.

Внутри меня тошнотворный толчок зависти, зависти к мертвым. Кто и когда завидовал мертвым? И вот я завидую, я желаю, чтобы смерть забрала меня вместе со всей семьей, а не принуждала страдать в одиночестве от невыносимой скорби.

Среди всех вариантов будущего, какие мне рисовались, такого никогда не было. А следовало бы предвидеть. Мир, в котором мы живем, – мир, где ничто больше не работает, а люди хватаются за религию как за некий талисман, способный сдерживать монстров, хотя это явно не так.

Я отпускаю мамино тело и, встав, отворачиваюсь от нее. И тут до меня вдруг доходит: я окружена мертвыми. Не только в этом доме, но и во всем городе. Клянусь, я это даже чувствую – смерть давит со всех сторон.

Почва под ногами начинает дрожать. Я смотрю вниз, на землю, нахмурившись. Издалека идет низкий гул, стон… чего-то большого. Следом раздаются пронзительные звуки, а потом…

Бум-м-м!

Земля содрогается, будто что-то сильно по ней ударило.

Я все еще пытаюсь собраться с мыслями, когда тот же самый рокот начинает звучать снова, только теперь он исходит от стен моего дома.

Я смотрю на него, и в груди плещется ужас. Отступаю, хотя почва под ногами продолжает сотрясаться.

Уходи, Лазария.

Я направляюсь к растущему в глубине двора дубу, и в этот момент дом моего детства издает протяжный и резкий скрип. Оглянувшись, я успеваю увидеть, как он проседает. Левая сторона обрушивается первой, но сразу же за ней следует и правая.

БУМ-М-М!

Неожиданный толчок меня отбрасывает, и я валюсь на землю. Вырастает облако пыли, летят обломки, я закрываю глаза, вдыхая едкий воздух. Падают последние обломки, а потом вновь становится тихо.

Я поднимаюсь, рукой разгоняю пыль и снова гляжу на дом.

Только дома больше нет. Теперь и он, и все мертвые внутри – не более чем груда мусора.

______

Весь городок Темпл лежит в руинах. Я вижу тела и развалины, ничего больше. Приметные ориентиры – кофейня, куда я заходила, магазин, где покупала продукты, моя старая школа – все исчезло.

Ушло, ушло, ушло…

При виде этого опустошения – и всех людей, лежащих на улицах, – я плачу. Плачу, пока от рыданий не садится голос. Тогда я просто смотрю на море тел.

Мне нельзя здесь оставаться – понимаю я. Не осталось ни убежища, ни людей.

В растерянности и отчаянии я озираюсь.

Что мне делать, куда идти?

Глава 5

Истабога, Алабама

Тремя ночами позже, сидя на обочине 78-й автострады, я кручу и кручу на пальце старое мамино обручальное кольцо, а вокруг стрекочут кузнечики. Это единственная вещь, которую мне удалось спасти, и то лишь потому, что тело мамы не было погребено под обломками дома.

Я сняла его с маминого пальца. При мысли об этом у меня становится горько во рту – я чувствую себя каким-то безнравственным осквернителем гробниц. Нужно было похоронить ее с кольцом, оно много для нее значило. Но я так не сделала, и, честно говоря, облегчение от того, что у меня осталась от нее хоть какая-то память, куда сильнее чувства вины.

Кроме этого, при мне только сумка и велосипед – я забыла их на ярмарке, когда все это началось. Так что теперь кольцо официально – самое ценное мое имущество.

Я снова переключаю внимание на простенький золотой ободок, изо всех своих сил пытаясь прогнать образы, которые мозг маниакально прокручивает снова и снова. К этому времени разрушен уже не только мой город. Бремен, Уэйко, Таллапуса, Карроллтон – все города, которые я проехала в поисках убежища, – все они обезлюдели, их жители мертвы, а постройки разрушены.

Я все еще кручу на пальце кольцо, когда в голову приходит одна мысль.

Нужно его остановить.

А раз уж я единственная такая, что не поддаюсь Смерти… значит, кому этим заняться, как не мне.

Глава 6

Лебанон, Теннесси

Октябрь, год Всадников двадцать шестой

Второй раз я встречаю Смерть по собственному желанию, неслучайно.

Я сижу возле дуба, растущего на обочине дороги, на боку лук и колчан.

На это ушло три месяца, а еще много беготни кругами и множество, множество разоренных городов, но наконец я, кажется, сумела опередить Смерть.

Осеннее солнце прячется за тучами, а деревья вдоль дороги меняют цвет. Обычно на это время, когда резко отступает жара, приходится самый разгар футбольного сезона. Тогда же в голове начинают бродить мысли о каникулах, свитерах, теплых напитках и семье.

У меня перехватывает горло. Жить одной – это своего рода ад. Я привыкла к шуму и гаму. Мой дом всегда был наполнен пением, руганью, смехом и болтовней. Во всех этих звуках было утешение. Нельзя было и пяти футов пройти, чтобы не отдавить кому-то ногу. Даже когда братья и сестры разъехались, они всегда были на связи, да и без них постоянно забегали друзья и соседи.

Теперь единственная моя компания – трупы, мимо которых я прохожу, да редкие падальщики, которые ими питаются.

И унылые завывания ветра.

Мне кажется, что я сойду с ума от одиночества.

День клонится к концу, и я начинаю нервничать. Торчать на такой большой дороге небезопасно, того и гляди ограбят, хорошо еще, если ножом не пырнут. Со мной раз было такое. Я ехала домой от пациентки, в тот день мне пришлось пробыть на ногах двадцать с лишним часов, принимая особенно тяжелые осложненные роды. Акушерка, под чьим началом я проходила практику, отправила меня домой отдохнуть. Я буквально засыпала на ходу, когда решила остановиться, сойти на обочину и полежать минутку. А проснулась от того, что по моему горлу чиркнули острым лезвием. Бродяги забрали все мои вещи, пока я истекала кровью. Позднее я пришла в себя, окровавленная. И одна.

Сверкает молния, отвлекая меня от невеселых мыслей.

И в ту же минуту на тихое шоссе выносится куча перепуганного зверья. Я смотрю на них и не верю глазам.

Он приближается.

Господи боже мой, он действительно приближается!

За последние месяцы я уже столько раз ошибалась, стараясь предугадать его маршрут, что почти перестала верить, будто наши с ним пути еще раз пересекутся. Но вот мои старания увенчались успехом.

Резким движением я хватаю лук, который подобрала месяц назад. Стреляю я неважно и оружие прихватила больше для того, чтобы отгонять собак и охотиться на дичь (в этом я пока не преуспела). Но как знать, вдруг этот лук поможет мне остановить Смерть.

Я морщусь. Мне никогда прежде не приходилось намеренно причинять кому-то боль, и хотя сейчас у меня есть причина, я… я совсем не уверена, что готова на это.

Ну вот такая я девушка – люблю вышивать цветочки на своей одежде. Люблю в свободное время спасать зверюшек, а в последние годы училась не на кого-нибудь, а на акушерку. А еще утверждают, что в подпитии я обожаю обнимашки.

Одинокая фигура приобретает более четкие очертания. На фоне грозового неба всадник кажется сгустком черного дыма. Я узнаю его только по чудовищным черным крыльям.

Начинается дождь. Капля, вторая, потом все больше и больше, пока не начинает казаться, что небо разваливается на куски. Ветер сбивает с ног, я дрожу от холода.

Чем ближе всадник, тем сильнее я колеблюсь.

Ты и в самом деле надеешься остановить его, Лазария? Он не станет слушать твои доводы, ты же это понимаешь.

Меня он не замечает, пока я, встав со своего места, не выхожу на середину дороги.

Всадник резко осаживает коня, и хотя это другой город, и день другой, и погода не такая, мне кажется, что я заново переживаю нашу первую встречу.

– Ты, – выдыхает он, но его голос заполняет весь мир вокруг нас.

Он помнит меня.

Кажется, с чего бы мне удивляться: вероятно, на свете не так уж много людей, которых он не может убить, но все-таки. Он меня помнит.

Дождь с каждой секундой льет все сильнее, ветер ерошит мои волосы, а я стою, злобно уставившись на всадника.

Смерть соскакивает с коня, не отрывая от меня глаз. В тусклом свете его лицо кажется особенно трагичным, будто его деяния преследуют его.

Думать так, конечно, значило бы слишком сильно ему польстить. Полагаю, его совершенно не волнуют смерти, за которые он несет ответ.

В небе бушуют молнии. На мгновение ослепительная вспышка изменяет черты всадника. Там, где только что было лицо Смерти, я вижу вдруг череп, а на месте доспехов и крыльев – скелет.

Но как только молния гаснет, видение исчезает, и Смерть опять просто человек.

Господи, да он же и правда смерть. Если мне и нужны были лишние доказательства, я только что их получила.

У меня дрожат коленки. Вот черт, кажется, я начинаю трусить.

Смерть подходит ко мне, и я перестаю дышать. Это существо нельзя подпускать к себе так близко. Он злодейски красив, даже прекрасен.

Всадник замечает мои мокрые волосы и то, что на мне и сухой нитки нет.

– Все создания до единого убегают от меня, кроме тебя, – в его голосе нет ни удивления, ни настороженности. Все-таки этот всадник – полнейшая тайна.

Я поднимаю подбородок выше.

– Предполагается, что я должна тебя бояться? – Потому что да, на самом деле я боюсь. Я в полном ужасе. Но я слишком легкомысленна, чтобы обращать на это внимание.

Он чуть заметно улыбается, а я, должно быть, и в самом деле безрассудно храбрая, потому что не опи2салась при виде этой улыбки, как любой нормальный человек на моем месте.

– Ты всех у меня отнял. – Голос срывается. Я не собиралась начинать с этого, но, заговорив, уже не могу остановиться. – Мою маму, моих братьев и сестер, племянниц и племянников, соседей, друзей. Они все умерли.

Боль, которую я носила в себе, захлестывает меня. Скорбь достаточно ужасна сама по себе, но теперь мне приходится сносить еще и одиночество, о котором я никогда не просила.

Смерть смотрит на меня, а дождь тем временем поливает нас обоих.

– Это то, к чему я призван, кисмет, – говорит он. – Я убиваю.

Тоска впивается в меня острыми когтями, пытаясь выбраться наружу. Вся моя жизнь окончилась в день, когда в наш город явился этот тип, а ему хоть бы хны.

Разумеется, ему плевать, Лазария, – говорит негромкий голос внутри меня. – Он не смог бы разрушать мир, если бы принимал это близко к сердцу.

Всадник тем временем снова окидывает меня беглым взором. В его глазах сквозит что-то древнее и иное.

– Как твое имя? – спрашивает он.

Я колеблюсь. Не следует называть имя человеку, которому не доверяешь, но разве может со мной случиться что-то хуже того, что уже произошло? Мы оба знаем, что убить меня он не может.

– Лазария, – решаюсь я.

– Лазария, – повторяет он, пробуя имя на вкус, катая его на кончике языка. Улыбается, но от этого только сильнее кажется, что он меня сейчас проглотит. – Удачный выбор.

Смерть обходит меня по кругу, кончики крыльев волочатся по земле. Одно из них внешним краем задевает мою руку, и от этого прикосновения я покрываюсь мурашками.

– Так кто ты? – спрашивает он.

– Ты уже задавал этот вопрос. – Я враждебно наблюдаю за ним, когда, описав круг, он останавливается прямо передо мной.

Вдалеке от нас снова ударяет молния, и я опять вижу, как вместо его фигуры проступает скелет.

Это так зловеще, что я вздрагиваю.

– Я должен был одной своей волей убить тебя, – задумчиво говорит он, не обращая внимания на мою реакцию, – но не убил. Мое прикосновение должно было вырвать душу из твоей груди, но не вырвало. Остается одно. – В его древних глазах… печаль?

Всадник движется ошеломительно быстро. Он сдавливает ладонями мою голову и одним неуловимым движением…

Щелк.

______

Я непонимающе моргаю. Надо мной темное небо.

Где я?

Краем глаза замечаю движение какой-то тени и резко перекатываюсь – чтобы оказаться лицом к лицу со Смертью.

Судорожно втянув воздух, я вижу его на коленях рядом со мной, длинные крылья сложены на земле позади него.

– Ты действительно не можешь умереть. – В этих словах слышится нечто вроде затаенного благоговения.

При звуке его голоса меня подбрасывает. Я вспоминаю свои последние секунды.

– Что ты со мной сделал? – воинственно спрашиваю я, садясь, хотя и так уже знаю ответ. Трогаю шею, припоминая вспышку боли.

Смерть нависает надо мной.

– То единственное, для чего я создан, смертная.

Убил.

Всадник продолжает смотреть на меня в упор, и есть в этом взгляде что-то такое, от чего у меня мурашки бегут по коже. Или, может, в этом виновата мертвая тишина, которая, кажется, следует за ним по пятам. Или, знаете ли, тот факт, что он недавно меня прикончил – возможно, из-за этого мне сейчас не по себе.

Я снова со свистом втягиваю воздух, и вот тут-то у меня сносит крышу. Меня охватывают гнев и ярость, тоска и все прочие скверные эмоции, которые не оставляли меня в последние месяцы, сводя с ума.

Вспомни о своей цели. Вспомни. О своей. Цели.

С прерывистым вздохом я отгоняю зарождающуюся панику. Неважно, что2 Смерть только что сделал со мной, – я долго его искала и не хочу упускать этот шанс. Не могу.

– Перестань убивать, – хриплю я.

Длительное молчание.

– Я не могу, – отвечает он наконец.

– Пожалуйста, – прошу я, – не заставляй еще кого-то пройти через то, через что прошла я.

Это трудно, чудовищно трудно – умолять того, кто убил моих родных и друзей. И только что пытался убить меня.

Чувствую на себе мрачный взгляд всадника. В конце концов он встает и отходит.

– Оставь это, Лазария.

Звук моего имени заставляет вздрогнуть.

– Я то, что я есть, и никакие умильные мольбы не могут этого изменить. – Повернувшись ко мне спиной, он возвращается к коню.

Я гляжу ему вслед.

– Что это, неужели Смерть бежит от меня? Значит, не такой уж ты всемогущий? – окликаю его, не скрывая издевки.

Он останавливается.

– Ну и вали тогда. Уходи. И учти, я снова тебя выслежу, – кричу я. – А когда найду, я отыщу способ тебя остановить.

Он смеется и снова оглядывается.

– Я один из того немногого, что нельзя остановить, Лазария. Тем не менее мне будет интересно посмотреть на твои попытки.

Я решаю, что на этом разговор окончен, но нет, он возвращается, снова подходит ближе, молчит, а потом опять опускается рядом со мной на колени.

Сдвинув брови, я отползаю от него.

– Что ты задумал?

Его глаза поблескивают в темноте.

– Начать первым.

И тут, второй раз за день, этот засранец протягивает руки и ломает мою шею.

Смерть

Лазария, обмякнув, повисает на моих руках, и я бережно опускаю ее на землю.

Я заставил ее ненавидеть себя.

Я пытаюсь порадоваться – это к лучшему, мне необходимо остановить это грандиозное препятствие, буквально поставленное на моем пути. Если она меня возненавидит, это все упростит.

Но стоя на коленях рядом с ней, я не чувствую удовлетворения, только отвратительную грусть, как будто я совершил ошибку. Моя низменная природа по-прежнему бушует во мне, требуя, чтобы я бросил Лазарию на коня и увез с собой. Я ожидал этого порыва с того мгновения, как увидел ее снова, и потому мне легче противиться тяге.

Я смотрю на ее неподвижное тело. В этой оболочке из крови и костей заключена ее сущность. Даже сейчас я чувствую ее душу, трепещущую в безжизненном теле, запертую внутри, как птица в клетке. Кажется, это так просто – простереть к ней руку и отпустить эту душу на свободу.

Но нет.

По сути, это единственное, чего я не смог сделать. Еще более странно, что, хотя я и чувствую ее душу, она не воспринимается как моя. Каждое человеческое существо, кроме нее, связано со мною теснейшим образом. С этой женщиной иначе: стоит ей скрыться с моих глаз, и она словно исчезает с Земли. И это, кажется, сведет меня с ума.

Я опускаю голову и вздыхаю.

Мне предстоит освободить еще много, много душ. Она отвлекает меня.

Надеюсь, после сегодняшнего она оставит меня в покое.

Я хмурюсь. Эта мысль не доставляет мне удовольствия.

Я знаю, она послана мне как вызов. Все мои братья получили такие же, и ни один не выдержал испытания, даже Голод. Впрочем, он каким-то образом умудрился провалить свое дело, не считая, что человечество заслуживает шанса.

Махнув рукой, я бросаю на Лазарию еще один взгляд, чувствуя, как ускоряется мое, всегда ровное, сердцебиение. Луна сейчас как раз светит достаточно ярко, чтобы можно было рассмотреть черты девушки. Я задерживаюсь на ресницах, которые будто целуют щеки, перевожу взгляд на губы. Меня охватывает странное желание вернуть ее к жизни, чтобы она могла потянуться ко мне и прижаться своим ртом к моему, – просто чтобы посмотреть, как совпадут их очертания.

При мысли об этом я вздрагиваю.

Я видел миллиарды людей со всевозможными вариациями наружности. Ни одно из этих существ меня не тронуло.

Но она трогает меня. Эта женщина, чью душу я не могу забрать и чьей жизни я не знаю. Эта женщина, чье лицо должно слиться для меня со всеми прочими лицами, какие я когда-либо видел. Вместо этого она надолго застывает перед моим мысленным взором, зачаровывает меня, подобно некоему духу.

Лазария…

Сколько раз это проклятое имя всплывало в моей памяти после того, как она в первый раз назвала его.

У этого человеческого существа нет ангельского слова, но оно ей и не нужно – ей дали слово человеческое, столь же подходящее.

Она способна противостоять смерти, а это означает…

Она творение. Она жизнь.

Лазария

Я прихожу в себя с болезненным стоном, рука тянется к шее. Надо мной бледнеющая ночь, звезды растворяются в сине-сиреневом небе.

В этот раз замешательство длится всего долю секунды, прежде чем я вспоминаю…

Смерть. Противостояние. Сломанную шею.

Вот ублюдок.

За прошедший день он убил меня дважды и оставил валяться здесь, в стороне от шоссе. А сам ушел, не оставив и следа, кроме единственного черного пера, которое слетает с моей груди, когда я сажусь.

Из глубины души поднимается ярость. Поздновато, всадник уже далеко. Но это неважно.

Наша последняя стычка что-то пробудила во мне.

Истинную цель.

Это то же дело, которое я начала уже несколько месяцев назад, но сейчас я ощущаю его иначе, чем вначале. Остановить всадника. Спасти человечество.

Любой ценой.

Глава 7

Лексингтон, Кентукки

Октябрь, год Всадников двадцать шестой

Я наметила себе две цели. Первая – предупредить города о скором появлении грозного всадника. Вторая – остановить его во что бы то ни стало.

Только найти город, еще не уничтоженный Смертью, отнимает у меня почти две недели. Учитывая, как мне не везло поначалу, я и в дальнейшем ожидала проблем с тем, чтобы проследить путь всадника, но теперь получается иначе, как будто нас кто-то сталкивает. Куда бы я ни отправилась, он там уже успел побывать. И он не просто оставляет за собой трупы – сами города лежат в руинах, здания разрушены, а улицы в грудах обломков. Ему как будто мало просто перебить нас – он должен уничтожить любые свидетельства нашего существования.

К исходу двух недель я успеваю увидеть десятки городов мертвыми, а карта, которую я подобрала еще в Теннесси, пестрит крестами – каждый обозначает город, захваченный Смертью. Один из них – Нэшвилл, чудесный, обреченный Нэшвилл. Я рыдала в голос, оказавшись в столице Теннесси. Тела уже начали разлагаться, а запах… Смрад, да еще и падальщики-трупоеды выгнали меня из города, не успела я в него войти.

Но, помимо всего этого, я учусь. Например, тому, что Смерть не движется по прямой, нет, он петляет зигзагами по разным районам страны. На карте мне это хорошо видно, хотя к тому времени, как я улавливаю закономерность, встреченные трупы оказываются все более старыми, более разложившимися, а это значит, что Смерть меня основательно опережает.

Еще одна вещь, которую я узнала – точнее, догадалась, – всадник не спит и не останавливается. Из-за этого опередить его хоть на шаг гораздо сложнее.

Поэтому когда я в итоге попадаю в город, лежащий на пути Смерти, полный живых, дышащих людей, это похоже на дурной сон, и я хватаю карту, чтобы свериться с ней.

Лексингтон суетится, шумит как ни в чем не бывало. И он не просто процветает – это громадный город, Смерть не должен был пропустить его.

Или я чего-то не поняла? Всадник изменил свою схему?

У меня возникает паническая потребность встать посреди дороги и прокричать правду так громко, насколько хватит голоса.

За всеми вами придет Смерть!

Вместо этого я направляюсь к полицейскому участку. Найти его удается не сразу, приходится спрашивать дорогу.

Прислонив потрепанный велосипед к стене, я осматриваю здание, кусаю нижнюю губу. Может, надо было пойти на пожарную станцию? Или в мэрию? Я совершенно не знаю, с кем лучше всего поделиться новостями о приближении Смерти.

Вздохнув, я нехотя снимаю с плеча оружие и, поколебавшись, решаюсь оставить его рядом с велосипедом – искренне надеюсь, что здесь не найдется наглецов, способных воровать прямо под носом у полиции, – а потом вхожу внутрь.

В коридоре на стульях сидят несколько человек. Дежурный за столом при входе окидывает меня скучающим взглядом. Вид у него такой, будто он предпочел бы сейчас быть не здесь и заниматься чем-то другим.

Подойдя к нему, я начинаю хрустеть пальцами, пытаясь успокоить нервы.

– Чем могу служить, мисс? – протяжно спрашивает полицейский.

Я делаю глубокий вдох. Эту новость не приукрасишь.

– Один из четырех всадников приближается к вашему городу.

______

Я думала, мне не поверят. Думала, полицейский рассмеется.

Но я ошибалась.

Спустя два часа я сижу у длинного стола. Напротив меня мэр Лексингтона, шеф городской полиции, начальник городской пожарной охраны и еще какой-то чиновник, чей титул я не запомнила, – все мы собрались в переговорной комнате муниципалитета.

В отличие от полицейского, с которым я говорила вначале, не все собравшиеся готовы поверить моему рассказу.

– Лазария Гомон…

– Лазария? – перебивает анонимный чиновник и громко хохочет. – Ее имя Лазария, а вы готовы принять ее слова на веру? – обвиняет он собравшихся. – Да она же просто из этих чокнутых, из Церкви Второго Пришествия.

Шеф полиции сверлит его хмурым взглядом.

– Не стоит подвергать сомнению выводы моего ведомства, Джордж.

– А ты серьезно веришь в то, что всадник вот-вот припрется в наш город? – скептически спрашивает Джордж, поднимая брови. Мельком взглянув на меня, он снова смеется.

Шеф полиции косится на Джорджа, стиснув зубы, но больше ничего не говорит.

– За последние недели было несколько сообщений очевидцев о массовых смертях, – лениво сообщает начальник пожарной охраны. – Ничего немыслимого, особенно если учесть, что нам известны факты появления всадников на Земле.

Пожарный оборачивается ко мне, его небрежно сцепленные руки лежат на столе.

– А расскажите-ка нам все, что знаете, – мягко предлагает он. У него добрые глаза, и на меня он смотрит не как на мешок с дерьмом.

Осматриваю остальных. Я еще ни разу не пробовала сделать это – не пыталась предупредить целый город о прибытии Смерти. Теперь я, мягко говоря, не в своей тарелке – боюсь, что эти люди мне не поверят.

– Смерть продвигается в этом направлении, – запинаясь, начинаю я. – Проедет ли он именно через этот город – пока неизвестно, но вполне возможно. Я… я думаю, города его притягивают.

Это еще одна гипотеза, которая у меня появилась, но она кажется мне верной.

– Какие у вас доказательства, что он идет сюда? – спрашивает пожарный.

Доказательства. От этого слова у меня падает сердце. У меня до смешного мало доказательств, не считая того, что я видела и испытала.

Я тянусь к своей изрядно потрепанной сумке и ставлю ее на стол переговоров. Открываю – из нее выскальзывает кинжал в ножнах. Отодвинув его, вытаскиваю карты. У меня есть карты Теннесси, Кентукки и еще одна большая – Соединенных Штатов. На всех трех – скрупулезные отметки.

Стараясь не обращать внимания на то, как сильно дрожат руки, я разворачиваю карты и одну за другой расправляю на столе.

Думала, ты можешь просто войти в город и предупредить всех, Лазария? Эти люди никогда тебе не поверят. Они так и умрут, не веря тебе.

Все мои тревоги вздымаются снова, а ведь горькая ирония в том, что мне-то лично не о чем беспокоиться. Я-то не умру, а вот люди вокруг меня – да.

Я подвигаю карты к мужчинам.

– Крестики там, где Смерть уже побывал. Эти города разрушены. Если посмотрите на карту всей страны, то увидите, что пометки доходят до Джорджии, я там жила. – Я заикаюсь, но не останавливаюсь. – Пару месяцев назад я потеряла след всадника. Не знаю, где он побывал за это время…

– И это ваши доказательства? – вопрошает Джордж. – Несколько пометок на карте? – Он презрительно фыркает, потом встает, оттолкнув стул. – Все вы полные идиоты, если собрались тратить время, выслушивая бред.

Сверкнув напоследок огненным взором, он трясет головой и выходит из переговорной. Дверь за ним хлопает так, что эхо не смолкает еще долго. На несколько напряженных мгновений повисает тишина.

– Он прав. – Мэр запускает руку в серебристо-седые волосы. – Почему мы должны вам верить? Сдается мне, это отличный способ испугать людей, заставить их побросать свои дома и сбежать на достаточно долгий срок, чтобы кто-нибудь успел дома эти ограбить.

У меня глаза лезут на лоб.

– Вы думаете, я хочу… – Я стараюсь дышать ровно, хотя возмущение переполняет меня.

Поочередно смотрю прямо в глаза каждому из этих людей.

– Я побывала в городах, куда наведывался Смерть. Я видела тела и дышала смрадом разложения. Съездите хоть в один из помеченных городов и сами все увидите. Только, даже если вам плевать, пожалуйста, предупредите свой город ради людей.

В комнате тихо.

– Мертвых поселений будет все больше, особенно когда Смерть подойдет ближе, – говорю я уже мягче, – но ваше время истекает. Это первый живой город, который мне попался за две недели.

Настроение в переговорной мрачнее некуда. Я вижу, как они снова переглядываются, меняя свои первые впечатления обо мне. Я одета в простую белую рубаху, джинсы и стоптанные кожаные сапоги, покрытые дорожной пылью. Они, кстати, еще и не мои. Я уверена, что кажусь им юной и наивной. Но, надеюсь, они заметили мой взгляд – затравленный, полный отчаяния, – и, надеюсь, они услышат правду в моих словах.

Если так, то все еще может получиться.

– Никакие всадники к нам не заглядывали вот уже двадцать лет, – говорит наконец мэр. – С чего бы одному из них теперь вдруг явиться?

Я сдерживаюсь из последних сил. Я никогда не была дипломатом.

– Не знаю с чего, – вздыхаю я. – Нет у меня никаких ответов. Я знаю одно: что я видела человека с черными крыльями, и он называет себя Смертью, и он едет от города к городу, убивая всех на своем пути.

Снова в переговорной повисает недоброе молчание.

– Насколько я смогла понять, этот всадник не спит, как и его конь, – продолжаю я. – Есть одна и только одна вещь, которая им движет: это потребность уничтожить нас. Единственное, что я могу сделать, – попытаться предупредить города вроде вашего. Если вы эвакуируете город, то сможете избежать гнева Смерти.

Шеф полиции шумно прочищает горло.

– Во всем этом есть одна неувязочка. Если Смерть убивает всех кого видит, тогда почему вы все еще живы?

Этого вопроса я ждала и боялась. Конечно, они хотят это знать. Никакой убедительной лжи я не смогла придумать, так что выкладываю правду:

– Я не могу умереть.

И вновь нас окутывает тишина, только теперь я отчетливо угадываю в ней скепсис и неверие.

Наконец мэр невесело смеется.

– Джордж был прав. Черт, столько времени зря…

– Я могу это доказать, – не хочу, но могу же. – Мне нужен только нож и еще немного вашего времени.

Глава 8

– Это какая-то нелепость, – протестует мэр после минутного замешательства. – Никто не позволит вам себя резать – или какого еще черта вы задумали.

– Вы хотите доказательств, что я не могу умереть. У меня они есть. Вы правда думаете, что можно доказать это без крови? – с негодованием спрашиваю я. – Мой родной город – не единственный, который я видела в руинах. Посмотрите на все эти кресты: ими обозначена каждая бойня, которую я видела своими глазами. Но тех, которые я не видела, неизмеримо больше. Я не хочу для Лексингтона такой судьбы, не хочу, чтобы он превратился в очередной крестик на карте. Так что если хотите доказательств, вы их получите.

Молчание тянется долго, и я понимаю, что этим мужикам сейчас не по себе от всего, что я им наговорила.

– Пошло оно все на хрен, – бросает шеф полиции, обхватив голову обеими руками. Стул жалобно скрипит под его весом. – Как по мне, если дамочка хочет себя порезать, чтобы доказать свое, пусть режет.

Я вообще ничего не хочу.

Начальник пожарной охраны буравит меня долгим изучающим взглядом, а потом кивает.

– Серьезно? – выдыхает мэр. – Ну что ж, прекрасно.

Я закатываю рукав, а мэр что-то неслышно шепчет себе под нос.

– А что именно вы собираетесь сделать? – интересуется пожарный, сузив глаза.

– Я не собираюсь убивать себя, если вас это волнует. На мне все заживает неестественно быстро, я планирую продемонстрировать именно это.

– И как, интересно, один небольшой порез докажет, что вы не можете умереть? – Голос мэра звучит почти враждебно.

Я шумно выдыхаю.

– Может, мне лучше уйти? – Я чувствую, что потерпела поражение. – Я хочу помочь, но раз вы уверены, что у меня дурное на уме, могу и уйти. – При этой мысли во рту у меня становится горько. Я не хочу уходить, но нужно же уметь вовремя остановиться. Думаю, я представляю, в какую сторону Смерть направится после Лексингтона. Если уйду сейчас, возможно, снова сумею его опередить…

– Если на уме у тебя дурное, – говорит мэр, – ты никуда не пойдешь.

Шеф полиции поднимает руку.

– Никто не предлагает тебе уйти. – Он бросает пронзительный взгляд на мэра. – Делай что нужно, чтобы подтвердить свои слова.

Я вздыхаю с облегчением. Отлично, у меня получается. Я перепугала этих начальников, но это не смертельно.

– Так я возьму нож?

Мужчины снова напрягаются, как будто я только что не говорила, что нож понадобится. Наконец, пожарный кивает первым.

– Валяй.

Я медленно тянусь к своему кинжалу.

– Одно неверное движение, мисс, и я уложу тебя не задумываясь, – предупреждает шеф полиции.

– Ясно, – тихо бормочу я, извлекая ножик.

Не самая скверная ситуация из тех, что я себе представляла. Я предполагала, что разговор либо вообще не состоится, либо все затрещит по швам и я ни за что не доберусь до этого этапа. Но мы живем во времена кошмарных чудес. Представить себе победу над смертью сейчас намного легче, чем было бы, скажем, тридцать лет назад.

Обнажив левое предплечье, я подношу нож к коже. Секунду медлю, глубоко вдыхаю. Я, надо признаться, никогда еще не проделывала такого, и внутри все дрожит от ожидания.

Не давая себе времени передумать, я провожу лезвием по коже. Плоть расходится до ужаса легко. Боль приходит на миг позже, и даже после всего, что я испытала раньше, такое резкое жжение – все равно шок.

Я стараюсь дышать ровнее и роняю нож на стол, а из раны капает кровь.

Сидящий напротив начальник пожарной части вскакивает и протягивает мне носовой платок.

– Чтобы кровь унять, – поясняет он, – платок чистый.

Бросив на него благодарный взгляд, я принимаю платок и стираю кровь. А через секунду огибаю стол и протягиваю руку мужчинам.

– Посмотрите на рану поближе, – предлагаю я, – чтобы точно знать, что это не трюк.

Я промокаю кровь, хотя из пореза струится новая. Трое вокруг меня внимательно осматривают руку, а пожарный даже решается взять ее и повертеть и так и сяк.

– И сколько времени нужно, чтобы все затянулось? – интересуется он, отпуская мою руку.

Я пожимаю плечами.

– Час, может, два.

– Два часа? – Мэр воздевает руки, словно спрашивая: вы о чем вообще?

И я согласна, два часа – это долгое ожидание.

– Если это проблема, – предлагаю я, – посадите меня в камеру, заприте на два часа, а сами начинайте разрабатывать план эвакуации. Если я вру, можете там меня и оставить. Но если нет, – добавляю я стальным голосом, – лучше вам начинать готовиться.

______

В камеру меня не сажают, но отводят в допросную, где и держат два часа, заперев снаружи.

Время ползет, как улитка, но вот наконец щелкает замок и полицейский открывает дверь. Следом за ним в крошечную комнатку входят шеф полиции и мэр.

– Хэнк сейчас занят, – объясняет шеф полиции, затворяя за собою дверь. – Не может подойти.

Видимо, Хэнк – это начальник пожарной части, и я искренне надеюсь, что занят он эвакуацией населения.

Мэр кивает на мою раненую руку, скрытую сейчас под бинтами.

– Как там дела? – спрашивает он настороженно. Кажется, он до сих пор думает, что это какой-то розыгрыш.

Глядя на пришедших мужчин, я разматываю повязку, пока не сваливается последний виток. Под бинтом пятно запекшейся крови на том месте, где был порез. Из стакана, который мне оставляли, я выплескиваю на руку немного воды и бинтом стираю кровь.

Края раны срослись. Даже слабого следа, даже царапины не осталось на том месте, где находился порез.

– Черт меня побери. – Шеф полиции говорит тихо, почти восхищенно. Потом поднимает на меня глаза. – Кто вы такая?

Почти тот же вопрос задал мне и Смерть, и при воспоминании об этом меня пробирает озноб.

– Теперь вы мне верите? – спрашиваю я.

В допросной тихо.

– Потому что если верите, – мягко продолжаю я, сочтя их молчание за «да», – то нам предстоит очень много дел, а времени почти не осталось.

Глава 9

Согнувшись в три погибели, я сижу на чердаке торгового павильона на окраине Лексингтона. Из корзин и ящиков вокруг меня доносятся ароматы табака и пчелиного воска. Тетива лука натянута, стрела смотрит в открытое окно, низко в небе висит вечернее солнце. Отсюда мне хорошо видна 64-я автострада, и я готова поспорить, что всадник собирается войти в город именно по этому шоссе.

Я примеряюсь, поправляю прицел. Стреляю я приемлемо, хотя и небезупречно. Бросаю взгляд на другую сторону улицы, где за конюшней и на ее крыше в ожидании залегла еще горстка лучников. Один из них Джеб Холтон, шеф полиции. Он был непреклонен в том, что надо расположиться именно здесь, на дороге, по которой, в чем я практически уверена, проедет Смерть.

Остальные улицы на въездах и выездах из города тоже охраняются. Жуткая правда состоит в том, что никто из нас понятия не имеет, когда и откуда явится всадник – и явится ли вообще.

Повожу плечами, массирую шею – от долгого сидения мышцы затекли. Кусаю нижнюю губу.

Прошло больше суток с тех пор, как мы познакомились с администрацией Лексингтона, и больше половины этого времени я провела сидя, а спала по очереди с Келли Ормонд, полицейским, которую поставили в пару со мной.

Там, внизу, на дороге оживленное движение – люди покидают свои дома. Были розданы эвакуационные ордера, и уже за прошедший день многие собрались и уехали.

Но многие решили остаться.

У соседнего с моим окна замерла в ожидании офицер Ормонд, тоже с луком наготове.

Тишину нарушают отдаленные крики животных. Я подбираюсь, заметив подвижную густую тьму на горизонте, услышав потрясенные вскрики путников на шоссе. На моих глазах эта темная масса надвигается на нас, как волна.

Блеяние, мычание и вой сотен животных перекрывают крики перепуганных беженцев. Зверье высыпает на шоссе, снося велосипеды и переворачивая повозки, оно несется сквозь толпу по дороге.

Но вот звери скрываются из вида, и за ними остается такая зловещая тишина, что у меня на руках шевелятся волоски.

Напрягая глаза, я всматриваюсь, всматриваюсь…

– Думается, к нам пожаловал всадник? – спрашивает Ормонд.

– Да. – Я уверена, что через считаные минуты снова встречу Смерть лицом к лицу. При мысли о нем в моей груди начинает ворочаться тревога. Даже после всего, что он сотворил со мной и моей семьей, я не уверена в том, что собираюсь сделать, – в том, зачинщицей чего я сама же и стала.

В ушах шумно грохочет сердце. Я стараюсь дышать ровнее.

Я могу это сделать. И сделаю.

Внизу перепуганные путники поднимают сбитых с ног и помогают собрать опрокинутый багаж. Сегодня все происходит как и тогда, в день фермерской ярмарки, только на этот раз полицейский из здания наискосок от нас призывает людей сойти с дороги и вернуться туда, откуда они шли.

Тем, кто уже прошел по шоссе дальше, повезло меньше. Я вижу мужчину, который остановился посреди дороги и яростно отряхивается от пыли, как будто ему ничего не грозит.

– Беги же, – шепчет себе под нос офицер Ормонд, тоже заметившая его.

Я сжимаю губы и морщусь. Не представляю, сколько еще осталось всем этим людям.

И тут слышится цокот стучащих по асфальту копыт.

У меня волосы встают дыбом, а в следующий момент…

Он здесь.

Великий крылатый. Смерть.

На миг я перестаю дышать.

Ненависть – слишком мягкое слово для того, что я чувствую к этому всаднику, и все же при виде его у меня внутри что-то отзывается болью. Он прекрасен и ужасен, он похож на ожившую легенду. Медленно движется он верхом по шоссе. Вокруг него люди падают замертво. Мало кто успевает вскрикнуть, а некоторые даже разворачиваются и бегут к нам, и эти не падают мертвыми. По крайней мере пока.

В первый момент это ошеломляет меня. Там, в Джорджии, Смерть поражал всякого на большом расстоянии впереди себя. И хотя я рада, что все эти беглецы, да и офицеры на своих позициях, пока живы, меня не может не поражать то, что дальность смертоносного воздействия всадника изменилась.

Рядом со мной Келли, скрипнув смазанным луком, натягивает тетиву, и этот еле слышный звук помогает стряхнуть растерянность.

Я прицеливаюсь и, сосредоточившись усилием воли, жду сигнала.

Секунды тянутся как минуты. Вдалеке кто-то свистит. Этого я и ждала.

Только бы не промазать.

Стреляю одновременно с офицером Ормонд и полудюжиной других лучников. Выпущенные стрелы летят против ветра.

Всадник успевает только прикрыться одной рукой, широко раскинув крылья, когда в него впиваются стрелы. Многие отскакивают от его лат, но другие пробивают крылья, а по крайней мере одна пронзает горло. Я слышу хрип, вижу, как он заставляет коня пятиться назад.

Под нашим натиском крылья Смерти поникают, его тело скользит вниз и вскоре с глухим стуком падает на землю.

Несмотря на это, я готовлю и выпускаю следующую стрелу – как и остальные лучники. И следующую, и следующую.

«Стреляйте, пока он не упадет, – говорила я вчера собравшимся в зале людям, – и потом продолжайте его обстреливать. До тех пор, пока стрелы не кончатся».

Так мы и делаем. Методично опустошаем колчаны, пока конь не валится с ног, а Смерть, утыканный стрелами, не начинает походить на дикобраза больше, чем на человека.

За это время последние выжившие беглецы успевают скрыться, и их крики звучат все тише и тише.

Наконец запас стрел иссякает, и тихий свист их полета сменяется тишиной.

– Твою ж, – выдыхает Келли рядом со мной. Выронив лук, она оседает по стенке. – Мы справились.

– Да, – тихо соглашаюсь я, не сводя глаз с неподвижного тела Смерти. Сейчас меня раздирают на части весьма противоречивые чувства.

Мы сразили ангела.

______

Я первой подхожу к телу. Отчасти потому, что остальные ощутимо дрейфят, а отчасти из-за того, что, сбросив оцепенение, я к нему бегу.

Опустившись на колени рядом с всадником, я глотаю вскрик ужаса, готовый вырваться при виде того, что2 мы с ним сделали, на чем я же и настояла. Я изо всех сил стараюсь подавить рвотные позывы.

Никогда в жизни я такого не делала, и это зрелище наполняет меня ужасом и отвращением.

Он убил тебя дважды и наверняка не задумываясь повторил бы это и в третий раз, если бы ты вновь встала на его пути.

При этой мысли тошнота стихает, но ненамного.

Я кладу руку на серебряные доспехи всадника, и взгляд на минуту задерживается на изображении траурной процессии – оно отчеканено на металлической пластине.

Наклонившись к его растерзанной голове, я шепотом зову:

– Смерть?

Ничего. Он не шевелится.

Меня охватывает порыв одну за другой извлечь все стрелы и омыть его тело, но мне не дают такого шанса.

Позади раздаются шаги – это остальные подходят к всаднику. Неожиданно во мне вздымается волна странного желания защитить его. Я отнимаю руку от серебряных лат.

– Не трогайте его, никто, – хрипло требую я, вставая и глядя на подошедших. Я чувствую себя львицей, защищающей свою добычу.

– Кто это сказал? – слышится знакомый голос.

Мой взгляд останавливается на говорившем.

Проклятье, это тот самый тип, который вчера ушел с нашей встречи, тот самый, кто считал мои слова чепухой и абсурдом. Как там его зовут?

Джордж.

Я и не догадывалась, что он окажется здесь. В глаза мне бросается значок шерифа на его груди, и это для меня неожиданность – кто бы мог подумать, что он представляет правоохранительные органы.

– Я сказала. – Я смотрю прямо в его холодные глаза. – А я пока что – единственный человек, которого Смерти не удалось убить.

Собравшимся здесь об этом известно, их посвятили в детали еще вчера вечером.

– Это нелепо, – Джордж подходит ко мне ближе и проходит мимо, и я ничего не могу сделать, чтобы его остановить. – Мы даже толком не знаем, помер он или нет.

Остальные офицеры и растущая толпа зевак стоят вокруг нас полукругом, с любопытством разглядывая крылатое существо, пронизанное стрелами.

– А вы сомневаетесь? – Мне жутко хочется утащить отсюда этого несносного Джорджа. Бесполезные мысли – он раза в два больше меня.

Игнорируя мои слова, Джордж нагибается к всаднику, видимо, чтобы проверить пульс. Как только его пальцы касаются кожи всадника, шериф застывает, а потом падает как подрубленный, частично на Смерть, частично рядом с ним.

У меня замирает сердце.

– Джордж! – зовет один из офицеров, и я не сразу соображаю, что это не просто один из офицеров, это Джеб, шеф полиции. – Джордж, – снова произносит шеф Холтон, уже тверже.

Сдернув с плеча лук и колчан, он шагает вперед.

– Подождите, – я останавливаю его жестом и взглядом. – Дайте мне это сделать.

Джеб колеблется. На скулах его ходят желваки, но наконец он кивает мне.

Я опускаюсь на колени рядом с Джорджем и сжимаю его запястье. Пульса нет.

Медленно поднимаю голову, встречаясь взглядом с Джебом. Качаю головой, потом аккуратно кладу на землю руку мужчины, слыша, как приглушенно ахает толпа. Очевидно, всадник способен убивать даже когда сам мертв.

И снова я гляжу на Смерть.

– Мы ведь обо всем договорились, Джеб, – говорю, обращаясь к шефу полиции.

Вчера, обговаривая все с администрацией Лексингтона, я попросила всего о нескольких вещах, особенно настаивая лишь на одной – чтобы мне разрешили забрать тело Смерти.

Шеф Холтон теребит подбородок, поглядывая на собравшихся. Спустя минуту он прочищает горло.

– Поздравляю, – обращается он к людям. – Сообща мы остановили не кого-нибудь, а Смерть. Сегодня мы остались в живых, потому что сразили его. Но мы мало что знаем о всаднике. Так что, чтобы нам и дальше оставаться живыми, нужно, чтобы все вы вернулись на свои места. Те, кто занимался обеспечением эвакуации, получите инструкции у своих руководителей. Остальные – по домам, берите вещи на первый случай и покидайте город.

– Что? – удивленно переспрашивает кто-то. Раздаются и другие голоса протеста.

– А как же помощник шерифа Фергюсон? – плачущим голосом вопрошает кто-то. Думаю, это он о Джордже, который так и лежит рядом со Смертью.

– О Джордже я позабочусь, а теперь расходитесь.

Офицеры уходят не сразу. Не знаю, чего они ожидали, но явно не такого.

Джеб смотрит на них исподлобья.

– Хотите, чтобы я всем вам наручники надел? – угрожает он. – Идите уже.

Это, кажется, помогает: толпа начинает рассасываться, полицейские и зеваки расходятся.

Еще долгая минута, но, наконец, мы с шефом Холтоном остаемся одни.

Шеф лексингтонской полиции долго поедает Смерть взглядом, потом пожимает плечами.

– Признаюсь, я до конца вам не верил. – Он вздыхает. – Нужна какая-нибудь помощь?

– Даже если бы была нужна, – вздыхаю я в ответ, – вы бы вряд ли смогли мне помочь. Чтобы не закончить как Джордж.

Шеф косится на мертвеца. Он выглядит сейчас лет на десять старше, чем вчера, и очень, очень усталым.

– Могло бы быть хуже, – говорю я.

Холтон кивает.

– Теперь он, надеюсь, отступит? – спрашивает он.

Я мотаю головой. Нет, если он хоть немного похож на меня.

– Боюсь, остановить его не так-то просто, – отвечаю ему. – У меня предчувствие, что он вернется. Но, надеюсь, у меня получится утащить его от Лексингтона подальше, чтобы вы все смогли эвакуироваться.

Шеф полиции кивает с унылым видом. Он оглядывается на здания, где мы еще недавно прятались.

– Вам нужно уходить, – настаиваю я. – Я управлюсь.

На самом деле я совсем не уверена, что управлюсь, но ему об этом знать необязательно.

– И не умрешь? – спрашивает он, снова не сводя глаз с всадника.

Вместо ответа я присаживаюсь рядом со Смертью и кладу руку на то, что осталось от его щеки.

– Меня он убить не может.

По крайней мере пока сам мертвый.

С тяжелым вздохом шеф Холтон качает головой.

– В воскресной школе меня к такому дерьму не готовили. – Помолчав, он подбородком указывает на Джорджа: – Кому-то надо будет забрать отсюда моего друга. – Щурясь, он глядит вслед уходящим. – А по этой дороге еще народ будет эвакуироваться. Могу дать вам час, не больше.

Надеюсь, что часа мне хватит.

Джеб уже поворачивается, чтобы уйти, но медлит.

– Спасибо, что пришли к нам сюда. Это чертовски благородный поступок.

Я пытаюсь улыбнуться ему, смотрю, как он уходит, на этот раз окончательно.

Потом я какое-то время молча смотрю на всадника. Он сильно изувечен, и я в шоке от осознания, что это меня волнует – его раны, боль, все это. Он не из тех, кого жалеют. А я все равно не могу остановиться, прокручивая в памяти, как он упал с коня, а мы продолжали его обстреливать.

Поднявшись, пячусь от всадника, боясь, что, если отведу взгляд хоть на миг, он просто исчезнет.

В конце концов мне все же приходится отвернуться, чтобы забрать свои пожитки. Среди них и тележка, которую мне разрешил взять Джеб – и даже помог прицепить к моему велику.

Хотя это не могло занять больше пяти минут, все равно меня ужасает мысль, что я найду еще один труп, лежащий рядом с всадником, или, еще хуже, что сам он за это время исчезнет без следа.

Поэтому с облегчением вздыхаю при виде Смерти: он лежит на том же месте, где я его оставила.

Я подкатываю велосипед с прицепом вплотную. Соскочив с седла, подхожу к тележке сзади, там уже уложены мои рюкзак и оружие. Опускаю борт – и снова к Смерти.

Теперь мне предстоит сделать невозможное: поднять его.

Теоретически это должно быть несложно, вот только весит он как чертов кит, а когда я подсовываю руки ему под плечи, крылья – уверена, они это нарочно – окутывают меня, и в рот набивается множество перьев, а полдюжины окровавленных стрел царапают мою кожу.

– Почему нужно быть таким… здоровущим… говнюком? – задыхаясь, я дюйм за дюймом мучительно втаскиваю тело в кузов тележки.

Едва мне удается погрузить его целиком, ноги разъезжаются и я валюсь на спину, а Смерть обрушивается сверху. Так я лежу довольно долго, кляня Бога за то, что не могу умереть. По крайней мере, я бы тогда не оказалась в таком, черт бы его побрал, щекотливом положении.

Наконец я кое-как выползаю, хватаясь в процессе за окровавленную шею Смерти и пряди его черных длинных кудрей.

При взгляде на лежащего мужчину у меня колотится сердце, и я убеждаю себя, что это от страха, а не от… от… ладно, просто не от чего-нибудь еще, и незачем пытаться дать этому какое-то название.

Заталкиваю в тесную тележку ногу Смерти и закрываю задний борт. Справившись с этим, достаю из сумки свой ремень с ножнами и надеваю – так, на случай, если что-то пойдет не по плану.

Сажусь на велик и начинаю крутить педали, увозя из Лексингтона одного мертвого всадника.

Глава 10

64-я автострада, Кентукки

Не знаю, сколько миль я проехала к тому времени, когда за спиной зацокали конские копыта. Оглядываюсь через плечо – так и есть, серый в яблоках жеребец Смерти уверенно сокращает расстояние между нами. Доскакав галопом до моей тележки, он склоняет голову и тыкается носом в тело всадника.

Мое сердце громко бьется, ведь надо мной навис сверхъестественный конь, и кто его знает, вдруг в следующий момент окажется, что сверхъестественные скакуны любят лакомиться человечиной, ну или творят еще что-нибудь ужасное.

Но обнаружив своего хозяина, конь, кажется, удовлетворен и просто трусит за нами следом.

Остаток дня и потом всю ночь я налегаю на педали, стараясь увезти Смерть как можно дальше. Рано или поздно он придет в себя и, конечно, продолжит свою чудовищную миссию, но, надеюсь, мне удалось задержать его хоть ненадолго.

Время от времени из тележки слышится какой-то стук. Остановив велосипед, чтобы разобраться, я вижу несколько окровавленных стрел, валяющихся на дне рядом с всадником. Сначала я думаю, что эти несколько штук едва держались, вот и выпали от тряски. Но идут часы, и одна за другой окровавленные стрелы, которые точно застряли в теле всадника, теперь лежат отдельно. Его тело, доходит до меня, каким-то образом выталкивает их.

Это… заставляет не на шутку занервничать.

И снова я качу в ночь на велосипеде. Ноги у меня уже дрожат, их все чаще сводит судорогой, к тому же стало адски холодно, и, наверное, мне уже несколько часов назад надо бы было остановиться и отдохнуть. Я совсем выбилась из сил.

Тем не менее я продолжаю движение, пока не понимаю, что буквально не могу больше шевельнуть ногой. Только тогда сворачиваю на обочину и останавливаюсь. По пятам за мной идет конь Смерти.

Из последних сил я переношу ногу, сползаю с седла и выдвигаю велосипедную подножку. Хочу только одного – упасть на землю и спать, спать, спать.

Нужно разбить лагерь. Эта мысль буквально валит меня с ног. Я даже не уверена, что у меня хватит сил на то, чтобы подстелить себе какую-нибудь тряпку, что уж говорить о лагере. Но я тащусь и копошусь в сумке, чтобы достать одеяло.

Впрочем, подойдя к тележке, я колеблюсь. Я почти уверена, что из тела Смерти уже выпали почти все стрелы, а это значит, что он исцеляется, причем очень-очень быстро.

Я смотрю и смотрю на его крылатое тело. Моя рука сама ползет к висящим на боку ножнам, я жду, что Смерть вот-вот вскочит и бросится на меня, застав врасплох. Проходит минута, но ничего не происходит; тогда я заставляю себя успокоиться и сделать несколько глубоких вдохов.

Учитывая, что умереть он не может… что, если он придет в себя, пока я сплю?

Когда я просто ему надоела, он сломал мне шею. Что же он выдумает теперь, когда я реально навредила ему?

Мне нужно быть наготове.

Я озираюсь. Вдоль шоссе густые заросли деревьев, можно улечься где-то там… Может, он не станет меня искать, а если и станет… ну, может быть, я проснусь вовремя. А может, при свете дня этот ряд деревьев вовсе меня и не скроет. Мысль о заметившем меня всаднике вызывает неописуемый ужас.

Я могла бы просто удрать, но при этой мысли ноги почти подкашиваются. Я сейчас ни на что не гожусь, выложилась полностью, спеша увезти его подальше.

И теперь понимаю, что у меня нет никаких шансов.

Взгляд возвращается к всаднику. В те несколько раз, когда я приходила в себя после собственной смерти, мне требовалось время, чтобы собраться и сориентироваться. Надеюсь, у всадника все будет так же.

Вот бы мне удалось проснуться как раз в тот момент, когда всадник начнет восставать, – тогда я, пожалуй, еще смогу контролировать ситуацию. Только это означает… это означает, что мне придется забраться туда, к нему.

Нет, и речи быть не может. Лучше бежать отсюда подальше.

Не давая себе больше времени на раздумья, я заползаю в тележку за своими пожитками. Только возьму тихонько рюкзак, лук со стрелами и дам деру.

Когда я залезаю, тележка раскачивается, и мне приходится прикусить губу, чтобы не заскулить. Ноги и руки до сих пор трясутся от изнеможения, из-за этого искать в темноте еще труднее. Где же мои вещи? Ну где они? Где? Руки находят только стрелы, и ничего больше.

Я приподнимаю крыло Смерти, но тут же роняю его.

Оно теплое!

В ужасе таращусь на всадника.

– Смерть? – шепчу я.

Ответа нет.

– Я не верю, что ты мертвый, – тихо говорю я.

Ничего.

Может, он еще не ожил. Или, возможно, тело воскресшего и должно быть таким на ощупь.

Есть только один способ проверить. Нужно найти его пульс. Надеюсь, он не свернет мне шею сразу же.

Я опускаюсь на колени рядом с ним, стряхивая усталость, и ощупываю доспехи, пока не нахожу его руку. Сжимаю пальцами запястье, но пульса нет. И все-таки, если он еще и не ожил, это, безусловно, скоро произойдет. Меня, не поверите, охватывает облегчение, хотя, по идее, это последнее, что я должна бы испытывать. Тот факт, что Смерть невозможно убить, очень сильно осложняет мою задачу остановить его.

Опустив его руку, я возвращаюсь к поискам рюкзака, а у самой глаза слипаются. Пальцы то и дело натыкаются на выпавшие стрелы. Но вот, наконец, и мои пожитки.

Удача!

Я тяну – и обнаруживаю, что Смерть придавил мешок своим телом и крыльями. Вот же дерьмо, пиши пропало, теперь вещи не достать.

Я приваливаюсь к борту, задевая ногами всадника. Я устала, дико хочу спать, и весь мой великий план побега пошел псу под хвост.

Веки слипаются.

Боже, только не здесь. Нужно выбраться из тележки…

Но тело наотрез отказывается выполнять команды.

На самый крайний случай я могу перерезать всаднику горло или сделать еще что-то ужасное, пусть еще немного побудет мертвым. От такой перспективы меня чуть не выворачивает. Одного убийства в день вполне достаточно.

Я тру глаза. Руки ему, что ли, хотя бы связать.

А вот с этим я, пожалуй, справлюсь. Хотя и это кажется невозможным, а голова начинает болеть от самой попытки сообразить, чем его вязать, – я смогу, я справлюсь.

Только одну минутку отдохну… Я так давно не отдыхала и очень-очень устала… но потом я все сделаю… только вот немножко…

Я вздрагиваю и просыпаюсь от ощущения, что мое тело клонится и падает вперед.

Беру себя в руки, но потом все-таки решаюсь полежать на дне тележки. Только минутку, и я найду веревку. Закрою глаза на минуточку, а потом все сделаю...

Где-то в глубине сознания я понимаю, что это офигенно плохая идея, но рядом с всадником так тепло, а я слишком вымоталась, чтобы бояться, слишком вымоталась, чтобы тревожиться хоть о чем-то.

Только отдохну здесь минуточку… потом встану и…

Я снова закрываю глаза, на этот раз окончательно.

Глава 11

Бардстаун, Кентукки

Я просыпаюсь среди густого аромата ладана и мирры. Надо мной в небе разливается бледный утренний свет, купая облака в розовой дымке. Воздух довольно прохладный, но мне тепло здесь, под одеялом…

Одеяло?

Скосив глаза, вижу громадное черное крыло, накрывшее меня, как мое собственное, личное одеяло. Хуже того, ночью всадник в какой-то момент изменил позу. Теперь он лежит на боку, лицо в нескольких дюймах от моего.

О нет…

Сердце пытается выпрыгнуть из грудной клетки.

Лазария, что ты натворила, придурочная идиотка?

Тихо, как только могу, я приподнимаю крыло Смерти, прикусив губу, чтобы не дать вырваться паническому визгу.

Я ожидала, что крыло будет теплым, так почему же не ожидала, что оно еще и такое мягкое? Ночью я этого не заметила.

Ну давай же!

Я сталкиваю с себя крыло – и слышу тихий вздох всадника.

Замираю, а он шевелится.

Сейчас самое время воткнуть в него нож. Самое время снова лишить его сознания, чтобы дать жителям Лексингтона побольше времени на эвакуацию.

Я тянусь к ножнам… но замираю в нерешительности.

Просто сделай это. Он тоже с тобой так поступал.

Но у меня не хватает духу на такое. Сейчас, когда он беспомощен, это… неправильно.

Я отнимаю руку от ножа – пока.

И только теперь замечаю дым, который лениво клубится вокруг нас. Как я его до сих пор не заметила – это загадка, ведь я задыхаюсь от удушливых ароматов с тех пор, как проснулась.

Сажусь и пытаюсь найти источник дыма и вскоре замечаю странный курящийся факел. Факел лежит в углу тележки, и по нарядной серебряной рукояти мне нетрудно точно догадаться, кому он принадлежит.

Забирай вещи и сваливай!

Аккуратно беру лук и колчан, лежащие прямо у моих ног. Ничего удивительного, что вчера я до них не добралась, – все время я искала не в том месте и не отрывала глаза от всадника. Кладу оружие в грязь рядом с тележкой и начинаю искать свой рюкзак. Наконец вижу: он между плечом и крылом всадника.

Ну надо же.

Я сглатываю, не отрывая глаз от мешка.

Бог с ним, просто брось, и все.

Но, черт возьми, в нем лежат несколько последних вещиц, которые принадлежали мне до того, как жизнь пошла под откос, и я никак, никак не хочу с ними расстаться.

Мой взгляд снова возвращается к всаднику, который жив и может проснуться в любой момент.

Я смогу это сделать. Я смелая и не собираюсь оставлять этому говнюку остатки своего личного имущества. Он и так достаточно у меня забрал.

Убеждая себя таким образом, я вытягиваю нож из ножен и медленно подползаю ближе, пока не оказываюсь верхом на всаднике, – его ноги между моими, как в ловушке. Поднеся нож к его горлу, я тянусь к рюкзаку.

Приходится приложить немало усилий, но вот, наконец, мешок на свободе.

Всадник подо мной шевелится, сдвигает черные брови, но затем его лоб разглаживается.

У меня, похоже, совсем не осталось времени.

Можно броситься наутек, но есть и другая возможность, слишком соблазнительная для злопамятной меня. Поэтому я, бросив мешок на траву, остаюсь в тележке, прижав к его шее нож, и жду, когда он очнется.

Не могу удержаться, чтобы его не рассматривать. Лицо совершенно чистое, как будто несколько часов назад десятки стрел не превратили его в месиво. Еще более странно то, что на нем нет ни пятнышка крови.

У него все по-другому.

Каждый раз, когда умираю я – хоть бы и совсем ненадолго, – это всегда оставляет на мне какой-то след. Порванная одежда, кровь на коже – хоть что-то. А глядя на всадника, я не вижу ничего подобного. Как будто вчера с ним ничего такого не случилось.

Изучая его, я хмурюсь. Никогда не доводилось видеть кого-нибудь настолько… настолько абсурдно прекрасного, прекрасного и убийственного. Для такого рода красоты должно иметься особое название. Для красоты, которая буквально убивает.

Спустя некоторое время я замечаю, что он опять зашевелился. Только на этот раз его веки подрагивают и глаза резко распахиваются.

Я – первое, что он видит перед собой.

– Давно не виделись, Смерть, – говорю я. – Скучал по мне?

Глава 12

Он хочет сесть.

– О-о-о. – Я чуть сильнее прижимаю лезвие к его коже. – На твоем месте я бы этого не делала.

Всадник опускает взгляд на нож. Когда он переводит его на меня, в его глазах поблескивает ехидство.

– Ты хочешь причинить мне вред?

Подбираюсь поближе.

– Вообще-то я уже. – Не то чтобы именно я. Мои выстрелы, и в этом я практически уверена, все ушли в молоко, но за подготовку нападения я отвечаю. – Я поклялась, что остановлю тебя.

Я не замечаю движения руки всадника, пока та не обхватывает мою шею. Совсем забыла, каким чертовски стремительным он может быть.

Он не душит, а я даже не пытаюсь оторвать от себя его пальцы. Этой проклятой кары я ожидала с ужасом, а теперь поражаюсь собственному бесстрашию перед лицом скорой расправы.

– Отпусти, а то горло перережу, – хрипло угрожаю я.

Его тихий смех полон угрозы. Руку от моей шеи он, впрочем, убирает. Но – до меня это доходит с секундным опозданием – только для того, чтобы обхватить мою талию и одним рывком сдернуть меня на дно тележки.

От этого движения мой нож чиркает по его горлу.

Чертыхнувшись, Смерть отбирает у меня клинок и отшвыривает его. А потом прижимает меня к доскам.

Теперь уже он нависает надо мной, кровь из раны капает мне на губы и подбородок. Почувствовав ее медный вкус, я начинаю биться, вырываясь.

– Глупая женщина, – шипит он. – Тебе следовало перерезать мне глотку, пока я спал.

Сама знаю.

Глядя на меня сверху вниз, всадник ждет, пока я перестану трепыхаться. Глаза его странно блестят.

– Убив меня, ты ничего не остановишь. Ты не можешь спасти свой народ, – говоря это, он наваливается на меня всем телом.

– Не навсегда, – соглашаюсь я. – Но я постараюсь, чтобы все эти смерти давались тебе нелегко.

Он недоволен, только что не рычит, перья за спиной взъерошиваются.

– Оставь все как есть. Мне не интересно с тобой сражаться.

– Тогда перестань убивать. – Я упрямо вздергиваю подбородок.

У всадника раздуваются ноздри, и может, это только моя фантазия, но он, похоже, не на шутку обеспокоен.

– Ты думаешь, я хочу быть здесь? Считаешь, что мне нравится ездить из города в город и делать это?

– Ну, если тебе не нравится, тогда тем более стоит остановиться.

Он гневно хмурит лоб.

– Люди уходят, когда приходит их время, кисмет, и кто я такой, чтобы предоставлять кому-то привилегии.

Ну все, с меня довольно.

Я пытаюсь атаковать его.

– Сейчас… не… наше… время, – каждое слово я сопровождаю взмахом кулака или ударом сапога.

Мои действия беспорядочны, всадник легко парирует удары, но это не мешает мне продолжать кидаться на него. Клянусь его фарисейским богом, я сейчас выцарапаю ему глаза.

А он откидывается назад и легко уклоняется от ударов.

– Ты опять решила навредить мне, смертная? Ты забываешь, кто я такой.

Смерть не утруждает себя тем, чтобы скрутить мне шею, но… но…

Моя спина выгибается, глаза округляются – адская боль пронзает все тело.

Что ты делаешь? – пытаюсь я выговорить, но эти ощущения не дают даже вздохнуть. – Такое чувство, будто… будто я сохну, увядаю. Будто мою жизнь тянут, высасывают из тела.

Я гляжу в глаза Смерти, который забирает мою жизнь. Наверное, именно это он и делает. Я чувствую, как с моих костей опадают годы, точно луковая шелуха, а меня пожирают изнутри. Хочу закричать, но выходит только сдавленное сипение.

Чем дольше Смерть на меня смотрит, тем сильнее меняется выражение его лица, брови поднимаются все выше, словно он чего-то не понимает. Мрачная личина сползает, и дышит он все чаще и чаще. Мне удается дотянуться до руки, сдавившей мне шею, и я пытаюсь ослабить его хватку.

Но я слишком слаба, мне нипочем не разжать пальцы Смерти. Я задыхаюсь. В следующий раз, когда я поймаю это чудовище, обязательно прирежу его, пока он будет спать.

Внезапно Смерть изумленно вскрикивает и отпускает меня, да еще и отодвигается подальше.

– Зачем ты это сделала? – спрашивает он и выглядит при этом глубоко изумленным. – Я не хочу чувствовать такое.

Я лежу молча, пытаясь отдышаться.

Одним движением он выскакивает из тележки, подходит к коню и собирается в очередной раз уехать от меня.

Проходя мимо, он приостанавливается, ища взглядом мои глаза. Он смотрит и смотрит на меня – и, кажется, то, что он видит, смущает его.

– Прости, – вдруг произносит он отрывисто.

– Не извиняйся, – хриплю я. – В следующий раз, когда мы встретимся, я продумаю, как захватить тебя живым.

И на сей раз, не сомневайтесь, я не позволю своей чертовой совести встать на пути.

Глава 13

Цинциннати, Огайо

Ноябрь, год Всадников двадцать шестой

Ограбление могил заслуживает осуждения. К несчастью, я была вынуждена этим заняться.

Зажимая нос платком, я лезу в карманы раздутого трупа.

– Какая же… мерзкая… вонища.

Я знала, что мертвецы пахнут, но никогда не представляла, насколько зловонны любые вещи, пропитавшиеся духом разложения. Не знала до тех пор, пока не столкнулась с городами мертвых.

Это тело особенно сильно распухло и уже ни на что не похоже.

– Прости, пожалуйста, – говорю ему, – но мне очень нужен… твой… кошелек.

И дергаю тот, но он упорно не желает покидать карман мертвеца.

– Лазария!

Я чуть не падаю прямо на труп, слыша, как эхо разносит в воздухе мое имя.

Мне знаком этот голос.

Прошло чуть больше недели с тех пор, как я слышала его, но мне кажется, что наша встреча была вчера.

Бросив носовой платок, я хватаю лук и, положив стрелу на тетиву, начинаю оглядываться. Вот он, примерно в квартале от меня или даже меньше, стоит посреди обломков города, стертого с лица земли. Всадник.

У меня перехватывает дыхание. В серебряных доспехах, с этими своими черными волосами и крыльями он ни дать ни взять какое-то мрачное, темное божество.

Нацеливаю стрелу ему в грудь. Давно ли он стоит там, рассматривая меня?

Взгляд Смерти опускается на мой лук.

– Твое оружие не защитит тебя, кисмет.

– Что ты здесь делаешь? – грозно спрашиваю я. Дышу при этом чаще, чем следовало бы, но это просто неожиданность выбила меня из колеи.

– Ты следуешь за мной, – сообщает он.

Сердце колотится как бешеное. Я могла выстрелить. Скорее всего, промахнулась бы, но как знать.

Всадник шагает вперед, концы крыльев волочатся по земле.

– Не приближайся, – предупреждаю я.

– Ты всерьез полагаешь, что твое оружие меня страшит? – спрашивает всадник.

– Я выстрелю.

– А, так ты боишься. – Он наклоняет голову. – Тебе не понравилось мое прикосновение?

Думаю, он специально пытается меня испугать, и, черт его побери, у него получается. Я с жуткой ясностью вспоминаю свои ощущения в его руках, когда жизнь будто вытекала изо всех моих пор.

– Зачем ты меня ждал? – задаю вопрос.

– Зачем ты меня преследуешь? – парирует он.

Это заставляет меня недоуменно нахмуриться.

– Ты и сам знаешь зачем. Тебя необходимо остановить.

– Разве? – Он подходит еще ближе. – А может быть, остановить необходимо тебя?

Надо бы выстрелить в него. Не понимаю, почему я до сих пор не выпустила стрелу.

– Так вот почему ты здесь? – Обведя взглядом все то, что нас окружает, я снова смотрю на него. – Из-за того, что хотел остановить меня?

– Я хотел поговорить с тобой, – неожиданно заявляет он.

У меня холодок по спине – внезапно я понимаю, что я единственный человек, с которым он толком может поговорить. Я не знаю всех нюансов его смертоносной силы, но куда бы он ни пришел, где бы ни появился, он убивает. И, возможно, я единственный человек, с которым он вообще когда-либо разговаривал.

– Ты не заставишь меня изменить решение, я все равно буду преследовать тебя, – заявляю я.

– Кто говорил о перемене решений? – Он осматривает меня с головы до пят, словно оценивая. Почему-то его глаза задерживаются на моих губах, а когда, наконец, поднимаются выше, в этом взгляде мне чудится сильное душевное волнение. Кажется, если я посмотрю в его глаза подольше, то упаду в них и утону.

– Мы с тобой обречены терпеть друг друга, – мягко говорит всадник, делая еще несколько шагов ко мне. Сейчас нас разделяет какой-нибудь десяток футов.

– Не подходи ближе, – предупреждаю я. – Я не шучу.

Смерть, хоть и нехотя, все же останавливается.

Теперь я окидываю его таким же долгим оценивающим взглядом, как перед этим он меня. Все в нем кажется мне прекрасным, и это сущий кошмар. Все, от лица, трагического, древнего, до его странных крыльев и статной могучей фигуры в изысканных серебряных доспехах, – все это притягивает меня.

Видя, как я изучаю его, всадник приподнимает уголок рта.

– Как тебя зовут? – интересуюсь я, держа лук поднятым и целясь ему в грудь. – Или ты откликаешься только на Смерть?

– О, у меня много имен. – Он снова глядит на мой рот, и я замечаю, как играют желваки на его скулах.

– И какие же?

– Анубис. Яма. Шолотль. Вант. Харон. Аид. Азраил – и много, много других. – Его взгляд скользит по мне. – Но для тебя я Танатос.

Глава 14

– Танатос, – повторяю я, на миг теряя бдительность.

Видимо, он чувствует это, потому что улыбается, а глаза его вспыхивают. Всадник – Танатос – делает еще шаг вперед, и я снова напрягаюсь.

– Я выстрелю.

– Так стреляла бы уже. – Это звучит как вызов.

Он мне не верит?

Я выпускаю стрелу. Скользнув по латам, она падает на землю в нескольких футах от него.

Но… всадник, похоже, этого не ожидал.

Я успеваю только поднять руку, чтобы выдернуть из колчана еще стрелу, когда Смерть устремляется вперед, мгновенно сократив расстояние между нами. Я не успеваю ничего сделать, как он выхватывает у меня лук и стрелу и отбрасывает далеко в сторону.

– Эй! – взвизгиваю я.

Не обращая внимания на мои протесты, Танатос сдергивает с моего плеча ремень, на котором висит колчан, и отшвыривает и его. Видя, как колчан падает на труп, который я пыталась ограбить, я морщусь.

И вот теперь я с голыми руками против ангела смерти.

Поднимаю голову выше, выше и заглядываю в жуткие глаза всадника. Он мрачно взирает на меня сверху вниз; на скуле все еще подергивается мускул.

– Ты в самом деле думаешь, что можешь на что-то повлиять? – Он надвигается на меня, пока не касается нагрудником лат. – Преследуя, стреляя в меня?

Он явно злится, следовательно, наконец я что-то делаю правильно.

– Люди убегают от тебя – и выживают, – говорю я. – Так что да, думаю, я на что-то влияю.

Его лицо меняется. Он, кажется, озадачен.

– Это был единственный город – город, который я уничтожил через несколько часов после того, как расстался с тобой в тот день. И с тех пор я истребил еще дюжину других городков. Твои усилия искренни, – признает он, – но лишены смысла.

Не давая мне времени на ответ, Танатос изумляет меня: взяв за подбородок, внимательно рассматривает мое лицо.

– Все живущее подвластно мне, кисмет. Цари и нищие, младенцы и воины, киты и мухи, секвойи и одуванчики – все имеет конец. И когда время наступает, я привожу приговор в исполнение. Ты не остановишь меня ни сегодня, ни завтра – ты не остановишь меня никогда. Но вопреки всему мне, кажется, нравится наблюдать за твоими попытками.

С этими словами он убирает руку с моего лица.

Я, оступаясь, пячусь, да он и сам отходит от меня.

– В следующий раз, когда мы встретимся, Лазария, я не буду столь же добр к тебе, – предупреждает он, широко раскидывая крылья. – Но все же приходи, мне нравится наше общение.

Он взмывает в небо, бросив на меня последний прощальный взгляд, и от ветра, поднятого его крыльями, мои рассыпанные по земле стрелы разлетаются во все стороны.

Глава 15

Эймс, Айова

Декабрь, год Всадников двадцать шестой

Не могу сказать, сколько времени я провела, сидя на этом полуразрушенном мосту и дожидаясь, когда же подо мной по федеральной автостраде проедет всадник, не уверенная ни в том, что он здесь вообще появится, ни в том, что мой откровенно сырой и безумный план сработает.

Знаю я лишь одно: от холода моя задница скоро отвалится, так что ждать тут и дальше – однозначно скверная идея.

Я дышу на руки и растираю их. Нос как сосулька, уши болят, пальцы на ногах ничего не чувствуют. За последний месяц я уже три раза, в разные дни, зарабатывала обморожения и сегодня могу заполучить четвертое. Все зависит от того, сколько я здесь просижу.

Но сквозь тучи пробивается водянистый рассвет, и этот день, как знать, может оказаться теплее предыдущих.

Достав термос, делаю глоток кофе. В том, что всадник движется этим путем, я практически уверена. Я знаю, что он добрался до Миннеаполиса, и думаю, что следующим большим городом, на который он нацелился, будет Де-Мойн.

Не успеваю убрать термос, как отовсюду появляется обезумевшая живность. Кошки, собаки, куры, олени, птицы, коровы, лось; я вижу даже пару бизонов.

Животные проносятся по шоссе и по полям с обеих сторон от дороги. Их поток иссякает так же внезапно, как и появился, и мертвенная тишина, воцарившаяся вслед за этим, обволакивает меня. Эта тишина уже привычно ассоциируется со Смертью.

Тянутся долгие минуты, но наконец я замечаю всадника – он неторопливо рысит по 35-й автостраде, той самой, что проходит под местом моей засады.

За прошедшие месяцы я стала лучше стрелять из лука, но пальцы от холода онемели, и я едва ли смогла бы вышибить всадника из седла.

Поэтому сегодня я приготовила кое-что другое.

Подтянувшись ближе к низкой стене перехода и положив руку на ледяной бетон, я припадаю к настилу и замираю. Мой взгляд прикован к шоссе. Участок перехода слева от меня обрушился, так что подо мной проход по дороге резко сужен, там образовалось своего рода бутылочное горлышко. Хочет того всадник или нет, он вынужден будет проехать именно здесь, и я намерена этим воспользоваться.

У меня перехватывает дыхание, пока я жду всадника.

Слышу уверенный топот его скакуна, ближе и ближе. Тихо, не сводя глаз с шоссе подо мной, достаю из ножен клинок.

Копыта стучат все громче, скоро он пройдет под переходом; я чувствую себя взведенной пружиной. Жду. Секунды растягиваются в вечность.

Наконец я вижу серую в яблоках голову коня в двадцати футах ниже себя. Затем в поле зрения появляется волна черных волос Смерти и его серебряная броня – он смотрит перед собой, не замечая моего присутствия.

Я прыгаю.

В следующее мгновение, в воздухе, осознаю, что это абсолютно идиотская и обреченная на провал идея, но что делать, теперь уже слишком поздно.

Вместо того чтобы элегантно приземлиться в седло, как мне представлялось, я шмякаюсь сверху на всадника.

Он рычит, но я сбиваю его с коня, и мы оба кубарем скатываемся на дорогу. Все это довольно болезненно и как-то малопристойно, зато мне удается, не дав Смерти опомниться, нанести удар ножом ему в шею.

– Лазария, – хрипит он, хватаясь за горло. Между пальцами струится кровь, и я чуть слышно всхлипываю.

Я уже сражалась с ним раньше и ранила и убивала его. Но сейчас – сейчас все слишком близко и потому кажется страшным. Стрелять в кого-то издали куда более обезличенно, чем… вот так.

Выдернув кинжал, я отбрасываю его, как будто он жжет руку. К горлу подступает дурнота.

Ну, все равно поздно жалеть о содеянном. Всюду кровь, а рана, нанесенная мной, слишком глубока. Веки Танатоса закрываются, и секунды спустя его тело безвольно обвисает.

Становится до боли тихо.

И нет ничего, что могло бы облегчить тоску этого мучительного момента.

У меня от падения болят плечо и ребра, да еще и подташнивает от того, что я только что сделала, но я заставляю себя встать.

Кряхтя, как дряхлая старуха, поднимаюсь по переходу за своими вещами. Вернувшись к всаднику, я наконец замечаю запах.

Ладан и мирра. Подняв голову, я вижу коня Смерти, стоящего футах в двадцати, и факел всадника, торчащий из седельной сумки. В воздухе клубится ароматный дымок, а меня пробирает холод.

Я понимаю, что эта рана не остановит его надолго. Единственный реальный способ удержать всадника – быть с ним рядом и постоянно убивать, снова и снова, не давая ему очнуться.

Я уже обдумывала эту идею раньше, но до сих пор не могу принять ее, особенно после того, что только что сделала.

Ты могла бы держать его в плену.

Эта мысль заставляет меня замереть.

Я могла бы держать его в плену.

Проще было бы, наверное, оседлать ураган.

Невозможно остановить силу природы, но это не обескураживает меня. Ну, потому что, кто знает, вдруг у меня получится?

Есть только один способ проверить.

______

Смерть приходит в себя на полу заброшенного амбара. Здесь пахнет плесенью и мокрой псиной. О, и благовониями – конь Смерти тоже тут, решил к нам присоединиться. Ароматы, надо признать, довольно неплохо забивают здешнюю вонь.

Я сижу скрестив ноги по-турецки перед Танатосом, все тело до сих пор ноет после того, как я, выбиваясь из сил, притащила сюда громадного крылатого мужчину.

Пока я смотрю на всадника, его веки начинают дрожать, и он моргает. Это какая-то невероятная магия – странно видеть, как Танатос восстает из мертвых. Еще удивительнее было наблюдать, как с моей одежды исчезает его кровь, а доспехи – я оставила их там, под переходом – вновь появляются на его теле.

Взгляд его сразу же находит меня.

– Лазария. – И вдруг он улыбается, как будто не может противиться этому желанию. И это так поразительно, что у меня трепещет сердце. – Чему я обязан столь неожиданным удовольствием?

Всадник – он лежит на боку – хочет поднять руку, но я связала его веревкой, на которой обычно сушу белье. Не самая прочная штука, но я постаралась замотать его туго.

Он смотрит на связанные руки и ноги, и улыбка медленно сползает с его лица.

– Ты сшибла меня на землю, – вспоминает он.

Я стараюсь не кривиться при воспоминании о своем неуклюжем прыжке.

Всадник поднимает на меня глаза.

– А потом ты меня зарезала. – В его голосе возмущение. – А теперь…

Он изучает путы.

– Ты мой пленник, – сообщаю я, пока он кое-как принимает сидячее положение. При этом его крылья делают взмах.

Смерть вздергивает бровь.

– Я твой… – и вдруг он фыркает, – …пленник?

Он смакует слово, и все это его явно веселит – а я уже, кажется, готова снова ткнуть его ножом. Ну, понимаете, просто чтобы напомнить, какая у нас расстановка сил.

Всадник запрокидывает голову назад, убирая упавшую на лицо прядь, и у меня от этого неожиданного движения выплескивается в кровь адреналин.

Танатос это замечает, и что же? Он снова усмехается и цокает языком.

– У тебя никогда ничего не получится, кисмет. Как ты собираешься меня контролировать, если каждое мое движение пугает тебя?

Прищурившись, я с вызовом смотрю на него.

– А будет так, – медленно произношу я. – Мы останемся здесь, вместе, и если ты хоть дернешься, чтобы удрать, я пристрелю тебя.

– Насколько я понимаю, это ловушка. – Кажется, он ничуть не встревожен и не чувствует себя побежденным. Он держится совсем не так, как держался бы любой на его месте. Нет, он, представьте, развлекается.

Подонок.

– Что же ты собираешься со мной делать? – спрашивает он, окидывая меня взглядом. И почему-то под этим оценивающим взглядом к моим щекам приливает кровь.

– Собираюсь держать тебя здесь. Отсюда ты не сможешь разрушать города.

Глаза Смерти сверкают, но он ничего не отвечает.

Я поймала существо, которое выше меня в пищевой цепи. Какая же я дура, что решилась на такое и вообще попыталась это сделать.

– Значит, мы будем жить здесь? – Он обводит взглядом сарай. – Вместе?

У него это звучит так, будто мы создаем пару.

Мой план разваливается на глазах.

Я исподлобья гляжу на всадника.

– Все совсем не так.

– А как же?

– Если ты двинешься, я нападу.

Смерив меня лукавым взглядом, всадник нагибается влево.

– Я двинулся, – язвительно сообщает он.

– Не ребячься, – обрываю я.

– Я не умею ребячиться, – возражает Танатос. – Я никогда не был ребенком.

Я снова пронзаю его взглядом. А он накреняется вправо.

– Опять двинулся.

Ах, чтоб тебя!

Молниеносно выхватываю лук, накладываю на тетиву стрелу и палю в него. Всадник шипит, когда я попадаю ему в крыло и стрела застревает в перьях.

– Для меня это не шутки, – объясняю я. – Не будешь меня слушать, я буду стрелять.

– Уверена? – На скулах Смерти так и ходят желваки от боли. – Потому что мне кажется, что ты не такая жестокая, какой хочешь казаться.

На это мне нечего сказать. Всадник до боли близок к истине; не знаю, как ему это удается, но он видит меня насквозь.

Поскольку я сижу молча и не отвечаю, он первым нарушает тишину.

– Ты собираешься вынимать стрелу? Или боишься, что я шевельнусь?

– Может, я хочу посмотреть, как ты корчишься от боли.

– Это не доставляет тебе удовольствия. – Теперь он серьезен. – Так же, как и мне.

– Тебя не радует насилие? – Я поднимаю брови. В это слишком трудно поверить.

– Я понимаю, почему ты становишься на моем пути, – мягко говорит Смерть, игнорируя мой вопрос. – Мы похожи в одном отношении, очень важном.

Теперь он решил, что мы похожи? С каждой секундой разговор становится все более безумным.

– Долг есть долг, – продолжает Смерть, слегка откинувшись назад. – Но, отвечая на твой предыдущий вопрос: нет, меня это не радует.

______

Проходят часы, и свет меркнет. Трудно что-то разглядеть в темноте, и от этого я начинаю изрядно нервничать. Я почти уверена, что почувствую, если Смерть сумеет освободиться, но это не абсолютная уверенность – чтобы знать наверняка, мне пришлось бы подобраться к нему ближе, а это рискованно.

– Мне это нравится, – признается Танатос, нарушая молчание.

Голос у него ну прямо бархатный, такой должен бы успокаивать. Вместо этого у меня учащается пульс из-за детского страха перед этим существом.

– Тебе нравится что? – недоверчиво уточняю я, пытаясь контролировать голос.

– Сидеть с тобой. Говорить с тобой. В кои-то веки не сражаться, – охотно отвечает Танатос. И, помолчав, добавляет: – Наши сражения… мериться с тобой силами приятно, это освежает и бодрит, но, увы… словом, теперь ты знаешь, что2 я чувствую, причиняя тебе боль. Говорить с тобой – совсем иное, это занятно.

От этих слов мой страх меняет очертания. В памяти всплывают обрывочные мысли и даже мечты, что забредали в последние месяцы в мою голову. Те, в которых Смерть не враг мне, в которых он смотрит на меня и касается меня совсем по-другому…

Видно, я повредилась умом.

Я прочищаю горло.

– Не говори так.

– Почему? – удивляется Смерть.

Я тру глаза.

– Потому что.

Потому что тогда ты начинаешь мне нравиться, а даже сама эта идея абсолютна ужасна.

В амбаре жутко тихо, это вгоняет меня в депрессию, и почему-то хочется увидеть лицо всадника.

Он прав. Есть что-то занятное в том, чтобы сидеть здесь и болтать с… угрозой.

– Мы схожи и в другом отношении, тоже очень важном, – произносит он после паузы.

И в чем же это? Вопрос готов сорваться с языка, но я не позволяю себе задать его.

А Смерть так и не дает объяснения.

______

К середине ночи становится ясно, что я влипла по самое не могу.

Я замерзла, ужасно хочу есть, пить и в туалет. И, что хуже всего, я устала. Ведь я совсем выбилась из сил, гоняясь за этим типом по всей стране.

Я зеваю в пятый раз. Или в шестой?

– Лучше тебе не засыпать, кисмет, – подает Смерть голос из темноты. – Тогда я нанесу удар.

– Лучше тебе не двигаться, всадник. Тогда я выстрелю.

Слышу его смех, низкий и почти сексуальный. От этого звука у меня в животе что-то сжимается.

– Что значит это слово? Кисмет? – спрашиваю я через пару секунд.

Он и раньше много раз называл меня так.

Повисает долгое молчание.

– Я полагал, что ты должна знать, – откликается он наконец. – Это же, как-никак, человеческое слово… Оно означает судьбу.

Судьбу?

– И почему ты меня так зовешь? – Мне искренне любопытно.

Но он не отвечает, а у меня нет сил приставать к нему с расспросами.

После его предостережения не засыпать дремота на время слетает с меня, словно и не бывало. Но время идет, и делать нечего – только сидеть, глядя во тьму.

Я не собиралась засыпать. Честно говоря, я поклялась бы, что не спала, даже не сомкнула глаз, но вдруг прихожу в себя от того, что холодные пальцы заправляют волосы мне за ухо. В первый момент я и не вспоминаю о нашей ситуации, а касания такие нежные, что я тянусь за ними.

А в следующий момент на месте пальцев оказываются губы.

– Меня так заинтриговала мысль быть твоим пленником, Лази, что я почти решил остаться, – шепчет Смерть мне в самое ухо. – Но у меня есть работа.

При звуке его голоса я цепенею, кровь леденеет от панического ужаса: он освободился.

– Возможно, в следующий раз, – продолжает он, – ты будешь моей пленницей.

– Танат… – Я поворачиваю голову, чтобы встретиться с ним взглядом, а сама между тем тянусь к оружию, но руки Смерти ложатся на мое лицо по обе стороны головы. Он резко, с силой поворачивает мою шею, и…

Щелк.

Смерть

Веками я забирал бесчисленные жизни. Молодых и стариков, сильных и слабых. Я думал, что повидал всё.

Это не так.

Никогда еще я не встречал создания, желающего умирать снова и снова за род человеческий. Даже мои братья на такое не способны. Мы, всадники, все умирали не раз, но никогда за что-то более значимое, чем наше дело.

Видеть, как Лазария выходит на бой наперекор всем немыслимым обстоятельствам… Это обескураживает. Обескураживает и притягивает.

Я хочу увидеть ее снова.

Глава 16

Канзас-Сити, Миссури

Декабрь, год Всадников двадцать шестой

Лазария

Между нами что-то изменилось, это очевидно.

Мы стоим лицом к лицу на улице Канзас-Сити, вокруг нас, куда ни повернись, трупы и разрушенные здания.

– Я размышлял, – начинает Танатос, и битое стекло хрустит под его сапогами. – Мы могли бы перестать воевать.

– Могли бы, – соглашаюсь я, крепче сжимая нож. Мой второй кинжал сейчас в руке у Смерти. – Для этого тебе нужно только прекратить убивать.

Его глаза вспыхивают.

– Я не могу. Ты же знаешь, что не могу. – Всадник начинает обходить меня по кругу.

– То есть на самом деле ты просишь меня, чтобы я перестала защищать человечество. – Я тоже двигаюсь, стараясь не подставлять ему спину.

Внезапно всадник делает выпад вперед, и я едва успеваю отскочить. Хотя на улице холодина, по моей коже текут струйки пота.

– Это столь же бесполезная задача, сколь и неблагодарная, – Смерть делает шаг назад.

Я бросаюсь на него, а он отступает, поигрывая моим ножом.

Дзынь! – короткие лезвия скрещиваются.

Смерть переносит весь свой вес на клинок, заставляя меня припасть на одно колено.

– Не неблагодарная, – пыхчу я и упираюсь свободной рукой о землю. Там щебень и осколки стекла и прочий мусор, усеявший улицы. Я зачерпываю целую горсть всего этого. – Иногда я тебя обхожу, и это очень, очень благодарное дело.

Я швыряю мусор ему в лицо, заставляя попятиться назад, и его нож соскальзывает с моего – дзынь!

Отбросив оружие, я ныряю вперед и хватаю всадника за лодыжку. Он оступается, падает.

Не давая всаднику шанса подняться, я подползаю к нему, а потом, замешкавшись лишь на миг, забираюсь на него сверху, закинув ногу ему на грудь. Я тяжело дышу от натуги.

Танатос, кажется, ошеломлен. Он ожидал моего нападения, но никак не рассчитывал, что я вот так оседлаю его, лишив оружия.

Точнее, почти лишив.

– Что ты задумала? – вопрошает он.

Я тянусь вперед, хватаю его за запястье.

Взгляд Смерти скользит по моей груди, сейчас более открытой, чем, бывало, раньше (надо сказать за это спасибо особо удачному удару его клинка).

Танатос смотрит… смотрит… и не надо быть экспертом, чтобы понять: всадник никогда не видел сиськи так близко.

– Что ты задумала? – повторяет он, но сейчас его голос напряжен.

Несомненно, моя грудь выбила его из колеи.

Я хватаю его за вторую руку, завожу их ему за голову. При этом мне приходится сильнее нагнуться вперед, и в результате мои крошки приходят в тесное соприкосновение с Танатосом.

Был ли у меня план отвлечь сегодня Смерть своими буферами?

Нет.

Воспользуюсь ли я этим?

Да.

– Я тебя побеждаю, – говоря это, отстегиваю веревку с пояса. Я ничего не планировала заранее, но… как я уже сказала, что-то между нами изменилось.

– Побеждаешь меня? – рассеянно бормочет Смерть. Он продолжает пялиться на ложбинку между моими грудями.

Пока он занят, открывая в себе гормоны, я связываю всаднику руки за головой. После нашей последней встречи я уяснила, что путы не удержат его навсегда, но это лучше, чем ничего. К тому же эта веревка намного прочнее, чем та, бельевая, которой я связывала его в прошлый раз.

Наконец Танатос отрывает взгляд от моего декольте и смотрит мне в лицо. Взгляд Смерти становится острым.

– Я хочу тебя, – вырывается у него.

За этим следует полная тишина.

Даже не знаю, кто из нас двоих шокирован больше, он или я. Это признание настолько неожиданно, до такой степени нелепо и неуместно, учитывая, что мы с ним смертельные враги – или бессмертные враги, но это неважно.

Я жду, чтобы Смерть взял свои слова обратно или по крайней мере объяснился, но он этого не делает.

Снова берусь за дело, готовая притвориться, что последних двадцати секунд не было вовсе, но руки дрожат так, что мне не удается завязать узел так крепко, как хотелось бы.

– Посмотри на меня, – тихо просит Танатос.

Я мотаю головой.

– Лазария, посмотри на меня.

– Я не подчиняюсь приказам всадника, – заявляю я, глубоко вздохнув.

Он тихо смеется, и от этого звука у меня поднимаются волоски на руках.

– Ты не хочешь на меня смотреть, потому что тоже это чувствуешь и знаешь, что я все пойму по твоим глазам.

– Ошибаешься, – бурчу я.

Краем глаза вижу, что он усмехается, и от этого у меня внутри все как-то странно трепещет.

Заканчивай, что начала, строго командую я себе, сосредотачиваясь на узле, но руки неумолимо дрожат.

– Мы продолжаем бороться с этим притяжением между нами, – говорит Смерть.

– Нет между нами никакого притяжения, – пылко возражаю я. – Ты мой враг.

– О да, между нами существует притяжение.

Я мрачно гляжу на него сверху вниз.

– Нет.

Танатос заглядывает в мои глаза, а потом медленно расплывается в улыбке.

– Оно существует. Ты тоже хочешь меня.

– Откуда тебе вообще знать, что такое желание? – сердито указываю я.

– Есть так много людей, которые жаждут и призывают меня, – говорит он. Жаждут и призывают смерть, хочет он сказать.

– Ну, я не из них, – хмурюсь я.

Его улыбка становится только шире, и от этого у меня самым возмутительным образом замирает сердце.

– Нет! Нет. Ты просто очень красивый, и только, – защищаюсь я.

Господи, я правда сказала это вслух?

Лицо всадника сосредоточенное и напряженное, а глаза, кажется, прямо светятся.

– Ты считаешь, что я красив.

Смерти больше нет нужды убивать меня – думаю, мои замешательство и смущение отлично справятся с этим сами.

Зачем я только это сказала?

Его глаза все еще горят, а выражение лица ставит меня в тупик.

– Скажи, ты не устала от всего этого? – Он кивает на руины Канзас-Сити. – Не устала от борьбы, войны, боли?

Господи, конечно, я устала, да еще как. На каждый город, который я спасаю, приходится по меньшей мере пять, спасти которые не удается.

– Разумеется, устала.

Устала до чертиков. Но это ничего не меняет.

Взгляд Смерти смягчается, теперь он говорит почти ласково.

– Тогда идем со мной.

В первый момент предложение кажется мне просто прекрасным – как рухнуть в постель после долгого дня.

Я заглядываю в глаза Танатоса, полные множества тайн. Их невероятно много, этих тайн.

– Пойдем со мной, – повторяет он.

Я могла бы. Хватит сражаться, хватит изнурять себя. Могу же я просто… уступить. Умереть я не могу, и мое тело никогда не познает истинного, окончательного покоя, но этот вариант кажется довольно близким.

– Мы с тобой будем бороться и дальше, – вслух возражаю самой себе.

– Почему бы нам не договориться перестать ранить и мучить друг друга? – не успокаивается он, будто бес нашептывает мне на ухо. – Мне нестерпимо видеть твои страдания, и я знаю, ты чувствуешь то же самое.

Мое сердце бьется все быстрее. Он говорит совершенно правильные вещи, эти сладкие речи и посулы убаюкивают меня.

