Галина Калинкина

Лист лавровый в пищу не употребляется…

Воспрянь, псалтирь и гусли! Я встану рано…

Псалом 107-й

ПРОЛОГ. Глава НОВЫЕ ЧИСЛА И ДНИ

1

Смертный список

1991-й год

На ночь всегда нужно прощаться. Вот счёт окончу…

«Ложки серебряные – Миле,

бусы агатовые и полуимпериал – Веке,

ридикюль крокодиловой кожи и полуимпериал – Тусе,

«Мозера» карманного –Товке,

полуимпериал и папашин портсигар в двадцать золотников – ему же,

запонки с тарантулом, перстень-печатку и полуимпериал – Мике,

вазу Галлэ с черной хризантемой, серьги-«слезки» горного хрусталя,

и полуимпериал – снова Миле,

Евгению – молчуна-«Макария»,

барометр Карла Воткея и «Гусляра» медного с чернилами…»

Зачеркнуть. Без чернил.

«Шуше – «Спас–Эммануил», «Спас – Лоза Истинна», «Спас – ярое око»

и Матушку-«Елеусу», фантаскоп со стеклянными пластинками для туманных картин, «Ниву» за 1911-й год и альбом с карточками ей же,

Псалтирь с серебряными застежками,

лестовку, молитвенник сафьяновый – Липе,

«Николу дырявого»,

«Николу паленого» и «Прибавление ума» в храм снести,

к отцу Ульяну…»

Теперь можно снести. Пусть снесут.

«Дома Малый и Большой – за живущими в них. Платье – нищим.

Книги…».

А что делать с библиотекой? Кому нужна пыль собрания сочинений отмененных авторов? Книга – дух, не тело, не плоть. Книга – воздух, книга – слезы; как отдашь? Про библиотеку подумать и вписать. Память на девяносто первом году принялась шельмовать. Прошлым годом сносно вела, а нынче себя оговаривает. Жил каждый день и незаметно из мальчика стал старик. Теперешняя жизнь сузилась так, что оторванная пуговица, расколотая чашка, выпавший снег – событие.

Лавр Павлович выключил лампу под зеленым плафоном и тут же снова включил. Зажег от спички витую стеариновую свечу и вовсе погасил зеленый. В горсти трепыхалось пламя, обжигая узловатые пальцы и едва освещая спинку кровати, подлокотник кресла и угол с книжными полками – часть разгороженного, тесного, а прежде просторного, в два окна, кабинета. Опасаясь заскрипеть дверными петлями, крадучись выбрался в приоткрытую дверь и зашаркал ближе к спальне Шуши. Свет тащился за свечой через весь зал.

От оконного занавеса на бахрому гобеленовой скатерти и львиные ножки «Бехштейна» пролегла безукоризненная игла лунного луча. Приостановился у рояля, порицательно покачав головою, как на вещь странную, не входящую в его смертную опись. Задержался возле круглого стола, прислушался к сонному голосу из комнаты внучки.

«В горнице, где мы собрались, было довольно светильников… Меж тем отрока привели живого, и немало утешились».

– Шушка, вслух читаешь?

– «…И провожали его до корабля».

Александра шумно захлопнула книгу.

– Тсс…не греми. Спят. Ставлю вопрос: откуда это? Знакомо.

– Так…

– Уж и ответить трудно. Помешал. Всем мешаю.

– Деинька, иди спать.

– Каждый день докладываю им про болезнь «старуху-бессонницу». Не удосуживаются запомнить: прежде второго часу не почиваю.

– А нянька говорит, от бессонницы молиться святым Киру и Иоанну.

– Пустое.

– А я вот читала, древние греки под постель клали лавровую ветку, чтоб сны снились.

– Победные?

– Вещие.

– На что мне? Я всё повидал из жизни своей.

– А который теперь час? «Макарий» всё молчит.

– Не на то дана ночь, чтобы всю её спали. Послушай лучше, что отец твой пишет.

Старик отступил с порога в темноту зала, склонился со свечою над столом и, надев очки, подвязанные на веревке вокруг шеи, громким шёпотом принялся зачитывать: «Люблю огни малые: ночники, настольные лампы, матовые светильники в дребезжащих вагонах, как задраенные иллюминаторы. Люблю свечи и лампады – свет утешающий. Люблю свет, дающий призрачность покоя в круге своем, обещающий увод от напастей, что во мраке за ним. Тихий свет – дар и благодать, точка притяжения. Тянет из темноты поднырнуть в круг абажура, под благодать. Люблю тлеющие угли, светотени, блики, светлячковые переливы, но не огонь яростный: не лучину, не факел, не сторожевое пламя костров у бивака. В тихом свете пишут письма, читают Псалтырь, под ним штопают и вышивают, убаюкивают дитя, творят молитву». А теперь, Александрин, я поставлю тебе вопрос: кто из нынешних такое читать станет? В стране серой попахивает, что качествует о близости нового разлома. Я запах серы издали чую.

– Деинька, иди спать. И я ложится стану. Папа пишет не настоящему, он будущему пишет.

– Нет, ты послушай: «Люблю время между волком и лисицей, когда мощь дневного света притушена, когда сумерки встают над миром, неполный свет замедляет течение минут, виден сам переход от света к тьме. Выпадает суета из рук; и руки вдруг без дела возлежат на коленях, как холмы недвижные, а взгляд устремляется в листву, в кроны и выше, выше. Какой закат нынче? Будет ли вёдро завтра? Вон ласточка все норовит под стропила забиться, шурша крылом на вираже. Тише шаг, глуше звуки, медленнее речи, мягче сердце».

– Деда, ты плачешь?

– Не помнишь, когда я последний раз плакал? Надо записать. Мне жалко сына, прежде он обладал способностями…

– Папа и сейчас такой – способный.

– Нет, шалишь. Был, да весь вышел. Благодаря матери твоей – конкубинке и мшелоимке. Трагедия вещности. Евгений мог бы стать журналистом-международником. Но матери твоей не подходила его зарплата в газете. Оттого и микроскоп подарила, в издёвку. Оскорбительно. Да, да, благодаря ей и времени благодаря он не состоялся. Не в свое время живет. Ему бы до Переворота родиться, с его-то душою. А нынче снова слишком упругое, хищное время подступает, уж я-то знаю. Огонь, и сера, и бурный ветер – их доля из чаши… Меня поражает в разуме близорукость твоего отца, ведь нынче лирика не у дел: «Люблю весну позднюю – заминку, задел, паузу перед буйством цветения. Люблю предвкушение тепла, надежду на последующую ярость солнца, веселящий зной, надежду на силу Зовущего. Весна – черновик лета. Весна – благовест, наплывающий тихим, малым ходом. Еще не приход, еще не мир, но перемирие и примирение. И обещание жизни будущего века».

Шуша со стуком затворила среднее окно в трехстворчатой раме зала, задернула гардину, укоротив иглу луча.