Именно поэтому я, отпрянув, заставляю себя отодвинуться от него.

– Никуда я с тобой не пойду, – бросаю отрывисто.

И сам он никуда не пойдет, если, конечно, я свяжу ему ноги – и крылья заодно. В рюкзаке у меня есть еще веревки, только рюкзак остался на другой стороне улицы, а пойти за ним значило бы подставить всаднику спину.

Он спокойно лежит на земле, потом начинает смеяться.

– Ты всерьез веришь, что владеешь ситуацией? Что, несмотря на все прежние неудачи, сможешь просто связать меня и уйти?

С этими словами он поднимает связанные руки и, резко дернув, рвет веревки, как тонкую ткань.

Пораженная, я невольно пячусь. Такого я, признаться, не ожидала.

А всадник с кошачьей ловкостью и грацией одним прыжком оказывается на ногах. Он выпрямляется, сложив крылья за спиной, и идет прямо на меня.

– Думаю, мы поняли, наконец, что пленник из меня неважный, – говорит он, тщательно подбирая слова. – Слишком легко мне избавиться от любых уз.

В нескольких футах от меня Танатос останавливается и поднимает руку.

– Да не будет больше боли и страданий между мной и тобой. Да не будет раздоров и распрей. Пойдем со мной, Лазария.

Я до сих пор потрясена и его демонстрацией мощи, и тем, что несколько долгих минут сидела на его груди и он в любой момент мог разорвать веревку и схватить меня.

Но не стал.

И вот теперь… его призыв и торжественно-серьезное выражение лица окончательно выводят меня из равновесия.

Не будет боли. Не будет томительного одиночества. Мне не придется больше выдумывать планы и ломать себя в попытке остановить его.

Это невероятно соблазнительно.

Я делаю шаг вперед, к нему.

Глаза Смерти вспыхивают ярче.

Я тянусь к его протянутой руке, поддаваясь минутной слабости. Моя рука ложится в его открытую ладонь.

И только тогда я чувствую сомнение.

Неуверенно гляжу на Танатоса. Танатоса, который может перестать враждовать со мной, но никогда ни за что не остановит свое смертоносное шествие. Танатоса, который хочет, чтобы я сдалась полностью, а сам не желает уступить ни в чем.

– Нет, – выпаливаю я, одновременно отдергивая руку и отскакивая от него.

Сердце все еще колотится. Какие странные у нас отношения, и меняются они странно. Я больше уже не воспринимаю себя охотником, скорее, его добычей. Меня мучает безумный страх, что, если Смерть снова окажется рядом со мной, он на меня набросится.

– Не уходи, Лазария, – умоляющим голосом просит он.

И снова я колеблюсь, сама не понимаю почему. Я просто… не ожидала, что этот монстр сделает мне такое предложение. И не ожидала, что оно окажется для меня таким искусительным.

Не представляю, что сказать ему сейчас, поэтому только мотаю головой и отхожу подальше.

Смерть сощуривается.

– Запомни мои слова, кисмет: в последний раз я дал тебе выбор.

А потом он совершенно непринужденно, даже небрежно подзывает своего жеребца, вскакивает в седло – и был таков.

Глава 17

Остин, Техас

Декабрь, год Всадников двадцать шестой

Я лежу в засаде, поджидая всадника, в который – двадцатый раз? Тридцатый? Сороковой? Все они перемешались, слились воедино. С каждым городом, который я миную, острое горе и кипящий гнев немного остывают, бледнеют.

«Ты не устала от борьбы?»

«Почему бы нам не договориться перестать ранить и мучить друг друга?»

– Разместите лучших снайперов на основных подъездных путях к городу, – инструктирую я шефа остинской полиции Уайатта Дэвенпорта. – У вас будет только один шанс подстрелить всадника. Если стрела пролетит мимо или не убьет его наповал, умрут все.

Я раз за разом пытаюсь подстеречь всадника прежде, чем он войдет в город, но часто остановить его не удается. Потому я и нахожусь сейчас в кабинете шефа полиции Остина.

Шеф Дэвенпорт, не поднимаясь со своего кресла, расправляет плечи.

– Мы получили предупреждение из Оклахома-Сити и слышали рассказы других, кому пришлось пробираться по трупам. – Тон его довольно вызывающий. – Знаем уже о том, что всадник появился, и планы встречи у нас уже имеются.

– Он убивает мгновенно. Я видела это своими глазами – и уже столько раз… – Вам нужно быстро эвакуировать всех, насколько это возможно. Он движется с севера. – Встаю и показываю на шоссе, по которому сама въехала в Остин. – Скорее всего, он выберет эту дорогу. Лучше всего объявить гражданским, чтобы не приближались к ней, и разместить бо2льшую часть…

– Здесь я решаю, что лучше для моего города, – обрывает меня шеф Дэвенпорт. И снова въедливо всматривается в меня. – К кому, говорите, вы обратились?

Как же я от всего устала…

– К начальнику пожарной охраны.

Все косточки ноют. Очень устала.

Устала объяснять и втолковывать людям то, во что они отказываются верить. Устала ждать с луком наготове, когда Смерть проедет по шоссе. Устала от длинных дней и коротких ночей. Устала от вечного страха, который ношу с собой.

Устала охотиться на Смерть, сражаться с ним.

Может быть, стоило тогда согласиться. Все равно это неизбежно.

Я отгоняю от себя соблазнительную мысль.

– Начальник пожарной охраны, значит, – повторяет он, глядя на меня как на отъявленную лгунью. Не знаю, что тому виной – мой пол, моя уверенность или еще что-то, – но я явно очень не нравлюсь этому человеку. – И где же он? Сэмюэль мог бы и сам явиться, если это все так важно.

– Не знаю я, почему вашего пожарного тут нет, – огрызаюсь я в отчаянии.

Шеф полиции откидывается на спинку кресла, его взгляд блуждает где-то за моим плечом, как будто он прикидывает, как бы половчее выставить меня за дверь.

– Откуда вам вообще знать, что всадник движется этим маршрутом? – Дэвенпорт снова ест меня глазами, хитренько так. – Предполагается, что я должен поверить девчонке, которая явилась, рассказывает байки о том, что все помирают, – кроме нее самой, ясное дело, – и утверждает, будто знает то, чего никто больше не знает? – Он мрачнеет. – Снайперов ей подавай, – бурчит он себе под нос, качая головой.

Все ясно, он считает, что я явилась с хитроумным планом выманить всех из своих домов, чтобы потом мародерствовать в опустевших жилищах.

Как же я устала.

Я даже не утруждаю себя рассказами о том, что меня невозможно убить. Сегодня я не чувствую в себе сил убеждать его в этом. Вместо этого я выкладываю перед шефом полиции карту.

– Вот мои доказательства. Посмотрите на города, которые он уже поразил. Вот, сами видите. Если следовать тому же принципу, видно, что его путь идет прямо через Остин. Вы говорите, что Оклахома-Сити вышла на связь. Значит, знаете, что там…

– Не смей указывать мне, что я знаю, – стальным голосом отрезает полицейский.

Стиснув зубы, я заставляю себя промолчать, не огрызаться насчет того, что этот тип позволяет себе по отношению ко мне.

– Смерти нравятся большие города, – говорю я вместо этого. – Скоро он будет здесь.

– Что мне до каракулей, которыми ты разрисовала карту. – Шеф Дэвенпорт толкает карту в мою сторону. – Все, хватит с меня этой муры. Прошу освободить мой…

– Есть еще одна причина, – поспешно вставляю я.

Он нетерпеливо морщится, но ждет.

– Смерть придет сюда потому, что я здесь, – мрачно вещаю я. – Он меня преследует.

Услышав это, шеф полиции снова оседает в кресло. Он смотрит на меня, и я буквально слышу, как скрипят колесики в его мозгу. Молчание затягивается, становится все более неловким.

– Эй, Джонс, – зовет он, глядя на приоткрытую дверь.

Оглянувшись, я вижу голову офицера Джонса, который до этого стоял за дверью. Дэвенпорт показывает ему, чтобы зашел. Офицер Джонс входит и останавливается между нами.

Шеф Дэвенпорт вновь удостаивает меня своим вниманием.

– Значит, Смерть идет за вами?

Я совсем не уверена, что он наконец мне поверил. Лицо у него совершенно непроницаемое.

Прежде чем ответить, я перевожу взгляд с него на офицера Джонса.

– Да, – говорю затем медленно.

– Это хорошо. – Дэвенпорт развалился в кресле, он что-то явно задумал. – Если это вы ему нужны, дамочка, вас он и получит. Офицер Джонс. – И он подмигивает полицейскому.

Ни слова больше не было сказано, кроме имени, но его подчиненный хватает меня за руки.

– Что вы… – Я отбиваюсь и с размаху бью его по ноге сапогом.

– С-с-сука, – шипит он и ослабляет хватку.

Не могу поверить, что это происходит. Все это.

Мне удается вырваться и выскочить из кабинета. Черт, теперь я еще и от властей бегаю?

В конце коридора болтают еще два копа. Увидев меня, они моментально настораживаются.

Я бросаюсь в противоположную сторону.

Да, я поднабралась опыта в уничтожении божественной сущности, но в таких делах практики у меня совсем нет.

За моей спиной распахивается дверь, и офицер Джонс вываливается из нее. Я не успеваю пробежать и десятка футов, когда он меня настигает и с силой толкает в спину. Я лечу на линолеум. Он мгновенно хватает меня за руки и надевает наручники, пока к нам неспешно идут двое других.

– Вы с ума сошли! – выкрикиваю я, пытаясь вырваться. – Что вы делаете?

Не могу поверить, что это происходит! Не могу поверить, что это происходит!

Слышу тяжелую поступь шефа Дэвенпорта. Он нависает надо мной, лежащей на полу в наручниках.

– Парни, в окружную тюрьму ее отправлять не надо.

Полицейские не понимают пока, что он задумал. Уж не знаю, какой там у них протокол существует для преступников, но их шеф явно хочет, чтобы они его нарушили.

– Эта дамочка, видите ли, возомнила, что всадник двигается к нам, – Дэвенпорт кривит рот, будто подавляя смешок. – На наше счастье, он, оказывается, ищет ее.

Офицеры пялятся на меня, и я не представляю, что сейчас творится в их головах.

– Пожалуйста, послушайте, – молю я. – Как бы вы себе это ни представляли, уверяю, вы ошибаетесь.

– Я выслушал всю эту дичь, – рявкает Дэвенпорт. – А теперь, юная леди, пора вам заткнуться и послушать меня. Может, вы врете и задумали устроить в моем городе какое-то дерьмо. А может, говорите правду, и всадник сейчас едет сюда. Все это не имеет значения, потому что к концу дня мы вас свяжем, как поросенка, и выдадим всаднику – если он реально сюда едет.

Это его план?

Кому, интересно, хватило ума сделать этого тупицу большим начальником?

– Выпустите… меня. – Я извиваюсь и дергаюсь, пытаясь освободиться. Что за идиоты. – Он всех вас убьет.

– А мне кажется, нет, раз уж ему нужна только ты. Мне кажется, он предпочтет сначала развлечься.

– Ну а если он не явится, – продолжает Дэвенпорт, – вот тогда мы отправим тебя в окружную тюрьму. Посидишь ночку и подумаешь, как жить дальше.

Я шумно выдыхаю.

– Поймите же вы, это так не работает! Смерть может не появиться здесь именно сегодня или даже завтра. Может, и вообще не придет. Но если придет, все умрут.

Шеф полиции щурится. Присев около меня на корточки, он говорит почти ласково:

– Я думаю, что твоим словам грош цена, дамочка, и с радостью посмотрю, как ты будешь гнить в тюрьме за то, что задумала ограбить наших граждан.

Повернувшись к офицеру Джонсу, он хлопает того по плечу.

– Грузи ее в перевозку и вывези подальше на федеральную тридцать пятую. – Он косится в мою сторону. Это то самое шоссе, которое я предлагала ему взять под особый контроль. – Как доедете, привяжи ее там и оставь посреди дороги.

Я не могу сдержать поднимающийся во мне ужас.

– Вы безумец, – говорю я Дэвенпорту.

Глаза шефа полиции становятся ледяными.

– И сунь ей кляп в рот, заслужила. Она и так уже наговорила лишнего, навела тут панику.

______

Копы выполняют полученный приказ. Меня оставляют посередине трассы на окраине Остина с закованными руками и ногами. На шее у меня веревка, она тянется к фонарному столбу в пятнадцати футах отсюда – посадили на цепь, как собаку.

Полицейские держатся в стороне – не иначе как вдали от шефа их замучил жгучий стыд из-за осознания, что они совершают что-то очень-очень непорядочное даже для Дикого Запада.

А может, хоть я и привязана, у них просто нет нужды находиться ближе.

Я дергаюсь, пытаясь освободиться, пока до крови не стираю руки наручниками. На глазах выступают слезы бессилия.

Это нелепая, абсурдная ситуация, и попала я в нее из-за нескольких тупиц в форме, уверенных, что у простых задач должны быть простые решения. И вот теперь не только они сами оказались в полной заднице, но и я тоже.

Я начинаю активно двигать челюстью. Тряпка, которую они использовали в качестве кляпа, больно врезается в углы рта.

Смотрю через плечо назад, туда, где возле полицейской повозки околачиваются три копа. Они скучают и, кажется, раздражены тем, что приходится торчать тут на холодрыге, но все же стоят, болтают. До меня доносятся обрывки разговора – мужики судачат о работе.

Долго ничего не происходит. Кто-то въезжает в город, другие выезжают; несколько человек даже останавливаются, чтобы узнать, что происходит, но офицер Джонс или один из его напарников всех отгоняют.

И вот, наконец, подъезжает шеф Дэвенпорт.

– Что, не показался еще твой всадник? – кричит он мне издали.

У меня связаны руки, но все-таки я ухитряюсь поднять их и показать ему средний палец.

– Эй, прекрати! – орет один из копов.

– Брось, не обращай внимания, – говорит ему Дэвенпорт, и я слышу, как он добавляет: – Если до ночи ничего не случится, пришлю вам на замену Джо, Томкинса и Элайджу.

– А чего мы ждем-то? – спрашивает один из мужчин. И я слышу, как шеф полиции вводит их в курс дела.

– Думаете, это правда? – это говорит другой коп.

– Вот мы и посмотрим, правда или нет, – почти кричит Дэвенпорт, и я так и чувствую его взгляд, сверлящий мне спину. – Если нет, одно я могу гарантировать: эта баба пожалеет, что явилась в Остин.

Проходит около часа, когда издалека до меня доносятся пронзительные крики животных.

Началось.

С сердцем, рвущимся из груди, я кое-как поднимаюсь на ноги и прыгаю неуклюже, но как уж могу, к фонарному столбу, к которому меня привязали. Темная линия на горизонте все гуще, темнее – это несутся бесчисленные животные, закрывая собой закат. Раздается грохот – лошади, запряженные в полицейскую повозку, опрокинули ее и, освободившись, галопом уносятся прочь.

– Ни хрена ж себе! – восклицает один из копов.

Я вжимаюсь спиной в столб, а животные с блеянием, мычанием и ржанием бегут мимо.

– Мама дорогая! – кричит второй офицер.

Остальные его слова тонут в оглушительном шуме. Офицеры кидаются к закрытой закусочной, вывеска которой выцвела от времени, а от логотипа остался только силуэт. Чтобы добраться туда, парням приходится врезаться в обезумевшее стадо, но все же им удается спрятаться за полуразрушенной постройкой.

Я должна бы почувствовать злорадство, но вместо этого у меня сжимается сердце, ведь я знаю, что за этим последует.

Смерть.

Когда стадо удаляется, я ощущаю зловещую тишину.

Боже мой.

Я снова пытаюсь освободиться от наручников – бесполезно.

Вспоминаю обещание всадника, что он придет за мной, и меня пробирает дрожь.

Тогда я закрываю глаза и стараюсь думать о том, как мне выбраться из этой западни. Можно просто остаться здесь, у столба, спиной к дороге. Надеюсь, если Смерть не увидит моего лица, он проскачет мимо, не обратив внимание.

Но тогда Остину крышка, а если никого не останется в живых, я обречена вечно торчать здесь, у столба на привязи. От такого кошмара у меня сжимается желудок.

Если уж я не могу спрятаться от всадника… значит, нужно вернуться на дорогу и предложить себя Смерти как некое извращенное жертвоприношение.

Собственно, это и предлагал шеф Дэвенпорт.

Я кривлюсь, но все равно ковыляю обратно на середину дороги, таща за собой веревку. Как раз успев добраться до места, я вдруг слышу в тишине голоса полицейских.

Меня охватывает ужас. Они возвращаются? Неужели обезумевшее стадо животных не убедило их в приближении всадника?

Я оглядываюсь на них через плечо.

– Бегите! – хочу я крикнуть, но кляп не дает мне этого сделать.

– Что это на нее нашло? – говорит один из офицеров.

Неужели это не очевидно?

И в отчаянии я ору:

– Бегите! Убегайте! Бегите!

Они стоят, переглядываясь непонимающе и немного испуганно. Шеф Дэвенпорт сверлит меня глазами – похоже, впервые он начинает задумываться о том, что его затея была не из лучших. Наконец один из копов подает голос:

– Может… может быть… нам пора мотать отсюда?

Цок, цок, цок…

Слишком поздно. Поздно, поздно, поздно…

Я смотрю вперед, переполненная ужасом. Издали вижу всадника со сложенными за спиной крыльями.

– Господи помилуй, – потрясенно выдыхает один из полицейских.

Смерть издали замечает меня, но вдруг резко останавливает коня, видимо, из-за моего кляпа, веревки на шее и наручников на запястьях и щиколотках.

На моем лице его глаза задерживаются, с каждой проходящей секундой всадник становится все более напряженным и решительным.

Он щелкает языком, и конь начинает двигаться рысью, тоже глядя на меня.

Цок-цок, цок-цок…

Я не успеваю стереть с лица страх и тревогу – Танатос стремительно преодолевает расстояние между нами. Я дрожу всем телом, и не только от холода. Не могу представить, чего мне ждать от этой встречи.

Смерть останавливает коня передо мной. Несколько долгих секунд мы стоим молча и только смотрим друг на друга.

– Будь я проклят, – слышу я издали приглушенный голос Дэвенпорта. – Она говорила правду.

Он едва успевает договорить, когда слышатся несколько глухих ударов. Сколько раз я уже слышала этот звук. Падающие на землю тела. Шеф полиции и его копы были паршивыми ублюдками, но мне все равно горько от того, что они – как, скорее всего, и остальные жители города – мертвы.

– Наконец-то, – произносит Танатос, разряжая ситуацию.

Даже понимая, что нужно, чтобы всадник освободил меня, при его приближении я все равно отступаю – прыгаю назад на скованных ногах.

– Куда же ты надеешься убежать, кисмет? – интересуется он. – Веревка, как я вижу, не так уж длинна.

Но я все равно отодвигаюсь от него.

– Твои дорогие друзья, люди, ополчились против тебя? – продолжает всадник. Схватив веревку, он подтягивает меня к себе. Когда я оказываюсь в пределах досягаемости, Смерть берется за кляп и легко разрывает ткань.

– Или это было задумано как засада? – Он заглядывает в мои глаза.

Я судорожно пытаюсь отдышаться.

– Если ты попытаешься воспользоваться моим положением, – предостерегаю севшим голосом, – я заставлю тебя об этом горько пожалеть.

Уголок его рта чуть приподнимается.

– Серьезно?

Он спешивается. Подержав в руках стальной наручник, он разламывает его, высвобождая мое запястье. Потом точно так же берется за второй и тоже легко ломает и отшвыривает железо в сторону. Демонстрация его нечеловеческой силы заставляет меня испуганно ахнуть.

Я все время забываю, что мы с ним не равны, по крайней мере в том, что касается грубой силы.

Разобравшись с наручниками, он принимается за оковы на моих ногах.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня – Смерть на коленях у моих ног… Ох, ну почему он кажется мне таким манящим?

– Освобождаю тебя. – И, как бы в подтверждение своих слов, отбрасывает далеко в сторону очередной браслет.

– Почему?

– Ты предпочитаешь, чтобы я просто оставил тебя вот так? – удивляется он, взявшись за последний наручник. Металл под его руками трескается и разваливается с надсадным скрежетом.

Всадник поднимается. Теперь он опять возвышается надо мной.

– Значит, ты меня отпустишь? – осторожно интересуюсь я.

Он бросает на меня неожиданно чувственный взгляд, который пробирает меня до самой глубины души.

– Уверен, ты не забыла моих прощальных слов.

Значит, Танатос и в самом деле собирается забрать меня с собой. Я не совсем представляю, как это будет, но понимаю, что больше не смогу предупреждать города о его приближении. И пусть я страшно от всего этого устала, сдаваться пока не собираюсь.

– Мне жаль, что они так поступили с тобой, – искренне говорит он.

Я тяжело вздыхаю.

– Может, они на меня и ополчились, но не причинили мне большого вреда.

В отличие от тебя. Не будем забывать, кто в этой ситуации настоящий злодей.

Заглянув мне в глаза, всадник явно понимает, о чем я думаю. Я чувствую, я уверена, что он все осознает, но не слышу от него ни оправданий, ни извинений.

Смерть протягивает руку к ошейнику, небрежно мазнув костяшками пальцев по моему подбородку, и я понимаю: он считает, что момент настал. Время взять меня. Я уже вижу триумф в его глазах.

Он разрывает оковы – я свободна.

И тогда я молниеносно впечатываю основание ладони ему в нос, в точности как показала мне полицейская дюжину городов тому назад.

Голова Смерти запрокидывается, а я, воспользовавшись тем, что он на миг растерялся, разворачиваюсь и бегу. Со спринтерской скоростью я несусь к полицейским, лежащим ярдах в сорока от нас, на самой обочине шоссе. Наверняка у них найдется оружие, которым я смогу защитить себя.

Хлоп, хлоп, хлоп.

Это оглушительно хлопают крылья поднимающегося в воздух Танатоса.

Не смотреть назад. Меня так и подмывает оглянуться, но я понимаю, что всадник летит ко мне, и любой неверный шаг может обернуться поимкой вместо побега.

Узнаю тело офицера Джонса, распростертое на траве. На поясном ремне у него пара кортиков… успеть бы только их снять.

Я бегу, перебирая ногами так быстро, как только могу, стараясь не думать о том, что Смерть все громче хлопает крыльями, подлетая ближе. Остается всего каких-то двадцать футов. Пятнадцать. Десять.

Танатос уже совсем близко, и при каждом взмахе его крыльев у меня на голове шевелятся волосы.

Пять футов.

Он меня нагоняет, и я чувствую касание его пальцев. Последние футы я скольжу по траве, как в бейсболе, когда стараешься быстрее оказаться на базе. Офицер Джонс прямо передо мной, до его оружия рукой подать. И мне удается сдернуть эти два кортика, когда Танатос обеими руками обхватывает меня сзади и тянет назад, прижимая к груди.

– Как я ждал этого мгновения, – шепчет Смерть мне на ухо.

В следующий миг он подпрыгивает и отрывается от земли, сжимая меня в объятиях.

Господь всемогущий!

Я брыкаюсь, но пинаю один только воздух. Мы летим над автострадой.

– Танатос, поставь меня за землю. – Я почти кричу от панического ужаса.

– Слишком поздно, кисмет.

Это он зря, никогда не бывает слишком поздно.

Я, насколько могу, выкручиваюсь в руках Смерти и машу новоприобретенными кортиками.

Не медля ни секунды, всадник перехватывает мою правую руку и, вырвав нож, отбрасывает его в сторону.

Слышно, как клинок, звякнув обо что-то, приземляется под нами. Но смотреть некогда, так как всадник уже нацелился на мой второй кортик. Он у меня в более слабой руке, и это не позволяет нанести сильный удар. Зато и Смерти труднее до него дотянуться.

– Отпусти… меня… – Я толкаюсь и лягаюсь, а он поднимается все выше. Даже не глядя, я знаю, что2 там внизу: мертвые тела. Много, много тел.

Пока мы деремся в воздухе, раздается скрежет и стон оседающих зданий, одно за другим, одно за другим. Блестящий город Остин разом превращается в руины.

– Не отпущу, – твердо заявляет Танатос. – Ты ведь тоже не намерена прекращать борьбу.

– Ты не можешь вот так меня похитить!

– И это говорит женщина, которая первой взяла меня в плен.

Мы сейчас уже примерно в сотне футов над землей и продолжаем подниматься.

Танатос все еще пытается выхватить у меня кортик.

– Довольно, Лазария. Мы слишком высоко, чтобы сражаться.

Я не собираюсь драться с всадником на такой высоте, но и отдавать ему свое единственное оружие тоже не намерена. Если лишусь его, окажусь полностью во власти Танатоса.

А такое мне не по нутру.

Вот я и вскидываю руку, отводя ее как можно дальше, чтобы он не достал. Только когда кортик втыкается с размаху в мягкую плоть и слышится болезненный стон Смерти, я осознаю свою ошибку. В панике я не просто взмахнула рукой – я ранила его, ранила по-настоящему.

Не могу понять, насколько серьезно ранение, но тут рука всадника, которой он меня держал, слабеет. Не успев охнуть, я падаю.

– Нет. – Он пытается поймать меня снова, но стоит его рукам нашарить мои запястья, как я снова выскальзываю.

И теперь уже окончательно камнем падаю с высоты.

Ветер уносит вырвавшийся из моей глотки вопль. Почему я просто не выронила кортик? Вечно мне надо сражаться до победного конца – ну так вот он, конец, только не победный. Нарвалась, наконец.

Всадник снижается, мое тело в воздухе переворачивается, и я, наконец, вижу его.

Смерть решительно ныряет ко мне. Он тянет руку, хотя летит несколькими футами выше.

– Лазария! – трудно расслышать его сквозь вой ветра. – Хватай мою руку!

И на этот раз я стараюсь изо всех сил.

Он догоняет меня, и я тянусь что есть мочи. Дистанция между нами сокращается, и я касаюсь кончиками пальцев его ладони.

Так близко.

Вижу, как Смерть глядит на что-то подо мною, и глаза его расширяются.

Господи боже мой!!!

Я не хочу умирать! Не так! Какая же я дура с этим кортиком, ни о чем не думала! Я не хочу такого конца!

– Лазария!

Я вцепляюсь в его руку.

– Танатос!

Не хочу умирать! Не хочу…

Моя голова во что-то врезается, и все погружается во мрак.

Глава 18

Медленно прихожу в себя, с трудом разлепляя веки. Смотрю вверх, в небо из какого-то разрушенного дома. Потолок наполовину обвалился, и судя по тому, как выгнута моя спина, лежу я на его остатках.

Попытка встать – и я задыхаюсь от пронзившей меня чудовищной боли.

Я смотрю вниз, на свой живот. Над самым пупком прямо вверх торчит толстый железный штырь. Снова задыхаюсь, но теперь больше от ужаса, чем от чего-то другого.

Я наколота на него, как бабочка на булавку.

Шевелю руками – они вроде как в основном зажили, только сплошь покрыты синяками, – пытаюсь оттолкнуться…

И ору от нового приступа раздирающей боли. Без сил я откидываюсь на спину. Тяжело дыша, безнадежно таращусь в синее небо надо мной.

Господи иисусе.

Я не могу умереть, и я влипла.

______

Если ад существует, это он самый и есть.

Я кричу, я стону, но никто меня не слышит. Проходят часы, день сменяется ночью, потом ночь сменяется днем. И снова, и снова.

Желудок у меня сводит от голода, губы потрескались от жажды, а я по-прежнему пригвождена. Время от времени я бессильно рыдаю, в основном от сознания, что оказалась в таком дерьме.

В жутком, жутком дерьме.

Не знаю, где Танатос и в каком он состоянии. Вероятно, он и сам ранен, искалечен. А может, и нет. Может, он просто увидел мое изувеченное тело, и мысль бросить меня показалась ему более привлекательной, нежели идея держать меня в плену.

Непонятно, почему это предположение так больно ранит мое сердце.

Тянется следующий день. Я уже чувствую в воздухе смрад разложения – его приносит ветер. Слышу лай одичавших собак и крики птиц, что кружатся в небе. Никто из стервятников меня не обнаружил – пока.

Время от времени я делаю попытки подтянуться, сползти со своего кола, но, помимо бешеной жгучей боли, раздирающей тело, штырь пронзил меня под таким неудачным углом, что справиться абсолютно невозможно. Я в безвыходной ситуации, которую не победить никаким инстинктам выживания.

Не хочу, не хочу больше оставаться в своем теле.

______

Меня нашли падальщики.

Это…

Неописуемо.

______

Проходит вечность, а я все еще торчу здесь, пришпиленная.

Я столько раз теряла сознание, отключалась, а потом возвращалась вновь, что не знаю, сколько часов или дней прошло с тех пор, как меня нашли пожиратели падали, – думаю, что не меньше дня, хотя из-за боли в памяти все перепутано. Возможно, я просто провалилась в сон среди сумрачного дня.

Наконец стервятники все же уходят. Когда это происходит, я снова плачу; то, что осталось от моей грудной клетки, судорожно вздымается, и мои бесчисленные раны при этом как будто ошпаривает кипятком.

Мерзкие твари вернутся. Это только вопрос времени.

Я пытаюсь нащупать вокруг себя хоть что-то похожее на подходящее оружие, но все обломки мусора, мало-мальски подходящие по размеру, чтобы можно было ухватить рукой, я уже израсходовала, отгоняя животных.

Единственное, на что я могу хотя бы слабо надеяться, – может быть, в следующий раз, когда придут твари, им как-то удастся меня освободить. При этой мысли я едва сдерживаю рвотные позывы, хотя желудок все равно пустой.

Еще несколько раз принимаюсь плакать, но тело не может собрать достаточно влаги для слез, только, пульсируя, дико болит голова.

Проклятый всадник.

Я проклинаю его снова и снова. Поэтому, услышав, как он зовет меня по имени, решаю, что своим гневом создала его голос в воображении.

Лазария… Лазария… Лазария…

Это не он, говорю я себе. Обезвоживание, голод и боль – из-за них у меня просто начались галлюцинации.

– Лазария! – взывает он.

У меня перехватывает дыхание. Танатос? Возможно ли?

Надежда, наполнившая мою грудь, чрезвычайно болезненна, и я не решаюсь поверить. Но потом, уставившись мутным взглядом в дыру в крыше, замечаю край черных крыльев и отблеск доспехов.

Это точно он. Никакая птица не может так выглядеть.

Он меня ищет.

Помоги. Я пытаюсь выговорить это слово, но голос слишком слабый. Я прочищаю горло.

– Смерть, – зову я. Раздается хриплый шепот.

Собираю все силы, втягиваю в себя побольше воздуха.

– Смерть!

Я кричу. Получается все равно слишком тихо, и он проходит мимо и скрывается за стенами этого полуразрушенного здания.

Отчаяние и надежда заставляют меня собраться, удваивают мою энергию.

Я снова делаю вдох.

– Смерть! Смерть! Помоги! Танатос! – хриплю я из последних сил, перемежая призывы стонами, потому что усилия бередят мою рану.

Не вижу его, но слышу, как хлопают его грозные крылья, и мне кажется… кажется, он приближается.

– Лазария! – слышится его голос откуда-то сверху.

– Смерть! – кричу я снова.

И тут вижу его прямо над собой. Раскинув крылья, он держится за балку и всматривается в нутро разрушенного дома. Темные волосы развеваются на ветру, как флаг.

– Лазария? – снова зовет он, вглядываясь в темноту.

– Танатос, – вырывается у меня нечто среднее между всхлипом и вздохом.

Я безошибочно чувствую мгновение, когда он замечает меня. Тело его каменеет.

Крылья за его спиной складываются с хлопком. Он сходит с балки и прыгает с крыши вниз. Падает камнем, но перед приземлением крылья распахиваются, замедляя движение, так что на последних футах он плавно парит.

Мелкие камушки разлетаются при его приземлении на груду обломков, и он снова складывает крылья за спиной.

Всадник продвигается ко мне по обломкам, в тусклом свете поблескивают латы. Остановившись на полпути, он смотрит на меня. Вглядывается в мое лицо, потом в лохмотья, оставшиеся от одежды, и в те места на теле, где моя плоть еще не до конца зажила. Наконец, его глаза останавливаются на торчащем из моего живота штыре.

– Лазария. – Смерть в два прыжка оказывается рядом со мной. Опускается на колени, снова изучает мои раны. – О, проклятье!..

– Не знала, что ангелы чертыхаются, – говорю я, с трудом ворочая языком.

Он все еще не отрывает от меня глаз, как будто не может взять в толк, что произошло.

– Давно ты здесь? – спрашивает он.

Но он же знает. Должен знать. Стержень, торчащий из меня, говорит сам за себя.

– С тех пор, как ты меня выронил. – Теперь можно не кричать, и я еле слышно шепчу.

– С тех пор, как я… – Он заглядывает мне в глаза, и я вижу на его лице ужас. Он снова чертыхается. – Ты была здесь все это время?!

Прикрыв глаза, я киваю.

И слышу его страдальческий стон.

Открываю глаза.

Он гладит меня по лицу, скользит по скуле большим пальцем.

– Я решила, что такой выход тебя вполне устроил, – лепечу я.

Мука, исказившая его лицо, не менее сильна, пожалуй, чем моя.

– Я не горжусь своей жестокостью. – Танатос не отрывает взгляда от ржавого штыря. – Я искал тебя. Я… – Он замолкает и отводит глаза. – Я был переполнен тревогой. Это зрелище – как ты падаешь вниз, выскользнув из моих рук, – не оставляло меня все эти дни.

– Перестань, – прошу я.

Не хочу это слышать. Думала, что нет ничего больнее, чем перспектива остаться здесь навсегда, если Смерть меня бросит, но я ошибалась. Между нами существует негласное соглашение, по которому мы враждуем друг с другом, и я не готова к переменам.

Он задумчиво исследует толстый железный стержень. Добрых три фута его торчат из моего тела.

Смерть легко поднимается и обходит меня, изучая картину со всех сторон. Наконец он снова припадает на одно колено и обеими руками хватается за эту штуку.

– Крепись, Лазария, – бросает он.

А потом сгибает железку. Уступая мощи всадника, металл в его руках скрежещет, бередя мою рану.

Кусаю губы, с трудом удерживая рвущийся из горла крик.

Последний взвизг металла, и стержень разламывается. Длинную часть Смерть отшвыривает в сторону. Штырь падает довольно далеко, и эхо от его падения долго кружит над нами.

Невольно я ловлю себя на том, что восхищаюсь сверхъестественной силой всадника. Сколько раз я пыталась сделать с этой железкой хоть что-нибудь…

А Смерть смотрит на меня и снова хмурится.

– Что еще? – сиплю я.

– Мне придется тебя поднять, Лази. – Он называет меня уменьшительным именем, как будто мы с ним друзья.

Все внутри замирает от ужаса. Я всегда считала себя выносливой и терпеливой, но сейчас, после бесконечных дней боли, переменила мнение.

Однако мне необходимо вырваться из этого плена, освободиться.

Плотно зажмурившись, киваю.

– Давай, – говорю вслух, открыв глаза.

Смерть придвигается ко мне вплотную, подсовывает руки под мою спину. Даже этих осторожных движений достаточно, чтобы у меня вырвался вскрик.

Боже, а вот сейчас будет реально больно.

Танатос медлит.

– Ты справишься? – спрашивает он.

Я глубоко дышу через нос.

– Подожди, дай мне минутку.

Всадник ждет. Он все так же держит руки под моей спиной, но не шевелится.

А я, пытаясь успокоиться, начинаю разглядывать рисунки, отчеканенные на его нагруднике. Там змеи и надгробия, яйца и какие-то когтистые существа, спирали и похоронные процессии – одно изображение перетекает в другое. Я впиваюсь глазами в металлический панцирь, прикрывающий сердце Танатоса. На нем женщина, замершая в тесных объятиях скелета. Как раз в тот миг, как я собираюсь протянуть руку и потрогать ее, Смерть рывком поднимает меня.

Я не могу удержать страшный крик, потому что боль ослепительна, убийственна.

Но стержня больше нет, и я свободна.

Смерть тяжело опускается на землю, прижимая меня к себе.

Я отворачиваю голову, потому что меня сотрясают судорожные позывы к рвоте. Постепенно эти конвульсии, похожие на предсмертную агонию, переходят в рыдания, но и они не могут утихомирить невыносимую муку. Я на свободе, но тело мое разрушено.

Все разрывается от ужасной боли.

– Я нашел тебя, Лазария, моя Лазария, – бормочет Танатос.

В это мгновение слова его странным образом утешают и успокаивают. Я поворачиваю голову к нему и снова плачу, теперь уткнувшись лицом в его серебряный нагрудник.

Всадник нежно прижимает меня к себе, баюкая.

– Больно, – с трудом выговариваю я сквозь рыдания. Довольно странно жаловаться собственному недругу, тому, кто столько раз и сам причинял мне боль и страдания. Еще более странно то, что он держит меня так бережно, утешая.

Впрочем, он, кажется, не против, и вот это, пожалуй, удивительнее всего.

Смерть гладит меня по щеке, ладонь у него теплая. Почему-то именно этот жест разом заставляет меня очнуться – слезливости и постыдной жалости к себе как не бывало.

Я пытаюсь отодвинуться.

– Лежи смирно, – командует он, и, непонятно почему, я подчиняюсь.

Он изучает меня серьезно и печально. Не отрывая глаз, глубоко вздыхает.

Мне неуютно под его внимательным взором, но я не успеваю шелохнуться, как вдруг чувствую, что по коже бегут мурашки, будто меня щекочут. Хочется почесаться, вскочить, поменять позу. В животе – там, где у меня жуткая дыра, – разливается тепло и… то же ощущение щекотки.

– Что ты делаешь? – тихо, на вдохе спрашиваю я.

– Исцеляю тебя.

Исцеляет?

– Разве ты можешь лечить? – искренне удивляюсь я, пытаясь отвлечься от хлынувшего на меня потока новых ощущений. Я была уверена, что он способен только убивать.

Хотя лицо его торжественно и мрачно, как всегда, в устремленных на меня глазах я, кажется, замечаю улыбку.

– Я многое умею, Лазария.

Но почему Смерти дана сила исцелять? И, кстати…

– Почему ты исцеляешь меня?

Он не отвечает, только крепче стискивает зубы и сосредотачивается на моем животе.

А я снова замечаю ту странную парочку на его доспехах. На этот раз у меня получается вытянуть руку и коснуться пальцем скелета.

Танатос опускает взгляд на мой палец.

– Смерть и жизнь, сплетенные в вечном объятии, – поясняет он.

– Они похожи на любовников, – шепчу я.

– Они и есть любовники. – Он заглядывает мне в глаза и, клянусь, видит меня насквозь, до самой сердцевины.

Незаметно сглотнув, я отнимаю руку. Его же пальцы продолжают гладить меня по щеке, и теперь я реально ощущаю, как под его касаниями стягивается израненная плоть.

– Что ты со мной сделаешь? – вырывается у меня. – Когда вылечишь?

Он еще чуть крепче сжимает зубы.

– Я почитаю тебя, Лазария. – Его огненные глаза впиваются в меня. – С самого первого раза, как ты явилась передо мной, я почитаю тебя. Мне понятно, что значит ставить долг превыше всего.

Его лицо меняется, но в глазах все так же полыхает пламя.

– Но все изменилось.

– О чем ты вообще говоришь? – ершусь я, не обращая внимания на теплое, щекочущее чувство под кожей – всадник продолжает исцелять мои бесчисленные раны.

Он отнимает руку от моей щеки и кладет палец мне на губы.

– Уверен, что ты и сама понимаешь.

«Я хочу раствориться, потеряться в тебе», – кажется, говорят его глаза.

– Я не пойду с тобой, – прерывисто вздохнув, заявляю я.

– О нет, ты пойдешь.

Я задумчиво разглядываю его еще с минуту, а потом вдруг вырываюсь прочь из его исцеляющих объятий. И самое интересное, что, несмотря на свои слова, всадник отпускает меня.

Я сдерживаюсь, чтобы не выругаться, почувствовав, как сильно все до сих пор болит.

Кое-как ковыляю на непослушных ногах.

Глаза Смерти буквально прожигают меня даже на расстоянии.

– Ты еще нездорова, – мягко замечает он. – Ранена, слаба и жаждешь моих прикосновений.

– Нет, – выдыхаю я еле слышно.

Медленно, не отрывая от меня взгляда, Танатос встает. Никогда раньше он не смотрел на меня так пылко. Ни тогда, когда ранил меня, ни тогда, когда убивал, ни даже тогда, когда я проделывала то же самое с ним.

Нет, этот свет в его глазах вызван другим, более глубоким чувством, чем гнев.

– Вернись… кисмет. Позволь мне исцелить твои раны и утолить боль.

То, как гортанно он произносит это «кисмет»… Я больше не думаю о своих травмах.

Отчаянно мотаю головой и пячусь.

Смерть широко раскрывает крылья. Он делает один шаг ко мне – и это выглядит зловеще, да и выражение его лица не предвещает ничего хорошего.

Это вынуждает меня, резко развернувшись, пуститься бежать. Раньше я уже удирала от всадника, и сегодня смогу.

Вот только сегодня все по-другому.

Спотыкаясь, я не бегу, а ползу по грудам мусора, задыхаясь от боли, но все-таки в итоге выбираюсь из этого наполовину обрушенного дома.

Прижимая руку к животу, оборачиваюсь, чтобы посмотреть на многоэтажный остов, и в тот же момент Танатос появляется в зияющем оконном проеме высоко надо мной. Осколки стекла, застрявшие в раме, хрустят под подошвами его сапог. Секунда – и он шагает в пустоту. Крылья за спиной хлопают.

Он опускается на землю бесшумно, все так же не спуская с меня глаз.

Тем временем я, прихрамывая, отступаю. Сердце заходится, потому что это все тот же взгляд.

– Танатос, что ты делаешь? – Каких-то пять минут назад всадник был до боли добрым и заботливым. Сейчас он кажется одержимым.

– Довольно этих игр, Лазария. – Он приближается ко мне, и гримаса на его лице заставляет меня вздрогнуть.

Игр? Ровным счетом ничего из происходящего не напоминает мне игру. Только за последнюю неделю я столько раз умирала.

Я упорно пячусь, стараясь сохранять между нами хоть какое-то расстояние.

– Лучше не приближайся, – прошу я.

– Не приближаться? – Смерть кривит рот в усмешке. – Но я полагал, что тебя влечет ко мне. Все эти месяцы ты ходишь за мной по пятам. – Он широко, как для объятия, раскидывает руки. – Смотри, я здесь.

Я долго таращусь на него, чувствуя, что окончательно повредилась в уме.

Все между нами должно быть не так, все идет не по сценарию.

Недобро щуря глаза, Танатос опускает руки.

– Ты совершила ошибку, Лазария, – назидательно говорит он, шагая между тем ко мне. – Ты ошиблась, когда вообразила, что это ты за мной охотишься. А тебе ни разу не пришло в голову, что на самом деле это я мог следить за тобой? Что все время, все это время я мог заманивать тебя, изучая и узнавая твой образ мыслей?

Я продолжаю пятиться, в груди бухает обезумевшее сердце.

– Почему, как тебе кажется, я путешествую именно так? – продолжает он. – Ведь медленно выписывать зигзаги по твоей стране вряд ли проще, чем проскакать по ней напрямик.

Сердце ускоряет свой бег. Меня всегда это удивляло, но теперь, получив ответ, я обнаруживаю, что мне он совсем не нравится.

– Но ты всегда так передвигался, с самого начала, – протестую я.

– Во мне есть… противоречивые побуждения, кисмет, – признается он, делая еще шаг вперед.

Я мотаю головой: что за чушь, то, о чем он говорит, нелепо.

– В первый раз, когда мы встретились, ты бежал от меня, – настаиваю я. Я точно знаю, так все и было.

– Я бежал от неодолимого влечения, которое испытываю к тебе. – И еще один шаг. Он ни на миг не отрывает от меня взгляда, – Ну, что же ты, – продолжает он. – Спроси у меня, что это за влечение.

Не дождавшись моего ответа, Смерть продолжает.

– Взять тебя стало моим желанием с того самого мгновения, как ты впервые попала мне на глаза, – говорит он. – И это было первое гуманное побуждение, бросившее вызов моей потребности убивать.

Я все отступаю, потому что он медленно и неотвратимо надвигается на меня.

– На свою беду, я слишком наслаждаюсь нашими встречами, – добавляет он. – Но теперь я решил – хватит играть.

Мне надо поскорее отсюда выбраться.

И я медленно трушу прочь, прижимая ладонь к животу, пытаясь хоть как-то заглушить дергающую боль в ране.

– Ты надеешься убежать от меня, Лазария? – кричит мне вслед всадник. – Ты, смертная женщина, от меня, смерти воплощенной?

– Да! – кричу я.

Ну а что, он же сам спросил.

Танатос смеется мне в спину. От этого звука меня пробирает озноб.

– Все пытаются от меня скрыться, – продолжает он, – все. Но перехитрить меня не может никто, даже ты.

С трусцы перехожу на бег, и бегу все быстрее с каждым шагом.

– Что ж, беги, моя кисмет, я даже дам тебе хорошую фору. Но не заблуждайся: я поймаю тебя. Твое время на исходе.

Глава 19

Сан-Антонио, Техас

Январь, год Всадников двадцать седьмой

Трудно сказать, сколько раз за последние три дня я опасливо оглядывалась, уверенная, что увижу за спиной всадника. Несколько раз я слышала конский топот и впадала в панику, уверенная, что это Смерть гарцует на своем коне.

Но ни на дороге, ни в небе всадника не видно. Кажется, Смерть не спешит приводить свою угрозу в исполнение. В конце концов, он уже и раньше говорил что-то подобное, а я – вот она, живая и сама по себе.

Люди, сидящие вокруг в шумном ресторанчике, поглядывают на меня недоверчиво и с изрядной долей неприязни.

Растрепанные волосы, немытое тело, одежда с чужого плеча, плохо сидящая и рваная, ремень, который явно слишком велик для меня, к тому же на нем висит новый кинжал… Торопясь скорее скрыться от Смерти, я старалась не тратить время зря, так что эти вещи сняты с мертвецов, мимо которых лежал мой путь из Остина. Личных вещей у меня осталось совсем немного: в кармане куртки – тоже с чужого плеча – лежат несколько незнамо как уцелевших счетов на мое имя да мамино кольцо.

Обычно я подготовлена лучше и не так напугана.

Откусив от булки, я ловлю на себе взгляд молодой женщины, сидящей поодаль с другом. Я явно вызываю у нее отвращение.

Подняв кружку с кофе, салютую. Женщина поспешно отводит глаза.

А я кладу ноги на стоящий напротив стул и откидываюсь на спинку, чтобы разобраться в собственных мыслях и вслушаться заодно в неясный гул разговоров.

В первый момент это помогает расслабиться. В следующий – вспоминаю, как Танатос прижимал меня к себе, как его пальцы касались моей кожи. И его глаза, эти неистовые бездонные глаза… Его взгляд тоже ощущается как прикосновение. Все в нем, казалось, обещало…

Заполошный собачий лай и резкие птичьи крики из-за почты, стоящей на другой стороне улицы, заставляют меня отвлечься от мыслей.

Я только успеваю опустить кружку, когда по улице проносятся обезумевшие лошади, некоторые тащат за собой повозки. А следом в город врывается настоящее цунами смертельно перепуганных животных. С улицы слышатся крики людей, мимо которых несутся по улицам сотни неуправляемых существ.

– Черт!

Я вскакиваю со стула. И больше не успеваю ничего.

Все происходит точно так же, как в первый раз, когда я увидела появление Смерти.

Одновременно люди вокруг меня падают. Посетители – лицом в тарелку, официанты как подкошенные валятся на ходу, а блюда, которые они несли, летят на пол. Я слышу звон упавших приборов и запоздалое звяканье докатившихся наконец до края стола бокалов. А потом…

Безмолвие.

Тяжелое, сверхъестественное безмолвие.

Не обращая внимания на то, как дрожит рука, я ставлю кружку на столик.

Встаю, скрипнув стулом, – вдруг звук кажется непозволительно резким в этой тишине.

Как? Как ему удалось так быстро установить, где я? И так быстро добраться? Я сама прибыла сюда только полчаса назад.

«Ты вообразила, что это ты за мной охотишься. А тебе ни разу не пришло в голову, что на самом деле это я мог следить за тобой?»

Я начинаю двигаться, даже еще толком не сообразив, что буду делать дальше. Прохожу через дверь для персонала, оказываюсь в кухне ресторана. Тут набирает силу пожар, ощутимо пахнет дымом. Я отвожу взгляд от человека, навалившегося на плиту, – его одежда уже охвачена пламенем. Ему не помочь.

Вместо этого я хватаю все ножи, какие попадаются на глаза, сколько могу унести. Затем возвращаюсь в зал ресторана.

– Лазария! – гремит вдали голос Смерти, подхваченный эхом и ветром.

Волосы у меня на затылке поднимаются дыбом.

Он и в самом деле охотится на меня.

На соседнем стуле висит коричневая кожаная сумка, я хватаю ее. Высыпав содержимое, бросаю в нее ножи, после чего вешаю добычу на плечо.

– Выходи, кисмет! – гремит Танатос. – Я знаю, ты здесь, в этом городе!

Я спешу к выходу. Глазами сканирую улицу, ищу всадника.

– Лазария! – Кажется, что голос звучит отовсюду. Не представляю, с какой стороны он доносится.

Все еще кручу головой в поисках, как вдруг краем глаза замечаю движение. Вдалеке вижу небоскреб – нежилое здание, такие давно уже никто не использует. На моих глазах он начинает складываться гармошкой, этаж за этажом.

Я не могу оторвать глаз и просто смотрю.

Дом рушится с оглушающим грохотом. На том месте, где он только что стоял, понимается туча пепла и обломков.

– Приди, кисмет. Я не хочу похоронить тебя заживо.

У меня екает сердце.

Вот дьявол.

– Я здесь, Танатос! – кричу я, не желая прятаться, как мышь.

Мой голос тоже гремит и отзывается эхом, но я не уверена, что Смерть слышит. Невозможно определить, где сейчас он сам.

Боковым зрением я, кажется, снова улавливаю движение, разворачиваюсь – но там ничего, кроме нескольких тел и участка дороги. Вдалеке обваливается еще один многоэтажный дом, привлекая мое внимание к контурам зданий Сан-Антонио на фоне неба.

– Лазария. – От громового гласа Смерти я вся покрылась гусиной кожей.

Долго ждать не приходится – несколько минут, и вот уже рядом оглушительно хлопают его крылья. Танатос опускается на землю прямо передо мной, серебряные латы сверкают, крылья распахнуты.

За его спиной между тем обваливается еще один дом.

– Кисмет, – он произносит это так нежно, будто на языке у него тает вкусная шоколадка. – Твое время вышло. Сложи оружие.

– Нет, – предсказуемо отвечаю я.

– Я не хочу быть твоим врагом.

– Пока ты убиваешь всех на своем пути, мы будем врагами, – говорю я.

Смерть приближается ко мне, и в кои-то веки я не хватаюсь сразу же за оружие.

Мне не хотелось причинять ему боль и до нашей последней встречи. А теперь, после того как он спас и исцелил меня… я не могу себя заставить выхватить ножи из сумки. Знаю, звучит невероятно глупо, но так оно и есть.

Всадник останавливается в паре шагов.

– Тогда хватай свои клинки, кисмет. – Это звучит вызывающе. Видимо, он чувствует, в каком я раздрае.

Не дождавшись атаки, он подходит совсем близко. Взяв меня за руку, он сам направляет ее к ножу, висящему у меня на ремне. Сомкнув мои пальцы вокруг рукояти, он вытягивает оружие из ножен. И все это время в его глазах мерцают вызывающие, дерзкие искорки.

– Если мы враги, нападай на меня.

Я начинаю сопротивляться, только когда он подносит лезвие к собственной шее.

– Сделай это, – приказывает он. – Там, прямо под кожей, артерия, тебе нужно только надавить. В считанные секунды я истеку кровью, и победа останется за тобой.

– Перестань, – прошу я шепотом.

Смерть выпускает мою руку, нож выскальзывает из ослабевших пальцев и со стуком падает.

– Я не знаю как быть. – Эти слова признания неожиданно легко выплескиваются. – Я не хочу причинять тебе вред, но просто не вижу другого способа тебя остановить.

Смерть подносит руку к моей щеке, гладит ее, и я, как полная идиотка, позволяю ему касаться меня. Это, оказывается, намного приятнее, чем мне помнилось.

– Прежде, до того как я исцелил тебя, – негромко говорит всадник, – я считал, что использовать мою силу для излечения неправильно. Теперь я вижу, что ошибался. – Он пристально смотрит на мои губы. – Я ловлю себя на том, что ищу новый предлог, чтобы удержать тебя рядом с собой.

Это последнее признание, как мне кажется, слетает с его губ неожиданно для него самого.

Он снова смотрит мне в глаза, и мое сердце пропускает удар. Все запретные мысли о нем, которые крутились в голове последние месяцы, мысли, которые копошились в мозгу долгими одинокими ночами в дороге, – все они сейчас поднимаются на поверхность. До недавнего времени я была уверена, что это притяжение одностороннее. Теперь, зная, что это не так, что Смерть хочет этого даже больше, чем я…

Во мне, где-то в глубине начинает пульсировать совершенно неуместная боль.

А Танатос замечает мою краденую сумку. Он открывает ее и долго рассматривает ножи.

– Предполагаю, что они предназначены для меня. – Он говорит об этом так непринужденно, так бесстрашно. А ведь это должно было бы развеять странное сексуальное напряжение между нами.

Но нет.

– Я не позволю тебе забрать меня, – враждебно предупреждаю я.

– Я не позволю тебе выбирать, – парирует Танатос, поднимая на меня взгляд.

Тем не менее он до сих пор не схватил меня. Он продолжает стоять, не касаясь, как будто ждет, что я сама упаду в его объятия. Если дело в этом, он может ждать до второго пришествия.

Наконец Смерть берет меня за подбородок, при этом ноздри у него раздуваются.

– Скажи мне, что ты не чувствуешь этого… этой всепоглощающей нужды.

Под его горящим взглядом у меня все внутри переворачивается.

– Ничего такого я не чувствую. – Но меня выдает дрогнувший и враз севший голос.

Танатос щурится. И медленно улыбается.

– Я сосчитаю до тысячи, – сообщает он. – Это щедро, а я и намерен быть с тобой щедрым. Ты вольна делать все, что сочтешь нужным, в эту тысячу секунд. Я не стану наносить ответных ударов, не стану тебя преследовать, но, как только выйдет время, мы перестанем играть в твою игру. Сыграем в мою.

Мы никогда не играли ни в какие игры. Никогда.

У меня падает сердце.

– Я не собираюсь…

– Один… два… три… – начинает он считать с печальным, прямо-таки похоронным лицом.

Потеряв дар речи, я стою, смотрю на него, потом озираюсь вокруг – и берусь за дело.

Скинув сумку с плеча, я даю ей упасть на землю. Присев, достаю один нож и отпиливаю наплечный ремень сумки. Поигрывая ремнем, вскользь гляжу на всадника.

Он вскидывает брови.

– Шестьдесят семь… шестьдесят восемь…

– Отвернись, – командую я, почти уверенная, что он проигнорирует мое требование. Каково же мое удивление, когда он поворачивается ко мне своими исполинскими крыльями.

При виде угольно-черных перьев у меня сбивается дыхание. Я подхожу к нему сзади – и по коже бегут мурашки от легких щекочущих прикосновений. Могу поклясться, что слышу прерывистый вздох Танатоса. Я не единственная так реагирую на наш контакт.

Я хватаю всадника за руку, потом ловлю вторую и соединяю их за его спиной. Связываю его кожаным ремнем от сумки и затягиваю несколько узлов как можно крепче. Он покачивается.

– Мне это нравится, кисмет, – произносит он. – Это заставляет меня думать о тебе очень… по-человечески.

Эти слова заставляют меня поежиться.

Только закончив свои труды, я вспоминаю о сверхъестественной силе всадника. Он справится с этими путами за секунду.

Проклятье.

Я развязываю его руки.

– Почему бы тебе не сосредоточиться на счете? А то придется дать мне дополнительное время, – ворчливо говорю я, отступая.

Смерть мрачно смеется, и от этого звука у меня шевелятся волосы на голове.

– Ты никуда не пойдешь, – торжественно возглашает он.

От непоколебимой уверенности в его голосе я вздрагиваю.

– Повернись, – вновь командую я.

И опять я не жду, что он послушается, но он выполняет требование. Теперь всадник снова стоит ко мне лицом, в глазах его зловеще горит предвкушение. Он фыркает.

– Как насчет крыльев? Их ты не забыла связать? Мне нравится быть связанным ради тебя.

Я вынимаю из сумки один из ножей, чтобы откромсать низ своей рубахи. Этот лоскут он тоже разорвет в один миг, но если уж в ближайшие десять минут он согласен играть по моим правилам, постараюсь затормозить его еще хоть чуточку.

Комкая в руках ткань, я шагаю к всаднику.

– На колени.

Танатос долго смотрит на меня сверху вниз тем самым взглядом. Не отводя глаз, он опускается на одно колено, а потом на оба.

Куском материи я завязываю ему глаза.

– Убить меня было бы проще, – замечает он.

Пожалуй. Я сглатываю – тихо, чтобы он не заметил. Ужасная правда состоит в том, что я больше не могу равнодушно смотреть на страдания всадника. У меня просто не поднимается рука на него.

Поэтому, вместо того чтобы убивать, я завязываю на его затылке еще один узел, стараясь не обращать внимания на небесно-прекрасные черты Смерти и на то, какие шелковистые у него волосы. А вот с тем, какие непривычные ощущения, какие воспоминания пробуждает во мне его запах, я ничего поделать не могу.

Он прижимает меня к груди, баюкает, пальцы ласково гладят мое лицо…

– Пойдем со мной, – тихо просит Смерть, как будто и он сейчас подумал о том же. Голос мягкий – это мольба. Это так на него не похоже. – Сними с меня эти узы и иди со мной по собственной свободной воле.

– Ты же сказал, что больше не будешь меня уговаривать, – напоминаю я.

– Я был неправ, – просто отвечает он. – Идем же со мной, Лазария. Позволь мне узнать, каково это – обнимать тебя, вместо того чтобы сражаться с тобой.

Обнимать меня? Что он вообще собирается делать, когда возьмет меня в плен?

Неважно, Лазария. Все равно это не твоя судьба.

Я наклоняюсь прямо к его уху.

– Нет.

На лице Смерти медленно появляется инфернальная усмешка. Даже с завязанными глазами он страшен.

– Тогда лучше беги, кисмет.

И я бегу.

Бегу со всех ног, зажав в каждой руке по ножу. Еще два втиснуты в ножны на боку.

Не знаю, что буду с ними делать – желание ранить всадника улетучилось.

Ты ведь можешь просто пойти с ним.

От этой мысли я чуть не останавливаюсь как вкопанная.

Я так привыкла вечно выступать против него, что, по сути дела, никогда даже не вдумывалась в это его предложение. Если бы я шла вместе с Танатосом… А что, есть ведь множество способов помешать ему двигаться из города в город.

Поэтому я резко останавливаюсь, согнувшись пополам и судорожно втягивая воздух.

Я могу пойти с ним.

Но… тогда я не смогу предупреждать города. Придется вырабатывать новую стратегию. Все время взгляд Смерти будет устремлен на меня – этот мрачный, пронизывающий взгляд, не обещающий ничего хорошего. Долго ли я сумею ему противиться? Неделю? Две? Это я, пожалуй, слишком себе льщу. Его красота уже не дает мне покоя, а остаться рядом с ним надолго? При том что он не скрывает своего желания как минимум удержать меня при себе? Я долго не продержусь, уступлю. И, скорее всего, достаточно быстро. Тем более зная, что он поддался этому ужасному притяжению между нами.

Я снова бросаюсь наутек.

Все же удрать от него – пока лучшее, что я могу сделать.

Не успеваю я отбежать еще на один квартал, как земля сотрясается. Я замираю на месте, оглядывая окружающие дома. Вот автостоянка, переоборудованная в коновязь для лошадей, рядом – многоэтажный жилой дом с битыми стеклами в окнах и пересекающими улицу бельевыми веревками. Через дорогу – еще одно высокое здание, украшенное яркими и красочными граффити.

Все это каким-то образом кажется и поблекшим, и до странности живым.

И я совершенно ясно понимаю, что сейчас окружающие махины обвалятся прямо на меня. Перспектива оказаться заживо здесь погребенной заставляет меня содрогнуться.

Я не о том волновалась.

Дома не собираются падать. Все намного, намного хуже.

Вокруг меня со всех сторон восстают мертвецы.

Глава 20

Тела, лежащие на улице, поднимаются, будто никогда и не умирали. Вот встали четыре, пять, шесть мертвецов. Резко обернувшись, я вижу еще… намного больше. Кое-кто выбирается из домов вокруг меня.

Танатос может поднимать мертвых.

Я стараюсь не поддаваться панике, но Танатос может поднимать мертвых.

Один за другим восставшие обращают ко мне невидящие глаза, и у меня скручивает желудок.

Крепче сжимаю рукояти ножей. Что они собираются делать?

Вдруг мертвецы начинают шагать ко мне; группа движется слаженно, почти как единое целое.

От страха перехватывает горло.

Черт, да что ж это такое?

И, что более важно, что мне делать?

В вышине слышу хлопанье громадных крыльев Смерти. Сначала звук совсем тихий, но по мере приближения удары становятся все громче и громче.

ХЛОП, ХЛОП, ХЛОП…

Смерть проносится в вышине, кружит надо мной и затем снижается. Танатос приземляется футах в двадцати от меня. Сложенные за спиной крылья напоминают черный плащ.

Трупы замирают там, где стояли, их мертвые глаза по-прежнему уставлены на меня, лица ничего не выражают. Дрожь пробирает при взгляде на них.

Смерть подходит ко мне, волоча за собой крылья. Несколько зомби расступаются, освобождая ему дорогу.

– Как ты это делаешь? – первая задаю вопрос.

– Я всегда это мог, кисмет, – отвечает Смерть. – Просто до сих пор предпочитал не делать.

Он всегда мог такое учудить? В мозгу с бешеной скоростью проносятся все эпизоды, когда я нападала на него. В скольких городах мы сходились с ним один на один, окруженные сотнями трупов?

Таких городов было много.

Не сосчитать, как много.

И ни одного-единственного раза он не поднял мертвецов.

Смерть и правда играл со мной все это время. Осознав это, я чуть не падаю. Впервые за все время я осознаю, что боюсь его, боюсь по-настоящему.

– Почему? – спрашиваю я и медленно пячусь. – Почему ты сделал это сейчас?

– Потому что ты предназначена мне. И настало время мне заявить свои права.

Глава 21

Я отворачиваюсь от Танатоса. Вокруг десятки восставших мертвецов, все они замирают, пока Смерть приближается ко мне.

– Сопротивление бесполезно. – С этими словами он подходит совсем близко.

Игнорируя предупреждение, я снова отбегаю.

И сразу же оживают зомби, только они ко мне не идут – они бросаются, и делают это до ужаса стремительно.

У меня в голове не укладывается, что они могут поднять на меня руку. Это же, в конце концов, трупы, их удел – лежать спокойно и гнить себе.

Поэтому когда меня догоняет первая восставшая, молодая женщина, ненамного старше меня самой, я теряю секунду просто на то, чтобы осознать наконец: это происходит наяву.

Холодная рука женщины-зомби хватает меня за предплечье, и от того, что у нее такие ледяные пальцы (это чувствуется даже через рукав рубахи), к горлу подкатывает дурнота.

Я бью ее ножом наотмашь – и других подоспевших мертвяков, морщась, когда из ран, булькая, льется кровь. Один мертвый мужик, схватив мой нож прямо за лезвие, отнимает его. Второй вырывает ножи из ножен, пока я сражаюсь с третьим восставшим.

Ко мне подходит мертвый ребенок и берет меня за руку липкой ручкой. Ахаю – и от неожиданности, и от его невидящего взгляда. Малыш забирает у меня последний нож.

– Довольно, – эхом разносится в воздухе голос Смерти.

Восставшие падают на землю, роняя ножи. Зомби снова становятся безжизненными телами, какими и должны быть.

Танатос переступает через лежащие на земле трупы. Он подходит ко мне, обеими руками привлекает к себе, а у меня не остается никаких сил на протест.

Первая мысль – сейчас он взлетит вместе со мной. Может, он так и хотел, но медлит. В следующую минуту Танатос свистит; меня он не выпускает, да из его хватки и не вырваться.

Гулко стучат по асфальту копыта, и на улице появляется конь всадника, ловко маневрируя между разбросанными телами. Он уже взнуздан и оседлан.

Смерть устремляет на меня взгляд своих обсидиановых глаз, явно полный скверных намерений. Его серый в яблоках жеребец останавливается рядом, и всадник одним легким движением сажает меня на него.

Доля секунды – и Танатос оказывается в седле позади меня. А потом его мускулистые бедра сжимают мои, а металлический нагрудник лат безжалостно впивается мне в спину.

Мало этого, Смерть еще и крепко обнимает меня, потом щелкает языком, и конь снова пускается в галоп по дороге.

Мы проносимся по улицам Сан-Антонио, дома и трупы вокруг нас сливаются в размытую полосу.

– Наконец-то ты моя. – В его голосе слышится торжество.

Меня охватывает странная смесь ужаса и возбуждения. Как мне хочется остановить этого монстра. Как важно научиться подавлять свое странное влечение к нему.

– И не сосчитать, сколько раз я представлял себе этот миг, – сообщает он.

Он прижимает меня крепче, и я определенно улавливаю исходящую от Смерти энергию, в которой смешались любовь и ненависть.

Стараюсь не задумываться о словах Танатоса, но разве это возможно? Всадник-то явно фантазировал на тему того, как он меня поймает и я окажусь в его власти. Я ведь и понятия не имею, что он на самом деле собрался со мной сделать – может, даже жестоко изнасиловать. Я почти уверена, что это есть в его планах.

После долгого изматывающего молчания я заставляю себя задать вопрос, который в последнее время меня изводит.

– Что ты ко мне чувствуешь?

Его губы оказываются у самого моего уха.

– Многое, очень многое, Лазария.

Точно хочет меня трахнуть.

Я икаю при мысли о том, что могу оказаться под Смертью, а он во мне.

Дело в том, что я явно не на сто процентов против этой идеи.

Господи.

Сан-Антонио мы покидаем под аккомпанемент приглушенного грохота обваливающихся где-то вдалеке зданий. Вскоре на смену шуму приходит тишина, и больше ничто не отвлекает меня от размышлений о том затруднительном положении, в котором я оказалась.

Опускаю взгляд на крепко держащую меня руку. На одном пальце у него серебряное кольцо, древняя монета с изображением Медузы. Я с трудом, но все же удерживаюсь, чтобы не потрогать это странное украшение.

Любоваться перстнем и рукой мне предстоит еще долго, если Смерть далеко направляется. И больше никакого выслеживания, никакой борьбы. Только много, очень много времени наедине с всадником.

Этой мысли достаточно, чтобы я попыталась предпринять еще одну отчаянную попытку сбежать.

Я с силой накреняюсь в сторону. Рука Смерти соскальзывает, и в следующее мгновение я начинаю сползать с его скакуна.

У меня нет плана, нет оружия, но, видит бог, я стану самым несговорчивым пленником всех времен и народов.

Крылья Танатоса распахиваются и удерживают меня, замедлив падение настолько, что всадник как раз успевает схватить меня за шиворот и втянуть обратно на коня. А потом снова обхватывает рукой за талию.

От его негромкого смеха я вся покрываюсь мурашками.

– Хорошая, но тщетная попытка, кисмет, – комментирует он, снова в самое ухо, и сейчас его слова звучат зловеще. – Только начни опять сопротивляться – я отпущу коня и взлечу в небо. Вот тогда тебе ничего не останется, как подчиниться.

Перед глазами мелькают воспоминания о том полете, когда Танатос нес меня по воздуху. Он держал меня, а потом выронил. Ну да, точнее, я пырнула его ножом, и он меня упустил… не специально, но все равно. Меня передергивает от мысли о том падении. О положении, в которое я попала. О тех мучительных днях.

Ничего, еще успею, все равно я от тебя сбегу, обещаю я мысленно.

А пока… пусть уж лучше Смерть думает, что я сдалась.

Я принуждаю себя расслабиться. В ответ его рука сжимается крепче. По самому этому движению понимаю: всадник буквально сочится торжеством победителя.

Урод.

Даже когда от Сан-Антонио остается одно воспоминание, конь не замедляет бег. Ледяной воздух пронизывает меня, пробирает до костей. Я изо всех сил стараюсь не дрожать, но получается плохо. Да и холодные доспехи Смерти не дают возможности согреться.

– Если это дрожь от предвкушения нового побега, то поверь мне, кисмет, раз я сказал, я и вправду взмою в небо.

– План тут ни при чем, – стуча зубами, отзываюсь я. – Такое обычно бывает, когда смертным становится холодно.

За моей спиной Смерть ненадолго задумывается.

Вдруг он останавливает жеребца и убирает руку с моей талии. Глянув через плечо, я вижу, что он отстегивает оружие. Затем снимает наплечник и швыряет его наземь, то же проделывает с наручем.

– Что ты делаешь? – не удерживаюсь я, когда он избавляется от очередной части своих серебряных лат.

– Тебе холодно, – отвечает он, расстегивая ремни брони. Отбросив нагрудник (тот, упав на камни, громко лязгает), он продолжает: – Я намерен тебя согреть.

Я хмурюсь, хотя в животе что-то не очень приятно екает.

Сняв с себя латы, Смерть снова прижимает меня к груди.

Восхитительное тепло, оно исходит от него мощными волнами.

– Лучше? – шепчет он мне на ухо.

Намного лучше.

– Ты знаешь про температуру тела, но не знаешь про дрожь? – удивляюсь я вместо того, чтобы поблагодарить. Что поделать, я не нахожу в себе благодарности к этому сверхъестественному похитителю.

– Я могу не знать нюансов устройства человеческого тела, но мне известно, что плоть теплая, а металл может быть холодным.

Без лишних слов он цокает языком, и конь снова трогается с места. Ледяной ветер по-прежнему свистит и пробирается под одежду, однако, прижавшись к Смерти, я не ощущаю холода.

– Так ты, значит, умеешь поднимать мертвых, – заговариваю я, когда мы проезжаем мимо садов с прорытыми между рядами деревьев оросительными каналами. – Для чего тебе такая власть?

– Я наделен всеми силами моих братьев и еще некоторыми, – признается он.

От этих его слов меня пробирает озноб.

– Ты хочешь сказать, что еще кто-то из всадников тоже может поднимать мертвецов? – Эта перспектива меня ужасает.

– Мог, – поправляет меня Смерть.

– Мог? – эхом отзываюсь я, пытаясь понять, что он недоговаривает. – Значит, тот, другой всадник умер?

– Напротив, Лазария. Война очень даже жив, – сообщает Танатос без малейшего высокомерия.

Война. Война мог поднимать мертвецов. Я… даже представить себе не могу, как это должно было выглядеть.

Но он, получается, больше не имеет этой силы? Я сгораю от любопытства – что же еще такого есть в Танатосе и его братьях? И мне вдруг жутко хочется узнать обо всем, раз уж я все равно застряла тут, в седле с всадником.

– А что еще ты можешь делать? – спрашиваю я.

– Придет время, и ты увидишь, – обещает Смерть, а за этим посулом ощущается еще один, который повисает между нами невысказанным.

«Ты будешь со мною всегда».

Глава 22

Плезантон, Техас

Мы скачем много часов подряд, но вот Смерть съезжает с шоссе на одну из старых дорог. Покрывающий ее асфальт весь в трещинах и колдобинах.

– А почему мы съехали с шоссе? – спрашиваю я. За время пути я успела расслабиться, но сейчас дурные предчувствия возвращаются.

Смерть не отвечает, и моя тревога взмывает до небес. Что происходит? Нигде не видно больших городов, так что не думаю, что ему прямо сейчас приспичило уничтожить еще один.

Тогда в чем дело?

Наконец Танатос поворачивает на грязную дорогу, которая, похоже, была когда-то грунтовой. Правда, теперь она сплошь заросла сорняками, так что трудно разглядеть, куда ехать.

Вдалеке я замечаю что-то вроде рощицы. Из-за деревьев виднеется старый-престарый деревенский дом. Он ничем не отличается от тысяч заброшенных домов, мимо которых я проезжала, странствуя, но по непонятной причине Смерть решил остановиться именно в этом.

По безмолвной команде всадника конь замедляет шаг. Здесь тихо – ни звука, не считая цоканья копыт. Я уже привыкла к тишине, окружающей Смерть. Той, что проникает под кожу и глубже, до самых костей. Эта тишина может показаться безмятежной и несущей покой или непостижимо пугающей – то же самое, думается, можно сказать и о самой смерти.

Мы проезжаем мимо деревьев, и тогда я, наконец, ясно вижу дом. Видимо, когда-то он был голубым, но от солнца и сырости цвет изменился: под стрехами и у фундамента превратился в буро-коричневый, а во всех остальных местах стал белым. Крыша просела, окна кто-то выставил и забрал – наверное, чтобы поставить их в новом доме. На подъездных дорожках ржавеют остовы автомобилей и какого-то инвентаря, а окружает дом перекосившийся забор из прогнивших досок. Если в саду и огороде что-то росло, то сейчас все заполонили буйные сорняки.

Словом, полный упадок и разгром.

– Что мы тут забыли? – спрашиваю я.

– Это ведь человеческое жилье, не так ли? – информирует меня Танатос. – Мы здесь, чтобы жить.

Это… заставляет меня умолкнуть.

Не может быть, чтобы он говорил всерьез. Шутит, что ли?

Я кошусь на него через плечо. Лицо Смерти такое же, как всегда, прекрасное и стоическое.

Черт, похоже, он не шутит.

Мы неторопливо подъезжаем, аккуратно обогнув ржавую посудомойку. Танатос спешивается со своего скакуна, а секундой позже стаскивает и меня.

Так это правда. Мы собираемся жить в заброшенном домишке. Вместе. По крайней мере пока я не придумаю, как удрать.

Танатос не спешит убирать ладони с моей талии. То ли боится выпустить, чтобы потом не гоняться за мной… то ли привыкает к физическому контакту.

Его рот кривится в безжалостной усмешке.

– В твоих глазах я читаю все твои мудрые мысли, Лазария, но у тебя не получится сбежать. Уж об этом-то я позабочусь.

Всадник еще продолжает говорить, а земля вокруг нас начинает стонать и потрескивать. Она будто взрывается, и из трещин по периметру участка появляются растения.

Прижав руку к губам, я в немом шоке смотрю, как они тянутся вверх, побеги на глазах превращаются в стебли, которые тут же начинают ветвиться. Секунда – и на ветках распускаются сотни листьев.

– А это ты как делаешь? – Я киваю на растения.

Колючие кусты растут и растут, пока не получается настоящая живая изгородь – она окружает дом, заперев нас внутри.

– Я хорошо умею не только убивать, – заявляет всадник.

Наконец рост кустов замедляется и прекращается. Кругом снова воцаряется тишь и неподвижность.

Как только Смерть отнимает от меня руки, я отхожу и медленно бреду вдоль изгороди, внимательно разглядывая ее. Мне вроде как должно быть страшно, ведь проявилась еще одна сила всадника, и он применил ее против меня, но я почему-то не боюсь. Наоборот, меня переполняет какое-то ощущение чуда.

Вытянув руку, я осторожно трогаю веточку.

– Это… сила Голода? – задаю я очередной вопрос. Тот всадник, по моим представлениям, – единственный, кто умеет обращаться с растениями.

– Это моя сила, – поправляет Смерть прямо за моей спиной, – но ты права, я разделяю ее с братом.

– Разве дело Голода не уничтожать еду? – Я вожу пальцем по листу.

– Его дело – уничтожать урожаи.

Я отворачиваюсь от изгороди.

– Но эти растения – ты заставил их расти.

– Голод может заставить их и расти, и засохнуть, и я могу то же.

Для чего эти всадники наделены чем-то помимо мощи разрушения? Это… лишено смысла. Они затем сюда и явились, чтобы разрушить наш мир.

И я снова оглядываюсь на живую стену, возведенную Смертью. Она неприступна, это заметно с первого взгляда.

– Попытайся убежать, Лази, – подзуживает он меня. – Я бросаю тебе вызов.

Ну и ну, от этого ласкового имени в его устах у меня предсказуемо бегут по спине мурашки.

Уставившись на Смерть, я выдерживаю его взгляд. Я сбегу, когда ты меньше всего будешь этого ждать.

– Спасибо, но я не большая охотница до споров, – с этими словами я возвращаюсь к нему.

– А по-моему, наоборот, слово спорщица описывает тебя в полной мере, – говорит Танатос. – То ты споришь, что найдешь меня в городах, через которые проезжаешь, то что убьешь меня и спасешь своих драгоценных сограждан…

– Я делала все это только потому, что единственной альтернативой была неминуемая смерть. – Я останавливаюсь рядом с жеребцом всадника и треплю его по холке.

– Кисмет, вся жизнь – это неминуемая смерть.

Я вздергиваю голову.

– Если все на свете – неминуемая смерть, то объясни меня.

Черты лица Смерти, мне кажется, заостряются, а в глазах снова вспыхивает тот огонь. Он не отвечает, но я уже научилась читать его. «Ты моя», – кажется, говорит он.

Видя неприкрытое желание в его глазах, я съеживаюсь. Не уверена, что сам Танатос отдает себе отчет в этом желании.

Мой взгляд падает на развалюху за его спиной.

– Ты дом-то собираешься мне показать или как? – спрашиваю я, чтобы скрыть охватившую меня и растущую с каждым мгновением неловкость.

После секундного замешательства Танатос делает шаг в сторону и жестом указывает на полуразваленную постройку.

– Почему ты сама не войдешь и не осмотришь его? Это твой дом, в конце концов.

– Он не мой, – возражаю я.

– Прекрасно, наш, – исправляется Смерть.

Хм, так даже хуже.

Сжав губы, я направляюсь ко входу. Ручка насквозь проржавела и наполовину отвалилась, но я все равно берусь за нее. Открываю дверь – петли скрипят, и наружу вырывается затхлый запах плесени и мокрой псины.

Ламинат под ногами вздулся, покоробился и заворачивается на углах. На окнах кое-где висит посеревший обтрепанный тюль. Глубокое кресло с подставкой для ног – это вообще что-то из другого, прошлого мира. В нескольких местах обивка на кресле полопалась, сквозь дыры виден грязный наполнитель.

Не обращая внимания на скрип половиц, я прохожу в кухню и заглядываю в шкафы. Ничего, кроме пыли, паутины да старой поваренной книги с разбухшей обложкой и мятыми страницами.

Смерть тенью следует за мной, и я чувствую на себе его мрачный взгляд, впитывающий каждое мое движение. Не знаю, чего он от меня хочет.

Выйдя из кухни, я сую голову в ванную – ее, похоже, переделывали после конца света: вместо унитаза стоит что-то вроде затейливого ведра с туалетным сиденьем сверху, а вместо раковины – съемная лохань.

Только сейчас я замечаю на стенах высохшие пятна от воды – этот дом явно пережил когда-то наводнение. Наверное, потому его и бросили.

Я заглядываю в соседние три комнаты, ожидая увидеть хоть какую-то мебель, но все они пусты, если не считать перекошенного комода, завалившегося на сторону.

– Почему ты выбрал это место? – осведомляюсь я, осмотрев последнюю, третью комнату. – Дом, в котором нет ни еды, ни кроватей – вообще никаких бытовых условий, – вряд ли стоит того, чтобы остановиться именно в нем. С тем же успехом можно было разбить лагерь на обочине шоссе. Вряд ли здесь хоть чем-то лучше, а скорее, даже хуже.

– Какое это имеет значение? – отвечает Танатос. – Вот дом. Это отвечает твоим потребностям.

Отвечает моим потребностям? Резко развернувшись, я чуть не сталкиваюсь с всадником. Он стоит в дверях, внимательно глядя на меня.

Я озадачена.

– Тебе вообще приходилось где-нибудь жить?

– Я жил повсюду, где есть жизнь, кисмет. – Ответ звучит обтекаемо.

– Я хочу сказать, – медленно выговариваю я, – ты когда-нибудь останавливался в доме? Готовил себе пищу? Спал в постели?

Он смотрит на меня с непроницаемым выражением. И все равно я понимаю, о чем думает этот засранец.

– Ты не жил в доме.

Конечно, не жил. Не понимаю, почему до меня это не сразу дошло. Ведь именно поэтому мне было так трудно его преследовать. Смерть вообще не останавливался, вообще не спал. Он ехал, и ехал, и убивал, и снова ехал и так далее. И я была единственным препятствием, что задерживало его в пути.

Я снова оглядываю стены вокруг нас.

– А теперь, значит, ты завел себе человечка и решил поместить меня в прекрасный… дом? – Я могла бы с тем же успехом употребить слова клетка или хлев. Загон, предназначенный для животного, не для равного. – Я права?

– Ты предпочла бы, чтобы я перерезал тебе горло? Или сломал шею? Сражался с тобой, пока тебя окончательно не покинула бы память и не осталась бы только боль? – С каждым вопросом Танатос делает шаг вперед, с тихим шелестом подметая крыльями сгнивший пол. – Ведь я могу и это. Не хочу, но могу, если именно таково твое желание.

Я хмуро сверлю его взглядом.

– Единственное мое желание – чтобы ты покинул Землю и никогда не возвращался.

Смерть смеется, блестя глазами.

– Кисмет, этого не случится никогда. Даже когда люди исчезнут с Земли, я останусь. Доколе существует жизнь, и я пребуду вечно. Но сейчас, – продолжает он, легко коснувшись моей щеки и мазнув меня пальцем по нижней губе, – я хочу открыть для себя, что еще есть в тебе, кроме буйства и хитрости.

Он меня буквально гипнотизирует – это существо, это нечто, заглядывающее мне в глаза. Меня охватывает странное чувство, что ему нужно нечто бесконечно большее, чем смерть и разрушение, – он просто не представляет, что именно и как этого достичь, кроме, ну, вы понимаете, похищения несговорчивых женщин.

Прочистив горло, я отворачиваюсь – не хватало еще, чтобы этот момент приобрел личную окраску.

– Значит, – продолжая осмотр, я недоуменно поднимаю брови, – ты никогда раньше не жил в доме, однако не только собираешься начать это сейчас, но еще и намерен держать меня здесь в плену, так?

– Я не планирую держать тебя в плену.

У меня сами собой округляются глаза. Такого я не ожидала.

– То есть ты планируешь в какой-то момент отпустить меня?

– Никогда, – объявляет он.

– А как же тогда? – не понимаю я. – Думаешь, я буду наслаждаться неволей?

– Людям свойственно привыкать ко всему, – легко бросает Смерть. – Я уверен, ты привыкнешь.

Ну и наглость.

Я подбочениваюсь.

– Где кровати? – Я демонстративно осматриваю пустую комнату. – Где еда? – Делаю широкий жест рукой. – Где стол, стулья, чашки, ложки? Где книги, чтобы читать, и наколотые дрова, чтобы обогревать наш дом холодными зимними ночами? Где свежее постельное белье? Мягкий матрас и чистые простыни?

Танатос тщательно контролирует выражение лица.

– Ты идиот, если думаешь, что я привыкну и буду довольна жизнью в пустом гниющем доме.

Он делает шаг, нависает надо мной своей громадой, его прекрасное лицо в тусклом свете кажется угрожающим.

– Будешь ты довольна или нет, это твоя судьба, кисмет.

Эти слова я игнорирую, потому что сейчас я охотник, почуявший запах добычи.

Я задела его за живое. Чувствую, что задела.

И я издевательски улыбаюсь ему.

– Надеялся меня поразить? – И я смеюсь ему в лицо точно так же, как смеялась моя сестра Робин, когда хотела меня унизить. Я давным-давно отработала этот приемчик и умею воплотить оскорбление в звук. – Не впечатляет. Ты меня мучил, убивал, а теперь похитил и запер в тюрьме без малейших удобств. Это убого.

Танатос скрежещет зубами.

Есть. Я нашла цель.

Внезапно крылья всадника распахиваются, окружают нас и заставляют меня, спотыкаясь, прижаться к нему.

– Мне нет дела до того, что за хрень ты надумала, – сверкает он глазами. – Оскорбляй меня сколько хочешь, это не изменит ничего.

Я вперяюсь в его бушующие очи. Невозмутимый Танатос не так уж невозмутим, особенно когда дело касается меня.

На моих губах расцветает зловредная улыбочка.

– Ну, это мы еще посмотрим.

______

Я сижу на ступеньках полуразрушенной веранды и любуюсь закатом. На сегодня единственная радость в этом доме – туалет, которым я уже нахально воспользовалась. В остальном это не жилье, а отстой. Даже в колодце, который я нашла неподалеку, нет воды. Значит, я обречена мучиться не только без еды, но даже без воды все время, пока мы тут.

В последние несколько часов всадник оставил меня в покое, чего не скажешь о его скакуне. Время от времени жеребец подходит и легко толкает в плечо, а потом тычется мордой мне в ладонь, будто требуя угощения. И это, признаться, невероятно мило.

Я треплю животное по шее.

– Если когда-нибудь я взгляну на эту ситуацию по-другому, – тихо говорю я коню, – то только из-за тебя.

Слышу, как скрипит боковая дверь, потом раздаются приглушенные шаги.

– Эта изгородь не разделяется, – сообщает мне Танатос, встав у меня за спиной.

– Я не собираюсь бежать, – отвечаю я.

– Это было бы лишено смысла.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить со вздохом глаза.

– Я смотрю на закат, – объясняю я, не потрудившись повернуться.

Он становится сбоку от меня, доски трещат и прогибаются под его весом. Как будто почувствовав напряжение, конь трусит от нас прочь.

Чтобы заглянуть Танатосу в лицо, мне приходится вывернуть шею и запрокинуть голову.

Он озадаченно смотрит на меня.

– А что на него смотреть? Это обычное явление, случается ежедневно.

– И что с того? Ты вообще не умеешь чем-то любоваться?

Он продолжает смотреть на меня, не отвечая.

Спустя несколько секунд я вздыхаю и хлопаю по доскам рядом с собой.

– Присаживайся, – приглашаю я. – Составь мне компанию.

Смерть по-прежнему поедает меня взглядом; да что он там увидел, господи, уж не вырос ли у меня на лбу третий глаз?

Когда я уже решаю, что он собрался уходить, он вдруг садится.

До сих пор я этого как-то не замечала, но сейчас понимаю: крылья у него устрашающих размеров. Ему приходится распластать их сзади и еще пригнуться, чтобы удобнее устроиться. Перья задевают мой бок, и мне вдруг ужасно хочется потрогать их, погладить. Вместо этого я провожу рукой по волосам.

– Не хочу разговаривать, – предупреждаю я.

– Ясно. – Он устремляет взгляд в небо.

Так мы и сидим, а солнце скользит к горизонту, тени становятся все длинней, а вечерняя прохлада покусывает уже весьма неприятно. За все это время всадник не издал ни звука – держит слово. Сидеть вот так… умиротворяет, даже странно.

Когда последние лучи гаснут, уступив место темноте, я встаю и стряхиваю грязь с брюк. Я проголодалась и хочу пить, и будущее рисуется в жутко мрачном свете.

Украдкой бросаю взгляд на Танатоса.

– Ты ведь понятия не имеешь, что со мной делать, правда? – обращаюсь я к нему.

Думается мне, я знаю, чего хочет Смерть, и он сам явно в какой-то степени тоже это понимает, но не намерен подчиняться низменным инстинктам, да и я тоже не такая дура, чтобы идти у них на поводу. Я не хочу терять голову из-за этого типа и не хочу, чтобы он разбил мне сердце, потому что этим его не остановишь. Это я понимаю отчетливо.

Он смотрит прямо мне в лицо.

– Я надеюсь разобраться с этим в процессе.

Я хмурюсь, хоть и не уверена, что он увидит это в ночной темноте, потом оглядываюсь на дом. Тяжко вздохнув, отворачиваюсь и спускаюсь по шатким ступеням, ведущим на задний двор.

– Что ты делаешь, Лазария? – окликает Смерть. В первый раз с тех пор, как мы сюда приехали, его голос звучит спокойно, даже расслабленно.

Носком сапога я тыкаю в землю.

– Ищу место для сна.

– Насколько мне известно, люди спят внутри домов.

– Этот сарай, – киваю в сторону дома, – для этого непригоден. Стены изъедены, в них наверняка полно паразитов. Судя по запаху, мыши там уж точно есть.

Вижу, что он тоже встает.

– Снаружи слишком холодно.

– В доме нисколько не теплее, – уверяю я. В нем ведь даже окон нет. – Это я заявляю определенно.

Я ищу свободный кусочек земли, где можно было бы лечь и устроиться на ночь. Все завалено мусором и хламом, заросло сорняками, и у меня мелькает мысль, что в доме, возможно, действительно лучше. Но нет – заброшенная развалюха кажется скорее клеткой, чем жильем.

Наконец я нахожу не слишком замусоренный клочок почвы и сажусь, жалея, что нет одеяла или куртки. Меня снова начинает бить озноб.

Ночь обещает быть ужасной.

Снова трещат прогнившие доски. Это Танатос встает и неторопливо спускается, ступенька за ступенькой. Слышу, как под его ногами хрустят стебли сорняков. Всадник направляется ко мне через двор.

За моей спиной он останавливается.

– Что? – Я не оглядываюсь. Видеть я его не вижу, но даже затылком чувствую глубокое недоумение и любопытство. Кажется, он был бы не прочь вскрыть меня, как шкатулку с секретом, и посмотреть, что внутри.

Постояв молча, Танатос садится рядом со мной на землю. Крыло задевает меня, чуть не опрокинув.

Теперь уже я смотрю на него в упор.

– Что ты делаешь? – Ему удалось меня удивить. Одно дело – сидеть рядом со мной и глядеть на закат, и совершенно другое – наблюдать, как я засыпаю.

– Я остаюсь здесь с тобой. – Звучит так, будто это само собой разумеется.

Я не успеваю на это отреагировать – а мне есть что сказать! – как у меня начинает урчать в животе. Громко.

Клянусь, даже в темноте мне видно, как брови всадника удивленно лезут на лоб.

– Что это было? – спрашивает он с любопытством.

– Мой желудок; только не думай, что тебе удастся так легко поменять тему…

– Почему, ради всего святого, твой желудок издает такие непонятные звуки?

Ну да, я совсем забыла, что он ничего не знает о людях.

– Наши желудки так ведут себя, когда мы голодны, – просвещаю я его. – Они урчат.

Смерть смолкает, и я понимаю, о чем он думает: снова и снова вспоминает, что слишком плохо подготовлен к тому, чтобы держать в плену человека.

Впрочем, я даже не надеюсь, что он просто сдастся и решит меня отпустить… Или?

Нет, едва ли. Я вздыхаю. Ну и ладно.

Я ложусь на бок.

– Ты не можешь спать рядом со мной.

– Я не планирую спать.

На миг от этих слов у меня перехватывает дыхание, я вспоминаю, как недавно смотрел на меня Смерть, – сонливость точно рукой снимает, я чувствую бешеную пульсацию между ног. Но потом вспоминаю: всадник же вообще не спит. К тому же он мой тюремщик и враг, и даже мысли о сексуальных отношениях с ним – запретная зона.

– Все равно, – я прокашливаюсь, – не спать рядом со мной ты тоже не можешь.

– Если ты замыслила побег, Лази…

– Не называй меня так. – И я корчу угрожающую рожу, но он продолжает как ни в чем не бывало.

– …То ты заблуждаешься. Я не выпущу тебя из поля зрения сегодня – и никогда.

Глава 23

Всадник, чтоб его, так от меня и не отлипает.

Бегут минуты, часы, и по мере того как становится все холоднее, я сворачиваюсь во все более плотный клубок. Трясусь всем телом и никак не могу согреться настолько, чтобы провалиться в сон. Поэтому я фантазирую: представляю себе, что укрылась под ворохом шерстяных одеял, а рядом ревет огонь.

Это почти помогает.

Танатос с уважением отнесся к моим пожеланиям – он не стал ложиться рядом. Зато принялся расхаживать туда-сюда. Под его подошвами громко хрустят стебли, а крылья шуршат по сорнякам. А он ходит туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда, туда…

– П-перестань т-топать, п-пожалуйста, и без того заснуть невозможно.

Всадник замирает как вкопанный.

– Я впервые по своей воле остался на одном месте на такой долгий срок, – говорит он откуда-то из темноты. – Это… волнующе.

– П-пойди и п-поволнуйся г-где-нибудь в д-другом месте, – прошу я.

Он молчит, а потом вдруг:

– Почему твой голос звучит так странно? И что это постоянно клацает? Звук исходит от тебя.

– П-потому ч-что мне х-холодно, – просвещаю я его. – Об-бычно я с-сплю внутри…

– Ты можешь пойти в дом, – перебивает всадник.

– … в-в п-постели с од-деялами, они с-согревают.

Танатос безмолвствует. Ему наверняка должно быть это известно.

Я слышу его шаги – он направляется ко мне. Оказавшись, судя по звуку, на расстоянии вытянутой руки от меня, он опускается на колени.

– Ч-что это т-ты…

Договорить я не успеваю – всадник уже вытягивается рядом со мной и прижимает меня к себе. Его броня пока еще не появилась, и я еле удерживаюсь, чтобы не застонать от удовольствия, такая от него исходит волна тепла.

– Ты снова дрожишь, – меланхолично замечает он.

– Т-так х-холодно ж-же, – напоминаю ему.

Не вижу, как он хмурится в ночном мраке, но чувствую, что это именно так.

Вместо одеяла меня накрывает одно из крыльев. И фантазии о шерстяных одеялах отступают на второй план перед лицом такого.

– Лучше? – Его тихий голос звучит как ласка. Все это так душевно – и намного более интимно, чем я рассчитывала.

И мне это нравится, очень нравится. Спиной я чувствую восхитительное тепло Танатоса, а его крыло окутывает меня со всех сторон. Будь я кошкой, замурлыкала бы. Я таю в объятиях всадника, напрочь забыв все свои заявления о том, чтобы он держался подальше.

– М-м-м, – шепчу я.

Какое-то время мы просто лежим, всадник прижимает меня крепче, чем следовало бы, а я втайне наслаждаюсь. Наконец моя трясучка унимается и зубы больше не отбивают чечетку.

Танатос притягивает меня еще ближе. Следовало бы искать в этом какой-то скрытый смысл, но, по-моему, ему просто приятно, что я больше не дрожу и не клацаю зубами.

– Ты мог бы этого и не делать, – мягко замечаю я.

Проходит не меньше минуты, прежде чем он открывает рот.

– Я мог бы рассказать тебе о множестве смертных, к которым я приходил вот так же ночами, – слышу я его голос. – Мог бы сказать, что тебе меня не остановить. Но я скажу правду – а правда в том, что это инстинкт, кисмет. Сам не понимаю, почему, но меня тянет к тебе. Я хочу быть к тебе ближе. Хочу согревать тебя, когда тебе холодно.

Сердце колотится оглушающе громко.

Он твой враг.

Он твой враг.

Он напыщенный и безразличный, он причинял тебе боль, а теперь вообще похитил.

Не поддавайся на его красивые речи.

– И ты действительно готов лежать здесь, на холоде, всю ночь, да еще и накрывать меня крылом, чтобы я не замерзла?

– Я не против того, чтобы войти в дом, где, как я полагаю, теплее, но… да, думаю, что готов.

Сердце определенно решило выпрыгнуть из моей грудной клетки. Все это казалось мне интимным раньше, когда речь шла о чисто физических вещах. Сейчас же я понимаю, что тогда это слово неверно описывало ситуацию. Потому что интимным все это стало сейчас.

– Я не знаю, как мне воспринимать твои слова, – тихо говорю я.

– Просто спи, Лазария. Обдумать ты сможешь утром.

И я слушаюсь, причем мне удается без всяких проблем заснуть в объятиях Смерти, как будто это самое обычное дело на свете.

______

Просыпаюсь, уткнувшись носом в широкую грудь.

Спросонья блаженно прижимаюсь к горячим и крепким мускулам, но тут до меня доходит.

Я в руках Смерти.

В буквальном смысле.

Разом придя в себя, широко открываю глаза и обнаруживаю, что он на меня смотрит.

Инстинктивно отталкиваю его и пытаюсь выбраться из кольца его рук.

На миг они сжимаются крепче, но всадник тут же отпускает меня. Я откатываюсь в сторону, задев темное крыло, – оно, оказывается, до сих пор укрывает меня.

Поднявшись на ноги, едва не падаю, споткнувшись о валяющийся рядом разбитый компьютерный монитор.

Танатос приподнимается на локте. Похоже, он совсем не торопится вставать, хотя растения вокруг нас покрылись инеем, да и его дыхание в утреннем морозном воздухе превращается в облачка тумана. Должно быть, у него затекло все тело, ведь он провел столько времени в одной позе.

Если, конечно, у всадника могут затекать мышцы.

Может, и не могут.

Я пока не знаю, как отнестись к тому факту, что Смерть собственной персоной всю ночь согревал меня. Поэтому, тяжело вздохнув, долго смотрю на него, а потом поворачиваюсь спиной и отправляюсь в дом-развалину.

И минуты не проходит, как дверь открывается.

– Можешь ты хоть на секунду оставить меня одну? – спрашиваю, не поворачиваясь. – Разве я много прошу?

Танатос замедляет шаги, под его тяжелой поступью дерево скрипит и прогибается.

– Ты в самом деле хочешь остаться одна? – вкрадчиво спрашивает он и подходит вплотную ко мне со спины.

– Да, – крутанувшись на пятках, выпаливаю ему прямо в лицо.

– Так тому и быть.

И Смерть хватает меня за запястье.

– Эй, ты что! – Но я не успеваю вырвать руку, потому что он ловко нагибается и хватает другую, а затем соединяет их за моей спиной.

– Что ты делаешь?! – пытаясь освободиться, шиплю я.

Танатос свистит, и я слышу вдали топот конских копыт.

Не выпуская моих рук, Танатос тащит меня к двери и распахивает ее настежь. К дому рысью подбегает его жеребец, потряхивая темной гривой. Не снижая скорости, громадное животное влетает в дом и подходит к Смерти.

Я снова пробую вывернуться из железной хватки Танатоса, но все бесполезно. Он непреклонен и держит меня крепко.

– Мы снова враги? – спрашиваю, задыхаясь.

Он привлекает меня к себе.

– Это же ты упорно настаиваешь, что мы никогда и не переставали быть врагами.

С каким-то звериным рыком я рвусь, желая освободить запястья, – бессмысленно.

– Друзья как минимум не хватают вот так друг друга.

Из седельной сумки Смерть достает…

– Веревки? Теперь ты еще и связать меня решил? – Я вне себя от ярости. А конь тем временем покидает полуразвалившийся дом.

Смерть резко дергает меня за руки, вынудив прижаться к его широкой груди.

– Ты и сама много раз связывала меня. – Он так низко нагибается, что губами касается моего уха. От этого прикосновения я снова покрываюсь гусиной кожей. – Я просто плачу2 тебе той же монетой.

– Ни хрена не понимаю, как это поможет тебе решить проблему моего личного пространства?

– Все просто, кисмет, – говорит он. – Ты останешься здесь, связанная, и в мое отсутствие сможешь наслаждаться одиночеством.

Я снова рвусь и бьюсь, как связанный зверь. Этот план мне не по душе от слова совсем.

– А к тому времени, когда я вернусь, – ласково добавляет он, – ты, может быть, обрадуешься моему обществу.

Клянусь, в голосе Смерти мне слышится нотка страдания, но это же ерунда, правда? Правда.

Связав мне руки за спиной, чертов всадник подталкивает меня к мерзкому продавленному креслу и привязывает к его проржавевшему металлическому остову другой конец веревки.

Это. Просто. Полный. Отстой.

– Надо же, – замечает он, пока я пытаюсь прожечь его насквозь злобным взглядом. – Это напоминает мне о множестве тех случаев, когда ты держала меня в плену. К несчастью для тебя, Лази, тебе не хватит сил, чтобы освободиться самой.

– Не называй меня так, – цежу сквозь зубы.

– Так ты предпочитаешь кисмет? – Смерть бросает взгляд на мои губы. Что-то часто он на них посматривает в последнее время. Несмотря на то, что я до безумия зла на всадника, а он наверняка обижен, я все равно чувствую, что он хотел бы меня поцеловать. – Ты, кажется, ничего не имеешь против этого имени.

Я зло гляжу на него исподлобья.

– Когда я выпутаюсь из этих веревок, ты горько пожалеешь.

– Возможно. А возможно, нет. – Он вскользь касается моей щеки и выпрямляется. – Как бы то ни было, я скоро вернусь. Мне… не терпится вернуться, чтобы быть рядом с тобой.

Громко топая тяжелыми сапогами, Смерть идет к двери.

Я судорожно дергаюсь в своих путах.

– Танатос, ты не можешь так поступить.

Он меня игнорирует.

– Куда хоть ты собрался? – взываю я.

Он останавливается, и лучи утреннего солнца, бьющие в оконный проем, окружают его светящимся ореолом. Даже противно, до чего он хорош – ну просто небесная красота. Зато от выразительного взгляда, брошенного на меня, у меня кровь стынет в жилах.

– Я должен работать, Лазария. Думается, тебе об этом известно?

Осознав, в чем, собственно, заключается его план, я замираю: он собрался всюду таскать меня с собой – и сажать в клетку на то время, пока сам будет беспрепятственно разрушать мир.

Кровь отливает от моего лица.

– Смерть, – выдыхаю я, – пожалуйста, не делай этого. – Вот до чего я докатилась, приходится умолять его. Бессмысленно, бессильно умолять. – Ты и так уже разрушил очень много.

– До скорой встречи, кисмет, – звучит в ответ. И с этим он исчезает, только скрипит, закрываясь, дверь.

Черт, черт, черт!

Надо выбираться отсюда скорее.

Глава 24

Ненавижу этого сукина сына.

В сотый раз я пытаюсь разорвать веревку – без толку. Руки так крепко связаны за спиной, что я никак не могу развязать узел на ножке кресла. Я, конечно, пыталась. А еще пробовала подтянуть эту громадину к выходу. В результате кресло перевернулось, накрыв меня и больно стукнув, а я впала в панику, припомнив, как оказалась в той страшной западне.

Так что теперь, хотя мне и удалось выбраться из-под кресла, я решила прекратить борьбу, хотя бы до возвращения Смерти. А потом я с радостью наброшусь на него.

От голода у меня болят все внутренности, и я чувствую, что готова отказаться от любых радостей и наслаждений навсегда – о’кей, хотя бы на месяц – за полный стакан холодной воды.

Хорошо еще, что в туалет не хочется. В этом, пожалуй, единственный плюс долгих периодов без еды и питья.

В изнеможении и отчаянии я прислоняюсь головой к заплесневелому креслу.

Вдалеке стучат копыта.

Я замираю, только сердце скачет в такт цокоту.

Уже возвращается.

Черт, быстро он. Сколько времени прошло? Час? Два? И за это время был уничтожен целый город. В моих венах кипит праведный гнев, словно яд.

Как только с меня снимут веревки, я задушу его голыми руками, этого ублюдка.

Навострив уши, я прислушиваюсь, ожидая приближения Смерти.

Цокот замирает в отдалении, а потом раздается треск – это изгородь, возведенная Танатосом вокруг дома. Снова стучат копыта; конь галопом приближается к входу.

Слышу, как Смерть спешивается, как бряцают на нем доспехи.

«Мне не терпится вернуться и быть рядом с тобой».

У меня все внутри сжимается.

– Тук-тук, отзовись, поганец, – раздается из-за двери чей-то низкий голос.

И этот голос определенно не принадлежит Танатосу.

У меня перехватывает дыхание.

Вот так дерьмо.

БА-БАХ!

От сильнейшего удара дверь прогибается, так что петли буквально вскрикивают, дерево расщепляется, а я морщусь. Тот, за дверью, снова пинает створку, и она отлетает, падая с глухим стуком на пол.

И вот он появляется в дверном проеме – и мне кажется, что я вижу кошмар.

Это другой всадник.

Глава 25

Я молча таращусь на закованное в броню создание, сжимающее в руке серп.

Всадник окидывает взглядом темную комнату и через долю секунды замечает меня.

– А ты кто такая? – изумленно интересуется он.

Та, кому очень-очень хочется оказаться не здесь, а где-нибудь в другом месте.

При виде этого типа – и его серпа – я реально издаю тихий писк. Неважно, что на самом деле я не могу умереть, сейчас мне страшно за мою жизнь.

Соберись, Лазария, тебе уже приходилось встречаться с всадниками.

Чтобы хоть как-то успокоить расшатавшиеся нервы, я несколько раз неглубоко вдыхаю.

– Как сказать. – Я изо всех сил стараюсь, чтобы голос звучал твердо. – А ты кто такой?

Хотя бейджик с именем ему, признаться, не нужен, и так все очевидно.

Всадник щурится и делает несколько шагов вперед, а меч в ножнах у него на боку при этом качается.

Я замираю – не представляю, в каких отношениях этот всадник со Смертью. Существует масса всяческих причин, по которым этому типу может прийти в голову ранить меня или сделать еще какую-либо гадость. Все в нем, даже походка, так и вопит о склонности к насилию.

Боже правый, мне трудно представить себе, что все четыре этих мерзавца околачиваются где-то в округе.

– Ты женщина Смерти? – любопытствует он.

Я поднимаю брови. Женщина Смерти? Вот уж нет.

– Я его пленница. – И, повернув голову, я выразительно показываю глазами на веревки, которыми связана.

Он ухмыляется, как будто находит само это слово забавным.

Чем дольше он на меня смотрит, тем шире его рот растягивается в улыбке и тем ярче горят глаза.

Сейчас меня зарежут и оставят умирать.

– И все же ты его женщина, не так ли? – Вопрос звучит весело, чуть ли не игриво.

Гляжу на него скептически.

– Если ты имел в виду жертву похищения, тогда да. А все остальное – нет.

С какого перепуга он обсуждает со мной мои отношения со Смертью?

– Что, уже пробовала его убить? – задает всадник новый вопрос.

У меня глаза лезут на лоб.

– Что ты от меня хочешь? – спрашиваю теперь уже я. Чертов Танатос, оставил меня тут одну и совершенно беззащитную.

– Просто ответь на мой вопрос.

– Да пожалуйста, – рявкаю я. – Было дело.

Всадник внимательно осматривает меня. В тусклом свете кажется, что его медные доспехи и волосы цвета карамели светятся.

– И ты по-настоящему его убивала?

– Его нельзя убить, – фыркаю я.

– Не навсегда, – соглашается всадник. – Но прерывала ли ты жизнь моего брата на время?

Его глаза так пылают, что я отворачиваюсь.

– Да, – выплевываю я ответ.

И еще несколько долгих минут чувствую на себе его изматывающий, нервирующий взгляд. Я все так же не понимаю, чего он хочет, но по мере нашего общения мой страх постепенно убывает.

Он медленно делает в мою сторону шаг, другой, изучает положение, в котором я нахожусь.

– И теперь ты здесь, связанная, беспомощная и целиком во власти моего братца? – уточняет он. – Ты почти наверняка его женщина.

Я скриплю зубами.

– Нет, это не так.

– Это так, – не отступает он, и я понимаю, что упрямство, видимо, их семейная черта. – Хм… – Всадник все еще рассматривает меня. – Твое присутствие меняет положение дел. – А в глазах у него расчетливый блеск.

Подняв голову, я отвечаю на его взгляд.

– Если ты собрался меня убить, будешь разочарован.

От меня не так-то просто избавиться.

– Убить тебя? – Он изумляется так, как будто не может поверить услышанному. – Женщина, мы хотим дать тебе волю.

– Мы? – слабым голосом переспрашиваю я.

Забываю о том, что я не умираю, так как слова этого всадника… заставляют меня занервничать уже совершенно по-новому.

А всадник преодолевает, наконец, последнее расстояние между нами. Присев на корточки, он заносит серп.

– Не думаешь же ты, что я пришел сюда один-одинешенек?

Я молча округляю глаза, чувствуя, как кишки в животе завязываются в тугой узел.

– Все остальные всадники тоже с тобой? – Я пытаюсь посмотреть поверх его плеча.

В открытую дверь мне видно только, что погода совсем испортилась – все небо заволокли темные зловещие тучи.

– Ну, не все, – признает пришелец, когда по крыше начинают стучать первые капли дождя. – Нам пока очень не хватает нашего дражайшего Смерти. Но я уверен, что, раз уж ты здесь, он вскоре вернется. Не мог же он упаковать тебя, как подарочек, да и бросить.

Я недоуменно хмурю лоб, разглядывая пронзительные зеленые глаза и острые черты.

– Который же ты из всадников? – спрашиваю.

– Наименее приятный, не считая Смерти, конечно.

Я продолжаю буравить его глазами, ожидая нормального ответа.

Он вздыхает.

– Ох уж эти люди, – бормочет еле слышно. – Голод. Я Голод, также известный как Жнец.

– Неужели ни у одного из всадников нет нормальных, симпатичных имен? Типа Фрэнк или Луис? Мне кажется, Луиса я бы не так боялась.

Голод весело хмыкает.

– Я уже вижу, что с Мором вы реально поладите.

Сузив глаза в щелки, я гляжу на него с подозрением.

– Это еще почему?

– О, сама увидишь.

Я еще секунду-другую смотрю на всадника, а он мерит меня оценивающим взглядом.

– Ну? – не выдерживаю я.

– Что ну?

– Раз уж ты собираешься дать мне волю, неплохо бы для начала развязать веревки, – и я дергаю свои узы.

Помрачнев, Голод тянется за висящим на его боку мечом. С каждой минутой дождь грохочет по крыше все сильнее, но даже несмотря на бушующую грозу мне удается расслышать отдаленный стук копыт.

Инстинктивно напрягаюсь.

– Ты можешь расслабиться, – замечает Голод, – это не твой ухажер.

– Смерть мне не ухажер! – огрызаюсь я, ежась, потому что сквозь многочисленные щели в крыше на нас начинает капать дождь.

Жнец сверкает своей чертовой улыбкой.

– Как скажешь, куколка.

Я злобно гляжу на него. Сейчас я, пожалуй, не возражала бы, чтобы Танатос как следует отлупил своего братца.

– Откуда тебе знать, что это не Смерть скачет сюда во весь опор? – с интересом спрашиваю я, пока Голод рассекает связывающие меня веревки.

– Я его чувствую, – просто отвечает он.

Узы падают на пол, и я, вздыхая от облегчения, растираю запястья.

– Ага, потому-то ты и ломился сюда, уверенный, что Смерть тут внутри. Конечно, ты же его чувствовал, – скептически хмыкаю я. – Всадника, которого здесь не было.

– Я чувствую его, когда он на земле, – вызывающе припечатывает Жнец. – Он был здесь прошлой ночью и сегодня рано утром. Я не обязан объяснять все это тебе, какому-то человеческому отродью.

В бешенстве я сверлю его взглядом. Все мои страхи испарились, уступив место раздражению. Сильному, сильнейшему раздражению.

Копыта грохочут все ближе, громче, и на миг они отвлекают меня.

– Это должны быть два других моих брата, – снисходит Голод до пояснения.

– Их ты тоже почувствовал? – Я смотрю на него как на придурка.

Он мрачнеет еще сильнее.

– Ну вот, только-только мне начали нравиться люди, и тут я оказываюсь здесь и встречаю тебя.

– Чертовски взаимно.

Во дворе топот стихает. Я слышу, как низкий мужской голос что-то негромко произносит, а второй отвечает ему куда громче.

Я встаю, как раз когда в дверной проем протискиваются две громадные мужские фигуры, с которых ручьями течет вода. Очередные всадники.

У меня снова бешено колотится сердце, инстинкты вопят, что пора бы бежать отсюда.

Они здесь не для того, чтобы мне вредить. Они здесь не для того, чтобы мне вредить, – повторяю про себя.

По крайней мере, я очень на это надеюсь. Голод до сих пор так и не объяснил, зачем они сюда явились.

Один из новеньких несет на плече лук и колчан, у другого к спине приторочен гигантский меч. Их взгляды мельком задерживаются на мне и Голоде и продолжают шарить по комнате – они явно ищут Смерть.

В конец концов я все же удостаиваюсь их внимания.

– Это шутка, Голод? – спрашивает старший из двоих, чьи светлые волосы отливают бледным серебром. В отличие от Жнеца, он одет не в доспехи, как и второй мужчина рядом с ним.

– Хорошо же тебе удалось выследить Танатоса, – добавляет темноволосый, и я едва сдерживаюсь, чтобы не хихикнуть. Кажется, я здесь не единственная, кому нравится подкалывать Жнеца.

Голод выходит вперед и становится передо мной.

– Я нашел кое-что получше, чем наш брат, – я обнаружил его пару.

Глава 26

Пару?

Какого хрена?

Острые взгляды Мора и Войны теперь устремлены на меня.

А мой, враждебный – на Голода.

– Ничья я не пара. – Это звучит ужасно злобно. – В последнее время Смерть – мой враг.

– Что заставило тебя думать, что она его подружка, брат? – Темноволосый игнорирует мой выплеск.

Его фразочка заставляет меня скрипнуть зубами. Неужели все эти неандертальцы рассуждают одинаково?

Блондинистый всадник, подойдя ближе, с любопытством рассматривает меня. Он кажется чуточку менее устрашающим, чем остальные, но только из-за морщинок в уголках глаз – те явно от смеха, а смешливого человека бояться трудно.

– Я нашел ее здесь, в доме связанной, – объясняет Голод. Потом кивком показывает на улицу. – А конь Смерти, когда я подъехал, пасся рядом у дороги.

Правда, что ли?

– Так ты вместо Смерти выследил его коня? – Сдается мне, что темноволосый готов отвесить Голоду подзатыльник.

А что, я бы посмотрела.

Жнец одаривает брата испепеляющим взором.

– Не знаю, сколько еще раз я должен это тебе повторить, но я не в состоянии точно определить местонахождение Танатоса, когда он в небе. Поэтому я сымпровизировал, нашел скакуна.

Старший светловолосый всадник, не обращая внимания на перепалку братьев, подходит еще ближе.

– Танатос связал тебя? – спрашивает он, глядя на мои запястья, все еще красные и воспаленные. Не могу определить, что это – забота или простое любопытство.

В ответ я пожимаю плечами.

– Мы с ним и похуже друг другу вредили.

Мне прямо-таки слышно, как вращаются колесики в его голове, но, оставив мою реплику без ответа, вслух он говорит другое:

– Я Виктор, но ты можешь звать меня Мор.

Мор.

Я замираю, почти не дыша. Ну разумеется, один из них должен был оказаться Мором. Я смотрю на него новым взглядом, и в душе творится что-то несусветное.

Это всадник, убивший моих кровных родителей. Это всадник, который должен был оборвать и мою жизнь. И вот сейчас он стоит передо мной, совсем не такой, каким я его себе представляла.

У меня сжимается горло.

– Ты…

– Старый? – договаривает он за меня, улыбаясь одними глазами. – Я стал смертным уже давно. И теперь – теперь старею.

Пытаясь овладеть собой, я ритмично дышу через нос. Никогда не думала, что встречусь лицом к лицу с этим… этим монстром, да еще при таких невероятных обстоятельствах.

Руки так и чешутся выхватить кинжал, но его у меня нет. Я чуть не плачу – ну нет, этого еще не хватало, разреветься перед ним, – но чертов Мор так вежлив и обходителен, и глаза у него добрые, и эти морщинки…однако он убил моих родителей.

Он тоже мой враг.

Прежде чем я успеваю ответить, к нам подходит Война и тоже внимательно изучает меня.

– Так ты жена Смерти.

Да чтоб вас всех!

Я иду к двери и выхожу из дома.

Миновав спокойно стоящих лошадей, шагаю по заросшему и заваленному рухлядью двору. Моментально промокаю насквозь под дождем, но мне плевать. Главное, я больше не связана и мне не обязательно находиться там, в ветхом доме с этими ужасными созданиями, и…

Взгляд падает на пролом в окружающей двор живой изгороди.

Я могу сбежать.

Я настолько отвлеклась на последние события, что чуть не забыла о своей главной и основной цели – бежать отсюда.

Опасаясь, как бы сверхъестественная поросль снова не преградила мне путь, я прибавляю шаг.

– Подожди!

За спиной слышу тяжелую поступь.

Заколебавшись, притормаживаю.

Если удеру сейчас, то смогу вырваться из лап Смерти. А если останусь, то узнаю, зачем эти всадники разыскивают его.

Я задумчиво смотрю на густые заросли, окружающие дом. С сотен листьев стекают капли дождя, и растения блестят – всюду, за исключением одного пролома. Это отверстие манит меня.

– Понимаю, с нами трудновато, – заговаривает Мор, еще не подойдя ко мне. – Но мы с братьями не собираемся докучать тебе. Мы все здесь, чтобы остановить Смерть раз и навсегда.

Кажется, я вдруг разучилась дышать.

Резко разворачиваюсь, оказавшись лицом к лицу с Мором.

На миг забываю о своей ненависти к нему.

– Вы здесь, чтобы остановить Смерть? – не веря своим ушам, переспрашиваю я. Ну, в смысле, они же четыре всадника. И все они явились, чтобы разрушить наш мир.

Я всматриваюсь в его лицо.

– С чего бы вам – любому из вас… – я неопределенно машу рукой в сторону дома, где остались двое других, – этого хотеть?

Мор вздыхает.

– Это долгая история. Мы с Голодом и Войной будем рады тебе ее рассказать, если ты согласишься выслушать.

Я вглядываюсь в его лицо, а по моим волосам и ресницам стекает дождевая вода. Кажется, он говорит искренне, а если так, тогда… возможно, есть шанс остановить Танатоса навсегда.

И тут я вспоминаю, с кем именно говорю. С всадником, который сравнял с землей мой родной город.

– Почему ты думаешь, что я захочу вам помогать? Ты убил моих родителей. – Хотя рана эта и старая, у меня дрожит и прерывается голос. Я была свидетельницей совсем недавних, куда более мучительных смертей от рук Танатоса, но я еще заставлю, о, как горько я заставлю его пожалеть!

А этот-то всадник каков – лишил меня той жизни, какая могла бы у меня быть, а теперь еще хочет, чтобы я помогала? Из-за него я никогда не знала собственных родителей, никогда не обнимала их и не помню их лиц, даже не знаю, кем они были и откуда я родом. И хотя та жизнь неизбежно стерла бы эту, которую я прожила на самом деле, – счастливую, полную любви и смеха, все равно, как ни крути, будущее у меня украдено.

Мор, кажется, поражен. Его глаза по-новому изучают меня.

– Я сожалею, – и в его голосе ощущается искреннее раскаяние. Но лучше бы я его не слышала.

Стиснув зубы, я отворачиваюсь, не уверенная, что справлюсь с внезапно нахлынувшими чувствами.

– Я был тогда другим… человеком, – продолжает он. – Полагаю, я мало чем отличался от теперешнего Танатоса. Но мы, всадники, способны меняться. Мы трое уже переменились – все, кроме Смерти. И, к несчастью для тебя и для всего человечества, он тот самый всадник, которому суждено сказать последнее слово. От него зависит, будете ли вы жить или умрете.

– И поэтому вы трое, включая гнусное чудовище, известное как Голод…

– Но-но, я все слышу, паршивка! – кричит из дома Жнец.

– …Явились сюда и разыскиваем Смерть, – мягко продолжает Мор. – Мы хотим остановить его – мы намерены остановить его. Но твоя помощь и в самом деле была бы очень, очень полезна. И мне действительно очень жаль, что я не могу вернуть твоих родителей, но, возможно, сообща мы сможем избавить многие другие семьи от подобной участи.

Мне нужно сесть – ноги вдруг отказываются держать вес собственного тела.

– Вы и в самом деле задумали остановить Танатоса? – спрашиваю слабым голосом.

Я по-прежнему не в силах этому поверить.

– В самом деле, – кивает он.

Его слова – и извинения – тяжело повисают в воздухе. Я не желаю его прощать и работать с ним не хочу, но последние месяцы волей-неволей приучили меня иметь дело с самыми невероятными вещами, невероятными и кошмарными. Черт, да я последнюю ночь провела в объятиях Смерти, того самого, на чьей совести не только кончина моей семьи, но и гибель всех.

Мор снова смотрит на меня.

– Пожалуйста, вернись в дом… – Он смолкает, как бы давая мне возможность назвать себя.

Смерив всадника пристальным взглядом с головы до ног, я не могу решить, насколько хороша идея сотрудничества с ними и не буду ли я потом раскаиваться в том, что пошла на это.

Все равно это лучше, чем против воли оставаться пленницей Смерти.

– Лазария, – решаюсь я наконец. – Меня зовут Лазария.

Мор улыбается.

– Лазария, – повторяет он. – Приятно официально познакомиться. – И кивком указывает на дом. – Когда тебе надоест стоять под дождем, возвращайся. Нам с братьями есть о чем тебе поведать, и что-то мне подсказывает, что времени осталось не так уж много.

Глава 27

И они вправду рассказывают мне свою историю, похожую на какой-то немыслимый, чудовищный кошмар. О том, как всадники явились к нам и развалили наши технологии. Как они сошли на Землю только для того, чтобы возродиться, совсем как цикады. Каждый из них путешествовал по миру, полный решимости покончить с родом людским, но каждый – кто-то раньше, кто-то позже – передумал.

И в каждом случае толчком к такому решению послужила женщина.

Теперь я начинаю понимать, почему для них так важны мои взаимоотношения со Смертью.

– Так что сама видишь, – подводит итог Война, непринужденно сидящий на корточках (дождь тем временем продолжает барабанить по крыше), – мы не можем позволить ему добиться успеха. И не только потому, что любим своих жен и детей.

Рядом с ним стоит Голод, руки сложены на груди, лицо мрачное.

– Мы отказались от бессмертия, – добавляет Мор, – и от большей части сверхспособностей, потому что верим: люди заслуживают того, чтобы жить, какая бы ужасная задача ни стояла перед нами изначально.

Голод отворачивается, фыркнув.

– Не обращай на него внимания, – заявляет Война. – Он до сих пор злится из-за того, что Смерть не счел его мотивы достаточно чистыми, чтобы лишить его бессмертия.

– Люди действительно никуда не годятся, – говорит Голод. – Непонятно, почему я должен сначала изменить свое мнение на этот счет.

Я сижу на краешке теплого кресла, постепенно приходя в себя от всех потрясений.

– А где ваши семьи? – задаю интересующий меня вопрос. – Те, за которые вы сражаетесь?

Потому что совершенно очевидно, что здесь их нет.

– Далеко-далеко отсюда, – резко отвечает Война. Он сжимает кулак, и я пораженно замечаю светящиеся красные отметины на его костяшках. – И так будет, пока мы не уладим всё со Смертью.

Эти слова вновь привлекают мое внимание к его лицу.

Всё уладим – это звучит зловеще и бесповоротно.

– Что вы планируете сделать с Танатосом? – Я невольно перехожу на шепот.

– Всё, что нам придется сделать, – мрачно заявляет Война.

Голод, отколовшись от группы, становится у открытой двери.

– И вам нужна моя помощь? – медленно спрашиваю я.

Мор кивает.

Следующие слова я подбираю с большим трудом:

– Что вы от меня…

– Война, Мор, – обрывает Голод.

– Виктор, – поправляет Мор.

– Плевать я хотел на твое дурацкое имя. Смерть приближается.

– Ах, теперь, значит, ты знаешь, где он?

Голод бросает на меня угрюмый взгляд через плечо и поворачивается к братьям.

– Вам двоим лучше уйти.

Мор-Виктор и Война молчат, ни один не трогается с места.

Голод шумно, с раздражением выдыхает.

– Неужели я один должен быть разумным? Уходите оба, сейчас же. Вы смертные, – напоминает им Жнец. – В этой схватке вы проиграете, и мы не сможем сделать следующий ход.

Я перевожу взгляд с одного мужчины на другого, и по спине бегут мурашки. Даже не знаю, за кого я сейчас переживаю больше – за Смерть или за этих троих.

Неохотно, но все же Война и Мор идут к выходу, у которого пасутся их скакуны. Дождь припустил сильнее, и неожиданно я чувствую благодарность за то, что укрыта здесь, в этой хибаре.

– Я приду за вами, – окликает их Голод, – после того как поболтаю немного с нашим братом.

Я холодею, уловив в словах Жнеца недвусмысленную угрозу.

– Так ты собираешься встретиться с ним один на один?

Жнец нехотя поворачивается на мой голос.

– Не желаешь ли присоединиться? – предлагает он, скептически приподнимая брови.

– Я сражалась с этим типом столько раз, что сбилась со счета, так что сейчас с радостью посижу в сторонке. – Я умолкаю ненадолго, потом интересуюсь: – Ты можешь убить Танатоса раз и навсегда?

На лице Голода появляется злая полуулыбка.

– А тебя это пугает, куколка?

– Если еще раз меня так назовешь, клянусь, я сниму сапог и отхожу им тебя.

Сложив на груди руки, Жнец прислоняется к ближайшей стенке.

– Валяй, – он вызывающе поднимает голову. – Ну же, попробуй.

А у самого в глазах горит мстительный огонек.

Голод отличается от Смерти. Танатос может быть жестоким, но в нем нет ярости. Кажется, будто он выполняет свой долг с угрюмой покорностью (что делает еще более жутким и его долг, и его самого), но он хотя бы им не упивается, не то что этот отморозок. Я готова поспорить, Голоду нравится убивать. Вид у него… соответствующий.

Ни один из нас не успевает сказать ни слова, как я слышу знакомое пугающее хлопанье крыльев.

В глазах Голода вспыхивает азарт.

– Что я слышу, твой женишок вернулся? – Он издевательски наклоняет голову к плечу.

Я уже готовлю убийственный ответ, но Жнец внезапно в три шага пересекает комнату и хватает меня за руку.

– Эй! – Я пытаюсь вырваться.

Другой рукой Голод извлекает серп, затем, криво ухмыльнувшись, прижимает меня к своей груди.

– Что ты делаешь? – гневно спрашиваю я.

Дождь за окном стоит стеной, колошматит по крыше, заливается сквозь открытые окна и дверь, оставляя лужи на полу.

– Это называется расплата, куколка, – тихо шепчет Голод прямо мне в ухо. – Ты не поймешь.

Я открываю рот для ответа, но тут смертоносный серп Жнеца прикасается к моей шее.

– Я бы на твоем месте не рыпался, – говорит он ласково. – Я не собираюсь делать тебе больно, но если ты выкинешь какую-нибудь глупость – вы, люди, на такое горазды, – что ж, тогда, по крайней мере, тебя ждет быстрая смерть.

– Ну ты и урод, а я-то думала, тебе нужна моя помощь, – возмущаюсь я. Голод не знает, что меня нельзя убить, и это делает ситуацию еще более запутанной.

– О, я совершенно уверен, что в тебе взыграют эти ваши инстинкты самосохранения и ты будет паинькой.

– Иди в задницу, – шиплю я.

– Ни за что, но считай, что я польщен предложением.

В ответ я рычу, но не дергаюсь, впечатленная изогнутым лезвием.

С неба теперь сыплется град, вдалеке вспыхивает молния. Удары крыльев Смерти все громче, и вот сквозь дверной проем я вижу, как приземляется зловещая фигура. Крылья Танатоса сложены, а взгляд устремлен на открытую дверь.

На мгновение я вижу в его глазах… Что это – удивление? Паника? Что бы это ни было, оно исчезает так же стремительно, как и появилось. Выронив то, что он держал в руке, всадник устремляется к двери. На пороге Танатос замирает, медлит.

ТРАХ-БАБАХ! Грохочет гром, молния освещает небо. На миг черты Смерти озаряются, и вдруг сквозь его лицо и тело я вижу крылатый скелет, но иллюзия тут же исчезает.

Смерть моментально находит меня глазами. Секунды хватает, чтобы оценить ситуацию, чертов серп у моего горла и, наконец, того, кто этот серп держит.

– Голод. – В голосе Танатоса звучит жуткая нота, такого я не слышала от него ни разу, даже в худшие наши моменты. А взгляд, которым Смерть окидывает брата, и вовсе не сулит ничего хорошего.

Хотя Жнец стоит за моей спиной, я чувствую, что его буквально разбирает злорадство.

Все-таки он настоящий маньяк.

Голод крепче сжимает мою руку выше локтя.

– Ну что, знакомая ситуация? – обращается он к Смерти. – Только в этот раз мы поменялись ролями.

О черт…

Не знаю, что там у них было, но речь, оказывается, идет совсем не о конце света, а о мести. И я попала в самую гущу их разборок.

Танатос крадучись приближается к нам.

– Я и не знал, что тебе жить надоело, брат.

Голод отзывается уже более угрожающим тоном:

– Подойдешь ближе, и я перережу ей глотку.

К моему ужасу, Смерть застывает.

Почему он не подходит ближе? Знает ведь, что я не умру по-настоящему.

Жнец почти прижимается губами к моему уху.

– Смотри-ка, куколка, – говорит он. – А у братца-то, оказывается, все-таки есть сердце.

Потом обращается к Смерти:

– Неприятно, да? Наконец-то и ты, всё завершающий Танатос, постигаешь, каково это, чувствовать себя беззащитным. – В его голосе откровенная издевка.

Смерть, однако, беззащитным не кажется, только разъяренным до предела.

– Не считаешь же ты, будто я не знаю, что братья где-то здесь, до них меньше мили? – Голос Танатоса леденяще спокоен. – И что вы трое замышляете по поводу Земли? Думаешь, я не в курсе ваших планов? Отпусти Лазарию, и я вас пощажу – пока.

Голод вздыхает, и я на секунду решаю, что он нарочно притворяется, чтобы потом полоснуть лезвием по моему горлу и обставить все зрелищно, как на сцене. Однако он совсем убирает серп и легко подталкивает меня вперед.

Чуть не упав, я делаю несколько неверных шажков, а одновременно с этим Танатос бросается вперед и подхватывает меня. Всадник убирает с моего лица пряди волос.

– Ты в порядке? – тихо спрашивает он, не обращая внимания на брата. Я смотрю в его бездонные глаза – глаза, впившиеся в меня с такой тревогой, будто это не их обладатель столько раз обрывал мою жизнь, грубо и по собственной воле.

Я киваю, потрясенная и взвинченная больше, чем сама ожидала. Теперь, когда угроза неминуемой гибели отступила, я расслабляюсь в его руках. Танатоса, похоже, тоже немного отпустило, и это вызывает у меня много противоречивых чувств.

Он переводит взгляд на Жнеца, и в его лице мне чудится недоброе.

– Ты пожалеешь об этом, – произносит Смерть голосом легким как перышко, но при этом наполненным угрозой.

– Вот как, я? – Брови Голода взлетают вверх. Он, кажется, продолжает любоваться собой.

Отпустив меня, Танатос выходит вперед и встает напротив брата.

– В последний раз, когда мы виделись, ты, помнится, убегал от меня. – Смерть начинает описывать круг вокруг Жнеца. – Расскажи мне, как там Ана?

Ана?

Кусочки пазла встают на место, и мои глаза округляются. Видимо, эта Ана – любимая женщина Голода, и ради нее он готов отказаться от бессмертия.

Жнец тоже движется по кругу; оба брата медленно кружат, не сводя глаз друг с друга.

Сейчас Жнец не злорадствует, он даже перестал улыбаться.

Его верхняя губа приподнимается.

– Если ты позволишь себе…

– Я позволю себе? – Сверкает глазами Смерть. – Это ты слишком многое себе позволял. Ты должен был помогать мне. А вместо этого спровоцировал братьев, вытянул их из заурядной смертной жизни и заставил их стареющие тела пойти против меня.

– О! – в шутливом ужасе восклицает Голод. – Ты до сих пор веришь, что в мире есть справедливость?

Смерть улыбается. От его улыбки меня пробирает мороз.

– Нет, я наконец вижу его таким, как есть. А вот ты, судя по всему, до сих пор склоняешься к дурацкой идее справедливости – или ты забыл, как длинны мои руки, брат? Твоя дорогая Ана никогда не будет в безопасности.

При этих словах Жнец делает молниеносный выпад серпом.

Кто решил, что драка в этом тесном пространстве – удачная идея?

А, точно, этот психопат Голод – вижу теперь, что он часто, очень часто принимает совершенно ужасные решения.

Отступив, Смерть уклоняется от удара с легкостью, которой, думается мне, он сейчас на самом деле не испытывает.

Быстрый, как стрела, Танатос устремляется вперед, выхватывая меч из ножен, и оба бойца принимаются размахивать оружием.

Серп и меч мелькают в воздухе и, то и дело сталкиваясь, звенят.

Медленно и осторожно, следя за братьями, я огибаю их и пробираюсь к двери.

– Не очень-то это красиво – связывать свою девушку, Танатос, – произносит Голод, налегая на серп. – Но, надеюсь, ты не считаешь себя особенным. Дело в том, что мы все через это прошли. – Голод хитро улыбается брату (а я все крадусь к выходу, стараясь не привлекать внимания к своей особе). – И должен заметить, ты совершенно не исключение.

Дзынь! – это снова скрещиваются их клинки.

– Не думал, что тебе захочется снова нарываться, – хмыкает Танатос.

Голод крутит серпом, и кажется, что преимущество на его стороне, как вдруг Танатос бросается вперед. Я даже не успеваю заметить движение его меча, так быстро все происходит. Одним ударом Смерть отсекает Голоду руку.

Я подавляю вскрик, когда конечность всадника глухо падает на пол.

Господи иисусе!

Голод мычит от боли, но в следующее мгновение атакует брата.

Бряцает оружие, кровь брызжет во все стороны.

Земля под нами содрогается, так что меня отбрасывает в сторону. В проем двери мне видна вспышка молнии, дождь льет все сильнее, будто и в самом деле разверзлись небеса.

Половицы подо мной зловеще скрипят. Еще секунда, и они рассыпаются в щепки, а из земли в пролом устремляются растения-мутанты, увеличивающиеся прямо на глазах. Они засыхают так же стремительно, как и вытянулись, но появляются новые, а земля снова дрожит, и я уверена, что слышу отдаленные раскаты грома.

Мой взгляд возвращается к Смерти. Скулы его так заострились, что кажутся лезвиями, крылья напряженно прижаты к спине. Сейчас он выглядит неземным существом, да и двигается сверхъестественно быстро. Много раз я сражалась с этим всадником, но он никогда не был таким, как сейчас. Только теперь мне открывается очевидное.

Он играл со мной в поддавки.

– Ты дерешься как смертный, братишка, – вызывающе бросает Жнец. Однако я вижу, что его лицо искажено болью.

– Ты так до сих пор и не научился контролировать ни свои эмоции, ни погоду, а, Голод?

Они пожирают друг друга глазами, готовые, кажется, изрубить противника в капусту.

Обо мне, надеюсь, сейчас забыли напрочь.

Это твой шанс, давай же, Лазария!

Но какую-то секунду я все же колеблюсь.

Три всадника хотели, чтобы я им помогла, и бог свидетель, было бы очень славно заставить Танатоса заплатить за то, что он меня похитил. Но Голод – он вообще меня чуть не убил, и все из-за его личной вендетты.

Вот пусть теперь этот поганец сам и сражается.

Ползком я выбираюсь из комнаты, меж тем как дом продолжает разваливаться с треском и скрипом, и я уверена, что Смерть в любой момент может меня заметить.

Впрочем, бой не останавливается. Я выползаю в дверной проем и тихонечко, стараясь даже не дышать, поднимаюсь на ноги.

Тут, снаружи, завывает ветер, он треплет мои волосы, в лицо бьет дождь. За короткое время, пока всадники сражаются, растения разрослись вокруг дома и поднялись выше него. Стебли разрушают здание, с такой жуткой силой они прут из земли.

Через двор, освещаемый вспышками молний, я спешу к изгороди. Перед глазами стоят черты Смерти, напоминающие скелет.

Я должна выбраться отсюда.

Чуть не падаю, наткнувшись на препятствие, валяющееся на земле: груду еды и предметы первой необходимости. Фрукты, хлеб, бутылки с водой, одеяла – тут еще много чего, и все это мокнет под ливнем. Ничего такого тут не было, когда я выходила из дома часом раньше.

Смерть оставлял меня не для того, чтобы уничтожить еще один город, – он ходил за нужными мне вещами. Ну, то есть он, вероятно, уничтожил-таки и город, в котором все это позаимствовал, но это – неотъемлемая его часть, как данность.

Я гляжу на это богатство, и сердце разрывается.

Слышу, как снова вскрикивает Голод, а дом издает пронзительный скрежет: это обрушиваются несущие балки. До меня доносится бархатный голос Смерти, но говорит он не по-английски. От этого звука у меня поднимаются дыбом волоски на руках.

Я воровато гляжу на еще не заросший пролом в изгороди.

Беги, девочка, беги отсюда.

Так я и делаю – удираю со всех ног, спасаясь бегством.

Глава 28

Я пробегаю милю за милей, одежда липнет к телу. На мне сухой нитки не осталось, промокла насквозь, с головы до заледеневших пяток. При каждом шаге между пальцами ног хлюпает вода.

Я дышу тяжело и хрипло, холодный воздух обжигает легкие, а ливень не ослабевает ни на минуту.

Бежать от них. Бежать. Бежать.

Это единственная мысль, бьющаяся в мозгу. Подальше от всадников и их злобы.

У меня подкашиваются ноги, когда я добираюсь до центра Плезантона. Невзрачное местечко, пройдешь и не заметишь. Но повсюду, как свежевыпавший снег, валяются мертвецы, и у меня бегут мурашки по коже, как будто мощь Смерти даже сейчас еще действует на меня.

Я перехожу на медленный шаг и, зажимая ладонью рот, бреду по улицам, не обращая внимания на барабанящий по плечам дождь.

Сейчас, когда весь адреналин сгорел, меня охватывает слабость. Не представляю, как я могла пробежать столько. Я едва дышу, умираю от голода и жажды. Осматриваю стоящие вдоль улицы дома.

Мне необходимо найти какие-то припасы и место, чтобы поесть и отдохнуть. По непонятной причине дома не обрушились и продолжают стоять, но я боюсь, что, если Смерть явится сюда за мной, он начнет ломать их один за другим. Не хочу оказаться в этот момент внутри.

Однако при мысли о том, чтобы провести ночь где-то под дождем на мокрой траве, мне хочется завыть.

– …А-а-а… уа-а-ау-а-а-а-уа-а-а-уа-а-а…

Я замираю, услышав слабый звук. Что это? Невозможно, чтобы кто-то перекричал дождь и ветер; черт, да это, наверное, и есть завывания дождя и ветра.

Бреду обратно, гадая, в какой дом пробраться.

– …Уа-а-а… а-а-а-а… уа-а-а-а-а…

Останавливаюсь.

Это не ненастье.

Может, животное? Возможно, какой-то зверек попал в ловушку и кричит, не в силах выбраться. Но есть в этом крике что-то такое, от чего меня бросает в дрожь. От неприятного предчувствия даже начинает подташнивать.

Невольно сворачиваю и иду на звук, забыв о собственных нуждах.

– …Уа-уа-уа-уа… УА-А-А-А-А!

Ох, господь милосердный!

Забыв про всадника, про еду и питье, я несусь туда под проливным дождем.

Это ребенок.

Кто-то еще, кому удалось выжить после прихода Смерти.

Глава 29

Бегу на звук. Это невозможно. Никто на свете, кроме меня, ни разу не пережил визит Смерти.

А крик все громче, все ближе, и я, наконец, добираюсь до оливково-зеленого дома. По дорожке, на веранду, хватаюсь за дверную ручку…

Заперто.

Черт!..

– УА-УА-УА-А-А-А!

Господи, господи, господи! Схватив один из стоящих на веранде кованых железных стульев, подтаскиваю его к стене.

Кое-как подняв, колочу им в окно. Не с первой попытки, но мне удается разбить стекло. Убрав торчащие осколки, я забираюсь в дом.

– А-А-А-А-А-УА-А-УА-А-УА-А!

Через гостиную, в которой я оказалась, бросаюсь в коридор, краем сознания отметив труп, через который перепрыгнула. Оттуда попадаю в комнату – детскую – и вот: кроватка, а в ней сидит заходящийся криком ребенок.

У меня слабеют ноги.

Кидаюсь к кроватке и поднимаю малыша. На рубашонке следы рвоты, и он дрожит всем телом.

– Ш-ш-ш, ш-ш-ш, – я прижимаю ребенка к себе.

Малыш все еще всхлипывает и поскуливает, голос у него сел после такого долгого крика. Крохотными кулачками он вцепился в мою одежду.

Боже мой, это дитя пережило приход всадника.

В точности как я когда-то.

Эта мысль на миг выбивает из колеи, так что я могу только баюкать малыша, невидяще глядя перед собой. Но ребенок все еще дрожит. Сколько времени он провел здесь, в этой кроватке, как в заточении? Мысль слишком пугающая, чтобы на ней задерживаться.

Я мечусь по дому в поисках молока. Подавляю всхлип, снова увидев тело, через которое переступила минуту назад. Длинные рыжие волосы женщины ореолом лежат вокруг головы… должно быть, это мама крохи.

За прошедшие полгода мне доводилось видеть бесчисленных мертвецов, и я привыкла к их виду. Но сейчас в памяти всплывает моя собственная история, и я задыхаюсь от подступивших рыданий, а потом дышу носом – сейчас не время плакать.

Оказавшись на кухне, стрелой мчусь к ле2днику. Внутри и в самом деле оказываются бутылочки, наполненные молоком. Слава богу. Взяв одну, подношу ее к губам младенца.

Ребенок пьет жадно, захлебываясь молоком и пуская пузыри, и вот теперь я позволяю себе разреветься. Этому бедняжке не суждено расти в своем доме и называть мамой лежащую там, на полу, женщину.

Но он (или она, я ведь даже не знаю еще, мальчик это или девочка) будет жить, я даю слово.

Танатос придет за мной.

А если он меня найдет, дитя погибнет. Это же Смерть, так он устроен.

Хотя, как знать, может, этот младенец неуязвим для смерти. Эта мысль переполняет меня странными и противоречивыми чувствами. Я в сотый раз смотрю на малыша, пытаясь привести в порядок сумятицу мыслей. Вечная жизнь – это дар, но и проклятие в то же время.

Несмотря на все признаки, указывающие на то, что дитя выстояло против Смерти, я не могу быть уверена, что оно полностью недосягаемо для него.

Я брожу по дому с младенцем в одной руке, другой собирая все, что может понадобиться ему и мне самой. Малыш крепко держится за меня и не отпускает.

Меня мутит и пошатывает. Слишком много адреналина плюс усталость и слишком мало отдыха и еды для поддержания сил.

Только бы не отключиться. Только бы не отключиться.

Заставляю себя остановиться и попить воды. Ее я нахожу в кувшине на столе, затем поспешно запихиваю в рот какие-то остатки еды из ледника.

Обнаруживаю рюкзак и складываю в него подгузники и детскую одежду, пустые бутылочки и баночки с какими-то пюре. Мне даже удается привязать к рюкзаку плюшевого мишку, валяющегося в кроватке.

Каждая секунда для меня как нож, готовый вонзиться в сердце, ведь дом в любую из них может обрушиться или мертвые восстанут. Время работает против меня.

Обхожу дом в последний раз. Задержавшись в детской, обвожу комнату взглядом, чтобы убедиться, что ничего не упустила. Я была так поглощена сбором жизненно необходимых ребенку вещей, что лишь сейчас замечаю три деревянные буквы, висящие на стене.

Б-Е-Н.

И снова я подавляю рвущийся плач.

Опускаю взгляд на малыша – тот смотрит на меня все еще припухшими глазками.

– Привет, Бен, – говорю ему, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я Лазария.

Я не смогу почти ничего рассказать мальчику о его родителях, но по крайней мере он сможет носить это имя, зная, что оно досталось ему от них.

Бен продолжает смотреть на меня, его нижняя губа подрагивает.

– Нам пора идти, – говорю ему. – За мной гонится плохой дядя, и я не хочу, чтобы он нас с тобой нашел.

Выйдя из детской, я еще раз заглядываю в гостиную. Там на стене висит рисунок в рамке. На нем – сидящие рядом мужчина и женщина с младенцем на коленях.

Повинуясь порыву, я разбиваю стекло и, вынув портрет Бена и его родителей, складываю и убираю в рюкзак.

Пошевеливайся, Лазария, уже все сроки вышли.

Но мне необходимо еще кое-что: лошадь или хотя бы велосипед. Если у этой семьи и была лошадь – что, впрочем, маловероятно, учитывая, что семейство у них маленькое, – она давно сбежала. А вот велосипед… ве2лик у них мог быть.

Я нахожу дверь в гараж. Вдоль одной стены стоят рядами коробки, а у противоположной – велосипед с корзинкой спереди и детским сиденьем, закрепленным сзади.

У меня вырывается облегченный вздох – одной заботой меньше. Запихиваю рюкзак в корзину, а когда сажаю сзади Бена, он снова заходится воплями.

Ну что ты будешь делать, эти груднички – самые непонятливые существа на свете. Тяну из рюкзака бутылочку, откручиваю от нее соску и сую эту соску в рот Бену.

Эх, надо было бы поискать еще и пустышки.

– Понимаю, ты настрадался, малыш, – уговариваю я, – но, пожалуйста, потерпи еще немного.

Еще не все наши проблемы решены.

______

Нам удается удрать.

Я больше не вижусь со Смертью, хотя мысли о нем продолжают преследовать меня и каждый раз пугают так, что от страха трудно дышать. Возможно, не будь я так поглощена побегом, меня волновало бы его благополучие и исход боя с Голодом. Но, будем честны, когда я убегала, Жнец явно терпел поражение.

Единственное, что оказывается сильнее моего ужаса перед Смертью, – это новая забота: как сохранить жизнь малышу. Люди – хрупкие существа, а младенцы тем более. И никакой прежний опыт заботы о племянниках не подготовил меня к осознанию этого. Накормить, убаюкать, потом поменять подгузники – вот и все.

Я еду по заброшенным маленьким дорогам, останавливаюсь в тех немногих пустующих постройках, что еще не обрушились, и всюду где могу собираю деньги, вещи и продукты. При этом еще стараюсь двигаться медленнее ради существа, которое теперь… черт, да, я уже думаю о нем как о своем. Какие бы зигзаги судьбы я ни воображала, такое никогда не приходило мне в голову.

На третий день я ощущаю перемены в воздухе. Твержу себе, что просто меняется погода – солнце решило показаться во всей своей красе, и зимний воздух внезапно делается теплее. Такой день был бы идеален для поездки, если бы не фигура, которую я примечаю издалека.

Останавливаю велосипед, щурясь, вглядываюсь в человека. Я выбирала самые заброшенные участки в этой сельской местности и давно уже не видела никого – ни живых, ни мертвых.

Фигура все ближе, ближе, и только когда нас разделяет ярдов сто, не больше, я замечаю пятнистую серую кожу и тусклые волосы, сбитые на сторону и закрывающие лицо.

И это нечто быстро, слишком быстро движется в нашу сторону.

Это определенно не живой человек.

Черт, черт, черт, черт, черт!

Я разворачиваю велосипед, резким движением разбудив Бена, и давлю на педали, уносясь прочь как можно скорее.

За спиной слышу тяжелые шаги.

Боже праведный, это Смерть поднял своих мертвецов.

И они ищут меня, я это знаю.

Кручу педали так, что уже горят ноги. Шаги позади вроде отдаляются, но я не решаюсь оглянуться.

Успел ли зомби меня рассмотреть? Один он или их там несколько? Появится ли следом сам Смерть? Каждое новое предположение выглядит страшнее предыдущих, и неописуемый ужас заставляет меня ехать еще быстрее, пока одежда не пропитывается по2том, я с трудом дышу, а Бен кричит дольше, чем я обычно допускаю.

С этого момента мною движет исключительно паника. Любая фигура в отдалении – потенциальный восставший, работающий на Смерть. Любая постройка – возможное место, где могут прятаться зомби. Теперь я путешествую в ночное время, и это так жутко, что не хватает слов, чтобы описать. Никакие страшилки про призраков не подготовили меня к реальной возможности встретиться с ожившими мертвецами на пустынных и темных дорогах.

Я действительно встречаю их время от времени. Они ползут по дорогам, зловеще тихие. Только один из них на моих глазах выскочил прямо из-под земли с ближнего поля, о чем меня и предупредил шелест вырываемой с корнем сорной травы. К счастью, мой велик движется быстрее даже самого быстрого мертвяка, а ночь укрывает, не давая меня опознать.

Каждый раз, избежав встречи, я теряюсь в догадках: знает ли Смерть, где я? Правда ли я сумела от него скрыться?

Поверить в это трудно.

Единственный позитивный момент в ходячих мертвецах – это то, что они оставляют в нашем распоряжении дома, где умерли. Я никогда не задерживаюсь и тем более не сплю подолгу. А мой маленький спутник на удивление спокойно реагирует на творящееся вокруг безобразие.

Уже не раз я ловлю себя на том, что с удивлением рассматриваю его.

Как он выжил? Он и правда подобен мне?

О, было бы просто прекрасно, если это так, тогда мне не пришлось бы убегать от всадника. Но проверить невозможно, разве что произойдет какая-то катастрофа. А лично мне кажется, что миру и так уже хватило катастроф, просто выше крыши. И я не собираюсь устраивать еще одну только затем, чтобы проверить некую теорию.

Поэтому я паникую, ужасаюсь и еду, еду, еду.

Наступает момент, когда на смену городам мертвых приходят города живых. Однако даже здесь я все равно продолжаю ехать вперед, присматривая надежное место подальше от Смерти. Я до сих пор не могу стряхнуть липкие щупальца тревоги, как будто кошмар еще не кончился. Но я старательно изгоняю из головы эту предательскую мысль – сейчас и так достаточно трудно, чтобы тратить силы на беспокойство о будущем.

Вечность, полная детского плача и коротких истерик (моих, а не Бена), тянется, но вот, наконец, мы добираемся до Александрии, Луизиана, и этот город кажется мне безопасным.

Здесь мы и останавливаемся. Я собрала по дороге достаточно денег, чтобы снять небольшой домик. Только сейчас я, наконец, позволяю себе вздохнуть с облегчением.

Сажусь и смотрю на сидящего на моих коленях мальчонку.

– Мы справились, Бен, – тихо говорю я. – Мы убежали от Смерти.

Глава 30

Александрия, Луизиана

Апрель, год Всадников двадцать седьмой

Дни превращаются в недели, недели в месяцы, и я постепенно привыкаю. В какой-то момент Бен начинает восприниматься уже не чьим-то, а моим собственным сыном.

Отчасти я ненавижу себя за то, что так легко отказалась от цели, за ту легкость, с которой отложила дело в сторону в тот момент, когда наткнулась на крохотного человечка, звавшего на помощь. Но потом смотрю на Бена и не могу найти в душе раскаяние за свои действия. Так уж вышло, теперь миру придется самому о себе позаботиться.

Я нахожу акушерку, готовую взять меня в помощницы; она не против, чтобы на вызовы я брала с собой ребенка. Жизнь входит в нормальное русло.

До тех пор, разумеется, пока это не заканчивается.

Я внезапно просыпаюсь среди ночи. Сначала решаю, что меня разбудил Бен, но почти сразу замечаю жуткую, мертвую тишину. Ту, с которой я слишком хорошо познакомилась в предыдущие месяцы.

Он нашел нас.

Я судорожно ахаю.

Бен.

Бросаюсь к кроватке. В темноте почти ничего не видно, но он лежит совсем неподвижно, и мне так страшно…

Я хватаю его, прижимаю к себе и подавляю рыдания, услышав его глубокое ровное дыхание и ощутив, как шевелится теплое тельце.

Он жив. Меня охватывает такое облегчение, что от слабости я чуть не падаю на колени. Но даже этой радости хватает ненадолго.

Беги, Лазария!

Если Смерть еще и не здесь, то будет, и совсем скоро. Может быть, Бен невосприимчив к нему, а может, мне просто повезло, что я почувствовала приближение всадника раньше, чем он выкосил этот город.

Я хватаю детские рюкзаки, специально купленные месяц назад, и дрожащими руками застегиваю ремни на себе, чтобы потом уместить в них беспокойно завозившегося Бена. Все это проделываю автоматически, в каком-то отупении, вызванном паникой.

Взять тревожную сумку. Ее я собирала как раз для такого случая. Срываю сумку с крючка и, забросив за спину, выбегаю наружу, в холодную ночь.

Вскакиваю на велосипед.

Хоть бы успеть. Хоть бы оказалось, что все это мне просто привиделось. Я меняю свои заклинания, надеясь на лучшее, но боясь худшего.

Не представляю, в какую сторону мне направиться. Впрочем, отъехав недалеко, слышу, как скулит собака. Я качу на звук, от ужаса не в силах даже вздохнуть. Миновав пять домов, я снова слышу собаку – она рвется с привязи, бьется о гнилые деревянные ворота и тявкает. Доехав до самых ворот, берусь за щеколду, потом медлю, подготавливаясь.

Опускаю глаза на Бена – он успокоился и с любопытством вертит головой.

– Ну вот, Бен, все хорошо, – говорю я, успокаивая скорее себя, чем его. – Сегодня мы с тобой не встретим Смерть.

Отперев ворота, освобождаю собаку. Бедолага тут же уносится вперед по улице, а я еду следом. Пес несется через дворы, срезает углы, пробирается сквозь кустарники. Несколько раз я теряю собаку из вида, но каким-то образом мне удается снова и снова выходить на ее след. Все смешалось в вихре адреналина и инстинктов, однако к восходу солнца Александрия остается далеко позади нас, и Бен до сих пор жив.

Только теперь я разрешаю себе подумать о том, что произошло.

Он нас выслеживает. Наверное, Смерть никогда не остановится.

И он все ближе.

______

Мы с Беном находим новый город, новый дом, где можно жить, и я получаю новую работу. Здесь нам далеко не так удобно и комфортно, как было в Александрии, но виню я в этом отнюдь не новое место. Просто мое ощущение защищенности дало глубокую трещину.

И, прямо скажем, не без причины. Не проходит и месяца, как этот дьявол отыскивает меня снова.

И снова.

И снова.

Я мечусь по Луизиане, затем возвращаюсь в Техас. Поселиться рядом с городами мертвецов боюсь: меня и так до сих пор мучают кошмары о поднятых Смертью трупах, преследующих меня и Бена, но ехать дальше на восток – это тупик: Танатос основательно зачистил большую часть тамошней территории. Поэтому, скрепя сердце, я выбираю юго-запад.

Если получится добраться до побережья, то, возможно, нам с Беном удастся попасть на какой-нибудь корабль. Если и этот план не сработает, прорвемся через Техас и отправимся на запад, где есть еще земли, не тронутые Смертью.

Год назад подобный план, полный неопределенности и безумных трудностей, поверг бы в ужас деревенскую девчонку вроде меня, прожившую первые двадцать лет жизни в комфорте и стабильности. Но горше всего то, что я уже давно не та девчонка, вышивавшая на своих джинсах ромашки и любившая самозабвенно торговаться на рынке. Общение со Смертью радикально меня изменило.

Пожалуй, самый шокирующий аспект – это то, что я уже и не хотела бы снова стать той девушкой ни за что на свете. Теперь я более стойкая, авантюрная и безрассудно смелая, закаленная в боях. Смерть, как это ни парадоксально, сделал меня более живой.

Глава 31

Орандж, Техас

Июль, год Всадников двадцать седьмой

Мы с Беном оседаем в городке Орандж, Техас. До ближайшего порта рукой подать, это волнует меня, и я уже присматриваюсь к разным судам, предлагающим плавания в Мексику, на Карибы и в другие, еще более отдаленные места.

Каждый раз, когда я думаю, что мне удастся найти безопасное место, где Бену не будет грозить встреча со Смертью, меня охватывают трепет и глубокое волнение, и я заставляю себя игнорировать тупую ноющую боль в сердце при мысли о том, что я больше не увижу всадника, возможно, никогда.

Всем моим фантазиям, хорошим и дурным, приходит конец в одночасье, двумя неделями позже.

Начинается вроде бы с пустяка, с небольшого жара, от которого Бен постоянно хнычет. Через пару дней все проходит, и я успокаиваюсь.

Но вскоре все повторяется, причем с нарастающей силой.

Я, как зверь в клетке, мечусь по однокомнатной квартирке, то прижимая к себе Бена, то с пустыми руками, если мой бедный сын забывается сном на моей кровати. Я пытаюсь сбить температуру лекарствами, но если они и действуют, то лишь ненадолго.

Наутро после возвращения температуры я понимаю, что происходит что-то очень нехорошее.

Бен безутешен.

– Ш-ш-ш, ш-ш-ш, Бен, тише, все пройдет, – приговариваю я, баюкая его.

Мальчик надрывается, кричит все громче и громче. Он не ест, не пьет, и даже мои прикосновения, кажется, беспокоят его.

Помогает единственное средство – песни, которые я ему напеваю. Только тогда он смолкает, хоть ненадолго, и смотрит на меня без улыбки, чуть похныкивает, но по крайней мере отвлекается. А стоит окончиться песенке, рев начинается снова.

Я чувствую, как по моим собственным щекам текут ручьями слезы. Мне так страшно, что руки дрожат.

Нужно найти врача. Может, он знает средство, которое поможет моему малышу.

Но лишь при условии, что он поймет, что2 именно вызывает у Бена жар. И если у него окажется нужный препарат. И если Бен сумеет его проглотить.

Я буквально начинаю задыхаться от безнадежности.

Все равно нужно попытаться.

Я ношусь по дому, пытаясь сообразить, что взять с собой, а Бен тем временем вырывается из моих рук. Я не знаю, что предпринять. Малыш рвется изо всех сил, но стоит мне положить его, как он, кажется, впадает в полное отчаяние.

Когда, наконец, я готова пристегнуть Бена и идти за велосипедом, кто-то тяжело стучит кулаком в дверь.

Похватав последние вещи, я пихаю их в корзину багажника и качу велосипед к двери под непрерывные завывания Бена.

Распахнув дверь, я застываю на пороге при виде посетителя на пороге. Это Мор.

В первый момент я буквально цепенею, не в силах подобрать слова.

– Как?.. Что ты тут делаешь? – выдавливаю наконец. Мне приходится повысить голос, чтобы перекричать Бена.

Взгляд Мора падает на ребенка в моих руках.

– Ах вот оно что. Так вот почему ты убегаешь.

Положив руку мне на плечо, он вталкивает меня обратно в дом и следом входит сам. А я безропотно позволяю ему управлять собой. На самом деле, когда я увидела знакомое лицо, у меня подкосились колени. Мор отыскал меня как раз тогда, когда я ощущала себя бесконечно одинокой и потерянной.

Я плотнее сжимаю губы, чтобы не выдать себя, хотя все равно чувствую, как нижняя губа предательски дрожит.

Всадник подводит меня к стульям у колченогого стола, но я слишком взвинчена и не могу сесть.

Нужно уходить…

– Как вы узнали, что я убегаю? – обращаюсь я к нему, отводя взгляд. Мне кажется, что глаза меня выдают.

Выпустив мое плечо, Мор внимательно смотрит на меня сверху вниз. Мне кажется, он видит мое потрясение и вообще читает все по моему лицу, сделавшемуся за последние месяцы страшно осунувшимся и утомленным.

– Мы с Войной и Голодом продолжаем гоняться за Смертью и заметили, что он путешествует один, а ведь нам известно о твоем существовании. А если связать это с тем, как он петляет, и с поднятыми мертвецами, становится очевидно – он ищет тебя.

В ушах оглушительно грохочет пульс. Я и так знала, что Танатос гонится за мной, но подтверждение Мора делает это знание неприятно реальным.

– Как ты меня нашел? – интересуюсь я, а Бен продолжает завывать.

Мор берется за спинку одного из кухонных стульев.

– Не так уж много на свете женщин по имени Лазария, а мы с братьями, в отличие от Смерти, охотно общаемся со смертными. Удивительно, как далеко можно продвинуться в поисках, задав всего несколько вопросов.

Все равно от этого берет оторопь, учитывая, как недавно я в Орандже.

– Смерть далеко? – Необходимо понимать, каким временем я располагаю.

– Милях в двадцати, – звучит ответ Мора.

На миг я прикрываю глаза. Совсем близко, а значит, сегодня же я должна отправиться в Порт-Артур и купить билеты на корабль. Но Бен не может плыть в таком состоянии, ему нужен врач. И лекарство. И покой. Только если мы не сбежим сейчас, скоро все вообще может закончиться.

Мор продолжает:

– В последний раз, когда мы проверяли, Смерть двигался в противоположном направлении, так что у вас есть, полагаю, день или даже два до его появления.

Тоже не слишком много. Я крепче прижимаю к себе Бена, хотя от этого его крики только усиливаются.

– Почему ты здесь, зачем меня предупреждаешь? – Это не дает мне покоя.

Мор отвечает тяжелым, внимательным взглядом, в котором, клянусь, я вижу почти отцовскую заботу.

– Голод, Война и я так и не закончили разговор с тобой, – напоминает он. – А хотелось бы. – Глаза всадника останавливаются на Бене, который продолжает плакать. – Но сейчас, кажется, не самое подходящее время. – Всадник изучает моего сынишку более внимательно. – У него инфекция, и она распространяется с каждым часом. Ему нужны антибиотики, Лазария.

Это уже слишком. Согнувшись и повесив голову, я сама начинаю плакать.

– Ну, ну, – утешает Мор.

Этот громадный тип – медведь, а не человек, – притягивает меня и Бена к себе и обнимает. Он сжимает нас крепко, надежно и почти тут же отпускает. Только рука остается на моем плече, которое он поглаживает, подбадривая меня.

– Все хорошо. Все будет хорошо. – Как уверенно он это говорит. – Вытри глаза.

В его голосе такая сила и твердость, что мне удается совладать с собой.

– Что мне делать? – прерывистым голосом спрашиваю я.

– Займись своим мальчиком – разыщи врача, дай ему антибиотик. Не волнуйся, он поправится. Когда будешь готова, приходи ко мне и братьям. Мы остановились на заброшенной ферме на выезде с 3247-й магистрали. Серо-голубой дом с красной дверью, на которой большая железная звезда.

Я рассеянно киваю.

Мор, поколебавшись, начинает озираться, что-то ищет в моем жилище. Заметив карандаш и блокнот, которые я держу на кухонном столе, всадник хватает их и торопливо записывает адрес. Вырвав листок, протягивает его мне.

– У тебя день, может, чуть больше или чуть меньше. Лазария, я понимаю, что ты в бегах, и знаю, по какой причине. Но мы хотим, чтобы ты остановилась.

Глава 32

Я сразу же бросаюсь в больницу, выкинув из головы абсурдные последние слова Мора. Останавливаться я не собираюсь, просто не могу, ведь это означало бы дать Бену умереть от рук Танатоса.

К счастью, ждать приходится недолго. Медсестра – в руке у нее планшет для записей – приглашает меня в кабинет и осматривает Бена. При виде ее губ, поджатых в скобку, у меня падает сердце.

– Когда появились симптомы? Ребенок что-нибудь ел сегодня? А пил? Когда вы в последний раз его кормили? Когда в последний раз меняли подгузник?

Отвечая на вопросы, я слежу за выражением ее лица, но она выглядит подчеркнуто нейтрально, только знай себе строчит что-то на бумажке.

Когда я заканчиваю, она замечает:

– Да, ваш малыш действительно болен. – И, сунув планшет под мышку, она встает. – Для начала поставим ему капельницу, он обезвожен. Скоро подойдет доктор и осмотрит его.

Врач появляется подозрительно скоро, и я благодарна за такое серьезное отношение, но прихожу в смертный ужас при мысли о том, что2 это может означать.

– Я доктор Конвей, – представляется врач, кивая мне, и переключает внимание на Бена, лежащего у меня на руках. – А это, видимо, Бен.

Доктор бегло просматривает записи медсестры, затем, подвинув стул к нам, осматривает моего сынишку.

Закончив с этим, он откидывается на спинку стула.

– Судя по всему, это менингит, – говорит он. – Болезнь серьезная, однако мы с ней справимся. Начнем с пенициллина и введения жидкости. Понаблюдаем за состоянием мальчика, но, надеюсь, все у него будет хорошо.

С облегченным вздохом я склоняю голову к Бену.

Все у него будет хорошо. Я цепляюсь за эти слова.

После ухода доктора Конвея сестра отводит меня в палату, где есть кроватка. Она ставит моему малышу капельницу и делает укол антибиотика. Все это время я безостановочно реву наперегонки с Беном. Никогда я не ощущала себя такой маленькой и беспомощной, неспособной помочь своему ребенку. Хриплый плач Бена рвет мне сердце. Он напоминает мне тот день, когда я впервые обнаружила его, – тогда мальчик так долго плакал, что сорвал голос.

Все у него будет хорошо, повторяю я про себя. Все у него будет хорошо.

О том, что Смерть приближается к этому городу и что меня хотят остановить другие всадники, я пытаюсь не думать.

Вместо этого убираю со лба Бена короткие прядки волос и еле слышно напеваю ему колыбельные – от горя голос дрожит и звучит неверно.

Проходит час, но ничего не меняется. Мой малыш все так же кричит, и хотя глазки его кажутся чуть менее опухшими, а губы не такими пересохшими, я все равно уверена, что ему очень плохо.

Еще час пролетает, к нам заглядывает сестра. Она проверяет капельницу, осматривает мальчика и снова уходит.

Еще два часа – и никаких изменений, только Бен тяжелее дышит и плачет почти беззвучно от изнеможения. Время словно течет сквозь пальцы, а я ничего не могу поделать. Я никак не могу на все это повлиять.

Возвращается сестра, опять осматривает моего сына. Я хочу спросить ее, через сколько времени подействует антибиотик, когда будут заметны улучшения. И нельзя ли мне забрать лекарства домой – или, точнее, в дорогу.

Задать вопросы я не успеваю – она почти выбегает из палаты.

Спустя пару минут женщина возвращается, за ней еще одна – новый врач.

– Здравствуйте, миссис Гомон. – Врач подходит и здоровается со мной за руку. – Я доктор Пейтел, – она переводит взгляд на кроватку. – А это, – взгляд на планшет, – Бен.

Склонившись над кроваткой, доктор Пейтел стетоскопом прослушивает Бену сердце, потом ощупывает его голову и шейку. От этих ее действий ребенок снова начинает плакать.

Тяжко вздохнув, она разгибается и поворачивается ко мне.

– Что? – спешу я, прежде чем она успевает сказать хоть слово. Она наверняка слышит, как оглушительно колотится мое сердце.

– К этому моменту уже должны были появиться признаки улучшения. Но я их, к сожалению, не наблюдаю.

Кажется, на этих словах мое сердце останавливается.

– Инъекции пенициллина Бену мы продолжим, – продолжает доктор Пейтел, – но пока я не вижу, что препарат помогает.

Он не действует.

– Что еще вы можете сделать? – спрашиваю я.

– Менингит бывает бактериального происхождения, а бывает вирусного, – объясняет она. – На вирусный менингит антибиотики не действуют. Возможно, у вашего сына именно такой случай. Но не исключено, что это все-таки бактериальный менингит, и Бену помог бы антибиотик, только более специализированный, если бы он у нас был, – врач вздыхает и устало трет глаза. – Однако в нашем распоряжении его больше нет. Мы разошлем запросы в соседние больницы и аптеки, но до тех пор… – Она смолкает, хотя все и без слов понятно.

До тех пор Бену придется бороться с болезнью самому. Он может ее одолеть, а может и не одолеть.

Мне кажется, что из легких выкачали весь воздух.

– Другой доктор сказал, что все будет хорошо, – шепчу я.

Доктор Пейтел кивает.

– Да, на это можно было надеяться. Дети справляются с инфекциями, даже такими серьезными. Бен получает лучший уход, какой только мы можем обеспечить. А мы должны позволить его организму сделать остальное.

Докторша поворачивается к двери, а мне хочется схватить ее за руку. Я готова умолять ее не уходить. Я хочу заставить ее оставаться здесь до тех пор, пока она не вылечит моего сына.

– И мы ничего больше не можем сделать? – потерянно спрашиваю я.

– Молиться, – звучит ее ответ. – Молитва всегда дает надежду.

– Молиться? – эхом вторю я.

Кому? Богу? У меня чуть не вырывается горький смех. Бог не собирается нам помогать. Боженька, видно, топит за другую сторону. Поддерживает того, кто охотится на меня и на всех в этом городе.

Доктор Пейтел, ничего не знающая о моих бунтарских мыслях, уже у двери.

– Мы будет и дальше наблюдать Бена и поддерживать его, чтобы дать организму силы на борьбу.

С этими словами она скрывается, а я остаюсь наедине с Беном и своим отчаянием.

______

Ночь спускается, а Бену, кажется, все хуже и хуже. Примерно в полночь он просыпается, смотря перед собой блестящими глазами. Этот невидящий взгляд заставляет меня вскочить и осторожно взять его на руки, стараясь не потревожить капельницу.

Я смотрю на него с нежностью.

– Ты поправишься, – шепчу я ему. – Ты ведь такой же, как я. Ты не умрешь, не можешь умереть.

Это еще не доказано, звучит в голове тихий голосок.

Но я же тоже болела. Черт, да я умирала. Возможно, Бен правда такой же… возможно – возможно, – все наладится.

Цепляясь за эту мысль, я гляжу на Бена. Сейчас он как-то подозрительно затих. Целый день я мечтала, чтобы он перестал кричать, но не так, как сейчас, когда болезнь и боль довели его до изнеможения.

Я и не думала, что можно так быстро полюбить кого-то настолько сильно. Не я дала жизнь этому мальчику, да и знаю я его меньше года, и все же если с ним что-то случится, это раздавит меня, подкосит куда сильнее, чем все смерти, которые я уже пережила.

Все-таки молюсь – черт бы побрал эту докторшу, – молюсь Богу, которого жители в моем родном городке и любили, и боялись; молюсь, хотя этот Бог забрал жизни моих родителей, а потом остальных родных и друзей. Хотя этот Бог столько раз давал мне умереть, только чтобы воскресить снова. Хотя этот Бог намерен забрать у меня сына.

Я так поглощена страхом и горем, что не слышу криков животных, не замечаю и неестественной тишины, саваном накрывшей больницу. Не слышу ни тяжелых шагов, хотя они звучат все ближе, ни шороха крыльев, задевающих концами пол.

Голову я поднимаю только когда отворяется дверь, решив, что там медсестра.

Вместе этого я вижу перед собой Смерть.

Глава 33

При виде его я тихо ахаю от ужаса.

– Нет, – шепчу я неслышно, как молитву, крепче прижимая к себе Бена. Я молилась Богу, чтобы он пощадил моего малыша, а не чтобы доставил Смерть прямо сюда.

Танатос смотрит на меня, он потрясен не меньше.

– Я не верил, – бормочет он. – Не верил до последнего мгновения.

Заставляю себя отвести глаза от Смерти. Нельзя смотреть на него слишком долго или слишком пристально. Потому что иначе есть риск увидеть в нем не только противника, а разглядеть что-то реальное, человеческое.

Всадник входит в тускло освещенную больничную палату.

– Я искал тебя много месяцев, – замечает он.

Сама того не желая, я все же поворачиваюсь и смотрю на него.

Темные его глаза лихорадочно горят.

– Ты перестала приходить ко мне. – Это звучит как обвинение.

Я не собираюсь на это отвечать. То, о чем он говорит, кажется, происходило сто лет назад, а я сейчас способна думать только о событиях последних дней.

Словно прочитав мои мысли, Смерть переводит взгляд на дитя у меня на руках.

– Ты стала матерью? – в голосе Танатоса вновь слышится удивление.

У меня начинает громко колотиться сердце. До меня, наконец, доходит: Смерть в палате Бена. Смерть, убивающий каждого.

Кошусь на Бена, панически боясь того, что увижу. Малыш пугающе неподвижен, но до меня доносится слабое дыхание.

Танатос не убил моего сына. Может ли всадник так близко подойти к другим живым существам, кроме меня, и не отнять у них жизнь?

– Почему ты здесь? – сурово спрашиваю я.

Он не сводит глаз с Бена.

– Я чувствую все живые существа. Когда приходит их час, все они открывают мне свои души.

Смерть поднимает голову. В его древних глазах печаль, глубокая печаль.

– Нет, – повторяю я дрогнувшим голосом, сильнее прижимая Бена к себе. В ответ он лишь хнычет тихонечко.

– Мальчик, которого ты держишь, очень болен, Лазария, – негромко говорит Танатос, делая шаг вперед.

Но я трясу головой, будто стараясь отогнать его слова.

– Он поправится, – пытаюсь я убедить не только его, но и себя.

– Нет, – Смерть делает еще шаг ко мне, – это не так.

У меня жалко кривится лицо. Я слышу правду в его словах, хоть и не хочу в нее верить.

– Пожалуйста. – По моим щекам текут слезы. – Он же еще совсем маленький.

Не забирай его.

Танатос молчит, на его лице страдание. Это из-за меня, догадываюсь я. Ему меня жалко. Жалеет ли он и мальчика – в этом я далеко не уверена.

Меня бьет дрожь.

– Его душа призвана, – мягко уговаривает Танатос. – Его время пришло. Я это знаю, и он сам знает.

Нет. Нет, нет, нет, нет.

Однако в словах Смерти есть правда, и деваться от этого некуда. Если Танатос способен чувствовать Бена, значит, мой мальчик все-таки смертен. Если бы я уже не сидела, от этой мысли точно упала бы на колени.

– Пощади его, – молю, – я знаю, ты можешь.

Если Танатос может отнимать жизни по своей воле, то, я уверена, может и пропустить одну.

Но Смерть лишь качает головой.

– Я все для тебя сделаю, все что угодно, – умоляю я. Мой голос звучит до отвращения уныло и безнадежно, так ведь я и в самом деле потеряла всякую надежду. Верить мне не во что, и этот всадник вряд ли что-то изменит.

Смерть долго смотрит на меня с любопытством. В его глазах мелькает что-то, и я вспоминаю нашу последнюю встречу – тогда он решил сделать из меня пленницу.

Сейчас взгляд у него другой, и у меня появляется проблеск надежды.

– Я согласна с тобой жить, согласна на все, – торопливо уверяю его, – только пощади Бена. Умоляю, исцели его, как ты исцелил меня.

Никогда еще Танатос не видел меня такой жалкой, униженной и беспомощной.

Его взгляд давит своей тяжестью.

– Тебя, Лазария, я исцелил только потому, что ты не можешь умереть, а для меня невыносимо видеть твои страдания.

– Но я и сейчас страдаю, – заливаясь слезами, хватаюсь я за этот аргумент.

Вид у Танатоса и правда измученный.

– Пожалуйста, – повторяю я. – Я знаю, что мы враги, но… пожалуйста, – хрипло заклинаю я. – Пощади.

Танатос молчит долго. Я почти физически чувствую на себе этот тяжелый древний взгляд и рассеянно задумываюсь о том, неужели ему до сих пор было неведомо сострадание, несмотря на все смерти, свидетелем которых он становился.

– Я дам тебе то, что давал многим матерям до тебя, – наконец нарушает он тишину. – Время. У тебя есть день.

Глава 34

День?

Я безвольно оседаю на больничном стуле, а потом и вовсе сползаю с него и опускаюсь на колени, не выпуская тельца Бена. Меня сотрясают рыдания, краем глаза я замечаю, что Смерть все еще зловеще возвышается над нами. Он не ушел, и мне непонятно, что его держит.

– Ненавижу тебя, – шепчу я. – Ненавижу, ненавижу, ненавижу.

Смерть опускается со мной рядом и вдруг делает нечто, к чему я абсолютно не готова: он заключает в объятия меня и Бена и прижимает нас к себе.

В первый момент его движение кажется неуверенным, но я так льну к нему, точно он – солнце, а я – цветок, пьющий его свет. И во мне словно ломается какая-то перегородка. Я плачу взахлеб, выплескивая все, что накопилось внутри. Слишком долго я была сильной, слишком долго справлялась со всем сама, и вот теперь я в совсем уж немыслимой ситуации.

– Я ведь думала, что он такой же, как я, – признаюсь я.

Танатос без улыбки заглядывает мне в глаза, его лицо совсем близко к моему, точно в преддверии поцелуя.

– Нет никого подобного тебе, Лазария, – негромко отвечает он.

И я опять плачу, рыдаю от одиночества, ведь я всегда одна, все, кого я люблю, уходят, и мне даже нельзя им завидовать.

– Скажи мне, что все будет хорошо, – прошу я. Мой дух сломлен.

– Лазария, с ним все будет хорошо, более чем хорошо. Не будет больше боли, страдания, он будет окружен любовью.

Но я яростно мотаю головой, потому что я не верю в подобное благо. Потому что если я что и видела сверхъестественного, так только страдания и смерть.

– А когда придет твое время, – продолжает всадник, – он будет там, будет ждать тебя.

Тут я принимаюсь рыдать пуще прежнего, ведь все должно быть совсем не так – дети не должны уходить раньше родителей. И мне плевать, что я не его биологическая мать и что люди, давшие ему жизнь, уже скончались. Ему ведь и двух лет еще нет, впереди у него была целая жизнь.

– Откуда мне знать, что ты меня не обманываешь? – шепчу я еле слышно, от переживания голос пропал. Слезы дождем струятся из моих глаз.

– Зачем? – удивляется Смерть. – Я никогда не защищал тебя от боли.

Но произносит он это с такой нежностью, что я почти уверена: он сожалеет об этом факте.

Он крепко обнимает меня, и какое-то время мы сидим так втроем.

Завтра мы снова будет врагами, но сегодня, сейчас он мой милосердный утешитель.

Глава 35

Это худший день в моей жизни.

Столько уже было скверных дней, но я и не думала, что один-единственный сможет затмить их все.

Бен не ест, не пьет и кричит не переставая; его голосок совсем усталый, прерывистый, и в этом голоске слышится конец. И может, это только мое воображение, но я клянусь, он зовет этого чертова ублюдочного всадника, просит, чтобы тот забрал его жизнь, отнял его у меня.

Когда утром меня разбудила сестра, обходившая палаты, всадника уже не было, а Бена кто-то уложил в кроватку.

Сейчас я снова держу малыша на руках, не сводя с него заплаканных глаз, глажу его по щечке.

– Ты мой любимый, – шепчу ему. Сейчас я не плачу. Мое сердце все еще бьется, но внутри пусто. – Я буду любить тебя всегда, всегда, – обещаю я Бену. – Прости, что не смогла помочь тебе. Ты заслуживал лучшего в этой жизни.

Продолжая гладить его щеку, я уныло думаю о своем безрадостном и одиноком будущем. Мне всегда было интересно, сколько я проживу, если ничто не может меня убить. Сейчас мысль об этом – наказание. Таких, как я, больше нет; никого, кроме всадников.

На миг пальцы мои замирают, потому что в голову закрадывается отчаянная, но несущая надежду мысль.

Всадники.

Ведь не только Смерть обладает могуществом. У других, вероятно, тоже были сверхспособности, может, и сейчас еще есть.

У Голода уж точно. Они еще могут спасти нас, помочь моему сыну.

Задыхаясь от переполняющего меня горячечного, дарящего надежду чувства, я в то же время пытаюсь оттолкнуть от себя эту мысль. Но идея, засевшая в голове, – о, у нее имеются коготки, и она уже прочно запустила их в меня.

Не успев как следует все обдумать, я укладываю ребенка в кроватку и зову сестру.

Нужно срочно вытащить капельницу.

К сожалению, все это тянется до ужаса долго. Сестры отказываются удалить капельницу, хотя уже понятно, что антибиотики и жидкости не помогают моему мальчику.

Я долго убеждаю сестру, и только сейчас, во время этого спора, осознаю поразительную деталь, ускользавшую от меня до сих пор: все вокруг живы. Больничный персонал, пациенты, люди, снующие под окнами палаты, – Смерть подарил лишний день не только моему сыну.

От этой мысли у меня екает сердце. А вместе с ней приходит воспоминание о руках Смерти, обнимавших нас, державших меня, пока я плакала. Горло сжимается при мысли о его неожиданной доброте и сострадании.

Я вновь сосредотачиваюсь на сестре.

– Мой ребенок умирает. – Как же я ненавижу ее за то, что вынуждена произнести это вслух. – Я хочу забрать его домой, чтобы он ушел из этого мира, окруженный всем, что он любит.

Но вообще-то я не намерена позволить ему уйти из этого мира.

Сестра поджимает губы, но потом неохотно кивает.

– Только сначала я должна доложить врачу, – сообщает она.

Она приводит врача. Они долго заполняют какие-то бланки. Избавляют Бена от капельницы. Шепчут высокопарные соболезнования.

Я терплю все это, стиснув зубы.

Спустя, кажется, целую вечность я выхожу из больницы, щурясь на ярком утреннем солнце. Мой велосипед там, где я его вчера оставила, и это тоже поражает меня. Кажется, что с тех пор прошло несколько веков.

Пристегиваю Бена на сиденье, кривя рот от жалости, такое вялое у него тельце и так мало света осталось в глазах. Снова глажу его по щеке.

– Я спасу тебя, Бен, вот увидишь, – убеждаю его с уверенностью, которой сама не чувствую.

Оседлав велосипед, еду домой, остановившись там лишь на минуту, чтобы захватить купленную неделю назад карту и записку, оставленную мне Мором. С минуту определяю, где та магистраль, о которой говорил всадник. Потом нахожу дорогу, по которой могу до нее добраться.

Бумаги я складываю и засовываю в карман, а затем мы с Беном снова выходим на улицу. Я жму на педали быстро, как только могу, мне не терпится скорее оказаться на месте. От качки Бен немного ворочается, и я даже слышу слабое хныканье.

В моих жилах бурлит что-то, опасно похожее на оптимизм. Я спасу его. Спасу.

Свернув на 3247-е шоссе, я ищу дом, описанный Мором, – никак не могу вспомнить, серым он его назвал или синим, только про красную дверь со звездой.

Несколько раз меня охватывает ужас при мысли, что я пропустила дом, но вот, наконец, я вижу его. Он светло-голубой, не серый, краска на деревянных досках облупилась, окна заколочены. Красная дверь выцвела, а одинокая звезда на ней проржавела насквозь.

Я направляю велосипед прямо к крыльцу, дрожащими от волнения руками отстегиваю Бена. Подойдя к двери, стучу кулаком по видавшей виды створке.

Слышу голоса внутри, но никто не откликается сразу, и я колочу по обшарпанным доскам снова и снова.

В тот момент, когда я уже готова биться в дверь плечом, она открывается. Наши с Мором глаза встречаются на долю секунды, и он опускает взгляд на Бена.

– Мне нужна ваша помощь, – выпаливаю я.

Не давая ему времени на ответ, я врываюсь в дом. Война на кухне, упершись кулаками в столешницу, изучает что-то, кажется, карту.

– Что с твоим сыном? – спрашивает Мор за моей спиной.

Война поднимает голову.

– Лазария! – восклицает он. – Когда мы познакомились, я не заметил, что ты беременна.

Тут он видит неподвижного ребенка, и вся его веселость улетучивается.

– Я и не была беременна, – пытаюсь я объяснить, – но он все равно мой сын. – Я переключаю внимание на Мора. – Антибиотики не помогли. Он… он умирает. – У меня дрожит голос, приходится замолчать и подышать, но слезы все равно льются. – Смерть собирается забрать его сегодня вечером, если…

– Если его не исцелить, – понимающе договаривает за меня Мор. Он хмурится и отводит полный сострадания взгляд. – Я бессилен помочь, – продолжает он. – Как и Война. Мы с ним сохранили некоторые былые способности, но, – он качает головой, – у меня нет больше силы, чтобы повернуть вспять такую болезнь.

– Но раньше ты это мог? – Я стою на своем.

Мор медлит, но потом кивает.

– Все мы были наделены способностью не только вредить, но и исцелять…

Он не успевает закончить предложение, как я срываюсь с места и начинаю метаться по дому в поисках единственного из трех всадников, не ставшего смертным. Того, кто еще может, вероятно, помочь.

Я обнаруживаю его почти сразу – сидит у стены и, высоко подняв брови, следит за ростком, пробивающимся сквозь щель в полу, – прямо на моих глазах росточек превращается в деревце.

– Голод, – выдыхаю я.

– Нет.

Мое отчаяние слишком велико, чтобы я так легко сдалась. Я подбегаю к всаднику. Бен у меня на руках и смотрит на безжалостного Жнеца.

– Смерть не отнимет у меня сына, – начинаю я, дрожа всем телом.

– И? – Жнеца совсем не трогают мои слова.

– Помоги мне, – молю я. – Спаси ему жизнь.

Голод выпрямляется и затылком касается стены, у которой сидит.

– Я уже сказал – нет.

– Подумать только, а ведь ты отказался от своей миссии по отношению к людям, – бурчит Война за моей спиной.

Это отвлекает Жнеца, он смотрит поверх моего плеча, и я чувствую, что он готовится ответить какой-нибудь едкой репликой.

Я опускаюсь перед ним на колени, наши глаза теперь на одном уровне. Сейчас в моем мозгу бьется только одна мысль.

Спаси моего сына.

Я пристально гляжу в зеленые глаза всадника, пока он не отводит их от Войны и не фокусируется снова на мне. Это вам не человек с развитой эмпатией, в нем нет сочувствия ни ко мне, ни к моему ребенку. Однако это еще не значит, что я не могу его упросить. Нужно только понять, чего он хочет.

– Я все сделаю, – обещаю я. – Все что угодно.

Помоги мне, Господи, но и правда, нет ничего, чего бы я не сделала.

Голод щурится. Через секунду он неохотно переводит взгляд на ребенка, который снова уснул.

И мотает головой.

– Все слишком далеко зашло.

Нет.

Меня переполняет ужас.

Нет.

Нет. Я отказываюсь этому верить!

Я не верю!

– Вы все можете губить целые города, в один миг уничтожать тысячи людей. – Мой голос крепнет. – Ваша мощь почти безгранична. Не говори мне, что внезапно так ослаб, что неспособен помочь одному крошечному ребенку.

Голод сжимает зубы.

– Не дразни меня, смертная, – цедит он. – Это не доведет тебя до добра.

– Прошу тебя, – я не сдаюсь. – Не может же Смерть, этот твой несносный братец, оказаться единственным всадником с умением исцелять.

Жнец смотрит на меня холодными глазами рептилии, и я совершенно не понимаю, что за ними кроется.

– Я сделаю все что захочешь, – опять сулю я.

Страха больше нет, только решимость.

– Все? – переспрашивает Война у меня за спиной.

Я поворачиваюсь к нему, а он как раз подходит ближе.

– Все что угодно.

Война смотрит на меня, за его высоким лбом явно зреют какие-то интриги.

– Соблазни Смерть.

Я не верю своим ушам, сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

– Война, – в голосе Мора, который тоже входит в комнату, звучит предостережение.

Взгляд Войны не отрывается от меня.

– Она же сказала: все что угодно.

Мне вспоминается нескрываемое желание, которое я видела в глазах Танатоса.

«Идем со мной, Лазария. Позволь мне узнать, каково это – обнимать тебя, вместо того чтобы сражаться с тобой».

Я как меж двух огней, между паническим страхом и какой-то извращенной страстью, которую я питаю к всаднику уже очень-очень давно.

Времени на рассуждения нет.

– Согласна, – произношу я решительно, лишь немного смущенная. О возможных последствиях я подумаю позже.

Война чуть заметно приподнимает угол рта.

– Я на такое не соглашался, – протестует Голод.

– Сделай это, брат. – Война буквально гипнотизирует Жнеца.

Голод кривится.

– Это нелепо, – бормочет он.

Он пристально смотрит на меня, и я понимаю, до какой степени Жнецу неприятна я – или то, что я для него олицетворяю. Но как только он переключается на Бена, его лицо смягчается.

Без лишних вопросов Жнец протягивает руки и забирает у меня мальчика. Он баюкает Бена, и что-то невыносимо тоскливое и несчастное появляется в глазах всадника при взгляде на моего сына.

Жнец накрывает личико Бена ладонью. Сделав глубокий вдох, опускает веки.

В комнате никто не шевелится. Я чувствую присутствие Мора и Войны рядом, но с тем же успехом они могли бы быть сейчас на другом континенте. Пожираю глазами Жнеца и Бена.

Ничего не происходит.

Бегут секунды, сливаются в минуту. Потом эта минута перетекает в две, потом четыре… проходит все больше и больше времени, но ни один из нас не двигается, ни один не нарушает молчание. И все же воздух кажется густым от… Я бы назвала это магией, если бы это слово не отдавало какими-то дешевыми фокусами. А здесь жизнь и смерть, то, что рождается из праха и возвращается в землю, а мир вращается и движется. Такое ощущение, будто меня окружает сама… сущность всего.

Чем дольше я жду, тем меньше уверенности у меня остается. Неужели нельзя побыстрее? Смерть щелкает пальцами – и города падают. Почему же один акт творения – если вообще можно это так назвать – тянется так долго и так изматывает?

Но тут…

Дыхание Бена становится ровнее, цвет кожи – более здоровым. Он слегка шевелится во сне и уже не выглядит слабым или страдающим от боли.