– Не бурчи: папа не мог родиться прежде тебя. Пойдём-ка, провожу до ложа.

– Разумно. Какие ясные ночи, свет сквозь занавесь сочится, – старик зашаркал ногами вслед уносимой свече, – Савл, Савл, что ты гонишь меня? Странное начало лета.

– Отчего странное, деинька?

– В воздухе вдруг запах осени – флоксов и яблок. Прежде времени. Запах особой осени, осени возвращения.

– Возвращения? Завтра расскажешь. Расстелить постель?

– Расстели, пожалуй. Но с тонким сном я и в кресле посижу.

– Чаю?

– Что ты…Разбудишь их. Мирен сон и безмятежен даруй ми.

– Няня спит крепко.

– А Мила с её мигренями?!

– А Мила говорила, на ночь полезно мёду – успокаивает. Соты пожуй.

– Пищею его были акриды да дикий мед…

– Деинька, а ты был счастлив?

– Я был молод, и вот, состарился и не видел ни праведника оставленным, ни семени его, просящим хлеба. Попрощаемся. На ночь надо всегда прощаться.

– Кабинет твой как келья. И сам ты, когда вот так склоняешься над книгой или иконой, походишь на древнего монаха. Ты у меня самый мудрый и самый добрый монах.

– Ставлю вопрос. Не снести ли к о.Ульяну «Николу дырявого» и «Николу паленого»?

– Ты же всё говорил «нельзя, да нельзя».

– Теперь можно.

– Можно? А Липа говорит, опять времена последние, порохом пахнут.

– У меня подхватила. Времена дико смотрят. Но само Время есть драгоценность, требующая охраны.

– Липа считает, самое драгоценное в нашем доме был двоежирный сундучок с тайником.

– Считать умеет. Да не то считает. Ты знаешь, кто учил её арифметике?

– Знаю. Сто раз слышала. Во времена революции началась ваша история с Ландышем.

– Нет, после Переворота.

Девушка покрыла ноги старика кашемировым пледом, поцеловала в макушку и вышла, притворив за собой дверь.

Свеча в сквозняке погасла.

В темном зале Шушины щиколотки пронзил короткий истончившийся луч, прошёл будто насквозь и пролёг дальше к «Бехштейну», уже не достав золотистых «львиных лап». Нащупав, захлопнула тетрадку на столе, угодила пальцами в холодный воск. Закапал-таки. Папа догадается – читали. Ну и нечего оставлять на виду. А может, отец нарочно оставил? Обронил же: должны быть утечки. Прислушалась к бурчанию за дверью: «Завтра расскажешь… Будет ли оно, это завтра? Ложки серебряные – Миле, бусы агатовые – Веке …». Есть какая-то странность в разделе. Определённо есть. Разве у Липы спросить? У самого деиньки как-то неудобно.

Ночью особенно мрачно из своего угла выпирал накопивший тишину чёрный инструмент – семейное замалчивание, тайна. Вспомнились нянькины причитания: не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни, от вещи, во тме преходящия. Шуша с детства перебарывала страхи таинственности вещей, заставляя себя наперекор трогать руками страшную вещь, отучалась от испуга перед сверхъестественным. Но сейчас отдёрнула руку от сумрака гладкой крышки – рояль недвижим как кадавр. Пора ложиться. «Молчун» показывал без четверти час. Напольные часы мастера Андрея Макарова, опережавшие возрастом хозяина-старика – Лавра Павловича, шли безошибочно точно, давно молча, онемев и оглохнув, забыв свой прежде басовитый и переливчатый бой.

2

Пустые стулья

1991-й год

Утренний чай пили беспорядочно, в разное время.

Собирались вместе за стол обычно к обеду, в шестом часу, или чаевничать перед сном, часу в девятом.

Теперь рано разбежались по делам: без завтрака умчалась Шуша, за дочерью, спешно перекусив, ушел Евгений. Мила собралась на службу, глотая на ходу горячее молоко с мёдом, обжигаясь – так некстати, летом, першило горло. Отдала няньке Липе указания на день, главное – не болтаться одной на рынке. А после ухода домоправительницы, размеренно выпив две чашки чаю с оладьями, прибрав за всеми на кухне – большего ей делать не дозволялось, и Липа пошаркала длинной верандой вдоль дома. Ещё не согбенная, с ясными, живыми глазами, отчетливым голосом, разве что слух подводит. Но пытлива и внимательна к жизни, хлопотлива, любопытна и памятлива. Оставленная ею горка оладий дожидалась не вышедшего к завтраку Лавра Павловича. Должно быть, опять полуночничал.

Горбатым мостком над овражком от пущенной давным-давно под землю Таракановки перебиралась нянька на запретный базарный рай. Много лет разными временами и погодами она толклась на рынке, выменивала, торговалась, собачилась, ловчила, изворачивалась, лгала, отстаивала своё, чтобы в семье имелось в достатке молоко, яйца, хлеб, сахар и вкусненькое к вечернему чаю. Нынче больше ходила по привычке.

Дома оставался один Лавр.

Если не дремал и не работал, то отдыхом его было хождение по комнатам в раздумьях. Бродил взад-вперед, не косясь на зеркало и не оглядываясь. А если б оглянулся, увидел бы высокого сухопарого старика, с седою копной, серебристой окладистой бородою, в синей вельветовой куртке поверх сорочки. Но он не оглядывался. Некогда. Мысли наплывают.

Как странна Липина жизнь! Маленькая, скудная жизнь, вся на глазах, на людях, на вторых ролях, на задворках, без своего угла, своего дома. Значит, можно жить и без венков лавровых? Все её счастье в счастье семьи, где она с пятнадцати лет. Дети, выращенные ею, не её собственные. И всегдашняя величайшая Липина забота благополучие их. Удивительное в ней умение: продлевать чужую радость. Всех в доме она любит и нет у нее никого ближе. А что же у Липы своего? Воспоминания о Верее? Детство? Сватовство? Ничего великого совершить не удалось: многие проживают жизнь не ярко. Но не все тем довольны. А у нее равновесие, размеренность во всем и свое особое, почти детское отношение к вере. Чем она живет в нынешней своей поре? Думами о том, что было, чего не было и что могло бы быть с нею. Воспоминаниями о былом и мечтами о возможном, не сбывшемся. Переживаниями за домашних и хлопотами. Значит, и так могут быть счастливы люди?

Лавр задержался у барометра Карла Воткея. Из домика вышла женщина, мужчина же показал спину в дверях; знать, будет вёдро. Вот как бюргер из дома выйдет, а бюргерша спрячется, жди дождей.

В прежние годы в Большом доме в Алексеевой слободе и зал в три фасадных окна имелся, и комната-библиотека, и кабинет, не разгороженный ещё, и детская, и диванная на террасе в сад. Застеклённая веранда опоясывала весь дом со двора, идя от крутого уличного крыльца, вдоль зала, перетекая в кухню и горницу для прислуги.