Я видела жестокие расправы. Я видела немыслимые ужасы.

Но никогда в жизни я не видела ничего более чудесного, чем это.

Мне не хватает воздуха – от пережитого кошмара, безнадеги и всего остального, что давило на меня столько времени, а сейчас перестало.

Голод открывает глаза и, взглянув на Бена, мимолетно улыбается мне.

С моих губ срывается всхлип.

Жнец смотрит мне в глаза.

– Он исцелен.

Глава 36

Исцелен.

С мокрым от слез лицом я принимаю Бена из рук Голода. Мой малыш опять хнычет, и я замираю, а потом судорожно вздыхаю. До этого он был слишком слаб, ему не хватало сил на плач. Как только он устраивается на моих руках, хныканье прекращается.

Я зацеловываю и тискаю Бена, пока он громогласно не заявляет, что ему это надоело. Он жив. Жив и здоров, а ведь был помечен смертью. Я с трудом могу это постичь.

Война протягивает мне фляжку.

– Для твоего сына. – Он легко сжимает мое плечо. – Он явно хочет пить.

Благодарная, я беру ее и подношу к губам Бена. Он пьет воду с жадностью, захлебываясь и давясь, из-за чего снова хнычет, но тут же снова начинает пить.

Мор протягивает мне тонкий ломтик хлеба и горсть малины – очевидно, тоже для Бена.

Я не в состоянии разобраться в буре охвативших меня чувств. Эти всадники, пришедшие на землю, чтобы уничтожить человечество, спасли моего сына, а теперь еще и кормят его.

– Спасибо, – тихо благодарю я, по очереди заглядывая в глаза каждому из них, пока Бен, вцепившись дрожащими ручонками в хлеб, жадно ест. Когда очередь доходит до Голода, он отворачивается, по его скулам ходят желваки.

– Я благодарна тебе, – обращаюсь я лично к нему. Потом касаюсь его руки, которую Жнец отдергивает.

– Я это сделал не ради тебя, – желчно заявляет он, сверкнув глазами.

– Это неважно. Я все равно благодарна.

Он встает и, бормоча себе под нос что-то насчет невыносимых смертных, движется к выходу.

– Не обращай на него внимания, – говорит Война. – Он начинает заботиться о человечестве против собственной воли, и это его бесит.

Рассеянно кивнув, я смотрю, как Бен, по-прежнему сидя у меня на руках, расправляется с едой, которую предложил ему Мор. В комнате тихо, и хотя в голове моей сейчас должны бы крутиться тысячи мыслей, в ней царит подозрительная пустота.

– Твоему сынишке придется отправиться с нами, – нарушает затянувшуюся тишину Мор.

У меня холодеет кровь.

– Что? – Я, наверное, ослышалась.

Мор подходит ближе.

– Единственное существо, помимо нас, которое Смерть не может мгновенно умертвить, это ты. Твоего ребенка в списке нет.

– Я сама могу защитить своего сына, – протестую я.

– Только если снова будешь убегать. Но тебе больше не нужно бежать от Смерти, – медленно втолковывает мне Мор, и лицо у него многозначительное.

Я перевожу взгляд на Войну.

Соблазни Смерть.

У меня перехватывает дыхание от этой мысли.

– Но мы так не договаривались, – сердито указываю я.

– Танатос – человек чести и долга, – отвечает Война, – а его долг – смерть. Если он увидит твоего сына, то разлучит его душу с телом, потому что должен.

Каждое слово Войны заставляет меня трепетать, потому что в них я слышу правду.

– Если этот мальчик тебе и правда дорог, – продолжает всадник, – то ты не станешь им рисковать…

– Не стоит, – мрачно предостерегаю я. – Даже не смей воздействовать на меня, играя на моей любви.

Война скрещивает мощные руки.

– Я сам отец, как и Мор. И мы знаем, как ухаживать за детьми. Мы будем заботиться о твоем чаде как о своем собственном, я клянусь тебе в этом.

Я вынуждена как-то сдерживать рвущиеся наружу чувства. Или, может быть, это желчь, потому что от всего этого меня тошнит.

– Но я же только что получила его живым, – шепчу я, а Бен тем временем блаженно уплетает ягоды, не догадываясь, что сейчас решается его будущее.

– У всех нас есть семьи, – выступает вперед Мор. – Семьи, с которыми мы вынуждены жить порознь. Поверь мне, когда я говорю, что понимаю твою боль и колебания.

В разговор снова вклинивается Война.

– Наши жены и дети живут все вместе в доме Мора и Сары на острове Ванкувер. Это достаточно далеко, и Танатосу не так просто до них добраться.

– Мы переправим твоего мальчика к нашим семьям, – убеждает Мор, – и я клянусь своей жизнь и честью, твой сын…

– Бен, – перебиваю я. – Его зовут Бен.

Выдавать имя моего сына больно и страшно, это как кинжал в грудь, ведь это означает, что я уже начинаю принимать их доводы.

Мор улыбается, и из уголков его глаз разбегаются морщинки.

– Бен будет окружен заботой и любовью до того дня, когда ты вернешься за ним. А ты вернешься за ним, Лазария. Это все не навсегда.

Я вдыхаю и выдыхаю через нос. Я хочу только, чтобы Бен выжил; именно из-за этого я бежала с ним на побережье, чтобы на корабле уплыть как можно дальше от Танатоса. И теперь всадники предлагают похожий выход, разница лишь в том, что этот вариант не включает меня.

Тут в комнате снова появляется Жнец и, пройдя мимо нас, скрывается в кухне.

– Я приношу такую же клятву. – Голос Войны заставляет меня снова повернуться к двум всадникам передо мной. – Твое дитя будут оберегать и лелеять я сам и мои родные. Мои дочери будут счастливы появлению еще одного ребенка, товарища для игр, так что не удивляйся, если к твоему возвращению мальчик будет знать иврит и арабский.

– И португальский, – кричит из кухни Голод, как будто все это время он участвовал в разговоре. В его голосе, правда, звучит непонятная горечь, как будто он ненавидит себя за то, что оказался втянутым в этот разговор.

Я опускаю глаза на Бена, играющего с фляжкой Войны. Мой рот кривится в грустной гримасе.

– Значит, вы втроем забираете моего сына – и что потом? Вместе с ним возвращаетесь в Канаду?

Мор величественно кивает.

А я в это время буду… со Смертью. Я пытаюсь не вникать в бурю клокочущих в душе чувств.

– Когда я смогу вернуть себе Бена?

– Когда выполнишь свою часть сделки, – раздается звучный и торжественный голос Войны.

Мой взгляд скачет с него на Мора и обратно.

– Как… – я даже не могу произнести это вслух. – Каким образом обольщение Смерти может что-то решить?

Война хмыкает, в его глазах загораются веселые искры.

– А что, по-твоему, остановило нас троих, предотвратив уничтожение мира?

Я смотрю на Голода, который не сводит глаз с чашки, полностью поглощенный процессом: он наливает себе кофе, сваренный кем-то раньше. Трудно поверить, что кто-то может обратить внимание на этого засранца, не говоря уже о том, чтобы его полюбить. Мне тут же становится стыдно за эту мысль, ведь именно он спас моего сына, хотя и неохотно.

Я снова поворачиваюсь к Войне.

– Ты, наверное, шутишь.

Да неужели в этом и состоит весь их хваленый план? Они отдают судьбы своих семей и всего мира в мои руки – или, точнее, доверяют их некоторым другим частям моего тела?

– Брось, куколка, – кричит Голод, – не рассказывай нам, что ты не уверена в своей способности трахнуть мужика так, чтобы он образумился.

– Голод, – морщась, рявкает Мор.

Я мрачно буравлю глазами Жнеца, но его это, похоже, только забавляет, судя по кривой ухмылке.

– А что, – обращается Голод к Мору, неторопливо входя в комнату с чашкой кофе в руке. – Был же и другой план: что мы втроем объединяемся и кончаем со Смертью. Да только поглядел я, как вы с Войной одряхлели, и теперь сильно сомневаюсь в том, что этот вариант сработает.

Как и я. Я-то видела, с какой легкостью Смерть расправился с Голодом, а ведь из трех братьев он один сохранил бессмертие.

Голод подносит кофе к губам.

– Кроме того, – продолжает он, опуская чашку, – мне не терпится посмотреть, как этот поганец попадется на ту же удочку, что и мы с вами.

– Так мы договорились? – Мор смотрит на меня вопросительно.

Сглотнув, я в последний раз гляжу на Бена. Мне все это не нравится, не нравится до ужаса. Теперь, когда Бен жив и здоров, я страшно хочу вернуться к привычной жизни.

Но Бен не сможет быть в полной безопасности, пока Смерть не остановят. А этого не случится, если его не остановлю я. В глубине души я уже давно это понимаю.

Цель лежит на моих плечах тяжелым плащом. Я давно свыклась с мыслью, что должна остановить Танатоса. Только оружие теперь у меня будет другое, более плотское.

В глубине тела клубится желание, и это нервирует меня. Никогда я не решалась уступить тем греховным, запретным чувствам, которые испытываю к Смерти, даже когда он держал меня в плену.

Но сейчас меня об этом просят, а меня ужасает то, что, раз уступив им, я уже не смогу сдерживаться.

– Идет, – хрипло произношу я вслух, – я согласна.

Как будто у меня есть выбор.

Тем не менее Мор явно выдыхает с облегчением.

– Но, – добавляю я, обращаясь к Голоду, – мне нужно, чтобы и ты поклялся, что будешь беречь Бена.

Этому всаднику я доверяю меньше всего.

Суровые глаза Голода обращаются ко мне. Спустя мгновение он переводит взгляд на моего сынишку, и снова при виде мальчика его лицо явно делается мягче. По скулам Жнеца ходят желваки.

Он опять поднимает на меня строгий взгляд.

– Клянусь.

Не знаю почему, но клятва Голода защищать моего сына кажется мне самой искренней из всех.

С тяжелым вздохом я наконец киваю.

– Ладно, за дело.

______

Я с Беном спешу домой, чтобы накормить малыша, переодеть и быстро собрать его вещички. Кладу в сумку еду, бутылочки и все деньги, какие сумела скопить. Упаковываю мишку и рисунок, на котором он с родителями. После секундного колебания снимаю с пальца мамино кольцо. Это единственное, что еще осталось у меня от прежней жизни до Смерти, и это вещица, которой я дорожу больше всего, поэтому будет правильно, если я оставлю ее сыну в напоминание о том, как сильно его люблю.

Отрезав от мотка веревки кусочек, продеваю получившийся шнурок в кольцо и крепко привязываю на шею плюшевого мишки. Надеюсь, к тому времени, как я вернусь к Бену, он будет еще слишком мал и не заметит кольца – или просто не обратит внимания. Мне страшно думать о других вариантах: о годах, которые пролетят, хотя мысль о такой вероятности камнем лежит на моем сердце.

Это не продлится слишком долго. Такова моя клятва.

Запихивая медвежонка в рюкзак, я внезапно замираю: между лопатками возникает странное щекочущее чувство.

Подбежав к окну, я обследую улицу, квартиры в доме напротив. Не вижу никого, кроме нескольких ребятишек, играющих в мяч. Но вдали уже воют собаки, и мне кажется, что между этим воем и смехом детворы висит пугающая тишина.

Смерть, может, и отступил от меня, но я не строю иллюзий и не надеюсь, что всадник отъедет далеко, ведь он так удачно загнал меня в угол.

То и дело глубоко вздыхая, я упаковываю последние вещи Бена. Закончив, медлю, всматриваюсь в своего мальчика, который пытается натянуть на голову чистый подгузник, а потом поворачивается ко мне и смеется, как будто приглашая вместе похохотать над такой удачной шуткой. Будто он и не болел никогда.

Больше всего мне хочется быть здесь с сыном как можно дольше, наслаждаясь его обществом. Но каждое мгновение приближает нашу встречу со Смертью, а Бену необходимо избежать этой встречи.

– Бен, – зову я.

Он смотрит на меня с широкой улыбкой.

Я подбегаю, хватаю его на руки. Он вдруг начинает рваться, требуя, чтобы его опустили, но я прижимаю его к себе. Не знаю, когда еще мы с ним обнимемся.

– Я очень тебя люблю, – шепчу я.

Не выпуская малыша, я поднимаю собранный рюкзак и закидываю на плечо. Теперь к велосипеду. Рюкзак я помещаю в корзинку впереди, мальчика пристегиваю на детское сиденье. Вывожу велосипед на улицу и, вскочив в седло, еду туда, в обветшалый дом, где нас ждут всадники.

______

Когда я подъезжаю к их дому, трое братьев уже стоят у входа со своими скакунами. Война и Мор закрепляют седельные мешки, а Голод независимо слоняется по разросшейся траве, наблюдая, как перед ним вырастает розовый куст. Темно-пурпурные цветы распускаются прямо у меня на глазах.

Мор, заметив меня, идет навстречу, оставив свою лошадь. Не успеваю я отстегнуть и взять на руки Бена, как всадник по-дружески заключает нас обоих в объятия. Не ожидала, что мы будем обниматься, но, оказывается, мне этого не хватало. Я прижимаюсь к его теплой руке.

Да, я всю жизнь не любила Мора, но при всем том из всех всадников он проявляет ко мне больше всего сочувствия.

– Все будет хорошо, – уверяет он. – У меня трое детей, у Войны четверо, а Голод чрезмерно опекает беззащитных существ. Мы втроем обеспечим Бену полную безопасность, заботу, и… – он чуть отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза, – мы будем любить его, как любим своих собственных. Вы с Беном теперь – члены нашей семьи, Лазария.

Услышав это, я задыхаюсь. Вся моя жизнь прошла в большой семье, и мне очень-очень недоставало этого чувства принадлежности. Мор предлагает мне нечто, что я считала давно и безвозвратно потерянным. У меня нет слов, чтобы описать свои чувства.

– Я лишил тебя родителей, Лазария, – продолжает Мор, не отводя глаз. – Вернуть их я не могу, но могу дать тебе это, понимаешь?

Мои глаза наполняются слезами. Я киваю, сглатывая комок в горле.

– Спасибо тебе… Виктор, – севшим голосом благодарю я.

В первый момент всадник удивленно поднимает брови, но потом на его лице, озаряя его, появляется искренняя улыбка.

Я крепко обнимаю Бена. Мой малыш льнет ко мне, с подозрением поглядывая на трех страшных дядек.

О господи, я не хочу его отдавать.

– Я так люблю тебя, Бен, – шепчу я, гладя его по спинке. Так проходит долгая минута. Мы обязательно скоро увидимся, говорю я себе. Все это будет не зря.

К нам подходит Война и нагибается, чтобы посмотреть в глаза Бена. Мальчик таращится на всадника, вцепившись ручонками в мою одежду.

Дальше все идет очень хорошо.

– Ух ты, посмотрите, какой строгий. Мор и Голод вполовину не такие, – он показывает на Бена. – Ты, похоже, станешь генералом, когда подрастешь. – И по тому, как он это произносит, я понимаю: это комплимент.

Я передаю Мору рюкзак с вещами Бена.

Война протягивает руки к мальчику, но Бен шарахается от него.

– Посторонись-ка, брат, – к нам подходит Голод с одной из тех неярких пурпурных роз в руке.

Остановившись перед нами, Жнец вертит цветок в руках, а потом протягивает его Бену.

Бен скептически оглядывает Жнеца, потом розу, как будто подозревает какой-то подвох. Потом нехотя он все же тянется за цветком.

Но схватить не успевает – Голод отдергивает руку, совсем чуть-чуть.

– Вообще-то это не для тебя, – объясняет всадник. Какая же он все-таки зараза, – но женщина, для которой он предназначен, хочет, чтобы я отдал цветок тебе.

Он снова подносит руку с цветком ближе, и тут уж Бен не медлит. Он хватает розу, на стебле которой, как я успеваю заметить, обломаны все шипы.

Завладев цветком, Бен тут же начинает сосредоточенно обрывать лепесток за лепестком.

Голод кривится.

– Какие все же вы, люди, дикари, даже самые маленькие.

– Ты просто злишься, что Ана не хочет соединить с тобой судьбу, – хохотнув, Война хлопает брата по спине и возвращается к своему коню.

Жнец мрачно смотрит ему вслед, но ничего не говорит. Он вновь поворачивается к Бену, который увлеченно продолжает ощипывать лепестки с розы.

Голод совершенно естественным движением забирает у меня Бена.

– Попрощайся с Лазарией, – говорит всадник, но мальчик не обращает на него ни малейшего внимания. Он целиком поглощен жалкими остатками розы.

Стою с непривычно пустыми руками, и сердце обливается кровью при мысли о расставании.

– Люблю тебя, Бен, – повторяю я дрогнувшим голосом.

Это, наверное, самый большой риск, на какой я когда-либо решалась, и я в ужасе.

Когда Голод идет от меня прочь с Беном на руках, я слышу его голос:

– Я могу вырастить для тебя еще цветочков, но учти, если обделаешь меня, сделка расторгается.

– Голод, – одергивает его Мор.

– Расслабься, дедуля, – бросает Голод через плечо. – Бен дождется, пока сядет на твою лошадь, а до того он шкодить не станет.

Мор массирует виски.

– С ним все будет в порядке, – повторяет он мне, опуская руки.

Я киваю, прикусив щеку изнутри, чтобы сохранить самообладание.

– Пока ты не ушла, – спохватывается Мор, – у меня есть для тебя кое-что. – Он вынимает из кармана листок бумаги. – Это адрес наших семей. Мы собираемся отвезти Бена туда, чтобы моя жена Сара и остальные о нем позаботились.

Я беру у него листок, гляжу на адрес. У меня падает сердце – это так далеко отсюда, безнадежно далеко. Вот и хорошо, напоминаю я себе, хотя чувствую лишь одно – что сына увозят от меня на другой конец мира.

Тут до меня доходит вторая часть сказанного Мором.

– Они будут о нем заботиться? А как же ты и остальные всадники?

Мор смотрит на меня без улыбки.

– Мы намерены вернуться к тебе и Смерти, – его лицо темнеет. – Хотелось бы надеяться, что Танатос к тому времени изменит отношение к своему долгу, но если этого не случится…

Если этого не случится, Мор и его братья будут вынуждены остановить его сами. Сомневаюсь, что это закончится хорошо для кого-то из них.

Мор глядит куда-то вдаль, через мое плечо.

– Тебе лучше уйти. Нам пора отправляться в путь, чтобы оказаться как можно дальше от Смерти.

Я киваю и пячусь, глазами ищу Жнеца. Он уже в седле, Бен перед ним. Мой крохотный сын поедет верхом на лошади.

Ужас ледяными когтями впивается мне в горло, и я прикладываю невероятные усилия, чтобы отогнать его.

Бен до сих пор не осознал, что он уже не у меня на ручках, за что надо благодарить Жнеца – тот вырастил лиану, которая теперь вьется прямо по ноге его очень спокойного коня.

Прямо перед Беном распускается белый цветочек, и хотя я замираю от его невероятной красоты, мой сын бестрепетно хватает цветок и серьезно изучает, после чего, один за другим, обрывает с него лепестки.

Паника охватывает меня снова, и я не раздумывая подбегаю к сыну и ласково глажу его по лицу.

– Мы скоро увидимся, Бен, – обещаю я. – Удачи тебе, солнышко.

Малыш смотрит на меня с улыбкой, потом гордо показывает мне изуродованный цветок.

Стиснув зубы, чтобы не разреветься, я отступаю на несколько шагов.

Голод обращает на меня безжалостный взгляд.

– Лазария, – говорит он негромко. – Не забудь про свою часть сделки. – В его словах явственно слышится угроза. – Трахайся с ним во все дыры, что хочешь делай, чтобы соблазнить моего братца, но помни: теперь всё зависит от тебя. Всё.

Глава 37

Моя квартира кажется мне могилой. Больно смотреть на оставшуюся на полу кучку детских одежек и подгузников – среди них и тот, с которым Бен весело играл совсем недавно.

Еще печальнее, пожалуй, то, как мала эта кучка. Переезжать часто – значит путешествовать налегке, и почти все вещи моего мальчика уехали с ним.

Постояв над остатками одежды, я выбираю пару носочков, из которых Бен уже вырос, и сую в карман, плотно сжимая губы, чтобы не позволить себе поддаться чувствам.

Главное, он жив, напоминаю я себе. Этого мне не смогли дать ни Смерть, ни медики.

Я перехожу в спальню и, забрав оттуда свои ножи, привычно пристегиваю их к поясу. Собираюсь ли я снова метать их во всадника? Нет. Будет ли мне жаль его, если придется-таки проткнуть ему живот? Тоже нет.

Все эти месяцы, когда я пыталась растить ребенка, постоянно оглядываясь, то и дело бросая все и унося ноги, все эти месяцы только вырастили во мне гнев и ярость. Добавим сюда тот факт, что сегодня вечером Смерть собирается прийти за душой моего сына, и… Да, я бы с огромной радостью дала бой этому всаднику.

Разумеется, гнев – не единственное, что я чувствую к Танатосу. О, если бы это было так, насколько проще было бы мне тогда. Так ведь нет же, я вынуждена иметь дело с коварным влечением, которое по-прежнему теплится во мне. Да, и еще одно – то, что Танатос не стал уничтожать вчера этот город.

Я распахиваю входную дверь и выхожу на улицу.

– Танатос! – кричу я, оглядывая квартал.

Жду какой-нибудь реакции – мурашек по коже, ощущения, что за мной следят, той чертовой тишины, но в ответ ничего. Если всадник и следит за мной, сейчас у него, похоже, перерыв.

Возвращаюсь в квартиру, твердо решив, что не стану сидеть сложа руки и просто дожидаться его. Нет, его нужно вытянуть, как яд из раны. А если я все сделаю правильно, то даже обеспечу трем его братьям фору, пусть едут спокойно.

На кухне я беру карандаш с тетрадкой и на листочке пишу записку. От волнения и возбуждения почерк у меня ужасный.

Если я тебе нужна, поймай сперва.

Лазария

P. S. Предлагаю начать поиски с восточной федеральной трассы I-10.

Схватив кухонный нож, я выбегаю из дома и пришпиливаю записку к двери.

Почему бы нам со Смертью в последний раз не поиграть в кошки-мышки?

______

На западе уже садится солнце, а я, словно призрак, еду по улицам Оранджа. Глаз цепляется за немногих горожан, попадающихся навстречу. Все они занимаются обычными делами как ни в чем не бывало. Им и в голову не может прийти, что за последние двадцать четыре часа в их городке побывали все четыре всадника Апокалипсиса. Или что судьба всего человечества недавно была предметом торга, как какие-нибудь фрукты на базаре.

Добравшись до окраины, я начинаю крутить педали быстрее, быстрее, еще быстрее, так что ветер свистит в ушах, а бедра вскоре начинают гореть от усталости.

У меня вырывается всхлип. Некрасивый, какой-то дикий звук, но неожиданно ему удается немного смягчить боль, так что я всхлипываю снова и снова, а потом – потом просто вою, обращаясь к небу. Неважно. Теперь уже все неважно.

В какой-то момент я понимаю, что выкричалась. Внутри осталась только та самая тишина.

И я еду, пока не чувствую, что у меня слипаются глаза; рановато, если честно, вечер-то еще не поздний. Но каждая клеточка моего тела кричит о полном изнеможении – слишком долго у меня не было возможности ни отдохнуть, ни поесть как следует.

В темноте я сворачиваю с шоссе на съезд. Там ничего нет, кроме деревьев, плотным рядом высаженных вдоль дороги.

Слезаю с велосипеда и даю ему упасть на землю. Это даже символично – он больше мне не нужен. До этого дня я постоянно гонялась за всадником или убегала от него, но больше мне не придется этого делать.

Засыпая на ходу, я возвращаюсь к шоссе, чтобы всаднику проще было меня обнаружить. Но пока еще Смерть не уничтожил всех вокруг, надо побеспокоиться о путниках, которые хоть и редко, однако встречаются на дороге. Поэтому я заставляю себя вернуться к полосе деревьев, хотя заплетающиеся ноги еле поднимаются, застревая в сырой траве. С трудом тащусь к темному ряду деревьев. Земля тут сырая, как, впрочем, и везде. Со вздохом сажусь – я слишком вымоталась, чтобы обращать на это внимание.

Привалившись к стволу, я закрываю глаза. Проходит несколько мучительных минут, но потом я, наконец, засыпаю.

______

Будит меня оглушительный топот бегущих животных и ощущение приближения Смерти. Я сажусь и обнаруживаю, что прямо по моему лицу ползут какие-то букашки, да и вокруг их целые рои. Яростно стряхиваю с себя насекомых. Мимо в панике несутся крысы и другие грызуны, многие прямо по моим ногам.

Над головой слышится птичий гомон, и я вижу в небе сотни – нет, тысячи – птиц, летящих к восходу солнца.

Он нашел меня.

Быстрей, чем я ожидала, надо сказать.

Животные спасаются бегством, и я остаюсь одна.

Легкий ветерок колышет траву, но в остальном мир пугающе тих. Эта тишина сгущается, нарастает, и мне начинает казаться, что она поглотит и меня.

Тогда я встаю и выхожу из-под дерева. Штаны на мне отсырели, сквозь влажную ткань просачивается утренний холод.

Под башмаками хлюпает мокрая земля, но я иду напролом по высокой болотистой траве.

Остановиться меня заставляет звук хлопающих крыльев.

Не отдавая себе отчета, я машинально тянусь к ножу, спохватившись, только когда клинок уже у меня в руке. Мышцы помнят то, о чем забыла голова, – что хлопанье этих крыльев для меня всегда предшествовало бою. Что этот звук знаменовал собой битву, боль и неоднократно нес с собой смерть.

Но теперь – теперь я и сама не знаю, чего ожидать.

Задрав голову, я вижу его высоко в небе. Смерть, последний ангел Бога. Он кружит, выискивая меня. И я не могу отвести глаз от этого неземного создания.

Будто почувствовав на себе мой взгляд, всадник замирает в небе, не переставая взмахивать крыльями. Его доспехи ослепительно сверкают в лучах утреннего солнца. Он явно заметил меня. Я ощущаю на себе его взгляд так явно, будто в меня ткнули пальцем.

Ловлю себя на мысли: хорошо, если страданиям и борьбе между нами придет конец. Это кажется мне правильным, хотя до сих пор я вроде бы была уверена в обратном.

Смерть медленно опускается. Он приземляется ярдах в пятидесяти от меня и выглядит так же, как всегда, – древним и абсолютно, до жути, нереальным.

Его взор обращается ко мне.

– Лазария, – звучит глубокий голос, – у тебя было много хлопот.

Я напрягаюсь. Не знаю, что ему известно о Бене.

Танатос склоняет голову к плечу.

– Где твой сын? – спрашивает он, будто прочитав мои мысли. – Едва ли скорбящая мать могла бросить свое дитя.

Я поднимаю голову, хотя вина и страх так и тянут ее опустить. Я до сих пор не простила себе, что отпустила Бена с всадниками.

Губы Танатоса кривит жесткая усмешка, но только губы – в его глазах я не нахожу злобы.

– О, как я желал увидеть тебя вот такой, уставшей от битв. Моя жестокая кисмет, что ты сделала с душой, которую я должен был забрать?

– А это важно? – спрашиваю я. – Ведь тебе нужен не он.

Смерть буквально прожигает меня взглядом.

– Лазария, – в его голосе больше нет ни капли притворства. – Его время пришло.

Я сглатываю. Стало быть, всаднику известно, что мой сын до сих пор жив.

– Твои братья так не считали. Они согласились сделать то, в чем ты мне отказал.

Танатос надолго умолкает.

– Что они потребовали от тебя взамен? – в его голосе появляется… какая-то нотка. Не могу определить, что это такое.

Я молчу.

Смерть играет желваками на скулах.

– Сколько бы братья ни распространялись о своей любви к людям, не могли они просто спасти дитя, которому была предначертана смерть. Что они от тебя потребовали? – настаивает он.

Я долго смотрю на него, а потом, полностью сознавая, что делаю, бросаю нож на землю.

– Я сдаюсь. Я пойду с тобой куда захочешь.

Наступает очередь Танатоса устремить на меня долгий испытующий взгляд, и я чувствую – его темные глубокие глаза видят меня насквозь. Наконец эти глаза наполняются жарким торжеством.

Смерть делает в мою сторону шаг, второй, третий, его серебряные латы подрагивают при движении. Он поднимает руку к плечу и, не останавливаясь, пластину за пластиной сдирает с себя броню, разбрасывая ее по полю. Все это время его взгляд неотрывно следит за мной.

От последних фрагментов доспехов он избавляется в двух шагах от меня.

Я посматриваю на него исподлобья, мне страшно, я чувствую себя перед ним незащищенной и оголенной.

Пальцами он касается моей щеки.

– Я искал тебя долго, очень долго. – Голос Смерти мертвенно спокоен, только глаза сверкают. – И теперь я не отпущу тебя.

Я снова сглатываю. Поверить не могу, что я это делаю.

Он смотрит на мои губы, как смотрел множество раз прежде. Но теперь он еще и наклоняется ко мне, так что наши губы оказываются на волосок друг от друга.

– Сейчас – твой последний шанс убежать, Лазария.

Я не убегаю. Даже не отступаю, не отрывая взгляда от его чувственных губ.

Еще секунду он всматривается в мои глаза, и на кратчайший миг всадник улыбается с видом одновременно победным и порочным. А потом его губы накрывают мой рот.

Ошарашенная поцелуем, я пошатываюсь и чуть не падаю, но Танатос сперва поддерживает меня, помогая обрести равновесие, а затем крепко прижимает к себе.

Он опять тянется к моим губам, и хотя в своей прошлой жизни я целовалась с добрым десятком парней, мы с ним явно скроены друг для друга, да и темпераменты совпадают.

Поймав себя на этой мысли, я осознаю, что уже отвечаю на его поцелуй. Это и злит меня, и пугает, я чувствую себя проигравшей, а губы еще как-то пытаются сопротивляться его губам. Но, как ни крути, я все-таки целую его.

Чувствую, как он улыбается, как будто записав на свой счет еще одну маленькую победу.

Смерть еще немного наклоняется, чтобы подхватить меня рукой под коленки. В следующее мгновение он поднимает меня и прижимает к себе.

Я не вижу, как распахиваются над нами крылья, но чувствую, что он обнимает меня крепче.

А потом Танатос делает то, что давно уже грозился сделать.

Он уносит меня прочь.

Часть II

Глава 38

Крепко держусь за Танатоса, и мы поднимаемся выше и выше, а сердце в груди барабанит все громче.

Я уступила и сдалась на его милость, но никак не могу избавиться от инстинктивного ужаса, охватывающего меня в объятиях Смерти. Все в нем заточено на то, чтобы обрывать жизни, и в такой тесной близости к нему я ощущаю всю неправильность своего бесконечного существования.

Уж молчу о том, что в последний раз, когда он вот так меня нес, то случайно выронил. Да, помню, это произошло потому, что я пырнула его ножом, но все равно не могу отогнать эту мысль.

– Ты ведь не собираешься снова дать мне упасть, а? – сдавленно интересуюсь.

Его губы касаются моего уха, дыхание теплое, а голос звучит интимно, как у любовника.

– Ни за что в жизни, Лазария. Все это у нас в прошлом.

Интересно, он осознает, что его голос звучит сексуально? А слова буквально сочатся страстью, так что мое тело начинает просыпаться – сердце трепещет, а внизу живота разливается горячая волна.

Мы летим несколько часов кряду, Смерть крепко сжимает меня все это время. Казалось, что даже всемогущий всадник должен был бы устать за такой долгий полет, да еще и с грузом в виде взрослой женщины, но я ошибалась. Тому, кто в мгновение ока может умертвить население целого города, ничего не стоит утащить одну ничтожную барышню.

Все это время меня мучают жгучие вопросы, которые хочется задать всаднику: где твой конь? Куда ты меня несешь? Что вообще происходит?

Больше всего мне хочется узнать, отступился ли он от моего сына, узнав, что Бен теперь здоров. Но я отчаянно боюсь лишний раз напоминать всаднику о малыше и о том, где тот может находиться сейчас. Не верю, что Смерти понравилось, что у него из-под носа увели душу.

Поэтому, чтобы отвлечься, сосредотачиваюсь на мире, проплывающем внизу. Рассмотреть что-либо трудно из-за раздуваемых ветром волос, закрывающих мне лицо и глаза, но кое-что я все-таки умудряюсь заметить. В основном это лоскутные одеяла полей и отдельные домики, похожие на россыпь веснушек на лице. Время от времени встречаются и города – или, в некоторых случаях, то, что от них осталось. Эти печальные останки выглядят серыми смазанными кляксами, дома разрушены, дороги покрыты обломками. Уверена, всмотрись я получше, смогла бы различить и тела. Но я не стараюсь.

Эти места забрал себе Смерть.

А теперь он забирает и тебя.

______

В какой-то момент я чувствую, что мы снижаемся. Под нами громадный город, уже разрушенный Смертью. Миля за милей мы летим над домами, которые он сровнял с землей. Я различаю какие-то детали местности – изгиб улицы с жилыми домами, синее пятнышко бассейна, шпиль церкви, – но все остальное почти неузнаваемо.

Почему Смерть принес меня именно сюда?

Хотя мы не опускаемся здесь и продолжаем снижение.

Мало-помалу обрушенные дома уступают место обширным пятнам зелени. В отличие от оставшегося позади города, здесь я замечаю несколько нетронутых зданий. Но не успеваю я поинтересоваться, отчего так вышло, как под нами начинают мелькать довольно ухоженные палисадники.

С негромким шелестом мы приземляемся в одном из таких двориков. Смерть пробегает по инерции несколько шагов, после чего складывает крылья.

Вокруг нас идеальный ярко-зеленый газон. Я осматриваюсь и за зелеными кустами вижу перед нами гордо возвышающийся огромный особняк. Он сверкает, как бриллиант, и выглядит совершенно неуместным и даже нелепым после того запустения и всех разрушений, над которыми мы только что пролетали.

Смерть бережно ставит меня на траву. Я делаю несколько неуверенных шажков, чувствуя себя жеребенком, впервые вставшим на ноги.

Оглядываюсь на Смерть. Черные крылья за его спиной сейчас похожи на плащ. Когда он не в доспехах, в его облике есть какая-то беззащитность. А может, мне так кажется только потому, что он сейчас не выглядит готовым к бою.

Я глубоко вздыхаю. Все вдруг возвращается – долгие месяцы войны с ним, долгие месяцы изучения противника, попыток найти его уязвимые места. Воспоминания возвращаются, накрывая меня, такие яркие, будто Бен был лишь сном, мечтой, а вот это – моя реальность.

Земля у меня под ногами дрожит, прерывая мысли, и тут же вокруг дома по всему периметру вздымаются немыслимые шипастые растения. Они переплетаются, растут все выше, пока не образуется высокая живая стена.

– До боли знакомая картина, – роняю я.

Смерть – сам холод. Сейчас кажется, что весь он сплошь состоит из жестких плоскостей с острыми гранями. И как мне могла привидеться в нем какая-то уязвимость?

– Я предупреждал, что больше не отпущу тебя.

– Я не планирую сбегать.

– Ах да, ты же должна выполнить условие.

Мы долго пристально глядим друг на друга. Мы с ним так много пережили, и столько всего было меж нами, буквально целые города.

– Ты полгода скрывалась от меня, – упрекает он.

Чувствуя, что это его действительно огорчает, я чуть заметно хмурюсь. Ведь это, казалось бы, означало, что он мог спокойно передвигаться повсюду, не беспокоясь о каверзах с моей стороны, а он что? Гонялся за мной, как зверь по следу.

Осознание меня шокирует.

Все это время Смерть искал меня, вместо того чтобы выкашивать беспрепятственно новые регионы Соединенных Штатов.

В первый раз мне вдруг удается увидеть ситуацию так же ясно, как, должно быть, видят ее братья Смерти: я изменила мотивацию Танатоса.

– Ты перестала меня преследовать, – добавляет он с осуждением в голосе.

– Мне пришлось, – я пожимаю плечами. – Иначе ты убил бы моего сына.

– Твоего сына, – повторяет он, и я слышу в его голосе вопрос. Может быть, всадник знает о смертных не слишком много, но того, что знает, должно хватить, чтобы окончательно запутать его. В последнюю нашу встречу я не была беременна, а вот теперь у меня ребенок, которому явно больше года.

Вопрос о Бене снова всплывает, и меня тут же охватывает тревога.

– Мой сын… он… он… – мертв? Вот вопрос, который я хочу, но не решаюсь задать вслух.

У Танатоса жесткий взгляд.

– Нет, – он морщится. – Твой сын жив.

– Он жив? – У меня подгибаются колени.

На лице всадника явственно заметно недовольство собой.

Потому что он не стал забирать душу моего мальчика, – понимаю я. Смерть мог бы и, очевидно, считает теперь, что должен был это сделать, но не сделал. – Потому что эта душа так много значит для меня.

Я, не сдержав тихий стон, делаю шаг, сокращая расстояние между нами.

Смерть смотрит на меня, не понимая, но прежде чем он что-то успевает сказать, я поднимаю руки и глажу его лицо. А потом, не давая себе времени на размышления, впиваюсь ему в губы благодарным поцелуем. И чувствую, как он ошарашен.

Не успевает Танатос как-то отреагировать, я уже отступаю на полшага.

– Спасибо, – от волнения мой голос звучит хрипло. Я все еще держу его лицо в ладонях, и нас по-прежнему разделяет каких-то несколько дюймов. Мы стоим достаточно близко, чтобы я заметила, как в нем поднимается желание. В глазах колебания, борьба с собственной виной, но взгляд прикован к моим губам, и я вижу, как вина мало-помалу отступает.

– Спасибо тебе, – повторяю я, и он внимательно смотрит в мои глаза.

Сжимает зубы, но все же кивает, хотя и едва заметно.

Я опускаю руки и отхожу. Те стены, которые я возводила, чтобы быть от него подальше, рухнули на несколько секунд, но уже сейчас я чувствую, как они сами собой встают снова. Вообще-то мне не нужно возвращать эти стены, но это сильнее меня. В последний год мне с ними было спокойней.

Я глубоко вздыхаю.

– Ну, – начинаю я, прочистив горло, – расскажи, как ты нашел меня с сыном в больничной палате? – пытаюсь я вернуть общение в цивилизованные рамки.

– Я чувствую живое, но видеть могу только глазами мертвых или умирающих, – отзывается Танатос. – Когда твой сын умирал, – я кривлюсь от этого слова, – он позвал меня. Я видел его глазами и тогда-то увидел тебя. Я летел быстро, как только мог, ну а остальное ты, думаю, знаешь.

Теперь, когда я знаю, что мой сын в безопасности, могу выдохнуть. А мне остается только пройти новый путь, на котором я оказалась.

Я с интересом обращаю внимание на дом.

Изысканная подъездная дорожка, украшенная живыми изгородями и красиво подстриженными кустами, ведет к громадному особняку. По стенам дома ползут побеги с бледно-розовыми розами, а в садике у дома цветов, кажется, еще больше. Среди зелени – покрытая патиной статуя, фигура мальчика, играющего на флейте. Отложения кальция на его теле наводят на мысль, что раньше это был фонтан, но теперь он не работает.

Над входом в здание скалится каменная львиная голова. Боковую стену украшает огромное круглое витражное окно. Есть, конечно, и другие окна, тоже громадные.

Я никогда прежде не встречала таких величественных домов.

– Показать тебе, что там внутри? – спрашивает Смерть.

Только сейчас я понимаю, что пока я изучала дом, он изучал меня – этими своими невероятными очами, которые видят даже то, что скрыто.

– Мы будем жить здесь? – спрашиваю я, просто чтобы знать наверняка.

– Тебе здесь не нравится?

Да это самое восхитительное место, какое я только видела!

Я поймана, как муха, в сеть его пристального взгляда. Даже не представляю, что бы он сделал, скажи я: да, мне не нравится. Может, все равно потащил бы меня в дом, мужлан.

Но мне здесь нравится. Да и во всем происходящем нет ничего особо неприятного, кроме того факта, что я вынуждена была расстаться с Беном и не представляю, когда теперь с ним увижусь. Не считая этого, я даже немного испугана тем, насколько комфортно себя чувствую в ситуации, когда меня тащит неведомо куда древнее божество смерти, планомерно уничтожающее наш мир, а теперь пожелавшее пожить со мной.

– Мы реально собираемся все повторить? – Я пытаюсь сбросить с себя странное беспокойство и смущение.

– Ты предпочла бы, чтобы я без конца странствовал, вынуждая и тебя ездить без остановки, не имея пристанища? – интересуется он. – Потому что я точно предпочел бы это.

– Тогда почему же ты так не сделал?

Лицо всадника становится торжественным – и, кажется, немного озорным.

– Хочу увидеть выражение твоего лица, когда ты счастлива. Не знаю почему, но мне этого хочется. Я видел тебя злой и полной ненависти, разочарованной и печальной, очень печальной, Лазария. Я хочу видеть, что2 разожжет огонь в твоей душе и осветит тебя изнутри.

Мне приходится от него отвернуться. Я выплеснула на него столько обвинений, что сейчас трудно наблюдать, как в нем пробуждается человечность, особенно когда его доброта направлена на меня.

Я отодвигаюсь от всадника, стараясь хоть немного увеличить расстояние между нами. Этак его нежности разрушат мои стены раньше, чем я буду готова с ними распрощаться.

Направившись по дорожке к массивной парадной двери, я слышу, что Смерть идет следом, и ощущаю на спине взгляд его древних глаз. Но ему, кажется, просто доставляет удовольствие наблюдать за мной. Только взявшись за дверную ручку, я впервые задаюсь вопросом о хозяевах дома.

И мне сразу перестает нравиться идея.

Ручка двери опускается, но повернула ее не я. Она выскальзывает из моей руки, и дверь плавно отворяется.

Сначала я не могу понять, что2 вижу. То есть я замечаю поблескивающие белоснежные кости, соединенные вместе не иначе как магией, – двести с лишним костей, вопреки законам земного притяжения. Еще несколько секунд уходят на то, чтобы осознать, что передо мной скелет. Движущийся скелет.

Взвизгнув, я, не соображая что делаю, лягаю эту штуковину, каким-то внутренним чувством желая отправить кости в землю, где им место.

Скелет падает, но не рассыпавшись на куски, а как упал бы человек. Только когда он ударяется об пол, несколько косточек отлетают.

Смерть за моей спиной огорченно цокает языком.

– Это было так уж необходимо? – Он подходит и становится рядом со мной.

Я поворачиваюсь к нему, но не сразу обретаю дар речи и только открываю рот, как рыба на берегу.

– А заставлять мертвеца открывать дверь – это было необходимо? – выдавливаю я наконец.

– Это была женщина, – кротко и рассудительно поправляет меня Танатос.

И тут меня начинает трясти, потому что я понимаю: вот оно. Все, от чего я бежала, теперь передо мной.

Я буду жить с парнем, оживляющим скелеты, помимо других умений.

И не просто жить с ним, Лазария, а еще и спать с ним.

Мое сердце устраивает чехарду, и я краснею от одной мысли об этом.

Секс с самим воплощением смерти.

Я оглядываюсь на Танатоса… и это ошибка. Он прекрасен, его красоту невозможно забыть, но, офигеть, как подумаю, что мне предстоит выжать этого типа, как виноградину… Рехнуться можно. У меня есть все основания рехнуться, но я до сих пор в своем уме, а в чем-то мыслю даже более здраво.

Я вхожу в дом и отступаю чуть в сторону.

– Ну-ну. – Танатос тут же сокращает пространство между нами. Его рука опускается на мое бедро, и от этого прикосновения меня ощутимо потряхивает.

– Ты что делаешь? – Я опускаю глаза на его руку. Не то чтобы он раньше ко мне не притрагивался, но сейчас я думаю о сексе и его руки воспринимаю совершенно иначе – прикосновение приятно и даже… желанно.

А эта самая рука между тем движется к одному из моих ножей.

– Удаляю твои коготки, – спокойно отвечает Танатос, вытягивая нож и отбрасывая его в сторону.

Скрипнув зубами, я вижу, как скелет со скрежетом поднимается и тянется за моим оружием. Подняв нож, скелет скрывается в доме.

– Ты пришла ко мне по своей воле, – напоминает Танатос.

С этим не поспоришь, хотя и очень хочется.

– Где владельцы дома? – Я осматриваю светлый мраморный пол и сводчатые потолки.

– Недавно умерли.

Я бледнею.

Смерть наклоняется так низко, что я вижу странные серебристые пятнышки в его глазах. У него неестественная, нечеловеческая радужная оболочка.

– Не смотри на меня так испуганно, – сердито говорит он. – Ты видела, как я обрываю жизни целых городов. Это мелочь.

– Только ты никогда не требовал, чтобы я ела их еду или спала в их кроватях, – огрызаюсь я.

– Да, такого не было, – соглашается всадник. – И все же в прошлом году ты брала вещи мертвых, не так ли? – Его голос звучит мягко. – Ты обчищала их карманы, таскала их продукты и – да-да – спала в их кроватях.

– Это совсем другое, – пытаюсь я обороняться, но ему удалось меня задеть. Я набираю в грудь воздуха. – Где их тела?

– О них позаботились.

Я хмурюсь.

– Они не явятся сюда, как… – Я киваю в ту сторону, куда удалился скелет. Сейчас его не видно, и почему-то от этого мне еще неуютнее.

– Нет, – торжественно заверяет Танатос.

Наверное, я должна сказать спасибо хотя бы за то, что Смерть не стал поднимать бывших владельцев. Такого сюрприза я бы точно не выдержала, это было бы чересчур.

Всадник кладет руку мне на спину – его касания продолжают творить со мной что-то странное – и, подтолкнув, предлагает пройти в дом.

При виде бархатной мебели и девственно-белых занавесок мне хочется плакать. Полы в холле, видимо, из ореха насыщенного цвета жженого сахара и натерты до блеска. Стены покрыты обоями с ручной росписью, на свету они просто светятся. Здесь же стоит витринный шкаф с фарфоровым обеденным сервизом. Это совершенно другой мир, ничего похожего я не видела со времен апокалипсиса.

– Как ты понял, что скелет – женщина? – интересуюсь я, пока мы идем по коридору.

– М-м-м? – рассеянно мычит Смерть.

– Тот скелет у входа – ты поправил меня, сказал, что он женский. Откуда ты знаешь, что он когда-то был женщиной?

– Кисмет, я знаю многое, – смотрит он на меня сверху вниз.

А меня вдруг охватывает нестерпимое желание тоже узнать все.

– Это не ответ, – настаиваю я.

Танатос дарит мне один из своих мучительно долгих взглядов. Я к этому уже привыкаю. То есть я никогда, видимо, не буду чувствовать себя в своей тарелке под этими постоянными изучающими взорами всадника, но отчасти из них состоит наше общение – он глядит на меня гораздо дольше, чем это предусмотрено любыми социальными нормами.

– Ты видишь кости и ничего больше, – наконец нарушает он молчание. – Я же вижу остатки жизни, той души, которая была в них.

Смерть ведет меня в одну из комнат, хотя я все еще сосредоточена на нем и нашем разговоре.

– Значит, ты можешь видеть мир глазами умирающих и мертвых и еще можешь видеть человека, чей труп контролируешь? – уточняю я.

Ну и таланты у него… вот каков сокровенный, пугающий аспект его силы.

– Ты говоришь об этом как о двух разных вещах, – откликается Смерть, – но они неразрывны.

– Если все так, как ты говоришь, почему ты не смог узнать людей получше? – не отстаю я.

Подумать только, в первый раз, когда он взял меня в плен, мысль о том, что мне нужны еда, питье и место для отдыха, стали для него настоящим откровением.

Танатос кажется смущенным.

– Даже не знаю, что я должен на это ответить. По-моему, видеть что-то не означает понимать или чувствовать это.

Я отворачиваюсь, всего на секунду, но то, что нас окружает, привлекает мое внимание. Конечно, мне интересен разговор, который я сама же и завела, но… то, куда привел меня Смерть, – язык не поворачивается назвать это спальней. Слишком уж она грандиозна, даже неловко. Люстра над нами из граненого хрусталя, пол покрыт пушистым ковром, явно привезенным из дальних стран. В нишах поблескивают позолотой многочисленные вазы, на окнах тяжелые шторы, а на кровати покрывало из похожей ткани. Вся комната отделана в темно-красных и золотых тонах, и эта пышность столь же впечатляюща, сколь и обезличена.

Никогда мне не доводилось бывать в таких роскошных жилищах.

– Это твоя спальня, – сообщает Смерть. Обведя взглядом покои – иначе и не скажешь, – он снова смотрит на меня. – Тебе здесь нравится?

– А это важно?

Да, написано у него на лице.

Потрясающе, что этому могущественному, почти всесильному созданию может быть настолько важно знать мое мнение.

– Я никогда не спала в комнатах, как эта, – признаюсь я.

Он хмурится, и мне приходится внести ясность.

– Не приходилось ночевать в таких красивых и шикарных домах.

Он заметно расслабляется.

Тогда я, отойдя от него, начинаю бродить по комнате. Постоянное присутствие всадника немного нервирует, да и от великолепия этой комнаты тоже не по себе. Я кожей чувствую покрывающую меня грязь и пыль, так что, будь эта спальня разумной, ручаюсь, она брезгливо поморщила бы нос.

Крадучись подхожу к шкафу и приоткрываю дверцу, гадая, что2 могу там увидеть. Пространство заполнено женской одеждой, что-то аккуратно сложено на полках, а что-то висит на вешалках. Размеры самые разные, но нарядов такое множество, что, кажется, вопрос размера отпадает сам собой.

– Все это твое, – тихо говорит Смерть.

Стоп, что?

Я разворачиваюсь, делаю большие глаза.

– В каком смысле мое?

Танатос наклоняет голову, глядя на меня со странной смесью застенчивости и лукавства.

– Это вещи, которые, как я подумал, могут тебе понравиться.

Одежда, которая, как он подумал…

– То есть это не одежда бывшей хозяйки?

Танатос кивает.

Если это не тряпки бывшей владелицы дома, значит… он забрал их откуда-то еще и притащил сюда.

Сдвинув брови, я изучаю всадника. Вид у Смерти немного настороженный, однако он не выглядит смущенным и не смотрит на меня как собственник. Словом, ничего такого, что указывало бы, зачем он сделал такую дикость – набил одеждой целый шкаф для своей будущей пленницы или добычи.

Но внезапно я понимаю, в чем суть.

Он пытается проявить заботу обо мне как хороший, любящий друг. Первую его попытку я тогда высмеяла, вот он и подыскал теперь лучший дом и наполнил его лучшими вещами.

Не смей растрогаться по этому поводу, Лазария. Не вздумай.

Но, несмотря на призыв разума, я все же смягчаюсь и оттаиваю – чуть-чуть.

– Ты ведь понимаешь, что у людей все это делается не так? – осторожно интересуюсь я.

– Я не человек, – следует ответ.

Я отворачиваюсь, скольжу глазами по кровати, по стене. Винно-красное покрывало наводит на мысли о безудержном сексе, и у меня опять учащенно бьется сердце.

– Я буду спать здесь? – уточняю я.

– Если захочешь. – От этих слов Танатоса мое тело вновь просыпается. Он-то, видимо, вспомнил, как я отказалась спать в доме, который он выбрал для меня в прошлый раз, а мне живо представляется вес его тела поверх моего и то задание, которое я обещала выполнить.

Что, если… Что, если я подойду к нему прямо сейчас и поцелую, как уже один раз сделала? Что, если он ответит на мой поцелуй? Что, если я затащу его в эту постель, и стяну с него одежду, и прильну к его смертоносному телу?

Думаю, он бы от такого не отказался. Я уверена, что и мне бы понравилось, – да, я могу ненавидеть себя за это, но все равно уверена.

И хотя сердце в груди колотится и я в панике от мысли о том, чтобы сделать первый шаг, но… что за дикость, ведь я могла раз за разом наносить ему раны, однако прихожу в ужас от мысли о том, чтобы раздеться и лечь рядом с ним.

Позже. Я сделаю это потом.

Я ужасная трусиха.

– Можешь… дать мне минутку? – нерешительно прошу я.

– Я не понимаю, что это значит, – говорит Смерть.

– Я хочу побыть одна, – объясняю я.

– Если ты попробуешь сбежать…

– Я совершенно не собираюсь отсюда убегать, – фыркаю я, метнув на него яростный взгляд.

Прекрасные глаза всадника ощупывают мое лицо, и чем дольше он всматривается, тем более огненным становится его взгляд. Эти странные отношения, то, что возникло между нами около года назад, сейчас саднит, болит и вот-вот прорвется.

Спустя несколько мучительно долгих секунд Танатос склоняет голову и, не произнеся больше ни слова, оставляет меня наедине с моими мыслями.

Глава 39

Шугар-Ленд, Техас

Июль, год Всадников двадцать седьмой

Я разглядываю свои руки.

Потом плотно зажмуриваюсь. У меня нет ответов. Мне непонятно, чего хотят от меня братья Смерти, чего хочу я сама, – и вообще всё непонятно.

Но я знаю: упасть в объятия Смерти совсем не страшно. Он очень красивый и, сколько бы ни убивал, все-таки не злой. Пожалуй, самая большая головная боль для меня – именно это. Он лишил меня семьи, чуть не отнял сына, собирается поубивать вообще всех, однако в глубине души он не злодей.

Видала я злодеев.

Я тру лицо, тяжко вздыхаю, внутри все переворачивается, а я все думаю, думаю…

Хотелось бы сказать, что покинуть спальню меня заставляет принятое твердое решение, но правда в том, что я чувствую аппетитный аромат какой-то еды, а я просто страшно проголодалась.

Кто готовил? Уж точно не Смерть, это было бы чересчур.

А кстати, где кухня?

Выйдя из спальни, начинаю блуждать… и понимаю, что заблудилась окончательно.

Вот кому, скажите, понадобился такой большой дом?

Так и не разобравшись с тем, где кухня, я попадаю в гостиную. У широкого окна стоит Смерть и что-то рассматривает в саду.

При виде его широких плеч и громадных сложенных крыльев я цепенею.

Сейчас, стоя ко мне спиной совершенно неподвижно, он напоминает каменное надгробие в виде скорбящего ангела, какие мне приходилось встречать на кладбищах. Такие ангелы всегда очень печальны. Я вздрагиваю и от этой мысли, и от всего вместе.

– Вот и я, – объявляю я бодро.

Крылья Смерти чуть вздрагивают – единственный признак того, что я застала его врасплох. Когда он отворачивается от окна, встречаю его взгляд, одновременно настороженный и какой-то до боли искренний.

Долго-долго он смотрит на меня.

– Меня удивило, что тебе захотелось остаться одной, – признается он. – Я так долго был один. Я дошел до того, что возненавидел одиночество, и думал, что с тобой то же самое.

– Так и было, – признаюсь и я ему. До появления Бена мне казалось, что я сойду с ума где-нибудь посреди бесконечных равнин, изрезанных дорогами.

По-моему, Танатос заметно расчувствовался. А может, он просто вообще не привык, чтобы рядом кто-то был. Это другой тип одиночества – когда самые твои сокровенные истины заперты и никому, кроме тебя самого, их не услышать.

– Так и было, – эхом вторит он, вникая в сказанное мной. В следующий момент он делает шаг вперед, и по блеску его глаз я догадываюсь, что Смерть готов поделиться чем-то сокровенным.

– Единственное, что мне помогало, – это повторение наших встреч, – сознается он. – А когда они закончились, я стал представлять твой голос и тысячу разных разговоров, которые мы с тобой могли бы вести. Я так хотел услышать свое имя, слетающее с твоих губ. Я так хотел увидеть твое лицо, коснуться твоей кожи.

Мое дыхание смешивается с его голосом. Я провела последний год, снова и снова напоминая себе причины, по которым считаю Смерть ужасным, а у него было так.

Он смотрит на меня с высоты своего роста.

– Теперь ты здесь, но меня не отпускает глубинный, неотступный страх, что все это нереально, что ночью ты растаешь, как мираж. И при всем своем могуществе у меня не получается избавиться от этого ощущения.

– Я никуда не собираюсь, – напоминаю я.

Танатос снова обращает на меня один из своих фирменных долгих взглядов. Я почти уверена, что он мог бы стоять вот так целый день и смотреть на меня, если б я разрешила.

Но вдруг он удивляет меня.

– Ты, должно быть, голодна. – И он шагает ко мне.

– Да, – недоверчиво подтверждаю я.

Всадник берет меня за руку.

Я прикрываю глаза, наслаждаясь ощущением. Думаю, что не только ко мне, но и к нему давным-давно никто не прикасался, и от этого физический контакт воспринимается гораздо мощнее. А учитывая, что в ушах до сих пор звучат слова Смерти, я понимаю, что и для него это простое прикосновение значит не меньше.

– Идем же, моя поверженная соперница. – Он ласково пожимает мою руку. – Я приготовил пир в честь победы, и ты моя почетная гостья.

Я открываю глаза, а он уже устремился вперед и уверенно ведет меня по громадному дому, где, похоже, неплохо ориентируется.

Сколько же времени он готовил для меня это гнездышко?

Танатос приводит меня в просторную столовую, которую я не заметила прежде, потому что она расположена в другом крыле особняка. Как и весь дом, столовая обставлена изысканной мебелью, здесь тоже висит хрустальная люстра, а над исполинским камином поблескивает зеркало в позолоченной раме. Стол тоже поражает размером. Вокруг него я насчитываю двенадцать стульев, а полированная темная столешница буквально сияет.

На столе выстроены многочисленные исходящие паром блюда и поставлены два прибора, один во главе стола, другой рядом с ним.

Только здесь Смерть отпускает мою руку, предлагая войти в обеденный зал. Я провожу пальцами по гладкой столешнице. Подняв взгляд на всадника, обнаруживаю, что он не сводит с меня глаз, будто ласкающих меня.

– Где ты научился готовить? – спрашиваю, обводя рукой блюда. Честно говоря, речь тут не о примитивной готовке: каждое блюдо великолепно украшено, и весь стол в целом – настоящее произведение искусства.

Смерть гордо поднимает голову.

– Тебе нравится? – спрашивает он с интересом.

Вот, опять тот же вопрос.

– А это имеет значение? – шепчу я, боясь открыть ему правду – что это намного превосходит все мои ожидания.

– Ты уже знаешь ответ, Лазария, – говорит Танатос.

А я не могу отвести от него взгляда, он завораживает меня.

Танатос кивает на стол.

– Приступай, – предлагает он.

И я приступаю. Подхожу к тому месту, у которого есть прибор, и после секундного замешательства отодвигаю стул и сажусь.

Лишь после этого Смерть беззвучно оказывается у оставшегося свободным места во главе стола. И только теперь я замечаю, что у его стула вырезана спинка.

Всадник выдвигает стул, чуть приподняв крылья, чтобы сесть поудобнее.

Неделю назад я планировала путешествие с Беном за океан. Два дня назад была уверена, что мой сын умрет. День назад вела переговоры о своей жизни вдали от него. А сегодня, второй раз в жизни, меня нес по небу ангел смерти.

И вот теперь я сижу с ним за столом, собираясь ужинать, как будто все это нормально и естественно.

Осматриваю блюда. На столе хлеб и сыр, но также зеленый салат с помидорами и огурцами, паста в сливочном соусе, фаршированные перцы и куски курицы в панировке.

– Кто же все это приготовил? – спрашиваю я.

Смерть бросает взгляд на соседнюю дверь. Сейчас она закрыта, но вот ручка поворачивается, и входит скелет с открытой бутылкой вина.

– Ты, наверное, меня разыгрываешь, – бурчу я, пока эта тварь топает к нам. – Это готовил мертвец? Скажи, что я ошибаюсь.

Всадник наблюдает за мной с интересом.

– Ты не ошибаешься.

Я обвожу рукой блюда.

– Как? Как безмозглый скелет мог такое приготовить?

Еще не договорив, я обнаруживаю, что скелет наливает вино в мой бокал. Потом подходит к Смерти и, наполнив его бокал, ставит бутылку на стол.

Танатос взмахом руки отпускает тварь.

– Я сообщаю им, что они должны сделать, и они делают. Но, признаюсь тебе, я не понимаю ни как готовить человеческую пищу, ни, – он с гримасой указывает на яства, – что привлекательного вы в ней находите.

Пока он рассуждает, скелет тихо убирается, скользнув в ту же дверь, из которой появился.

– Ну, в первую очередь пища нам нравится, потому что она, знаешь ли, сохраняет нам жизнь, – чуть заметно улыбаюсь я.

– И это говорит женщина, которая не может умереть, – хмыкает он.

Я возвращаюсь к изучению стоящих передо мной блюд. Хотела бы я не иметь аппетита. Хотела бы, чтобы то мое качество, на которое указал Танатос, влияло хоть на что-то, но правда состоит в том, что если я поголодаю несколько дней, вот как сейчас, то соглашусь попробовать даже еду, приготовленную трупом.

– По крайней мере, вкус-то у всего этого будет обычный? – уточняю я.

– Я полагаю, что вкус в точности такой, как у блюд, приготовленных живыми, – любезно сообщает Танатос.

Я прерывисто вздыхаю.

Ладно, где наша не пропадала.

Сначала я тянусь за пастой и кладу себе немного. Поколебавшись секунду, кладу столько же и в тарелку Смерти.

– Что ты делаешь? – Он с интересом следит за мной.

– Ухаживаю за тобой, – поясняю я, – В конце концов, это же ты пригласил меня на свой «пир победы».

Глаза у всадника колючие, но при этом вид у него все равно по-своему довольный, хотя я уверена, что он больше думал о самой концепции пиршества победы, чем о настоящей еде.

В итоге я накладываю нам понемногу от каждого блюда на столе, а всадник, вольготно откинувшись, следит за мной хитрым оценивающим взглядом.

Закончив, я сажусь и снова обвожу глазами стол.

– Так вот на что всемогущий Танатос тратит свои темные силы – заставляет восставших готовить для него, – подкалываю я.

Он мрачно усмехается.

– А ты бы предпочла, чтобы я заставлял мертвых опустошать города и уничтожать все живое? – спрашивает он. – Война, помнится, прославился тем, что именно так и поступал.

От изумления у меня глаза лезут на лоб. Война, которого знаю я – правда, признаю, мы не так уж близки, – выглядел как разумный человек, хотя он и сильно меня прижал, вынуждая принять ситуацию. Но он уж точно не был похож на урода, способного на такие… зверства и извращения.

– Ты не знала, – заключает Смерть по выражению моего лица. – Уверяю тебя, каждый из моих братьев успел выкосить немалые регионы этого мира. Причем, в отличие от меня, они действовали жестоко, обрекая людей на страдания.

Я всматриваюсь в лицо Танатоса, пытаясь понять, не лжет ли он, но ясно вижу – это чистая правда.

А я отпустила с ними Бена.

– Моему сыну что-то грозит?

Смена темы заставляет Смерть нахмуриться. А может, его просто смутил мой вопрос.

– Он жив, – следует ответ, – и здоров. Ничего другого я не чувствую.

Я вжимаюсь в спинку стула. Бен не умирает. Хорошо ли ему – это совершенно другая история.

Усилием воли заставляю себя сдержать слезы. Я общалась с братьями Смерти, мне понятны их мотивы. Возможно, когда-то они были чудовищами, но я убедилась, что теперь это не так. Они действуют в интересах человечества. Если бы не они, Бен давно был бы мертв, а мы со Смертью продолжали бы враждовать.

Как я себя ни уговариваю, мне приходится сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться окончательно.

Танатос изучает мое лицо, и я не сомневаюсь, от него не укрывается ни единая мелочь, ни малейшее движение: он читает их как открытую книгу.

– Куда мои братья везут твоего ребенка? – нарушает Танатос долгое молчание.

В ответ я только крепче сжимаю губы.

Смерть продолжает меня разглядывать.

– Ты думаешь, что я хочу причинить ему вред? Что я мечтаю сделать тебе больно? Я никому не хочу делать больно, я – конец боли, кисмет.

Ему еще предстоит усвоить, что не обязательно резать кого-то, чтобы заставить его истекать кровью. Забери у человека самое дорогое, и готово – он будет страдать.

Смерть удобнее устраивается на стуле.

– Итак, мои братья замыслили заговор. Но я не понимаю, чего они хотят добиться, уговорив тебя поддаться мне.

А у меня в голове, как колокол, гудят слова Войны. Соблазни Смерть.

Я предпочитаю не делиться своими мыслями, но секунды бегут, и их отмечает один-единственный звук, какое-то отдаленное шуршание – видимо, это двигаются скелеты, слуги Танатоса. Все это время всадник не сводит с меня глаз.

– Так пялиться неприлично, – выговариваю я ему.

– Мне плевать на ваши глупые человеческие табу, – бросает он и все равно пялится. Продолжает пялиться.

Я готова смотреть куда угодно, только не на него, но раз он не намерен соблюдать правила приличия, тогда и я пошлю их подальше. Поэтому… я решаю тоже полюбоваться им.

И эту ошибку осознаю практически сразу. Он чертовски хорош, он идеален, как будто выплыл откуда-то из моих потаенных снов. Меня так и тянет запустить пальцы в его густые черные волосы, а эти скорбные, торжественные глаза умоляют о том, что могу дать только я. А эти губы… мне до боли хочется снова почувствовать их вкус.

Чем дольше я смотрю, тем сильнее закипает кровь. Ничего не могу с этим поделать, не могу я устоять перед таким невероятным красавчиком.

Но дело не только в красоте. Я возвращаюсь к его мудрым глазам, хранящим множество тайн. И чем дольше я в них смотрю, тем глубже, кажется, проваливаюсь в их глубины. А чем дольше он смотрит на меня, тем более обжигающим становится его взгляд. Черт, мой пульс уже зашкаливает, а этот бескрайний обеденный зал внезапно кажется слишком тесным.

Не отрывая от всадника глаз, я откидываюсь на спинку стула и вздыхаю. Надеюсь, что это прозвучит как признак скуки, но на деле вздох получается томным и полным желания, черт бы его побрал.

Танатос моргает и отрывает от меня взгляд.

– Что? – спрашивает он.

– Просто я только сейчас поняла, что мне предстоит лучше узнать тебя, – объясняю.

Он недоуменно поднимает брови.

– А тебе неизбежно придется ближе познакомиться со мной, – договариваю я.

Глаза Смерти все так же полыхают, хотя лицо остается непроницаемым.

Я продолжаю:

– Я хочу узнать все твои привычки…

– У меня нет привычек, – перебивает он.

– Есть у тебя привычки, есть. У меня целая карта исчеркана этими твоими привычками.

Он мрачнеет. Не будь я уверена в обратном, подумала бы, что Танатосу не нравится намек на то, что ему не чужды человеческие черты. Бедный дурачок, его ждет еще немало неприятных открытий, особенно когда он осознает, что все эти игры в пленников-заложников – одна из излюбленных человеческих развлекух.

– И еще, тебе, – не останавливаюсь я, – предстоит много узнать обо всех моих раздражающих склонностях и привычках. И мы будем доводить друг друга до безумия.

Он складывает пальцы домиком.

– Ты и в самом деле считаешь, что после того как я разыскивал тебя так долго, меня способны испугать какие-то «склонности и привычки»? Я доходил до безумия, пока искал тебя. Сомневаюсь, что буду раздражаться, наслаждаясь твоей близостью.

Как же я хочу заставить его пожалеть об этих словах, но в то же самое время они выбивают меня из колеи, заставляя тихо ахнуть.

– Все равно, – упорствую я, – мы так ужасно вели себя друг с другом… а теперь будем жить вместе. Поэтому, – я делаю паузу, – нам нужно озвучить все наши претензии.

– Претензии? – озадаченно повторяет он.

– Ты расскажешь мне обо всем, что тебя бесит во мне, – с готовностью разъясняю я, – а я – что бесит меня в тебе.

Он сдвигает брови.

– Это бессмысленно, Лазария. Меня в тебе ничто не бесит.

Теперь брови поднимаю я.

– Да ладно. – Зовите меня скептиком, но я в это не поверю.

Смерть внимательно всматривается в меня.

– Это твоя игра, Лазария. Доигрывай, и покончим с этим.

Я вперяю в него осуждающий взгляд.

– Меня бесит само твое существование.

Эти слова мне хотелось бросить ему в лицо с первой нашей встречи.

Танатос сверкает глазами.

– Ты сама не понимаешь, что говоришь. Без смерти нет жизни, – пылко возражает он. – Так что если ты не предпочитаешь быть камнем или другим неодушевленным предметом, думаю, без меня тебе не обойтись.

После этой его реплики между нами надолго повисает молчание.

– Твоя очередь, – напоминаю.

Он недовольно хмыкает.

– Ты меня не раздражаешь.

– А я уверена, что раздражаю.

– В отличие от тебя, кисмет, я говорю правду. – Теперь его голос звучит устало.

Через минуту я снова начинаю:

– Все равно твоя очередь.

Он тяжело вздыхает.

– Хорошо, Лазария. Мне не нравится, когда ты ранишь или убиваешь меня.

Я поднимаю свой бокал с вином и делаю долгий глоток. Не могу понять, порадовали меня эти слова или задели. И то и другое, я думаю.

Ставлю бокал перед собой на стол.

– Прости меня.

Смерть не отвечает, хотя я чувствую его замешательство.

– За то, что делала с тобой все это, – уточняю я.

Поглядев на меня испытующе, он вздыхает. Потом спрашивает:

– За что еще ты меня ненавидишь?

– За то, что ты отнял у меня всю мою семью. И хотел отнять моего сына…

– Он жив.

Да, но он больше не со мной.

– За то, что ты убил столько людей и мне пришлось все это видеть. Меня бесит, что я чувствовала, что обязана остановить тебя. И что ради того, чтобы тебя остановить, я была вынуждена грабить трупы, и уговаривать скептиков, и идти на мучения, и позволять убивать себя снова и снова. Я ненавижу тебя за то, что моя жизнь превратилась в нескончаемую череду самопожертвований.

– Что еще? – спрашивает всадник.

Я вновь поднимаю бокал, освежая в памяти длиннющий список.

– Меня выводит из себя то, что ты странно добрый, – признаюсь я, – и что ты не получаешь удовольствия от своей работы. Из-за этого ты выглядишь таким благородным, что я ненавижу тебя еще сильнее.

Возможно, мне только кажется, но я могу поклясться, что лицо Танатоса смягчается, когда он слышит это признание.

– Что-нибудь еще? – спрашивает он.

Я подношу бокал к губам, делаю еще глоток драгоценного вина.

– Меня бесит, что ты такой красивый, – и добавляю больше для себя, чем для него: – Из-за этого у меня мысли разбегаются.

Я выдыхаю, чувствуя странное облегчение.

А в глазах всадника опять загорается пламя.

Соблазни Смерть.

– Меня бесит, что я так привязан к тебе, – признается он.

Теперь я опускаю бокал.

Видя, что я поражена, Танатос продолжает:

– Но едва ли это сюрприз для тебя.

Для меня всегда сюрприз то, что этот… этот… этот чудовищный ангел интересуется мной, девчонкой, ничем не примечательной провинциалкой.

– Лучше бы я ушел, не встретив тебя, – продолжает Танатос. – Тогда бы я мало о чем думал, кроме путешествий и уничтожения. Не тратил бы время на размышления о цвете твоих глаз или о том, какой свирепый вид у тебя бывает, когда ты на что-то решишься. Никогда не вспоминал бы, как ты двигаешься во время боя.

Я сглатываю, понимая, что сейчас у меня взгляд дикого зверька, понявшего, что он попал в капкан.

Оторвав взгляд от всадника, я вспоминаю о тарелке. Только этот мужчина мог заставить меня забыть о том, что я умираю с голоду, сидя на пиру.

Прикончив вино, я хватаюсь за вилку и пробую пасту. В первый момент лапша и соус вызывают отвращение, потому что я могу думать лишь о мертвяке, который их приготовил, но потом аромат и вкус берут свое, и я осознаю, что это очень вкусно. Делаю глоток, еще один, а потом мне уже все равно, кто это готовил, и я с жадностью набрасываюсь на еду.

Чувствую на себе взгляд Смерти. Да, выгляжу я сейчас кошмарно, но мне на это абсолютно плевать.

В какой-то момент я делаю, наконец, передышку.

У сидящего рядом Танатоса вид слегка испуганный, что заставляет меня гордиться собой, и весьма заинтересованный.

– А ты есть не собираешься? – интересуюсь я.

– Пищу живых? – Он не отводит глаз от моего рта.

Я кривлю губы на эти его слова.

– Ты как-то странно ставишь вопрос. Ты что же, предпочитаешь пищу мертвых?

– Я божество смерти. Мне вообще не требуется питание.

Гляжу на него – на черные волнистые волосы, точеные черты лица, черные крылья и рубаху, которая, кажется, полностью поглощает падающий на нее свет.

– А ты хоть пробовал когда-нибудь еду?

– Зачем бы мне это понадобилось?

Не пробовал. Он никогда не впивался зубами в сочное яблоко, не накручивал пасту на вилку, ни разу не клал в рот горячий хлеб с тающим кусочком масла.

Я, конечно, знала, что у Смерти нет человеческих потребностей, но никогда, ни разу даже не попробовать поесть?..

Откладываю в сторону вилку.

Под непонимающим и любопытным взглядом всадника встаю и, отодвинув стул, подхожу к нему. Не обращая на Танатоса внимания, я сначала беру кусок хлеба. Схватив стоящую рядом бутылку оливкового масла, капаю несколько капель на блюдце, явно приготовленное именно для такого случая.

Макаю хлеб в масло и только тогда поворачиваюсь к всаднику. Хлеб и масло – это самая основная, базовая еда, начинать с нее, по-моему, будет правильно.

Набираю в грудь воздуха. Ну, поехали.

Прежде чем он успевает отреагировать, я сажусь к нему на колени. Слышу, как Танатос нервно переводит дух, но потом его руки ложатся на мои бедра.

– Если ты собираешься меня зарезать…

– Чем, ножом для масла? – насмешливо фыркаю я. Потом добавляю, уже серьезнее. – Все это уже позади, Танатос.

Услышав свое имя, он сильнее вжимает кончики пальцев в мою кожу.

А я поднимаю кусочек хлеба, по хрустящей корочке которого бежит тонкая струйка масла.

– Я хочу, чтобы ты это попробовал.

Смерть морщится.

– Пожалуй, я предпочел бы быть заколотым.

Я сдерживаюсь, чтобы не хихикнуть. Только этот парень мог сказать такую нелепость.

– Это хлеб и оливковое масло. Люди едят это тысячелетиями. Это вкусно, и я хочу, чтобы ты попробовал.

У него взволнованно поднимается и опускается грудь.

– Зачем? – нервничает он. – Для чего тебе это нужно?

– Год назад ты заставил меня испробовать на опыте, что такое смерть. Может быть, я хочу, чтобы теперь ты попробовал немного жизни – в обмен.

Он колеблется, но уже явно поддается.

– Тебя это не убьет, – напоминаю я.

– К сожалению, это правда, – бормочет он. – Смерть… с ней мне как-то проще, а с этим… нет.

Я стараюсь не захохотать в голос, видя, как этот тип, который неоднократно в меня стрелял, боится кусочка хлеба.

– Это твой победный пир, – убеждаю я. – А на пирах положено есть.

Он хмурится.

– И, – искушаю я, – если ты это попробуешь… – я мешкаю, и его глаза нетерпеливо шарят по моему лицу, – я тебя поцелую.

Его лучистые глаза вспыхивают. В один миг он хватает меня за руку, в которой я держу хлеб, и подносит его к губам. Всадник смотрит на ломтик, хмурится.

– Все во мне противится этому, – вырывается у него.

– Видно, ты по-настоящему хочешь этого поцелуя, – бормочу я, слегка охрипнув. Я надеялась, что это прозвучит легко, но внутри будто свежая рана.

Смерть встречается со мной взглядом. Да, кажется, говорят его глаза.

Он подносит хлеб к губам, не отводя глаз от моих, и, продолжая глядеть на меня, откусывает немного.

И тут чары как будто развеиваются.

Лицо его перекашивается, и я замечаю, что Танатоса передергивает при попытке проглотить хлеб.

– Это ужасная гадость, – выпаливает он.

Я ничего не могу с собой поделать. Я начинаю хохотать. Я смеюсь до слез и не могу успокоиться.

– Ну, не такая уж, – выговариваю я сквозь смех.

Он снова пристально смотрит мне в лицо, он исследует его с новым интересом, как будто никогда раньше меня не видел.

– Сделай так еще раз, – неожиданно просит он.

– Что сделать? – теряюсь я.

– Посмейся.

Я хмыкаю в замешательстве.

– Это не получается по команде. Расскажи мне что-нибудь смешное, и я засмеюсь.

Всадник все шарит глазами по моим губам.

– Хм… – Вместо того чтобы рассказать шутку, он снова откусывает хлеб – и опять чуть не давится.

– Это… невозможно есть, – хрипит он. – Это… чудовищно.

Схватив бокал с вином, которое ему налил слуга-скелет, он хочет, видимо, смыть вкус, но в бокале вино, а не вода, а у него свой ярко выраженный вкус.

Танатос чуть не выплевывает жидкость, но удерживается, прижав ко рту кулак. Лицо его за этим кулаком совершенно несчастное.

Видно, что ему стоит большого труда проглотить жидкость.

– Кошмар, женщина, – сипит он, кривясь. – А это что такое?

Но меня снова разбирает смех, я только трясу головой и ничего не могу выговорить.

Смерть тщательно вытирает рот, продолжая увлеченно разглядывать меня.

– И ты еще пытаешься убедить меня, что жизнь – это радость, – ворчит он.

Сморщившись в последний раз, он опускает руку, хитро глядя на меня, и я уверена: он откусил хлеб во второй раз только чтобы вызвать мой смех. Эта мысль действует на меня отрезвляюще, даже кровь неожиданно приливает к щекам.

Взяв бокал всадника, я пригубливаю. Хорошее вино, поверьте! А ему не нравится.

Танатос глядит недоверчиво.

– Это действительно вино? – скептически уточняет он.

Я ставлю бокал.

– Ага, действительно.

Смерть – воплощение утраченных иллюзий.

– Веками столько слышал о вине. Не представлял, что у него такой… разочаровывающий вкус.

– И хлеб тебе тоже не понравился.

– Не совсем так. – Он забирает у меня свой бокал и отставляет в сторону.

Не поняв, что значит этот жест, я удивленно округляю глаза.

Вместо ответа Танатос кладет руку мне на затылок. Он притягивает меня к себе, и только за миг до того, как наши губы соприкасаются, я вспоминаю.

Поцелуй.

А потом он накрывает мой рот своими губами…

Потрясающе.

Одно дело держать его за руку, но совсем другое – оказаться в объятиях Смерти и целоваться с ним. Я успела забыть, какое это невероятное ощущение.

Немного приоткрываю губы, совсем чуточку, но он неуловимо следует за мной и в следующий миг делает то же самое. Мой язык прижимается к его, Смерть запускает пальцы в мои волосы и держит меня так, будто вообще не собирается никогда отпускать. Его язык движется, касается моего, и его поцелуй становится настойчивым, брутальным – что ж, при его репутации такого следовало ожидать.

Меня засасывает, как в воронку.

Я самозабвенно и полностью отдаюсь нашему поцелую. На языке Смерти я чувствую вино, и уверена, он чувствует вино на моем, но не давится. Факты говорят за себя: судя по всему, в конце концов он все-таки распробовал напиток.

Рука Танатоса оказывается на моем бедре, и сам он прижимается ко мне.

Я чувствую его эрекцию, и у меня вырывается негромкий стон.

Стоп, а он вообще-то знает, что такое эрекция? Спорю, что нет; по крайней мере, не представляет, что это такое на практике. Я готова все деньги поставить на кон, что это еще одна штука типа хлеба и вина, про которую он слышал, но не знает по-настоящему. Мне кажется, что он вообще смутно представляет, что сейчас делает и как надо действовать дальше.

Мысль заставляет меня улыбнуться.

– А это мне нравится, – гудит Танатос. Он внезапно охрип.

Я приостанавливаюсь, чтобы уточнить:

– Что?

– Как ты улыбалась, когда твои губы были на моих, и еще звук, который у тебя вырвался минуту назад.

Стон, боже милостивый.

Этого следовало ожидать. Вроде бы все делаю правильно, и вдруг…

Задыхаясь, с бьющимся сердцем я отстраняюсь от всадника.

Смерть следит за каждым моим движением из-под полуприкрытых век. Может быть, у него нет опыта в сексе, но очевидно, что желание переполняет его. Его настойчивый взгляд снова заставляет меня почувствовать себя загнанным в угол животным.

Соскользнув с его коленей, я встаю, немного пошатываясь и пытаясь обрести почву под ногами. Я не высыпалась несколько ночей кряду, и теперь наваливается усталость. Вино тоже действует. Я пячусь прочь, хотя внутри меня все протестует.

Танатос наблюдает, выражение его лица меняется, и постепенно страсть уступает место сожалению и тоске, такой сильной, что я почти физически ощущаю ее. Может быть, конечно, это моя собственная одинокая душа ищет любви и понимания, хотя Смерть – последний, у кого стоит их искать.

– Не уходи, Лазария, – просит он.

Но я ухожу, сбегаю от него, как и много раз прежде.

Беда в том, что и меня саму точит тоска, которая может посоперничать со страстью всадника, и я еще не готова встретить эту ситуацию лицом к лицу – пока не готова.

Но я соберусь с силами и сделаю это, теперь уже скоро.

Глава 40

Наутро я сонно тру глаза, обходя дом. Ночью я не очень-то выспалась. Шлепаю из комнаты в комнату с чувством, что я что-то забыла, и не сразу вспоминаю, что это что-то – Бен.

Умом я понимаю, что его увезли, но инстинкт настоятельно вызывает к жизни старые родительские привычки, выработанные за шесть месяцев.

Я пересекаю огромную столовую, уже прибранную после вчерашнего застолья, и, привлеченная ароматами завтрака, вхожу в необъятную, промышленных размеров кухню. И… застываю на месте при виде нескольких скелетов, хлопочущих там.

Сколько же здесь этих неупокоенных?

Один из них жарит яичницу, другой режет фрукты. Боже, мертвецы и в самом деле готовят нам еду – и никогда еще меня так не пугал собственный голод.

Хорошо еще, что это чистые кости, ничего больше. Останься на них хоть немного плоти… не думаю, что мне хватило бы пороху отведать их стряпню.

К сожалению, слабый запах от них все-таки есть; я не могу найти ему название, но так, пожалуй, пахнут старые высохшие вещи. Ну, или это странный запах самой кухни.

Один из скелетов прерывает работу и поворачивается ко мне. Через несколько секунд до меня доходит, что он чего-то ждет от меня.

Я прочищаю горло.

– Э-э-э, доброе утро.

Зачем ты здороваешься со скелетом, Лази?

– Хм, – продолжаю я, – а у вас тут случайно нет кофе?

Мертвец, развернувшись, направляется к кофеварке, френч-прессу, который я сперва не заметила.

Я поражена.

Он меня понимает.

Вынув кружку из ближайшего шкафчика, скелет наливает в нее кофе – пахнет божественно.

Дверь за моей спиной распахивается, и я чувствую, что там Смерть, за миг до того как слышу его низкий глубокий голос.

– Я вижу, ты в конце концов приняла готовку моих слуг, – замечает он.

Повернувшись, я невольно ахаю, увидев его. Эти темные глаза так и манят меня к себе.

Следующим я замечаю, что Танатос обнажен по пояс. Ни доспехов, ни рубашки, только сотни странных татуировок, светящихся татуировок, серебристый свет которых окутывает всадника.

Как это я раньше их не замечала?

Стойте… У Войны были похожие на пальцах и костяшках, только красные.

Я изучаю отметки на коже Танатоса. Они похожи на… письмена, только эти буквы мне незнакомы, никогда не видела таких, а они покрывают каждый дюйм мужского тела, от основания шеи Смерти до запястий. Странные знаки уходят и ниже, под ремень штанов.

Стараюсь не зацикливаться на мысли о том, где еще у него могут быть эти тату.

– Где твоя рубашка? – спрашиваю беззвучно, не отрывая глаз от его голого торса. И впрямь есть чем залюбоваться: всадник сложен как бог, мускулатура у него изумительная.

– Где-то, – небрежно отвечает Танатос.

Заметив, что он смотрит поверх моего плеча, я тоже оглядываюсь и вижу скелет с чашкой обжигающего кофе в одной руке и фарфоровым сливочником в другой. Остальные скелеты продолжают хлопотать.

Я протягиваю руку за кофе. Случайно задеваю костяные пальцы скелета и чуть не роняю кружку.

Держи крепче.

Успокоившись, забираю сливочник и напряженно улыбаюсь скелету. Теперь я чувствую себя полной дурой: улыбаюсь мертвым костям, как будто моя благодарность для них что-то значит.

Танатос следит за этой сценой со странным удовольствием, хотя, подозреваю, в данной ситуации его просто забавляет то, как неловко я себя чувствую.

Добавив немного сливок в кофе, я возвращаю скелету сливочник, гордая тем, что рука при этом не дрожит. Я повидала – и сделала – много отвратительных вещей. И вот что, оказывается, пугает меня до колик – скелет.

Чуть не пихнув Танатоса локтем, спешу убраться с кухни, подальше от мертвяков, и возвращаюсь в столовую. Только чтобы обнаружить, что, пока я была на кухне, скелеты проникли и сюда. Двое сервируют стол и расставляют блюда с яствами, а остальные приводят в порядок шторы, и без того безукоризненные. В окне я замечаю еще двоих – они подстригают кусты, окружающие дом.

Я смотрю на все это, не в силах скрыть ужас.

– Ни за что не поверю, что моя неистовая Лазария испугалась, – добродушно бросает Смерть, подходя и становясь рядом.

Моя неистовая Лазария. Я вздрагиваю и внушаю себе, что это от жуткого вида, а не от его слов.

– Убери их, – требую я, и мне наплевать, если это их обидит. Так не должно быть.

– Я не осмелюсь, – так же горячо заявляет Танатос.

Забыв про кофе, я гляжу ему в лицо.

– Ты забыла, кисмет? – Он склоняет голову набок. – Ты укоряла меня, что я не знаю, как о тебе заботиться. Так вот, я научился.

Его слова буквально вышибают весь воздух из моих легких. Я подозревала что-то подобное, но получить подтверждение…

Мой взгляд снова скользит по скелетам, но странное дело: теперь вместо того, чтобы видеть ужасы загробного мира, я вижу совсем другое – всадника, пытающегося доказать упрекнувшей его женщине, что он на что-то способен.

– Я надеялся, что они тебе понравятся, – продолжает Смерть. – Хочу, чтобы тебе было комфортно. В прошлый раз я сам дал тебе повод для побега, но в этот раз я хочу, чтобы у тебя были причины остаться.

У меня растет ком в горле.

– И давно ты приготовил это место? – тихо спрашиваю я.

– Именно этот дом? – уточняет он. – Месяц назад. Но были и другие дома, которые я находил и готовил для тебя, и другие слуги, помогавшие мне. Я потратил время нашей разлуки, заботясь обо всех… потребностях, какие только могут у тебя возникнуть – одежде, еде и жилье, достойном королевы.

Бог мой, а я тем временем исходила злобой и ненавистью к нему… Да, у меня были на то причины – он превратил мою жизнь в кошмар, и все же…

Я опираюсь на спинку стоящего рядом стула.

Это не ускользает от внимания всадника.

– Может, сядем?

И Танатос приглашающим жестом указывает на изящную кушетку в соседней комнате.

Все еще погруженная в свои мысли, я перехожу в ту комнату, сажусь на кушетку и ставлю кофе на небольшой журнальный столик. Всадник следует за мной по пятам. Только когда он садится рядом, я догадываюсь, что этот предмет мебели Танатос, скорее всего, привез откуда-то с собой: форма диванчика такова, что Смерть удобно устраивается на нем вместе со своими крыльями.

Мне хочется расспросить его об этих крыльях, таких больших, что они длинным шлейфом тянутся по полу за его спиной. Интересно было бы узнать и про светящиеся знаки, приковывающие к себе мой взгляд. Я ловлю себя на непреодолимом желании их потрогать и сжимаю кулаки, чтобы справиться с искушением.

Смерть замечает, что я его рассматриваю, и я смущенно тороплюсь отвести глаза. Теперь чувствую на себе его изучающий взор.

– Как вообще эти скелеты узнаю2 т, что им делать? – киваю я на одного из слуг. Что угодно, лишь бы отвлечь себя от мыслей о том, как я хочу разгадать Смерть – а еще, пожалуй, лизнуть в процессе его татуировку.

– Я уже говорил тебе, кисмет. Хотя душа ушла, посмертный образ человека, некогда жившего, все же сохраняется.

– И при чем тут уборка дома? – не понимаю я. До вчерашнего дня у меня не было случая просто посидеть рядом со Смертью и поговорить о том о сем. Мысль об этом почти так же выбивает из колеи, как наблюдение за работой оживших скелетов.

– Ты задаешь вопросы, на которые нет простых и привычных человеческих ответов, Лазария. Мертвые убираются, потому что я им велю.

– Но они явно умеют это делать, а ты-то нет, ты не мог их научить, – дикость какая-то, правда? – У них что, сохранился разум?

– Их дух покинул их, кисмет, – терпеливо отвечает он. – То, что осталось, не воспринимает себя как личность. Но их кости все еще помнят то, что некогда знал их разум.

Он ждет, пока я переварю услышанное. При этом продолжает бесцеремонно меня рассматривать, ничуть не смущаясь повисшим между нами молчанием.

– А пялиться невежливо. – Я снова беру свой кофе.

– А мне это неважно, – безмятежно отвечает Танатос.

Я разворачиваюсь, чтобы лучше видеть его.

– О чем ты думаешь, пока разглядываешь меня? – решаюсь я.

– Что я мог бы смотреть на тебя тысячу лет, и мне никогда не надоест. – Ответ следует мгновенно. – Я привык видеть суть человека, а не внешние черты, и по сей день принимал это как должное.

Я неуверенно улыбаюсь, хотя его слова непонятно тревожат меня.

– А глядя на тебя, – продолжает всадник, – о, я хотел бы в полной мере почувствовать твою душу, как чувствую с другими детьми рода человеческого. Уверен, она показалась бы мне удивительной и прекрасной. Она – ты – тайна для меня, а я не привык к тайнам.

Я сижу молча, не находя слов. Потому как – что тут скажешь? Разве только то, что при всем своем могуществе Танатос тоже удивителен и прекрасен.

– Идем. – Всадник внезапно легко поднимается с кушетки и протягивает мне руку, – я ведь еще не показал тебе дом снаружи.

Я принимаю его руку и иду с ним к двери, которая выходит в просторный внутренний дворик. Смерть ведет меня молча, сияя на солнце татуировками.

Невдалеке поблескивает бассейн – привлекательная штука в такой жаркий день, но тут я замечаю чуть дальше какой-то невероятный сад.

Теперь уже я тащу его за руку. Петляю по извилистым дорожкам мимо клумб, внимательно рассматривая каждую, а заметив на заднем плане фруктовые деревья, устремляюсь к ним.

Останавливаюсь у яблони с тяжелыми от плодов ветками. У ствола брошено металлическое ведро, как будто кто-то намеревается заняться сбором урожая.

– Ты хотела увидеть это? – Всадник, стоя за моей спиной, изучает дерево, будто пытается выведать у него какие-то неразрешимые тайны.

– Я проголодалась, – объясняю я.

– Мои слуги приготовили…

– Я знаю, что твои слуги подали завтрак. – Я внутренне вздрагиваю при этой мысли. – Но мне захотелось чего-нибудь – нетронутого смертью – более аппетитного.

Танатос подозрительно щурит глаза.

– Я провел несколько месяцев, подбирая самых искусных поваров. Уверяю тебя, кисмет, они готовы исполнить любое твое желание.

– Понимаю, – мягко говорю я. Но все равно меня передергивает при мысли, что их кости касались еды, которую я ем.

Пошарив глазами по ветвям, я выбираю спелое яблоко и срываю.

– А знаешь, – сообщаю я ему, – ведь наши отношения начались с яблока.

Маленький безобидный плод. Именно он послужил искушением для Адама и Евы, а теперь мы здесь, завершаем круг. От первого грехопадения человечества до последнего.

Если, конечно, верить Библии.

Что-то во мне протестует и требует, чтобы я отшвырнула плод как можно дальше, а весь сад спалила дотла. Вместо этого я вытираю яблоко о рубашку и откусываю.

В конце-то концов, это просто яблоко.

Потом протягиваю его Смерти.

– Хочешь попробовать?

Он морщится.

– Нет, разве только за новый поцелуй.

Опустив руку с яблоком, я наклоняю голову.

– Ты правда этого хочешь?

В его глазах горит ответ.

– Я хотел бы и большего, кисмет, но ограничусь тем, что ты предлагаешь.

Я не отрываю от него пристального взгляда.

– Мне кажется, ты сам не знаешь, чего просишь, Танатос.

– Возможно, – какое притягательное у него лицо, – но я знаю многое о том, чем занимаются люди, когда хотят быть вместе.

Он не подходит ближе ко мне ни на дюйм, но у меня чувство, что между нами не осталось пространства, как не осталось и воздуха, ни глоточка. А от того, что он все еще без рубашки, а татуировки придают ему неземной вид, мне ничуть не легче.

– Так чего же ты хочешь? – с бешено бьющимся сердцем тихо спрашиваю я.

Не верится, что мы с ним говорим на такие темы и что этот парень, уверенный, что хлеб – гадость, так открыт к интимной близости.

– Я уже сказал, кисмет: я хотел бы большего. Твоя плоть обещает многое, но для меня это лишь начало.

______

Мы проводим на улице много времени. Я набираю яблок больше, чем нужно. Все равно, кроме меня, тут буквально некому им порадоваться, и от этого я чувствую себя виноватой.

Смерть приволок каменную скамью и поставил ее вплотную к соседнему дереву. Теперь он сидит на ней, упираясь спиной в ствол и вытянув одну ногу перед собой, а вторую согнув в колене. В такой непринужденной позе я еще ни разу его не видела. Так он не похож на себя обычного. Все утро мы болтаем о разных вещах, не касаясь ни судеб человечества, ни сексуального напряжения между нами.

Принимаясь за вторую яблоню, я начинаю сначала мурлыкать, а потом и напевать «Ярмарку в Скарборо». Мелодия пробуждает до боли дорогие воспоминания о прошлом. Эту песню любила петь моя мама, когда мыла посуду или развешивала выстиранное белье, а мы с кем-нибудь из братьев и сестер тут же подхватывали и вторили ей.

Не знаю, долго ли это продолжается, но вдруг слышу шаркающие шаги.

Я бросаю взгляд через плечо и чуть не теряю равновесие, увидев стоящего передо мной всадника, который уставился на мой рот.