Братья Лантратовы женились, обрастали семьями, строились. Так в слободке возле храма Илии Пророка вырос новый Большой дом с перепадами в полах, с чуланчиками, антресолями и лесенками. Потом семья разрослась до размеров рода, и во дворе с качелями и калиткою в сад примостился флигелёк – дом малый. И Малый пустым не стоял, вскоре заселился. В Большом отмечали торжества: то именины, то рождения, а после – все больше похороны да поминки. В нагрянувшие времена уплотнения всех домочадцы занимали Большой, а в Малый въехал клуб швецов. Лавр едва сносил, глядя, как повсюду и в самом дому его хозяйствуют пришлые, чужаки. Но один человек, его Ландыш, умел усмирять укором или молитвой. Почти два года спустя под Рождество временщики неожиданно съехали, получив где-то на Заставе Ильича большее помещение под свои собрания. Флигель высвободили и больше не зарились, а домочадцы Большого дома не стали ничего разгораживать в память о «тесных временах». Пускай диванная превратилась в склад дров и овощей, пусть горка-махагон, комод красного дерева, качели и садовые лавки на топку истратились, зато все дивились чудесному освобождению под праздник.

Когда супруга Лавра Павловича ушла, когда дети выросли и разъехались – всё стало неважно. Словно в утешение, место под могилу досталось хорошее, почти что под церковной стеною, неподалеку от часовенки монахини Гавриилы. Переживать горе в семье совсем не то, что в одиночестве: череда событий забирает на себя скорбь, поминовение и мысли о необратимом. В храме Илии Пророка первым годом священствовал о. Ульян, Ульян Лексеич Буфетов, из местных, сговорчивый в мирских делах и непримиримый в догматах веры. В кончину супруги Лавра Павловича он мягко поддерживал горюющего, давая утешение без излишнего взаимного приближения.

Время шло и, казалось, исцеляло. Да разве любовь болезнь? Разве любовь излечима?

Слободка зарастала вокруг каменными башнями, как зубцами крепостной стены. По вечерам окна Большого дома слепили огни девятиэтажек, неоновые вывески рекламы. Город пульсировал электричеством, неживым светом, запитанным в цепь событий и обстоятельств. Среди новостроек два осевших, вросших в землю лантратовских дома, с дубовыми ставнями и резными наличниками, с навершиями и кокошниками, с берегинями и прибогами, стоявшие почти на краю овражка, оставшегося от пущенной в землю Таракановки, гляделись как захолустное умирающее поместье, как палаты древнего городища: и снести недосуг, и оставить не к месту. Флигель всё больше пустовал. Его содержали в порядке на случай приезда кого-то из родни: зимой протапливали, летом проветривали; в нем лелеяли надежду на воссоединение семьи.

Шли дни, а к Лавру так никто и не ехал: ни Анатолий, ни сын Евгений, ни дети их Мика, Туся, Века и Шуша.

Вечное ожидание. Вечное.

У Лавра Павловича как-то сразу не задались отношения с обеими невестками. Сыновья взяли сторону жён, не приняв суждений отца – отсюда распад семьи. И при разъезде, назревшем сиротстве дома, Лавру обидным казалось расставаться с каждым из четверых внуков, но именно Шушу, Алексашку, Александрину он отпускал тяжелее всего – младшенькая, крайняя. И со временем ему, уже умудренному и отринувшему гордыню, не доставало радости житья из-за разлуки с младшею.

Так и куковали втроем: вдовец с дочерью – старой девой, да нянька. Дом держала Мила, характер ее выковывался годами не разменянного девичества, невысказанной жалостью родных, потаканием домочадцев из-за боязни огорчить несчастливицу. В вопросах домашнего уклада сам хозяин и нянька Липа – Олимпиада Власовна – подчинялись строгим приказам своей домоправительницы. Мила всю жизнь проходила на работу в статбюро и школу, чередуя «службу» с «призванием». Хотя в свои высокие годы давно могла позволить себе не работать. А когда домашние увещевали её, отвечала с прямотой и резкостью: «А что я дома-то делать стану?» Спрашивающие отставали, размышляя над продуманностью жизни. Несла история Милы одну из тайн лантратовского семейства.

И все же, и все же.

Должно быть, крайняя, младшенькая Шуша – лицом копия его Ландыша, успела в детстве нацедить в себе любви дедовой, потому и вернулась из Гатчины в слободку взрослой барышней, спустя почти что десять лет разлуки. Возвращение вышло через одну тонко состряпанную аферу.

Утром дом опустел.

Сегодня все рано разбежались по делам. Умчалась Шуша, поспешил и Евгений, Мила с больным горлом отправилась на службу, нянька – надзирать базар. Лавр прошелся по комнатам, подметил: нынче шаг его схож с бесцельным, кружным шарканьем няньки. Дошёл от окна до окна – день прожит. Стариками стали. А старик – собеседник самому себе, человек с часами в руках. Старятся вместе все те, что были вместе и молодыми. Старятся вместе с вещами. В вещах сокрыта жалость. Нет, не говорите, жизнь и в старости хороша, так хороша! Надо проходить её без опаски, без ропота, кротко ощущая приближение самого непонятного, неоткрытого человеку. Старость – время смягчения.

Сколько лет прошло после ухода Виты, его Ландыша? На ночь нужно всегда прощаться. Все, должно быть, считают, он и горевать перестал. А он просто перед ними не открывается, да все говорит, говорит с нею изо дня в день. Вот и нынче, и третьего дня беседовали. Горло берегу, не пью холодного. Капли принимаю на ночь. Долго не читаю, не читаю. Берегу глаза. Зачем?

Следом за нею чего ж сразу не подался? Взмахнул бы крылом, чтоб далеко не отстать. Да разве их, тех, кто там уже, догонишь… А теперь и подавно. Но она обещает, дождаться, встретить. Без неё-то будто жизни убавилось, от света, от времени, от дня и ночи убавилось, она и сама была жизнь – vita, Вивея. Надолго он ее пережил. Но каждый одинокий его день оставался днем сосредоточенного вдовства.

Пройдя комнаты и не отыскав ни одной вещи в неположенном месте, старик вернулся в кабинет. Здесь пахло ландышевыми каплями. Молчун «Макарий» с тех самых баламутных времен стих. Страшные долгие зимы тогда стояли. Лишь флигель дышал теплом, там красные швецы заседали. Стены Большого дома промерзали до инея внутри. А после отходили сыростью. И тени укутанных бесформенных тел мрачного Большого дома вглядывались в пылающие светом и теплом окна дома Малого. Часовой механизм чувствителен. Сначала «Макарий» сбавил басы, стал бить гонг с дрожанием, хрипотцой, вскоре осип и вовсе умолк. С тех пор и спасается молчанием, как затворник.

А нынче и печь затихла на лето. И кенарь молчит. Ах, да, кенарь сдох прошлым годом. Всё на местах и вещи давят своей вещественностью. Старые вещи вызывают жалость. Вещи вообще доказательства несчастий. Ты хочешь забыть, а они тебе упрямо выказывают горе. Вот как пустые кровати. Или лишние стулья за столом. Вот и «Макарий» напоминает. Декретом отменили время, как буржуйский анахронизм. Соседи тогда советовали маятник тряпочной подвязать. Да голос у «Макария» и так сорвался.

Все вещи бездушны, но одухотворены либо мастером, либо владельцем. За вещь говорит клеймо, проба, ярлык, мета и многое может рассказать, только спроси. Старик любит вещи не как старьевщик или антиквар, берегущий и ценящий, не как бедняк, любит вещи, приносящие пользу. Старик Лавр любит вещи, возбуждающие привязанность памяти. Разворачивающие память. В вещах живет тишина. Но вещи не всегда тихи. Пока память не восстанет, да не возопит. Вещи держат атмосферу только в сочетании, особом порядке. Попробуй разрознить и атмосфера исчезнет. А если человеку без надобности новые вещи, тут бы старые не утратить, то человек тот, должно быть, на последний свой путь вступил. Новая вещь не успеет вобрать в себя память. Бесполезна старику новая вещь. Старик тихо восходит к смерти.

Лавр имел привычку определять каждой вещи её место и не держать ничего лишнего возле себя. Но ведь бывают на свете вещи, которые не имеют своего места. Так и человеки. Нагромождения обычно сердили старика как несовершенство, сбой гармонии. В невероятных дебрях вещей и предметов люди ориентируются и ухитряются управлять ими. Или вещи управляют хозяевами? Нынче все вещи на своих местах. И книжный шкаф-махагон – последок от гарнитура-погорельца – кургузо выпячивает грудь. И «Бехштейн» вопрошает. И печь немотствует. И стулья лишние громоздятся.

Господи, освободи от вещей, а память не забирай! Временами тих мир твой, тих и чудесен! Слышен дождь. Хлещет струями. И помимо дождя – тишина. Не разобрать, что говорит Вита. Не зря вернулся в кабинет. Тут форточки закрыты и тишина гуще, значительней. И ландышевыми каплями пахнет. Как же может идти дождь, если бюргер вошел в дом, а хозяйка из дому вышла? Не врёт ли «Воткей»?

– Вот дождь льет. А говорят, что Бога нет.

Нянька бормочет чего-то.

– А?

– Какой дождь-то хороший! А всё говорят, Бога нет.

Так нянька же на рынок ушла?!

Мила запрещает няньке по улицам шататься. Вечная у них контроверза: одна из дому, другая следом на базар.

За шумом дождя не слышно Виты. Что она говорит ему? Дождь ничему не мешал. Дожди там подавно ничему не мешают. А ведь сам он и не поднимался из кресла. Сидел и молчал. Смотрел на лик «Спаса Лоза истинна». И Спаситель смотрел на него. Им вдвоем хорошо. Будто Херувимская неподалеку слышалась, не перебиваемая дождем… И только казалось, будто ходил по комнатам. Он даже почти уверен, что ходил. Или это вчера было? Спросить у Шуши. И записать. Не отвлекаться. Время нынче твой гонитель. Вот, Ты пядями размерил дни мои, и естество моё – как ничто пред Тобою.

«Ложки серебряные – Миле, простые – Липе…». А кому поставить в завещание самого Лавра Павловича Лантратова? Все пережитое им, прочувствованное, осмысленное почти за век? Кому поставить в завещание память старика? Великая радость, если приготовления твои к часу смертному и посмертные распоряжения идут в таинстве любви, кротости прощения, не в упрёке к тяжёлой, ненасытной на беды жизни. Великая радость.

Вот собрать бы своих за столом, и норовистых Мику с Тусей, и флегматичную Веку, и пылкого Товку, всех-всех. Усадить на пустые стулья. Приидите, соберитеся все и восплачитеся о душе моей. И хотя всё состоялось, хотя в жизни выше ничего не будет, всё же его жизнь ещё идет. Им кажется, их жизнь идет. Нет, бросьте, это его жизнь тлеет, Лавра Павловича, Лаврика, корсака, лисёнка, имярека, и они внутри его жизни. А вот уйдет он и потекут их жизни с кем-то другим внутри. Всему свой отмеренный срок. Всякому своя мерная икона. Вот и секира при корене древа моей жизни лежит… Ежеминутно ожидаю посечения.

Собрать и объявить им с голоса: иду к Солнцу, обсудим-ка… Мила наверняка тут же оборвет и съязвит: аспекты мироустройства? А вот и не аспекты. Нужно сказать им о чем-то исключительном, что связано им самим, а разрешаться не здесь будет. Собрать. Раздать всё. Смертный должен уйти христарадным котомником. Раскрошить свое счастье и вложить в руки другим. А коли жалеешь отдавать медного «Гусляра» или «Спаса – Ярое око», никудышный из тебя христианин. Непременно собрать за столом, непременно раздать. Не помереть прежде или прямо в застолье. Не испортить последнего обеда. Мир таков: протяни руку, шаг сделай – и ты опрокинут. Никто не знает своего предела. Покажи мне, Господи, конец мой, и число дней моих, какое оно. Умереть – всего лишь отжить. Смерти бояться? Нет. Ведь снимут пятаки, глаза отворишь в той же действительности, какую сознавал. А другая нить воображения завьётся в тебе и раскроется.

Идея созвать всех овладела им жгуче, как нечаянная радость овладевает поперёк горести. И бывшее, и будущее теперь виделось, как бы сквозь тусклое стекло, гадательно. Тогда же лицом к Лицу предстать придется. И с Ландышем свидеться. И с мамой. И с отцом. И с Ним. Радости-то сколько.

А ведь там, за облаком, почти все родные, старшие, собрались. И у них там, как и здесь, пустуют стулья. Ждут. Его ждут. Старость – время смятения. Жизнь подходит к Началу. Чем кончается смерть?

Старик скрывал от своих, что нынешним летом он составляет завещание. Как известно, где завещание, там необходимо, чтобы последовала смерть, смерть завещателя.

Глава СТАРЫЕ ЧИСЛА И ДНИ

1

Проходящие как деревья.

1913-й год

Черпаков предпочитал, чтобы к нему обращались: «Док». Носил с собой шагреневой кожи «докторский саквояж». Никогда не раскрывал его на людях, содержимым его прилюдно не пользовался. О наполнении саквояжа окружающим оставалось только догадываться. Но все собиравшиеся по четвергам у Евсиковых знали, Черпаков окончил лишь курсы ветеринаров. Зато Док умел пространно порассуждать о несовершенстве человеческой породы, о тайных страстишках, о вреде гомеопатии, о высокой литературе. Преподносил весьма противоречивые познания виртуозно, с апломбом мастака, грамотея, разбирающегося в проблеме. Со стороны казалось, каков тот Черпаков уникум – дока во всем и вся, за что не зацепись умом. Но ничего своего – всё заимствованное. Когда разглагольствующий ветеринар сильно завирался в вопросах анатомического строения тела, либо в аспектах ментального расстройства и тонкостях сахарного мочеизнурения профессор Евсиков осекал его предостерегающим «коллега?». Док как будто бы давился, сжевывал слово, проглатывал, но, в секунду оправившись, уверенно и безапелляционно принимался развивать тему засолки луховицкого огурца без кипячения воды. На процессах соления и маринования профессорское внимание обычно рассеивалось. Но стоило стремительно терявшему интерес общества Черпакову вернуться к академическим темам, как его вновь настигало деликатное профессорское: «коллега?»