– Так это, значит, и есть музыка, – восклицает он восторженно, будто только теперь нашел имя этим звукам.

Я решаю, что Танатос иронизирует. Он существует вечно и кажется кладезем премудрости по сравнению с людьми. Но не надо забывать, что человеком всадник стал совсем недавно.

Покосившись на него с сомнением, я все же киваю.

– Продолжай, – шепчет он, не сводя с меня восхищенного взгляда.

Кровь бросается мне в лицо.

Сейчас, когда он слушает, мне совсем не хочется петь.

– Пожалуйста, – просит Смерть. Он все еще рассматривает мои губы.

Я уже хочу выговорить ему, что у людей не принято о таком просить, но он, кажется, и сам все понимает. И еще, кажется, его в самом деле… тронула музыка. Поэтому я откашливаюсь и, после недолгого колебания, снова запеваю, отвернувшись к яблоне; так я могу и продолжать собирать урожай, и делать вид, что нет у меня никаких восторженных слушателей.

Но надолго в одиночестве меня не оставляют.

Танатос обходит яблоню, переводя взгляд с моих глаз на губы, волосы. Ей-богу, он таращится на меня как на восьмое чудо света, а нескрываемое томление на его лице меня обезоруживает.

Моя песня обрывается, и надолго воцаряется тишина.

Смерть качает головой, он все еще будто одурманен.

– Это было… opodanao.

Непонятное слово действует на меня неожиданно. На миг меня словно окутывает свет, как будто кто-то очень нежно и ласково гладит мою кожу, теребит волосы. Кажется, я понимаю смысл слова, но всадник переводит его для меня:

– Прекрасно.

Глава 41

Я начинаю находить прелесть в обещании, которое дала всадникам.

Соблазни Смерть.

Таков был уговор.

Неохотно я выбираюсь из прохладной ванны, которую сама себе наполнила, хватаю ближайшее полотенце и обматываюсь им. Прошлепав по лужицам воды, выхожу из ванной и спешу к себе в спальню. За окнами уже темно.

Распахнув дверцы массивного деревянного шкафа, окидываю взглядом одежду, аккуратно сложенную и развешанную внутри. Меня охватывает любопытство: что всадник или его неживые слуги подобрали для меня? Так что, прихватив фонарь, я подхожу к полкам вплотную.

В стеклянном сосуде пляшут язычки пламени, отбрасывая длинные тени.

Я перебираю одежду всевозможных стилей и размеров. Задерживаюсь на черном платье, которое кажется мне подходящим. Сняв его с вешалки, обнаруживаю боковой разрез от середины бедра.

Отлично, это то, что нужно.

И размер как будто подходит. Я натягиваю платье. Облегающее, оно даже немного узковато, а я так привыкла к свободной одежде, что машинально тяну ткань, пытаясь сделать платье менее тесным.

В шкафу обнаруживаю и обувь, с десяток пар, но мне по размеру подходят только две: высокие, по колено сапоги для верховой езды и разношенные шлепанцы. Ни то ни другое с моим нарядом не сочетается.

Смотрю на свои босые ноги.

Да и фиг с ним, обойдусь без обуви.

Еще в шкафу имеются неглубокие ящички с разрозненными украшениями; я выбираю золотой браслет и изящную цепочку на щиколотку. Трудно сказать, принадлежали они прежней владелице этой усадьбы или, как и одежду, их притащили сюда слуги Смерти.

Как бы то ни было, сейчас это не имеет значения. Мертвым они больше не нужны, а мне пригодятся.

Вернувшись в ванную, натыкаюсь в шкафчике на набор косметики.

С этим сложнее.

Бывшая в употреблении косметика вряд ли может мне повредить, но все равно в этой идее есть что-то отталкивающее. К счастью, я раскапываю пару помад и золотистые тени для век, которые выглядят нетронутыми, ими и решаюсь воспользоваться.

Результат… заставляет меня задохнуться. Я смотрю на свое отражение. Давно, ох как давно я не делала макияж. Весь прошлый год приходилось заботиться о выживании – сохранении жизни Бена и человечества, – и мне было не до собственной внешности. Но сейчас кожа поблескивает на веках, где я положила тени, а губы стали нежно-розовыми. Той же помадой я мазнула и по скулам, и эффект в целом…

Я выгляжу женственной. Хорошенькой и женственной.

Даже влажные непричесанные волосы не портят вида, хотя я тут же пытаюсь и их привести в порядок.

Надеюсь, что-то да получилось.

Мне трудно поверить, что я вообще могу пошевелить пальцем ради обольщения хоть кого-то, не говоря уже о Смерти. Лучник из меня и то лучше, чем соблазнительница.

Произнеся про себя такую мотивационную речь, я выхожу из комнаты и отправляюсь на поиски всадника, пока опять не сдрейфила.

Танатос уже в обеденном зале, дожидается меня. Перед ним полная тарелка и бокал вина, но я сомневаюсь, что он отведал хоть что-нибудь из этого.

Даже к губам ни крошки не поднесет, пока я не уговорю его попробовать.

А дело стоит того, чтобы попытаться. Все дела стоят того. Есть. Спать. Соблазнять. Спасать мир.

Во всем этом нужно немного приврать, немного польстить.

При моем появлении глаза Смерти загораются каким-то внутренним огнем. Но тут его взгляд скользит по мне, от подкрашенного лица по обтягивающему платью к босым ногам, и на его лице появляется голодное выражение.

Господи, да он, похоже, хочет меня проглотить.

Видимо, это все-таки была не очень хорошая идея.

Собравшись с духом, я твердым шагом вхожу в столовую, как будто иду в бой. И не я одна: в какой-то момент между нашей последней встречей и этой Танатос вновь обрел свою рубаху и доспехи. Судя по грозному виду, он готов возглавить армию и сокрушить врагов.

Ну, будь что будет.

Я миную собственное место и подхожу к нему. Отодвинув его тарелку в сторону, сажусь на стол, туда, где только что стояла его еда. Сегодня вечером я его основное блюдо.

Конечно, это не так радикально, как сидеть у него на коленях, как было вчера, но тогда я и не планировала заходить слишком далеко.

А сегодня планирую.

– Разве тем, что сидишь на столе, ты не попираешь какие-то деспотичные человеческие правила? – кривя рот, осведомляется Смерть, и чувствуется, что он любуется собой.

Вместо ответа я беру его вилку. Подцепив с его тарелки кусочек картофельного гратена, отправляю его в рот, избегая мыслей о существе, готовившем блюдо.

Кладу вилку на место, а в следующий момент ставлю ногу, а потом и вторую на колени Смерти.

Нарушать правила этикета вообще-то весело. Думаю, я могла бы к этому привыкнуть.

Теперь Танатос смотрит на мои ноги. Медленно-медленно он кладет руку мне на икру и замирает. Черная ткань платья скользит, открывая мою голую ногу.

– У меня всегда вызывает немалое удивление то, как невозмутимо ты реагируешь на мои прикосновения, – бормочет он, наблюдая за своей бледной рукой, лежащей на моей коже.

– Ну нет, твои прикосновения на меня очень даже действуют. – Не знаю, что заставило меня озвучить эту мысль, но слова вырвались сами, не дав мне ни секунды на раздумья.

Взгляд Смерти перескакивает на мое лицо, хотя его коварная рука продолжает медленное восхождение по моей ноге.

Он сам не понимает, что делает.

Я снова хватаю вилку Смерти и накалываю еще ломтик картошки, стараясь отвлечься и подавить растущее беспокойство.

– Как тебе еда? – спрашивает он, обращая на меня свой всепроникающий взгляд.

– Костей в ней пока не обнаружила, уже хорошо, – шучу, но лишь наполовину. Я до сих пор с содроганием жду, что обнаружу в каком-нибудь из блюд оброненный палец.

Танатос продолжает гладить мою ногу, а мои мысли мечутся, перескакивая с одного на другое. Неужели он не понимает, как интимно его прикосновение, неужели он…

Совершенно неожиданно Танатос отдергивает руку, но лишь затем, чтобы, обхватив мою талию, рывком пересадить к себе на колени.

Тихо пискнув, я роняю вилку, которая со стуком падает на ковер. А потом мы возвращаемся к тому, что было прошлой ночью.

Лицо Смерти так близко, что я снова вижу странные серебристые пятнышки в черных, как ночь, глазах, вижу, как расширяются его зрачки. Меня обжигает холодом его серебряный доспех, я чувствую исходящие от него смолистые запахи благовоний, ладана и мирры.

Медленно, плавно он поднимает руку и кладет мне на затылок. И притягивает к себе.

Сейчас вид у Смерти хищный, голодный.

Он хочет меня поцеловать.

Но… не целует.

Вместо этого он шепчет мне на ухо:

– Вчера мы разговаривали о том, за что ты меня ненавидишь, – звучат его слова. – Сегодня моя очередь выбирать игру.

Я замираю в его руках.

Он подается назад, чтобы заглянуть мне в глаза.

– Хватит жонглировать словами, Лазария. Я желаю, чтобы ты открыла мне все свои подлинные чувства. Я буду задавать тебе вопросы, а ты – отвечать на них без утайки.

– Это твоя игра? – недоверчиво спрашиваю я. Боюсь, мне не нравится то, что он задумал.

– Да, – отвечает он с явным удовольствием.

Его руки опять перемещаются мне на бедра, а один палец поглаживает тонкую материю платья.

– Скажи, что ты чувствуешь, когда смотришь на меня.

У меня перехватывает горло. Черт, я уже ненавижу эту игру.

В принципе, сказать ему правду несложно. Все ответы на эти вопросы у меня давно созрели.

К сожалению, я так глубоко закопала свои истинные чувства, подальше упрятала под всяческой удобной ложью, что боюсь извлекать их из-под завалов.

– Что я чувствую именно в этот момент, когда смотрю на тебя? Или что чувствовала, когда в первый раз увидела? – Да, я прекрасно знаю, что жульничаю. Но, бог мой, я не хочу ему ни в чем признаваться.

– И то и другое.

Конечно, ему подавай все.

Я опускаю взгляд на его латы и трогаю пальцем рисунок – скелет и женщина в жарком объятии.

– Когда я первый раз тебя увидела… – я умолкаю. Дьявол, не хочу, не хочу я это делать, – …то подумала, что ты самый красивый мужчина в моей жизни.

Ну вот, я это сказала, и при этом отмер только совсем маленький кусочек моей души.

В глазах Смерти загорается мрачный свет.

– Это… это хорошо? – спрашивает он.

Я подавляю смешок, потому что ну как сказать, красота – это хорошо или нет? Не знаю…

– Это заставляет меня чувствовать, что я хочу тебя, даже когда не надо бы, – признаюсь я.

– Хочешь меня? – повторяет он.

Я бросаю на него сердитый взгляд, стараясь не обращать внимания на его невыносимую красоту.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

– Опять ты жонглируешь словами, – шепчет Танатос, откидывая прядь волос с лица. – А я хочу неприкрытой правды, очищенной от всех ваших человеческих условностей.

Я раздраженно фыркаю. Вот черт, да он сейчас и в самом деле вытянет из меня все что хочет.

– Ты красив до безобразия, так что даже когда я тебя терпеть не могла, я всегда мечтала обнять тебя и поцеловать… – но тут я замираю, боясь продолжить, боясь выложить ему всю правду.

Подавшись вперед, Танатос ждет продолжения. Проклятье, он слишком восприимчив, чтобы не заметить моей выразительной заминки.

Неслышно чертыхнувшись сквозь зубы, я тянусь за полным бокалом всадника. Отпиваю из него изрядно вина и только тогда возвращаюсь к разговору. Я уже была готова соблазнять, но, дьявол, я не была готова, что меня встретят этими идиотскими вопросами, которые режут по живому.

Ты не обязана отвечать, – трусливо подсказывает внутренний голос. – Просто действуй и возьми дело в свои руки. – Поцелуй-другой, и все эти глупости вылетят у него из головы.

Но проблема в том, что (и большинству людей это прекрасно известно) обольщение – это не только про тело, но и про мысли, и про психологию. Это ничуть не меньшая часть соблазнения, чем всякие прикосновения и поддразнивания. Просто так уж получилось, что именно к этой части я меньше всего готова.

Взгляд падает на губы Танатоса.

– Я мечтала о том, чтобы сорвать с тебя эту броню, потрогать крылья и обследовать губами твой голый торс, – я благоразумно умолкаю, пока с языка не слетело что-нибудь лишнее.

Танатос слушает, полуприкрыв веки.

– Так сделай это, кисмет.

Я слегка отодвигаюсь.

Сделай это?

Смерть сидит очень тихо. Ждет.

Вытянув дрожащую руку, я несмело дотрагиваюсь до бархатистого крыла, которое под моими пальцами поднимается выше. Смерть прерывисто вздыхает, но остается на месте.

Ненавижу себя за то, что с нашей первой встречи мне хотелось это сделать. Даже в самые кошмарные моменты меня все равно мучило любопытство и это странное извращенное желание узнать, каковы они, крылья моего заклятого врага, на ощупь.

Я продолжаю завороженно гладить крыло. Черные перья, оказывается, такие мягкие, что это обезоруживает. Это я знала, ведь мне и раньше случалось касаться их, но сейчас я все равно удивляюсь.

Вожу по перьям пальцем, не сводя с них глаз.

– Какие… чудесные, – вырывается у меня.

На лице Смерти мелькает непонятное выражение, он смотрит мне в глаза.

Он прав – я снова жонглирую словами, избегая правды о нас.

Не отворачиваясь, Танатос отстегивает один наплечник и бросает на пол. Потом снимает второй, и тот тоже летит вниз, громко лязгнув. Наступает очередь нагрудника, потом наручей. Внешне он вроде бы спокоен, но от меня не укрывается, как работают над застежками его пальцы – страстно, возбужденно и торопливо.

Я кладу ладони ему на грудь и чувствую, как он резко вздрагивает. В его вспыхнувших глазах – огонь желания.

Теперь он остервенело рвет с себя остатки доспехов, отдирая непослушные пряжки и разрывая кожу. Наконец вся броня летит на пол.

Я провожу по его бокам – Танатос хватается за черную ткань рубахи, и я понимаю, что сейчас он сорвет ее так же свирепо, как только что разделался с латами.

– Подожди, – останавливаю я его и сама берусь за тонкий шелк. – Дай мне это сделать.

А у самой горят щеки, когда я это говорю.

Смерть разжимает кулак и выпускает ткань. Он несколько насторожен, но заставляет себя откинуться на спинку стула.

Я тяну на себя рубаху в полной уверенности, что она вот-вот застрянет, но ткань скользит легко и послушно. Только тогда я замечаю на спине одеяния разрезы для крыльев до самого низа.

Даже сидящий, всадник настолько высок, что я вынуждена встать, чтобы стащить рубашку через голову и высвободить из рукавов его руки. Покончив с этим, бросаю тряпку поверх груды кожи и металла.

И кошусь на обнаженного по пояс Танатоса, на светящиеся татуировки на его коже.

Сделай это, – сказал он. Целуй, касайся, бери.

Я снова опускаюсь к нему на колени, чувствуя на себе его взгляд. А мое внимание приковано к его телу.

Если лицом Смерть смахивает на героя трагедии, то его грудь – это грудь воина. Торс, словно обвитый мощными тяжами мускулов, переходит в узкую талию.

Я снова тяну к нему руку и теперь вожу пальцем по мерцающей татуировке. Палец ощутимо покалывает, будто чувствуя магию, исходящую от границ рисунка.

У Танатоса вырывается тихий болезненный звук.

– Еще, Лазария, – шепотом просит он.

Теперь я пускаю в ход обе руки, позволяя себе исследовать его плечи и руки. Меня немного потряхивает. В жизни не встречала никого, кто был бы на ощупь таким. Он весь точно высечен из камня.

Ощупываю его брюшную мускулатуру – мышцы выпуклые, каждая четко и рельефно очерчена. Я ведь не врала, когда сказала, что меня тянет целовать его тело.

Наклоняюсь. Касаюсь губами его кожи и слышу стон.

Обхватив мой затылок, он легко прижимает меня к себе. Вблизи он пахнет теми благовониями, которые жжет в своем факеле, и мне теперь интересно, это аромат дыма или же его собственный, неотъемлемый запах.

Скольжу губами по светящимся символам.

Господи, даже не верится, что я действительно это делаю.

Тогда я снова целую его кожу и на этот раз чуть касаюсь ее языком.

Смерть испускает очередной судорожный вздох.

– Только не говори, что мы с тобой могли бы проводить так все время, пока я за тобой гонялся, – бормочет он.

– Этого мы никогда не узнаем, – выдыхаю в ответ.

Он закрывает глаза и кивает.

– Но теперь ты есть у меня. – Он гладит меня по волосам. Звучит не очень уверенно, как будто он подбадривает себя.

– Ты тоже можешь меня трогать, – напоминаю я. Ну, то есть понятно, он уже и так до меня дотрагивается, но бывают касания и касания. Так я говорю о вторых.

Распахнув глаза, всадник опускает голову ближе ко мне.

– Где? – охрипнув, спрашивает он.

Так, понятно. Ему нужна более четкая инструкция.

Долго изучаю серебристые крапинки в его глазах.

– Везде.

Только через несколько секунд его взгляд отрывается от моего и начинает обследовать мое тело.

Отняв руку от моих волос, Танатос ведет пальцем по скуле, спускается к нижней челюсти.

– Как я хотел услышать, как эти слова сорвутся с твоих губ, – сознается он хриплым от желания голосом.

Слова словами, однако он отодвигается, хотя я и чувствую, что всадник дрожит всем телом, сдерживаясь. Догадываюсь, в чем тут причина: те места, которые ему хотелось бы потрогать, скрыты.

Накрыв ладонью его кисть, все еще лежащую на моей щеке, я мгновение медлю, наслаждаясь. Но тут меня задевает что-то холодное, кажется, металл, и я отнимаю его руку, чтобы посмотреть, что это такое.

На пальце у всадника странное кольцо – с монетой, на которой изображена голова Медузы. Я кручу перстень на его пальце.

– Какая история связана с этим кольцом? – спрашиваю, потому что уже успела убедиться, что все атрибуты всадника имеют глубокий смысл.

– Обол Харона, – рассеянно отзывается Смерть. Видя мое недоумение, он поясняет: – Монета мертвых.

– Зачем мертвым монеты? – недоумеваю я.

– Им они не нужны. Это просто один из даров, которые мне приносят вот уже много веков.

– И кто подарил тебе этот? – спрашиваю я нарочито легко, тщательно следя за интонациями.

Уловка не прокатывает.

Танатос поднимает бровь.

– Какая тебе разница, Лазария? Это давно уже прошло.

– Теперь ты играешь словами, – невозмутимо парирую я.

Смерть улыбается одними губами.

– Хотя я и помню очертания этой души, однако смертный, вручивший мне монету, имеет для меня не большее значение, чем кто-либо еще… кроме тебя.

На последних словах огонь в его глазах вспыхивает жарче.

– Я никого не знал так близко, как знаю тебя, – продолжает всадник. – Никого. С некоторыми жизнь сводила меня, и не раз, на протяжении их жизней, но я не могу узнать живое вот так, как сейчас.

Не как живой, дышащий человек.

Так мы и сидим, глядя друг на друга.

Не знаю, кто начинает первым, но наши губы соединяются, о кольце никто и не вспоминает. Этот поцелуй должен бы казаться лживым. Он должен казаться неправильным, вынужденным – все что угодно, но только не тем, чем он кажется на самом деле.

Как будто я оказалась на небесах.

Мои губы накрывают его рот и не желают отрываться. И тут же я понимаю, что и он хочет того же, я даже не ожидала такого жара с его стороны.

Танатос отвечает на поцелуй со всей пылкостью, какой я только могла от него ждать. Но когда я чувствую, что страсть вот-вот поглотит нас обоих, всадник двумя руками охватывает мои щеки. Его движения замедляются, и поцелуй из страстного становится нежным.

– Моя кисмет, – шепчет он, не отрывая губ от моих, – моя Лазария.

Ласковые слова заставляют меня зажмуриться, мне хотелось бы выбросить их из головы, не впускать, потому что сейчас он буквально проникает мне под кожу, врастает в мои кости.

– Что мне сделать, чтобы нравиться тебе так же, как ты нравишься мне? – продолжает он.

Я бы расхохоталась, не вызывай эта мысль у меня такую тревогу.

Но я прислоняюсь лбом к его лбу.

– Это не так-то просто.

Этим все могло бы и завершиться, но всаднику явно недостаточно. Он осыпает меня мелкими поцелуями – щеки, шею. Передвигается к плечу, почти не отрывая губ от кожи. Хватает и стягивает тонкую бретельку моего платья, чтобы не мешала ему двигаться дальше.

«Ты не устала от борьбы?»

Давно сказанные им слова изводят меня. Я устала, и не только от битвы между землей и тем, что простирается выше.

Я устала от необходимости сопротивляться своему влечению к нему. Устала от диктата разума над сердцем. Устала от того, что все так сложно, хотя сейчас это совсем не нужно.

Ведь вокруг апокалипсис, все правила и законы летят в окошко.

И вот я нагибаюсь и вжимаюсь губами в его ухо.

– Дотронься до меня, – командую я и, выпрямившись, сама берусь за бретельки платья.

Под ним на мне ничего нет, так что, стащив платье вниз, обнажаю грудь.

Танатос ахает, смотрит завороженно, а потом тянет меня к себе, чуть приподняв, так что моя грудь оказывается на уровне его лица. И да, он дотрагивается до меня, но не руками.

Сначала он прижимается в поцелуе к нежной коже над моей грудью, потом вжимает в нее зубы, и у меня выступает гусиная кожа.

Я запускаю пальцы в его густые волнистые волосы, перебираю шелковистые пряди, почти такие же мягкие, как его крылья.

И тогда рука Смерти опускается на вторую мою грудь. Он чуть сдавливает ее, палец скользит по соску, и теперь уже я втягиваю воздух сквозь зубы.

Со стоном Танатос прислоняется ко мне лбом.

– Бог мой, кисмет, ты прекраснее, чем могут выразить слова.

Я поднимаю его голову, заглядываю ему в глаза.

И вот тут я погибаю.

Мои губы впиваются в него. Это совсем не похоже на прежние поцелуи. Может, из-за сексуальности, которую я беспардонно разбудила в Танатосе, а может, из-за меня самой. Так или иначе, но у меня слетают все тормоза.

Я, забыв о сдержанности, похотливо жмусь к нему, упиваясь гортанными звуками, которые он издает.

Танатос стискивает мои бедра.

– Лазария…

Не знаю, почему он повторяет мое имя, что2 это – предостережение или мольба. Думаю, он и сам не скажет. Но его руки пригвождают меня к месту, а глаза затуманиваются желанием.

Я трусь об него сильнее, больше, чтобы спровоцировать его, а не зачем-то еще.

– Что… это за ощущения, которые ты принесла? – спрашивает он, подавшись чуть назад и не отпуская моих бедер.

Я кривлю рот в усмешке.

– Думай, Танатос, ты должен догадаться.

Всадник закрывает глаза, откидывает голову. Я замечаю, как двигается его кадык.

– Боже милосердный, – он открывает глаза. – Но это же не секс?

– Нет, – соглашаюсь я. – Не секс. – Я тянусь к нему, мои губы в дюйме от его. – Ты же знаешь, чем люди занимаются вместе. Ты все еще хочешь этого со мной?

Этот миг – единственный миг, когда я чувствую себя неуверенно. Сейчас он может меня отвергнуть. Я дала ему власть…

– Всегда, – прерывает он мои размышления, и его лицо оживляется. – Я всегда буду желать этого с тобой.

Снова улыбаюсь ему, но на этот раз улыбка абсолютно искренняя. Трудно не ответить искренностью, когда всадник реагирует с такой невероятной непосредственностью.

При виде моей улыбки у него загораются глаза, и он снова бросается целоваться.

– Твои улыбки для меня – ловушка, кисмет.

На поцелуй я отвечаю, продолжая даже сейчас блаженно улыбаться, как дурочка. Танатосу нравится, но нет, нет, нет, я не намерена останавливаться на этом.

Прервав поцелуй, я начинаю сползать с коленей всадника. Он ловит меня, подхватывает, и из моего горла против воли вырывается тихий смешок.

– Поверь мне, Танатос, ради этого ты и сам захочешь, чтобы я спрыгнула с твоих коленей.

– Сомневаюсь, – почти гневно восклицает всадник.

Мои руки тянутся к его штанам.

– Это нужно снять.

Впервые Смерть настораживается, и его взгляд развеивает мое собственное напряжение, которое еще владело мной, – теперь ничто не мешает мне совершить задуманное.

– Не смущайся, – насмешливо хмыкаю я.

– Я не смущен, – почти оскорбленно возражает он. – Все, что у меня есть, – твое.

А он дает мне много симпатичных авансов. Даже не знаю, как реагировать – растрогаться или переполошиться.

Танатос встает, одновременно заинтригованный и напряженный, и спускает штаны, являя то, что было скрыто под ними.

На волю вырывается его член, уже твердый – и большой. Он реально, пугающе велик. И на нем те же светящиеся знаки, что и на остальном теле. Вот черт, его творец разрисовал ему пенис… и все остальное, судя по всему. Потому что эти мерцающие иероглифы покрывают его живот и сбегают ниже, на ноги.

Прежде чем Смерть успевает избавиться от своих поножей и сапог и полностью снять штаны, я кладу руку ему на плечо и усаживаю назад, на стул. Мне, типа, нравится идея, что спущенные штаны не дают ему сбежать.

– Кисмет, объясни мне, пожалуйста…

Я глажу ладонями внутреннюю часть его бедер, и его вопрос обрывается на полуслове, как безвременно оконченная жизнь.

Хм, моя решимость вдруг испаряется. Сердце скачет со скоростью миля в секунду. Я не соблазнительница, вот ни разу, а моя уверенность – всего лишь фасад, который вот-вот обрушится.

Я опускаюсь на колени.

Последний вздох – и я пересекаю границу, которую установила для себя год назад.

Вдох.

Выдох.

Я беру в руку его напряженный член.

И Танатос задыхается.

– Ты в любой момент можешь сказать мне остановиться, – шепчу я, чувствуя, что краснею вся, до корней волос.

Внутри все дрожит, а соски стали даже тверже, чем когда Смерть трогал один из них. Я и возбуждена до предела, и мне страшно стыдно, но это, как ни странно, только усиливает возбуждение.

Я ловлю взгляд Смерти. У него раскраснелись щеки, он все еще настороже, но в то же время явно жаждет продолжения.

И он не просит меня остановиться.

Я двигаю рукой, сжимающей напряженный ствол.

Всадник беспомощно пытается отстраниться.

– Лазария, – задыхаясь, бормочет он. – Что ты…

– Расслабься, – ласково говорю я. – Сейчас будет самое интересное.

А после этого, наклонившись, я беру его в рот.

Глава 42

Танатос чуть не валится со стула. Он точно громом поражен.

Нет, так не пойдет.

Я ласково кладу руку ему на грудь и легко толкаю, снова усаживая его.

– Лазария, – выдыхает он с болью в голосе. Грудь его вздымается и опадает – быстро, судорожно. Он выглядит обезумевшим, совершенно сбитым с толку, как будто понятия не имел, что человеческое тело может чувствовать что-то подобное.

Он что, никогда не ублажал себя?

Я делаю паузу, рот мой соскальзывает с его члена.

– Ты в любой момент можешь сказать мне остановиться, – напоминаю я ему.

– Никогда, – выдыхает он со всей убежденностью истинно верующего.

Я улыбаюсь уголком рта и снова припадаю к нему. Он стонет, сжимая кулаки на подлокотниках.

Член не помещается в рот целиком, поэтому я стискиваю его основание и двигаю рукой в такт скольжению губ вверх и вниз, вверх и вниз.

Принимаю его так глубоко, как только могу. В том, что я делаю, нет никакой утонченности. Честно говоря, я сейчас с трудом подавляю рвотный рефлекс и пытаюсь не обращать внимания на тупую боль в челюсти. Однако, несмотря на все эти неудобства, лоно мое пульсирует в ожидании всадника.

Мягко сжимая член губами, я смотрю вверх, на него. Дыхание Танатоса становится тяжелым, прерывистым. Одна рука его все так же сжата в кулак; другая тянется, словно собираясь коснуться меня, но он отдергивает ее и снова что есть силы вцепляется в подлокотник.

Я беру эту руку и прижимаю ее к своим волосам.

Ты по-прежнему можешь прикасаться ко мне, – хочу сказать я ему. – К моей груди, к моему лицу – к чему угодно. Сейчас я твоя.

Смерть запускает пальцы в мои локоны, отрывает от стула другую руку и тоже кладет ее мне на голову. И смотрит на меня сверху вниз с удивлением.

– Что?.. – начинает он, но очередное касание моего языка лишает его дыхания. – Что это?

Я улыбаюсь, не выпуская изо рта его член, и вижу, как от этого движения Танатоса пробирает дрожь.

– То, как ты стоишь на коленях… между моих ног… кисмет, – хрипло говорит он. – Это… эротично.

Последнее слово он произносит так, словно впервые открыл его для себя.

Я не отвечаю, потому что вошла в ритм. Набираю скорость, и теперь Танатос качается в такт со мной, толчок за толчком, сильнее сжимая мои волосы.

Его движения становятся неистовыми, его лицо искажается, словно в агонии, он смотрит на меня, комкая мои несчастные пряди.

– Лазария, что-то… – Он осекается и вдруг ревет: – Лазария!

Горячие струи спермы бьют мне в рот – он достиг оргазма. Я сглатываю, а Танатос все кончает, и кончает, и кончает, и тело его содрогается с каждым толчком.

Потом судороги замедляются, и я слышу его хриплое дыхание. Пожалуй, так мог бы дышать человек, встретившийся со своим создателем. Почти нехотя его руки соскальзывают с моих волос.

Мой рот еще раз скользит по члену, по всей его длине, и я отпускаю его, и снова сажусь на корточки, не прикрывая обнаженной груди.

Смерть, обычно такой строгий и уравновешенный, безвольно раскинулся на стуле. Грудь его поднимается и опадает, он выглядит совершенно растерянным и смотрит на меня как на привидение.

Я украдкой вытираю уголок рта, слизываю последнюю каплю спермы и поднимаюсь на ноги.

Надеюсь, я по-прежнему выгляжу уверенно, потому что внутри меня просто трясет.

Я только что отсосала у самого Смерти, – думаю я и поспешно прикусываю щеку изнутри, не давая вырваться неуместному сейчас смеху.

Одергиваю платье, просовываю руки в лямки. Отворачиваюсь от всадника, беру буханку хлеба и открытую бутылку вина. И, бросив на Танатоса последний взгляд из-под полуопущенных век, отступаю.

Впервые я не убегаю от всадника. Завоеватели не бегут от завоеванных, они поступают так, как хотят. А в данный момент я хочу вина, и хлеба, и в кровать, где смогу разобраться с этой резкой пульсацией между ног.

– Лазария! – окликает меня Танатос, и в его голосе я слышу намек на какие-то новые чувства.

– Доброй ночи, – бросаю я через плечо.

Сегодняшний вечер был лишь первой настоящей пробой того, что2 я могу предложить. Я планирую делать все медленно и мучительно. И к концу я намерена обвести всадника вокруг пальца – телом, разумом и духом.

Ничто иное человечеству не поможет.

Глава 43

Нисколько не удивляюсь, обнаружив на следующее утро всадника, мерящего шагами гостиную. Смерть расхаживает взад-вперед вдоль стены с окнами, выходящими на задний двор. Сейчас он ко мне спиной, крылья возбужденно раскрываются и закрываются.

Вокруг нас снуют скелеты, носят ящики, корзинки и прочий скарб.

– Доброе утро, – здороваюсь я.

При звуке моего голоса Смерть неестественно замирает, даже крылья перестают двигаться.

Наконец он поворачивается. Первым делом заглядывает мне в глаза, потом смотрит на рот – тот самый рот, что ублажал его вчера. Рука Смерти сжимается в кулак, и я замечаю, что его кадык движется.

Понятно, он вспоминает все, что я вчера творила. Догадываюсь даже, что он лихорадочно соображает, как бы прямо сейчас повторить этот трюк и начать с того места, где мы остановились. Вот оборотная сторона обольщения: один человек имеет гораздо больше власти, чем другой. И при всей сверхъестественной силе Смерти сейчас главенствую я.

– Ты ушла, – жалобно сообщает он. В этих словах эхом звучат его прежние обвинения – раньше, когда он был уверен, что захватил меня, я сбежала. В его глазах я вижу одиночество и разочарование – он строит темницы и возводит стены, чтобы меня удержать, а я все равно проскальзываю между пальцами.

– Я устала, – объясняю я.

На его скуле дергается мускул, а глаза прикованы к моему лицу.

– Я здесь уже не один час, вспоминаю, что мы делали – что ты делала, – признается он. – Как ты выглядела при свете свечей, твои губы… – Крылья Смерти подрагивают, как будто даже сейчас он продолжает вспоминать. – Я не знал, что человеческое тело способно на такое. – Он вздыхает. – Почему ты это сделала?

Я пожимаю плечами.

– Хотела попробовать тебя на вкус.

Мускул на его скуле снова подергивается.

– Но потом ты убежала. – Крылья широко распахиваются и складываются.

Я решаю открыть ему часть правды.

– Мне все еще немного неловко… рядом с тобой.

На миг его черты как бы расплываются, и клянусь, всадник выглядит раздавленным. Правда, это тут же проходит, лицо его разглаживается.

– Что мне сделать, чтобы тебе не было неловко?

– А вот об этом ты уж сам думай. – Я не намерена выполнять работу за нас обоих, мне и трудов по соблазнению хватает с лихвой.

Он делает шаг ко мне.

– Все люди делают… то, что делала ты? – интересуется он, снова уставившись куда-то в район моего рта.

Я чувствую, что краснею, как свекла.

– Как тебе сказать… Нет, не все.

Наверняка найдется немало богобоязненных святош, которые не рискнут таким заниматься. Но остальные…

Смерть медленно кивает, обдумывая услышанное.

– И это работает в обе стороны? – гнет он свою линию.

Я в недоумении морщу лоб. Не поняла.

– Но должно же, – говорит он больше себе, чем мне. – Могу ли я вызвать у тебя те же ощущения, что ты у меня?

У меня медленно округляются глаза. Ого.

– Тут все немного по-другому, – начинаю я и замечаю, как обостряются его черты. Он жадно ловит каждое мое слово. – У меня другое строение организма. – Я подкрепляю слова неопределенным жестом в районе своего живота. – Но в общем и целом да.

В глазах Смерти загорается какой-то адский огонь, он решительно шагает ко мне.

– Значит, ты попробовала меня и подарила мне наслаждение, но не соблаговолила задержаться, чтобы и я мог ответить тебе тем же. А я бы это сделал, – еще один неотвратимый шаг, – могу поручиться тебе в этом.

И по его глазам видно, что это правда.

Еще шаг.

– Ты, должно быть, так же горела от желания, как горел – до сих пор горю – и я. Позволь мне облегчить это.

Облегчить? От одной мысли о моих руках в его шелковой шевелюре и об этих точеных губах на моей коже я действительно начинаю плавиться от того самого огня, о котором он говорит.

– А что, если я отвечу да? – вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать.

Зачем только я это сказала?

Теперь Танатос устремляется вперед, сверкая глазищами.

– Позволь показать тебе.

Я отскакиваю так быстро, что едва не падаю.

Выставляю перед собой руку.

– Погоди, погоди! – прошу я.

Очень, очень неохотно он повинуется.

Мысли скачут как в лихорадке. Я вовсе не хотела, чтобы мои слова прозвучали приглашением к действию, но теперь, когда это случилось, я не могу выкинуть их из головы.

Кто знает, как развернулись бы события, но тут я замечаю, что по комнате мимо нас идут два скелета, таща сундук.

Меня так поглотил разговор с всадником, что я даже забыла о мертвецах, ползающих вокруг нас, но теперь, осмотревшись, вижу их повсюду – они пакуют посуду, волокут ящики, что-то несут по коридору.

– Что происходит? – интересуюсь я.

Танатос как будто не настроен отвечать.

– Сборы, – говорит он неохотно.

– Почему?

– Может, лучше завершим наш предыдущий разговор? – с надеждой спрашивает он.

– Нечего там завершать, – отрезаю я.

– Напротив, там речь шла о том, чтобы завершить твое удовольствие.

Мои щеки пылают все сильнее. Всадник подходит еще на шаг, как бы в подтверждение своих слов.

Но я выставляю вперед и вторую руку.

– Господи, Танатос, перестань. Я не хочу заниматься этим сейчас! – шиплю я, хотя низ живота протестующе пульсирует.

– Я не согласен, – запальчиво заявляет он, как будто чувствует то же, что и я. – Думаю, ты обнаружишь, что любой опыт, которого мне недостает в этой области, я с лихвой восполню огромным энтузиазмом.

Он решил, что я не хочу продолжения из-за его неопытности? Меня разбирает смех. Как любовник он настолько щедр и открыт, что это намного перекрывает любую неопытность. А задний ход я дала как раз из-за его излишнего рвения. Я чувствую, что власть, которую я обрела над ним прошлой ночью, ускользает сейчас от меня, и не желаю с ней расставаться.

– Я еще даже не завтракала, – хватаюсь я за первый пришедший в голову предлог. – А твои слуги упаковывают вещи – зачем они пакуются? Что происходит?

Смерть, конечно, не собирался так легко смириться с поражением, но я вижу, что мои слова задержали его на время.

– У тебя свои инстинкты… – заявляет он, скрипнув зубами, – а у меня свои.

– И что это значит? – не понимаю я.

– Я должен продолжать движение. – Это его признание звучит еле слышно.

Движение… и убийства.

От этой мысли у меня кровь стынет в жилах.

– Мы, всадники, созданы, чтобы идти по миру и уничтожать, – объясняет он. – Я мог бы щелкнуть пальцами и смести человечество с лица земли за считаные часы…

Господи, как же страшно.

– …Но я этого не делаю. Перед всадниками стоит не эта задача. Все мы, четверо братьев, должны понять тех существ, которых уничтожаем. Вот почему я вхожу в каждый город и деревню. Только полностью поняв человека, я смогу принять окончательное решение о судьбе всего человечества.

Я гляжу на него в полном шоке, внезапно по-новому осознав, что у него есть власть уничтожить или спасти всех нас. И что я каким-то образом призвана заставить его передумать.

– Но ты же вообще ничего про нас не знаешь, – стараюсь я говорить как можно убедительнее. – Ты уничтожаешь город, толком по нему даже не проехав.

– Все равно я должен по нему проехать. – Он бросает взгляд на стены вокруг нас. – И теперь ты тоже будешь ездить со мной, Лазария.

______

На улице рядом с особняком на полуденном солнце уже выстроилась в ожидании целая процессия скелетов. Еще пара десятков бродит по двору, грузит (а ведь они такие хрупкие, эти кости!) последние сундуки с одеждой и корзинки с едой и вином на подводы, запряженные скелетами лошадей.

Все эти выбеленные на солнце кости, человеческие и конские, движутся совершенно как живые, как будто ими управляет не чистое волшебство, а настоящие мышцы, сухожилия и нервы. У некоторых неживых слуг даже походка различается; видимо, они сохранили эти особенности при переходе от жизни к смерти.

Двигаются они с нервирующей меня быстротой, без устали, безмолвно (хотя я, конечно, не жду, чтобы они болтали друг с другом), и все это вместе выглядит жутко и зловеще.

Когда Танатос подходит, я вздрагиваю, а он берет меня за руку и ведет к коню. Мы оба молчим, пока он подсаживает меня на своего пегого скакуна. А вот когда он взлетает в седло следом, у меня вырывается вздох. Давление его бедер и грудной клетки одновременно и волнует, и ощущается как попытка лишить меня свободы.

Смерть не отдает своим слугам приказаний, просто пришпоривает коня и свистит. Услышав этот звук, конь сразу пускается рысью, и мы мчимся длинной дорогой под невообразимый грохот копыт по растрескавшемуся асфальту.

Впереди встает густое кольцо чудовищных зарослей, окруживших имение.

Танатос не замедляет движение, и я вжимаю голову в плечи. В последнее мгновение растения расходятся, пропуская нас, как мягкое масло пропускает нож, и вот мы уже по ту сторону.

Я оглядываюсь, чтобы посмотреть на процессию скелетов, которая должна бы, как мне казалось, поспевать следом, но ничего не вижу за широким плечом и сложенными крыльями Смерти.

Только когда мы оказываемся на шоссе, до меня доносится облегченный вздох всадника.

– Куда мы едем? – интересуюсь я.

– На запад, – лаконично отвечает он.

Это-то я и так понимала. Целых полгода Смерть потратил, гоняясь за мной и Беном по Восточному Техасу, захватив край Луизианы. Не сомневаюсь, что ему не терпится отправиться в новые, не изведанные еще края.

Эта мысль заставляет меня поморщиться.

– А случалось когда-нибудь, чтобы ты въехал в город и никого не убил? – спрашиваю я с любопытством.

– Я не тронул город, в котором нашел тебя.

Надо же, а я чуть не забыла.

– А почему ты так сделал?

– Я был поглощен мыслями.

Обо мне, хочет он сказать.

У меня по коже бегут мурашки. Тот раз был одним из первых, когда я увидела свою власть над всадником. Конечно, тогда мне это было не столь важно, потому что он не мог спасти Бена, но он сохранил город, пусть даже всего на один день.

– Что, если ты войдешь в город и выйдешь из него, не убив всех жителей? – задаю я очередной вопрос.

Он молчит долго, выматывающе долго. Я запоздало соображаю, в чем дело: оказывается, Смерть внимательно смотрит на меня сверху вниз. Поднимаю голову и натыкаюсь на скептический взгляд.

– Что? – спрашиваю вызывающе.

– Я должен обрывать жизнь, – звучит ответ. – Это еще один из моих инстинктов.

– Ты же сам сказал, что вы, всадники, должны сперва узнать человечество, а уж потом приводить в исполнение окончательный приговор, – не унимаюсь я. – Но ты, похоже, не в состоянии это сделать, ведь ты не даешь людям оставаться в живых на достаточный срок, чтобы успеть их понять.

Он так и не отводит от меня взгляда, но в его глазах мелькает что-то, какой-то отклик. Он что… действительно вникает в мои слова?

– Я не всегда убиваю сразу, – слышу его голос.

– Верно, – соглашаюсь я. – Но ты давал себе труд хотя бы поговорить со смертными? Пообщаться хоть с кем-то из них?

– Я общаюсь с тобой, – говорит всадник.

– Я – один человек. И не думаю, что я хороший образчик человечества.

– Ошибаешься. Ты лучший образец.

Я сглатываю. Похоже, он пытается сделать мне комплимент.

– Но есть множество других, кроме меня, – гну я свою линию. Хотя уже ясно, что Смерть слишком непримирим, мне не уговорить его пощадить хоть один городишко, пусть даже самый маленький.

– Что, если бы ты дал городу пожить какое-то время, чтобы успеть поближе познакомиться с людьми? – все же продолжаю я нарочито беззаботно. На самом деле я до ужаса боюсь, что своей горячностью только все испорчу, не добившись даже такой уступки.

– У меня крылья, Лази, я буду слишком выделяться, – ворчливо напоминает Смерть.

– Той ночью в больнице они тебе не помешали.

– Я проник в вашу комнату незамеченным, – говорит он.

Я вздыхаю.

– Никто не просит тебя не выделяться. Ты посланник Бога, люди знают о твоем существовании.

Долгая пауза.

– Лазария, – заговаривает он наконец. – То, о чем ты просишь, – чистое безумие.

– Да что такого ужасного с нами может случиться? – не понимаю я. – Ни тебя, ни меня нельзя убить.

– Ничего хорошего из этого не выйдет, – торжественно вещает Смерть.

– То есть ты согласен? – Потому что звучит это как согласие.

Он припечатывает меня мрачным взглядом, но выждав минуту, медленно кивает.

Сердце пропускает удар.

Кажется, мой план может сработать.

Глава 44

Розенберг, Техас

Июль, год Всадников двадцать седьмой

Мало того, что Смерть выполняет данное обещание, он делает даже больше. Путники, которые попадаются нам на пути, остаются в живых. Они столбенеют и долго смотрят нам вслед ошеломленными взглядами.

Подождите, это вы еще не видели процессию оживших скелетов, следующую за нами.

Я нахожу руку, которая крепко держит меня, и, слегка сжав, переплетаю наши пальцы. До этого момента я и сама не понимала, как много значит для меня эта небольшая уступка.

Чувствую, как Смерть, наклонившись, касается губами моих волос.

– Тебе нравится мое милосердие? – тихо спрашивает он (в этот самый миг человек впереди нас разворачивается на сто восемьдесят градусов и со всех ног несется туда, откуда шел).

– Это то, чего я всегда хотела, – отвечаю я.

Он никак не комментирует мои слова, только в ответ сжимает мою ладонь.

Мы скачем в молчании до тех пор, пока далеко впереди не появляются здания.

Город.

Внутри все сдавливает от напряжения, хотя я и сама не понимаю почему, Танатос же больше никого не убьет. Возможно, дело в том, что я вообще-то особо не задумывалась, что именно хочу показать Смерти, уговаривая его оставить один из городов живым хоть на время.

Нам встречается все больше народу – одни люди кричат, другие убегают, а кого-то страх приковывает к месту. Единственное, что объединяет их всех, – это ощутимый ужас.

– Напомни мне еще раз, почему ты считаешь это стоящей затеей, – просит Смерть, направляя жеребца с шоссе на улицу.

– Все будет прекрасно, – уверяю я.

Вот только… какую сторону жизни мне ему показать? Ресторан? Магазин? Церковь?

Не знаю.

Проезжая по улицам, мы встречаем все больше перепуганных людей. Тревожит то, что среди них немало вооруженных, и многие держат оружие наготове.

– Кисмет, – хмыкает Смерть, – если ты это хотела мне показать, можно было не стараться. Я отлично знаю, как люди на меня реагируют.

Я вздыхаю. Конечно, он прав. Люди не славятся дружелюбием к вещам, которые не понимают, а тем более к тому, что уже разрушило часть их мира. Я просто надеялась, что, увидев Смерть и осознав, что он не собирается причинять им зла, они перестанут бояться. И, честно говоря, кое-кто кажется скорее озадаченным, чем испуганным, хотя таких меньшинство.

Несмотря на холодный прием, я заношу ногу над седлом, чтобы спрыгнуть.

– Что ты делаешь? – грохочет Танатос, плотнее обхватив меня за талию.

– Собираюсь слезть с лошади, если ты меня отпустишь. – И я пытаюсь оторвать от себя руку всадника. Она не поддается. – Ты же не сможешь познакомиться с людьми, сидя в седле.

Скорее чувствую, чем вижу, как кривится Смерть.

– Это плохая идея, Лазария, – тихо бросает он, но все же отпускает, и я соскальзываю на землю. Через секунду спешивается и он.

– Что же теперь, кисм…

– Стойте! – кричит кто-то за нашими спинами.

Я резко оборачиваюсь на голос.

Из облезлого здания торгового центра на дорогу вываливается толпа мужчин, у каждого наготове натянутый лук.

– Ни с места, или мы стреляем! – раздается тот же голос, что и в первый раз.

Смерть загораживает меня собой.

– Я буду поступать так, как пожелаю, – разносится над улицей его голос.

Случайные свидетели этой сцены замирают, как пригвожденные, полные ужаса, но завороженные происходящим на их глазах.

Вот тут и выясняется, что мой план был сказочно хорош лишь в теории. Мне рисовалось, что в результате проявятся лучшие представители человечества. Только я при этом воображала, что лучшие значит бесконфликтные и чуткие, а сейчас видно, что это явно означает мужественные и готовые встать на защиту. Эти люди полны решимости отстаивать жизни своих земляков даже в бою со сверхъестественной сущностью, остановить которую невозможно.

– Возвращайтесь, откуда пришли, – командует один из защитников, поднимая лук.

Увы, поворачивать назад – это единственное, чего Смерть не станет делать нипочем.

Он устремляется вперед, и с каждым его шагом я понимаю, что мой шикарный план выскальзывает из рук и рушится.

– Последнее предупреждение! – кричит человек.

Лучники к этому моменту рассредоточились по всей ширине улицы, наконечники их стрел нацелены в нашу сторону.

Я выскакиваю вперед.

– Он здесь не для того, чтобы причинить вам зло! – кричу я, догоняя Смерть.

Ну, точнее, он не планирует никому навредить пока.

Мои слова пропускают мимо ушей. Я вижу, как лидер оборонительного отряда поднимает руку, а потом он выпускает стрелу.

Не знаю, о чем я думаю. Возможно, я просто не успеваю подумать. Я только вижу стрелу, взмывшую в воздух и летящую прямо в Танатоса, и это все, буквально. Никаких мыслей в голове нет.

Я бросаюсь к всаднику, врезаюсь в него. Захваченный врасплох, он пошатывается и делает шаг в сторону.

Свист оперения я слышу за секунду до того, как стрела вонзается мне в грудь.

– Лазария! – раздается откуда-то издалека громоподобный окрик Смерти. Я шатаюсь, задыхаясь. Смотрю на стрелу, торчащую из груди.

Забыла… какая это… боль.

В момент, когда мои ноги подкашиваются, всадник подхватывает меня. Его крылья, взмахнув, смыкаются вокруг нас, защищая меня от новых стрел. А они всё летят, летят и втыкаются в крылья с отвратительным чавкающим звуком.

Всадник не обращает на них никакого внимания.

– Зачем ты это сделала?

В его голосе столько горя.

Я обвисаю у него на руках, но усилием воли фокусирую взгляд на лице.

Все как-то не так.

Не так, как раньше.

Наверное, попали в сердце.

– Зачем? – вопрошает всадник, и в его прекрасных глазах настоящая паника. Мироздание подарило Смерти очень правильное лицо. Такое правильное, что, глядя в него, я хочу умереть и унести это героическое лицо с собой в могилу как последнее воспоминание.

Дотянувшись, касаюсь его щеки, слыша, как все больше стрел, одна за другой, впиваются в крылья Смерти. Танатос никак на них не реагирует, если не считать легкого подергивания века.

Но спустя несколько секунд я, кажется, слышу глухой стук от падения на землю тел всех жителей города, хотя не уверена, что мне это не привиделось, – сейчас все кажется таким далеким.

Здесь только Танатос, его крылья и небо над нами. Кажется, я соскальзываю в какую-то пропасть, которую вспоминаю и опознаю как смерть. И при этом сам Смерть хочет, чтобы я осталась жива.

Он хватается за стрелу, торчащую из моей груди, игнорируя те, что пронзают его крылья. Я знаю, что2 он хочет сделать, и уже заранее чувствую взрыв ослепительной боли, когда представляю, как он рвет стрелу на себя.

Накрываю его руку своей.

– Сделай это… после.

После того как я умру. Тогда будет не так больно. Это единственное, о чем я могу попросить.

Поняв, о чем я, всадник меняется в лице.

– Так что же, я должен смотреть, как ты умираешь, и ничего не делать? – Его голос звучит почти зло.

– Я думала… тебе нравится… такое извращение… – пытаюсь шутить, хотя и чувствую, как последние остатки жизни уходят… уходят…

Танатос играет желваками – ну что за жуткая ирония в том, что именно ему неприятно смотреть, как я умираю. Когда все так переменилось?

Он беспомощно глядит на меня. Хороша картинка: смерть, неспособная вернуть к жизни бессмертную девицу.

– Ну что же у нас с тобой ничего не складывается нормально? – бормочет он.

Я слабо улыбаюсь ему.

– Даже не знаю… но я хотела… по-другому.

Глава 45

Со стоном прихожу в себя в объятиях Смерти.

– Лазария, – облегченно выдыхает он.

Попытавшись шевельнуться, я снова издаю болезненный стон. Чувство такое, что по мне пронесся целый табун диких лошадей.

В уголках глаз Смерти появились морщинки, и я не могу понять, от радости это или от напряжения.

– Ты защищала меня, – тихо говорит он. Брови его недоуменно сдвинуты, но глаза все такие же дивные.

Я заслонила его от стрелы.

Тянусь к груди, туда, где ткань рубашки разорвана. Под ней нащупываю скользкую кожу – это кровь, она даже еще не свернулась, но… рана затянулась без следа.

На мне все заживает быстрее, чем на других людях, но для исцеления смертельной раны обычно требуется много-много часов. Прищурившись, я смотрю на солнце – висит на том же месте, где я видела его в последний раз, а Смерть все еще держит меня точно так же, как держал, когда я уплывала. Эту рану определенно залечил не мой организм.

Мой взгляд тянется к Смерти.

– Ты меня исцелил.

Всадник продолжает всматриваться в меня так напряженно, будто пытается различить самые глубины моей души. От этого мне делается не по себе.

– Конечно, я исцелил тебя, кисмет. – Сказано так, будто иначе и быть не могло. Как будто не было между нами долгих месяцев вражды и насилия.

Я пытаюсь приподняться. Крылья Смерти все так же плотно, как кокон, окутывают нас. Всадник вздрагивает и в первый момент крепче прижимает меня к себе, но тут же ослабляет хватку.

Мне удается сесть у него на коленях, и тут моя ладонь натыкается на что-то колючее. Опустив глаза, вижу окровавленный наконечник стрелы, который выглядывает между черных перьев Танатоса. Это одна из дюжины стрел, пропоровших его крылья.

У меня вырывается судорожный вздох.

– Ты все еще ранен.

– Пустяки, – отмахивается он.

– Это не пустяки. – Я впиваюсь в Смерть взглядом. Все свои силы он бросил на то, чтобы вылечить меня, а на свои собственные раны махнул рукой.

Я заставляю себя встать на ноги, чтобы получше рассмотреть их.

– Что ты делаешь? – Всадник тоже хочет встать.

Кладу руку ему на плечо, заставляя остаться на месте.

– Изучаю твои ранения. – И я быстро, стараясь не задеть, осматриваю входное отверстие одной стрелы, раздвигая пропитавшиеся кровью перья.

– Хочешь, я их вытащу?

Услышав вопрос, Танатос замирает, потом оглядывается на меня через плечо.

– Это честное предложение?

Я спокойно выдерживаю подозрительный взгляд. Всадник так привык к моим хитростям и к боли, которую я причиняю, что сейчас он сбит с толку.

– Честное, – киваю я.

Танатос смотрит на меня еще несколько секунд, потом садится ровно, глядя вперед и положив ладони на колени.

– Тогда я согласен. Я… хочу этого.

Он сидит смирно, отвернувшись от меня. Я продолжаю обследовать его крылья, находя пронзившие их стрелы, ощупывая эти места, прежде чем начать. Из-за перьев крылья Смерти кажутся массивнее, чем на самом деле, но сам мышечный слой совсем не толстый, скорее тонкая перепонка.

Учитывая это, самым простым было бы просто протянуть стрелы насквозь. Взявшись за первую, я, видимо, беспокою рану, и крылья Смерти трепещут.

– Извини, – бормочу я.

– Тебе не за что просить прощения. – Он чуть поворачивает ко мне голову.

Медленно и осторожно я тяну стрелу вперед через отверстие, проделанное ею в коже. Всадник никак не реагирует, но я догадываюсь, что ощущения не из приятных.

– А я считаю, есть за что, – настаиваю я, в последний раз дергая оперение, чтобы пропихнуть его сквозь рану. – Мне не пришлось бы выдергивать из тебя стрелы, если бы ты не согласился на мой план.

Несколько долгих мгновений стоит полная тишина.

– У тебя удивительное сердце, Лазария, – наконец нарушает ее всадник. – Ты не должна за это извиняться.

Уставившись Смерти в затылок, я пытаюсь справиться со странной смесью бурлящих во мне эмоций. Я вижу лучшее в людях, а он видит лучшее во мне, и я подозреваю, что и то и другое полная глупость.

Когда я вытаскиваю за древко очередную стрелу, крылья Смерти непроизвольно вздрагивают, и я ласково глажу его перья. Слышу, как всадник тихо вздыхает, – он не говорит, но мне кажется, что эти поглаживания успокаивают его. Да уж, такая вот это работенка, требующая особой близости, – стрелы извлекать.

– Каково это, иметь крылья? – спрашиваю я, приподнимая одно, чтобы дотянуться до особо коварной стрелы. И зачарованно наблюдаю, как распускаются его маховые перья.

– Не знаю, что и ответить, – задумывается всадник. – Они всегда у меня были.

Выдергиваю стрелу быстро, насколько решаюсь, стараясь, чтобы рука не дрогнула, даже когда оперение застревает в ране.

Я сосредотачиваюсь на деле, и снова становится тихо. Руки у меня скользкие от крови всадника. Я перехожу к последней ране.

– Почему ты это сделала? – вдруг ни с того ни с сего спрашивает Танатос.

– Что сделала? – рассеянно уточняю я.

– Выскочила вперед, хотя стрела предназначалась мне.

Теперь моя очередь надолго замолчать. Смерть смотрит прямо перед собой, но я чувствую, что он ждет ответа, сконцентрировав все внимание на мне.

– Не хочу про это говорить, – заявляю я.

– Почему?

Потому что болтать о таком не положено.

Последнюю стрелу я дергаю чересчур резко.

– Потому что не хочу. – Я отбрасываю стрелу в сторону. На дороге уже поблескивает целая кучка окровавленных обломков. – Я закончила.

Танатос встает, несколько раз осторожно взмахивает крыльями, словно проверяет, а когда поворачивается ко мне, я практически чувствую, как давит на меня его темная сила.

– Помнишь нашу игру вчера вечером? – спрашивает Танатос. – Расскажи мне свои секреты.

– Это была твоя игра, – возражаю я, – и мы в нее больше не будем играть.

Смерть подходит ближе, с крыльев капает кровь.

– Зачем ты подставила грудь под стрелу, предназначенную мне? – повторяет он. – Ты ведь знаешь, я бессмертен.

– Я тоже, – огрызаюсь я в ответ.

– Лазария. – Он так произносит мое имя, как будто взывает к самой моей внутренней сути.

Я безнадежно вздыхаю. Слишком я слаба, чтобы препираться с ним, и слишком устала, чтобы волноваться из-за этого. Мир погибает, что значат мои чувства?

– Не знаю, – вздыхаю я. – Честно, сама не знаю. Просто увидела летящую стрелу и подумала только об одном: лучше уж пусть мне будет больно, чем смотреть, как страдаешь ты.

Танатос отступает на шаг, он поедает меня взглядом, возможно, пытаясь почувствовать, лгу ли я. Не обнаружив признаков лжи, он… он выглядит польщенным моими словами, а вот мне, мягко говоря, не по себе.

Путешествовать со Смертью… соблазнять Смерть… Я и не предполагала, что это коснется меня, пробудит во мне сложные чувства. Но, боюсь, вопреки всем ожиданиям, мне не наплевать на этого чудовищного мужчину.

Мы проезжаем по городу, и всюду я вижу следы разрушений. Множество тел лежат на открытых пространствах, и в небе над ними уже кружат стервятники.

Мой грандиозный план лопнул как мыльный пузырь. Кажется даже, что он не мог бы развалиться более феерично.

Только на закате Смерть неожиданно останавливает жеребца. Ничего не объясняя, он спрыгивает на землю.

Он успевает отойти от меня довольно далеко, и меня охватывает непривычное чувство покинутости.

– Куда же ты? – кричу я ему вслед.

Всадник оглядывается, но продолжает шагать вперед.

– Уже соскучилась по мне, кисмет? – криво улыбается он.

При виде этой ухмылки я хмурюсь, хотя внутри все обрывается, а это пренеприятное ощущение.

Сначала я подставилась под предназначенную ему стрелу, а теперь вот это.

Но не успеваю я ответить, как лицо Смерти приобретает серьезное выражение, и глаза его вспыхивают.

– Ничто в этом мире не разлучит меня с тобой надолго.

Это звучит как клятва, и я думаю, что это он хочет меня успокоить, так что нечего моим внутренностям выкидывать такие фортели.

Танатос расправляет крылья, и мне кажется, что он готов взлететь, но он остается на земле.

Взглядом находит мои глаза.

– Хочешь присоединиться ко мне, Лази?

– Где? – скептически уточняю я. – В небе?

Он наклоняет голову.

Нет уж, спасибо. Я терпеть не могу полеты, и всадника, и…

Еще не додумав до конца мысль, я спрыгиваю с лошади.

Бегу туда, где он стоит посреди шоссе, а вокруг нас ничего, кроме бескрайних полей по обе стороны.

Смерть протягивает мне руку. Игнорируя ее, я шагаю к нему совсем близко и двумя руками обхватываю за шею. Твержу себе, что делаю это ради Бена и человечества, но тут Смерть улыбается мне, и легкость в животе возвращается.

Мощные руки всадника обнимают меня.

– Только не урони меня, пожалуйста, – прошу я шепотом.

Он сжимает зубы.

– Больше никогда, – обещает он.

Он смотрит на меня с высоты своего роста, его губы снова медленно растягиваются в восхитительной улыбке, а в глазах появляется какое-то новое, мягкое выражение.

– Сначала ты бросилась мне на помощь, а теперь пришла по своей собственной воле.

Он отметил во мне то же новое качество, что и я в нем, – я становлюсь мягче.

– Я приложу все старания, чтобы ты не пожалела об этом, – шепчет, нагнувшись ко мне, Смерть.

С этими словами он пристраивает себе на пояс одну мою ногу, а потом вторую. Теперь я прижата к его животу, руками держу его за шею, а наши лица в каких-то паре дюймов друг от друга. Все это создает ощущение близости. Очень, очень большой близости.

Чувство усиливается еще больше, когда Смерть заключает меня в объятия и крепче прижимает к себе.

– Держись, Лазария, – шепчет он.

Он распахивает крылья, подпрыгивает, и мы взмываем в воздух. Крылья хлопают громко, почти оглушая, но мы с ним как будто оказались в сердце бури, в зоне тишины.

Пока мы поднимаемся, я смотрю на Танатоса, впитываю глазами его лицо – лик прекрасной античной маски, чувственные губы, острые скулы. Ветер играет его волосами. В кои-то веки его собственный взгляд не устремлен на меня. Что-то высматривая, он обводит глазами ландшафт под нами.

– Что ты ищешь?

– Дом, достойный королевы, – отвечает он, продолжая вглядываться в просторы.

А я все смотрю на него, и мне кажется, что, хотя мы и парим в вышине, я одновременно падаю куда-то. Дотянувшись до щеки Танатоса, я легко касаюсь ее губами. Знаю, я неподвластна смерти, и все же мне почему-то кажется, что я не сумею все это пережить.

______

Так, в воздухе, проходит небольшая вечность, после чего мы опускаемся на ничем не примечательный клочок земли. Я вижу зеленую траву и деревья – рощицу или сад – и грунтовую дорогу, которая с высоты кажется грубо прорезанной в земле. Только заметив дорогу, я догадываюсь, что Танатос отыскал-таки другой дом, наверное, ничуть не менее роскошный, чем прежний.

Земля все ближе и ближе, и я различаю округлый холм, под которым поблескивает заросший тиной пруд, и замечаю часовенку, прилепившуюся сбоку к дому. Наконец мой взгляд находит и сам дом в стиле центральноамериканской гасиенды, с терракотовыми стенами и красной черепичной крышей.

Смерть со мной на руках приземляется перед входом. Далеко не сразу я решаюсь разжать руки и мысленно оправдываюсь тем, что они затекли, ведь я столько времени держалась за всадника.

Однако Танатос, извинившись взглядом, опускает меня на твердую почву.

Солнце стоит низко над горизонтом, и уже зажглись фонари, освещающие усадьбу. Кто-то должен был зажечь вручную каждый из их, а значит, люди, населявшие усадьбу, еще живы… или Смерть убил их только что.

Эта мысль заставляет меня содрогнуться.

– Замерзла? – настораживается Танатос.

Отрицательно покачав головой, я все же зябко обхватываю себя руками. Я обхожу дом вокруг, рассматриваю расписные плитки вокруг каждого окна.

– Мы здесь остановимся? – спрашиваю я, не оглядываясь.

– Мг-м, – хмыкает Смерть, и я понимаю это как подтверждение.

Провожу рукой по гладкой стене и отхожу, заметив впереди плантацию больших колючих кактусов.

– На твоем месте я не ходил бы за дом, – кричит мне Смерть.

За дом?

– Почему?.. – Вопрос замирает на моих губах, потому что я замечаю впереди какое-то движение.

Из дома выходят люди и идут к деревьям, окружающим усадьбу. Никто не произносит ни слова, не оглядывается на других – все они просто маршируют, как роботы, в одном направлении.

В точности как скелеты Смерти.

Меня пробирает холод.

– Лазария, – ох, как многозначительно звучит сейчас голос всадника, – отвернись.

– Почему? – непонимающе спрашиваю я, завороженно следя за происходящим. – Никогда раньше ты меня не оберегал.

Земля под ногами сильно дрожит, и я чуть не падаю, но чудом удерживаюсь на ногах. Издалека доносится низкий утробный гул, будто исходящий из самых недр земли.

Футах в двухстах от нас почва… вспарывается, в ней открывается пропасть, похожая на пасть какого-то первобытного чудовища. Группа людей, которых я видела чуть раньше, дружно направляются к этой жуткой расселине. Дошедший первым шагает в провал, его тело скрывается из вида.

Я подавляю крик, а тем временем второй человек так же спокойно делает шаг с обрыва в эту яму. Обитатели усадьбы повторяют их действия, пока не пропадают все до последнего.

Земля снова содрогается, и пропасть с новым стоном закрывается, запечатывается, словно ее и не было.

Довольно долго я стою молча и просто смотрю туда.

– Надо было отвернуться, – подходит сзади Смерть.

Я издаю неопределенный звук – не могу подавить охвативший меня ужас.

– Они уже были мертвы, – напоминает он.

Как будто это хоть что-нибудь меняет.

Танатос становится рядом, изучает мое лицо. И то, что он там видит, высекает искру панического страха в его глазах.

Земля сотрясается в третий раз, и по периметру имения стремительно вырастают колючие кактусы, запирая внутри нас со Смертью.

– Зачем ты это сделал? – Мой голос звучит тихо, как шепот.

– Я вижу, ты испугана, и не хочу, чтобы ты убежала.

Кажется, мы с ним вернулись к самому началу. Как, как мне остановить его? Как в процессе не потерять себя, цельность своей личности? Я и раньше не придумала, и сейчас понятия не имею, как это сделать. Остальные всадники ошиблись: ничем нашу взаимную враждебность не преодолеть.

Я наклоняю голову к плечу.

– Меня ты тоже забрал бы? Если бы я была по-настоящему смертной?

Танатос открывает и закрывает крылья.

– Какая разница, ты же не смер…

– Забрал бы? – настаиваю я.

Он смолкает, и мы стоим, мрачно уставившись друг на друга.

– Лазария, у меня не было бы выбора, – говорит он наконец. – Одно случайное прикосновение к моей коже, и…

– Мне на это наплевать. – Я не желаю слушать его объяснений. – Ты убил бы меня намеренно, если бы мог, даже сейчас?

Страдальческий взгляд его непостижимых и прекрасных глаз сейчас особенно трагичен.

– Да, Лазария, если бы мог, то убил бы. Я должен.

Не знаю почему, но слышать это больно, как будто в грудь вонзили кинжал.

Я отворачиваюсь, смотрю на усадьбу, потом на звезды и моргаю, моргаю…

– Кисмет, это неважно…

Мгновенно я перевожу взгляд на него.

– Ты знаешь, что важно. – Подумать только, и это тот самый тип, который отказал в смертности родному брату на том основании, что у Жнеца какие-то неправильные мотивы.

Смерть кривится на мои слова. Ему, видимо, кажется, что эмоционально я готова уступить, потому что он шагает ко мне, сокращая расстояние между нами, и протягивает руку.

– Не прикасайся ко мне, – предостерегаю я.

Глаза Смерти блестят, крылья раскрываются чуть шире, и это кажется мне странной демонстрацией силы – правда, я ни фига не разбираюсь в птичьих повадках.

– Или что, Лазария? – Его голос пугающе спокоен. И он делает еще шаг, подходя все ближе. – А может, поставим твой вопрос по-другому? Как поступила бы ты, кисмет, если бы могла убить меня навсегда? – требовательно спрашивает он. – Только вообрази, что моя гибель позволила бы вернуть к жизни всех умерших, чтобы все стало как прежде, а ты смогла бы вернуть себе сына. Тогда ты бы сделала это? Уничтожила бы меня?

Господи помилуй, конечно, сделала бы не задумываясь.

Я скриплю зубами и молчу.

Танатос может прочитать ответ на моем лице.

– Перестань делать вид, что мы обыкновенные люди. Это не про нас. Таких, как мы, больше нет. Я не могу убить тебя, а ты не можешь убить меня. Мы оба пробовали это, не получилось. Так давай уже попробуем что-то другое.

С этими словами он подходит ко мне вплотную и страстно целует.

Глава 46

Холлетсвилл, Техас

Июль, год Всадников двадцать седьмой

Я заявила, что не хочу, чтобы он ко мне прикасался, но я лгунья. Это единственная правда, в которой я уверена, при всей дикой путанице в наших отношениях.

Полностью отдаюсь поцелую, просовываю руки под локти всадника и поглаживаю основания его крыльев.

От этого прикосновения он стонет и крепче обнимает меня.

«Перестань делать вид, что мы обыкновенные люди. Это не про нас».

Думаю, мне необходимо было это услышать. Нужно было освободить разум от всех представлений о добре и зле, которые я пронесла через всю мою прежнюю жизнь.

Не прекращая поцелуя, он наклоняется и, подхватив одной рукой под колени, поднимает меня на руки. Он куда-то направляется; в дом, отстраненно думаю я.

Наш поцелуй заканчивается, когда Танатос подходит к входной двери. Он заносит ногу и… шарах! – вышибает ее, сорвав с петель.

От этого звука я вздрагиваю всем телом, волей-неволей оторвавшись от губ всадника, но Смерть властно разворачивает мою голову и снова припадает к моему рту.

Переступив порог, Танатос со мной на руках стремительно и уверенно движется вперед, по дому эхом отдаются его шаги. Поцелуй поглощает меня, но не настолько, чтобы я не заметила, что мы оказываемся в спальне, посреди которой стоит исполинская кровать. При виде нее у меня начинает колотиться сердце.

Я все время была так сосредоточена на задаче соблазнить Смерть, что не допускала мысли о том, что он может соблазнять меня. Однако сейчас совершенно ясно, в каком направлении развиваются события.

Уложив меня на постель, он отворачивается и начинает освобождаться от серебряной брони.

– Что ты задумал? – почти беззвучно спрашиваю я, приподнявшись на локтях.

У него вспыхивают глаза.

– То, что следовало сделать уже давно.

Наручи летят на пол, нагрудник – на пол, наколенники и поножи – на пол. Он скидывает их все и берется за одежду.

– Ты в любой момент можешь сказать мне остановиться, – эхом повторяет он мои давнишние слова. Это заставляет меня улыбнуться, хотя нервы и натянуты.

Сдернув рубашку, он отбрасывает ее в сторону.

С замиранием сердца я снова гляжу на его мерцающие татуировки. Они покрывают всю его кожу, как пятна леопарда.

В доспехах Смерть выглядит как посланник Бога, без них – как нечто большее. Большее, чем ангел, большее, чем неземное создание. Трудно поверить, что иногда он даже может сойти за человека, настолько мне сейчас очевидно, что перед мной нечто совершенное иное.

Он берется за сапоги и сбрасывает их поочередно.

Я чуть было не решаю, что на этом он остановится.

Он не останавливается.

В сторону летят его штаны – и то, что под ними, – и он предстает передо мной в полной и ослепительной наготе.

Танатос возвращается ко мне, лежащей на кровати и все еще полностью одетой. Двумя кулаками он сжимает мои виски, точно приковывая меня.

Все, что я могу видеть теперь, – это груда подрагивающих мускулов и татуировок, и от этого зрелища мне совершенно сносит голову. Я хватаюсь за покрывало и нещадно сминаю его. Мне кажется, что происходящее между нами перевернулось вверх тормашками, что вся власть и контроль, которые я завоевала прошлой ночью, куда-то испарились.

Всадник наклоняется надо мной.

– Я причинил тебе много боли и страданий, кисмет. Позволь мне доставить тебе удовольствие, чтобы уравновесить это.

Мы снова смотрим друг другу в глаза, а он берется одной рукой за ворот моей рубашки и…

Разрывает.

Заставив меня тихо ахнуть от неожиданности, он рвет ткань, обнажая мою кожу. Сердце так и норовит выпрыгнуть из груди. Боль и удовольствие всегда идут у Смерти рука об руку, а иначе и быть не может, слишком уж много у меня воспоминаний о наших сражениях.

Я сажусь, и всадник не упускает возможности воспользоваться этим. Подавшись вперед, он грубо и крепко целует меня. Неожиданно для себя я хихикаю – такая напористость всадника меня почему-то смешит.

Он рычит, не прерывая поцелуя, и прикусывает мою нижнюю губу.

– Если бы я мог, то выпил бы этот твой смех. Нет ничего слаще.

Улыбка тут же сходит с моего лица. Каждый раз, как Танатос выдает что-то подобное, в моей груди разливается непривычно приятное тепло.

Чтобы отвлечься от этого несколько пугающего ощущения, я прерываю поцелуй и расстегиваю лифчик, пока и его не порвали. Опять откинувшись на кровать, я снимаю белье и остаюсь лежать на спине. Хотя поза кажется расслабленной, я напряжена до предела.

Смерть с каким-то диким видом пожирает глазами мою грудь, потом кладет на нее одну руку.

Из глотки Танатоса вырывается тихий утробный рык.

– Это просто непостижимо, до чего ты мягкая, – выдыхает он. – И почему это кажется мне таким притягательным.

Еще не договорив, он придавливает мой сосок большим пальцем.

Я тихо шиплю, как от боли, настолько чувствительна сейчас моя кожа.

Смерть с ухмылкой снова проводит пальцем по соску. В ответ мое тело вдруг выгибается дугой.

– Тебе нравится? – спрашивает он и, не дожидаясь ответа, начинает описывать пальцем круги вокруг моего соска, пристально наблюдая за моей реакцией. И, черт его подери, но я не могу не реагировать. Моя грудь вздымается все чаще, все выше.

– Знаю, что мне это нравится, – продолжает всадник. – И еще мне нравится то, что я читаю в твоих глазах.

Голос Смерти звучит хрипло. Надо же, эта его сторона мне совершенно незнакома.

А что такого, интересно, он вычитал в моих глазах?

– Но, – продолжает он, снова наклоняясь чуть ниже, – я хочу, чтобы твои невероятные губы больше не отрывались от моих.

Этих слов достаточно, чтобы я подалась навстречу и протянула губы для поцелуя, на который Танатос отвечает с большой охотой. Обеими руками я обвиваю его шею. Языком он приоткрывает мои губы и обследует каждый дюйм, насколько может.

Его бедра прижаты к моим, и, господи иисусе, я готова сделать с этим всадником что-то очень, очень плохое.

Поставив между нами ногу в сапоге, я заставляю всадника податься назад. Вид у парня немного озверелый, в его глазах горит чистая похоть.

– Что, скажи, заставило тебя остановить меня? – спрашивает он грозно.

– Мне тоже нужно раздеться, – просто отвечаю я.

Если до этого момента во взгляде Смерти был огонь, то сейчас его сменяет адское пламя. Не отвечая, он хватает меня за оказавшуюся между нами ногу и, лукаво косясь на меня, стягивает с нее сапог и носок.

– Даже пальцы твоей ноги приводят меня в восторг, Лазария, – заявляет он, любуясь моей босой ступней. – Ты настоящее чудо. Что за чудо вот это.

Это.

От последних слов мое сердце вообще пускается галопом.

Хочу сказать ему, что это он чудо, с его пылающими татуировками, крыльями и смертоносной магией, но боюсь, что если заговорю, если выпущу на свободу бурлящую массу мыслей, порожденных им, то соскользну прямо в пучину своих чувств к этому всаднику и никогда оттуда не вынырну.

Смерть снимает с меня второй сапог и носок, и его руки отправляются путешествовать вверх к моим бедрам. И вот эти очень чувственные прикосновения вызывают у меня взрыв настоящей паники.

Как вышло, что мы, враги, заточенные на уничтожение друг друга, перешли к такому?

Еще продолжая обдумывать эту мысль, я чувствую, что Смерть стягивает с меня джинсы. Затем его пальцы подцепляют трусы, которые отправляются следом за джинсами. Это последнее, что на мне еще оставалось, он снимал дразняще медленно, дюйм за дюймом. Наконец, покончив с этим, он любуется результатом.

– Лазария…

Бросая на меня безумные взгляды одержимого, он поднимается выше, щекоча меня губами и прядями волос. Смерть не останавливается, пока наши лица не оказываются на одном уровне.

Его взгляд жадно впивается в мои глаза.

– У меня от тебя дух захватывает.

– Это от тебя у меня захватывает дух, – возражаю я. По крайней мере, в этом я не могу не признаться. Смерть – самое прекрасное, самое невероятное из всего, что я видела в жизни.

Смерть переводит взгляд ниже, к моему рту.

– Я хотел поцеловать тебя с того самого дня, когда ты впервые напала на меня из засады и потребовала, чтобы я прекратил делать то, что делаю. Она сводила меня с ума, эта потребность, которую я чувствовал, но не понимал, – потребность, которую я до сих пор не понимаю. Ведь я считал, что мои братья слабы, раз не могут этому противиться.

Я медленно выдыхаю, пытаясь осмыслить услышанное.

– Ты все это время хотел меня поцеловать?

В его глазах мелькает веселье.

– И еще много другого.

– Чего другого? – Становится любопытно мне.

Всадник проводит пальцем от моей переносицы вниз, по губам и подбородку.

– С первого мига, как только увидел тебя, я хотел тебя похитить. Я хотел тебя всю. Это было ужасное, мучительное чувство. Мне казалось, что оно лишь доказывает, как порочны и испорчены люди, если ими движут такие желания; желания, которые и я теперь вынужден испытывать.

От осознания, что он хотел меня уже тогда, мое сердце чуть не выпрыгивает из груди. Хотя довольно трудно в это поверить, учитывая, сколько всего произошло между нами.

– А когда оказалось, что ты не умираешь, – продолжает Танатос, опуская руку и поглаживая мой обнаженный бок, – что вся моя мощь бессильна против тебя, я понял, что ты моя, кисмет. Осознал это так же твердо, как ты знаешь свое имя.

Наверное, это было ужасно, тем более что даже после этого, все понимая, он продолжал убивать меня снова и снова.

Но я ужаса не чувствую, совершенно.

Таких, как мы, больше нет.

– Почему же ты в конце концов поддался своим… человеческим желаниям? – спрашиваю я.

Его лицо становится мягче, нежнее, и я чувствую, что мне трудно дышать.

– Месяцы одиночества в дороге, однообразие исполняемого мной долга, прерываемое только твоими жалкими попытками лишить меня жизни…

– Они не были жалкими. – На миг я забываю, что совершенно обнаженный всадник лежит, тесно прижавшись ко мне, и что мы вообще-то собираемся заняться друг с другом разными… грязными штучками.

Он одаривает меня снисходительной улыбкой, как будто считает, что я очень мила.

– Сражаться с тобой было тяжело, а потом стало мучительно, – признается он, и улыбка соскальзывает с его губ. – Но какой бы ужасной ни была борьба, расставание оказалось еще ужаснее. Я месяцами размышлял о том, кто ты и что хорошего находишь в этом жалком человеческом существовании, если считаешь его таким ценным. А потом, со временем мне захотелось узнать о тебе и другие, человеческие вещи. Те, которые и сейчас мне трудно назвать, потому что все, что касается жизни, очень отличается от смерти. Я хотел – и хочу до сих пор – узнать, что приносит тебе радость, а что огорчает. И, что, наверное, еще безумнее, я хочу быть тем, кто эту радость тебе приносит.

У меня перехватывает горло от его признаний, мой взгляд неудержимо тонет в темных глубинах его глаз. Он уже говорил мне нечто подобное прежде, но в сгущающихся сумерках, когда тело его прижимается к моему, слова эти воспринимаются совсем по-другому.

– Где-то в промежутке между нашими стычками, Лазария, мне захотелось заботиться о тебе, и существование без тебя стало немыслимым. И я перестал сопротивляться порочному желанию забрать тебя, я сдался. И вот ты здесь, – говорит он.

– Вот мы здесь, – повторяю я эхом.

Мгновение растягивается, растягивается, и я не выдерживаю.

Шевельнувшись под ним, я опускаю одну ногу.

Всадник чуть приподнимается на локтях и смотрит вниз, между нами. Я вижу, как раздуваются его ноздри, и рука его скользит вниз по моему телу – ниже, ниже, ниже, – пока не добирается до моей киски.

Теперь он садится на корточки и горящими глазами изучает мое лоно. Черные крылья свешиваются за края кровати.

Потом взгляд Смерти возвращается к моему лицу, а палец неторопливо оглаживает щелку.

Я втягиваю воздух сквозь сжатые зубы и подаюсь бедрами навстречу всаднику.

– Тебе нравится? – спрашивает Танатос.

Хочу ответить, но он снова проводит пальцем по нежным складочкам, и когда его палец касается клитора, мои бедра невольно дергаются снова.

Он уловил закономерность – и снова касается клитора.

– Что это? – спрашивает он, оглаживая бугорок.

– О господи, Танатос, – выдыхаю я.

Его легкие прикосновения сводят меня с ума.

Я тянусь к его члену, который уже выглядит болезненно твердым. Странные символы поблескивают на крепком стволе. Но всадник ловит мою руку и прижимает ее к кровати.

– Нет, Лазария. Дай мне изучить тебя.

Тело мое натянуто, как тетива, и я уверена, что видок у меня тот еще. Судорожно выдыхаю и неохотно киваю. Он никогда прежде не исследовал ничье тело, я должна быть терпелива. Нужно просто утихомирить свое разбушевавшееся либидо.

Пальцы Смерти продолжают блуждать по мне. С клитора они перемещаются к влагалищу. Почти случайно один из них ныряет внутрь, и я ахаю.

Нет, мне правда нужно унять либидо.

Всадник сразу фокусирует внимание на моей реакции. А палец его тем временем отступает, только чтобы тут же скользнуть обратно, на сей раз глубже.

Тело мое извивается под его прикосновениями, и лицо Танатоса буквально темнеет от желания.

– Кажется, я начинаю понимать, как это работает.

После еще нескольких мучительных движений его палец выскальзывает из меня, а рука продолжает путешествие, пока палец не натыкается на нечто совсем иное.

– Пожалуйста, не заставляй меня объяснять тебе, что это такое и каковы его функции, – хриплю я, пока он оглаживает другое мое отверстие.

Глаза Смерти сверкают, выражение лица напряженное и веселое разом.

– На самом деле мне не особо важно, каковы его функции. Меня интересует только, нравится ли тебе, когда я трогаю тебя здесь.

С этими словами он вжимает в меня палец.

Я прикусываю губу, потому что это ведь дырка в моей заднице. Однако, вопреки всему, я все равно возбуждена.

Танатос следит за мной, взгляд его ищет мой.

– Тебе нравится.

Но рука его все-таки отступает, а внимание вновь переключается на лоно.

Он гладит мои бедра, пристально глядя между ними, и вдруг хватает мою ногу и водружает ее себе на плечо. Его перья щекочут мою ступню.

Клянусь, я вижу, как его самого пробирает дрожь, но он не обращает внимания. Он просто кладет и вторую мою ногу на другое свое плечо.

Я смотрю на него снизу вверх, несколько смущенная поворотом событий.

– Что ты…

Не успеваю закончить, как Смерть наклоняется и впивается поцелуем в мой клитор.

Тело мое дергается, бедра стремятся навстречу его губам.

– Танатос…

Он улыбается, не отрываясь от меня.

И я чуть не умираю от переизбытка ощущений, чувствуя кожей эту его улыбку.

– Тебе нравится, – говорит он, и в голосе его слышится нотка злорадного торжества.

– Это…

Он не дает мне закончить.

Его рот возвращается к моему клитору, только теперь он начинает делать что-то такое своим языком… О черт, ни фига себе! Бедра вновь подаются к нему, ощущения такие острые, что почти причиняют боль.

Я тянусь к его голове, запускаю пальцы в густые черные волосы. Я собиралась оттолкнуть его, но, похоже, этого мужчину ничто не может сдвинуть с места. И этот его язык…

Мои стоны сменяются учащенным – очень, очень учащенным – дыханием.

Как он вообще это делает? У него же не было никакой практики.

Смерть делает паузу.

– Я был не прав, когда сказал недавно, что нет ничего слаще твоей улыбки, – говорит он. – Это слаще.

Нет, я не собираюсь размышлять о том, что этот мужчина не ест хлеб, но, похоже, с удовольствием съел бы меня.

Издаю какой-то бессмысленный, но умоляющий звук, потому что он запредельно завел меня – и вдруг остановился.

Глаза всадника полыхают мужской гордостью. А потом его рот возвращается к моему клитору, и его язык ласкает меня снова и снова.

– Переместись хоть, – молю я его. – Пожалуйста…

– Я буду делать то, что хочу, кисмет, – бормочет он, прижимаясь ко мне. – А ты потерпишь.

И он продолжает пожирать меня.

Грязный любитель покомандовать, я бы затаила на него злобу, если бы дело не касалось моего наслаждения.

Подушечки пальцев моих ног скользят по его крыльям, когда я извиваюсь, и всадник довольно хмыкает, как будто наслаждается ощущением.

Он спускается чуть ниже, и его язык входит в меня.

Я вскрикиваю.

О, вот это воистину грязно.

– Смерть…

Звучит как стон.

Я умираю от желания.

Он смотрит на меня поверх моих бедер, впитывая выражение моего лица. Что бы он там ни увидел, это вызывает у него волчью ухмылку. Танатос останавливается и кладет подбородок на мою тазовую кость, определенно бесконечно довольный собой.

– Что будет, если я продолжу вот так же? – спрашивает он, а в глазах его искрится понимающее любопытство. – Ты изольешься, как я?

Да, и произойдет это не более чем через тридцать секунд, если он продолжит делать своим языком то, что он делает.

– Это называется…

Танатос наклоняет голову и кусает меня, отчего я вновь вскрикиваю.

– Я знаю, как это называется.

– Пожалуйста, – молю я.

Он опять смотрит на меня. В глазах его пламенеет ад, но я вижу там и нерешительность.

Он никогда не проделывал такого прежде.

Я хочу сесть.

Но он, словно прочитав мои мысли, стискивает мои руки и пригвождает их к кровати за моей головой. Его возбужденный член упирается в мое бедро.

– Ты останешься здесь, – свирепо командует он.

– Но…

– Мне что, призвать ливень, гром и молнию или вырвать из-под земли корни и мертвецов? Или заставить землю дрожать, а дома падать, чтобы напомнить тебе, кто я такой? Я положил на тебя глаз год назад, но не овладел тобой полностью – еще нет. Так что лежи смирно, кисмет, и позволь мне показать тебе, что значит быть моей.

Глава 47

Смерть великолепен, когда крылья его распахнуты за спиной, татуировки сверкают в свете свечей, а горящие глаза обещают то, о чем даже я ничего не знаю.

Я выдерживаю его взгляд, потом осторожно откидываюсь обратно на кровать и расслабляюсь.

Выражение его лица не меняется, но взгляд теперь ох какой довольный.

Его руки продолжают удерживать меня, но теперь пальцы переплетаются с моими. Смерть наклоняется и вновь завладевает моими губами, только на этот раз поцелуй груб и чувственен, и язык Смерти сразу проникает в мой рот. Его касания обжигают, под кожей словно развели костер, и я целую всадника в ответ. Мы двое переходим от мягкости и нежности к бурному и горячему нереально быстро.

По крыше и окнам барабанит дождь – не тот ли самый, которым Смерть угрожал секунду назад?

Танатос отпускает одну мою руку и стискивает бедро, пристраивая меня поудобнее. И я чувствую его член – у самого моего входа. Смерть прерывает поцелуй. Хватка его усиливается.

Вот оно.

Мы смотрим друг на друга – и Смерть двигает бедрами, начиная входить в меня.

Он большой – правда, очень большой, – и хотя я вся уже мокрая, мне все равно нужно… приспособиться. Крепче вцепляюсь в его пальцы, чувствуя, как меня растягивают.

Смерть замирает, член его пульсирует, наполовину войдя в меня.

– Скажи мне остановиться, и я остановлюсь, – напоминает он.

Зрачки его расширены, зубы сжимаются и разжимаются от усилий оставаться абсолютно неподвижным, и я уверена, что всадник позна2ет настоящее страдание, если я приму его предложение.

Но я этого не делаю. Я никогда не испытывала ничего подобного. Наверное, именно таким было когда-то электричество – острым и потрясающе ярким.

– Не останавливайся, – выдыхаю я, страшась этой мысли, пожалуй, не меньше Смерти. Плоть моя, кажется, уже приспособилась к его размерам.

Как только я произношу это, он сдается. Всадник со стоном подается вперед, погружая в меня весь свой член, целиком, по последнего дюйма.

Я ахаю, до боли сжимая его пальцы. Я вся дрожу – а может, это дрожит он; трудно сказать, слишком много ощущений. Ничего подобного я прежде не испытывала.

Смерть пожирает меня взглядом. Черты его заостряются, на скулах прыгают желваки. Снаружи хлещет ливень, где-то вдалеке рокочет гром.

Я высвобождаю плененные руки, чтобы притянуть всадника к себе.

– Это и есть жизнь.

Он тихо смеется, но тут же становится серьезным. Отстраняется – и мигом позже вновь входит в меня. Мои бедра приподнимаются навстречу ему.

Я издаю стон, не выдерживая напряжения. А Смерть делает это снова, и опять по моему телу пробегает дрожь.

– Как же я жаждал этого момента. – Костяшки его пальцев касаются моей щеки. – Но ни одно из самых диких моих желаний не подготовило меня к этому. К тому, что я увижу тебя под собой. Почувствую, как твоя кожа прижимается к моей.

Я немного сдвигаюсь, и Смерть утробно рычит.

– И к тому, как ты сжимаешь мой член, словно не хочешь отпускать его.

– Не хочу, – признаюсь я.

И земля содрогается от моего ответа.

Толчки Смерти набирают скорость, дыхание его сбивается – он ловит ритм. Между бровями его пролегла морщинка, и я никогда не видела никого столь же сексуального, как Танатос в этот момент, во всей его несказанно изысканной агонии.

– Я не могу привыкнуть к этому ощущению, ощущению тебя. – Пальцы его ползут по моей плоти. – И к твоему вкусу, – добавляет он, быстро целуя меня в губы. – Наверное, именно таким должно быть вино.

Крылья его трепещут при каждом толчке, и я, не удержавшись, протягиваю руку и глажу чернильно-черные перья.

Он стонет, входя в меня глубже. Его член движется как поршень, входит и выходит, снова, и снова, и снова.

Я со стоном бездумно раздвигаю ноги пошире. Это определенно стоит прямого попадания в мои моральные принципы.

– Танатос…

Глаза его вспыхивают.

– Назови меня еще раз по имени, – требует он.

– Танатос… – выдавливаю я с трудом, целиком и полностью растворенная в ощущениях.

Дождь барабанит по крыше, снаружи сверкают молнии. На миг я замечаю на коже и крыльях Танатоса очертания скелета, но тут же все исчезает. Однако это кошмарное зрелище отчего-то усиливает его опасную привлекательность.

Я извиваюсь под всадником, тело мое движется в такт с пульсирующими толчками, приближающими меня к оргазму.

Я не готова.

Совсем не готова.

Это лучший секс в моей жизни, и я хочу, чтобы он длился дольше пары минут.

Но Смерть явно об этом не думает. Он целиком отдался наслаждению, самозабвенно вколачиваясь в меня, пожирая глазами мое лицо. Где-то по ходу дела процесс превратился из нежного и чувственного в первобытный.

Не могу больше сдерживаться…

– Смерть!..

Взрывной оргазм пронзает меня насквозь, да так, что темнеет в глазах.

Пол дрожит, сотрясается кровать, а потом Танатос ревет, раскинув крылья. Его бедра ударяются о мои, член проникает в самое мое нутро. Земля качается, вспыхивает молния, вновь озаряя очертания скелета поверх тела Смерти. И какие-то странные, пугающие звуки доносятся снаружи.

Мы с Танатосом медленно отходим от оргазма. Крылья всадника вновь складываются, толчки становятся вялыми, и в конце концов он выходит из меня. Но тут же целует – целует мои щеки, переносицу, веки, лоб и, наконец, губы.

У меня перехватывает горло от этой его нежности, от того, какой желанной я чувствую себя рядом с ним.

– Лазария, Лазария, Лазария, – бормочет он. Дождь снаружи стихает. – Скажи мне, что это было самое потрясающее, что ты когда-либо испытывала – потому что это было самое потрясающее, что когда-либо испытывал я.

Сказать этому всаднику, что он, будучи девственником, только что подарил мне лучший секс в моей жизни? Не будь я умопомрачительно удовлетворена, я, пожалуй, разозлилась бы на наглость Смерти, едва не испортившую этот наш охренительный первый раз.

Пальцами ерошу его волосы, ловлю губы и только потом киваю:

– Да.

Он отстраняется, пристально глядя на меня. Взгляд его скользит по моему телу, на лице – гордость собственника. Но визуальное исследование останавливается в районе моего междуножья, где Смерть, должно быть, видит свидетельства своего оргазма.

Он недоверчиво качает головой.

– Для меня это очень, очень странно, Лазария. – Его пальцы скользят по моей киске, размазывая сперму. – Странно и захватывающе.

Теперь, когда кожу мою овевает прохлада, а дело сделано, сердце колотится сильнее, а желудок скручивается, когда я смотрю на него.

Я не знаю, что делать.

В прошлом у меня было много причин оттолкнуть Танатоса, но все они испарились. Более того, в глубине моей души поселился страх, что случившееся каким-то образом разрушит чары, связавшие меня со Смертью. Что теперь, когда он побывал внутри меня, то, что вызывало его одержимость мною, исчезнет.

Вчера я покинула Танатоса после того, как заставила его кончить. И боюсь, что сегодня он сделает то же самое.

Но он убирает руку с моих бедер и ложится на бок, а секунду спустя притягивает меня к себе. Лицо его оказывается мучительно близко.

Мое сердце бьется все так же неистово, но тошнотворный страх мигом улетучивается, особенно когда всадник закидывает на меня ногу.

Я протягиваю руку, и касаюсь его идеального лица с точеными скулами, и глажу бледную кожу. О таких лицах слагают легенды. Никогда в жизни я не видела никого подобного и даже представить не могла, что кто-то, обладающий такой внешностью, будет смотреть на меня так, как сейчас смотрит на меня Смерть, – как будто я единственное, что имеет ценность в этом мире. Он пожирает меня глазами, в свете свечей подобными озеру под луной.

Я не отворачиваюсь. Я смотрю и смотрю, и пугающее чувство меж нами нарастает.

– Лазария, – выдыхает Танатос и прикусывает губу.

Я не отвечаю, завороженная его взглядом.

Мы с ним балансируем на краю пропасти.

– Кисмет, скажи мне, что ты моя, – тихо говорит он.

И я, так долго боровшаяся с этим странным чувством, сдаюсь.

– Я твоя.

К добру или к худу, но это так.

Глава 48

Просыпаюсь я от прикосновения губ Смерти. Тело само выгибается навстречу ему, отчаянно желая новых прикосновений.

– Я пытался дать тебе поспать, правда пытался, но не смог погасить тот огонь, что ты разожгла в моих венах, – шепчет он, согревая дыханием мою кожу.

Почему я и не думала о том, чтобы уступить всаднику раньше? Это ведь куда предпочтительнее борьбы.

Смерть осыпает мое тело поцелуями, двигаясь снизу вверх, и я чувствую его эрекцию. Останавливается он только тогда, когда мы оказываемся лицом к лицу. Бедра его уже угнездились между моими.

– Скажи, что ты больше не хочешь меня так, как я хочу тебя, – говорит он, ища мои глаза. – Скажи, что я сумасшедший.

– Ты сумасшедший, – говорю я.

Что-то мелькает в его глазах. Разочарование?

– Но, – добавляю я, – и я такая же.

И притягиваю его к себе.

______

Солнечный свет раннего утра проникает в комнату, и кто-то рисует что-то на моей коже. Улыбаюсь, потягиваюсь, наслаждаясь ощущениями.

И вздрагиваю, все вспомнив.

Танатос.

Поворачиваюсь – и вот он тут, приподнялся на локте, прижимается ко мне обнаженным телом, и я чувствую слабый аромат ладана и мирры, исходящий от его кожи, – а может, уже и от моей. Или от простыней. Этот запах повсюду.

В отрезвляющем утреннем свете все кажется слишком реальным – таким, каким не было прошлой ночью. Мы же никогда не разойдемся в разные стороны, этому не будет конца.

В уголках глаз Смерти появляются морщинки.

– Ты выглядишь так, словно я пометил тебя.

Я провожу языком по припухшим губам, приглаживаю взъерошенные волосы.

– А ты, кажется, этим доволен.

– Да. Я никогда не помечал никого из смертных – по крайней мере так.

Щеки мои вспыхивают.

Его рука возвращается, вновь чертя на моем теле какие-то фигуры.

– Подумать только, когда-то я повредил эту кожу, – он содрогается, содрогается взаправду. – Непостижимо.

Вообще-то моя киска тоже здорово пострадала этой ночью, и, вероятно, еще пострадает сегодня, так что не так уж и непостижимо…

– Я тоже вредила тебе, – напоминаю я.

– Чтобы защитить себя и свой народ. Я всегда был агрессором, даже когда ты подстерегала меня в засаде. Я знаю, ты делала все это, только чтобы уберечь тех людей – людей, с которыми не была даже знакома.

Он задевает меня за живое, и мне больно.

– Я бы тоже выслеживал своих врагов, если бы знал, что они собираются уничтожить все, чем я дорожу, – говорит он и смотрит на меня напряженно.

Я сглатываю.

– Ты слишком понимающий для человека, который даже не человек.

Не думаю, что люди способны на такое сопереживание.

Смерть вздыхает, продолжая смотреть на меня.

– У меня было много одиноких часов, чтобы подумать об этом.

– Но это ничего не меняет, – тихо, почти вопросительно говорю я.

– Но это ничего не меняет, – соглашается он.

– Я все еще намерена остановить тебя, – напоминаю я, просто на тот случай, если он забыл.

– Знаю, – вновь соглашается Смерть, и глаза его печальны.

Теперь моя очередь вздыхать. Легкого, ничем не обремененного утра как не бывало. Размышления о человечестве напоминают мне о Бене – и обо всем, что я должна сделать, чтобы спасти его раз и навсегда.

У меня есть просьба к Танатосу, которую я хочу высказать так сильно, что это причиняет боль. Но то, что я нахожусь в одной постели с этим мужчиной, ничего не меняет – он сам это сказал, – и я боюсь привлечь его внимание к этому вопросу.

– Что, Лазария? – спрашивает он. – Вид у тебя, словно туча закрыла солнце. Что тебя тревожит?

Я смотрю в странные, загадочные глаза Смерти – и решаюсь.

– Я много месяцев пряталась от тебя, только чтобы сохранить в живых моего сына.

Лицо Танатоса становится серьезным.

– Ты можешь пообещать мне, что не убьешь его? – шепчу я.

– Кисмет, – говорит он, – я забираю всех. Даже твой сын не избавлен от этой участи, но я не намерен забирать его в ближайшее время.

Я почти задыхаюсь от облегчения, хотя часть меня и хочет проанализировать, что именно имел в виду всадник под «ближайшим временем». Я хватаю Смерть за руку и крепко сжимаю ее.

– Обещай, что не сделаешь этого.

Предполагается, что я соблазняю Смерть ради спасения человечества, но жизнь Бена всегда была для меня превыше всего, и я не собираюсь вдруг становиться великодушной.

Всадник хмурится.

– Я сделаю все, что ты пожелаешь, – прижимаюсь к нему теснее.

Ноздри Смерти раздуваются, он стискивает зубы:

– Перестань, Лазария. Я не заключаю такие сделки.

Но он хочет, определенно хочет.

Однако остается непреклонным. Я стараюсь не обращать внимания, однако это тревожит меня. Секс с ним предположительно должен был смягчить его. Что же мне делать, если он не смягчился?

Ты потратила месяцы на то, чтобы заставить этого мужчину изменить свой путь. И можешь потратить месяцы, чтобы заставить его измениться. Имей немного терпения, Лази.

– Расскажи мне о своем Бене, – просит Танатос. – Той ночью в больнице ты сказала, что считала его бессмертным, как ты сама. Почему ты так думала?

Я судорожно вздыхаю.

– В первый раз, когда ты взял меня в плен, а я сбежала… я набрела на один городок… – Я погружаюсь в воспоминания. – Все люди были мертвы, но здания стояли. – Чувствую холод дождя и отчаяние, что тогда толкало меня вперед. – Я не собиралась задерживаться, хотела только пополнить припасы, но вдруг услышала в одном из домов плач младенца. – Я встречаюсь взглядом со Смертью. – Бен пережил твою атаку на город.

Всадник внимательно слушает, но губы его поджаты, и он хмурится.

– Это невозможно, – бормочет он, хотя я вижу, что он мне верит.

– Ты думал, что и мое выживание невозможно, – напоминаю я.

Танатос медленно кивает.

Я делаю глубокий вдох и продолжаю:

– Ну вот я и взяла Бена и сбежала от тебя.

Прикусываю нижнюю губу, погружаясь в свои мысли.

– Но что действительно странно, – признаю я, – что почти точно так же моя мама нашла меня двадцать лет назад.

Клянусь, взгляд всадника заостряется.

– Как так?

– Моя мама нашла меня в городе, выкошенном Мором. Она услышала мой плач, когда проходила мимо, в точности как я услышала Бена, и спасла меня, приняв в семью как своего ребенка.

Смерть, кажется, встревожен, но прежде чем кто-то из нас говорит что-то еще, я улавливаю краем глаза какое-то движение. Вздрагиваю и не раздумывая хватаюсь за Смерть.

Чувствую, как всадник смотрит на меня сверху вниз, притягивая ближе.

– Это всего лишь мои неупокоенные, – говорит он, меж тем как вышеупомянутые скелеты проходят по комнате, волоча сундук. – Я хотел подождать, когда ты проснешься, прежде чем они займутся твоими вещами.

Я сажусь, прикрываясь одеялом, хотя единственный, у кого в этой комнате есть глаза, – это Смерть, а он уже насмотрелся вдоволь. Я наблюдаю, как в комнату заходят все новые и новые скелеты, заполняя шкаф и ванную одеждой и туалетными принадлежностями.

Только сейчас я взаправду обращаю внимание на то, что нас окружает.

Интерьер дома оформлен в юго-западном стиле: дверные и оконные проемы обложены расписными изразцами, а на красных плитках пола лежит большая овечья шкура.

На моих глазах скелеты убирают некоторые незначительные детали: шляпы, обувь, одежду – все эти маленькие напоминания о прежних владельцах.

Я продолжаю наблюдать за неупокоенными. От их вида меня все еще пробирает дрожь, но когда один из них подходит и ставит передо мной блюдо с нарезанным хлебом и сыром, я не мешкая приступаю к еде.

– Очень любезно с твоей стороны, – говорю я Смерти.

– Я живу в страхе, что однажды услышу, как твой живот снова заговорит, – признается он. – Мне кажется, что он ненавидит меня больше всего остального.

А я и забыла, что Танатос и в самом деле слышал, как у меня урчал живот.

– Не знала, что на тебя это произвело такое впечатление.

– Все, что ты делаешь, впечатляет меня, – торжественно произносит он.

И я молчу.

Едва ли в душе Смерти найдется место раскаянию, но, кажется, он все-таки приберег чуток для меня.

Я расправляюсь с хлебом и сыром, не потрудившись предложить кусочек всаднику: я уже знаю, что он откажется. Закончив, отряхиваю ладони над подносом.

– Можешь велеть своим скелетам наполнить ванну горячей водой? – с любопытством спрашиваю я.

Ванна в наше время – величайшая роскошь.

Танатос хмурится, но переводит взгляд на ближайших неупокоенных. Один из них резко останавливается, бросает то, что делал, и шагает в сторону ванной комнаты.

Я слышу, как он качает ручной насос, а потом – плеск воды.

– Ты когда-нибудь принимал ванну? – спрашиваю я всадника, чуток оживившись.

Смерть мотает головой:

– Нет.

Я хватаю его за руку и выскальзываю из кровати, таща за собой.

– Тогда будем надеяться, что ванна тут достаточно велика, чтобы вместить нас двоих – и твои крылья.

– Зачем? – только и спрашивает он.

– Потому что ты присоединишься ко мне.

______

Ванна и в самом деле оказывается достаточно большой для нас двоих, что я и обнаруживаю, втащив в комнату всадника. Глубокая, вместительная – хотя Смерти придется-таки свесить крылья за бортики.

Она уже почти полна, хотя вода еще не нагрета. Вскоре входит скелет с чайником в руках. Игнорирую жгучее желание прикрыться – у них же нет глаз, – но все-таки прячусь за крылом Танатоса.

Оно обвивает меня, и когда я поднимаю глаза, то вижу, что всадник смотрит на меня с легкой улыбкой.

– Я видел, как ты отважно встречала боль и верную смерть, кисмет. Конечно же, мои неупокоенные тебя не пугают.

– Конечно, – соглашаюсь я, не выходя из-под крыла.

Улыбка вспыхивает и в глазах Смерти. Миг – и он берет меня за подбородок.

– Ты всегда можешь прятаться под моими крыльями… хотя время от времени я буду требовать за это поцелуй.

И, не успеваю я ответить, всадник наклоняется и крадет один с моих губ. Но все заканчивается, не успев даже начаться, и я недоуменно смотрю в лицо отстранившегося Танатоса.

– Какое коварство, – говорю я, но слова звучат абсолютно неправильно. Потому что наполнены желанием.

– Я стою голый рядом с тобой, – тихо говорит Смерть. – Сейчас во мне нет ничего коварного.

Что ж, пожалуй.

Внимание всадника переключается на ванну, куда скелеты продолжают лить горячую воду.

– Расскажи мне о ваннах, – просит он.

Пытаюсь не рассмеяться:

– Уверена, ты о них знаешь.

Он слегка хмурится.

– Я знаю, люди в них моются, и все.

Верно. Отлично.

– В них нет ничего особенного, – говорю я, глядя, как шеренга скелетов покидает помещение. – Наполняешь ванну водой, залезаешь туда и купаешься.

Смерть снова хмурится, и от этого сердце мое стучит немного быстрее. Я действительно не понимаю, отчего всадник обладает обширнейшими знаниями в одних областях и полный профан в других, но тут… тут он определенно вконец растерян.

– Вот, – говорю я и шагаю в ванну, едва не охнув от жара. Слишком давно я не мылась в горячей воде. Обернувшись, протягиваю Танатосу руку. – Залезай. Обещаю, тебе понравится.

Он берет мою руку, но не позволяет завести себя в ванну сразу. Вместо этого он опускает другую руку в воду.

– Мы что, будем мыть друг друга? – спрашивает он с ноткой любопытства в голосе.

– Конечно, – я отпускаю его руку, чтобы погрузиться поглубже.

А-а-ах, божественно.

Думаю, именно моя непринужденность в конце концов убеждает всадника – ну или мои сиськи, покачивающиеся на поверхности и буквально манящие его.

Танатос шагает в воду и старается усесться напротив меня. Оглядывается на крылья, которые и в самом деле свисают за край.

– Я явно был создан не для ванн.

Он явно был создан и не для человеческой жизни в целом, с такими-то крыльями.

Наконец всадник кое-как устраивается.

– И что теперь? – спрашивает он.

– Теперь наслаждайся. В смысле, если бы это была холодная ванна, ты бы взял кусок мыла и принялся скрести себя как можно быстрее. А в горячей – отмокай.

Смерть хмуро глядит на воду, как будто не понимая, как это можно просто праздно сидеть и чем-то наслаждаться.

Повинуясь внезапному порыву, я подаюсь к нему, переваливаюсь через его колени, сажусь верхом на его бедра. Его член оказывается зажат между нами, и я чувствую, как он набухает подо мной.

Руки всадника ложатся на мою талию, и я вижу в его взгляде желание, но он не принуждает меня ни к какой близости. Хотя всадник, похоже, понятия не имеет, сколько секса слишком много для смертного – у Смерти-то ограничений нет.

От мысли о том, чтобы впустить его в себя, у меня сводит низ живота, хотя сейчас там все болит. Так что, не поддаваясь импульсу, провожу по рукам всадника, касаясь его бесчисленных отметин. Взгляд мой постоянно возвращается к этим светящимся глифам, сплошь покрывающим его тело. Начинаясь на шее, они стекают на руки и торс, сходя на нет лишь у лодыжек и запястий.

– Что это? – спрашиваю я, ведя пальцем по одной из татуировок. Кожу едва ощутимо покалывает.

Смерть пристально смотрит на меня.

– Это мой родной язык, ангельский.

– Ангельский, – повторяю эхом, разглядывая его. Наверное, я поняла это сразу, едва увидела символы, но никогда толком не задумывалась, что они, собственно, означают.

Пальцы переползают с его рук на грудь.

– О чем они говорят?

– О многом, кисмет, но в основном о творении… и разрушении.

По спине бегут мурашки. Надписей так много, все его тело разукрашено ими. От сияния знаков даже вода в ванне светится.

– Можешь прочесть мне что-нибудь?

Смерть смотрит на меня.

– Эти слова не для человеческих ушей.

Ну надо же. Я касаюсь одного особенно необычного знака.

– Однако, – продолжает Танатос, – ты не совсем человек, не так ли, Лазария?

Я ловлю его взгляд. Смерть смотрит на меня с неприкрытым желанием. Чего мы только не делали друг с другом – казалось бы, нам больше нечего желать, но в его глазах отчаянная жажда.

Он смотрит мне в глаза.

– Inwapiv vip jurutav pua, uwa epru juriv petda og ruvawup keparip pufip hute. Ojatev uetip gurajaturwa, oraponao uetip hijaurwa. Reparu pue peyudirwit petwonuv, uwa worjurwa eprao fogirwa. Uje urap haraop pirgip.

Я зажмуриваюсь. Ногти мои впиваются в кожу Смерти. Я дрожу, потому что чувствую эти слова, и хотя не понимаю их, клянусь, они душат меня, душат изнутри, пускай даже я и ощущаю одновременно их святость.

А Смерть переводит:

– Я последний в роду, я несу человечеству беды и недуги. Их поля почернеют, их животные обратятся в бегство. Смертные затрясутся при звуках моего имени, и всё падет от моего прикосновения. Ибо я положу конец миру.

Когда я открываю глаза, я вижу всадника таким, каков он есть. Я вижу смерть. Я чувствую тишину вокруг нас, тишину, к которой привыкла за то время, что мы вместе, и вновь ловлю запах ладана и мирры, хотя вода, казалось бы, должна была смыть аромат благовоний.

– Да, ты поняла, верно? – тихо говорит он. – Я не человек.

Я сглатываю и прошу:

– Расскажи еще что-нибудь.

Он смотрит на меня.

– Ты хочешь знать больше?

– Я хочу знать о тебе всё, – говорю я. И это правда, даже если и повторяет собственные слова Смерти.

Я хочу знать о нем всё, точно так же как он хочет знать всё обо мне.

Глаза Танатоса блестят. Думаю, он действительно тронут моим ответом. Потом он говорит:

– Спрашивай, и я постараюсь ответить.

Это что, мне, значит, выбирать вопрос? Но я даже не знаю, с чего начать.

Останавливаюсь на таком:

– Почему я?

Он пристально смотрит на меня.

– Ты хочешь спросить, почему из миллионов живущих людей именно ты сейчас здесь, рядом со мной?

Киваю.

– Неужели ты сама не видишь, насколько ты исключительная?

Я опускаю взгляд и обвожу пальцем один из знаков на его груди, оставляя на коже капельки воды.

– Ну, я не могу умереть, – говорю я, – и понимаю, что это делает меня особенной, но почему мне дали эту способность? Во мне ведь нет ничего необычного.

Я паршивый стрелок, заурядная, несмотря на все свои усилия, ученица, и хотя я была неплохой спортсменкой, я никогда не выделялась. Я вообще никогда и ничем не выделялась – кроме своего бессмертия.

Смерть протягивает руку, расплескивая воду, и гладит мою щеку.

– Если бы ты видела себя моими глазами, ты бы так не думала, кисмет. Ты женщина, которая доблестно старалась остановить меня, которая сражалась и умирала снова и снова, чтобы защитить свой народ. Я встречал несчетное множество душ, и скажу не понаслышке, что никто из них не доказал свою ценность подобным образом. Но даже если ты не считаешь себя исключительной, я считаю, и Вселенная, должно быть, тоже, иначе ты никогда бы не оказалась в моих объятиях.

Он наклоняется и стискивает мою задницу, как бы подчеркивая свои слова.

Я тоненько взвизгиваю, а Танатос, к моему удивлению, запрокидывает голову и смеется.

Упиваюсь его весельем, загипнотизированная одним его видом. Я так привыкла к мрачной торжественности Смерти, что сейчас кажется, будто он, хохоча, превращается в кого-то совершенно другого. И мне хочется узнать эту его сторону лучше – намного, намного лучше.

Когда Смерть перестает смеяться, веселье все равно не покидает его глаз.

– Каждому из нас, всадников, была дарована женщина. Ты – моя.

– Дарована? – повторяю я, морщась.

Я не согласна с такой формулировкой.

Он снова смеется, и этот звук…

Так звучит эйфория.

– Вид у тебя примерно такой же, как у меня, когда я узнал об этом. Ну, если тебе будет от этого легче, я тоже тебе дарован.

То есть буквальное воплощение смерти даровано мне в качестве мужа? Должно звучать устрашающе, но сейчас, когда я сижу на его коленях, когда его охрененно красивое лицо в считаных дюймах от моего, я разочарована вовсе не так сильно, как следовало бы.

Откашливаюсь, прочищая горло, и вру:

– Нет, мне нисколько не легче.

– М-м-м… – задумчиво тянет он, – а если так?

И прежде чем я успеваю ответить, приподнимает меня, но только на секунду. Потому что в следующий миг Смерть опускает меня, вгоняя свой кинжал в мои тугие ножны.

Я охаю. Танатос устал сдерживаться.

Пальцы впиваются в его плоть.

– Ты и вправду собираешься при помощи секса…

Всадник прерывает меня поцелуем, и да, он действительно собирается при помощи секса сделать так, чтобы мне было легче.

И, черт бы побрал ублюдка, это срабатывает.

Глава 49

Мы не покидаем спальню. Скелеты приносят нам еду и воду, ненужные Смерти. Все прочие наши потребности заключены в четырех окружающих нас стенах.

Время от времени невидимая рука облачает всадника во все его регалии, но доспехи никогда не остаются на нем надолго – он срывает их. Появляется даже факел, и ароматный дым наполняет комнату приторным запахом.

Идут дни, сливаясь друг с другом, но чем больше проходит времени, тем неистовее становится секс со Смертью и тем чаще он происходит. Кажется, он отчаянно пытается избавиться от потребности путешествовать, вытесняя ее потребностью во мне.

Не знаю, в какой из дней я выскальзываю из рук всадника и отправляюсь к шкафу. Чувствуя на себе его жаркий взгляд, роюсь в одежде, выбираю белую рубашку и джинсы, не вызывающие у меня отвращения.

Смерть ничего не говорит, пока я не заканчиваю одеваться и не тянусь за сапогами.

– Куда ты собралась? – лениво спрашивает он, зовя меня взглядом. И этого взгляда почти достаточно, чтобы убедить меня вновь присоединиться к нему в постели.

– Моей киске нужен перерыв, Танатос.

Сколько раз он входил в меня сегодня? Пять? Шесть? Больше? Я выжата оргазмами досуха, а еще ведь только утро. В данный момент мне нужно охладить влагалище.

– Тебе больно? – спрашивает Смерть. – Иди сюда, кисмет, я уйму боль.

Ну уж нет, я точно знаю, как он планирует это сделать.

Бросаю на него сердитый взгляд, одновременно нашаривая носки и натягивая их.

– Я знаю, тебе необходимо путешествовать. Никакое количество секса этого не изменит.

Он хмурится. Каковы бы ни были причины, Смерть пытался оттянуть исполнение своего долга. Сомневаюсь, что у него душа болит за человечество, но все равно я тронута.

Однако, как и во многих других аспектах, я не могу угнаться за сексуальными аппетитами всадника. Для меня это уже слишком.

– Я не хочу, чтобы это заканчивалось, – признается он.

Поворачиваюсь к нему.

– Это не заканчивается.

– Но закончится. Я проеду еще через несколько городов, ты будешь тому свидетелем, и при каждом нашем нежном соприкосновении станешь вспоминать, что все еще ненавидишь меня.

Я сглатываю. В его словах есть правда.

– Почему это вообще имеет значение? – спрашиваю я, хватая сапог.

– Я не хочу, чтобы ты меня ненавидела.

Снова смотрю на него, не зная, что сказать. То он всемогущ, то вдруг становится таким уязвимым…

Это твой шанс. Тот, на который надеялись братья Смерти, когда заключали со мной сделку. Смерть не хочет, чтобы я его ненавидела; вот легкий способ…

– Ну так не убивай следующий город, – говорю я.

Его черные перья топорщатся.

– Ты знаешь, я не могу.

Я и не ожидала, что он скажет что-то другое.

– Тогда по крайней мере воздержись от убийства, пока не проедешь через весь город и не увидишь, какова там жизнь. – Я сосредотачиваюсь на втором сапоге, только чтобы не смотреть на него.

– Кисмет, я уже пробовал и больше не буду.

Вскидываю взгляд как раз вовремя, чтобы заметить, как Смерть смотрит на мою грудь, на то место, куда когда-то вошла стрела. И я абсолютно уверена, что он вспоминает сейчас, как я заслонила его от выстрела и как он держал меня, пока я умирала.

– Ты хотела, чтобы я увидел проблески человечности, – продолжает Смерть. – И я увидел то же, что я вижу всегда: они хотят моей смерти и не задумываясь причинят тебе боль, добиваясь своего.

У меня перехватывает горло от эмоций. Он оберегает меня. Несмотря на контекст, приятно все-таки, когда о тебе заботятся.

– Танатос, – мягко говорю я, – если бы все действительно были такими, я бы не стала бороться за наше выживание.

Он одаривает меня проницательным взглядом.

– Нет, – неохотно признает Смерть, – не стала бы. – И через мгновение добавляет: – И ты права, не все люди такие. – Пару секунд он изучает мое лицо, делает глубокий вдох и кивает. – Я мало в чем могу тебе отказать. Только, пожалуйста, не заставляй меня пожалеть об этом.

______

Иду по дому, как призрак. Смерть шагает рядом. Взгляд мой скользит по немногочисленным безделушкам, не вынесенным скелетами из дома. Но я почти ничего не вижу, потому что полностью сосредоточена на скрежете доспехов Смерти и тихом шелесте его крыльев. В его присутствии, даже сейчас, я покрываюсь гусиной кожей. В спальне, когда наши тела соприкасались, когда мы поддавались тому, что притягивает нас друг к другу, было намного легче.

А сейчас… Танатос не зря нервничал. Я понятия не имею, как мне вести себя с ним, что чувствовать.

Мы пересекаем прихожую, полную снующих туда-сюда неупокоенных с бочонками и коробками в костлявых руках. Некогда выбитая передняя дверь распахнута настежь, вырванные петли починены и прилажены на место. Я вижу, что2 там, в открытом проеме, и у меня перехватывает дыхание.

Что за чертовщина?

Я никак не могу осмыслить увиденное, пока не выхожу наружу. Всадник следует за мной.

Точно помню терракотовые стены здания, а теперь они укрыты толстым слоем сухих лоз.

– Что это?

– Только не говори, что ты не заметила: в последние дни свет стал тусклее, – произносит у меня за спиной всадник.

Нет, не заметила, правда. Как и не обращала внимания на убранство дома. Еще один пункт в списке того-дерьма-которое-Лазария-не-замечает-когда-трахается-с-горячим-парнем.

Но я не собираюсь признаваться в этом всаднику.

Смотрю на него, выпучив глаза:

– Почему ты пытался запереть меня здесь?

– Думаешь, именно этим я занимался в последнее время? – В его глазах горит лукавый огонек, он делает шаг ко мне. – Кисмет, есть тысячи способов, которыми я мог бы заставить тебя остаться со мной. Зачем бы мне вообще утруждаться, запирая тебя в доме, если соблазнение оказалось куда более успешным и приятным?

При слове «соблазнение» я цепенею. Это ведь я должна была соблазнить его, а не наоборот. Он ведь, как предполагалось, должен был беспечно наслаждаться, постепенно подпадая под мои чары. Но подумать только, это он, оказывается, пытался соблазнить меня? Мне это не нравится, ни капельки.

А Танатос продолжает:

– Я позволял себе высвобождать свои силы, только когда был в тебе. Это… – он кивает на мертвые плети —…просто тому свидетельство.

Я снова смотрю на просторный двор и почти ничего не вижу – лозы образовали настоящую стену, хотя она уже и прорезана. Наверное, этим озаботились выбиравшиеся наружу слуги Смерти.

Делаю шаг вперед, и мертвые стебли хрустят под подошвами.

Только преодолев плотную стену растительности, я замечаю разбросанные по земле кости. Они повсюду, на некоторых даже сохранились ошметки плоти. И они не шевелятся, в отличие от прочих неупокоенных, которых я вижу сейчас на подъездной дорожке. Многие кости даже не похожи на человеческие, однако воняют они ужасно.

Я прижимаю руку ко рту.

Смерть подходит ко мне вплотную:

– Ну вот, как я и сказал, я давал себе волю.

Он огибает меня, свистом подзывает коня, словно все, что нужно было сказать по этому поводу, уже сказано. Я смотрю ему вслед. То есть он, трахая меня, буквально возвращал мертвых к жизни. После такого мне, пожалуй, потребуется некоторая… реабилитация.

Жеребец Смерти рысцой выбегает из-за дома, и всадник выжидающе смотрит на меня через плечо.

Глубоко вздыхаю и иду к нему, но на Танатоса не смотрю, просто забираюсь в седло. За лозами, опутавшими особняк, десятки скелетов грузят подводы.

Танатос взлетает в седло позади меня. Он пугающе спокоен, с учетом его недавней тревоги, но сейчас, когда он прижимается ко мне, я чувствую, как он дрожит всем телом от желания двинуться наконец в путь.

И все же он мешкает.

– Я хотел бы остаться здесь навсегда и забыть обо всем, что препятствует этому, – признается Смерть.

Но он не может.

И все же, если отбросить кости и лозы…

– Я тоже, – тихо говорю я.

Здесь мир не был объят огнем. Здесь мы были просто любовниками.

Руки Смерти крепко обвивают меня. Он цокает языком, и конь пускается галопом по длинной дорожке.

Несмотря на все наши сентиментальные слова, ни один из нас не оглядывается.

______

Мы проезжаем всего миль пять, когда меня вдруг осеняет, да так, что дыхание перехватывает.

Мы со Смертью занимались сексом.

Сексом.

А это влечет за собой определенные последствия; последствия, которые я до сих пор игнорировала, потому что была слишком увлечена самим всадником.

Такое чувство, будто кто-то пнул меня в грудь.

– Ты хочешь детей? – осторожно спрашиваю я.

До сего момента Смерть бездумно поглаживал мое бедро. При моих словах пальцы его замирают.

– Почему ты спросила, кисмет?

Что ж, это не «нет». Однако в голосе его звучит какая-то нотка… не могу понять, что она означает.

– Мы занимались сексом, – говорю я, пытаясь контролировать панику. Все будет в порядке, все будет хорошо. – От секса бывают дети.

Я едва слышу собственный голос – его заглушает грохот сердца. Не могу даже сказать, чего именно я боюсь.

– Нет, – мягко говорит он. – Только не со мной.

Нет?

Судорожно выдыхаю. Никаких детей, можно расслабиться.

Но тут я вспоминаю еще кое-что.

– Но у твоих братьев есть семьи.

– А, – Смерть понимает. – Ты думаешь, что если они смогли сделать женщину беременной, то и я на это способен?

Ну… вроде того.

– Это возможно?

Танатос долгую секунду молчит, потом отвечает:

– Технически да. Но я властвую над смертью, кисмет, что включает в себя и предотвращение зарождения жизни.

Оглядываюсь на всадника, открываю рот, но тут же снова захлопываю его. Отлично. Этот парень стреляет холостыми, понятно.

Глубоко вдыхаю.

– Значит, я не могу забеременеть.

Мне просто нужно подтверждение.

– Только если я позволю.

Позволит…. значит, он может выбирать, быть или не быть фертильным? Я хмурюсь, потому что просто не готова переварить столько информации.

– И ты не позволишь.

Нет, ну мне нужно быть абсолютно уверенной.

– Не позволю, – подтверждает он.

Выдыхаю и, расслабившись, вновь прижимаюсь к всаднику. Что ж, одним беспокойством меньше.

После долгой паузы Смерть спрашивает:

– А ты хочешь детей?

– У меня уже есть ребенок, – отвечаю.

– Но ты хотела бы еще? Хотела бы… детей от меня?

Несколько секунд мы слышим только цокот копыт.

– Лазария? – напоминает он о себе.

– Нет.

Чувствую, как Смерть за моей спиной каменеет.

– Нет? – повторяет он. – Почему нет?

И опять я улавливаю в его голосе что-то странное.

– Потому что ты с дьявольским упорством стремишься погубить мир, что делает тебя наихудшим кандидатом в отцы.

– С божественным упорством, – ледяным тоном поправляет он.

Он обиделся? Оскорбился? Почему? Он ведь буквально только что сказал мне, что меньше всего на свете хочет детей.

Прочищаю горло.

– Все равно это не имеет значения, потому что, как ты сказал, этого не случится.

Между нами повисает напряженное молчание. Несмотря на все его гордые заявления, у меня все же создается впечатление, что могущественный Танатос серьезно задет моим ответом.

Ну и мысль.

Глава 50

Дриппинг-Спрингс, Техас

Июль, год Всадников двадцать седьмой

Мы движемся на север, возвращаясь по своим давнишним следам через Остин.

Ну, по крайней мере через то, что от него осталось.

Здания обрушились, и мы едем, огибая разбросанные по шоссе обломки. На городские улицы мы не сворачиваем, поэтому я мало что вижу; впрочем, не вижу я и людей, ни живых, ни мертвых.

Смрад, однако, витает в воздухе, и эта глубоко въевшаяся вонь заставляет предположить, что совсем недавно здесь лежали трупы, которые утащили стервятники… или убрал Смерть.

Я бы не удивилась, если бы выяснилось, что именно второе. Знаю, он чувствует, что наш едва зародившийся роман хрупок, и, наверное, готов на все, чтобы не испортить дела, в том числе и спрятать тела.

Ох уж это рыцарство…

Мы проезжаем Остин и движемся дальше. Солнце только село, когда развалины сменяются неповрежденными строениями. Нетронутая земля! Но все равно дома разбросаны как-то бессистемно.

– Я совершил ошибку, – неожиданно признается Смерть.

Оглядываюсь на него через плечо.

– Какую?

– Я так увлекся путешествием по затронутой мною земле, что забыл найти место, где мы можем остановиться.

Затронутой. Та2к, значит, он называет всю эту разруху?

Я молчу.

– Мне не нравится твое молчание, – говорит он. – Какое-то оно… обвиняющее. О чем ты думаешь?

– Я думаю, что ты все еще очень мало понимаешь меня, – отвечаю. – Иначе ты бы знал, что мысль о ночлеге под звездами не слишком меня расстраивает.

Всадник за моей спиной напрягается, потом говорит:

– Но когда я впервые забрал тебя, ты ненавидела свежий воздух. Тебе было холодно…

– Мне было неуютно, – соглашаюсь я, – но вообще-то я по большей части пыталась пристыдить тебя, чтобы ты меня отпустил.

Смерть крепче прижимает меня к себе.

– Никогда, – клянется он.

Корчу гримасу, чувствуя, как по телу пробегает разряд. И ненавижу себя за то, что мне нравится его клятва.

Откашливаюсь.

– Я не против поспать как в нормальном доме, так и на улице, при условии, что у меня будет одеяло, чтобы согреться. А минуту назад я молчала, потому что думала обо всех городах, которые ты… затронул.

Вкладываю в последнее слово как можно больше сарказма.

Теперь настает очередь Танатоса замолчать.

– Я найду тебе… нормальный дом, – обещает он наконец, словно и не придав значения второй части сказанного мной. – Однако я не планирую превращать это в привычку. Я не могу дать тебе то, что ты хочешь больше всего, – он имеет в виду прекращение убийств, – но могу дать хотя бы это.

______

Чуть погодя я замечаю вдалеке скопление огней.

Город.

Проходит, кажется, маленькая вечность, прежде чем мы добираемся до этих огней. Газовые фонари, стоящие вдоль дороги, освещают витрины, настолько обветшалые, что выглядят так, будто их забросили лет двадцать назад, когда всадники появились здесь впервые. Если бы не газовые фонари – которые кто-то ведь зажег! – я предположила бы, что это местечко – не более чем останки мира, существовавшего до того, как все покатилось к чертям.

– Помнишь наш уговор? – тихо спрашиваю я Танатоса.

Что он не станет убивать всех прямо сразу.

– Я не забыл.

Слышу по голосу, что он хмурится.

Его конь делает еще несколько шагов, и тут земля начинает дрожать, и я слышу, как дребезжат стекла в покоробленных рамах ближайшего здания и как постукивает деревянная подвесная вывеска о стену антикварной лавчонки.

Дрожь все усиливается и усиливается, пока газовые фонари не валятся костяшками домино. Бьется, ударяясь о землю, стекло. Вдалеке кто-то кричит.

– Танатос, – ахаю я.

Несколько упавших ламп все еще светят, а пламя уже бежит по дорожке разлитого керосина, разгораясь все ярче и жарче, отбрасывая зловещие оранжевые отблески на дома – которые, к счастью, все еще стоят.

– Ты запретила мне убивать, – говорит Смерть. – Это все, что мне осталось.

Кошусь на него через плечо. Надеюсь, он понимает, как нелепо это звучит.

Смерть встречает мой взгляд, и с небес обрушивается стена дождя. Струи смывают керосин, более чем эффективно гася фонари, а мы мигом промокаем до нитки.

– Твоих рук дело? – интересуюсь я, щурясь под усиливающимся ливнем.

– Не горю желанием, чтобы нас заметили какие-нибудь прохожие.

О, теперь разбитые фонари обретают смысл.

Я хмурюсь.

– А я вот не горю желанием ходить мокрой.

И едва различаю расползающуюся по лицу всадника улыбку.

– О, я не согласен, кисмет. В определенных обстоятельствах быть мокрой тебе очень даже нравится.

Я неудержимо краснею.

Смерть привлекает меня к себе.

– Но если тебе некомфортно, я могу стянуть с тебя промокшую одежду и высушить поцелуями твою кожу. Только попроси, и будет сделано.

О господи.

И я ведь всерьез размышляю над его предложением, вот до чего я безнадежна.

– Почему бы тебе не найти место для ночлега? Тогда мы сможем обсудить… твое предложение.

– Хорошо, – его губы касаются моего уха, – я найду нам дом, если ты постараешься остаться мокрой.

– Танатос.

Когда это он успел стать пошлее меня?

Смерть издает хриплый смешок и пришпоривает коня. Трудно разглядеть что-либо, когда фонари лежат разбитые на земле. Я замечаю несколько домов, в которых теплятся огоньки; из окон некоторых даже кто-то выглядывает, гадая, наверное, что случилось с уличным освещением. Но дождь не пускает людей на улицу, и я надеюсь, что ночь скроет от всех личность Смерти.

Я подрагиваю, пропитанная дождевой водой, одежда липнет к телу. Всадник прижимает меня к себе и заводит крылья вперед, огибая лошадиные бока. Поза выглядит неудобной, и непонятно, как он удерживается в седле, однако удерживается ведь – и крылья прогоняют холод.

Дальше по улице, справа я слышу чей-то голос:

– Не знаю, почему Коко так себя ведет. Она никогда не делала такого прежде.

И только теперь я улавливаю сквозь шум дождя надрывный отчаянный лай.

Животные почуяли Смерть.

Мы проезжаем еще четверть мили, и всадник говорит:

– Ты перехитрила меня, Лазария.

– О чем ты?

– Ты не захотела оставаться в заброшенном доме, но и не захотела, чтобы я убил городок прежде, чем мы пройдем через него, так что я не могу забрать какой-то из занятых домов. И я не знаю, что делать.

Сердце мое колотится. Он прав, хотя я и не думала об этом в таком ключе. Конечно, всегда можно разбить лагерь, хотя я и не предполагала делать это под дождем.

– Я не против остановиться в заброшенном доме…

– Лгунья.

– Правда не против, – настаиваю я. – И ты мог бы делать все те грязные штучки, о которых фантазировал минуту назад…

– Правда, моя кисмет? – в голосе его звучит явное недоверие. – Ты бы с радостью занялась сексом на заплесневелом полу, среди вони гниющих стен и мокрых крыс?

Ну, если он так ставит вопрос…

– Так я и думал.

– Уверена, не все заброшенные дома так ужасны.

– Думаешь, я готов рискнуть? – Он смеется и пускает коня галопом. – Я проскачу через город, покончу с ним, и потом мы найдем место, где остановимся.

– Подожди, – говорю я, хотя конь Смерти продолжает нестись. Я хочу, чтобы Танатос хоть немного увидел, каковы люди. – Мы можем сделать по-твоему, но, пожалуйста, мы все равно уже здесь. Давай хотя бы остановимся на минутку у дома, чтобы я показала тебе, какой может быть жизнь.

– Ты хочешь представить меня какой-нибудь несчастной семье?

Он определенно потрясен идеей. Как будто при его работе не приходится постоянно отираться среди бесчисленных душ.

Хотя, конечно, живые души весьма отличаются от душ мертвых.

– Нет, – говорю я, – я имела в виду, что мы можем украдкой понаблюдать за кем-нибудь.

Ладно, прозвучало это куда гнуснее, чем предполагалось.

Однако Смерть придерживает коня.

– Ты хочешь, чтобы я понаблюдал за живыми людьми некоторое время?

– Да.

– И долго?

Понятия не имею.

– Да нет, совсем немножко.

– И ты не накинешься на меня, когда я убью этот городишко?

Я сглатываю.

– Я никогда не смирюсь с этим. Но нет, я на тебя не накинусь.

Всадник тяжело вздыхает.

– Ладно, – говорит он. – Хорошо, я сделаю то, что ты просишь. – Он озирается. – И куда мне идти?

Честно говоря, я понятия не имею, куда. Я же не планировала ничего заранее.

– Давай поищем по соседству, – предлагаю я.

Домов вокруг не очень-то много, городок совсем мал. Но в конце концов мы натыкаемся на один, в окнах которого мерцает свет свечи. И когда мы подходим ближе, до меня доносятся голоса и заливистый смех.

Я едва не вздыхаю от облегчения.

Ведь всегда есть шанс, что я выберу дом, где люди ненавидят друг друга. И это окончательно убедит Танатоса в том, во что он и без того верит, – что людям лучше быть мертвыми, чем живыми.

– Сюда, – командую я.

Мы подъезжаем и спешиваемся. Домик одноэтажный, похож на ранчо, с декоративной дымовой трубой и невысоким заборчиком. Но даже темной дождливой ночью задержаться под окнами чьего-либо дома – верный способ привлечь к себе внимание.

Взяв Смерть за руку, я веду его к воротам, бесшумно отодвигаю засов, и мы проскальзываем на задний двор.

Здесь окна светятся ярче. Занавески не задернуты, и я тяну Танатоса к дальнему окну – окну, как оказывается, гостиной.

В доме семья отдыхает после долгого дня. Мальчик и две девочки растянулись на полу, играя во что-то. Мальчик постарше удобно устроился в кресле с книгой. Их родители сидят рядом на кушетке, попивая какую-то янтарную жидкость из высоких бокалов. Ноги женщины лежат на коленях мужа. Они о чем-то болтают.

Всадник глядит на меня.

– Что теперь?

– Просто… посмотри на них немного.

Он хмурится. С темных волос стекает вода. Танатос поднимает крыло, кое-как прикрывая меня от хлесткого нескончаемого дождя.

Я смотрю на небо.

– Можешь прекратить ливень.

– А нужно? – бурчит он. – Мне нравится, как твоя одежда облепляет тело, кисмет.

– Танатос.

Он кривит уголок рта.

– Ты раздражена только потому, что на мне доспехи и ты не можешь насладиться тем же зрелищем.

Я невольно прыскаю и тут же прикусываю губу, обрывая смех. Но поскольку никто в доме не выглядывает в окно, понимаю, что меня не услышали.

Однако я все равно толкаю всадника локтем. Он покачивается – и поводит крылом. Я падаю прямо на него, а он обнимает и целует меня.

Когда его губы прижимаются к моим, дождь стихает, а потом и прекращается вовсе.

Смерть прерывает поцелуй.

– Я все равно намерен сделать тебя мокрой… попозже.

– Перестань, – шепчу я, заливаясь краской.

Он ухмыляется, но вновь переключает внимание на семейство.

Их вечер довольно обыденный, однако всадник рядом со мной замирает, и смотрит, и смотрит.

Родители тихо беседуют, дети на полу спорят о правилах игры. Мальчишка переворачивает доску, его сестра плачет и бежит к матери, которая обнимает и утешает ее.

Старший мальчик, мирно читавший книгу, пользуется моментом, чтобы схватить подушку и стукнуть ею младшего братца. Мальчик падает, но разреветься толком не успевает, потому что их отец хватает другую подушку и швыряет в старшего. Скоро плач прекращается, и вся семья включается в веселый подушечный бой.

У меня перехватывает горло. Это могла бы быть я… я и моя семья лет десять назад, если добавить еще несколько ребятишек. Тут нет громких слов, но их взаимная любовь очевидна, хотя бы и по этому глупому простецкому способу общения.

Подушечный бой заканчивается тем, что мама щекочет детишек, а отец подбрасывает одного из них к потолку и ловит – и вот уже вся ребятня обступила папу, упрашивая, чтобы и их тоже подкинули.

– Ладно, пора в кровать, – говорит мама.

Одна из девочек хнычет, ее брат уныло опускает голову, однако через десять минут гостиная пустеет. Конец.

Смерть моргает, словно выходя из транса.

– Так странно было наблюдать за ними, Лазария, – признается он, отворачиваясь от окна. – Я полагал, что жить – это делать то, что делаем мы с тобой. И забыл, что миллионы других людей делают то же самое каждый божий день.

Миллионы людей. Он уже упоминал это число прежде, и я цепляюсь за него. Миллионы. Значит, нас, живых, еще много, и надежда еще не потеряна.

Смерть молча возвращается к скакуну, пасущемуся на лужайке, как обычная лошадь.

Мы молча садимся в седло. Только теперь я осознаю, что близится вторая часть нашего соглашения. Смерть обещал повременить с убийством города, пока не увидит проблеск человечности.

Ну что ж, он увидел.

Может, он подождет, когда мы пересечем черту города, он ведь намекал на это раньше. Но, честно говоря, это не имеет большого значения. От мысли о том, что2́ последует дальше, у меня желудок переворачивается. Хорошие люди умрут, унеся с собой всю свою любовь, весь свой свет, весь свой задор.

Мысль о том, что завтра этих маленьких детей уже не будет, дико болезненна – как и мысль об этой паре, пьющей из высоких бокалов и закидывающей ноги друг на друга.

– Позволь им сперва заснуть, – хрипло прошу я.

Между мной и всадником повисает тишина, нарушаемая только стуком копыт.

Я чувствую, как Смерть тяжело вздыхает, и мне хочется верить, что он испытывает некоторые колебания или сожаление о том, что собирается сделать. Хочется верить, но… я не знаю.

Наконец он говорит:

– Хорошо, кисмет. Обещаю.

______

Мы все еще едем по городу, когда Смерть говорит:

– Мне еще нужно найти тебе место для отдыха.

– Я не хочу останавливаться, – отвечаю. – По крайней мере здесь.

Мысль о том, чтобы проснуться в городе, в котором все умерли… при наличии выбора я предпочту любой другой вариант.

После очередной паузы Танатос произносит:

– Я найду нам дом за городской чертой, хотя и не могу обещать ничего грандиозного.

Мне все равно. И всегда было все равно.

Проходит еще несколько минут. Я все еще переживаю то, что случится с той семьей – и со всем этим городом. Раз от разу не становится легче.

– Открой мне секрет, – голос мой срывается. – Что-нибудь, что знаешь только ты и больше никто.

Может, во мне сейчас говорит фатализм, но мне нужно разобраться во всей этой мучительной тоске. Если миру суждено сгореть – если какой-то великий бог хочет, чтобы мир сгорел, – то мне нужно понять, почему, или по крайней мере осознать, что это каким-то образом правильно. Потому что я рассмотрела вопрос с самых разных сторон и по-прежнему не могу найти смысла.

– Любопытное создание, – нежно ворчит Смерть. – Я открою тебе все секреты, но ты должна будешь взамен открыть мне свои, человеческие.

– Какие человеческие? У меня нет секретов.

– О, у тебя их множество, – говорит он.

Ну, я могла бы выдать ему семейный секретный рецепт приготовления лучшего персикового пирога в Джорджии, но, честно говоря, ничего другого у меня просто нет.

– А что ты хочешь узнать?

– Каково это, быть ребенком? – спрашивает он.

Вопрос застает меня врасплох. Хотя, наверное, не должен бы, ведь мы целый вечер следили за крошечными человечками.

– Как же это все-таки странно, что ты не знаешь таких вещей.

– Я встречал много душ, умерших юными, – признает Смерть, – но я хочу знать, какие дети живые.

– Ну, не знаю… – В смысле, это серьезный вопрос, и мне трудно сформулировать достойный ответ. – Они как все спонтанные эмоции, которые ты когда-либо испытывал. И иногда весьма раздражают.

– Раздражают?

Я чуть не смеюсь, такое потрясенное возмущение звучит в голосе Смерти. То, что он видел сегодня вечером, определенно расположило его к детям.

– Да, они могут по-настоящему раздражать, – говорю я, думая о своих братьях и сестрах, да будут благословенны их души. – Когда дети расстроены, они могут быть самыми мерзкими маленькими засранцами в мире. И они с радостью завалят тебя миллионом разных вопросов. И будут рассказывать длинные, ну просто очень длинные истории. – Я слабо улыбаюсь, вспоминая одну из последних историй, рассказанных мне Брианой о ее кошке Дыне, и задыхаюсь от воспоминаний. Чего бы я только не отдала, чтобы все вернуть.

– Но, – добавляю я, – в основном они чистейшая нефильтрованная радость и потенциал. Мир еще не пообтрепал их. Они любящие и счастливые.

Следует долгая пауза.

– Не думаю, что я понимаю детей лучше, чем до того как спросил, – говорит Смерть.

Я усмехаюсь.

– Я не обещала, что справлюсь с ответами на твои вопросы. – Откидываюсь немного и прижимаюсь к нему спиной. – Ну а теперь ты откроешь мне один из своих секретов.

Он несколько секунд молчит и наконец тихо признается:

– Мне не нравится забирать жизни.

Я замираю, все еще прижимаясь к нему.

– Что?..

Поворачиваюсь, чтобы лучше видеть всадника.

– Мне не нравится забирать жизни, – повторяет он с напором, и взгляд у него почти вызывающий.

Это… Этого я совершенно не ожидала. Раньше Смерть говорил, что не получает удовольствия от насилия, но не это.

– В отличие от моих братьев, мне никогда это не нравилось, – продолжает он. – Я поступаю так, потому что должен, Лазария, и большую часть времени это невыносимое мучение.

Не ослышалась ли я?

– Но…

– Я не говорю, что смерть – это плохо, – продолжает он, – или что то, что следует после нее, не лучше. Я даже не говорю, что не верю в свою задачу. Но сам факт того, что я забираю кого-то, кто боится смерти, или того, кто доволен жизнью, или того, кто не готов – а готовых мало, – просто изнуряет меня. Я неумолимо выполняю свою работу, но никогда не радуюсь, забирая жизнь.

Я потрясена.

– А в том, что ты делаешь, есть радость? – спрашиваю я после паузы.

Он снова какое-то время молчит.

– Да, – признается он наконец. – После того как я освобождаю их. Когда душа видит, что2 лежит за гранью, когда по-настоящему вспоминает, кто она и кем была все это время, это момент радости.

Глава 51

290-я трасса, Центральный Техас

Июль, год Всадников двадцать седьмой

Уже поздно. А может, я просто устала от того, что целый день провела в седле. Так или иначе, глаза мои слипаются еще до того, как мы находим какой-нибудь дом, где можно остановиться на ночь.

Стараюсь приподнять веки, и вроде у меня получается, но я уплываю… уплываю… я просто передохну минутку…

Резко просыпаюсь, когда Смерть ловит меня, едва не соскользнувшую с седла.

– Лазария? – в голосе Танатоса беспокойство. – С тобой все в порядке?

– Что? – Моргаю, пытаясь собраться с мыслями. Густой ароматный дым факела Смерти щекочет ноздри, и запах этот странно успокаивает. – О да, просто устала.

Едва я говорю это, как чувствую, что снова уплываю.

Смерть останавливает коня и спрыгивает с него.

– Что ты делаешь?

Я все еще слишком сонная, чтобы встревожиться.

Вместо ответа я слышу лязг серебряных доспехов всадника. Он отбрасывает нагрудник, потом наручи и поножи, и не останавливается, пока все до последней пластины не оказывается в грязи на обочине.

Все так же молча он возвращается в седло.

Смотрю на доспехи, на тускло поблескивающий в ночи металл.

– Зачем ты снял броню?

Всадник устраивается за мной, обнимая меня.

– Я все еще ищу подходящий дом, кисмет. Тем временем ты можешь спокойно поспать у меня на руках.

Мой заторможенный разум не сразу постигает, что доспехи он снял ради моего удобства.

Не чувствуй, не чувствуй, не…

Тепло разливается по моему телу, я тронута жестом, хотя и не хочу этого. Это уже не то ощущение невесомости, которое я испытываю рядом с ним все чаще и чаще. Это чувство глубже и намного страшнее, чем все, что я испытывала к Танатосу до сих пор.

Смерть цокает языком, трогая жеребца. Я прижимаюсь к всаднику, но еще нервничаю. Рука Танатоса лежит на моем плече и груди, как будто он пристегнул меня этаким ремнем безопасности.

Я пристраиваю голову на эту руку – и позволяю себе уплыть.

______

– Я нашел нам дом, Лазария.

Голос Смерти ненадолго вырывает меня из сна, но почти сразу я погружаюсь в дремоту снова. Какой-то далекой-далекой частью сознания я понимаю, что он снимает меня с коня и несет в дом.

Я лежу на кровати, кто-то стаскивает с меня сапоги. Я потягиваюсь и переворачиваюсь на живот. Мигом позже чувствую приятную тяжесть одеяла.

Губы Смерти касаются моего виска.

– Спи спокойно… любимая.

И я сплю.

______

Просыпаюсь в незнакомой постели. Незнакомой пустой постели.

Просто дико, какой неправильной кажется мне незанятая часть кровати. Я спала с всадником всего неделю – причем в слово «спала» я вкладываю самый разнузданный сексуальный смысл, – но уже привыкла, что Смерть рядом.

Протираю глаза, сажусь, подавляю зевок. В какой-то момент прошлой ночи всадник все же нашел нам дом.

Вокруг меня повсюду книги. Они везде. Стоят на полках, лежат на полках сверху, громоздятся стопками рядом с полками.

Кто-то тут действительно любит читать.

Любил читать. Некому больше насладиться этой обширной коллекцией.

Встаю с кровати и замечаю свои сапоги, ждущие меня рядом.

Смерть снял с меня сапоги и уложил в постель – наверное, через считаные минуты после того, как убил прежнего владельца дома. Хмурюсь, обуреваемая противоречивыми чувствами.

Потом глубоко вдыхаю, натягиваю обувь и выхожу из комнаты.

– Смерть? – зову я, шагая по коридору.

Заставляю себя не смотреть на семейные зарисовки, развешанные на стенах, или вышивку крестиком возле. Не хочу ничего чувствовать к этим незнакомцам, чьи жизни так трагически оборвались.

– Лазария, – приветствует меня Смерть, когда я вхожу в гостиную. Он устроился на сером диване, привалившись спиной к подлокотнику и свесив крылья. Доспехов на нем нет, как и ночью, рукава черной рубашки закатаны до локтей. Но самое интересное – в руках у него одна из многочисленных книг этого дома.

– Почему ты не начала с этого человеческого секрета? – спрашивает он, демонстрируя мне роман в мягкой обложке. Не могу разобрать название, но, судя по всему, это детектив. – Это совершенно потрясающе, – добавляет Смерть.

– Ты умеешь читать?

Да, я удивлена. В наши дни не каждый может этим похвастаться.

– Конечно, – отвечает он так, будто в мире нет ничего естественнее. Но очевидно, что, хотя читать он и умеет, он никогда прежде этого не делал.

Я сдвигаю брови:

– Этим ты и занимался всю ночь, пока я спала?

– Ну, у меня был выбор – либо это, либо…

Он закатывает глаза.

Либо то, чем мы с ним занимались безостановочно.

От его взгляда все во мне воспламеняется.

Смерть кладет книгу на стеклянный кофейный столик и поднимается. Сейчас он похож на хищника, смертоносного прекрасного хищника.

– Как же я хочу затащить тебя обратно в постель, – говорит всадник, нависая надо мной. – Но ты, должно быть, голодна, а я хочу, чтобы у тебя было достаточно энергии для того, что я планирую с тобой сделать.

Я краснею.

– Танатос.

Слышу позади скрежет костей и звон столового серебра – наверное, из кухни. Желудок скручивает. Слуги Смерти – еще одно напоминание о смерти, которая нас окружает. Здесь есть кости, и книги, и рисунки, и где-то на территории – могила со свежими телами, но никого живого – никого, кроме нас с Танатосом.

Всадник, прищурившись, смотрит на мои губы.

– Ты произносишь мое имя так, словно укоряешь меня. Скажи, Лази, ты хочешь, чтобы мой язык ласкал твою киску, чтобы мой рот посасывал твой клитор? Должен ли я прекратить говорить о том, как хочу вогнать член в твои тугие ножны, чтобы твоя грудь начала подпрыгивать, а ты – стонать мое имя? И, раз уж на то пошло, я, значит, не должен упоминать о том, как это эротично, когда твои ноги упираются в мои крылья, когда я вхожу в тебя?

Не могу дышать.

– Люди не говорят друг другу такие вещи.

Ну, по крайней мере, мне такого никто не говорил.

– Хорошо, – Танатос берет в ладони мое лицо. – Мне все равно не слишком нравятся произвольные правила вашего вида, равно как и ваша склонность к игре словами. – Он гнусно улыбается, но глаза его серьезны. – А больше всего я не хочу, чтобы ты принимала меня за какого-то там смертного мужчину. Я, Смерть, выбрал тебя. А ты выбрала меня.

Глава 52

Смотрю на мир вокруг с коня Смерти. Мы снова в дороге. По обе стороны от нас желтеет пожухлая трава, чернеют проржавевшие остовы машин. Время от времени мы проезжаем мимо фактории, или фермы, или заколоченного здания, в котором давно никто не живет.

Не чирикают птицы, не жужжат жуки, даже воздух неподвижен. Тихо, как в могиле. Так было с тех пор, как Танатос взял меня в плен, и все же иногда неправильность этой тишины накрывает меня.

– Когда ты путешествуешь, ты всегда намечаешь какое-то определенное место назначения?

– Я иду туда, где больше душ взывает ко мне.

Помню, как подозревала что-то подобное, когда выслеживала его.

– И откуда взывают к тебе сейчас? – спрашиваю я, страшась ответа.

– С запада.

С трудом унимаю панику, поднимающуюся во мне при этой мысли. Бен на западе. Точнее, на острове Ванкувер.

Мы все еще за тысячи миль оттуда, – говорю себе, пытаясь успокоить нервы.

– Зачем ты и твои братья вообще явились на Землю?

– Бог смотрит на мир многими глазами. Твоими глазами, глазами этих кустов. – Он неопределенно поводит рукой, указывая на растения у дороги. Где-то вдали от нас убегают животные. – Если знать, что Бог – или Вселенная, если тебе так предпочтительнее, – это всё видит, чувствует всё, а люди до недавнего времени только и делали, что уничтожали Землю, то нетрудно понять, что Она страдает. Можешь думать о конце как об ампутации гноящейся конечности, чтобы не позволить инфекции захватить Вселенную целиком. Вот зачем меня и моих братьев отправили сюда. Мы должны остановить людей, чтобы спасти всё остальное.

Зачем я задала этот вопрос? Ответ слишком тяжел.

– Но твои братья чувствуют, что нужно спасти людей, – возражаю я.

Они сами мне говорили. Есть, должно быть, в нас что-то такое, что следует сохранить.

– Да, – соглашается Смерть. – Они так считают. Но их мнение не имеет значения. А мое – имеет.

И он предельно ясно дает понять, каково это мнение.

Я пытаюсь представить мир через сто лет: города, полные скелетов вымершей расы, здания, разрушенные и заросшие. Вообразить такое нетрудно, мы и так уже на полпути к этому.

– Что произойдет, если ты решишь пощадить человечество?

– Что толку говорить о таком, Лазария? Меня не заставить передумать. Даже ты со своим блестящим умом не способна на такой подвиг.

Не в первый раз Смерть заявляет это, и обычно я воспринимаю его слова как вызов, но сейчас они червями заползают мне в душу.

Я все еще не остановила его. Смерть все еще убивает и по-прежнему непреклонен в своей потребности убивать. Я занималась сексом с всадником много, много раз, но это не поколебало его решимости.

Сижу в седле еще несколько секунд, и постепенно обида сменяется гневом.

В чем, черт возьми, смысл всего этого?!

Обычно я не поступаю безрассудно, но сейчас перебрасываю ногу через седло и спрыгиваю со скачущего жеребца Смерти.

Танатос настолько удивлен, что не успевает поймать меня, – я уже шагаю прочь.

– Что ты делаешь, Лазария? – кричит он мне вслед.

Даже не утруждаюсь оглянуться. Мои разум и сердце в смятении, кровь кипит от ярости.

Слышу, как позади спешивается Танатос, но и только.

– Ты действительно думаешь, что сможешь сбежать от меня? – непринужденно интересуется он.

Игнорирую.

– Тут никого нет, кроме меня.

Продолжаю игнорировать.

Слышу шелест раскрывающихся крыльев, потом тяжелый хлопок, и Смерть возносится в воздух.

Его тень накрывает меня. Он разворачивается в небе лицо ко мне. Доспехи сверкают на солнце.

Потом всадник опускается на землю и плавно складывает за спиной черные крылья.

– Что происходит, Лазария? Это из-за того, что я сказал? Я не предполагал…

– Что мы делаем, Смерть? Что мы делаем на самом деле?

Я устала – я устала уже очень, очень давно. Я притворялась, что усталость ушла, потому что должна была, но теперь она всей своей тяжестью обрушивается на мои плечи.

– Ты уничтожаешь мир, а я что? Маленькое дорожное развлечение?

Глаза щиплет от этих слов.

– Конечно, ты не развлечение, кисмет. Я забочусь о тебе больше всего на свете.

– Люди идут на уступки, Танатос, – горячо говорю я. – Когда они заботятся друг о друге, они уступают.

– Я не человек, – напоминает он.

Ага, это его старая защита.

– Отлично, ты не человек, и никакие правила к тебе не относятся, – соглашаюсь я. – Просто отпусти меня. – Я киваю на дорогу позади него. – Давай разойдемся раз и навсегда.

Потом я найду своего сына, и мы проживем с ним то короткое время, что нам отпущено.

Смерть стискивает зубы.

Я шагаю дальше, не заботясь о том, что придется пройти мимо него.

– Нет, – говорит он, распахнув крылья. – Я не позволю тебе уйти.

Я вскидываю руки:

– Значит, ты хочешь получить и человеческий опыт, и выполнить свое небесное задание. И полагаю, ты хочешь, чтобы я просто заткнулась и смирилась, так?

Он делает шаг вперед.

– Это выше моих…

– Стоп, – обрываю его. – Хватит всех этих «Я не человек», «Это выше моих сил», «Я просто выполняю приказы». Ты насмехался над своими братьями из-за того, что они приняли решение…

– Неправильное решение, – поправляет он меня.

– Но они, по крайней мере, его приняли! А ты тем временем здесь, думаешь, что сможешь вдоволь наиграться со мной, когда покончишь с миром? Ты величайший лицемер!

– Что ты хочешь, чтобы я сделал?!

Голос его гремит, как гром.

Я готова рвать на себе волосы.

– Хоть раз в жизни прими чертово решение! И не ради меня или даже Бога. Для себя. Ты. Сам. Ты злой, и любящий, и нежный, и беспощадный, и утонченный, и наивный, и мудрый, и… сложный! В тебе есть все человеческое. Перестань притворяться, что этого нет, и признай это.

Он долго смотрит на меня, играя желваками.

Это история о том, как я, Лазария Гомон, угробила мир.

– Я несгибаем, потому что я стар, – говорит он. – Я бескомпромиссен, потому что всегда – всегда – должен был быть таким. Никто не избежит смерти. Никто.

Кроме меня. Хотя, учитывая ситуацию, можно поспорить, избежала я смерти или нет.

– Но, – продолжает Танатос медленно, словно взвешивая каждое слово, – я слышу тебя. И не подвергаю сомнению собственное высокомерие. Я просто не думал о нем, пока ты не высказалась. – Он кивает. – Я попробую. Я сделаю это ради тебя.

Долгие секунды мы просто смотрим друг на друга.

– Я не стану обещать человечеству какого-то счастливого конца, – говорит он, и его темные глаза печальны. – Этого я не могу тебе дать. Но могу дать счастье тебе. Я хочу этого. Итак, Лазария, что сделает тебя счастливой?

Мне требуется время, чтобы осмыслить эдакий поворот разговора. Он действительно хочет дать мне хоть что-нибудь. Несгибаемый Смерть пытается прогнуться.

Самообладание возвращается ко мне.

– Бен, – выдыхаю я, обретя дар речи. – Бен сделает меня счастливой.

– Твой сын, – осторожно произносит он. – Ты хочешь, чтобы он был рядом с тобой?

– Живой и рядом со мной.

Сердце бешено колотится. Я что, уже питаю надежду? Нет, это абсолютно нереально!

Вижу, как Танатос деликатно сглатывает, как дергаются мышцы его щеки. Черт, одна эта реакция уже говорит о том, что он серьезен.

– Тогда, как только мы доберемся до западного побережья, – все так же осторожно говорит Танатос, – мы двинемся на север и заберем твоего сына.

Я не могу дышать, меня душит надежда.

– И что тогда? – выдавливаю я.

– И тогда твой сын будет с тобой, с нами, живой и здоровый, до самого конца.

Я даже не понимаю, что плачу, пока не чувствую бегущие по щекам слезы.

Лицо Смерти, стоящего напротив меня, смягчается.

Несколькими большими шагами он преодолевает разделявшее нас расстояние, поднимает руку и смахивает мои слезы.

– Это плач хороший или плохой? – спрашивает он, приподнимая брови.

– Хороший, – всхлипываю я.

Бен не умрет.

Я отстраняюсь.

– Я думала… – Слова застревают у меня в горле. – Думала, ты не делаешь исключений, убивая людей.

Как бы мне ни хотелось увидеть Бена, обнять его, знать, что он будет жить, я хочу еще больше.

– Ты попросила меня уступить. Это уступка, верно?

Не знаю, что это, но мне плевать. От мысли о том, что Бен вернется ко мне, у меня ноги подкашиваются.

Смерть, похоже, тоже чувствует это. Он подхватывает меня на руки, точно он доблестный герой, а я беспомощная дева. В этот миг я могу поверить в его сказку.

– Идем, кисмет, – говорит Танатос, возвращаясь к коню. – Давай выполним мою клятву.

______

Теперь, когда у меня есть еще одна цель, помимо соблазнения Смерти, мне как никогда не терпится добраться до моего сына. Поэтому, когда Танатос после полудня направляет коня на обочину, я жутко хочу вернуться.

– Мне не нужно в туалет, – говорю я, предполагая, что именно по этой причине мы съехали с шоссе.

– Я остановился не для этого, кисмет.

Смерть спрыгивает с жеребца и приземляется с громким стуком.

Повернувшись, он протягивает руки, чтобы помочь мне спуститься.

Я смотрю на него сверху вниз, но не двигаюсь.

– Тогда зачем мы остановились?

Он смотрит на меня так, словно это должно быть очевидно.

– Вчера я сделал ошибку, слишком протянув с поиском дома. Сегодня я этой ошибки не повторю.

Дом, верно. Смерть вбил себе в голову, что меня нужно баловать самыми роскошными домами, хотя для него это означает необходимость удаляться довольно далеко от магистралей, по которым он обычно путешествует. А оказавшись в доме, мы задержимся на несколько дней. Я уже чувствую, как залитое по2том тело всадника скользит по мне, когда он вторгается в меня, и могу в точности представить, как будут нависать над нами его крылья, заслоняя остальной мир.

Кровь мчится по венам быстрее при одной лишь мысли об этом. Я так этого хочу. Очень, очень хочу.

Но совсем другое желание не дает мне покинуть седло. Бен. Я чувствую дикую необходимость добраться до него как можно скорее, даже если ради этого придется лишить попутные города нескольких лишних дней жизни.

– Лазария? – Смерть все еще ждет, протянув руки.

Разглядываю его закованное в броню предплечье. На серебристом металле выгравирована процессия скорбящих; вереница плакальщиков тянется от наруча до нагрудника.

Смотрю Танатосу в глаза.

– Давай не будем останавливаться.

Между его бровей пролегает морщинка, он хмурится.

– Но тебе нужен отдых.

«И я не хочу, чтобы ты считала меня чудовищем».

Я почти слышу эти непроизнесенные слова.

– Когда наступит ночь, – говорю я, – мы можем отдохнуть на обочине.

– Нет.

В голосе его звенит сталь.

Но я не покидаю седла.

– Мне не нужны роскошные дома. Мне нужен только… ты.

Сама не ожидала, что это у меня вырвется.

– Кисмет, – выдыхает он. Слово преисполнено затаенной надежды. Его странные прекрасные глаза ищут мои. – Я мечтал услышать это от тебя и боялся, что никогда не услышу.

Взгляд его застывает на моих губах, и я чувствую его желание украсть поцелуй – и не только.

Потом взгляд всадника возвращается к моим глазам.

– Я мало в чем могу тебе отказать. – Он играет желваками. – Хорошо, я исполню это твое желание. Сегодня будем только мы с тобой и мир вокруг нас.

Глава 53

Харпер, Техас

Июль, год Всадников двадцать седьмой.

Когда мы наконец останавливаемся, то оказываемся воистину где-то у черта на куличках. Местность тут – какое-то лоскутное одеяло из диких вязов и степных просторов, и только.

– Уверена, что не хочешь поискать дом? – спрашивает Танатос в двадцатый раз. Заходящее солнце озаряет его мягким светом, сглаживая резкие черты.

– Все отлично, – настаиваю я, пытаясь не обращать внимания на то, что делает со мной его вид. Он хмурится, как будто не верит.

Но все-таки расстегивает ремни нагрудника и отбрасывает его в сторону. Вижу по его лучащимся глазам, что для него это облегчение.

Все равно что снять в конце дня лифчик.

Здоровенный железный лифчик.

Пока он избавляется от остальных доспехов, мой взгляд возвращается к нагруднику. Повинуясь внезапному порыву, я подхожу к отброшенному куску металла и опускаюсь рядом с ним на колени, чтобы рассмотреть выбитые изображения. Там розы, надгробия, скелеты, лодка с людьми. Еще что-то, похожее на яйцо, которое обвивает змея, пожирающая собственный хвост. Еще полумесяцы и спирали, а прямо над сердцем – изображение женщины в объятиях скелета.

Провожу пальцем по странным и вроде бы никак не связанным между собой картинкам. Но чем дольше смотрю, тем больше понимаю, что они смущают меня.

– Что это за рисунки?

Подобные я видела и на седле Смерти.

Всадник отбрасывает еще одну пластину.

– Хтонические изображения.

Непонимающе смотрю на него.

– Образы смерти, – поясняет Танатос.

– Не все они похожи на смерть. – Ну, не считая скелетов и могил. – Тут даже яйцо.

– Это космическое яйцо, из которого все родилось.

Хмурюсь, глядя на гравировку.

– Значит, все началось с яйца?

– Это человеческие символы, кисмет, а не небесные, – Танатос сдирает с себя последнюю железяку и подходит ко мне.

Переключаю внимание с яйца на изображение, расположенное прямо над сердцем всадника, – ну, когда доспехи на нем. Смотрю на тревожащие меня скелет и женщину, что заключили друг друга в объятия. Жизнь и смерть – любовники.

– Они неразрывно связаны друг с другом, – произносит Смерть, замечая, на чем я сосредоточилась.

Пока я размышляю об этом, к нашему лагерю прибывает процессия мертвецов Танатоса. Скелеты и их повозки окружают нас, создавая своего рода стену из собственных тел и подвод. Глядь, а они уже вытаскивают всякую всячину, встряхивают одеяла, откупоривают вино и зажигают фонари. Когда они наконец заканчивают свои хлопоты, у меня перехватывает дыхание.

Мне приходилось спать на открытом воздухе с одним только рюкзаком в качестве подушки, я знаю, каково это. Но чего я никогда не испытывала, так… такого.

Они расстелили на земле одеяла и расставили по краям фонарики, создав в сумерках мягкое романтическое освещение. На подносе красиво разложена еда, которая не портится в путешествиях, и я стараюсь не думать о костяных пальцах, что методично укладывали каждый ломтик.

Полагаю, это и есть глэмпинг. Гламурный кемпинг со всеми удобствами.

– Не обязательно было заставлять их делать все это.

– Обязательно, Лазария, – очень серьезно отвечает мне Танатос. – Обязательно.

При свете фонарей Смерть похож на святого. Его тело и крылья залиты мягким янтарным светом. Тот же свет блестит и в глазах, так что они кажутся расплавленным золотом.

Во второй раз, с тех пор как мы остановились, у меня перехватывает дыхание от одного лишь его вида. Он что, всегда на меня так действовал?

Мои инстинкты сохранения желают сказать «да», но правда в том, что сейчас все по-другому. Другое чувство – словно мои глаза наконец увидели что-то, что уже знало мое сердце.

Будто услышав мои мысли, Смерть идет ко мне.

– Серьезная, прекрасная Лазария, – бормочет он, изучая мое лицо так, словно хочет увековечить его в своей памяти. – Ты украла мое одиночество и, надеюсь, никогда его не вернешь.

С этими словами он целует меня. Обвивает крыльями – и не остается никого, кроме нас со Смертью.

Я слышу каждый звук, что издают наши губы, и чувствую себя так, словно сердце мое выставлено напоказ.

Поцелуй длится долго-долго, а когда Смерть наконец отрывается от меня, я вижу его желание, тугое, как натянутая тетива.

– Лазария, что со мной происходит? Я все время хочу тебя – и не могу утолить эту жажду.

Сердце бьется еще сильнее, когда я смотрю на него снизу вверх.

– Так бывает у людей, – говорю я.

Когда они влюбляются. Но этого я не добавляю, потому что слишком боюсь.

Так что просто берусь за одежду Танатоса, потому что физическая близость – это куда проще, чем говорить о любви с заклятым врагом. Тащу рубашку всадника, и он помогает мне снять ее через голову.

Иного стимула Смерти не требуется. Руки его находят ворот моей рубахи…

Тр-р-ресь!

Ахаю, когда он разрывает ткань, обнажая лифчик. Он тянется к моим джинсам, но я перехватываю его запястья прежде, чем он испортит мне и штаны.

Хорошие джинсы трудно достать.

Под жгучим взглядом Смерти снимаю сапоги и носки, расстегиваю штаны, вылезаю из них и отбрасываю в сторонку. Всадник сдирает с себя остатки одежды и стоит передо мной совершенно голый, если не считать светящихся символов, покрывающих его тело от шеи до икр. Глифов так много, что создается иллюзия, будто его внутренности – не что иное, как чистый белый свет.

Танатос опускается на колени и своими длинными ловкими пальцами снимает с меня трусики, после чего возвращается к лифчику. Этот предмет он тоже аккуратно расстегивает и роняет на землю. Затем подхватывает меня на руки и несет на импровизированную кровать.

Только когда он укладывает меня, я вспоминаю о десятках скелетов вокруг нас.

– Я не могу при твоих неупокоенных, – шепчу я.

Танатос издает хриплый смешок.

– Лазария, у них нет ни души, ни мозгов. Они не способны понять, что мы делаем.

Однако секундой позже скелеты распадаются на части. Кости со стуком сыпятся в траву.

– Так лучше? – интересуется Смерть.

Я киваю и вздрагиваю, потому что ночная прохлада ласкает покрывшуюся мурашками кожу.

Но мерзну я недолго.

Смерть накрывает меня собой, крылья его ложатся на наши ноги. И когда я уже думаю, что страсти вот-вот накалятся, всадник нежно-нежно целует меня в ямочку между ключицами.

– Отдайся мне, Лазария, – шепчет он, щекоча меня губами.

– Разве я не делаю именно это? – удивляюсь я, запуская пальцы в его шелковистые волосы.

Он смеется, покрывая мою грудь поцелуями.

– Я не про секс.

– Тогда про что?

Мне внезапно становится как-то неловко.

Танатос медленно поднимает взгляд, и встретившись с ним глазами, я понимаю, что он имел в виду.

«Я хочу твоей любви».

Он не говорит этого, но это и не нужно.

Я качаю головой, горло мое сжимается.

– Я не могу, – с трудом выдавливаю я.

Он отнял у меня семью. Чуть не забрал моего сына. Меня не волнует, что он Смерть и это его работа. Мне плевать даже на то, что он не получает от своих действий удовольствия. Он все равно это делал, делает и будет продолжать делать, так что позиция моя непримирима.

– Что ты не можешь? – мягко спрашивает он.

Он все-таки хочет заставить меня произнести это.

– Я не могу тебя любить.

На миг всадник выглядит уязвленным. Потом боль на его лице исчезает, как не бывало. Плечи его поднимаются и опускаются – он делает глубокий вдох.

– Не можешь или не хочешь?

Я мешкаю.

От Танатоса это не укрывается.

– О, ты не хочешь. – В глазах его вспыхивает торжество, а губы кривит коварная улыбка. – Я прав, не так ли?

Не утруждаю себя отрицанием.

– Почему ты улыбаешься? – спрашиваю вместо этого.

– Если бы ты не могла любить меня, если бы была на это неспособна – это одно, – говорит он. – Но ты не хочешь любить меня по собственному выбору.

– Именно.

Да, я выбрала не любить его.

Только почему он выглядит таким довольным?

Он отвечает, словно услышал мои мысли:

– Мне не нужно, чтобы менялся твой разум, кисмет, только твое сердце.

Мой пульс учащается.

– Не понимаю, к чему ты клонишь.

– Твой разум силен, Лази, но твое сердце еще сильнее. Все, что мне нужно, – это убедить твое сердце, что это реально, и твой разум последует за ним.

– Я все равно не передумаю, – упрямо говорю я.

Он видел, как долго я могу держаться.

Теперь лицо его становится откровенно злым.

– Мы с тобой бессмертны. Даже если потребуются века, даже если мы с тобой останемся последними существами на Земле, клянусь: я заставлю тебя полюбить меня разумом, телом и сердцем.

Глава 54

10-я автострада, юго-запад Соединенных Штатов

Август, год Всадников двадцать седьмой

Дни утекают, как вода сквозь пальцы, и дорога все тянется перед нами. Иногда мы не выходим из дома, который заняли, или из лагеря, который разбили; иногда мы вообще не покидаем постели. Пускай у Смерти и нет аппетита, если речь идет о еде, но когда доходит до секса, он ненасытен. И я едва ли лучше.

Говорю себе, что выигрываю миру немного времени – а может, если план в самом деле сработает, вообще положу конец этому апокалипсису, – но правда в том, что я так же страстно жажду поддаться желанию, которое игнорировала многие месяцы.

Однако когда мы возвращаемся в седло и продолжаем путь, на меня наваливается вина. Казалось бы, мне надо торопить Смерть, подстрекать его путешествовать намного быстрее, чтобы скорее добраться до моего сына. Все меньшее кажется мне предательством по отношению к Бену. Но даже чувства вины недостаточно, чтобы я взялась за ум, тем более что каждый лишний час в объятиях всадника приближает меня к тому, чтобы убедить его прекратить убийства.

Так что мы со Смертью путешествуем медленно, можно даже сказать, лениво.

Чем дальше на запад мы продвигаемся, тем меньше встречаем городов. Эта часть страны практически пуста, только мили и мили суровой пустыни. Странный, слишком четкий пейзаж почти лишен красок, разнообразие вносят только невысокие кусты да голубое небо над головой, но и их цвета словно бы приглушенные, выгоревшие на солнце.

Я тоскую по зеленым краям, в которых выросла.

Мы по-прежнему останавливаемся в домах, если они попадаются нам на пути, но Смерти пришлось отказаться от стремления размещать меня в роскошных поместьях. Эта иссохшая земля слишком сурова, чтобы на ней можно было хорошо зарабатывать. Судя по тому немногому, что я видела, обитали тут в основном фермеры и ковбои, перегонявшие по равнинам стада, а они едва ли жили как короли.

Большинство домов, мимо которых мы проезжаем, сохранились со времен до пришествия всадников. Когда солнце начинает садиться, мы останавливаемся в одном из таких заброшенных жилищ. Это потрепанное и унылое здание; солнце выбелило его кости, а колодец во дворе давно пересох. Внутри полно мелкой пыли да парочка перепуганных ящериц.

Я иду по этому дому, как по сотне домов до него. Отмечаю ободранные обои, разбитый телевизор, несколько рваных детских книг и светящихся в темноте звезд, которые, наверное, когда-то были на потолке, но теперь валяются на полу.

Останавливаюсь и разглядываю все внимательнее. После появления всадников прошло больше четверти века. Дети, читавшие эти книги и смотревшие на эти звезды, сейчас уже взрослые – при условии, что они все еще живы. Жизнь целого поколения – моего поколения – перевернулась вверх тормашками, а следующее поколение может вообще не вырасти.

Слышу в коридоре шаги Смерти.

– Я не хочу оставаться здесь.

Мой голос похож на хриплое карканье.

Он останавливается у двери в спальню.

– Хорошо, кисмет.

Так просто. Через пять минут мы снова сидим на коне Танатоса.

Позади нас рушится дом, словно навеки рассыпается старая изношенная мечта. Событие печальное, но давно назревшее.

Заставляю себя отбросить мысли о семье, которая жила там когда-то, – меня и без того преследует слишком много призраков.

И новых мне не надо.

Я слышала, что люди могут привыкнуть практически к любой ситуации. Не знаю, правда ли это, но я привыкла к такому образу жизни – путешествовать, вставать лагерем и опять путешествовать.

Даже привыкла к Смерти и нашим… взаимоотношениям.

– Открой мне еще какой-нибудь секрет, – прошу я, откинувшись на расстеленные на земле одеяла. Рядом стоит блюдо с едой и вино, скелеты и их повозки окружают нас.

Танатос лежит на боку в одних лишь штанах. Свет татуировок подчеркивает его резкие черты.

– Хм… – Он водил пальцами по моему лицу, но теперь рука его переползает к пуговицам на моей рубашке. – Я не хочу рассказывать, но я тебе покажу.

Понятия не имею, о чем это он.

Танатос расстегивает на мне рубашку и стягивает ее. Потом приходит очередь лифчика. Потом штанов, сперва моих, затем его.

У меня вырывается смешок.

– Что ты делаешь?

В этом смысле между нами уже давно нет никаких секретов.

Смерть заканчивает раздевать меня, притягивает к себе, обвивает мои ноги вокруг своей талии. Объятия получаются теснее некуда.

– Ты показала мне, как люди занимаются сексом, – говорит он, поднимая меня и вставая сам. Черные крылья раскинуты за спиной всадника. – Теперь пришло время мне показать тебе, как это делают ангелы.

И он взмывает в воздух. Крылья хлопают, с каждым мощным ударом поднимая нас все выше и выше в холодное ночное небо.

Я вцепляюсь в Танатоса, крепко обнимая его за шею, прижимаясь щекой к его щеке. Темные волосы всадника щекочут мою кожу. Неважно, что Смерть уже летал со мной на руках прежде; страх не покидает меня и только растет. Земля осталась далеко-далеко внизу.

– Расслабься, – выдыхает он. – Я тебя держу.

Пытаюсь, правда пытаюсь, но когда небеса рокочут вокруг нас, словно надвигается буря, я стискиваю Смерть еще крепче.

– Лазария, я держу тебя, – повторяет он, гладя меня по спине. – Клянусь.

Нехотя я чуть-чуть ослабляю хватку. Ухитряюсь даже приподнять голову, но тут небо озаряется вспышками. На миг черты Танатоса заслоняет проявившийся поверх череп. Потом он исчезает.

– Твое лицо…

Я уже видела такое несколько раз раньше, но жуткое зрелище по-прежнему выбивает меня из колеи.

– Жизнь и смерть любовники, кисмет, – шепчет он, немного смещая мои бедра. – Мы любовники. Так было всегда, и так всегда будет.

С этими словами Танатос входит в меня. Ахаю и крепче обхватываю его. Держаться не за что, кроме самого всадника, и это пугает и возбуждает разом.

Его член растягивает меня, и разве есть на свете что-либо приятнее?

– Я хочу услышать твои стоны, кисмет, – выдыхает он мне в ухо.

И когда я не отвечаю сразу, он ныряет к моей груди – и целует ее, сильно, страстно, почти вгрызаясь в сосок.

Теперь я действительно стону и слегка сдвигаю ноги, чтобы было удобнее. Он вонзается в меня снова и снова, а крылья за его спиной борются с ветром. Член Смерти бешено входит и выходит, входит и выходит.

– Танатос, – срывается с моих губ его имя.

– Нет ничего лучше, чем погружаться в твое плотное тепло, – говорит он и целует меня под подбородком. – Я хочу наполнять тебя собой, хочу, чтобы ты никогда не забыла, что я был там.

Тянусь к нему и целую, целую, и ерошу рукой его густые волосы.

Ангельский секс воистину дикий.

Рука Смерти скользит между моих ягодиц и касается другой дырочки.

Прервав поцелуй, я напрягаюсь в его руках. От этого член Танатоса дергается.

Он выдыхает:

– Расслабься, кисмет. Ты можешь сказать мне остановиться, и я остановлюсь.

И он ждет, чтобы я это сказала.

Часть меня подумывает об этом, но другая часть слишком любопытна, чтобы останавливаться.

Так что я молчу, и палец Смерти надавливает на мой задний вход, пока тот не поддается.

Я задыхаюсь. Давление каким-то образом скручивается внутри меня. Каждый толчок становится куда более чувствительным.

– Поверить не могу, что это твоя идея, – говорю я.

Вижу в темноте, как блестят темные глаза всадника, разглядывая меня.

– В следующий раз она может быть твоей.

– Ты грязен, – выдыхаю.

В ответ он вводит палец глубже.

Господи, я чувствую себя невероятно наполненной, когда он обрабатывает меня вот так, с двух сторон, вызывая ощущения, которые стремительно нарастают… нарастают…

– Танатос!

Для меня это слишком.

Взрываюсь с криком, сотрясаемая оргазмом.

Он стонет, когда я кончаю, и его бедра еще лихорадочнее бьются о мои. Я чувствую, как он набухает внутри меня. Смерть ревет мое имя – и тоже кончает, вбивая в меня свой член снова и снова.

Блаженство, кажется, длится вечно, но в конце концов я чувствую, как он убирает палец, чтобы прижать меня к себе.

Я обмякаю в его объятиях, обессиленное тело дрожит.

Танатос медленно опускается на землю, к изножью нашей импровизированной кровати.

Кладет меня на одеяла и сам пристраивается рядом.

Смерть смотрит на меня, и от его взгляда у меня перехватывает дыхание. На миг меня охватывает странное ощущение, словно все, что я вроде бы понимала, всего лишь мираж, и что занавес, отделяющий жизнь от смерти, так тонок, что я могу заглянуть…

– Лазария.

Мой взгляд останавливается на Танатосе. Отметины на его коже сверкают, как звезды, и кажутся древними… Он сам кажется древним, древним и потусторонним.

– Ты восхитительна, – говорит он, наклоняется и целует пульсирующую жилку на моей шее. – Восхитительна, мучительна, любопытна и жива.

– Я думала, тебе не нравится тот факт, что я жива.

Он мягко улыбается мне.

– Даже ангелы могут ошибаться.

Глава 55

10-я автострада, Аризона

Август, год Всадников двадцать седьмой

Просыпаюсь от пронзительных завываний.

Сажусь, вглядываюсь в темноту в поисках зверя, который мог бы издавать эти звуки, но ничего не вижу за стеной из повозок и неупокоенных, хотя странный звук, кажется, приближается.

Погодите, вой?

Но все звери бегут от Смерти…

Дощатые повозки трясутся, и теперь я различаю гиканье и рев, и, черт возьми, это не волки.

Это боевые кличи мародеров.

Проглатываю вскрик, и в этот момент рядом встает Танатос. Его волосы растрепаны, но я почти не обращаю на это внимание, потому что нас вдруг окружают десятки будто выросших из тьмы фигур.

Они налетают на наш лагерь стаей саранчи. Один человек прыгает в телегу, так что та чуть не переворачивается, другой пробивается сквозь толпу скелетов.

Смерть вскидывает руку, но высвободить свою смертоносную силу не успевает. Стрела пронзает ему сердце, а долей секунды позже вторая попадает в голову.

– Танатос! – кричу я, кидаясь к нему, а по всему лагерю меж тем валятся оставшиеся скелеты, рассыпаясь по земле грудами костей.

Подхватываю заваливающегося всадника. Напавшие устремляются к нам.

– Смерть, – шепчу я, гладя его лицо.

Я знаю, он мертв, знаю, что для самосохранения мне надо бросить тело и сражаться, но я парализована паникой от вида обмякшего на моих руках всадника. Не удержавшись, всхлипываю.

Сколько раз я видела его мертвым? Раз десять? Больше?

И никогда я не чувствовала ничего подобного. Словно весь мир рушится вокруг меня. Я не могу дышать.

Мимо со свистом пролетает еще стрела, задевая мое плечо. Вскрикнув, зажимаю рукой рану, но боль вырывает меня из скорби.

Вставай, Лазария!

Заставляю себя подняться. Руки скользкие – они по локоть в крови всадника. Хорошо еще, что я перед сном решила надеть просторную рубашку и белье. Я не всегда поступаю так, лежа рядом со Смертью.

– Не попорти девку! – кричит кто-то.

Вот тут я по-настоящему замечаю приближающихся ко мне вооруженных людей.

Я давно перестала носить клинки. Зачем, если теперь я делю ложе со своим смертельным врагом? Он был единственным, для кого я их берегла.

Только теперь, когда темные фигуры громят наш лагерь, я сожалею об этом. Слышу, как они роются в наших вещах и присвистывают, когда находят что-нибудь интересное.

– Тварь мертва? – спрашивает низкий мужской голос.

– Лучше бы так, – отвечает ему другой.

– Хватайте женщину! – приказывает третий.

Встаю в стойку, готовясь к бою и наблюдая за темными фигурами. Может, у меня и нет клинков, но я вовсе не беззащитна.

Первый мужчина подскакивает ко мне, хватает за предплечье, но чужая рука, коснувшаяся меня, тут же падает, а мигом позже я слышу глухой стук ударившегося о землю тела.

В замешательстве смотрю в сторону упавшего, но ко мне уже тянется кто-то другой. Бью его кулаком в нос.

– Твою мать! – визжит он, отпуская меня.

Очередной мародер пытается схватить меня сзади, и я с силой пихаю его локтем в живот. Он кряхтит, пятясь. Разворачиваюсь и шагаю к нему. Вижу кинжал в ножнах у него на бедре и делаю отчаянный рывок к оружию.

Пальцы касаются рукояти, но тут новый мужлан нападает на меня сбоку.

Ударяюсь оземь головой, да так, что клацают зубы.

Но я продолжаю биться. Лучше погибнуть в бою, чем пережить то, что они запланировали для меня.

Нападающий хватает меня за руку, но тут же оседает, скорчившись. А у меня нет времени думать о нем, потому что еще один тип придавливает меня коленями, и я извиваюсь, пытаясь сбросить его.

– Прекрати… сопротивляться… сука, – цедит он, приближая ко мне рожу.

Со всей силы бью его лбом в нос и улыбаюсь, слыша хруст. Мужик коротко взвывает.

Я не вижу, как взлетает его кулак, зато хорошо чувствую, как он врезается мне в лицо. Голова запрокидывается, а боль так сильна, что я не могу ни вдохнуть, ни закричать. Но прочувствовать все сполна мне не дают. Кулак обрушивается на меня снова, и снова, и снова. Я пытаюсь прикрыться, но бесполезно. Кулак продолжает подниматься и опускаться, избивая меня.

– Не убивай ее! Не убивай! – кричит кто-то.

Мужчина не отвечает и не останавливается, пока кто-то не оттаскивает его от меня.

Другой мародер рывком ставит меня на ноги. Я шатаюсь – и ночь вокруг уступает место другой, куда более кромешной тьме, в которую я с радостью проваливаюсь.

______

Прихожу в себя от тупой пульсирующей боли. Плечи и запястья саднит. Морщась, пытаюсь пошевелить руками, но это не удается. Моргаю, прихожу в себя и осматриваю окружение.

Вокруг меня палатки – какие-то сделаны из холстины, какие-то из шкур. За палатками различаю старое ветхое здание, но не могу сказать, что это. И жара, жара давит на меня со всех сторон.

Все еще в пустыне.

Передо мной грязная тропинка, протоптанная между палатками. Вдоль нее вижу с десяток других женщин – их руки скручены и привязаны к деревянным столбам. Некоторые плачут, другие, похоже, впали в ступор. Есть и те, у которых взгляд ясный, но все они выглядят опаленными солнцем и несчастными.

Люди – в основном, как я заметила, мужчины – передвигаются по странному лагерю. Все они с ножами, луками, колчанами, и вид у них злобный и непреклонный.

Опускаю взгляд на свою слишком большую рубаху, заляпанную сейчас кровью и грязью. И последние воспоминания возвращаются ко мне все разом.

Вчера ночью на наш лагерь напали мародеры. Рылись в наших вещах, грабили, и Смерть… Смерть…

Всхлипываю, вспоминая, как застрелили Танатоса. Горло сжимается, и в душе поднимается что-то, похожее на горе.

Он в порядке, он в порядке, он в порядке, пытаюсь убедить я себя. Его, конечно, бросили как мертвого, и теперь только вопрос времени, когда он очнется.

Но солнце уже в небе, утренний воздух невыносимо горяч, и Смерть должен был уже оправиться, верно?

Если только они не захватили его. Если только не продолжают терзать. К горлу подкатывает тошнота, за которой следует тревога.

В первую очередь надо подавить ужас. Я дико переживаю за Танатоса, но ведь глупо бояться за того, кто не может умереть и кто, в сущности, убивает людей тысячами. И все же беспокойство растет, заслоняя мое собственное невеселое положение.

В голову приходит еще одна неприятная мысль: эти люди смогли подойти близко к Смерти.

Я полагала, что Танатосу не стоит труда убивать – само его существование влечет людей к концу. Усилия он прилагает, сохраняя жизни.

И все же, когда на нас напали, он был в сознании, по крайней мере первые секунды, однако никто из мародеров не упал замертво. А ведь это должно было произойти, так бывало всегда.

Как будто то, что когда-то было для него естественным, теперь требует определенного напряжения.

С чего бы это?

И что, если уж на то пошло, делал Смерть, когда нас атаковали? Потому что, не знай я его лучше, я бы сказала, что всадник спал рядом со мной.

Повожу плечами, дергая веревки. Ни один из моих вопросов сейчас, когда я связана и в плену, не имеет большого значения.

Голова все еще трещит, в горле пересохло, натянутую кожу неприятно покалывает, словно я слишком долго просидела на солнце. Скорее всего, так и было.

Но я, по крайней мере, одета. В смысле, могло ведь быть и хуже.

Взгляд возвращается к связанным окровавленным женщинам.

– Где мы?

Голос звучит как карканье, и я откашливаюсь, прочищая горло и переводя взгляд с одного лица на другое. Никто из пленниц не смотрит на меня.

Мимо проходят двое мужчин, один ухмыляется, глядя на нас сверху вниз, как будто в грязных избитых женщинах есть что-то безусловно сексуальное.

Злобно зыркаю на него.

– Кто эти люди?

– Ты заткнешься когда-нибудь? – шипит женщина напротив меня и скашивает глаза на мужчину, которого я раньше не замечала. Он сидит чуть в стороне, на старом складном стуле, возле ближайшей палатки, скрестив руки, удобно откинувшись и болтая с приятелем. На бедре его зловещего вида хлыст, а к стене палатки прислонен другой.

Господи.

– Синтия, ну зачем ты так, – говорит кто-то из женщин.