Док из тех людей, какие, кажется, позвякивают при ходьбе. При взгляде на них сперва замечаешь массивную цепочку от часов, брелоки у пояса, выдающиеся запонки, перстень-печатку во всю фалангу, а потом ищешь шпоры на туфлях; их наверняка нет, но ты ищешь. Кажется у подобных персонажей в кармане жилета припрятаны вещицы на разные случаи и ситуации. Понадобись вам сейчас секундомер, увеличительное стекло, транспортир, компас, пилочка для ногтей, ножницы или пинцет – они непременно отыщутся у Черпакова. Такие люди любезной угодливостью и всегдашней пригождаемостью обществу доказывают в первую очередь себе и миру великую их полезность, пряча при том болезненную ненужность кому-то одному, близкому. Док умел перемещаться за спинами сидящих так, что цепко держал внимание; собравшиеся у стола вынужденно крутили головами, выворачивали шеи. При выдающейся худосочности и вертлявости вещал поставленным голосом псаломщика, владея полной октавой, снижая регистр от басов до вкрадчивого шепота. Хотя в церковь захаживал лишь послушать хоры и раз в год на Пасху непременно в храм Христа Спасителя, непеременно на Собинова с Шаляпиным. Знаменитые тенор и бас выдавливали слезу у публики своим невероятным исполнением «Чертог твой вижду, Спаситель». Ораторствуя, Док на ходу поглаживал лысый череп с разными мочками ушей – отвислой и приплюснутой, как будто заранее внутри себя изумлялся, готовясь изумить публику. Мягко скользил меж кресел, вкрадчиво шепча и нагнетая, потирал холеные руки, оберегая их словно тапер, а не коновал. Любил наклоняться к уху собеседника и с придыханием сообщать свежую апокалипсическую новость. В паузе громко хрустел суставами пальцев, с щелчком вправляя их на место, эпатируя и смущая дам, раздражая мужчин. Потом заглядывал в глаза, ожидая резонон, и едва не стонал вслух от наслаждения, получив ожидаемое. Иной раз допускал кабацкий анекдотец, скабрезную шутку, пошловатый намёк, за что его в здешнем обществе недолюбливали, но прощали как вычурному, испорченному, болезному.

Черпакова терпели на несходстве, в сравнении; как терпят грешника, антитетичного праведным началам, мнимым каждым в самом себе. Наслушавшись черпаковских баек о похождениях и обширных связях с растлёнными женщинами, за ним вполне могли предположить какую-нибудь дурную болезнь. За Черпаковым знали и скверную манеру «ходить в люди». А он и не скрывал, что регулярно столуется вне дома: по понедельникам у Колчиных, по вторникам у Вашутиных, по четвергам у Евсиковых, пропуская постные среды и пятницы, никак не привлекавшие его. Евсиковы терпели вертлявого даже не за осведомленность, а скорее по традициям сложившегося «четвергового» гостеприимства, из смущения отказать от дома, не помня, когда он вынырнул впервые, и временами недоумевая, как такой человек вообще мог появиться у них.

– Старовер нынче не тот пошел-с, поиздержался, – обратился Черпаков к хозяину. – Ещё век назад не сидеть бы нам за одним столом. Самая большая благость – кружку воды вынесли бы Вы мне в переднюю, да и то расхожую, с трещинкой, поплоше, никак не из парадного сервизу. Кисельку б не поднесли. Да и утереться дали б полотенцем для пришлых.

– Знаете, у нас ведь принято друг другу тыкать. Христу тыкаем! А батюшкой попа назовете, такой краковяк запляшете! – профессор отвернулся от Черпакова, покосился на другого гостя, сидящего в нише, и протянул супруге чашку – подлить кипятку.

За самоваром чаевничали гости Евсиковых: супруги Лантратовы и управляющий Алексеевской насосной станцией – Николай Николаевич Колчин. В нише на диване уединился протоиерей Перминов – настоятель храма Илии Пророка в Алексеевой слободе. Он с трудом сносил общество Черпакова, потому вынужденно до чая отсел от стола. Подвесная люстра высвечивала острые коленки под рясой и сомкнутые в замок руки поверх, оставляя лицо священника в тени. У настоятеля были умные руки с удивительно правильной формы длинными пальцами, выдающими породу, со сморщенной кожей, указывающей на возраст человека в годах. Настоятель время от времени похлопывал себя по правому карману, проверяя, на месте ли фарфоровая куколка-младенчик. Нащупав, возвращал руки в спокойное положение. И никто со стороны не мог подметить невероятное волнение, переполнявшее его.

Сын Лантратовых – учащийся Набилковского пансиона – возле этажерки листал журнал «Русский архив патологии», вчитываясь в малопонятные термины. «Monstra acephala – уроды, у которых совсем или почти совсем недостает черепа или верхней части головы. Есть уроды, которые состоят из одного кожного мешка с костьми и жиром».

Из-за портьер на входе в гостиную его вызывал знаками однокашник – Костя Евс, сын хозяев дома. Лаврик будто бы не замечал сигналов Евса и делал вид, что интересуется журналом; на самом деле вслушивался в разговор взрослых.

После студня, запеченной утки и гусиного паштета напились чаю с кулебякой; ждали разговоров.

– Очисти меня иссоповым мёдом, – громко, на манер молитвы гнусавил Черпаков, смачно прихлёбывая чай.

– Нынче гречишный, – улыбчиво поправляла его хозяйка.

– Все-то у нас нельзя. Все-то под запретом. Кондовое вероисповедание. Охранительное, – профессор Евсиков развернулся в полкорпуса к протоиерею, отодвигая в сердцах блюдце с мёдом. – Да будет вам известно, мы с нашим старообрядчеством потеряли русский народ!

– Это про какой же народ? Хапуга – народец-то, сквалыга, Христопродавец. – Колчин ждал именно ответа священника. – А потеряли, потому что закрылись и разъяснять перестали: какая вера из начал вышла. Что, вероятно не согласитесь, Ваше преподобие?

– Не так линейно, Николай Николаич, – отозвался из полутьмы ниши священник. – Но я не настроен сегодня на споры. Тяжелый день выдался.

– Его преподобие, о. Антоний, устали-с, – Черпаков будто бы поддержал отказ священника вступать в беседу, но в голосе слышалось едва скрываемое ехидство, – не станем настаивать. Лучше послушайте, о чем нынче в городе говорят. Восхитительные слухи! Вот, к примеру, Саламонский…

– Директор цирка? – перебил Колчин, – так он скончался.

– Преставился. А по завещанию всё свое имущество отписал горничной жены, каково?

– Это как же?! – откликнулась хозяйка – Да разве же так можно?

– Или вот ещё новость. Старообрядцы кузнецовские бастуют в Твери. А их оправдывают лучшие столичные адвокаты – за вознаграждение-с. Шубинский, например.

– Стеклодувы на стачке? – поинтересовался Лантратов.

– Так и есть: фарфор-фаянс, – подтвердил Черпаков.

– Матвей Сидорович в свое время распустил работничков.

– Да, вот ведь человек масштабный. И посуду небьющуюся выдумал, и площадки гимнастические соорудил, и классы рисовальные. В той же Твери сад Ботанический открыл.

– А футбол?

– Что футбол?

– Его работнички с англичанами в футбол играли?

– Путаете, футбольное поле Морозов своим ткачам устроил.

– Где такое видано, чтоб староверы в трусах за мячом бегали?

– Забаловали, забаловали своих бородачей. Они теперь и фордыбачат, – Черпаков двинулся от Лантратовых по кругу. – Но каково Вам вероломство Шубинского? Капиталист, конезаводчик. В один беговой день с ипподрома под миллион имеет. А забастовку обеляет-с. И бузотёров на Морозовской стачке от суда отвёл, и теперь вот-с, обеляет.

– Ну, хватили, – возмутился Лантратов, – миллион одним днем!

– Приврал, приврал, каюсь. Хотя самому адвокату не до лошадок. Павлинов-то у него жену увел, актрису.

– Сафо? – воскликнула Лантратова.

– Профессор Павлинов? Не может быть. Вечно Вы, Черпаков, притащите какие-то забобоны, – возмутился Евсиков-старший.

– Помилуйте, Леонтий Петрович, я не лансирую. Что я, половой, пульки отливать? Новость, как свежайшая осетрина из Елисеевского. Этот специалист по женской истерии увел чужую жену, да ещё приму сезона, вот вам крест.

Черпаков оглядел присутствующих и сделал в воздухе маховое движение.

– Вы же вероотметчик, – поддел Колчин, – чего ж осеняетесь?

Черпаков сморщил гримасу Пьеро – не верят, гнушаются. Но тут же вспомнив что-то, сменил Пьеро на Арлекино, продолжил:

– Вот, что значит, связываться с актрисульками! Не доверяю я опереточным и балетным, драматические порядочней будут. И, тем не менее, тем не менее.

– Батенька, да Вы разбираетесь в искусстве!

Черпаков спустил издёвку профессору.

– Лаврик, отыщи Котю, – мать постаралась отправить сына из гостиной, спохватившись: не те разговоры пошли.

– Гимназистикам баиньки, баиньки, – Черпаков хотел было погладить мальчишку по макушке, но осёкся под его взглядом и склонился, паясничая, в полупоклоне, вытянув руки в сторону, как коридорный. – Вот так на меня в Иловле глядел лисенок-корсак. Мамку его подстрелили.

Мальчик, прихватив скрученный в трубочку журнал, тотчас вышел и за портьерами попал в объятия Евса. Костик горячился и оттого заикался: «Ввы что, Ллантратов, ослепли? «Дамские язычки» ххотите?». Лаврик рассеянно мотает головой. Из-за портьеры не так удобно наблюдать за взрослыми, хочется дослушать разговор. Но Костику все же удается отвлечь Лавра: «С ликером не ббудете?!». Лавр берет конфету и протягивает статью: «Котька, про акефалы знаешь?». «Безглавые?». «Павлинов – автор!». «И что с ттого, что Ппавлинов?» «Его застрелят». «Ггде?». «На скачках». «Ккогда?!». «Скоро». «За что?». «За даму сердца». «Ддопустим. Но я пполюбопытнее ммогу сообщить, Ллантратов! Ппятницкое кладбище знаете?». «У Крестовской заставы?». «Ттам захоронен….». «Безглавый?!» «Нет, одна гголова, ппонимаете?» «Не может быть». «А ввот и мможет. Про ккитайских ббоксеров слыхали?». «Чепуха какая-то». «Ппойти туда завтра ночью не забоитесь?». «Пойдёмте».

– Говорят, та актриса необыкновенно талантлива и красива, – Лантратова взглянула на мужа через стол.

– Сафо? На любителя-с, – со знанием дела тут же отозвался Черпаков.

– И обыкновенно несчастна, как может быть попросту несчастен кто-нибудь из ее поклонников с галерки, – Лантратов выдержал взгляд супруги.

– Шубинский, Шубинский, не тот ли, что почтаря Кетхудова оправдал? Вора и безбожника? – засмеялся Колчин, – раскатистое дельце вышло. Почтарь ободрал купца Кнопа и подлог укрыл. А адвоката обвиняли в словоблудии – в его профессиональном амплуа. Не потешно ли?

– Взошли грешники, как трава. Слепцы, проходящие, как деревья, – глухо из ниши вступил о. Антоний. – Падет некрещеная Русь.

Непонятно, кого именно осудил духовник. Или всех сразу. Разговор прервался. Пауза затягивалась.

– Роман Антонович, как известно, я тоже старой веры, – ворчливо начал Колчин. – Но нынешнему дню совершенно непонятен наш брат, старообрядец. Поминает какого-то Зилу, пришедшего в Халкопратию тысячу лет назад и тому подобные легенды. Никто не помнит в обществе, о чём речь. Да и как вот мне самому балансировать между мирским и церковным? Для конторы я слишком набожный, слишком русский. Даже прозвище дали – гусляр. А в храме – слишком светский. Ни тем, ни другим не ко двору. С собою спорю. Себе – чужой.

– Я не настроен сегодня на диспуты, Николай Николаевич, – повторил протоирей Перминов. – День труден вышел. Напрасно и обеспокоил дорогих хозяев присутствием. Прощайте. Спаси Христос!

– Сами спасёмся, сами, без угрюмого старика с деревяшки.

«От столетий, от книг, от видений

Эти губы, и клятвы, и ложь.

И не знаем мы, полночь ли, день ли,

Если звезды обуглены сплошь.

В мире встанет ли новый Аттила,

Божий бич,

Божий меч, —

потоптать…»

Ёрничество Черпакова достигало спины священника, тот слышал декламации, да лишь ссутулился и поспешил выйти, держась за правый карман. Хозяин дома поморщился от грубых подначек, как от разыгравшейся изжоги, но не одёрнул шута: сам так сам, пусть сам и спасается «Док», в конце концов.