– Хочешь, чтобы нас снова выпороли? – шипит в ответ Синтия. – Потому что я не хочу.

У меня скручивает желудок. Жестокие ночные налеты? Награбленное добро, взятые в заложники женщины? И все это – посреди безлюдной пустыни? Я слышала о разбойниках с большой дороги, но тут все куда сложнее и организованнее.

– Что они собираются с нами делать? – тихо спрашиваю я.

В ответ женщина всхлипывает.

Синтия, крайне раздраженная, только и роняет:

– Заткнись.

– Эй! – рявкает сидящий мужчина. Стул скрипит, и он, встав, тянется к хлысту – с равнодушным лицом, но мне все равно отчего-то кажется, что ему нравится причинять боль женщинам.

Надзиратель неторопливо подходит, смотрит на Синтию, затем переключает внимание на меня. Оглядывает меня с головы до ног, а потом, ни слова ни говоря, разворачивается и уходит туда, откуда пришел.

Мы все смотрим ему вслед. А он, не остановившись у своего стула, шагает вдоль ряда палаток и исчезает из вида.

Как только он уходит, все женщины немного расслабляются.

– Теперь можно поговорить, – обращается ко мне соседка с измазанными грязью волосами и ярко-зелеными глазами.

– Ага, теперь изобьют нас всех, – бормочет Синтия, злобно глядя на меня.

Одна из женщин напротив спрашивает:

– Ты хотела знать, что это за место, верно?

Осторожно киваю.

Глубоко вдыхая, она говорит:

– Эти парни – часть Шестидесяти Шести.

Выражение моего лица не меняется, и женщина выдыхает:

– Это группа преступников, патрулирующих шоссе в этой части страны.

– Почему же никто их не остановит?

Никто не отвечает, и у меня создается впечатление, что никто на самом деле не знает, почему этой организованной преступной группировке позволили существовать. Нетрудно представить, что этот, по большей части пустынный, уголок страны слишком удален от населенной местности, чтобы полиция поддерживала в нем порядок.

– Они напали и на ваши лагеря? – спрашиваю я, пытаясь поменять положение, чтобы ослабить давление веревок на руки и плечи.

При моем вопросе всхлипывает еще кто-то. Остальные молчат. Наконец Синтия говорит:

– Да. Или, в случае Морган, – она кивает на женщину с каштановыми волосами, сидящую рядом с ней, – виновата неудачная взятка.

За всем этим явно кроется что-то еще. И то, что они знают имена друг друга…

– Давно вы здесь?

– Он возвращается, – шипит Синтия, перебивая меня. – Все заткнитесь.

И она многозначительно смотрит на меня.

Я прищуриваюсь, но потом поворачиваюсь к мужчине с хлыстом. Рядом с ним идет другой, в ковбойской шляпе. Останавливается парочка прямо передо мной.

Мародер в шляпе приседает на корточки:

– Доброе утро, сладкая. – Когда он открывает рот, я замечаю серебряную фиксу на его переднем зубе. – Мы ждали, когда ты проснешься.

Свирепо смотрю на него. Кем бы ни был этот человек, он имеет отношение к смерти Танатоса и моему пленению.

– Почему бы нам не начать с простого? Я Шейн, – продолжает он.

Продолжаю сверлить его взглядом. Женщины вокруг зловеще молчат, хотя я слышу, как одна из них тихо всхлипывает, давясь слезами.

Молчание затягивается, и Шейн одаривает меня улыбкой, демонстрируя серебряный зуб.

– Не будь грубой, – говорит он. – Представься.

Что ж, если хорошие манеры так много для него значат…

Плюю ему в лицо.

Он быстр, надо отдать ему должное. Я не вижу, как взлетает его рука, зато хорошо слышу шлепок отвешенной мне пощечины.

Хлоп!

Голова, и без того раскалывающаяся, откидывается, щека пульсирует. Кажется, башка сейчас вот-вот взорвется от боли.

– Мы тут не позволяем дыркам устраивать сцены, – непринужденно сообщает мужик. – Если, конечно, не срежиссировали их сами.

Человек за его спиной смеется.

Я сжимаю зубы, глядя на них. Щека горит.

– Итак, скажи-ка мне, – продолжает он, прищурившись и оценивающе глядя на меня, – как такая женщина, как ты, оказалась рядом с всадником Апокалипсиса?

Он знает, кто таков Танатос?

Должно быть, Шейн увидел что-то по моему лицу, потому что говорит:

– Я бы и сам не поверил, если бы не увидел собственными глазами эти его крылья.

Сердце так и норовит выпрыгнуть из груди. Что эти люди сделали с моим всадником?

– Но это все равно не отвечает на мой вопрос, – продолжает Шейн.

Я злобно ухмыляюсь:

– Ну и подохни в замешательстве.

Хлоп!

Голова вновь дергается от удара. Проглатываю крик.

– Знаешь, сколько человек потребовалось, чтобы связать тебя?

Молча смотрю на него.

Он заговорщицки наклоняется ко мне:

– Пять, – и качает головой. – Я лишился пятерых славных парней, чтобы захватить тебя.

Мне требуется несколько секунд, чтобы сообразить, что2 он имеет в виду: что пять человек умерли, пытаясь взять меня в плен. Помню, как некоторые нападающие падали, едва дотронувшись до моих рук… рук, залитых кровью всадника. Глаза мои расширяются.

Даже кровь Смерти несет погибель.

– Итак, – гнет свое Шейн, – ты ответишь на мои вопросы, начиная с того, как это так получилось, что ты можешь прикоснуться к тому существу и остаться в живых.

Взгляд его снова скользит по мне, и я почти слышу, как он мысленно спрашивает себя: «Кто же ты?»

Я знаю, что не выгляжу какой-то особенной.

Пожимаю – ну, как выходит – плечами.

– Я не знаю, как или почему. Просто могу.

– Он правда мертв? – наседает Шейн.

– Кто? Твои бандиты? Да, они правда чертовски…

Хлоп!

Эта оплеуха слабее прочих, но я все равно чувствую во рту привкус крови: зуб распорол щеку.

– Не прикидывайся дурой, девочка, – говорит Шейн. – Всадник. Он мертв?

Я хмурюсь.

– Конечно мертв, – отвечаю с жаром. – Он же получил стрелу в лицо.

– Стрелу, которая позже вышла. Сама, – Шейн пристально глядит на меня.

Пытаюсь оставаться бесстрастной, но я встревожена.

– Он способен восстанавливаться, не так ли?

Надзиратель с хлыстом и пленные женщины вокруг молчат, прислушиваясь к разговору.

– Пока ты не развяжешь меня, я ни черта…

Хрясь!

Я все-таки вскрикиваю, потому что мужчина бьет меня со всей силы, наотмашь. Скрежещу зубами, пытаясь справиться с жуткой болью. Кожа вокруг глаза начинает набухать, от пульсации в голове тошнит.

– Ты не в том положении, чтобы выдвигать требования, сладкая, – говорит Шейн. – Ты либо сотрудничаешь, либо я заставлю тебя сотрудничать. Выбор за тобой.

Поднимаю на него глаза – пусть увидит, что я его не боюсь. А потом, сама того не желая, растягиваю губы в улыбке, и с них срывается короткий смешок. Вокруг стоит жуткая тишина.

– Ты в самом деле думаешь, что напугал меня? Да я видела, как рушатся целые города, как умирают все, кого я люблю. Мне причиняли боль столько раз, что и не сосчитать, но я пережила все это. Я встретила дьявола, и он на самом деле оказался падшим ангелом. Так что иди на хрен. Твои угрозы…

Шейн бьет меня кулаком по лицу, и я теряю сознание.

Когда я прихожу в себя, обнаруживаю, что меня отвязали от столба, хотя руки по-прежнему скручены за спиной. Двое мужчин хватают меня за предплечья и тащат так, что ноги волочатся по земле. Распущенные волосы хлещут по лицу, и я вижу капли крови, падающие из моего разбитого носа в пыль.

С губ срывается стон. Это не худшая боль, что я испытала в жизни, но все равно чертовски больно.

– Шейн! Шейн! – кричит кто-то вдалеке.

Чуть приподнимаю голову, чтобы посмотреть, из-за чего суматоха.

К нам, расталкивая народ, бежит парень лет двадцати пяти, не отрывая глаз от человека передо мной – предположительно, Шейна.

Залитый по2том бегун останавливается, пытаясь перевести дыхание.

– Шейн, – хрипит он наконец. – Он исчез.

Я замираю, навострив уши.

Идущий впереди Шейн останавливается, как и те, кто меня волочит.

– В смысле исчез? – слышу в голосе Шейна едва сдерживаемую ярость.

– Всадник, – выдыхает парень. – Его клетка пуста…

Земля содрогается, так, слегка. Подпрыгивают несколько камешков да люди поблизости озираются.

Шейн делает шаг к гонцу, понижает голос:

– И где же, черт побери, он?..

Земля содрогается сильнее. Шейн напрягается, парень напротив него спотыкается. На какой-то миг кажется, что все успокоилось, но тут тряска возобновляется. Палатки качаются, некоторые даже падают. Впереди кричат люди и бросаются прочь от того места, где почва вздыбилась. Курган растет, становясь все больше и больше, и наконец раскалывается, выпуская тянущуюся иссохшую руку.

Крики сменяются воплями, люди бегут со всех ног от выходящих из земли мертвецов.

Я стою на коленях, улыбаясь.

Танатос наконец-то очнулся. И мстит.

Глава 56

10-я автострада, Аризона

Август, год Всадников двадцать седьмой

Неупокоенные выбираются из кургана. Некоторые мародеры из тех, что похрабрее (Шейн, кстати, среди них), хватают мачете и охотничьи ножи и кидаются на зомби.

Слышу вдалеке новые крики, перемежающиеся влажными мясистыми шлепками. Этого достаточно, чтобы напугать моих охранников. Один из них бросает меня и улепетывает. Второй мешкает, но тоже отпускает мою руку, пятится, разворачивается и бежит прочь.

Над головой оглушительно хлопают крылья. С колотящимся сердцем смотрю в небо – и вижу несущуюся к нам темную фигуру Смерти.

Я вновь улыбаюсь и бросаю в спину Шейна:

– На твоем месте я бы бежала.

Повсюду вокруг нарастают крики. Люди мечутся, натыкаясь друг на друга. Кто-то орет:

– Зомби! Зомби! Зом…

Голос резко обрывается, сменяясь бульканьем.

Шейн поворачивается ко мне, когда из земли выползает последний из неупокоенных.

Он смотрит, как я встаю на ноги.

– Разберусь с тобой через минуту, – рявкает он, демонстрируя мне клинок.

– Не получится, – отвечаю я, глядя на спускающегося позади Шейна всадника. – Смерть убьет тебя, а потом, если тебе особо не повезет, заставит твой труп служить мне.

Танатос приземляется и застывает среди бойни истинным ангелом Апокалипсиса, сложив черные крылья.

Знаю, Смерть беспокоится обо мне, но его гневные глаза обращены на Шейна. Всадник делает шаг к мужчине, как раз когда тот оборачивается – и чуть не падает при виде Танатоса.

– Лазария права, – говорит Смерть. – Ты умрешь, а потом будешь служить моей супруге.

Позади Смерти только что поднятый неупокоенный хватает мужчину с рыжей бородой и курчавыми рыжими волосами.

Бородач взмахивает клинком, рассекая зомби сухожилия и ломая несколько ребер, но тот стискивает его голову и поворачивает.

Хрусть!

Шейн с проклятьем отшатывается, а Смерть наблюдает за ним, холодный и непреклонный.

Мигом позже бородач встает. Шея его вывернута под неестественным углом, глаза пусты.

– Джексон? – окликает мужчину Шейн.

Джексон шагает к Шейну, все еще сжимая в руке оружие. Шейн едва успевает отразить удар.

– Какого хрена, парень! – ревет он.

Но Джексон вновь наступает. К нему присоединяются мумифицированный зомби и несколько свежих мертвецов. Они окружают Шейна. Слышу, как ломается одна кость, потом другая. Шейн орет от боли, и я вижу, как он пытается бороться со всеми противниками разом.

Когда неупокоенные начинают рвать Шейна на куски, он оглядывается через плечо, и в глазах его неподдельный ужас.

Не проходит и минуты, как Шейн мертв. А еще через пару секунд он восстает. Глаза мародера пусты и безжизненны, в них не осталось и следа горячности или жестокой самоуверенности. Зомби тупо присоединяется к остальным.

Группа мертвецов направляется ко мне, но они не нападают, нет – напротив, они окружают меня, охраняя.

Взгляд Смерти падает на меня, и я вижу, как жажда мести в его глазах сменяется облегчением.

– Лазария!

Он идет ко мне, и неупокоенные расступаются, пропуская его. Танатос обнимает меня. Руки его скользят по моей спине, по веревкам…

– Что это?

Не дожидаясь ответа, он рвет путы.

Я приваливаюсь к нему, чувствуя себя куклой, набитой ватой.

Смерть чуть-чуть отстраняется и долго смотрит мне в лицо. Взгляд его задерживается на отекшем глазе и распухшей щеке.

Взор его вспыхивает, и, возможно, мне только кажется, но клянусь, крики вокруг нас в этот миг усиливаются.

Он ласково гладит истерзанную плоть.

– Прости, Лазария, мне так жаль, прости.

От его прикосновения под кожей разливается тепло и боль утихает.

Прижимаюсь к его руке:

– Тебе не за что просить прощения.

Мы попали в засаду посреди ночи. Он был такой же жертвой, как и я.

– Я должен был стоять на страже, – возражает он. – Я не должен был…

Спать. Кажется, он не может произнести последнее слово.

Пронзительный женский крик отвлекает меня от всадника. В лагере продолжается резня.

Женщины.

У меня перехватывает дыхание.

Вот дерьмо!

Резко поворачиваюсь к Танатосу.

– Пожалуйста, останови неупокоенных.

Лицо его твердеет.

– Зачем?

– Ну пожалуйста, просто останови.

И мертвецы разом падают на землю.

Я судорожно выдыхаю.

– Спасибо.

Выскальзываю из объятий Смерти и бегу назад по тропинке.

– Лазария! – зовет меня Смерть, но я не останавливаюсь и не отвечаю.

Где они? Где они?

Вокруг все выглядит одинаково: палатки, грязные тропинки и снова палатки, и я совершенно дезориентирована.

Поскальзываюсь в луже крови, едва не падаю, но продолжаю бежать.

– Синтия! – кричу я. – Морган!

Лагерь тих. Слишком тих.

Я бегу, и бегу, и бегу.

И в конце концов нахожу женщин.

Но я опоздала.

Они все еще привязаны к столбам – Синтия, Морган, остальные. Их тела обмякли, их безжизненные глаза открыты.

У меня подгибаются колени, слезы режут глаза. Они заслуживали лучшего, много лучшего.

Снова слышу хлопанье крыльев Смерти, но вижу в этот момент только мертвых женщин.

Вокруг оседает пыль, наваливается тишина, давящая, почти болезненная.

Когда я попросила Смерть остановить неупокоенных, он не сделал этого сразу. И убил последних живых.

– Лазария, что ты тут делаешь? – спрашивает всадник, приближаясь ко мне. – Ты… плачешь?

Кажется, он потрясен, как будто одна мысль, что я могу плакать из-за кого-то в этом лагере, нелепа. Хотя откуда Смерти было знать, что эти женщины не были заодно с плохими парнями? Он еще столько всего не понимает о нас, людях.

Из глаз капают слезы.

– Эти женщины, они тоже были жертвами, совсем как мы.

Танатос вопросительно смотрит на мертвых.

– И это для тебя важно, – говорит он. Это не вопрос, однако во фразе чувствуется замешательство. Всего день назад я даже не знала о них.

– Они не заслуживали смерти.

– Кисмет, смерти заслуживают все, даже тот мерзавец, которого я убил минуту назад.

Он опускается рядом со мной на колени, протягивает руку, гладит по недавно исцеленной щеке.

– Жить – это умереть, – добавляет он. – Таково соглашение, что вы заключили, придя в этот мир. Нельзя получить одно без другого.

Смерть поднимается.

– Вся ваша жизнь, все ваши страдания, все ваши потери – всё ради этого. – Он поводит рукой, указывая на мертвых вокруг, и распахивает крылья. – Вы все бежите ко мне всю свою жизнь.

Глава 57

10-я автострада, Аризона

Сентябрь, год Всадников двадцать седьмой

Я полагала, что лагерь, в котором меня держали, был последним из владений Шестидесяти Шести – или кем там, черт побери, были эти люди.

Но… нет. Через неделю после налета мародеров мы сталкиваемся с новыми неприятностями.

На обочине шоссе стоит большой заброшенный склад. Одно из немногих строений, которое мы видим на этом пустынном участке дороги.

До него остается не больше сотни ярдов, когда из здания вылетает туча стрел, нацеленных на нас со Смертью. Я видела достаточно обстрелов, чтобы заметить, что их траектория слишком низка и до нас они не долетят, однако у меня все равно перехватывает дыхание.

Стрелы с сухим стуком сыпятся на видавшую виды дорогу впереди нас.

– Стойте! – раздается голос, и кто-то выходит из склада. – Стрел у нас еще много!

Человек тычет пальцем вверх.

Я поднимаю взгляд – и только теперь замечаю десяток разместившихся на крыше людей с луками наизготовку.

Танатос крепче прижимает меня к себе, и я понимаю, что пришел их конец. Задерживаю дыхание, ожидая падения тел.

Но Смерть вдруг останавливает коня.

– Знаешь, – тихо говорит он, – я, похоже, стал всерьез презирать луки и стрелы.

Человек на земле продолжает идти нам навстречу. Рука его лежит на рукояти висящего на бедре в ножнах кинжала. Не знаю, что он собирается делать этим клинком; он слишком далеко, чтобы хотя бы метнуть его в нас.

– Это платная дорога, – заявляет он, указывая на шоссе. – Никто не пройдет по ней, не заплатив.

Отчетливо слышу, как на крыше склада кто-то из лучников выдыхает:

– Во имя дьявола… Это что, крылья?

Воцаряется тишина, накрывая меня, Танатоса, стрелков. Даже человек на земле напрягается, словно тоже услышал.

– Всадник, – раздается чье-то шипение. За ним следует панический ропот.

Смерть наклоняет голову, его губы касаются моего уха.

– Я забираю всех в могилу, – говорит он. – Я сострадаю всем душам. Но сейчас во мне нет сострадания. Они оскверняют то, что я считаю священным в жизни, а значит, они оскверняют меня. – Танатос выпрямляется в седле. – Вы все умрете, – провозглашает он. – Но прежде я заставлю вас страдать.

Иных стимулов перепуганной группе не требуется. Человек на земле кидается обратно к складу, и когда он исчезает внутри, лучники вновь стреляют.

Порыв ветра уносит стрелы куда-то в сторону. Еще один залп – и вновь стрелы сдувает.

Не обращая внимания на направленное на нас оружие, Всадник трогает коня.

– Почему ты не убиваешь их? – Тихо спрашиваю я, глядя, как на тетиву ложатся новые стрелы.

– Так жаждешь их смерти? – отвечает вопросом Танатос с мрачным весельем в голосе.

Поворачиваюсь и смотрю на него. Он улыбается, но переводит взгляд на стрелков – и улыбка тотчас исчезает, а у меня мурашки бегут по спине при виде его безжалостного лица.

Очередные стрелы тоже сбиваются с курса, и я слышу, как кто-то наверху сдавленно ахает. Поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как переговорщик – тот, кто шел к нам, а потом убежал, – покачивается на краю крыши. Он хватается за горло и падает, исчезая из вида.

– Винс! – вскрикивает женщина рядом.

Кто-то другой орет:

– Поднимай задницу, чувак!

Но Винс задницу не поднимает.

Два лучника покидают свои посты, чтобы проверить упавшего, а остальные продолжают выпускать стрелы в Смерть, который продолжает сдувать их.

Мы уже почти добрались до склада, когда люди наверху начинают вопить:

– Эй, эй, эй!

– Какого хрена, Винс?!

Не могу сказать, что там происходит, пока на краю не показываются двое. Один из них, наш бывший переговорщик, душит кого-то другого.

Теперь я понимаю, что случилось с Винсом.

– Винс, отпусти Роя!

Но Винс больше не Винс.

Рой вцепляется в руку Винса, сдавливающую его горло, остальные пытаются разнять дерущихся, но среди этого хаоса еще один из мужчин вдруг спотыкается, задыхается, падает – а через секунду тоже поднимается.

Танатос останавливает коня и спокойно наблюдает за происходящим со своего места.

– Танатос, – выдыхаю я.

– О, как я люблю, когда ты произносишь мое имя так, – откликается он.

На сей раз, однако, я возмущена по совершенно другой причине, не имеющей никакого отношения к сексу.

– Прекрати.

– Жестокая жизнь приводит к жестокой смерти, кисмет. Эту дань я заставлю их заплатить.

Я думала, что пребывание со мной смягчит отношение Танатоса к людям, но после последней демонстрации силы Смерти и того, что происходит сейчас, я уже в этом не уверена. Возможно, я сделала его человеком в худшем смысле этого слова.

Тянусь к его руке, крепко сжимаю ее.

– Пожалуйста.

Моя мольба на него не действует.

Через минуту они все мертвы, и это страшно, очень-очень страшно. Я слышала их крики и могу лишь представить их ужас и замешательство, когда бывшие друзья убивали их. Такое бессмысленное предательство…

Живых не осталось, и вновь повисает тишина – колючая, нервирующая тишина. Я слышу только собственное неровное дыхание.

– Ты мог бы просто убить их всех сразу, – говорю я.

Несмотря на то, что они вымогали у нас плату, угрожали нам и, наверное, с радостью бы убили, я все еще не могу прийти в себя от жестокости Смерти.

– Мог бы, – соглашается всадник.

Он цокает языком, и по-видимому, это всё, что он имеет сказать по данному поводу.

Глава 58

10-я автострада, Западная Аризона

Сентябрь, год Всадников двадцать седьмой

Когда же эта проклятая пустыня останется позади?.. Мы пересекаем ее уже несколько недель и, насколько я могу судить, по-прежнему торчим в самом ее центре.

День начинается с жары, и температура все повышается и повышается. Я потею, и потею, и еще раз потею. Пот испаряется, едва выступив.

Думаю, в этом уголке мира сгорела память о том, что лету свойственно кончаться.

Смерть вытаскивает из седельной сумки флягу с водой и передает мне. Молча беру ее и утоляю жажду.

Вода у нас заканчивается. Последние два колодца, мимо которых мы проезжали, пересохли, и я понятия не имею, когда мы наткнемся на следующий. Не внушает оптимизма и то, что мы только что проехали мимо лошадиного скелета, выбеленного солнцем и дочиста обглоданного падальщиками. За последние недели мы проехали много непригодных для проживания районов, но отчего-то тогда я не чувствовала себя так близко к смерти, как сейчас.

Возможно, просто потому, что уже очень давно я не видела зеленых полей и влажной земли. Такое чувство, что мы попали туда, где всё умирает.

Паника нарастает, и мне приходится напомнить себе, что ни жара, ни нехватка воды не имеют значения – я неминуемо переживу это. Но мне все равно чертовски неуютно.

Словно прочитав мои мысли, Смерть говорит:

– Нам нужно как можно скорее найти воду. Это место не для тебя, моя Лази.

Моя Лази. Сердце подпрыгивает от этой нежности. Не должно бы, после всего, что натворил всадник, но попробуй втолковать это глупому комку мышц.

Знаю, Смерть ждет, когда я поддамся эмоциям, которые испытываю к нему. Знаю, он хочет, чтобы я тоже говорила ему ласковые слова, чтобы показала, что то, что происходит между нами, – не просто слияние плоти и похоти. И знаю, что он готов ждать.

«Даже если потребуются века, даже если мы с тобой останемся последними существами на земле, клянусь: я заставлю тебя полюбить меня – разумом, телом и сердцем».

Его слова все еще отдаются эхом в моем мозгу.

И я чувствую, что это произойдет. Что это уже происходит.

Заталкиваю чувства поглубже и, чтобы отвлечься, изучаю перстень Танатоса, тот самый, сделанный из монеты мертвеца.

– Как это работает? – спрашиваю я, проводя пальцем по аверсу кругляша. – Как ты уводишь людей в загробную жизнь, если сидишь здесь, со мной, в седле?

Не знаю, почему я так долго не задавала этот вопрос, он ведь пришел мне в голову одним из первых.

– Я же говорил тебе, кисмет. Я не вполне человек. Я могу делать вещи, противоречащие человеческой природе и логике. Точно так же, как я могу освободить от плоти тысячи душ одной мыслью, я могу и вести их, сидя в седле с тобой. Как и Голод способен погубить урожаи в полях, расположенных в тысячах миль друг от друга. Как и Мор способен напустить болезнь на несколько мест – и несколько видов – одновременно. Это неотъемлемая часть того, чем мы являемся.

Несколько минут сижу молча.

– Расскажи мне обо всех людях, которых ты встречал за это время.

Его губы касаются моего виска, и я чувствую кожей, как он улыбается. Он любит мои вопросы, и думаю, ему также нравится отвечать на них. До тех пор, пока он не захватил меня, поговорить он мог только с собой.

– На это уйдет целая жизнь, а то и не одна, Лазария, – мягко говорит он. – Полагаю, тебе нужен ответ покороче.

Он так буквален.

– Расскажи о самых ярких личностях, ты ведь встречал всех, верно? Джорджа Вашингтона, Клеопатру и Марка Антония, Чингисхана…

Я могу продолжать.

– На один миг, и только.

– Ну и каково это? Какие они?

– Души меняются, отделяясь от плоти. Тебя они интересуют как люди, а я не могу дать тебе того, чего нет в ваших собственных хрониках, хотя могу сказать вот что: Джордж Вашингтон пребывал в мире, когда я пришел за ним; Марк Антоний и Клеопатра оплакивали оставленные позади жизни; а Чингисхан испытывал мрачное удовлетворение своим концом. А те, с кем мы столкнулись тогда… – он машет рукой, указывая куда-то назад, – …большинство из них были шокированы. Никак не могли осознать тот факт, что они мертвы.

Я поражена – ну еще бы, узнать мысли умерших. И сразу думаю о собственной семье. Как и всегда, меня накрывает горе. Но это подарок, хотя и странного рода, – услышать, что их личности сохраняются даже после смерти.

– Значит, – говорю я, – мои братья и сестры, и мама, и племянники с племянницами…

– Они были озадачены, потому что смерть наступила без предупреждения и без боли. Но потом пришел покой.

Подавляю внезапный прилив эмоций.

– А каково это – забирать души? – Увожу я разговор от своей семьи.

Смерть несколько секунд молчит, и я слышу только стук лошадиных копыт.

– Я моргаю – и проходят века, – говорит он наконец. – Человек, которого я забрал секунду назад, рассыпался в пыль. Дороги города, который только что посетил, стали иными и ведут не туда. Снова и снова поворачивается колесо времени, так быстро, что даже я не могу почувствовать это.

– Даже сейчас?

Следует еще одна долгая пауза.

– Нет, – признает он. – Став почти человеком, я воспринимаю время совсем по-другому. – Он вновь умолкает, потом добавляет: – Раньше я это ненавидел. Каждая минута растягивалась в вечность, и единственным, что нарушало монотонность существования, был цокот копыт моего жеребца. Думаю, я мог сойти с ума. Но потом, – рука его находит край моей рубахи, пальцы гладят кожу под ней, – …все изменилось, когда я нашел тебя. Теперь я безумно, до смешного благодарен, когда солнце не торопится садиться или вставать. Я наслаждаюсь этим, как наслаждаюсь твоей кожей, кисмет. Каждая затянувшаяся минута – это минута, проведенная с тобой, и я не могу представить, что когда-нибудь все может вернуться к прежнему.

У меня перехватывает горло. Никто и никогда не говорил со мной так, словно мир вращается лишь потому, что в нем есть я, и это лишает дыхания. Меня даже не очень волнует, что Смерть чувствует эту реакцию. Ох, как все было бы проще, если бы Танатос не был в ответе за мое горе.

Крепко сжимаю губы, и хотя мысли скачут галопом, я не говорю ничего, и мы двое продолжаем ехать в напряженном молчании.

Глава 59

10-я автострада, Юго-Восточная Калифорния

Сентябрь, год Всадников двадцать седьмой

Вскоре после въезда в Калифорнию мы все-таки находим воду. Сердце стучит сильнее, когда я осознаю, что мы почти достигли западной границы Соединенных Штатов. Я сейчас дальше от дома, чем могла когда-либо представить, и куда ближе к тому, чтобы вновь увидеть своего сына.

Но мы также куда ближе и к концу света, а в этой части страны живет много, много людей. Недавно меня возмущали бескрайние бесплодные земли, которые мы пересекали; и я даже не подумала порадоваться тому, что там Смерти некого было убивать.

Чего нельзя сказать о Западном побережье.

– Что произойдет, если ты просто позволишь людям жить? – тихо спрашиваю я. Это старый вопрос, но его стоит повторить.

– Я не могу, – отвечает Танатос, и в его голосе слышится искреннее сожаление. – У вас свои инстинкты, у меня – свои.

Секунду спустя он добавляет:

– С тем же позывом Голод борется даже сейчас.

При этой мысли меня пробирает озноб: Бен ведь на его попечении. И если в нем еще живет потребность убивать и разрушать…

У меня перехватывает дыхание.

– Это чувствует только Голод? – небрежно спрашиваю я, цепляясь за надежду, что остальные братья сдержат… инстинкты Голода.

– Война и Мор другие, – отвечает Танатос. – Свои позывы они утратили вместе с бессмертием. Но Голод… он все еще бессмертен.

– А почему он все еще бессмертен?

Я слышала достаточно, чтобы понять, что Голод тоже хотел отказаться от своей цели и от своего бессмертия. И он доказал, что хочет остановить Смерть не меньше, чем Война и Мор.

– Мой брат пытался отказаться от своей задачи по своим, личным причинам, – мрачно сообщает всадник. – Не имеющим ничего общего с человечеством, которое он до сих пор хочет уничтожить.

Неужели? Я видела гнев и негодование Голода и, пожалуй, могла бы поверить Смерти, но я видела и то, как он смотрел на моего сына, и знаю, что в этом колючем всаднике кроется нечто большее. Думаю, Смерть тоже это знает.

Я хмурюсь.

– Но если Голод верит, что отказаться от бессмертия ради одного-единственного человека – дело стоящее, разве это не в счет?

Это ведь так много говорит о силе любви. Не слишком ли эгоистично тогда предпочесть ее разрушению?

Смерть не отвечает, но едва ли из-за того, что передумал. Остаток дня мы едем в молчании.

Глава 60

10-я автострада, Южная Калифорния

Сентябрь, год Всадников двадцать седьмой

Ночью я просыпаюсь с одной-единственной мыслью. Казалось бы, нет ничего более очевидного, однако до сих пор я этого не осознавала.

Это не закончится.

Слышу собственное тихое дыхание, чувствую тепло тела прижимающегося ко мне всадника. Он еще не понял, что я проснулась. Повсюду вокруг различаю лишь кости мертвецов, следующих за нами по пятам. К счастью, Шейн в их число не входит. Несмотря на наши, мои и Смерти, недавние клятвы, тело мародера осталось гнить в пустыне.

Вся эта история с всадником не закончится никогда, нет – если я хочу, чтобы он отказался от своей цели. Потому что штука в том, что если я уговорю Смерть не убивать, он не просто откажется от своей задачи – он променяет работу на меня.

Моя сделка с всадником не завершится этим выбором. Я дура, если полагала иначе. Если все получится так, как рассчитывают его братья – и я надеюсь, что получится, – то всю свою последующую жизнь я проведу с Танатосом.

Я лишаюсь дыхания. Знаю, что должна почувствовать ужас или по крайней мере сокрушительную тяжесть реальности, но вместо этого во мне разливается тепло. Я… не предполагала, что жизнь будет такой.

Если, конечно, Смерть предпочтет меня своему делу.

И это большое ЕСЛИ.

Человечество близко к полному истреблению, и похоже, не имеет значения, что2 я делаю – я могу убивать Смерть снова и снова, могу заниматься с ним любовью, но пока что ничего из этого не было достаточно. Я в панике от того, что когда Бен вновь окажется в моих объятиях, прекрасное и ужасное человечество все равно исчезнет.

Есть и еще одна не менее страшная мысль, которая до сих пор не приходила мне в голову. Привести Смерть к порогу дома других всадников означает подставить их жен и детей. И потом, всадники ведь вернутся за мной и Смертью, уже возвращаются. Они назначили срок.

Если они найдут нас до того, как я уговорю Смерть отказаться от его задачи…

Нам всем крышка.

Паника нарастает, я высчитываю, сколько времени есть у нас со Смертью до встречи с его братьями, и это еще больше пугает меня. Мы двигались медленно и часто задерживались на стоянках на несколько дней.

За это время братья Смерти наверняка доставили Бена в свой дом – возможно, давно уже доставили. Не знаю, сколько нам осталось до того, как они настигнут нас.

Почему я не подумала об этом раньше?

Это не имело бы значения, – шелестит голосок в моей голове. – Время все равно бы прошло.

Делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. У меня еще есть время переубедить Смерть, он просто должен предпочесть меня работе.

Он должен предпочесть меня.

Дыхание перехватывает.

За спиной рука всадника ползет к моим волосам, откидывает их.

– Я с тобой, Лазария. Это просто сон, все пройдет, – говорит он, не подозревая, что я не сплю.

Прикусываю губу. Вот он успокаивает меня среди ночи, полагая, что мне привиделся кошмар. И похоже, он проделывал такое и раньше – бормотал милые глупости, когда я вздрагивала и ворочалась.

Я рада, что он не видит меня, этот мужчина, часами лежащий без сна рядом со мной, просто чтобы быть рядом. Мужчина, с которым я сражалась, которого много раз убивала и который убивал меня. Мужчина, который, несмотря ни на что, выбирал меня снова и снова.

Таких, как мы, больше нет.

Даже сейчас, когда я думаю о нем, я чувствую внутри легкость. Я смирилась с тем, что езжу с всадником, смирилась с тем, что сплю с ним. Но я никогда не позволяла себе любить его.

Я так боялась отдать ему сердце, когда он может решить убить нас всех. Но если я поддамся надежде, что конца света не будет, я ничего не потеряю, правда.

И вот, лежа в пустыне, в окружении свиты неупокоенных, я разрешаю рухнуть последней стене, окружавшей мое сердце.

______

Секс с Танатосом – медленный танец.

– Быстрее, – шепчу я ему.

Смерть ухмыляется, мышцы его груди перекатываются при каждом движении.

– Нет, пожалуй, – говорит он, выскальзывая из меня. – Мне нравится этот темп. – Он входит снова, и губы мои приоткрываются, а спина выгибается дугой. – И особенно мне нравится, как ты смотришь на меня, когда я трахаю тебя в этом темпе.

Он мучительно растягивает действо, и когда я уже думаю, что он вот-вот ускорится, он застывает.

– Расскажи мне шутку, – тихо говорит всадник.

– Шутку? Сейчас?

– Я тоскую по твоему смеху.

Но это… не так работает.

Пристально смотрю на него.

– Люди не рассказывают шутки, когда они… – занимаются любовью —…занимаются сексом.

– О, отлично, мне нравится нарушать традиции, – Смерть вновь входит в меня, срывая с моих губ стон.

И продолжает смотреть сверху вниз, и, вот черт, он и вправду ждет шутки.

– Эм-м-м…

Огромный член внутри меня не дает ничего толком придумать.

Вдруг на ум приходит старый прикол, который в детстве рассказывала мне сестра, Джунипер.

Поверить не могу, что я это делаю.

– Чем лечить ворону?

Брови Танатоса сходятся на переносице.

– Я не понима…

– Лекар-р-рством!

Он продолжает смотреть на меня все с тем же выражением на лице, в глазах ни искорки понимания.

А гигантский неподвижный член по-прежнему во мне.

– Ну, понимаешь, – я хочу помочь ему, объяснить, – потому что вороны карка…

– Это не может быть шуткой, – недоверчиво говорит Смерть.

– Тратить на тебя юмор – гиблое дело, – отвечаю ему и слегка смещаюсь, потому что его член все еще просто… ну, стоит внутри меня. Мы ведь собирались заниматься сексом, а не обсуждать качество шуток, которые меня просили выдать немедля.

– Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что это ужасная шутка, – настаивает он.

Вообще-то если бы он попросил меня в какой-то другой момент, может, я и припомнила бы что-нибудь получше.

Развожу руками, как бы говоря: «Ну что тут сказать?»

– Я не комик.

– Да, Лазария, ты совершенно ясно дала это понять.

Зачерпываю пригоршню пыли и швыряю в него, не заботясь о том, что бо2льшая часть сыпется на меня.

Танатос раскатисто хохочет, полностью преображаясь. Я гляжу на него снизу вверх, и у меня такое чувство, словно я падаю.

Он замечает перемену во мне и тут же умолкает.

– Что, кисмет?

Качаю головой.

– Мне нравится твой смех, – выпаливаю я.

И продолжаю падать…

Веселье покидает всадника, сменяясь жгучим пылом. Не отвечая, он крепко целует меня, и его бедра вновь качаются мне навстречу. И снова, и снова, он ускоряется, и углубляется, и я уже задыхаюсь под ним.

Пускай Смерть и был поначалу новичком, сейчас он определенно стал мастером.

Это последняя мысль, которая приходит мне в голову за миг до того, как меня пронзает оргазм. Впиваюсь ногтями в его спину, цепляюсь за него, качаясь на неисчислимых волнах удовольствия.

Смерть тоже со стоном кончает, однако продолжает биться о меня бедрами снова и снова.

Но вот мы оба иссякаем, и он сгребает меня в объятия.

– Это самая мощная магия, кисмет, – говорит он, ища мой взгляд. – Когда я с тобой – когда я в тебе, – я жив.

Мои ноздри раздуваются, я крепко сжимаю губы, чтобы не сказать ему в ответ что-нибудь столь же милое и до боли правдивое.

Танатос замечает и это.

– Что, Лазария?

Трясу головой. Прошлой ночью я дала себе разрешение любить всадника, но это не значит, что я готова поделиться с ним своими чувствами, тем более когда сама только-только приняла их.

Так что я переключаю внимание на его грудь, на светящиеся отметины на ней.

– Что говорится в этой строке? – спрашиваю я, ведя пальцем по ряду символов, сползающих с груди на живот.

Долгий миг Смерть смотрит на меня, явно не желая менять тему. Этот мужчина, похоже, почувствовал, как я была близка к тому, чтобы расколоться. Как близок был он, чтобы расколоть меня.

Но потом он все же глядит на строку:

– Petav paka harav epradiva arawaav uvawa, tutipsiu epraip ratarfaraip uvawa. Uje vip sia revavip yayev uwa petawiev vivafawotu. Annu sia tuvittufawitiva orapov rewuvawa.

От чуждых слов мурашки бегут по коже; я чувствую заключенную в них силу.

– Я смерть, – переводит он, – конец всех начал, начало всех концов. Я тот, кто способен забирать живых и поднимать мертвых. Тот, кто может воскрешать души.

Палец мой скользит по значкам, переходя на живот Смерти. На его теле еще столько всего написано…

– Ты когда-нибудь расскажешь мне, что означают другие твои татуировки? – тихо прошу я.

После длинной тяжелой паузы взгляд Смерти возвращается к моему лицу.

– Однажды расскажу, – обещает он.

– Но зачем ждать?

Не понимаю, как это так, однако, несмотря на все мои приставания, в этом мужчине есть еще столько всего, чего я не знаю.

Он ловит мою руку и подносит к губам.

– Сейчас не время.

– А когда будет время?

– Честно говоря, Лази, я не знаю. – Он отпускает меня. – Но пойму, когда оно придет.

Глава 61

Только когда я уже позавтракала и готовлюсь забраться на лошадь Танатоса, в голове моей вдруг звучат недавние слова всадника:

«Я тот, кто способен забирать живых и поднимать мертвых. Тот, кто может воскрешать души».

Я цепенею.

Тот, кто может воскрешать души.

С трудом втягиваю в себя воздух.

И смотрю на Смерть, который стоит с другой стороны жеребца, упаковывая в седельную сумку флягу и одеяло.

– Ты можешь воскрешать людей? – глухо спрашиваю его.

– Лазария, ты же знаешь. – Он даже не отрывается от своих занятий.

– Нет, – осторожно говорю я, чувствуя, как по спине бегут мурашки, – я знаю, что ты можешь поднимать останки, но вчера ты сказал, что способен воскрешать души.

Это привлекает внимание всадника.

Танатос прекращает сборы, медлит и смотрит на меня. Он холоден и непреклонен более, чем всегда.

– Ты можешь, – выдыхаю я, поняв по его лицу правду.

Не знаю, почему, но от этой мысли у меня перехватывает горло. Может, это надежда на способности Смерти, а может – обида на то, что он, по-видимому, намеренно скрывал это от меня. Не улови я намек, признался бы он вообще когда-нибудь?

Уметь воскрешать души… Это открывает целый мир возможностей. Возможно, мне не стоит довольствоваться лишь тем, что Смерть откажется от своей задачи. Возможно, он также сможет исправить то, что натворили он и его братья.

Все люди, что ушли из жизни…

Я могла бы вернуть свою семью, всех – маму, братьев, сестер, их супругов и детей. Даже мои биологические родители, которых забрал Мор, – возможно, их тоже можно вернуть…

Я делаю шаг к нему. Я в отчаянии, в полном отчаянии. И, конечно, именно поэтому Танатос никогда не говорил об этом. Хватаю его за руку, прижимаю ее к груди.

– В тот день, когда мы впервые встретились, ты отнял у меня больше десятка родных, – выдыхаю я. Не могу даже представить, какое взволнованное у меня сейчас лицо.

Смерть бросает на меня настороженный взгляд.

– И ты хочешь, чтобы я вернул их всех тебе.

Да.

Но он уже качает головой.

– Лазария, ты не знаешь, о чем просишь.

– Ты уже показал мне все остальные свои силы, – я стискиваю его руку. – Покажи и эту.

– Это проклятая, нечестивая сила. – Смерть повышает голос и отнимает у меня руку.

– А другие нет? – вызывающе бросаю я.

Я видела, как он убивал целые города, рушил здания, выращивал растения, менял погоду и поднимал мертвых.

– Нет.

– Ты ошибаешься, – пылко говорю я. – Эта твоя сила – чудо.

На скулах его ходят желваки.

– Думаешь, что понимаешь мои силы лучше меня? – столь же жарко спрашивает Смерть. – Думаешь, я так ослеплен своей целью, что не вижу правду такой, какая она есть? – Ноздри его раздуваются. – Есть причина, по которой жизнь начинается с рождения, а не с воскрешения. Это не чудо!

Я не верю ему. Я действительно думаю, что он ослеплен своей целью.

– Пожалуйста, – пытаюсь я, уже понимая, что все бесполезно. Тот, кто не пощадил ни одного города, определенно не воскресит никого из мертвых.

Чувствую, как надежды разбиваются вдребезги, но я этого так не оставлю, нет.

Долгую секунду всадник смотрит на меня.

– Хорошо, – рычит он.

Открываю рот, готовясь спорить…

Хорошо?

Значит, он собирается это сделать?

– Серьезно? – вырывается у меня хриплый шепот.

Таким разгневанным Смерть я еще не видела. Разгневанным, но решительным.

– Я покажу тебе всю тщетность того, о чем ты просишь, – мрачно говорит он.

Закрываю рот. Сердце неистово колотится, и мне как-то не по себе.

Он собирается это сделать.

– Кого ты хочешь чтобы я вернул? – требовательно спрашивает он с тем же сердитым блеском в глазах.

Я облизываю разом пересохшие губы. Выбор так велик – друзья, соседи, мои биологические родители, мои братья и сестры.

Но в конце концов я выбираю ту, что спасла меня. Теперь мой черед спасти ее.

– Джилл Гомон, мою маму.

Глава 62

Смерть стискивает зубы, резко разворачивается и идет прочь от меня. Сухой кустарник хрустит под его сапогами. Смотрю ему вслед, гадая, не решил ли он все-таки отказаться от своего же предложения.

– Ты идешь или нет? – бросает всадник через плечо.

О!

Спешу за ним, с каждым шагом чувствуя все бо2льшую и бо2льшую неуверенность. Там ничего нет, только мили и мили пустынной растительности да одиноких холмов. Озираюсь по сторонам, но повсюду одно и то же.

Танатос останавливается и протягивает руку ладонью к земле. Он все еще выглядит рассерженным, и это меня нервирует. Встаю рядом с ним, не зная, что сейчас будет.

А потом я чувствую.

Кожа покрывается мурашками под порывом холодного ветра, всколыхнувшего ближайшие кусты. Почва у наших ног начинает приподниматься, образуя холмик длиной в рост человека. Песок осыпается, и волоски на моих руках встают дыбом, когда сама земля обретает форму тела. Бедра, ноги, плечи, грудь, пальцы, лицо.

Лицо.

Едва успевая понять, что женщина обнажена, – мне это неважно – я падаю рядом с ней на колени, громко всхлипывая. Не могу оторвать взгляд от ее лица, лица моей мамы. Я ведь была уверена, что никогда уже его не увижу.

Миг она просто лежит, не двигаясь.

Смерть смотрит на меня, мрачно поджав губы.

А потом…

Грудь моей мамы приподнимается, как будто она глубоко вдыхает, веки трепещут и открываются.

– Мамочка. – Мой голос срывается, и я помогаю ей сесть. Последние песчинки соскальзывают с ее тела.

Наверное, нужно было дать ей хотя бы секундочку, но просто увидев, как моргают ее глаза, как она шевелится, увидев ее живой, я не могу не сделать того, о чем мечтала с тех пор, как потеряла ее.

Я крепко обнимаю маму.

– Я люблю тебя, – шепчу я, с трудом выдавливая слова, потому что плачу. – Без тебя мне было так одиноко. Я совсем потерялась.

Да, потерялась. Я крепилась, я старалась быть сильной, но сейчас все рушится; я просто ребенок, которому нужна мама.

Чувствую легкое, почти растерянное прикосновение ее пальцев к моей руке. А потом возле самого моего уха раздается вой. От этого звука волосы у меня на затылке встают дыбом.

Потом вой переходит в тихое поскуливание.

– Ч-что это? – шепчет она.

Я чуть-чуть отстраняюсь и вижу, как она испуганно разглядывает собственные руки.

Из ее горла вновь вырывается тонкий вой.

– Что происходит? Почему я здесь?

Она тянется к своим волосам, запускает в них пальцы – и с силой дергает, словно желая вырвать.

– Мамочка. – Я бросаю на Смерть отчаянный взгляд, но он неподвижно стоит в стороне. – Мама, – повторяю, и ловлю ее руки, и крепко сжимаю их. – Это я, твоя дочь.

И бросаю Танатосу:

– Ты не мог бы принести одеяло?

Не отвечая, он поворачивается и идет к коню.

Испуганные дикие глаза мамы останавливаются на мне, и она задыхается.

– Лазария.

Прикусываю губу, не давая вырваться очередному всхлипу, и киваю, а слезы сами собой бегут по моим щекам.

– Что происходит?..

Слова превращаются в очередной стон, взгляд мамы становится рассеянным. Она крепко зажмуривается, трясет головой и начинает раскачиваться взад и вперед, взад и вперед.

– Мама… мамочка… – Пытаюсь не паниковать, но тревога нарастает. Она выглядит такой… несчастной. – Все хорошо, я здесь.

Слова душат меня, и я вновь заставляю себя собраться с силами.

За спиной снова хрустят сухие стебли – к нам идет Смерть.

Он молча останавливается рядом, протягивая мне одеяло.

– Спасибо, – бормочу я, встряхиваю его, набрасываю на плечи мамы, закутываю ее.

Она словно не замечает. Она продолжает раскачиваться, и взгляд у нее затравленный. Потом она закрывает лицо руками и плачет.

Сердце разрывается, когда я смотрю на нее. Я в ужасе и чувствую себя совершенно беспомощной.

Оглядываюсь на Смерть:

– Почему она так делает?

Знаю, в моем голосе звучит паника.

– Я уже говорил тебе почему. – Смерть напряжен, и глаза его суровы. – Твоя мать уже не принадлежит этому миру, ей здесь не место. Она это знает. Я это знаю. И только ты, Лазария, не можешь смириться с тем, что мертвые не хотят возвращаться к жизни.

Слова его – как удар кинжалом.

Поворачиваюсь к маме, кладу руку на ее спину.

– Мама, мамочка, – повторяю. – Ты жива.

– Нет, – стонет она снова, мотая головой и закрывая глаза, словно пытаясь отгородиться от правды.

Ошеломленно смотрю на нее, и что-то болезненно скручивается в животе.

– Смерть вернул тебя. Он забрал твою жизнь нечестно.

Она начинает смеяться, и я думаю, что она совсем спятила, но потом мама открывает глаза и пристально смотрит на меня.

– Лазария Гомон, любимая моя дочь, как тебе не стыдно!

Сперва я никак не реагирую на ее слова, просто не могу. Я снова потерянный смущенный ребенок, и сердце мое разбито.

– Теперь послушай меня, – говорит она, и голос ее звучит совсем как раньше. У меня болит в груди, чертовски болит, потому что это моя мама. Не завывающее существо, которое я сжимала в объятиях, а живая, не-терпящая-всякой-ерунды женщина. Очевидно, что ситуация вышла из-под контроля, а ведь только вчера я отдала бы все на свете, лишь бы услышать, как она снова бранит меня.

Что ж, вот я и получила что хотела.

– Что бы ты ни сделала, чтобы привести меня сюда, ты это исправишь. – Взгляд ее перепрыгивает на Смерть. – Ты это исправишь, – повторяет она уже ему.

Он стоит неподвижно.

Она вновь поворачивается ко мне, дрожа всем телом.

– Я не хочу быть здесь, Лази. Я жила, я любила, и я умерла, – медленно произносит она. – И не тебе менять эти правила.

Я втягиваю воздух сквозь сжатые зубы, и слезы, поток которых не иссякает, катятся по щекам быстрее.

Она тянется ко мне, не обращая внимания на то, что одеяло соскальзывает с плеч, вновь оставляя ее обнаженной, и берет мое лицо в ладони.

– Я люблю тебя, Лазария. Ты сильная и смелая, и я знаю, что вынесла ты куда больше, чем можно было бы от тебя требовать. Я горжусь тобой. Но сейчас, детка, ты должна меня отпустить.

– Мама, – протестую я.

– Мое время пришло и ушло. Отпусти меня, милая моя девочка.

Я всхлипываю, трясясь всем телом. Мама притягивает меня к себе, и я чувствую, что она тоже дрожит.

– Отпусти меня, – бормочет она снова и снова, гладя мои волосы. – Отпусти меня.

И я рыдаю в ее руках, и это все, что я получила, и я знаю, что это больше, чем получал кто-либо другой, и все равно чувствую себя ограбленной.

Неохотно киваю.

– Хорошо, мамочка, – хрипло шепчу я.

Она отпускает меня, я поднимаюсь на ноги и отступаю. Прикусываю щеку, чтобы прекратить плакать, но слезы продолжают бежать из глаз.

Смотрю на Смерть. И он твердо смотрит на меня.

Потупившись, признаю поражение и киваю ему.

Чувствую, как смягчается его взгляд, потом он поворачивается к маме. Он ничего не говорит, но я вижу, как начинает действовать его сила.

На миг в глазах мамы мелькает облегчение, а потом черты ее растекаются – Смерть освобождает ее. Тело мамы распадается на моих глазах, кожа, мышцы, кости вновь превращаются в землю. Порыв ветра подхватывает и уносит прах, и вот уже не осталось ни следа женщины, которая была здесь секунду назад.

Тяжело сажусь. Такое чувство, что это было кошмарным сном, но я знаю, что все случилось на самом деле, что Смерть призвал мою маму, потому что я попросила его, а потом отпустил ее, потому что я попросила и об этом.

Прижимаю ладони к глазам, и с губ моих вдруг срывается горестный стон, и я безудержно рыдаю, трясясь всем телом.

У меня не было возможности оплакать смерть мамы по-настоящему. Я бросилась в погоню за всадником, и это не оставило мне времени для скорби. Горевала я только в часы затишья, в дороге, но и тогда первой моей целью было найти и остановить Смерть.

Теперь я вынуждена заново переживать смерть мамы, и боль от ее ухода сейчас куда сильнее, чем в первый раз.

Смерть подходит ко мне, опускается на колени рядом, потом обнимает и прижимает к себе, совсем как в ту ночь, когда умирал Бен. Тогда это успокаивало, но сейчас кажется издевательством. Это ведь он забирает всех, кого я люблю. Я не нуждаюсь в его утешениях; я хочу, чтобы он остановился.

Отталкиваю Смерть:

– Не прикасайся ко мне!

Всадник хмурится, но гнев, кипевший под его кожей, куда-то исчез. Вид у него как у тащащего некую неподъемную ношу.

– Я вижу твою боль, – говорит он, – и слышу ее, и она мне не нравится. Это приводит меня в бешенство.

Игнорирую его. Плачу, опустив голову.

Через мгновение Смерть встает.

– Возвращать мертвых – по-настоящему возвращать – это проклятье, Лазария. Я знаю, ты горюешь. Напрасно, твоя мать в лучшем мире.

Замираю, смотрю на него снизу вверх.

– Мое горе напрасно?

Он отнял у меня семью и теперь думает, что единственное, что у меня осталось, мое горе, тоже должно уйти?

Я смеюсь ему в лицо, но я в ярости.

– Как ты смеешь говорить так?! Ты даже не знаешь, что такое потеря, – выпаливаю я, вскакивая. – Ты никогда никого не любил так, чтобы страдать от его ухода.

– Лазария, – лик его свиреп, – на самом деле никто не уходит. Это преображение, но преображение не означает потерю или уход. Ты была собой еще до того, как обрела тело, и останешься собой, когда тела больше не станет. Гусеница может превратиться в бабочку, а человек стать духом, но суть остается прежней. Это просто преображение. Лазария, – повторяет он, ища мой взгляд, – если бы ты видела жизнь, как вижу ее я, ты бы знала, что все хорошо – и все будет хорошо. Что смерть – это конец страданиям.

– Жизнь – куда больше, чем страдания. – Я почти ору на него. – Почему, по-твоему, мы цепляемся за нее так отчаянно?

Глаза его вспыхивают.

– Потому что не знаете лучшего.

Качаю головой.

– Ты ошибаешься.

Но откуда мне знать? Я никогда не умирала. И мама, похоже, предпочитает смерть. Может, он и прав, может, все это время я сражалась не на той стороне.

И это сама страшная из всех возможностей.

Глава 63

Лос-Анджелес, Калифорния

Сентябрь, год Всадников двадцать седьмой

Это утро тяжелое. Рыдания застревают у меня в горле, я злюсь на Танатоса… но на самом деле не на него.

Я думала, что разгадала секрет жизни. На один краткий миг у меня мелькнула мысль, что я могу сделать больше, чем просто остановить апокалипсис, – я могу обратить его вспять. Но, очевидно, ущерб, нанесенный всадниками, не исправить. Так что я просто сижу в седле, и на душе у меня тяжко.

Смерть прижимает меня к себе, его губы то и дело касаются моего виска. Думаю, он чувствует, что я могу вот-вот сломаться.

Мы на восточной окраине Лос-Анджелеса, проезжаем через его города-спутники. Первое, что бросается в глаза, – груды проржавевшей бытовой техники и машин, разбросанные по безжизненному ландшафту. Взгляд скользит по вещам, которыми пользовались люди, пока те не перестали работать. Иногда среди мусора я замечаю тела, и мне ясно, что Танатос уже задействовал свои смертоносные силы.

Мы проезжаем мимо заброшенных торговых центров и опаленных солнцем кварталов, мимо зданий, у которых отсутствуют окна, и двери, и черепица на крыше, и все остальное, чему люди могли найти применение. Вся растительность давно погибла; лишь голые остовы деревьев и кустов чернеют вокруг.

От всего этого у меня сжимается горло.

Я мало что знаю об этой части мира, но слышала, что когда-то это место было притягательной обителью роскоши.

Ничего подобного я сейчас не вижу.

Наверное, время и апокалипсис уничтожили всю былую красоту, потому что вокруг только разрушенные эстакады, заколоченные дома и горы обломков.

И трупы.

Чем глубже мы заходим в Лос-Анджелес, тем больше я их замечаю – на шоссе и тротуарах, в окружении разбросанных вещей. Некоторые раскинулись в креслах на балконах, запрокинув головы, словно просто уснули, загорая.

Боль в груди нарастает, и я начинаю ощущать, что вся моя борьба с всадником была бесполезна.

Назовите мне хоть что-то, ради чего все это было.

Я чуть не произношу это вслух, только какой смысл? Никакой ответ Танатоса не утешит меня, никакие аргументы, которые могу привести я, не переубедят его. Поэтому я держу рот на замке, и мы продолжаем путь.

______

Еще день, и мы добираемся до самого края Соединенных Штатов, буквально. И передо мной вдруг открывается ошеломляющий Тихий океан.

У меня нет слов. Я видела озера, видела заливы и реки, но никогда не видела моря. Тем более – океана.

Это как второе небо, такое же бескрайнее и синее, словно готовое поглотить мир целиком.

Я глубоко вздыхаю, на миг забыв обо всех тревогах.

Танатос, должно быть, слышит, потому что наклоняется, чтобы увидеть мое лицо. Я смотрю на воду, а всадник – на меня.

– Что написано на твоем лице? – спрашивает он.

– Наверное, удивление, – бормочу я. – Я никогда прежде не видела океана.

Это почти смешно, учитывая, сколько тысяч миль я проехала.

Смерть молчит, но секунду спустя останавливает коня.

Кошусь на него.

– Что ты делаешь?

Но он уже спешивается. И едва его ноги касаются земли, он хватает меня за талию и стаскивает вниз.

Я хмурюсь в замешательстве.

– Я знаю, откуда вид лучше, – объясняет он, раскидывает крылья, прижимает меня к себе и взмывает в воздух.

Ветер треплет мои волосы, высекает слезы из глаз, но чем выше мы поднимаемся, тем больше голубизны вижу я под собой, пока внизу не остается ничего, кроме океана.

Танатос прижимает губы к моему уху:

– Я хочу задержаться здесь, Лазария, хоть ненадолго.

Я думаю, что он имеет в виду в воздухе, но уже через минут десять мы спускаемся.

Вижу под нами полосу пляжа, усеянную домами. Мы приближаемся к ним, летим над блестящими черепичными крышами. Смерть приземляется во дворе одного из прибрежных жилищ.

Выворачиваюсь из его рук, смотрю на роскошный особняк. Стены увиты яркими бугенвиллеями, на крыше вертится флюгер, во дворе стоит каменный фонтан. Подобные дворцы никогда не перестанут поражать меня – удивительно, что кто-то может жить в такой роскоши, когда большинство людей едва сводят концы с концами. Я смотрю – и слышу вдруг зов океана, слышу, как волны разбиваются о песок.

Поворачиваюсь к Танатосу:

– Почему мы приземлились здесь?

– Тебе нужен нормальный отдых, – говорит он и слегка хмурится, окидывая меня взглядом.

Не знаю, что он видит. Я не чувствую себя вымотанной путешествием, но, возможно, он больше реагирует на мое эмоциональное состояние, чем на физическое. После того как я увидела маму, меня не покидает тягостная печаль.

– Я в порядке, – упрямо заявляю я.

Танатос подходит ближе, свет заходящего солнца играет на его точеных чертах.

– Позволь мне побыть с тобой человеком несколько дней – или ты уже отказалась от мысли убедить меня в том, что все вы сто2ите спасения?

У меня перехватывает дыхание, я ищу взгляд всадника.

Да, я отказалась от мысли переубедить Смерть. Может, из-за преступников, с которыми мы столкнулись, а может, после встречи с мамой. А может, дело просто в том, что, несмотря на все мои старания, Смерть не меняется.

– Не смотри на меня так, – тихо говорит он.

– Как?

– Как будто горюешь. И как будто я тому причина.

Рассеянно касаюсь щеки – я и не подозревала, что смотрю на него так.

Потом роняю руку. Не знаю, чего хочет от меня Смерть. Ну да, я горюю, и он тому причина, мы оба это знаем. Я могу беспокоиться о нем, заботиться, могу даже… даже… любить его, но это не имеет значения. Можно любить что-то – и знать, что к добру это не приведет.

– Ты боролась со мной столько месяцев, – говорит Танатос, подступая еще ближе.

И проводит костяшками по моей щеке.

– Я устала бороться.

– Я и не прошу тебя начинать снова. Я просто прошу не отказываться от меня.

– А разве так не было бы проще? – Возможно, это самый откровенный разговор, что мы когда-либо вели друг с другом. – Тебе не пришлось бы смотреть, как я страдаю из-за каждого погибшего города, а я не заставляла бы тебя сомневаться в себе.

– Если из-за этого погаснет свет в твоих глазах, то нет, дело того не стоит. И никогда стоить не будет.

Танатос словно разрывается надвое, его человеческие желания встают на пути его природы, его натуры. И сейчас, кажется, человеческие желания берут верх.

Несмотря ни на что, я чувствую слабый проблеск надежды.

Может, не все еще потеряно.

Едва заметно киваю.

– Хорошо, – говорю тихо. – Давай задержимся здесь ненадолго.

Смерть улыбается. Весь мир мог бы рушиться сейчас вокруг нас, а я бы и не заметила, потому что эта улыбка завораживает меня.

– Ненадолго, – соглашается он и скрепляет обещание поцелуем.

Глава 64

Внутри дом еще грандиознее, чем снаружи. Все выдержано в белых, кремовых и нейтрально-пастельных тонах. Я никогда, никогда не смогла бы поддерживать все это в чистоте.

Вся задняя стена дома – огромное панорамное окно, и за ним я вижу то, в чем заключено истинное великолепие этого особняка. Просторное патио за стеклом огорожено низким каменным заборчиком, по пологому зеленому склону тянется тропинка, ныряя в золотистый песок, – а дальше раскинулся Тихий океан.

Повинуясь внезапному порыву, я хватаю Смерть за руку и тяну к двери в патио. Он позволяет мне вытащить себя наружу. Я не задерживаюсь во дворе, хотя какая-то часть меня этого хочет. Я почти вижу те роскошные ужины, которые когда-то устраивались здесь, под мерцающими звездами, среди густого запаха океана. Если закрыть глаза, можно представить мир, полный шуршащих платьев, игристых напитков и тихой ненавязчивой музыки.

Это никогда больше не повторится, по крайней мере не здесь и не в ближайшее время.

По тропинке мы с Танатосом спускаемся на пляж. День уже уступает место ночи, над головой дрожат бледно-сиреневые небеса. Вода, поблескивающая в последних закатных лучах, кажется металлической.

– Куда ты меня ведешь? – спрашивает наконец Смерть с улыбкой в голосе.

Я, даже не глядя, понимаю, что он безмерно доволен тем, что его куда-то тащат. Полагаю, он жутко устал от роли того, кто тащит сам.

– К океану.

Я думала, это очевидно.

– Лазария, мы только что видели океан. Зачем мне смотреть на него снова?

Оглядываюсь на него через плечо:

– А ты в нем плавал?

Он колеблется, но я уже знаю ответ.

– Вот и я нет. Но хочу и… хочу, чтобы ты присоединился ко мне.

Танатос бросает на меня взгляд, от которого сердце бьется быстрее.

Тропа заканчивается, ноги погружаются в песок. Отпускаю всадника и стягиваю сапоги.

Смерть нависает надо мной.

– Что ты делаешь, Лази?

– Готовлюсь к погружению. – Смотрю на его доспехи. – И тебе лучше снять броню, иначе потонешь, как камень.

Содрогаюсь при мысли о Смерти, застрявшем на дне океана, чтобы вечно тонуть, приходить в себя – и тонуть снова.

Он касается нагрудника и уже не выглядит особенно вдохновленным тем, что его приволокли сюда.

– Ты умеешь плавать? – спрашиваю его.

– Конечно умею, – оскорбленно отвечает Танатос.

– Тогда почему медлишь? Я думала, тебе нравится намокать, – говорю с явным намеком.

Что ж, намек он улавливает.

Полуприкрыв глаза, Смерть все-таки тянется к своим ремешкам и расстегивает их один за другим.

Все еще глядя на него, снимаю джинсы.

Если раньше Смерть и сомневался в необходимости заходить в воду, теперь сомнения отпадают.

Стягиваю рубашку, отбрасываю ее в сторону. Лифчик и трусики летят следом. Смерть все еще возится с латами, но я не собираюсь ждать, когда он закончит.

Бесшабашно хохоча, мчусь по пляжу, влажный песок хлюпает между пальцами. Шиплю, когда прохладная вода плещет на лодыжки, но не останавливаюсь, бегу дальше, поднимая соленые брызги. И когда захожу достаточно глубоко, ныряю в волну.

Организм в шоке от погружения. Океан жутко холодный. Может, именно поэтому я чувствую себя такой живой. Выныриваю на поверхность, откидываю с лица мокрые волосы.

– Черт!

Оборачиваюсь к берегу.

Смерть с гримасой на лице осторожно бредет по воде.

Хоть он и не в настроении, зрелище всадник представляет великолепное. Взгляд мой скользит по рельефным мышцам его плеч и рук, спускается к стройному торсу. Отражение ничем не прикрытых татуировок поблескивает в воде.

– Я думала, жар и холод не смущают тебя, – говорю я, уже клацая зубами, но так радуюсь плеску волн и песку между пальцами, что не обращаю внимания на озноб.

– Это смутило бы даже мертвого, – недовольно ворчит Смерть.

Я смеюсь, потому что это же нелепо; он, наверное, даже не чувствует холод.

Смерть хмуро глядит на воду.

– Это хуже вина.

Я хохочу еще пуще, и его взгляд останавливается на моих губах. Смерть идет ко мне, рассекая воду талией и крыльями. И то, как он смотрит на меня… я бы сказала, что он терзается, если бы не мягкость в его глазах.

Танатос тянется ко мне, обхватывает ладонями мои щеки, пристально смотрит в глаза.

– Я люблю тебя, – выдыхает он.

И его губы накрывают мои.

Мои руки, ухватившиеся за него, дрожат, мне хочется плакать и смеяться одновременно.

Он отрывается от меня.

– Я люблю тебя, – повторяет Смерть, и руки его лежат на моем лице.

Я качаю головой. Не знаю, почему я качаю головой. Это ведь все, что я хочу слышать.

– Люблю, – настаивает всадник. – Я ждал тебя с того самого мига, как появился на свет, задолго до того, как ты сделала первый вдох. – Он берет мою руку и прижимает к своему сердцу. – Ты была здесь все то время, когда я думал, что не хочу этого, даже когда считал любовь проклятьем и слабостью. С тех пор как мы встретились, все изменилось, Лазария. Ничто уже никогда не будет прежним. И клянусь, что до конца своих дней я буду любить тебя.

Он обнимает меня и притягивает вплотную к себе. Небеса над нами наливаются густой синевой, и в них зажигаются первые звезды.

Мы молчим, а потом я обвиваю его ногами, сцепляя щиколотки у него за спиной.

Он тратит буквально секунду, чтобы подстроиться, и вонзается в меня. Вскрикиваю от накрывших меня ощущений, но Смерть уже вышел – и таранит меня снова. Обвиваю руками его шею, а он продолжает резкими толчками входить в меня, словно пытаясь проникнуть как можно глубже.

– Боже, – стонет он, – как ты сжимаешь меня, кисмет. Я мог бы жить здесь, в тебе, вечно.

Ловлю его губы, целую, а волны бьются о нас, и я чувствую вкус соли на его губах.

Всадник чуть отстраняется – и осыпает поцелуями мою шею. Прикусывает мочку уха, выскальзывает из меня – и возвращается вновь.

Издаю стон, в который раз поражаясь чародейству всадника.

Он движется медленно и размеренно, сверкающие глифы освещают его глаза, и они блестят ярче, когда он смотрит на меня.

– Ты – все то, что, как я думал, я не могу иметь, – шепчет он.

Я хочу спрятаться от его откровений, но лишь потому, что у меня давно уже вошло в привычку так делать. Так что я просто отдаюсь ощущению невесомости, наполняющему меня.

Касаюсь лица Смерти.

– А ты – все то, что, как я думала, я иметь не должна, – отвечаю ему.

Не могу, не должна… мы бросили вызов самим себе, чтобы быть вместе.

Толчки Танатоса становятся мощнее. Волны плещут вокруг, но в объятиях всадника я едва замечаю их.

Он наклоняется за поцелуем, его язык коротко касается моего, отступает и касается снова.

Потом Смерть прерывает поцелуй, ладонь его ложится на мою щеку, его лицо – в дюйме от моего.

– Как же мне нравится твой вкус, кисмет. – Он продолжает вонзаться в меня, и глаза его горят, ибо он наслаждается выражением моего лица. – И этот взгляд… этот взгляд убеждает меня, что я завладел тобой, точно так же как ты завладела мной.

Всадник кладет руки на мои бедра, раскачивая меня снова, и снова, и снова, и ноги мои сильнее обхватывают его талию. Еще один толчок – и он входит в меня так глубоко, как только возможно, и останавливается, застывая.

– Танатос, – выдыхаю я.

Он ухмыляется.

– А вот это, пожалуй, мне нравится больше всего – когда я сижу в тебе так плотно, что даже не понять, где кончаюсь я и начинаешься ты. Я люблю это слишком сильно.

Запускаю пальцы в его волосы.

– А еще, кажется, тебе нравится мучить меня.

Смерть вновь усмехается:

– Совсем немножко.

И он вновь начинается двигаться, входя в меня сильными резкими толчками, пока вода вокруг нас не закипает, пенясь.

Рука его скользит к моему клитору, он гладит его, и, о боже, это уже нечестно!

Перехватываю его запястье, пытаясь оторвать от себя руку.

– Это… уже… слишком, – мычу я.

– Потерпишь, – настаивает Смерть. И продолжает играть клитором, проводя по нему подушечкой пальца снова, и снова, и снова, продолжая входить в меня.

Нет, правда, слишком.

Я кричу, растворяясь в ощущениях. Хватаюсь второй рукой за его волосы, и он рычит в ответ.

Потом наклоняет голову, зажимает губами мой сосок, задевает его зубами – и все. Я кончаю.

Неистовый оргазм разбивает меня вдребезги, раздирает в клочья. Он все длится и длится, и каждое движение бедер Смерти растягивает его еще немного. Но даже когда пик наслаждения позади, всадник не убирает руку от моего клитора.

Я снова тянусь к его запястью, а он смеется.

– Не думаю, кисмет. Еще не все.

Смотрю на него так, словно у него выросли две головы, – ну, по крайней мере пытаюсь. Чертовски это трудно, когда тебя гладят изнутри и снаружи.

– Танатос.

– Да, – он одаривает меня волчьей ухмылкой, – повторяй мое имя, именно так.

– Это уже слишком, – настаиваю я.

– Ну, мы оба знаем, что ты от этого не умрешь.

Ха-ха, как смешно.

Нет.

Захлебываюсь воздухом, чувствуя, что вот-вот меня накроет новый оргазм, как будто первого и не было вовсе.

И все-таки прыскаю:

– Не верю!

Вода ледяная, волны обрушиваются на нас, но ничто из этого не отвлекает меня так сильно, как всадник-садист, решивший помучить меня наслаждением. Смерть вгоняет в меня член, и истерзанная киска пульсирует.

Танатос одаривает меня дьявольской улыбкой – и щиплет мой клитор.

И я снова взрываюсь. Ногти впиваются в его кожу, я запрокидываю голову – и всецело отдаюсь ощущениям.

А Смерть, наклонившись, целует меня в шею.

Щипать он меня перестал, но руки не убрал. Я чуть не рыдаю, потому что если секунду назад это было чудесно, сейчас-то уже хватит!

Почти уверена, что Танатосу просто любопытно, сколько оргазмов подряд он может из меня выжать.

Думаю, он не понимает, что я тоже могу играть на нем.

Моя рука проскальзывает между наших ног и ложится на его бубенцы.

Смерть стонет, и ноги его слегка дрожат.

– О, ты полагаешь, у тебя одного есть ключи от королевства? – хрипло говорю я и тихо провожу ногтями по чувствительной коже.

Глаза всадника расширяются.

– Лазария, – выдыхает он.

– Да-да, произноси мое имя именно так. А еще лучше – моли.

Я продолжаю играть с его яйцами, пытаясь не обращать внимания на то, до какого зверского состояния доводят меня его умелые прикосновения.

Всадник сбивается с ритма.

– Ты… безжалостна, – выдавливает он и кончает с криком, вколачиваясь в меня снова и снова.

Облегченно вздыхаю, когда его рука наконец оставляет мой клитор в покое и член, дернувшись еще несколько раз, выскальзывает наружу. А потом Смерть просто стоит, прижимая меня к себе.

Крепко обнимаю его за шею, утомленное тело льнет к нему.

– Ты ублюдок, – шепчу я.

И чувствую щекой, как он улыбается.

– Твой ублюдок.

Сглатываю.

– Да, – соглашаюсь я. – Ты мой.

______

Мы лежим на пляже, по-прежнему обнаженные. Океанский воздух прохладен, но крылья Смерти теплы, и я укрылась под одним из них.

В ночных небесах над нами раскинулся Млечный Путь. Звезды сверкают как драгоценные камни.

– Что ты чувствуешь, когда смотришь на звезды? – спрашиваю я.

Танатос поворачивает ко мне голову:

– А предполагается, что я должен что-то чувствовать?

Я невольно смеюсь:

– Я пытаюсь обсудить серьезные темы, а ты все портишь.

Он продолжает смотреть на меня, и когда я запрокидываю голову, ища его глаза, я вижу в них желание, как будто он жаждет самой моей сущности.

Через мгновение с трудом отрываюсь от него и снова гляжу на небо.

– Каждый раз, когда я смотрю туда, вверх, мне кажется, что я понимаю, кто я есть на самом деле.

– И кто же ты? – тихо спрашивает он.

Клянусь, он напрягается в ожидании моего ответа.

– Это забавно, – отвечаю я. – Когда я смотрю на звезды, я не чувствую себя кем-то, скорее чем-то. Как будто я что-то, чему не нужно ни тревожиться, ни бояться. Я просто есть.

Смерть все глядит на меня, и взгляд его тяжел.

Наконец он запрокидывает голову к небесам.

– Я живу долго, очень-очень долго. Я видел, как люди умирают снова и снова. Я ловил множество проблесков жизни и многое узнал о здешнем мире. И все же многое в нем загадка. То, что я смерть, делает восприятие жизни очень странным и чуждым. Кажется, единственное, что поддерживает меня, – это быть с тобой, кисмет. То чувство, которое я испытываю, когда я с тобой… нет таких человеческих слов, чтобы описать его. Это ни с чем не сравнимо. Все, что я могу тебе сказать, – это что когда я прижимаю тебя к себе, я уверен, что никто и никогда не чувствовал себя таким счастливым, как я в этот миг. Но, отвечая на твой вопрос, – я не обретаю себя, когда смотрю на небо. – Он берет мою руку и вновь поворачивается ко мне. – Я обретаю себя, когда смотрю на тебя.

Сердце мое колотится все сильней и сильней, и я тону в его глазах. Не могу сказать ничего, что сравнилось бы с его словами, поэтому просто подаюсь к нему и целую всадника.

Смерть обнимает меня за талию, мы перекатываемся, он ловко приподнимает мою ногу – и вновь оказывается во мне. И мы с ним в который раз растворяемся друг в друге.

Глава 65

Лос-Анджелес, Калифорния

Октябрь, год Всадников двадцать седьмой

На следующий день солнце уже садится, когда я заманиваю Смерть на громадную кухню. Не то чтобы это потребовало особых усилий. Мы играем в игру «давай-обновим-каждую-комнату-в-этом-доме», так что Танатос, наверное, полагает, что я намерена привнести в наш секс некоторые кулинарные изыски, что, конечно, неплохая идея, но в данный момент моя голова занята не этим.

Тут суетятся с полдюжины скелетов, каждый что-то режет, или запекает, или помешивает.

Повернувшись к Танатосу, спрашиваю:

– Можешь попросить слуг выйти из кухни?

Он наклоняет к плечу голову:

– Зачем? Ты не голодна?

– Я подумала, что сегодня вечером мы могли бы заняться чем-нибудь необычным, – отвечаю.

Долгую секунду он смотрит на меня, и да, он определенно думает, что его ждет особо изощренный перепих.

Наверное, Смерть мысленно что-то приказывает скелетам, потому что вдруг все они прекращают свои занятия. Отложив ложки, ножи и прочую утварь, они один за другим покидают помещение.

Странно, эти существа не более чем марионетки, которых дергают за магические ниточки, и все же теперь, когда они ушли, кухня становится куда уютнее.

Танатос, глядя на меня голодными глазами, приближается.

Но прежде чем он успевает сделать что-то, что вовлечет меня в обновление кухни, я кладу руку ему на грудь и выдыхаю:

– Погоди.

Глаза Смерти горят, и хоть он и останавливается, но явно ждет, когда я договорю то, что собиралась сказать, чтобы он мог продолжить.

И этот его взгляд меня сильно отвлекает.

– Я хочу показать тебе кое-что. Это касается меня.

Я цепляюсь за слова, пытаясь не думать о том, как его кожа прижимается к моей, как его губы ползут по моему телу…

– Ты хотел узнать мои человеческие секреты, и я хочу показать тебе один.

Глаза Смерти вспыхивают еще ярче.

– И это не секс, – вынуждена добавить я.

– Ладно, – покладисто соглашается он. – Ты поделишься этим своим секретом, я буду наслаждаться чудом твоего существования, а потом займусь с тобой любовью.

О господи.

Шелестя крыльями, он прислоняется к ближайшей столешнице и складывает на груди руки, продолжая смотреть на меня так, словно готов съесть, и все, что я могу, – это сосредоточиться на поиске муки, сахара и прочих ингредиентов, которые мне понадобятся. Затем, порывшись в шкафу, достаю кое-как большую миску, ложки и несколько мерных чашек.

Беру разделочную доску и раскладываю все на небольшом кусочке стола, который еще не заняли слуги Смерти.

– Что ты делаешь? – спрашивает Танатос, кивая на собранные мной предметы, как будто никогда не видел работающих с ними скелетов.

Я оглядываюсь и улыбаюсь уголком рта. Меня в некотором роде даже возбуждает то, что я делаю.

– Я хочу готовить вместе с тобой.

Теперь в глазах всадника мелькает смятение.

– А что… мы готовим?

Немного расслабляюсь, услышав его слова. Пускай Смерть и не любит еду, но он готов стряпать вместе со мной.

Вновь поворачиваюсь к доске и найденным ингредиентам.

– Моя мама называла это хлебом души.

Одна лишь мысль о ней вызывает в памяти ее короткое воскрешение.

Что бы ты ни сделала, чтобы привести меня сюда, ты это исправишь.

Проглатываю боль и чувство вины.

Смерть хмурится.

– Я знаю, что такое душа, и знаю, что такое хлеб. Но я не знаю, как соединить их вместе.

– Мама часто говорила мне, что есть такие блюда, которые готовишь с любовью, вкладываешь в ингредиенты частичку своей души, отсюда и название.

– Что за чудовищная мысль, – бормочет Смерть, выглядя оскорбленным. – Могу заверить тебя, Лазария, ду2ши, которые я собираю, совершенно целы.

Я смеюсь:

– Не настолько буквально, Танатос.

Глаза его снова вспыхивают, когда я называю его по имени.

– Предположительно, это семейный рецепт, которому сотни лет, – продолжаю я, начиная сыпать что надо в миску. Потом добавляю тише: – Иногда мне нравится представлять всех этих женщин – ну, по крайней мере я предполагаю, что это были женщины, – которые готовят хлеб по этому рецепту. В этот момент я как бы включаюсь в ту неразрывную цепочку людей, которых объединяла радость накормить своих близких.

– Это не так работает, – настаивает он.

Снова смеюсь.

– Странно, ты вроде как существо сверхъестественное, а воображения ноль, – я чуть-чуть отодвигаюсь. – Вот, – протягиваю ему солонку, – помоги мне.

Смерть смотрит на соль так, словно опасается, что она вот-вот отрастит глаза и зубы, но нехотя отрывается от столешницы и берет ее.

Я помогаю ему отмерить соль и прочее.

Теперь самое интересное.

Беру его руки и тяну их к миске.

– Что ты…

Толкаю вниз, погружая его руки в смесь, и белое облако муки окутывает запястья Смерти.

– Лазария.

– О боже, не веди себя так, будто я отняла у тебя первенца. Так мы замешиваем тесто для хлеба.

Смерть морщится, кривится – то ли ему не нравится метод, то ли сама мысль о хлебе вызывает отвращение. И я, если честно, использовала бы тут ложку.

Однако, несмотря ни на что, он под моим руководством послушно месит, и мнет, и сжимает.

Эти движения непривычны всаднику, но его руки вовсе не так плохи. Хотя процесс всадник определенно оценивает не слишком высоко.

– Это занятие кажется мне несерьезным, – замечает он, задевая краем крыла мою спину.

– Ну, наверное, если бы я была нестареющим бессмертным ангелом, не нуждающимся в еде, это тоже казалось бы мне несерьезным, – хмыкаю я.

Взгляд Танатоса останавливается на моем лице, и я, выждав секунду, смотрю ему в глаза.

«Ты видишь меня», – словно говорит он.

Бросаю взгляд на его руки.

– Теперь ты тоже вложил в хлеб частицу своей души.

– Это нелепо, кисмет.

Но теперь в его голосе меньше скептицизма и больше любопытства.

Я коротко улыбаюсь.

– Так что, дело сделано? – спрашивает он.

– Технически – да, но…

…Еще нужно его испечь.

Он не дает мне закончить.

Смерть подсаживает меня на столешницу, сметая миску с красным соусом, над которым трудился один из скелетов. Посудина разбивается об пол, а на нас с всадником летят брызги.

Но мы не обращаем на это внимания.

– Отлично. Забавный секрет, – говорит Смерть, не отрывая взгляда от моих губ. Он тянется к подолу моей рубашки все еще липкими от теста руками и стягивает ее с меня через голову.

Потом задумчиво оглядывается по сторонам:

– Сдается мне, кухня – не то место, где можно прохлаждаться. – Он одаривает меня озорной улыбкой, подтягивает к краю стойки – и обвивает мои ноги вокруг своей талии.

Конечно, в этом постапокалиптическом мире определенно есть места и похуже, чтобы опуститься и испачкаться…

Я стаскиваю с него черную рубаху, обнажая рельефную грудь и бегущие по ней светящиеся строки.

Ухмылка сползает с лица Танатоса, он берет в ладони мое лицо, и глаза его горят.

– Ты была создана для меня, – пылко говорит он. – А я – для тебя.

Он яростно целует меня, и мы забываем о хлебе души.

______

На обеденном столе, на блюде лежит свежеиспеченная краюха. Смерть смотрит на нее как на врага.

– Тебе не обязательно пробовать, – говорю я.

– Нет, я непременно должен, – отвечает он. – Это пища души, а я надзираю за душами.

Я режу буханку, с опаской поглядывая на Танатоса. Когда он пробовал хлеб в последний раз, тот ему, мягко скажем, не понравился.

Отрезаю тонкий ломтик и протягиваю всаднику. Смерть нехотя берет его. Не утруждаюсь предложить Танатосу кусочек сливочного или каплю оливкового масла, ну или еще что-нибудь, чтобы добавить вкуса. Боюсь, что-то еще может совсем отпугнуть его.

Вокруг нас мерцают свечи и царит тишина, только слабо потрескивают горящие фитильки. Кажется, будто сама комната застыла в ожидании, наблюдая.

Смерть смотрит на хлеб, слегка хмурясь, словно боится того, что собирается сделать. Потом подносит ломтик к губам и после секундной паузы откусывает. Долго жует с ничего не выражающим лицом, и от этого зрелища у меня скручивает желудок.

Не знаю, чего я ожидала на самом деле или почему это имеет значение. Он всадник, ему не нужно ни потреблять пищу, ни получать от нее удовольствие.

Наверное, я просто хотела, чтобы он это сделал, и всё.

Танатос глотает. Брови сходятся на его переносице, и он вновь погружается в изучение ломтика.

– Мне нравится, – говорит он вдруг, будто самому себе, продолжая хмуриться. И кусает еще. – Пища души.

На губах его появляется улыбка, глаза встречаются с моими, и в них вспыхивает огонек, словно мы обменялись понятной только нам двоим шуткой.

Что ж, может, и так, но пища души или человеческая пища, Танатос съедает всё до последней крошки.

Глава 66

Я привыкла к тому, что просыпаюсь дезориентированная. Каждый раз другой город, другая постель, другая обстановка, и меня всегда на миг охватывает ощущение, будто я падаю, словно ноги мои не стоят на твердой земле.

Это случается и сегодня ночью. Распахивая глаза, я вижу огромные окна и не понимаю, где я. Но знакомая рука лежит на моей талии, символы на коже Танатоса мягко светятся, и я расслабляюсь, вспоминая, что я со Смертью.

Я улыбаюсь. В последнее время я стала часто улыбаться мелочам, которые подмечаю во всаднике. Это чувство тоньше и мягче того лишающего дыхания прилива желания, что обычно накрывает меня, когда он рядом.

Наверное, именно так и ощущается влюбленность.

Тянусь к руке Смерти, переплетаю свои пальцы с его. Ожидаю, что он пожмет их. И когда он этого не делает, я оборачиваюсь.

Его глаза закрыты, а губы, напротив, чуть приоткрыты. Резкие черты словно бы сгладились в тусклом свете, испещренная татуировками грудь мерно поднимается и опадает.

Он… спит. Смерти в самом деле удалось уснуть. Сперва он съел хлеб, а теперь это. Такое случается не в первый раз, но в первый раз я вижу это своими глазами.

Затаив дыхание, наблюдаю, как плавно колышутся его крылья при каждом вздохе. Рука всадника продолжает обнимать меня, а вторая спряталась под моей подушкой. Прядь темных волос упала на щеку Смерти.

Сердце мое трепещет от этого зрелища. Нежно-нежно я протягиваю руку и убираю непослушный локон за ухо всадника. И смотрю, смотрю, смотрю.

Я множество раз видела его без сознания, но сейчас все по-другому. Сейчас нет ни борьбы, ни боли; лицо Танатоса такое мирное – он обрел покой.

Повинуясь импульсу, я наклоняюсь и прижимаюсь губами к его губам. Танатос ворочается, забрасывает ногу на мою и притягивает меня ближе.

– Люблю тебя, кисмет, – бормочет он во сне.

Крыло его приподнимается и накрывает меня, точно одеяло.

Я улыбаюсь, и внутри разливается тепло.

– Я тоже тебя люблю.

Глава 67

Смерть

Резко просыпаюсь, резко открываю глаза. В комнате темно.

Еще ночь.

Смотрю на женщину, пристроившуюся у меня под мышкой. Лазария свернулась калачиком, прижавшись к моей груди, так близко, что даже в темноте я вижу изгиб ее бровей и стрелы ресниц. От этого зрелища у меня внутри все сжимается сладчайшим образом, и тут я вспоминаю…

Я уснул.

Снова.

Это происходит все чаще и чаще. Опыт неестественный, отталкивающий. Люди с крыльями не созданы для того, чтобы спать вот так – хотя одно мое крыло накрывает сейчас Лазарию, и я чувствую глубокое, первобытное удовлетворение от того, что женщина, которую я люблю, здесь, рядом со мной, и ей тепло в моих объятиях.

Я уже не тот, кем был раньше, ни в малейшей степени. И в этом целиком и полностью виновата эта женщина.

Было бы ложью сказать, что я не лелеял идею отказаться от всего ради Лазарии. Эта мысль посещала меня куда чаще, чем я готов признаться. Она думает, что я не испытывал соблазна отказаться от своей работы, но, по правде говоря, это искушение донимало меня всегда. Когда я впервые задумался об этом, это символизировало мое падение. Я боялся поддаться.

Теперь… теперь я мог бы жить с ней здесь вечно, занимаясь любовью под звездами, плавая в неприятном океане, только чтобы слышать ее звонкий смех. Я спал бы ночами рядом с ней, ее тело прижималось бы к моему, как сейчас.

Я жажду этого.

Моя рука скользит по ее нежной коже, останавливаясь на бугорке внизу живота.

А что, если?..

Что, если бы все было по-другому?

Что, если бы я перестал убивать? Если бы я сдался? Стал жить, как человек?

Что, если бы я создал новую жизнь?

Член твердеет от этой мысли.

Я почти готов разбудить ее. Раздвинуть эти бедра, войти в нее и осуществить то, что воистину запретно.

Она не хочет детей от тебя. Она считает, ты был бы ужасным отцом.

Это останавливает меня.

Я могу измениться. Тогда, может быть, она передумает. Я хочу, чтобы она передумала. Все должно быть совсем не так…

Именно так пал Голод.

В тот день, когда Жнец пытался отринуть свое бессмертие и свою цель, я почувствовал его намерения, лежа в оцепенении. Именно они пробудили меня. А теперь я планирую то же самое.

Я на грани – на грани того, чтобы бросить все ради любви к женщине.

Я так долго считал себя лучше своих братьев, думал, что я другой. И возможно, в некоторых смыслах так оно и есть.

Но, мой бог, именно так пал Голод.

Однако, в отличие от Жнеца, я верю в человечество, всегда верил. И вовсе не из-за врожденной людской доброты: достаточно хоть раз взглянуть на их души, чтобы это стало очевидно.

Нет, дело всегда было в выполнении задачи, поставленной перед четырьмя всадниками.

Когда я думаю об этом, я чувствую своих братьев. Я не говорил Лазарии, как они близко, но сейчас они у самого города. Завтра они будут здесь.

Надо принять решение.

Я крепче обнимаю Лазарию. Она что-то бормочет во сне, потом веки ее трепещут, глаза открываются, и она сонно улыбается мне.

Хочет повернуться на другой бок и опять задремать, но я глажу ее щеку.

– За все свое существование я не видел ничего, ради чего стоило бы поступиться долгом, пока не встретил тебя, – выпаливаю с жаром. – Ты для меня все, кисмет.

Она вновь улыбается.

– Это нечестно – говорить такие приятные вещи, когда я слишком устала, чтобы воспринимать их, – она тянется и целует меня, тело ее прижимается к моему, и я обнимаю ее крепче.

В ответ она немного передвигается, приглашающе раздвигая ноги. Я ангел, но я не могу устоять перед этим.

Одной рукой стягиваю ее трусики и вхожу в нее, шипя от пьянящих ощущений. И едва не кончаю – тут же, мгновенно. Но креплюсь и продолжаю двигаться в ней, взад и вперед, взад и вперед, с неистовством, которое она ошибочно принимает за страсть, и каждый толчок срывает с ее губ стон за стоном, пока вдруг ее влагалище не сжимает меня чуть ли не до боли и стоны не сменяются криком. Она кричит мое имя.

От этих звуков, от ощущений ее оргазма я не могу больше сдерживаться. Вонзаюсь в нее – наверное, сильнее, чем следовало бы, – и реву, рычу ее имя, кончая.

Прежде чем выскользнуть из нее, привлекаю ее к себе.

Лазария утыкается носом мне в грудь, и в этот миг я чувствую, как она доверяет мне. Она лежит в моих руках, обнаженная, уязвимая, с моим семенем в лоне, словно никогда бы не выбрала себе иной судьбы, кроме этой.

И меня скручивает чувство потери, сокрушительной потери того, чего я не могу иметь.

Потому что я знаю, что не могу иметь этого. Человеческой жизни, полной смеха, детей… и Лазарии.

Всегда Лазарии.

Невольно сжимаю ее крепче.

Я не отпущу ее.

Весь мир может сгореть дотла, мне плевать, я не откажусь от Лазарии. Только не от моей Лазарии.

Мне был дан краткий человеческий опыт, наполненный ужасом и трагедией, но также – и это важнее всего – красотой, надеждой и любовью. Мне это было дано, и сегодня я едва не погрузился всецело в это существование. Чуть не отбросил все ради этого.

Так сделал Мор.

Так сделал Война.

Так пытался сделать Голод.

И так не могу сделать я.

Я слишком долго сомневался в собственных мотивах, но пора положить этому конец. Именно ради этого сюда были посланы мы, всадники. Этим я и займусь.

И ничто, ничто, даже Лазария, не остановит меня.

Часть III

Глава 68

Лазария

Наутро бреду в столовую, где нас ждут яичница, тосты и свежие фрукты. Все такое аппетитное, что я не сразу замечаю Танатоса. Он стоит в дальнем конце комнаты, спиной ко мне, перед панорамным окном, выходящим на задний дворик и океан.

– Я был неправ, – говорит он, не оборачиваясь.

Огибаю стол.

– И тебе доброе утро, – тянусь к приготовленной для меня исходящей паром кружке, беру молочник, добавляю в кофе немного сливок.

Смерть по-прежнему не поворачивается. Мелочь, казалось бы, но у меня отчего-то сдавливает затылок.

– В чем ты был неправ? – настороженно спрашиваю его, отодвигаю стул и сажусь.

– Оставшись здесь.

Приподнимаю брови, беру тост. Ага, ему нужно продолжать двигаться, и никакое количество пляжного секса не отвлечет его от этого.

Что ж, это была блаженная передышка, но я горю желанием побыстрее уехать, добраться до Бена. Теперь, когда мы на Западном побережье, он кажется мучительно близко, пускай даже нас разделяют сотни и сотни миль.

– Думаешь, хоть что-то из всего этого было случайным? – неожиданно произносит Танатос. – Что Бог не протянула свою руку, играя с тобой как с марионеткой?

Я хмурюсь. Сейчас от всадника исходит какая-то зловещая энергия, заставляющая меня нервничать.

– О чем ты?

– Ты правда думаешь, что твоя мать случайно нашла тебя, когда ты была ребенком? – спрашивает он, продолжая смотреть в окно. – Или когда ты нашла Бена живым в городе мертвых, несмотря на то, что он неотвратимо смертен, думаешь, это тоже было случайно?

От его слов у меня волосы на затылке встают дыбом.

– А как насчет нашей встречи? Как насчет нее? Или твоей встречи с другими всадниками, явившимися как раз вовремя, чтобы спасти твоего сына и увезти его?

Смерть все-таки поворачивается ко мне; глаза его печальны.

– Ты правда думаешь, что хоть что-то из этого было случайным? Потому что нет, не было. Все это – божественное вмешательство. Такое происходит с людьми постоянно, но вы настолько поглощены собственным восприятием реальности, что упускаете это из виду. Не замечаете мощнейших магических сил в своей жизни, даже когда они разворачиваются прямо перед вами.

Мое сердце стучит так громко, что, уверена, всадник слышит его.

– Зачем ты говоришь мне все это?

Он делает шаг ко мне. Его глаза притягивают.