Перминову захотелось пройтись пешком, хотя полагалось бы взять извозчика. Да что тут пути-то, с полквартала, пренебрёг условностями. В темноте не разобрать, по улице будто шел не сановитый жрец, ещё утром блиставший золотыми прошвами риз на амвоне, не степенный черный монах, а мещанин Перминов, человек Божий, согбенный своей заботой. И всё же дар движения, жестов выдавал принадлежность к сану, положению. Шёл и в мыслях пикировался с Колчиным. «Ответ тут прост. Мирской, безбожник, искусит тебя: откажись от своего Бога. Здесь ты не станешь искать совета? Так что же? Разве не о том же спрашиваешь теперь ты сам?».

Ни один человек не повстречался на пути. Скорым шагом прошел мимо остывшей церкви к дому причта. Обрадовался, ни с кем не столкнувшись на входе и лестнице. Затворил засов в своей половине. Встал на колени перед иконостасом и заплакал. Лампада ровно горела, не сбиваясь.

В доме Евсиковых вскоре и остальные гости распрощались. Расходились по домам под накрапывающим дождиком и навалившимся ветром. Колчин взял извозчика до Второй Мещанской. Лантратовым и Черпакову по пути: чете с сыном горку перейти, а Черпакову дальше, в сторону Катенькиного акведука, в Левонову пустошь, но у парадного раскланялись и повернули в разные стороны. Отойдя шага три, Черпаков запнулся, обернувшись и размахивая бессменным саквояжем, бросил в темноту: «А война-то будет?».

Кухарка Евсиковых захлопнула двери.

День кончался.

На следующий день пробудился ото сна Роман Антонович затемно, часа в четыре с четвертью. Сел в постели, за бороду схватил себя. На месте борода-то. Сердце стучало яростно. Исподнее наскрозь мокрое, остывая, липнет к телу. Жара нет, а лоб в испарине. В комнате прохладно. Сон испугал до поту. Помолился темному углу. Елейник ночью угас. Не дело. Надо маслица подлить. Зажёг свечу, умылся, гремя рукомойником и знобясь от ледяной воды. Облачился в подрясник, рясу, и камилавку, вышел на воздух.

Тихо. Зябко на крылечке. Первые заморозки, ранние. Темнота, масляная и густая в глубине двора, медленно теряла свою плотность над крышами. Птицы еще не пробудились. Да и собак не слыхать. В храме уже трепетали огни малые, должно быть, протодиакон озаботился. Глядишь на светлячки трепещущие, и даже издали тепло делается. Тут же пришло на ум, что за человек дьяк Лексей Лексеич – блаженная душа, при такой-то простоте взглядов и искренности, заложена во всех словах его и поступках редкая порядочность и глубина.

В доме причта ещё все окна черные. Скоро к заутрене, а клирошане не поднялись. По тропинке кто-то семенит к церкви. Остановился, да перешагнул широко – знает про канавку; осторожничает, стало быть, свой. В канавке тонкой лентой залегла Таракановка, бьет ключиком.

– Христос воскресе! Не спится?

– Воистину. Что, Лексей Лексеич, домой возвращался?

– Только что из дому. А ты, о. Антоний, отчего так рано?

– Как из дому?! А кто же в храме лампады зажег?

– Да кому же зажигать? Ключи-то у меня. Да у Калины-сторожа, так тот спит, должно ещё.

– Погоди, Лексей. Как же?! Идем!

Когда ближе к храму подошли, оба разобрали тихое пение. Контральто будто издали, будто эхом. «Иже Херувими тайно образующе, животворящей Троице трисвятую песнь приносяще, всяку ныне житейскую отвержем печаль, Яко Царя всех подъемлюще, ангельскими невидимо дароносима чиньми». Приближаешься, а оно отходит. Замерли. «Иже Херувими…». Удаляется. А окна церкви темные, ни огонька, ни отблеска. Забрались на приступок, в черноту проёма уставились – мрак непроглядный. Запертый храм в предутренней мгле стоял холодным, остывшим с вечера.

– Где же?! Почудились огни?

– Да входящие свет увидят…

– А слыхать-то слыхал?

– Слыхал. Ноги подломило.

– Красиво!

– Вообразить себе не можно как! А как же там-то будет? Как же там-то?!

– Чудны дела Господни. И к тому же сон нынешний… Лексей, слушай! Взбудораживший сон потряс меня своей пронзительной ясностью, будто бы наяву.

– Что за сон?

– Не решусь.

– Слезай, отец, не то Калина задаст нам, по окнам-то лазать.

– Начётчик-то? И то правда, задаст.

– Сторож, а учить любит.

– Ну, отворяй сам, Лексей, утро сходит. Что у нас нынче?

– После заутрени ребеночка крестить принесут. А там и покойница прибудет. Отпевание.

– Отпоём, чего ж не отпеть.

– Сомнения берут.

– Щепотница?!

– Что ты? Нашей веры, да не нашего прихода. И сказывала родня её, не намедни причащалась. Сподобится ли погребению?

– Сомневаешься?

– Сомневаюсь, да принимаю. По твоему слову пусть будет, о. Антоний.

– Я что? По воле Божьей.

И вот уже сторож в дверях, кланяющийся почти до земли, зорко оглядывающий храм, как ворон поляну черным оком. Прошел, в приходных поклонах склонился кудрявой смоляной головою налево, направо, потом Николаю Угоднику, Матушке-Элеусе, Спасу-Эммануилу, со святыми поздоровался.

– Ты, куда ж, Калина, запропал нынче, – протодиакон с упреком обратился к вошедшему.

– Лексей Лексеич, непорядок, чуть не светать уж начало, а тебя нет, сынков твоих тоже, бока всё мнут. Думал и службу нынче проспите. Непорядок!

– Вот ведь характер-то у тебя. Сам отлучился, а тычет в ответ.

– Никуда не отлучался. На месте был. Двери давно отпер, да вас не приметил, как вошли.

– Ты двери отпер?!

– А то кто же?

– А Херувимскую слыхал? А светляки по всему храму?

– В толк не возьму, о чём ты? Херувимской рановато, а елейники твои ленивцы зажгут, как выспутся.

Протодиакон и спорить не стал, успел настоятелю шепнуть:

– Не допустил Господь сторожа к чуду-то. Выхрестень.

И действо зачалось. Единение природы, Бога и человека.

На полумрак цоколя цедился с купола едва брезжащий свет. И тишина стояла не растревоженной. И первые свечи затрепетали. Слабые лампады напитывались маслом. Две фигуры, отбрасывающие хлопотливые тени, неспешно, без лишней суеты двигались по храму, зная дело. И казалось, встает Древняя Русь, полутемная, деревянная, вековая. Будто лучинами озарены лики старозаветные по углам и на ярусе. Отблески мира византийского. И скорые шаги опоздавших, заспанных просфорника, да псаломщика с алтарником. И первые осторожные звуки, ещё до прихода паствы. Потом всё больше свечей, шагов, теней, крестных знамений и приходных поклонов. И свете тихий. И божественный огонь литургии, приподнимающей над землею. Мужские песнопения как трубный клич. Самозабвение в молитве.