– Потому что это происходит снова – прямо сейчас.

Я встаю, со скрежетом отодвигая стул; просто не могу сидеть, когда Танатос сам не свой.

Что-то не так.

Всадник шагает ко мне, и я борюсь с желанием попятиться. Подойдя, он сжимает ладонями мои щеки. Смерть запредельно мрачен и полон скорби.

Его глаза ищут мои.

– Я бы все равно ничего не стал менять – за исключением, возможно, концовки, – но уже слишком поздно.

Не успеваю спросить, что он имеет в виду, как он целует меня, и яростное прикосновение его губ немного пугает.

Танатос резко отстраняется.

– Я люблю тебя, кисмет, – цедит он сквозь стиснутые зубы. – Я люблю тебя всем своим существом. Пожалуйста, не забывай это.

Наклоняю к плечу голову:

– С чего бы мне забывать?

Но всадник уже отпустил меня. Он выходит из комнаты, а я смотрю ему вслед, озадаченная его поведением. У меня создается странное впечатление, что впервые за долгое время он вновь убегает от меня.

______

Странное поведение Смерти продолжается все утро. Он сторонится меня, и сердце мое грызет страх. Я не могу понять, что не так, но что-то не так, определенно. Впервые я чувствую себя неуверенно рядом с Танатосом.

Даже когда мы покидаем пляжный дом навсегда, он по-прежнему не приближается, шагая впереди.

Я стою у крыльца, глядя, как качаются за его спиной черные крылья, нутром чуя, что все неправильно.

Он признался, что любит тебя. Он спал рядом с тобой и ел твою еду. Может, дело не в том, что что-то не так. Просто он стал другим, изменился.

Нехотя подхожу к коню Смерти. Вокруг жеребца клубится дым; факел Танатоса уже приторочен сбоку. Скелеты грузят вещи в повозки. Я полностью за сохранение стабильности в путешествиях, однако когда я оглядываюсь на дом, к горлу подкатывает комок.

Здесь между нами что-то изменилось, и боюсь, когда мы снова отправимся в путь, все может вернуться на круги своя.

Чувствую, что Смерть смотрит на меня, и поворачиваюсь к нему. Как и раньше, он выглядит несколько меланхоличным, но, возможно, я просто домысливаю. Возможно, я вообще всё домыслила.

– Что? – говорю я немного смущенно.

– О чем ты думаешь, прямо сейчас?

Внимание мое возвращается к дому, к бугенвиллеям на его стенах, к флюгеру на крыше, и даже отсюда я слышу рокот океана.

– Я буду скучать по этому месту, – признаюсь я.

Теперь я знаю, что не вообразила печаль Танатоса; взгляд, которым он обводит то, что нас окружает, полон грусти.

– Я тоже, Лазария.

Все так же нехотя занимаю свое место в седле. Танатос садится за мной, и мы уезжаем, больше не оглядываясь.

Мы направляемся на север по одному из многочисленных шоссе Лос-Анджелеса. Те немногие тела, мимо которых мы проезжаем, уже разлагаются, и слабый запах смерти витает в воздухе, не заглушаемый даже благовонным дымом факела.

Смерть держит меня крепче обычного, как будто я могу ненароком соскользнуть.

– Танатос, – я кладу ладонь на его руку, – ты можешь отпустить… – и чувствую, как он вздрагивает. – Ты дрожишь?

– Ничего.

Что-то не так. И, если начистоту, это «не так» началось с самого утра.

– Что происходит? – требовательно спрашиваю я.

Молчание.

– Танатос, сколько я тебя знаю, ты никогда не уходил от суровой правды. Неужто все так плохо?

Зловещая тишина.

И наконец:

– Я люблю тебя, Лазария. Все будет хорошо.

Начинаю паниковать. А его хватка меж тем усиливается.

Снова тянусь к его руке:

– Зачем ты держишь меня так крепко?

И тут до меня доходит…

Он думает, я собираюсь сбежать.

Теперь я гадаю, что такого ужасного могло случиться, что он решил, будто я планирую дать деру. Он поднимал мертвых, убивал целые города, делал практически все самое страшное, описанное в Книге.

– Что бы это ни было, Смерть, ты можешь рассказать мне. – Я стараюсь говорить рассудительно, хотя меня и скручивает паника.

Еще какая-нибудь ужасная сила? Или…

Бен?

– Мой сын, – выдыхаю я. – Он в порядке?

– С твоим сыном все хорошо, – мрачно отвечает Смерть.

На миг я успокаиваюсь.

Какое бы настроение ни накатило на Танатоса, возможно, не все так плохо.

Мы продолжаем ехать на север, минуя одно полуразрушенное здание за другим, и вроде бы все наладилось, все как обычно – пока мы не останавливаемся.

Над нами возвышаются несколько небоскребов, во многих нет окон. Между ними стоят другие многоэтажные дома, обветренные и облупившиеся; они жмутся друг к другу, как будто при строительстве не хватало места, вот зданиям и пришлось тянуться вверх. Дорога относительно свободна от тел и обломков, хотя я вижу перевернутый велосипед и распростертую рядом мертвую женщину, а чуть дальше различаю еще несколько трупов.

Смерть спрыгивает с коня.

Я смотрю на него сверху вниз:

– Почему мы остановились?

– Я чувствую их приближение, – бормочет Танатос, глядя на север.

Меня охватывает тревога.

– Чье? – спрашиваю, страшась ответа.

– Моих братьев, – Танатос бросает мрачный взгляд на дорогу.

Черт!

Черт, черт, черт!

Я думала, у нас больше времени.

– Так давай обогнем их.

Объяснюсь я позже. Я просто хочу, чтобы всадник вернулся на коня.

– Они хотят остановить меня, – говорит он, игнорируя мои слова. – Я не позволю им встать между мной и моей целью.

У меня кровь стынет в жилах, а сердце бешено колотится.

– Твоей целью? – Голос мой притворно небрежен.

Он поворачивается ко мне.

– Время пришло, кисмет.

Я хмурюсь, грудь вздымается все быстрее и быстрее.

– Время для чего?

Смерть тянется к пряжкам нагрудника и начинает расстегивать их одну за другой.

– Что… что ты делаешь?

С дрожью в голосе я все-таки не справляюсь.

Он продолжает снимать доспехи, и вскоре последняя пластина ложится у его ног. Потом Смерть стягивает рубашку, не отрывая от меня взгляда.

– Я никогда не читал тебе все мои глифы.

Что-то очень, очень, очень не так.

Соскальзываю с коня, сапоги тяжело ударяются о землю. Поворачиваюсь к Смерти.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я снова. – Ты не похож на себя, Танатос.

Его скорбные глаза встречаются с моими.

– Я делаю именно то, что должен.

Шагнув вперед, он прикладывает руку к груди, касаясь пальцем одного из многочисленных символов.

И читает на своем родном языке. Я ничего не понимаю, но сила слов проникает в меня, да так, что подкашиваются колени.

Я пячусь от всадника, а он начинает переводить:

– Облик мой выкован в самых темных далях Вселенной. Я смерть, конец всех начал, начало всех концов. Я тот, кто способен забирать живых и поднимать мертвых. Тот, кто может воскрешать души. Я обладаю всеми силами моих предшественников и тем, что прочно связывает нити мироздания.

Я последний в роду, я несу человечеству беды и недуги. Их поля почернеют, их животные обратятся в бегство. Смертные затрясутся при звуках моего имени, и все падет от моего прикосновения. Ибо я положу конец миру.

Здания падут, дороги прервутся. Мир будет рушиться, пока все остатки человеческого творения не обратятся в пыль. В прах обратятся храбрые, и трусливые, и жестокие, удобрив почву. И заколосится буйно ячмень, и древние звери вернутся на свои земли. Все будет так, как было когда-то. Ибо я сердце Бога, и я понесу Ее волю. Я последний судия человечества.

Я стою на коленях, слезы струятся по моему лицу, а я даже не помню ни как упала, ни как заплакала.

Рука Смерти отрывается от строк.

– Ты знаешь, что будет, когда я приму окончательное решение?

Смерть, всеобщая смерть словно повисла в воздухе между нами.

– Зачем ты это делаешь? – шепчу я.

– Ты знаешь? – настойчиво повторяет он.

Закрываю глаза и сглатываю. Я слышала достаточно о конце света, чтобы понимать, на что он намекает. Он сам сказал об этом секунду назад.

– Страшный суд, – тихо говорю я.

Конец человеческой жизни – такой, какой мы ее знаем.

Глава 69

Смерть

Я смотрю на Лазарию и хочу сказать ей, что это не моя идея. Никогда не была. Я забираю души, но я никогда не жаждал их смерти. Я лишь выполнял приказы, которые мне отдавали, с самого первого раза и до сего мига.

Время от времени я делаю исключения – жены моих братьев тому доказательство. Но в конце концов мы, четверо всадников, должны выполнить свою задачу, независимо от наших личных чувств.

И все же я угнетен, потому что люблю Лазарию, и она будет ненавидеть меня, как уже ненавидела когда-то. Потому что все остальное человечество меня ненавидит, а я люблю их, но не могу помочь им цепляться за их жизни, не предав при этом всю разумную Вселенную, не могу.

И я этого не сделаю.

Лазария

Я… не справилась.

Я соблазнила Смерть, заставила его полюбить меня и даже сама влюбилась в него. Я отказалась от всего – от своего дела, от своего сына, от своего тела, от своего сердца, – а Смерть по-прежнему настроен истребить мир.

От этой мысли у меня перехватывает горло, не могу дышать. Парализующий страх душит меня.

Он выглядит убитым горем, и в этом, пожалуй, есть какое-то утешение, но это ничего не меняет.

– Прости, любовь моя.

– Не надо, – говорю я, и голос мой срывается. – Не зови меня так.

Он меняется в лице и отстраняется от меня. Тянется к отброшенной одежде и облачается снова. Готовится к битве.

Потому что, мне кажется, именно это сейчас и произойдет.

Слышу вдалеке цокот копыт, и тот отвлекает меня от мыслей.

Шоссе огибает крутой холм, поэтому я не вижу ничего, кроме тел, разбросанных вдоль дороги.

Однако минуту спустя из-за поворота появляется всадник, за ним – еще двое пеших.

Братья Смерти.

Чувствую, как последняя песчинка моих песочных часов проскальзывает сквозь пальцы. Задание, которое они поручили мне – соблазнить Смерть, – не принесло желанного эффекта. Я лишь полюбила того, кого не должна была любить. И я даже не смогу в последний раз обнять Бена.

Чем ближе та троица, тем больше подробностей я различаю. Очевидно, что Голод сидит на угольно-черном скакуне, в бронзовых доспехах и с косой за спиной. Война и Мор оба облачены в черное, но лат, как у брата, на них нет. У Мора – лук и колчан, у Войны – массивный меч на бедре.

Они тоже готовы к бою.

Всадники останавливаются шагах в тридцати от нас, хотя кажется, что нас до сих пор разделяет океан.

Война смотрит на меня. Взгляд его тяжел, и я знаю, что2 он должен думать.

«Она не справилась».

– Рад снова видеть тебя, Лазария, – произносит Мор. В его глазах тревога, сменяющаяся суровостью, когда он переводит взгляд на мужчину позади меня. Но потом Мор вновь обращается ко мне. – Ты в порядке?

Один-единственный вопрос, простой, но пронизанный такой искренней заботой, грозит раздавить меня.

Нет, я не в порядке. Я думала, все хорошо, но на самом деле все очень, очень плохо, а я просто женщина, и думаю, мы все скоро станем свидетелями конца света.

Мой взгляд перепрыгивает с одного всадника на другого, и я, не вполне осознавая, что делаю, иду к ним.

Смерть не останавливает меня, хотя, клянусь, ему этого хочется. Думаю, несмотря на его отстраненность, он желает сейчас прижать меня к груди, чтобы я никогда не ушла от него.

Голод спрыгивает с коня, а остальные сурово взирают на Смерть так, словно крылатый всадник может взорваться в любой момент.

А я все иду, иду – и подхожу к Мору.

Ему нравится, когда его называют Виктором, напоминаю себе.

Всадник не колеблется. Едва я оказываюсь на расстоянии вытянутой руки от него, он притягивает меня к себе и обнимает, чего я никак не ожидала, почти по-отечески гладя меня по спине. Не думая прижимаюсь к нему, и он обнимает меня крепче.

Все это не имеет смысла. Мой любимый убил мою семью; тот, кто обнимает меня, убил моих родителей; остальные двое убили несчетное множество людей. Мой сын остался с теми, с кем я никогда не встречалась, и очень скоро может оказаться, что все это не имеет значения.

– Ты в порядке. – Голос всадника мягок. – Все будет хорошо, правда.

Вроде бы такая простая, безобидная фраза, а я задыхаюсь, как несколько дней назад, когда увидела маму.

Киваю, может быть, слишком поспешно, и отстраняюсь, натянуто улыбаясь Мору.

– Как Бен? – спрашиваю, хотя Смерть и уверил меня в его благополучии.

– О нем хорошо заботятся, – в уголках глаз Мора появляются морщинки. – Моя жена, Сара, называет себя его феей-крестной. – Мор подмигивает мне. – Когда мы уходили, она кормила его сахарным печеньем. – Его взгляд снова скользит по мне. – Как твои дела?

Я влюбилась в Смерть, и моя душа надрывается, но…

– Хорошо. – Слово, сорвавшееся в моих губ, звучит хрипло и неправильно. Совершенно очевидно, что это ложь.

Мор хмурится. Теперь морщины ложатся и на его лоб. Он переводит взгляд на Смерть, и взгляд этот стальной.

– Что ты с ней сделал? – требовательно спрашивает он.

Танатос выступает вперед.

– Как ты смеешь обвинять меня в чем-то подобном, – громыхает он. – Лазария – та единственная, кого я люблю больше всего на свете.

– Неужели? – Голод многозначительно достает из-за спины косу и покачивает ею. – Потому что, сдается мне, ты не отказался ради нее от своей задачи.

Голос Жнеца почти злораден.

Я хмурюсь, глядя на него.

– Я рад, что вы, мои братья, здесь. – Эхо слов Смерти разносится над холмами. – Мы пришли на землю, чтобы покончить с человечеством. И сегодня мы наконец сделаем это раз и навсегда.

Глава 70

– Танатос, не дури, – говорит Мор. – Ты что, не видишь, что никто из нас этого не хочет? Даже ты.

Клянусь, я вижу, как дрогнул Смерть при словах брата; в глазах его – агония.

– Если хочешь войны, тебе придется пройти через меня, – говорит Война, и сейчас он, несмотря на свою смертность, похож на бога.

Танатос, хмурясь, делает шаг вперед.

– Как легко ты забыл, что я спас твоих жену и ребенка от неминуемой смерти.

– И опять хочешь отнять их у меня до того, как придет их время.

– Их время давно пришло, – поправляет Смерть. – Много, много лет назад. Ты стал жадным, как и все люди.

Голод оттесняет Войну, крепко сжимая свою косу.

– Если кто и остановит этого засранца, то это я.

Рот Танатоса насмешливо кривится, придавая трагическим чертам надменное выражение.

– Хочешь еще разок, брат? – Смерть раскидывает крылья и идет вперед плавно, как гигантская кошка. – Я дважды побеждал тебя, меня не одолеть.

– Перестань. – Расталкивая всадников, я возвращаюсь к Смерти.

Кладу руку ему на грудь, смотрю в глаза. Я столько раз билась с этим мужчиной, что голова идет кругом. Я не хочу больше сражаться с ним. И я знаю, что мне не померещился проблеск беспокойства в его взгляде.

– Ты не обязан это делать, – тихо говорю я.

Смерть мрачнеет, его бездонные глаза сверкают, и я вспоминаю, что он не вполне человек.

– Я должен.

– Нет, – настаиваю я, – ты не должен. Твои братья сделали свой выбор. Ты тоже можешь выбрать – или можешь подождать.

Сейчас я согласна даже на это.

Танатос бросает злобный взгляд поверх моего плеча.

– Мои братья заблудились здесь, и я сам был на грани того, чтобы сбиться с пути, но я не имею права.

– Ты говорил, что любишь меня. – Мой голос срывается. – Разве этого недостаточно?

Суровые черты Смерти смягчаются, он гладит костяшками пальцев мою щеку.

– Моя любовь к тебе вечна и непоколебима, Лазария, не сомневайся в этом. Звезды будут рождаться и гаснуть, а то, что я чувствую к тебе, не померкнет никогда.

Смерть приподнимает мой подбородок. В тот же миг земля содрогается, и где-то вдали я слышу стон старых зданий.

– То, что я делаю сегодня, – совсем отдельная тема. Это… – его взгляд скользит по тому, что нас окружает, и вновь возвращается ко мне, – …мое бремя и мой долг. Меня не остановить.

Он подавлен. Подавлен и печален.

Он не хочет поступать так.

Цепляюсь за это.

– А как же Бен? – выдыхаю я едва слышным шепотом.

Это единственное, о чем я боялась спросить все это время.

Взгляд Смерти тяжел.

– Прости.

С губ моих срывается придушенный всхлип, колени подгибаются, я трясу головой:

– Как ты можешь просить меня о прощении?! Ты обещал!

Он крепко сжимает губы.

Теперь ноги мои в самом деле подкашиваются. Смерть ловит меня, не позволяя удариться о землю, прижимает к себе.

Я трясу головой снова и снова.

– Пожалуйста, – молю я. – Я сделаю что угодно. Только не Бен, пожалуйста.

Он всего лишь ребенок!

Всадник держит меня.

– Все будет хорошо, Лази.

Те же самые слова, что произнес только что Мор, но звучат они совершенно неправильно.

– Не делай этого, – шепчу я. – Пожалуйста, не делай.

Земля вновь яростно содрогается, здания вокруг шатаются и стонут. Вдалеке что-то рушится.

– Я не могу удовлетворить и тебя, и Вселенную, кисмет, – говорит Танатос. – Но я не хочу этого. Я вообще не хочу этого делать.

Где-то что-то снова грохочет.

БУМ!

Если бы Танатос не держал меня, я бы упала.

Дико озираюсь по сторонам. Мир вокруг распадается, камень за камнем, и в ответе за это Смерть.

Смерть, который был рядом в худшие моменты моей жизни, который переживал мои страдания, даже когда мы были врагами.

– Значит, вот так все кончится? И я тоже?

Смерть берет в ладони мое лицо:

– Жизнь и смерть любовники, Лазария. Нам нет конца. Меня нет без тебя, тебя – без меня. Ты единственное исключение из всего этого. Мое единственное исключение. Я могу выкосить мир… но не смогу – и не буду – забрать тебя с остальными. Я никогда не покину тебя.

Не могу осмыслить то, что говорит Смерть, но понимаю, что меня оставляют. Все исчезнут, но не я.

Одна лишь возможность такого будущего ужасает.

Всадник становится отстраненным, и я вижу Смерть таким, каким, должно быть, он предстает перед другими, – холодным, безжалостным, бескомпромиссным.

Сердце бешено колотится. Он действительно собирается это сделать, я вижу. О господи.

Танатос отстраняется от меня, переключая внимание на своих братьев.

– Время разговоров закончилось, – говорит он. – Присоединяйтесь ко мне или сражайтесь со мной, но Страшный суд начался.

Глава 71

Стоит ясный день. День конца света.

Земля сотрясается еще сильнее, и колесо перевернутого велосипеда начинает вращаться. По шоссе прыгают камни и обломки.

Пячусь от раскинувшего крылья Смерти.

Подпрыгнув, крылатый всадник взмывает в небо. Лицо его – сплошные острые грани. Яростная целеустремленность лишь подчеркивает его торжественную, трагическую красоту.

Он разводит руки.

– Идите ко мне, братья, – идите ко мне, если осмелитесь!

Танатос бросает вызов.

При этих словах несколько зданий вокруг нас взрываются. Стекло, дерево, гипсокартон разлетаются фейерверком и кошмарным дождем падают на землю. Смерть сейчас похож на темного ангела. Впрочем, он и есть темный ангел.

Поднимается ветер, волосы хлещут меня по лицу.

– Танатос, пожалуйста, остановись!

Он не обращает на меня внимания.

Тогда я поворачиваюсь и бросаюсь к остальным всадникам, которые уже мрачно тянутся к оружию, готовясь к бою.

– Вы знаете, как его остановить? – лихорадочно выпаливаю я.

Война, застегивая на груди перевязь с клинками, поднимает на меня взгляд:

– Ты спрашиваешь, есть ли способ лишить его сил? – Он качает головой и с огнем в глазах смотрит на своего крылатого брата. – На это не способен никто, кроме Бога или самого Смерти.

Вот черт.

Смерть

Я чувствую, как жизнь Лазарии полыхает, словно пламя, когда мои силы вырываются на свободу. Ее дух не таков, как у Мора или Войны: эти двое смертны, их души – легкая добыча. Я сохраняю им жизни лишь потому, что, хотят они этого или нет, они вынуждены будут увидеть все, до самого горького конца. Дух Голода чуть сложнее. Он до сих пор бессмертен, но лишить его бессмертия немудрено, если я того пожелаю, и тогда я смогу забрать и его душу.

Но Лазария, Лазария – ее нескончаемая жизнь по-прежнему не в моей власти, и хотя я все равно не забрал бы ее, я до смешного благодарен за то, что мне не дали выбора.

Так было задумано с самого начала, в этом нет сомнений.

Когда все закончится, я заставлю Лазарию понять, что все должно было быть именно так, и снова завоюю ее любовь. Потому что, в отличие от всех остальных, у нас с ней будет всё время мира.

Лазария

Я смотрю на Смерть снизу вверх.

И Война тоже смотрит на него.

– С каждой минутой смерть распространяется еще на милю, – мрачно говорит он.

Сердце замирает, и я представляю, что все мы – Мор, Война, Голод – стоим и считаем.

Сколько миль отделяет нас от острова Ванкувер? Сколько у нас есть времени, пока Смерть не уничтожит тех, о ком мы заботимся больше всего на свете?

Мор достает из седельной сумки Голода связки стрел и кладет их у ног. Достает одну из колчана, натягивает тетиву, а Голод играет косой, словно разминая запястья.

Теплая рука опускается на мое плечо. Я смотрю на Войну, вытащившего из ножен тяжелый кинжал. Он вкладывает оружие мне в руку. На костяшках его пальцев горят красные глифы.

– Мы не умрем без борьбы, – произносит он низким голосом, но в глазах его пляшет мрачное возбуждение. Ангел войны практически жаждет этого. – И неважно, что ты бессмертна, тебе нужно оружие. Будь готова.

Готова? К чему?

Пальцы смыкаются на рукояти клинка. Мор поднимает лук к небу, прицеливается – и стреляет.

Стрела взмывает ввысь. На миг мне кажется, что она поразит Смерть, но порыв ветра отбрасывает ее в сторону.

Танатос даже не глядит в нашу сторону, но издалека несется громовой стон, и падает еще одно здание…

БУМ!

Земля содрогается.

Не теряя ни секунды, Мор накладывает на тетиву новую стрелу и отправляет ее в полет.

И вновь ветер сбивает ее с курса.

Мор стреляет вновь – и сразу еще раз, целясь чуть левее всадника.

Ветер отбрасывает первую стрелу, но та попадает во вторую – и направляет ее именно туда, куда нужно. Острый наконечник царапает ногу Танатоса.

Смерть в небе словно спотыкается, но потом поднимается выше. Я смотрю на собирающиеся вокруг него тучи цвета свежих кровоподтеков.

– Он вышел за пределы досягаемости, – говорит Мор. – Я не попаду в него, разве что… – он озирает горизонт. Повсюду вокруг здания.

Рушащиеся здания.

Взгляд Мора останавливается на одном из них. Я тоже поворачиваюсь туда. Заброшенная, опасно накренившаяся высотка стоит справа от нас. Кажется, она уже на полпути к могиле.

– Я достану его оттуда, – говорит Мор, кивая на небоскреб.

– Брат, он же рушит дома, – возражает Война.

Словно подчеркивая его слова, ближайшая церковь проседает, и шпили ее исчезают в облаке пыли.

Но Мор уже бежит к покосившемуся строению.

– Гребаный дурак, – бормочет Голод, но злобный взгляд бросает на Смерть. – Дайте я попробую разобраться с ублюдком.

Налетает вихрь, но ветер Смерти, похоже, успешно противостоит ему.

– Придумай чего получше, брат. – Война снова и снова подбрасывает на ладони свой меч. Ему явно не терпится хоть что-нибудь сделать.

– Заткнись на секундочку, а? – говорит Голод, и капля дождя падает мне на голову.

Жнец поднимает руку, и прямо в Смерть бьет молния. Я задыхаюсь. Какое-то мгновение в небе висит крылатый скелет, а не мой всадник.

Ритм биения крыльев Танатоса сбивается, и я жду, что он сейчас рухнет с небес, но он проваливается лишь на несколько футов – и вновь воспаряет.

Крылья распахиваются во всю ширь. Смерть выглядит… невредимым.

– Так лучше? – фыркает Война.

– Должно было сработать! – рявкает Голод.

– Твоя сила – это и его сила тоже, вот он и невосприимчив к ней.

Смерть коротко смотрит на Голода, но взгляд его рассеян, словно он вовсе не видит брата.

А мигом позже другая молния пронзает воздух и бьет прямо в Жнеца.

БА-БАХ!

Проглатывая крик, отшатываюсь от слепящего света, отбросившего Голода футов на десять. Он лежит на асфальте не шевелясь.

Вот тебе и невосприимчивость к собственной силе…

– С ним все будет в порядке, – уверяет меня Война и окликает Жнеца: – Вставай, брат. Война не окончена.

Голод стонет, перекатывается на бок, отталкивается от земли и встает, слегка покачиваясь на неверных ногах.

Вокруг рокочет… гром?

Жнец, хмурясь, бредет к нам с Войной.

– Это не моя гроза.

– Нет, – мрачно отвечает Война. – Это моя.

Оглядываюсь на всадника.

– То есть твоя? Я думала, ты лишился своих сил.

В этот момент земля бешено трясется, едва не сбивая меня с ног.

Голод подхватывает меня под руку, помогая удержаться, потом торжественно кивает. Каким бы он ни был засранцем, он все-таки со мной заодно.

Война смотрит на Смерть, по-прежнему недосягаемого и неуязвимого.

– Ты смеешь настраивать против меня моих старых союзников, брат? – кричит Война в небо.

Танатос не оглядывается, оставаясь совершенно бесстрастным.

А мне Война говорит:

– Держи нож наготове. Сейчас к нам присоединится большая компания.

– Большая компания? Но здесь нет никого…

Живого.

Однако город полон трупов.

Земля сотрясается все сильней и сильней. Она дрожит, и несколько зданий вдалеке падают.

– Мор! – орет Голод. – Уноси задницу из этого дома!

Но Мора не видно, и если он и слышит Жнеца, он его не слушается.

Мертвая женщина на шоссе поднимается. Развернувшись, я вижу позади и другие встающие трупы. Чем дольше смотрю, тем больше вижу – в зданиях, на прилегающих улицах. Мертвые восстают, обратив к нам гниющие лица.

Несколько секунд они просто тупо смотрят. А потом бросаются на нас, все как один.

Глава 72

Страшный суд проходит в Городе ангелов, ни больше ни меньше.

Крепче сжимаю кинжал, глядя на атакующих мертвецов. Пару минут назад оружие казалось мне излишним, теперь одного ножа мне вроде как недостаточно.

Считаю противников: один, два, три, пять, восемь, десять, двенадцать, пятнадцать… И новые продолжают прибывать.

– Готовься, – бросает Война, глядя на трупы.

Напрягаюсь, поднимая оружие. Жнец взмахивает косой еще раз, со зловещим свистом рассекая воздух.

И тут на нас обрушиваются мертвецы.

Неупокоенные, оскалив зубы, набрасываются на Войну и Голода. Они куда страшнее, чем те трупы, что нападали в Сан-Антонио, когда Смерть пытался захватить меня в плен в первый раз. Те были мертвы всего несколько минут. Эти существа прогнили насквозь, их кожа, разложившаяся, изъеденная, покрыта трупными пятнами и слезает пластами.

И они воняют. Та малость, что я проглотила утром, просится наружу.

Меня выворачивает наизнанку, но неупокоенные, к счастью, не обращают на меня внимания, иначе я наверняка бы осталась без пары-тройки конечностей. Зомби просто огибают меня, вся их ярость полностью сосредоточена на братьях Смерти.

Война смеется, когда они приближаются. Смеется и рубит мертвые тела, отсекая руки, перерезая сухожилия. Свернувшаяся кровь и ошметки плоти летят во все стороны.

Я вступаю в схватку, несмотря на то что меня продолжает мутить от вида и запаха неупокоенных. Отрываю одну мертвячку от Голода, пинаю ее в грудь.

Тело с омерзительным звуком ударяется о землю, и я морщусь, но тут же замахиваюсь на следующего зомби.

– Режьте руки и ноги, – приказывает нам Война. – Наша цель – обездвижить их, сделать бесполезными. Убивать не будем, да это и бессмысленно.

Гляжу на плечистого всадника, размахивающего мечом как бейсбольной битой, прорубаясь сквозь ряды противников. И стараюсь не смотреть, как трупы разваливаются на части.

Более тошнотворного зрелища я в жизни не видела.

Война ловит мой взгляд – и кивает на мой клинок.

– Он перерубит и кости, но я бы метил в суставы, – непринужденно советует он и тут же хватает за шею прыгнувшего ему на спину мертвеца, швыряя его в других подступающих зомби и сбивая их, точно кегли.

– Представь, что разделываешь индейку, – продолжает Война, а с другой стороны от меня Голод раскручивает свое оружие, скашивая окружившие его трупы.

Бросаю на Войну испуганный взгляд, одновременно вонзая нож в плечо ближайшего неупокоенного.

– Никогда больше не буду есть мясо.

Война свирепо ухмыляется и вновь переключает внимание на атакующих.

Я целюсь в суставы, режу плечи, локти, запястья, разлагающаяся плоть легко распадается под клинком, кровь и прочие неаппетитные соки мертвецов заливают меня.

Они не люди. Они не люди, – то и дело напоминаю себе.

Мертвые продолжают прибывать, хотя вокруг нас уже скопились горы извивающихся изломанных тел.

Вдруг замечаю Мора на крыше того самого здания, которое он присмотрел. Там всего несколько неупокоенных, и на моих глазах всадник сталкивает одного вниз, и труп летит с высоты, кувыркаясь. Но по стенам уже карабкаются новые зомби. Многие срываются на половине пути, однако многие продолжают ползти дальше.

Рядом со мной Жнец бросает косу и, хмурясь, смотрит на движущиеся по шоссе орды. Голод поводит руками, словно сгребая магию из воздуха. Пальцы его растопырены, руки дрожат от напряжения.

Рокочет, содрогаясь, земля.

Асфальт и бетон трескаются, выпуская огромные извивающиеся растения. Лозы, ветви, плети змеями обвивают трупы, сбивая с ног бегущих. С отвратным хрустом ломаются сотни костей. И совсем нет криков боли, мертвые не издают звуков, даже когда распадаются их тела.

Справа от меня стонет здание, на котором стоит Мор.

– Брат! – кричит Голод, вкладывая в одно слово столько эмоций, сколько я в нем и не подозревала.

Ничего больше он сказать не успевает. Часть небоскреба обрушивается. Вместе с обломками летят трупы, и я вижу, как на самом верху бросается к краю проваливающейся крыши Мор.

Голод вскидывает руку, и от того места, где мы стоим, к падающему зданию стремительно тянутся зеленые плети, сплетаясь в подобие моста. Толстая чудовищная лоза ползет по стене, но на полпути к вершине она замирает.

– Не могу выше! – кричит Голод.

Сомневаюсь, что Мор слышит его, но и так ясно, что мощь Жнеца достигла своего предела.

Мор поднимается на ноги, забрасывает за спину лук и встает прямо над плетеным мостом Голода. Небоскреб стонет вновь, и остатки здания начинают заваливаться.

Прикусываю губу, едва сдерживая крик, когда Мор прыгает и тело его летит прямо к земле. Но, предотвращая смертельный удар об асфальт, растения Голода подхватывают всадника и с шелестом ставят на дальний конец моста.

Мор теряет несколько секунд, приходя в себя, но, собравшись, с удивительной ловкостью бежит по плетенке. Соскочив на землю, он кивает Голоду.

– Спасибо, брат, – бросает Мор и вновь берется за лук.

– Я просто выполняю свою работу, – отвечает Голод. – Ана говорит, о престарелых надо заботиться.

Жнец явно не знает, как обходиться с благодарностью.

Но Мор хохочет и хлопает его по спине:

– Надеюсь, у тебя тоже будет шанс испытать это, брат.

Голод становится серьезен:

– Я испытаю.

Теперь, когда всадники в безопасности и объединились, мы наблюдаем за царящей вокруг бойней. Сотни, если не тысячи, трупов корчатся вокруг, обвитые растениями Голода, или лежат грудами. Разлагающаяся отсеченная рука хватает Войну за щиколотку, и всадник пинком отбрасывает ее на другую сторону шоссе, где упавшая конечность отвешивает пощечину опутанному лозами неупокоенному.

Однако зомби продолжают наступать, и хотя растения пока справляются с новыми трупами, долго удерживать орду они не смогут.

Жнец, морщась, глядит на тела:

– Они воняют… как дерьмо.

– Они трупы, – Мор роется в груде тел и вытаскивает одну из своих связок стрел. – Ты что, ожидал, что они будут пахнуть, как твои драгоценные пурпурные розы, которыми ты любишь умащивать себя, когда думаешь, что никто не видит?

В ответ куст рядом с всадником раскрывается, выпуская растертого почти в порошок зомби. Существо мигом бросается на Мора.

– Упс, – говорит Голод.

Коротко выругавшись, Мор едва успевает бросить оружие, как тварь налетает на него. Схватив неупокоенного, Мор перебрасывает его через плечо, норовя попасть в Жнеца.

Труп едва не сбивает Голода с ног. Тот бранится, но тут Война взмахивает мечом и отрубает мертвецу ноги ниже коленей.

Танатос в небесах спотыкается и смотрит вниз. Если он и замечает меня, то не подает виду.

Только растения вокруг нас вдруг начинают чахнуть. Они не отпускают неупокоенных, но этого и не требуется. Сотни и сотни других мертвецов преодолевают плетеную стену.

– Вот дерьмо, – ругается Жнец.

Земля дрожит, выпуская новые побеги.

Пока Голод сосредоточен на восстановлении защиты, тела вокруг нас вибрируют.

– Мор, Лазария, Голод, – командует Война, – приготовьтесь.

Мой взгляд скользит по горам мертвецов, и я вижу, как отрубленные части тел занимают свои места, как трупы складываются заново, словно от них ничего и не отделяли. Я видела, как это происходит со слугами Смерти, тогда мне казалось, что кости склеивает магия, и ничего больше. Но чтобы то же самое творилось с гниющей плотью…

Нет, отсеченные конечности не прирастают физически, и тут их удерживает магия. В считанные секунды легионы мертвых восстанавливают свою целостность. Подростки, взрослые, дети, даже старики – все они смотрят на нас гниющими глазами.

А потом все разом атакуют.

Пинком отбрасываю недавно отрубленную руку ближайшего неупокоенного. Чувствую сопротивление, но конечность тут же отлетает. Жду, что она сразу вернется на место, однако рука просто шлепается на землю.

Что ж, это значительно упрощает дело. Бью мертвецов по рукам и коленям, тычу ножом куда придется, однако всадников явно давят числом.

Голод продолжает растить лозы, и те хватают некоторых мертвецов, но трупов слишком много, и побеги разве что сдерживают поток, но не останавливают его полностью.

Среди хаоса замечаю марширующую по автостраде шеренгу скелетов. Их больше дюжины, они пробираются сквозь заросли и прокладывают путь через завалы. В отличие от прочих мертвецов, они не торопятся и не сосредоточены на всадниках.

Они движутся прямо ко мне.

– Лазария, – кричит Мор, рубя зомби, – они идут за тобой!

Бегу от скелетов, размахивая клинком, отрубая конечности попадающих под руку неупокоенных.

Слуги Смерти шагают сплоченным отрядом, и то, что я двигаюсь, как будто вовсе не беспокоит их. Половина группы просто проходит мимо меня и всадников, вторая половина рассыпается перед нами веером. Только теперь они по-настоящему окружают меня, встают плотной стеной – и застывают в зловещей неподвижности.

Я пытаюсь протиснуться мимо них, но едва делаю шаг к одному из скелетов, вся группа сдвигается в том же направлении, держась, насколько это возможно, футах в трех от меня. Что делает их, к сожалению, недосягаемыми.

Иду к скелету на другой стороне круга с тем же успехом. Глубоко вздохнув, задаюсь вопросом: а что, если я, игнорируя скелетов, подойду к одному из неупокоенных, сражающихся за пределами круга?

Замечаю одного, рвущегося к Мору, и кидаюсь зарубить зомби. Скелеты двигаются вместе со мной, но едва я тянусь к мертвецу, мои стражи застывают, не подпуская к неупокоенному.

Все-таки пытаюсь ударить разлагающийся труп ножом. Кинжал чиркает по пятнистой коже женщины, но особого вреда не причиняет – мешают скелеты. Тогда, крепче сжав рукоять клинка, я бью по черепу стоящего передо мной скелета. Тот отшатывается, врезается в гнилое тело, и оба неупокоенных падают.

Подхожу к трупу посвежее, ставлю сапог на грудь мертвой женщины и отрезаю ей руки, давясь тошнотой от жуткого смрада и от того, что когда-то она была человеком. Потом тем же манером отрезаю ноги, останавливаясь, только чтобы отвернуться и все-таки блевануть, когда зрелище, и звуки, и запахи становятся невыносимыми.

Я не чудовище, – твержу я себе. Потому что, хоть они и мертвы, все это кажется чудовищным.

Скелеты-телохранители снова окружают меня, но это не имеет значения, потому что я снова могу сражаться.

Неупокоенные прибывают с каждой секундой, и требуются все усилия, чтобы хоть как-то сдерживать их.

– Голод! – кричит Война, рубя зомби. – Забудь о неупокоенных!

Жнец словно бы застывает, на лице его откровенное недоумение.

– Ты спятил? – ревет он в ответ.

– Я, может, и смертный, но я все равно военачальник, и ты будешь подчиняться моим приказам. Прекрати направлять свои силы на мертвецов и создай барьер вокруг вас с Мором, достаточно крепкий, чтобы не подпустить трупы.

Едва Война заканчивает фразу, из земли поднимаются деревья. Два отдельных круга деревьев, стволы которых стоят так близко друг к другу, что между ними не пролезет даже самый тощий неупокоенный. Голод и Мор остаются внутри кругов.

– А как же ты и Лазария? – спрашивает Жнец, в кои-то веки не пререкаясь с братом.

– Лазария не нуждается в защите. Смерть не посмеет причинить ей вред.

Жнец бросает взгляд на меня, потом вновь поворачивается к Войне.

– А ты? – спрашивает он.

– Одному из нас нужно свободно передвигаться, – отвечает Война, продолжая кромсать наступающие трупы. – А теперь, – велит он, – вложи-ка все свои силы в то, чтобы сбросить нашего брата с небес.

Сердце мое бешено колотится.

– Мор, – командует Война дальше, – готовь свой лук: как только Смерть стараниями Голода окажется достаточно низко, стреляй в него! Лазария, – обращается он ко мне, расправившись еще с парочкой трупов, – когда Смерть спустится с неба, если ты к тому моменту не будешь мертва, именно ты должна будешь убить его.

Я бледнею.

Война, должно быть, замечает это, потому что добавляет:

– Ты единственная, кто может подобраться к нему достаточно близко.

Я много раз убивала Смерть, но тогда я еще не любила всадника.

А сейчас люблю.

– Не знаю, смогу ли я, – говорю хриплым шепотом.

– Тогда все мы обречены.

Глаза Войны суровы. Голос его – голос генерала, знающего, что на поле боя нет места жалости, тем паче когда твоему врагу нечего предложить.

Но Смерть мне не враг, и то, что он делает, может быть ошибочным и неправильным, но я не уверена, зло ли это. Честно говоря, я вообще больше не уверена, что есть зло.

Сделай это ради Бена – и ради всех тех, кто еще не потерял жизнь.

Глубоко вдыхаю, стиснув зубы, и киваю, в основном чтобы убедить себя.

Война пристально смотрит на меня, и я чувствую, что он словно говорит: «Мы все должны принести что-то в жертву. Эта – твоя».

И тут я понимаю то, о чем он умалчивает, – что пока Голод и Мор будут низвергать Смерть с небес, а я – готовиться к убийству бессмертного всадника, Война – смертный Война – будет сражаться с неупокоенными в одиночку.

Ему не уцелеть.

Вот почему он так внимательно глядит на меня.

Глубоко вдыхаю.

– Я сделаю это.

Да, сделаю, даже если это разобьет мне сердце.

Война медленно кивает:

– Хорошо.

Продолжая смотреть на меня, он зовет:

– Голод, Мор, Лазария – для меня было честью сражаться бок о бок с вами и честью будет умереть рядом. Давайте же сделаем так, чтобы оно того стоило.

– Ой, не дави эмоциями, – язвит Голод, но губы его горестно кривятся, а острые глаза подозрительно блестят.

– Честь, – роняет Мор, кивая Войне.

Я ничего не знаю о чести, и вся эта тема славной смерти мне совершенно чужда. Жизнь все так же простирается передо мной, огромная, непостижимая и пугающая.

Но когда неупокоенные устремляются к всаднику, мне все равно приходится столкнуться с этим. Я рублю и колю, пинаю и толкаю, а когда на пути встают мои стражи, дроблю кости. Я уже задыхаюсь, пытаясь быть везде одновременно.

Война делает все, чтобы помочь своим братьям, выволакивая мертвецов из импровизированных клеток Голода, доставая последние стрелы Мора и передавая их всаднику. Я следую за ним тенью, рубя тех, кто хочет переломать военачальнику кости и разорвать его плоть.

Над нами собираются тучи, воздух угрожающе колышется. Тяжелая капля дождя падает мне на голову, за ней еще одна, и еще, и еще. Ливень обрушивается на нас, смывая грязь, в то же время делая неупокоенных еще более… липкими.

Сверкает молния, я поднимаю глаза – и вижу, как огненный зигзаг вонзается в Танатоса. Спина его выгибается, и у меня перехватывает горло. За первым разрядом следует второй, а за вторым, не давая Смерти оправиться, третий. Голод бьет Танатоса снова и снова, и с каждым ударом всадник проваливается на несколько футов.

Плохо ли мне от того, что мою истинную любовь поджаривают заживо сверхъестественными разрядами? Да. Считаю ли я, что он заслужил это, потому что был ублюдком и призвал Судный день?

Тоже да.

– Уже не можешь воровать души, да, брат? – усмехается Жнец.

– Давай, Голод! – подбадривает Мор, натягивая тетиву, пока Война режет неупокоенных, лезущих в его клетку.

Мор целится, и на миг я перестаю драться, чтобы просто смотреть. Не могу сказать, что2 я чувствую. Эмоций слишком много, и они слишком спутаны. Я хочу, чтобы план Войны сработал, но я и страшусь этого.

Всадник выпускает стрелу, и та летит к Танатосу. Летит, летит – и порыв ветра относит ее в сторону.

Ну конечно, я и забыла.

Мор выплевывает ругательство, берет следующую стрелу, целится, стреляет – и эта стрела отклоняется в последний момент.

– Мне нужна помощь с ветром! – кричит Мор.

– Я немного занят, поджаривая ублюдка! – орет в ответ Голод.

Я вновь начинаю крушить кости стражи и резать конечности мертвецов, но это медленная изнуряющая работа.

Сколько минут осталось у нас, прежде чем сила Смерти дотянется до Бена и остальных? Я в ярости, в бешенстве, в панике от мыслей о том, сколько времени уже ушло, а наши усилия ни к чему не привели.

Теперь Мор целится не только в Смерть, но и в пространство вокруг него, в надежде на то, что какая-нибудь стрела да проскочит и попадет в крылатого всадника.

БУМ! БУМ! БУМ!

Дождь прекратился, но молнии не кончаются. В Танатоса бьет разряд за разрядом, и натиск их столь силен, что покров-скелет на лице и теле Смерти кажется уже постоянным. Спина его выгнута дугой, взмахи крыльев беспорядочны. Под светящимся черепом, заслонившим его лицо, вижу, как он кривится. Разделенные у братьев силы или нет, сейчас они определенно действуют на Танатоса.

Война, сражаясь, издает боевой клич. Он рубит по двое, по трое мертвецов разом, груды тел громоздятся вокруг нас, но с каждой секундой зомби прибывают.

– У меня заканчивается последняя связка стрел! – кричит Мор.

Смотрю на Смерть, и в этот момент он – наконец! – складывает крылья и падает.

Молнии на миг гаснут; всадник врезается в стену побегов футах в ста от нас.

В ушах у меня звенит от внезапно воцарившейся тишины.

Неупокоенные продолжают идти, продолжают атаковать, но Танатос лежит неподвижно среди ветвей, забавно раскинув крылья.

На дрожащих ногах шагаю к нему. Сердце бешено колотится.

Я не чувствую ни облегчения, ни триумфа. Я должна радоваться, но чувствую только панику, панику из-за его состояния и скорбь по поводу всей ситуации.

Машинально режу неупокоенных, но мой взгляд не отрывается от всадника.

Он лежит неподвижно, но растения вокруг него стремительно усыхают, выпуская опутанных мертвецов. Смерть упал прямо на усыпанное обломками шоссе.

Рев Войны отвлекает мое внимание от Танатоса. Два зомби вцепились в руку военачальника, ту, которая держит меч, и рука эта вывернута под неестественным углом. Сломана.

Война перебрасывает меч в другую руку и взмахивает клинком так, словно ему совершенно без разницы, но сердце мое падает. Ясно, что он больше не сможет сражаться в полную силу, а неупокоенные и так наседают на него быстрее, чем он убивает их.

Война оглядывается на меня и кивает.

Черт, вот тут-то мне и вступать в игру.

Крепче сжимаю кинжал. К горлу вновь подкатывает тошнота.

Делаю неуверенный шаг, потом другой, собираясь с духом, готовясь к тому, что должна сделать.

Я могу убить Смерть быстро. Это же не навсегда. Он поставил свой долг перед Богом выше меня; а я поставлю свой долг перед человечеством выше него.

И все-таки каждый шаг дается мне мучительно трудно. Все не так.

Лос-Анджелес вокруг нас уже не похож на себя прежнего. Почти все здания рухнули, теперь на их месте высятся лишь груды обломков, по которым карабкаются мертвецы, и их чертовски много.

И все они движутся в нашу сторону.

Я уже на полпути к Смерти, когда его крыло дергается.

А мигом позже возвращаются молнии Голода.

БУМ! БУМ! БУМ!

Они вонзаются в Смерть с такой силой, что я теряю равновесие и падаю в кучу извивающихся конечностей.

Вонь, прикосновения гнилой шевелящейся плоти – это для меня слишком. Отворачиваюсь и блюю, но из меня ничего не выходит. Желудок уже отдал все свое содержимое.

– Лазария! – ревет Война. – Сейчас!

Тяжело дыша, поднимаю взгляд на Смерть. Он всего в каких-то пятидесяти футах от меня, но такое чувство, словно нас разделяет океан.

Заставляю себя подняться, хотя ноги трясутся. Молнии продолжают бить в Танатоса, но на моих глазах крылья всадника вновь подрагивают, и я, конечно, не уверена, но не думаю, что эти движения чисто рефлексивные и вызваны разрядами.

Потом Смерть подтягивает под себя руки, и это уж точно не рефлекс.

Я бреду по корчащимся трупам. Скелеты-охранники идут со мной.

Смерть подтягивает и ноги – а потом встает, хотя молнии неустанно вонзаются в него. Трудно что-то разглядеть за накрывшим его покровом-скелетом, но, несомненно, его темные глаза полыхают яростью, когда он смотрит на Голода.

Всадник вскидывает руку. Со стороны пальцы его наполовину кости, наполовину плоть.

Молнии вдруг прекращаются. Оглядываюсь на Голода и вижу, как он привалился к живым прутьям своей клетки. Глаза его закатились, щеки ввалились.

Мор стреляет. Стрела вонзается в крыло Смерти. Вторая протыкает всаднику горло.

Танатос заводит руку за голову и небрежно вытаскивает стрелу из шеи. Рана затягивается прямо на глазах.

– Смерть! – кричу я, переступая через очередное тело.

Но он по-прежнему сосредоточен на Море, который осыпает его стрелами. Поднимается ветер, отбрасывая деревяшки.

Быстрей, – тороплю я себя и ускоряю шаг, спотыкаясь об извивающиеся человеческие останки.

Теперь лишь двадцать футов отделяет меня от Смерти, двадцать футов бойни.

Мор сдавленно охает, спина его выгибается. Лук выскальзывает из его рук, он падает на колени, роняя колчан и несколько драгоценных стрел. Всадник, давным-давно забравший моих родителей, иссыхает прямо на моих глазах.

Паника захлестывает меня.

– Стой! – пытаюсь выкрикнуть, но лишь хрипло шепчу я, бросаясь к Смерти. – Стой! – повторяю уже громче.

Рев Войны заглушает мои слова. Поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как и он падает на колени. Едва различаю его за горами трупов и толпой окруживших его неупокоенных. Он тянется к кинжалу на перевязи; меча нигде не видно.

Война упорно расталкивает тела – и получает наконец возможность метнуть в Смерть тонкий, как игла, нож. Клинок со свистом рассекает воздух, но Танатос отбивает его своим странным ветром с той же легкостью, с какой избавлялся от стрел Мора. Тогда Война бросает еще один нож, и еще.

Когда он тянется за четвертым клинком, я вижу блеск металла, который неупокоенный вонзает в живот Войны. Всадник снова ревет, и я наконец осознаю, что случилось.

Зомби нашли меч Войны – и убивают его им.

Однако Танатос еще не покончил с этим братом. Военачальник продолжает тянуться к оружию, но щеки его вдруг вваливаются, а кожа провисает.

Все три брата усыхают, не устояв перед темной силой Смерти.

Я вновь поворачиваюсь к Танатосу и бросаюсь к нему, перепрыгивая через тела и взломанный асфальт. Шеренга скелетов-телохранителей держит строй вокруг меня.

– Остановись! – кричу я, срывая голос.

Смерть протягивает руку ко мне. Взгляд его расфокусирован, и мне на один страшный миг кажется, что он собирается проделать со мной то же, что и со своими братьями. Но земля трескается, и из проломов поднимаются переплетенные растения, создавая клетку, жутко похожую на ту, что выросла вокруг двух других всадников.

– Танатос! – Я пытаюсь вырваться из поднимающейся клетки, но один из скелетов толкает меня обратно, удерживая в заканчивающей формироваться плетенке. – Зачем ты это делаешь?

На миг глаза Смерти проясняются, они полны боли. Но потом его взгляд вновь устремляется на братьев, и взгляд этот холоден и неумолим.

Моя живая клетка продолжает расти, стены ее утолщаются – и вдруг скелеты, служившие мне много недель, рассыпаются с сухим треском. От них вновь не остается ничего, кроме костей. А мигом позже с тошнотворным хлюпаньем падают и другие неупокоенные.

Мир накрывает колючая тишина.

Неподалеку лежат умирающие всадники. Нет больше молний, нет больше стрел, нет больше ножей. Я вижу доброго Мора, яростного Войну, непостоянного Голода – они корчатся на земле, тела их стареют с каждым мгновением.

– Ты убиваешь их! – кричу я, и две слезы скатываются по моим щекам.

Когда я начала плакать?

– Они не могут по-настоящему умереть, Лазария, – голос Смерти лишен эмоций. – Никто из нас не может.

Кромсаю кинжалом решетку моей клетки, но стволы не поддаются и даже, кажется, утолщаются. Бросаю бесполезное занятие и начинаю взбираться по дереву. Цепляюсь, соскальзываю, добираюсь наконец до верха, но растения переплелись и там, создав нечто вроде купола, удручающе непроницаемого.

Я все равно пытаюсь пилить ветви. Сердце бешено колотится.

Быстрее, быстрее.

Времени почти не осталось.

Кинжал выскальзывает из мокрых от пота пальцев, и я совершаю ошибку, потянувшись за ним. Теряю равновесие, срываюсь – и падаю на землю, сильно ударившись спиной.

Перекатываюсь на бок, чувствуя себя избитой и помятой. Сквозь прутья решетки вижу клетку Голода. Теперь, когда неупокоенные пали, она больше не нужна. Внутри, свернувшись калачиком, лежит Жнец. Волосы цвета карамели прикрывают искаженное гримасой боли лицо. Кожа обрела сероватый оттенок и провисла. Одна рука прижата к груди.

При виде этого некогда столь грозного всадника, балансирующего сейчас на грани смерти, с губ моих невольно срывается слабый стон.

Глаза Голода распахиваются, он находит мой взгляд – и мы со страшным, капризным всадником долго смотрим друг на друга.

«Закончи это», – словно говорят его глаза.

Голод протягивает ко мне трясущуюся ладонь, и стволы, удерживающие меня, чуть-чуть раздвигаются – ровно настолько, чтобы я протиснулась.

Жнец роняет руку, слабо кивает мне – и я киваю ему в ответ.

Хватаю кинжал, с трудом поднимаюсь и выскальзываю из загона.

Смерть собирается повернуться ко мне, но Голод окликает его:

– Гребаный ты дурак! – Голос его слаб, хотя, наверное, он пытается кричать. – Ты держал в своих руках весь мир и разбазарил его ради чего? Ради этого? – Он издает глухой смешок, который переходит в кашель. – Ты можешь гнить вечно, Танатос. Ты будешь жалеть об этом моменте до самого конца своего вшивого существования.

Пугающе медленно Смерть поворачивается к нему. В сияющих незапятнанных серебряных доспехах, с темными крыльями за спиной он выглядит существом из легенд.

Голод подарил мне секунду. Я молча бросаюсь к Танатосу. Сейчас все внимание Смерти устремлено на Голода.

Танатос делает шаг вперед. Кости хрустят под его сапогами, крылья волочатся по гнилому мясу.

– Ты хотел стать смертным, брат? – говорит Смерть. – Что ж, ты получил что хотел. Когда все будет кончено, ты умрешь вместе со своими возлюбленными людьми.

С губ Голода срывается какой-то сдавленный звук. Его бронзовые доспехи исчезают. Коса, которую он когда-то приставлял к моей шее, растворяется в воздухе.

Потом тело Голода резко обмякает. Я решаю, что он умер, но потом слышу слабые хрипы. Смерть продолжает смотреть на брата, и я, затаив дыхание, делаю еще несколько шагов к моему всаднику.

Краем глаза замечаю, как Голод прижимает руку к груди.

– Ты ублюдок, – сипит Жнец, – ублюдок.

Боюсь, что Война и Мор уже мертвы. Боюсь, что если я протяну еще хоть немного, умрет и Голод.

Шагаю по разбросанным костям и трупам, не заботясь больше о том, чтобы приглушить шаги. Мир вокруг нас тих, болезненно тих.

Мучительно медленно Танатос поворачивается ко мне.

Он все такой же прекрасный и трагичный, каким я увидела его в первый раз, но только теперь я вижу, что он был создан именно для этого мига.

– Я не могу позволить тебе это сделать, – говорю я.

Его странные, такие любимые глаза – глаза, которые вмещают, кажется, целую Вселенную, – впиваются в меня.

– Чего бояться, кисмет? – мягко говорит он. Неудержимая сила, исходящая от всадника, развевает его волосы. – Ты не умрешь, а я не покину тебя.

– Черт побери, Танатос, дело не во мне.

И никогда не было.

Смерть говорил о том, что Бог наблюдает – и даже вмешивается.

Наверняка в этот момент Она внемлет.

Позволь мне остановить это. Какая бы роль ни должна была мне достаться, позволь мне сыграть ее. Позволь мне покончить с этим.

Раздается звук, напоминающий раскат грома, за которым следует слепяще-яркий свет, бьющий, кажется, откуда-то из-за моих глаз.

Пошатываюсь, ничего не слыша из-за звона в ушах, ничего не видя из-за сияния.

Постепенно звон сменяется оглушительной пульсацией. Это колотится мое сердце.

Ту-тук, ту-тук, ту-тук.

Несколько раз моргаю, и мир обретает четкость.

– Лазария…

Чья-то рука лежит на моей спине, я поднимаю взгляд – и тону в неземных очах Смерти. Серебряные искры в его радужках сияют ярче прежнего. Глаза его полны заботы и беспокойства, которые я привыкла видеть на лице Танатоса.

Торжественного, трагичного Танатоса, который не боится смерти, но не выносит страданий. Танатоса, которого ненавидят все, даже его собственные братья. Который навеки прикован к своей чудовищной задаче. Никем не понятого. Вечно одинокого.

Вечно – но не тогда, когда мы были вместе.

«Ты правда думаешь, что хоть что-то из этого было случайным?»

Крепче сжимая оружие, я поднимаю клинок, не отрывая глаз от Танатоса. Есть только мы. Остальные всадники все равно что мертвы. Город лежит в руинах, его обитатели разбросаны вокруг нас.

Рука, стискивающая кинжал, дрожит, когда я приставляю острие к груди Смерти, к хтоническим образам, выбитым на металле. Я каменею. То, что я собираюсь сделать, противоречит всему, во что я верю.

На миг глаза Смерти вспыхивают. Я глубоко вдыхаю, трясясь всем телом.

– Ты хочешь убить меня? – тихо спрашивает он.

Сглатываю. Смотрю на него.

Губы Танатоса мрачно сжимаются. Он демонстративно выпячивает грудь.

– Давай, – подначивает меня он. – Другого шанса я тебе не дам.

Еще раз вдыхаю, дрожа.

Дай мне сил.

Если лишь два способа остановить Смерть: убить его…

Или убить себя.

Поворачиваю кинжал острием к себе и вонзаю клинок себе в грудь.

Глава 73

Я читала истории о людях, павших от собственных мечей. Там все всегда выглядело благородно и трагично.

Хрена с два, это чертовски больно.

– НЕТ! – ревет Смерть, как раненый зверь.

Но я едва слышу его из-за грохота крови в ушах. Странные судороги сердца дают понять, что я все-таки задела что-то жизненно важное.

Задыхаясь от боли, опускаю взгляд. Клинок не погрузился полностью, но боль так сильна, что не думаю, что я смогу вогнать его глубже.

Тянусь к ране – и режу руку об обнаженное лезвие. Кровь струится между пальцами… быстро, очень быстро.

А Смерть уже здесь, подхватывает меня, опускает на землю, баюкает, прижимая к себе.

– Зачем, Лазария?! – спрашивает он, и голос его срывается. – Зачем?

Он больше не отстраненная титаническая личность.

Мне требуется усилие, чтобы поднять на него глаза.

– Кто-то… должен был… остановить… тебя.

Крылья Смерти окутывают нас, заключая в кокон. Битва забыта. Человечество и Судный день забыты. Все это отошло на второй план, он смотрит лишь на меня.

И качает головой.

– Тебе не остановить меня.

Приваливаюсь к нему, хрипло дыша.

Он прижимает ладонь к моей ране, и я захлебываюсь болью.

– Нужно вытащить нож. – Он касается рукояти клинка.

Качаю головой, но он не обращает внимания.

Лицо его становится решительным. А потом…

Он выдергивает кинжал из моей груди.

Я кричу – или по крайней мере пытаюсь кричать. С губ срывается мучительный стон, и я, к счастью, теряю сознание.

______

– Кисмет…

Ворочаюсь, разбуженная жалобным голосом.

Моргаю, открываю глаза и…

Агония. Жгучая, удушающая агония. Это всё, что я чувствую, – боль… и бегущие по груди ручейки крови, покидающей мое тело.

– Прости, Лази, скоро все будет хорошо, – клянется Танатос. – Да, будет.

Он кладет руку на рану, и я с шипением выдыхаю. Даже это легкое прикосновение кошмарно болезненно.

Чувствую, как сила Смерти гладит мою кожу. Жду, когда плоть согреется, жду зуда, с которым обычно затягиваются порезы.

Только…

– Не работает.

Голос всадника пронизан паникой.

Самое могущественное существо в мире не способно исцелить меня. Я задыхаюсь, глядя на него.

Та моя отчаянная мольба, тот свет за глазами…

Божественное вмешательство.

«Такое происходит с людьми постоянно, но вы настолько поглощены собственным восприятием реальности, что упускаете это из вида. Не замечаете мощнейших магических сил в своей жизни, даже когда они разворачиваются прямо перед вами».

Я думаю… я думаю, меня сделали по-настоящему смертной.

Меня пронзает ужас. Никогда прежде я не боялась смерти, потому что никогда на самом деле не оставалась мертвой.

Но теперь это, похоже, произойдет.

О господи, я думала, у меня будет больше времени, бесконечное время.

Закрываю глаза, вымотанная болью.

Хотела бы я сказать, что обрела покой, но, черт возьми, я чувствую себя так, словно ухожу из зала перед последним актом.

– Танатос, – бормочу я и тянусь к его руке. Особенно не хочу покидать его, он единственная причина моего желания жить.

– Лази…

Лази. Имя звучит так нежно, что я открываю глаза.

Встречаюсь с Танатосом взглядом. Глаза его полны страха. Он тоже боится, но это всего лишь смерть, самое естественное состояние, так?

– Ничего, – выдыхаю я, начиная дрожать.

Он крепче прижимает меня к себе.

– Нет, Лазария, я не собираюсь отпускать тебя, – клянется он.

– Жизнь и смерть… любовники, – напоминаю ему. – Ничто… не меняет… этого. – Сжимаю его руку и наконец признаюсь: – Я люблю тебя.

Он меняется в лице.

– Нет.

Это звучит как мольба, и из уголка его глаза выкатывается слеза.

Веки мои смыкаются.

– Лазария, останься со мной.

Но мое упрямое тело игнорирует все приказы.

Он целует меня в губы, и даже сейчас я чувствую отчаянное давление его силы, желающей, чтобы я жила.

Но все это не имеет значения.

С поцелуем дыхание мое замирает, сердце останавливается, и я наконец-то взаправду освобождаюсь.

Смерть

Когда мои губы отрываются от ее, я уже знаю.

Она ушла.

И впервые с тех пор, как я встретил ее, я чувствую, как ее дух отделяется от тела.

Нет.

Бессмертие Лазарии не так уж сильно отличается от нашего. Его можно лишить.

И она его лишилась.

Вдалеке раздается хриплый, захлебывающийся смех Голода. Представить не могу более неподходящей реакции.

– Она заключила другую сделку за твоей спиной, брат, – сипит он.

У меня перехватывает дыхание, когда я смотрю на мою Лазарию.

Как же так, это правда? – безмолвно спрашиваю я ее.

Но, конечно, иначе никак. Она не могла сама избавиться от бессмертия. И есть лишь одна сущность, способная свободно забирать и дарить жизнь.

Бог оставила меня.

– Наконец-то ты понял то, что пришлось понять нам всем, – хрипит Голод. – Нельзя иметь и то и другое, нужно сделать выбор.

– Выбор у меня отняли, – выплевываю я.

– Нет.

Смотрю на него, и мое извечно спокойное сердце колотится быстрее, когда я понимаю, на что он намекает.

Рука трясется, когда я вновь перевожу взгляд на Лазарию. Лазарию, которая не должна была умереть никогда.

Лазария пожертвовала собой ради человечества. – Не знаю, кому принадлежит голос в моей голове, мне или… Неподвижное тело в моих объятиях не дает думать. – А что сделаешь ты? Решение за тобой.

– Нет, – выпаливаю я.

Я всегда лишь следовал указаниям Вселенной.

Мой взгляд скользит по Голоду, останавливается на застывших телах Мора и Войны. Три моих брата сделали все, чтобы остановить меня. Я принял их решение сражаться за человечество. Я даже понял, что2 ими двигало: они любили своих жен и детей, и потому начали ценить человечество – все, даже Голод с его зачерствевшим сердцем.

Я видел, как каждый из моих братьев прижимал к себе свою умирающую женщину. Я слышал, какие сделки они заключали. Я считал, что я выше этого.

И вот я здесь, прижимаю к себе женщину из плоти и крови, сражавшуюся со мной и подпитывавшую меня. Женщину, которая меня любила. Женщину, которую я безумно люблю.

– Забирай свою женщину и беги, Танатос, – говорит Голод.

– Не могу.

Голос мой срывается.

Я ни разу не нарушал правила за все долгие, долгие годы моего существования. Каждую душу я доставил в загробный мир.

Заберу и ее.

Я должен забрать ее.

Давясь рыданиями, осторожно кладу ее тело на землю.

– Дурак, – шепчет Голод.

Встаю и вижу душу Лазарии. Она такая же ослепительная, какой я ее себе представлял.

Притягиваю ее к себе и погружаюсь в мир духов, провожая мою кисмет в посмертие.

Глава 74

За гранью

Октябрь, год Всадников двадцать седьмой

Лазария

Смерть – это… не то слово. Смерть означает конец, а это вовсе не конец. Скорее похоже на начало, на возрождение.

Преображение.

Я улыбаюсь – или по крайней мере чувствую, что улыбаюсь, хотя и не уверена в собственной плотности. Я правда не знаю, что я такое, знаю только, что существую и мыслю.

Озираюсь. Где бы я ни была, меня окружает тусклый свет. Делаю шаг назад, и мое тело – или сущность – натыкается на что-то твердое.

Поворачиваюсь, и первое, что я вижу, – сверкающие серебряные доспехи и огромные черные крылья. Потом взгляд останавливается на любимом лице, которое, клянусь, я знала всегда.

– Танатос, – выдыхаю я. Я думала, что покинула его, но, конечно же, нет, он ведь смерть. – Ты был прав. Это не так уж и плохо.

Но теперь я замечаю, какой мукой полнятся его глаза.

Не отвечая, Смерть опускает взгляд. Смотрю туда же, куда смотрит он, и приглушенный свет расползается клочьями, словно густой дым. Вижу внизу свое безжизненное тело, распростертое среди обломков.

Итак, сражение окончено, я проиграла. И человечество проиграло, но все не так уж и плохо. Желание молить и выпрашивать, давить и угрожать, торговаться и идти на компромиссы – все ушло. И время для этого ушло вместе с жизнью.

Смерть берет мою призрачную руку, и я сжимаю его ладонь. Вижу, как мое тело внизу становится все меньше и меньше, как будто мы улетаем от него.

– Куда это мы?

Скорбные глаза Танатоса обжигают.

– Founipa.

В небеса.

Свет вокруг становится ярче, словно солнце пробивается сквозь тучи.

Вдалеке появляются фигуры. Ну, по крайней мере мне кажется, что это фигуры. Честно говоря, они больше напоминают оттиски людей, чем реальные физические тела, и фигуры эти созданы вовсе не из костей и кожи, а из света.

Они обретают четкость, и я начинаю узнавать их. Впереди моя мама. Потом Ривер, и Николетта, и Робин, и Итан, и Оуэн, и Джунипер. Вижу моих племянников и племянниц, вижу даже Харрисона, покойного мужа мамы; я знала его только по портретам, но все же он здесь, приветствует меня.

Рядом еще два человека, которых я не помню, но тем не менее я знаю, кто это. Мои биологические родители.

Тихо всхлипываю. Все они здесь, ждут меня. И хотя это не имеет смысла, я чувствую их любовь ко мне.

Тебя любят. Ты дома.

Смотрю на Танатоса, в его страдающие глаза.

Смерть – паромщик, забирающий души и переправляющий их, но он не присоединяется к мертвым. Смерть не принадлежит ни земле, ни загробному миру.

Он принадлежит мне. В этом я абсолютно уверена.

Танатос отпускает мою руку, чтобы коснуться щеки.

– Я буду грезить о тебе каждый день, Лазария.

Вид у него такой, словно он горит в своем личном аду.

– Пойдем со мной, – прошу я.

– Не могу. – Голос у него хриплый.

Хуже того, я чувствую его отчаяние как свое собственное.

Он натянуто улыбается мне и кивает на людей, явившихся меня встретить.

– Иди к своим любимым, они ждут тебя.

Тут я должна бы почувствовать страх, но ощущаю только растерянность. Это… что, прощание? Нет, мы не должны расстаться вот так. Но мою сущность тянет к моей семье, и игнорировать это трудно.

– Я люблю тебя, Танатос, – говорю я, обнимая его. – Люблю во веки веков. Ничто этого не изменит. И я буду ждать, когда даже ты, ангел смерти, встретишь свой конец.

Глава 75

Смерть

Слова Лазарии – вот мой конец. Почти. Я многое претерпел за время своего существования, но перед этим мигом меркнут все прошлые горести.

Как я могу отпустить ее?

Несмотря на свои слова, она все еще стоит передо мной. Я смотрю на нее сверху вниз. Призрачный палец Лазарии скользит по моей броне.

Для нее это, наверное, просто бессмысленные каракули, но тот глиф, который она бездумно поглаживает… Мне знаком этот символ.

Opotu.

Любовь.

Осознание обрушивается на меня с такой силой, что я едва могу дышать.

Я знал, что Бог дала мне слово, точно так же как каждому из моих братьев, слово, объединяющее урок и выбор. Я всегда думал, что мое слово – жизнь. Думал, что постиг его, и двигался дальше.

Но я не понимал своей задачи, как не понимал и слова. Не понимал до этого мига.

Я ошибался, я все понял неправильно. Мое слово, мой урок, мой выбор – вовсе не жизнь.

Это любовь.

Любовь.

И по какой-то причине это меняет мой взгляд на всё происходящее.

Лазария хмурится, глаза ее полны сожаления.

– До новой встречи, Танатос, – говорит она.

Я чувствую всю остроту ее любви, когда она отдаляется от меня.

Она еще раз окидывает взглядом ждущую ее толпу, она ищет. И я знаю, кого она ищет. Маленького человека, которого любит больше всех, того, за кого пыталась отдать свою жизнь, Бена.

В тот момент, когда Лазария спасла этого ребенка и назвала его своим, она перестала бороться со мной. Променяла человечество на дитя, потому что любила его.

Таков человеческий эгоизм – ставить одного выше миллионов.

Но эгоизм ли это?

Этот выбор сделал Лазарию уязвимой для манипуляций моих братьев – и моих собственных. Все ради маленького мальчика, которого она случайно спасла. Возможно, это и можно назвать эгоизмом, но можно также сказать, что это любовь, любовь настолько сильная и самоотверженная, что она затмила все остальное.

Горло сжимается.

Та же любовь толкнула Лазарию на отчаянный поступок – отдать свою жизнь за жизнь своего ребенка. Необычайная жертва, которую я не понял, но о которой много, много раз слышал от людей.

Моя жизнь – за их…

Я сделаю что угодно…

И, возможно, та же любовь заставила Лазарию развернуть клинок, вместо того чтобы вонзить его в меня.

Мои братья и я полагали, что мы лучше этих людей, которых должны уничтожить, но именно мы стравливали их с состраданием.

Все это время я выполнял приказы, и делал это хорошо. Даже Лазария была предназначена мне Богом, так что она тоже удобно разместилась в моем мире… только, конечно, это было не так. Она подарила мне грубую, болезненную, запутанную человечность со всей ее спонтанностью и красотой. Она пробудила меня, и вне зависимости от того, чем закончится сегодняшний день, я уже не вернусь к тому, чем был раньше.

Лазария медлит, оглядываясь на меня. Я вижу по ее глазам, что она не хочет уходить от меня, хотя посмертие и все, кого она любила когда-то, зовут ее домой. Мое сердце рвется от боли, когда я смотрю на нее.

Содрогаюсь при мысли о том, как мне существовать без Лазарии.

А что сделаешь ты? Решение за тобой.

Слова звенят в ушах. Они кажутся насмешкой, хотя во Вселенной все устроено иначе.

Рушатся города, умирают легионы, а я ничего не чувствую. Но смех Лазарии бередил мое сердце, а скольжение ее тела подо мной пробуждало мою душу. Сколько одиноких миль я проехал в компании воспоминаний о ее голосе?

Каким будет мое будущее, когда от Лазарии не останется ничего, кроме воспоминаний?

Эта мысль – как удар наотмашь. Такое будущее непостижимо.

«Ты даже не знаешь, что такое потеря, – сказала она не так давно. – Ты никогда никого не любил так, чтобы страдать от его ухода».

Теперь я знаю.

Я не могу потерять ее.

Это даже не вопрос, это твердая уверенность. Я просто не могу. Это все тот же проклятый выбор, который сделала Лазария, найдя Бена. Один-единственный человек способен изменить твою жизнь. Как человек ты можешь любить кого-то настолько сильно, что способен обречь человечество.

Или спасти его.

Глава 76

Смерть

– Подожди, – зову я.

Семья Лазарии уже приветствует ее; она пугающе близка к сияющему свету иного мира. Считал ли я когда-нибудь небеса пугающими до сего мига? Потому что сейчас они пугают меня. А она уже на волосок от них.

– Подожди, – повторяю я тише.

Лазария поворачивается ко мне. Надежда в ее глазах глубоко ранит меня. Слишком долго эта надежда была напрасной.

Но это никогда больше не повторится. Мне плевать, даже если придется просить прощения каждый день наших смертных жизней, пока эти жизни у нас есть.

Иду к духам, окружившим ее, раздвигая их, чтобы добраться до Лазарии.

Сжимаю ее призрачную руку. Смотрю в ее глаза и чувствую абсолютную уверенность в том, что не только могу отказаться от своей задачи, но и должен это сделать. Даже приказы Бога не заглушат моего порыва. Я отрину свое бессмертие и свою ангельскую суть, я разрушу мир только лишь ради прикосновения губ этой женщины к моей коже, ради ее смеха и голоса, что зазвенят в моих ушах.

– Если я дам тебе всё, что ты хотела, – твоего сына, конец апокалипсиса, прекращение убийств, – ты вернешься на землю? – спрашиваю я.

Брови ее сходятся на переносице в замешательстве, и это ранит меня. Я установил столь низкую цену, что она никак не может осознать, что2 мне от нее нужно.

– Ты… – мой голос срывается, и я начинаю снова. – Ты можешь пойти со своими любимыми в загробную жизнь, там больше не будет боли. – Судорожно вздыхаю: эта возможность пугает меня. – Или ты можешь остаться с Беном на земле. Не могу обещать, что боли не будет. Жить – это чувствовать боль.

Она молчит, и по ее лицу я не могу ничего прочесть.

– А ты? – спрашивает она наконец.

Я резко вдыхаю, и этот вдох – словно первый.

– Я хочу тебя, Лазария. Всем своим существом. Это не изменится никогда. – Моя любовь столь же огромна и бесконечна, как и все остальное во мне. – Но я причинял тебе боль, и забрал тебя, и разочаровал…

Она прижимает призрачную ладонь к моим губам, останавливая меня.

– И я с тобой делала то же самое, – говорит она. – Все прощено. – Она ищет мой взгляд. – Все то время, что мы были вместе, каждый из нас боролся за свои цели. А что, если мы начнем бороться друг за друга?

Я цепенею от неожиданности.

А Лазария продолжает:

– Я хочу вернуться на землю и я хочу всего, что ты пообещал. Но я также хочу еще одно, – она улыбается. – Тебя.

Глава 77

Лос-Анджелес, Калифорния

Октябрь, год Всадников двадцать седьмой

Лазария

Делаю глубокий вдох. Легкие расширяются, впуская воздух. Камни впиваются в спину, и вообще ощущения… ну, не столь уж и фантастичны.

Разлепляю веки и смотрю на Танатоса.

Беру свои слова назад. Его лицо – чистейшая фантастика.

Всадник улыбается мне, и эта улыбка изгоняет все тени, что обычно льнули к его лицу.

Улыбаюсь в ответ. Чувствую, как оживает мое тело.

Вдруг Танатос перестает улыбаться. Он растерян, он в замешательстве.

– Танатос?

Я начинаю садиться, а он задыхается.

– Танатос!

Что происходит?

Выскальзываю из его рук и плюхаюсь перед ним на колени.

– Смерть?

Он смотрит на меня, но словно не видит. Всадник поднимается на ноги, и на миг мне кажется, что с ним все в порядке. Но потом он пятится, глядя куда-то вдаль, на что-то, видимое только ему. Броня его растворяется, и я понимаю, что вижу перед собой ангела, лишившегося бессмертия.

Крылья Смерти распахиваются, и он кричит, выгибаясь от боли. Тянется к спине и вдруг начинает терять свой угольно-черный плащ. Перья выпадают одно за другим, а ветер подхватывает и уносит их. Они летят все быстрей и быстрей, я жду, что увижу под ними плоть, но там ничего нет, как будто ветер сдул и сами крылья.

Мне больно от этой потери. Знаю, они были слишком громоздки, но, думаю, они стали одним из аспектов всадника – аспектом прекрасным, потому что был он нечеловеческим.

Танатос тяжело дышит. От наряда бессмертного остались лишь одежда да сапоги. Он с усилием выпрямляется.

– Твои крылья, – я поднимаюсь на ноги.

Он смотрит на меня.

– Watorava. Преображение.

«На самом деле ничто не уходит. Оно трансформируется, преображается. Преображение не значит, что что-то потеряно или ушло навсегда».

Я смеюсь сквозь слезы.

Потом делаю шаг к моему мужчине и страстно целую его.

Глава 78

Смерть выбрал нас.

В конце концов он выбрал нас, человечество.

И меня.

Ну, технически, он выбрал меня, потом я выбрала его, а потом он снова выбрал меня, или что-то вроде этого, но, так или иначе, мы выбрали друг друга.

Никак не могу осознать это.

Смотрю на него снизу вверх. Серебряные искры все еще мерцают в его глазах, точно драгоценные камни, и я вижу едва заметный намек на светящиеся глифы в разрезе его ворота, а на его руке – все то же кольцо с монетой мертвеца.

– Значит, все кончено?

Он кивает, наклоняется ко мне, трется носом о мой нос и тихо отвечает:

– Да.

Чуть отстраняюсь от него и озираюсь по сторонам. Повсюду груды расчлененных трупов, перекрученные растения и глыбы расколотого асфальта. Царит тишина.

Мертвая тишина.

Другие всадники.

Я бросаюсь к тому, на кого первым упал мой взгляд. Это Война. Боюсь того, что могу обнаружить, добравшись до него.

Грозный мужчина лежит на боку, вокруг него горы мертвецов. Лица не разглядеть, его скрывают растрепанные волосы, но когда я видела Войну в последний раз, он был заколот и тело его усыхало.

На коже его кровь, но рука, которой он держал меч… могу поклясться, что она больше не сломана.

Я все же мешкаю, прежде чем присесть рядом с ним. Делаю глубокий вдох – и отвожу прядь от его лица.

Глаза Войны закрыты, но выглядит он… лучше. Гораздо лучше. На смуглых щеках – все тот же здоровый румянец. И когда я касаюсь его, я слышу, как он бормочет:

– Жена.

Судорожно выдыхаю.

Он жив.

– Жаль тебя разочаровывать, – говорю ему.

Веки его трепещут и открываются. Он тихо стонет и приподнимается.

– Он это сделал?

Оглядываюсь через плечо – и встречаю взгляд Смерти. Он стоит там, где я его оставила; без крыльев и доспехов всадник выглядит таким уязвимым.

– Да, – подтверждаю я, коротко улыбнувшись Танатосу. Потом вновь поворачиваюсь к Войне. – Человечество спасено раз и навсегда.

– Вот… ублюдок, – выдавливает Война. – Я знал, что в нем это есть.

Говорит так, словно всего полчаса назад мы не были в полной заднице.

Вижу неподалеку Голода: он переворачивается на спину и смеется, пялясь в небо.

– Я смертный! – кричит он, но слова прерывает резкий кашель. – Черт, – сипит Голод, – я смертный.

– Теперь жди, когда состаришься, – подает голос Мор.

– Жду не дождусь, дедушка, – отвечает Голод.

Мужчины медленно поднимаются. Смерть все-таки не убил их. А может, и убил, а потом спас. А может, и вовсе не он. Может, Бог – или, если хотите, Вселенная – снова вмешалась.

В любом случае, удивительное чудо – видеть их живыми.

Как только они встают на ноги, я опять напрягаюсь, опасаясь грядущих последствий. Но если я и думала, что братья Смерти возненавидят его за то, что он сделал, то я ошибалась.

Мужчины не касаются оружия. Они просто подходят к Танатосу – и обнимают его и хлопают по плечам.

– Все прощено, – слышу, как тихо говорит Смерти Голод. И Танатос обнимает брата чуть крепче.

– Ты хорошо сражался, – признает Война. – Но в итоге нет ничего более упорного, чем человеческая женщина.

И двое мужчин обмениваются веселыми взглядами.

Последним Танатоса обнимает Мор.

– Добро пожаловать в смертность, брат, – просто говорит он. – Тебе понравится.

Глава 79

Западное побережье, Северная Америка

Октябрь, год Всадников двадцать седьмой

Танатосу действительно нравится.

Пока мы с четырьмя всадниками путешествуем по Западному побережью, неуклонно приближаясь к острову Ванкувер, Смерть вынужден знакомиться с радостями голода, походами по нужде и прочими человеческими мелочами, от которых его прежде ограждало бессмертие.

И… это радость. Он сам – радость. В его глазах свет, легкость и возбуждение, которых я никогда не видела прежде, даже когда он жалуется на то, какое это варварство – испражняться. Он действительно влюблен в жизнь; как будто раньше он нарочно не давал себе наслаждаться ею, а теперь нет нужды сдерживаться.

Мор, Война, Голод и я то и дело подсовываем ему лимоны, оливки, сыр, йогурт, рыбу, просто чтобы посмотреть на его реакцию. Возможно, он пробует все это из чувства вины, а может, из любопытства, но Смерть хорошо справляется. И теперь, когда у него появился аппетит, он ест как лошадь – как и Голод. Эти двое вместе наслаждаются процессом изучения смертности.

Что касается меня, моя собственная смертность менее очевидна, однако я замечаю ее достаточно хорошо, если случайно порежу руку или ушибу ногу. Раньше такие мелкие повреждения зажили бы за пару часов, теперь на это уходят дни.

Несмотря на то что мы все пережили апокалипсис, избежать его кошмарных последствий не получается. Вокруг множество трупов. Мы проезжаем мимо них миля за милей, день за днем, смрад стоит удушающий, а сидящие на телах мухи и стервятники лишь делают картину еще более ужасной.

Залежи мертвецов простираются от Южной Калифорнии через Орегон до самого Вашингтона. Война ошибался, говоря, что Танатос истребляет мир со скоростью миля в минуту: Смерть убивал людей куда более агрессивно.

Тела – острое, неприятное напоминание о том, что сделал Танатос, и о том, чего мы, остальные, едва-едва избежали. Но моя собственная точка зрения изменилась. Я мельком видела загробную жизнь, Смерть был прав – там нечего бояться.

Только в окрестностях Вашингтона мы видим на дороге первого живого человека. Глаза у мужчины затравленные, он замечает нас – и долго пялится на четырех братьев.

Путешественник едва успевает миновать нас, как Мор прочищает горло:

– Если только вы не заинтересованы в новых сражениях…

– Я всегда заинтересован в новых сражениях, – перебивает его Война.

– Псих, – ворчит Голод себе под нос.

Война поворачивается к нему.

– Кто бы говорил, брат, – громыхает он.

И они смеются, словно обменялись самой забавной на свете шуткой, а вовсе не болезненной правдой.

– Позвольте перефразировать, – продолжает Мор, игнорируя братьев. – Если вы все не хотите значительно сократить свою с таким трудом добытую смертную жизнь, предлагаю с этого момента удалиться от центральной магистрали.

И хотя Война горит желанием драться, мы все-таки съезжаем с дороги.

По вечерам, когда уже затушены костры, мы со Смертью отделяемся от остальных. Сегодня, как и во все остальные ночи после почти наступившего конца света, Танатос обнимает меня, и мы смотрим на звезды.

Ну, я смотрю на звезды. Танатос гладит мои губы и делает абсолютно все, чтобы отвлечь меня.

– Поверить не могу, что мне потребовалось столько времени, чтобы понять, что2 я должен был сделать, – признается он.

– Я не держу на тебя зла, – я мягко улыбаюсь его прикосновениям. – Ты думал о смерти, а я – о жизни.

– Да, но жизнь и смерть любовники, кисмет. В конце концов они всегда выбирают друг друга.

Отрываюсь от звезд, поворачиваюсь к нему – и встречаю серьезный взгляд Смерти.

– Да, это так, – соглашаюсь я и целую его.

______

Когда уже кажется, что мы обречены ехать вечно, мы добираемся до острова Ванкувер. У меня весь день в животе порхают бабочки.

Сегодня я увижу моего сына.

Деревья вокруг шелестят на ветру, и мне кажется, что красивее места я давно уже не видела. Весь остров Ванкувер такой. Может, это потому, что впервые за год я знаю, что мне не нужно больше продолжать путешествие, но хотелось бы верить, что этот уголок действительно похож на кусочек рая.

Образно выражаясь, конечно.

У меня еще столько вопросов к Танатосу – о начале апокалипсиса и его исходе, об отношении ко всему этому Бога – ну, знаете, все те важные вопросы, которые не дают нам спать по ночам. Но пока я довольствуюсь тем, что в конце концов остановила Смерть. Остановила и решила оставить при себе.

Мор уводит нас с мощеной дороги, и я окидываю взглядом других всадников. У Мора (Виктора, однажды у меня получится), у Войны, у Голода – у всех возбужденно блестят глаза.

Наверное, мы уже рядом.

Руки дрожат, и Смерть обнимает меня крепче. Следующие несколько минут наша группа едет в молчании.

Детский смех я слышу раньше, чем вижу дом.

– Девочки мои, – бормочет Война, улыбаясь как дурак.

Вытягиваю шею, чтобы разглядеть что-нибудь, но деревья загораживают обзор.

Однако тут мы выезжаем на поляну, и лучи послеполуденного солнца озаряют зеленую-зеленую траву пологого холма, на котором стоит огромный двухэтажный дом.

Перед домом группа людей, в основном женщин. Они что-то готовят на открытом огне, а сидящий на крыльце юноша настраивает гитару. По лужайке носится стайка детей, тоже по большей части девочек.

Одна из женщин вскрикивает:

– У них получилось! Сила киски непобедима!

Кто-то хихикает. Женщина с темными кудрявыми волосами бежит к нам, и ворчун Голод буквально выпархивает из седла, несется навстречу женщине и заключает ее в объятия.

Я наблюдаю за ними – и тут замечаю Бена. Он играет в траве в мяч с девочкой, удивительно похожей на Войну.

Задохнувшись, я выскальзываю из рук Смерти и спрыгиваю с лошади, не отрывая глаз от сына.

– Бен! – зову я, трясясь и от счастья, и от нервного напряжения.

Бен поднимает глаза, видит меня, и на миг я цепенею от страха: а он вообще помнит, кто я? Прошло всего четыре месяца, но для маленького ребенка это целая вечность.

Однако тревоги испаряются в тот же миг, когда Бен бросает мяч и бежит. Бежит! Когда он научился так хорошо бегать?

Но, конечно, он тут же спотыкается и падает, потому что его маленькие ножки еще не так крепки, и я смеюсь, хотя щеки мокрые от слез.

Я кидаюсь к нему, а он поднимается и снова топает ко мне с широченной улыбкой. И как только я могу дотянуться до моего мальчика, я подхватываю его, и обнимаю, и кружу, кружу, кружу, а потом целую его в висок и слышу, как он лепечет:

– Мама! Мама!

Я продолжаю реветь крупными-прекрупными слезами и прижимаю Бена к себе так, словно никогда-никогда не собираюсь его отпускать, и я счастлива, счастлива на тысячу процентов.

Несчетное число раз я боялась, что этот день никогда не придет, но он пришел. Он наконец пришел.

Сажусь с сыном прямо в траву, приглаживаю его волосы, впитываю каждую его черточку.

На меня падает тень, и кожа моя покрывается колючими мурашками. Танатос больше не приносит мертвую тишину, но в его присутствии по-прежнему ощущается нечто сверхъестественное.

Я смотрю на всадника и с удивлением вижу на его лице мягкую улыбку. Однако в глазах Смерти – неуверенность.

«Место ли мне здесь?» – словно спрашивает он.

Я ловлю его руку и сжимаю ее, потому что да, ему здесь самое место.

Бен отстраняется от меня и смотрит вверх, вверх, вверх, на всадника, вытягивая шею, запрокидывая головку, и взгляд его немного настороженный.

Смерть присаживается на корточки, и их с Беном глаза оказываются примерно на одном уровне. Я каждый раз поражаюсь, что всаднику не приходится больше подаваться вперед, чтобы дать место крыльям. Сердце мое колотится; грустно было видеть, как они исчезают, но зато теперь Смерть может делать много обычных человеческих вещей. Например, садиться на корточки.

– Привет, Бен, – говорит он. – Я Танатос.

Бен продолжает не мигая смотреть на Смерть, и мне кажется, что иной реакции не последует, но тут Бен вдруг тянется к лицу мужчины.

Глаза всадника удивленно расширяются, когда малыш чуть не тычет в один из них пальчиком.

– Глаз, – очень серьезно говорит Бен.

Танатос так же серьезно кивает – и сам протягивает руку. Когда его пальцы оказываются в дюйме от кожи мальчика, он колеблется и не смеет дотронуться до малыша. Я помню, что всего несколько недель назад прикосновение Смерти убивало. Даже тогда он мог контролировать свою силу, но я понимаю его опасения.

– Все в порядке, – мягко говорю я, давая ему разрешение.

Всадник глубоко вдыхает – и проводит пальцем по щечке ребенка.

И…

Бен несколько долгих секунд смотрит на всадника, потом застенчиво улыбается.

Смерть улыбается в ответ, и в его глазах нет больше неуверенности.

– Жду не дождусь, когда узнаю тебя получше, – искренне говорит он.

И Смерть обнимает нас, нас с Беном. Это объятие до жути похоже на то, которое случилось много месяцев назад, когда жизнь Бена висела на волоске.

Только сейчас все по-другому.

Глава 80

Где-то в мире

Март, год Всадников двадцать восьмой

У одной давным-давно заброшенной дороги в одном давным-давно заброшенном квартале одного из многих давным-давно заброшенных городов мигает фонарь. Включается, выключается, включается, выключается…

Включается.

И остается гореть.

Эпилог

Смерть

В итоге все получается именно так, как я надеялся.

Хорошая длинная жизнь. Дети, внуки. Все смертные, все бескрылые; в ком-то течет моя кровь, в ком-то нет; и, к счастью, никто не получает мою способность извлекать душу из плоти. Слава богу. За одну-единственную жизнь я создал человеческое наследие, что казалось мне невозможным.

В жизни есть врожденная магия; магия, которую не может дать даже посмертие. Вот почему творение вообще существует, вот почему люди, балансирующие на грани добра и зла, такие, какие они есть.

У меня все еще есть тайны – мои тихие разговоры со Вселенной. Я по-прежнему остаюсь Ее посредником, даже отказавшись от своих способностей. Я никогда не стану полностью человеком. Мои воспоминания простираются куда дальше, чем память любого другого, даже моих братьев. Я всегда буду паузой между предложениями, тишиной, следующей за концом истории. Я сопряжение между вещами, и никакой смертности не стереть этого.

Время течет здесь не так, как до того, как я стал человеком. Оно пугающе быстрое – и мучительно медленное.

Но в конце концов все заканчивается.

Мои братья и их жены ушли. Я не выбирал дня; я этого уже не могу. В один ужасный день Лазария тоже уходит, и никакие мои знания о загробной жизни не притупляют невыносимую боль от ее потери. Я чувствую, как ускользает ее душа, вижу, как возносится она к небесам, и на этот раз, хотя часть моей сущности и ведет ее, это уже не часть меня – сознательного смертного человека, которым я стал.

И вот ее больше нет.

А я отчего-то все еще жив, хотя, по справедливости, та часть меня, что имеет значение, тоже ушла. Несколько лет я существую без нее – и наконец полностью, всецело понимаю слова Лазарии насчет потери.

Потом наступает день, когда я чувствую, что моя смерть пришла за мной, и мне хочется смеяться, потому что круг замкнулся – я и Смерть, и умирающий.

Мои дети и внуки собираются вокруг меня, и плоть от плоти моих братьев тоже. Бен, сам уже старик, держит меня за руку, когда я делаю последний вдох.

Я ускользаю – между одной мыслью и следующей. Здесь нет паромщика, который проводил бы меня, но это неважно. Я знаю дорогу, я запомнил ее за миллиарды лет.

И вот на пороге в посмертие стоят мои братья, их жены…

И Лазария, моя милая Лазария.

Она раскрывает объятия, и я шагаю к ней.

Я снова дома.

От Автора

Только бы не заплакать. Только бы не заплакать.

Уф…

Ладно, думаю, мне удалось.

Финал цикла – это волшебное, выворачивающее наизнанку переживание, и «Смерть» – не исключение. Хотя я и рада, что завершила наконец историю четырех всадников, мне тяжело расставаться с миром и персонажами, которых я полюбила и о которых заботилась.

Эта идея пришла мне в голову еще в 2015 году, а начать писать «Мор» я решилась в 2017-м, когда первый всадник уже принялся нашептывать мне на ухо. Он не оставлял меня в покое, пока не я перенесла его историю на бумагу. Так четыре всадника пробрались в мой компьютер и стали моим миром на целых четыре года. А сейчас пришла пора прощания.

Я бесконечно благодарна тем из вас, кто рискнул взяться за эти книги и не расставался с циклом до самого горько-сладкого конца. Я благоговею перед вами.

Читателям, интересующимся, будут ли после этой еще какие-то книги из цикла о четырех всадниках, я с сожалением сообщаю, что нет. У меня осталось много рабочего материала, и если вы будете достаточно сильно выворачивать мне руки… э-э-э, в смысле, меня уговаривать, я поделюсь им на моем веб-сайте и в электронной рассылке.

Однако я уже занята созданием нового цикла и надеюсь, что вы заглянете ко мне в социальные сети, чтобы просто посмотреть или поболтать со мной. Вы можете найти меня в Twitter (X) и Goodreads, и там мы всегда можем обсудить наши любимые книги! А до тех пор…

Приятного чтения!

Лора

Об авторе

Найденная в чаще младенцем, Лора Таласса была воспитана феями, похищена оборотнями и передана вампирам в качестве погашения векового долга. Ее дважды возвращали к жизни, и единожды она пробудила поцелуем от вечного сна свою истинную любовь. Теперь она долго и счастливо живет со своим бессмертным принцем в замке в глухом лесу.

…Ну или что-то в этом роде.

Когда Лора не пишет, ее можно застать поедающей гуакамоле, запасающей шоколад на случай апокалипсиса или свернувшейся калачиком на диване с хорошей книгой.

Content

Лора Таласса
Смерть

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Часть II

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Часть III

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Эпилог

От Автора

Об авторе