После службы младенчика крестили узким кругом, светло и благостно. Мальчик попался спокойный, радостно принимающий от взрослых причиняемое добро. Умильно взглядывал на родню, суетливо толпившуюся возле купели, таких разных, но схожих, и улыбался. Терпеливо принял троекратное погружение и с видимым удовольствием переходил из рук крестной матери к отцу крестному. И общий вздох ликующий: «Еще одного христианина в миру прибыло».

Вот только тот умильный бутуз и отвлек на время настоятеля от саднящей на сердце печали. Пока после обедни ожидали покойницу, Роман Антонович всё вспоминал ночной сон, апокалипсический, провидческий, вещный.

Страшный сон. Предупредительный. Как будто наверху готовится что-то решительное, должное скоро или теперь произойти. Будто ехал он в поезде. Укладывался спать. Остался в исподнем и босиком. Хвать себя за подбородок, а борода будто сбрита. И такой стыд охватил: какой конфуз, срам какой, оскобленным на людях показаться. Ночь черная. Всполохи грозовые, выхватывающие из тьмы профиль рогатый и носатый на фоне зарниц. И видел, параллельно идущий состав ведет козел, стоящий на двух копытах в полный рост, и у того-то борода клинышком длиннющая. И козел его видел и, оглядываясь, всё блеял, прибавлял ходу, соперничая. Поезда их шли вровень. И вот-вот пути пересекутся на скорости. От страха Роман Антонович закрыл глаза. А открывает, напротив сидит дама, скрестив на коленях легкие красивые руки. Лицо скрывают тени широкополой шляпы и верхней полки. По рукам он узнаёт свою Лиленьку. Передумала и едет с ним? И как она в купе попала? И билет-то порвала на его глазах. А взгляд ниже опускает и видит, из-под края узкой юбки копыта козлиные торчат. И заметив гримасу на его лице Лиленька поднимает голову, а под шляпой рожа с бороденкой клинышком. А в окне тем же курсом мчится второй состав, его никто не ведет уже, поезд и без машиниста осатанело несется. И тут ему становится так холодно, как бывает, должно быть, под смертным саваном. И воротив взгляд от окна понимает, купе его вовсе и не купе. А сидит он в исподнем на лавочке возле дома фарфорозаводчика Кузнецова на Первой Мещанской. И смотрит на двух голых юношей на фронтоне – атлантов, согнувшихся под тяжестью провисающего неба. Часы на башне Сухаревой и в его ладони часы-луковица встали. Их стрелки застыли на одиннадцати с четвертью. Он поднимается, чтобы уйти. Но оборачивается и потрясен тем, как один из каменных исполинов покидает стену дома и идет за ним, а в руках у того крупные белые лилии. Лилии, лилии. Бежит, запыхавшись, боясь оглядываться. Оглянувшись, издалека примечает на фасаде снова двоих атлантов, как и положено. А цветы с бутонами-граммофончиками ползут по следу, будто черви. Когда выбегает на площадь, глядит, как рушится Сухарева башня, как взлетает на воздух предел колокольни Рождества Христова в Рогожке и как безглазый собор Александра Невского на Миусе видимо глазу прорастает травою. И все двадцать одна его главка без крестов стоят. Тут в собор верхом на коне с красной попоной въезжает козел и блеет, и погоняет, и топчет лошадиными копытами волчью ягоду, калину, бруснику, клюкву и гроздья рябины. Течет красный сок по досочкам. А посреди церкви на полу сидит девушка в шляпе. Лица не увидать, ноги по-китайски под себя поджаты, а в ногах у неё шар, как глобус. И красивые легкие руки крутят глобус. Приглядевшись, понимает: в руках девичьих вращается волчком голова китайца. А девушка в шляпе поднимает свое лицо… Его пробирает дрожь. Вот сейчас снова достанет до печёнок козлиный проникающий взгляд. Но так живо и приветливо смотрит на него родное лицо. Он узнает свою невесту, какую не видел добрый десяток лет.

И просыпается. Сидит в кресле.

– Непременно сегодня нанести визит Верховским. Повидать Лилию.

Страстно захотелось видеть свою первую любовь. Вобщем-то, единственную любовь за прошедшие четверть века с их первой встречи. А страсти-то за собой и не подозревал. И бесстрастием собственным тешился. И цедил его, и лелеял. И казалось, за годы служения приблизился к Отцу Миров, к истинному пониманию. Теперь осознание собственного недостоинства так больно пронзило. «Пресвятая Владычице отжени хульная помышления от окаянного моего сердца и погаси пламень страстей моих, и избави мя от многих и лютых воспоминаний».

– Привезли, однако.

– Что привезли, Лексей?

– Роман Антонович, задремал ты? Покойницу, говорю, привезли.

У гроба стояли старушка и ребенок.

Преставившейся надели венчик на лоб, вложили в руки свечу. Погребальное одеяние скромное, да гробик дешёвый, обитый тонкой коричневой материей. Без заказной плакальщицы. Так и лучше без них, бессмысленные ненужные бабы. Протодиакон спросил у старушки имя новопреставленной.

– Лилией касатушку звали.

– Нету у нас такого имени. Крещена-то как?

– Лилия и Лилия. Почем мне знать? Хозяйка квартиры я, не родня.

– Лукия она, светлая. Лукией крестили, – настоятель неотрывно смотрел на руки покойницы, не замечая изумления дьякона и алтарника своему осипшему голосу и переменившимся чертам лица.

Обряд провели должным порядком, сдержанно-торжественно, сугубо точно полагающемуся случаю. Когда закончили, как обычно и бывало, нашли облегчение в завершении неподъемного дела. Задали старушке простые вопросы: как случилось и отчего. Справились о судьбе мальчика. Мальчик игрался с китайской куколкой, за спиной у неё в капюшоне сидел фарфоровый младенец. Старушка оказалась одинокой и, привязавшись к дитю за год, не собиралась никому отдавать Анатолия. О матери его знала мало. С той связана странная история. В Китае погиб брат Виктор. Лилия вопреки здравому смыслу и запрету родителей в одиночку отправилась в долгую опасную поездку за телом брата. Вернувшись через полтора года, она привезла останки Виктора и крикливого грудного младенца привезла. Родители к тому времени преставились. Ушли один за другим, видать, не вынеся горя потери двоих детей разом: слыхали, из Китая не возвращаются. Дело семейное пошло прахом и к возвращению наследницы пришло в полный упадок. Останки брата – инженера путей сообщения – отпели и захоронили на Пятницком погосте, где именно, старушке неведомо. Дом Верховских отдали за долги. Потом его выкупил дальний родственник Верховских. Лилия, не захотев жить у незнакомого ей сродника, с ребенком подалась на квартиры; неподалеку, за Черкасскими огородами, взяла комнату в наём. И весь год мальчик рос, креп, вставал на ноги, а мать его хворала и хирела. Хозяйка решила, исподволь точит жиличку азиатская болезнь. На докторов денег не имелось. Сгорела за год. Отошла. Но отпевать её просила непременно в храме Илии Пророка в Алексеевой слободе. Вот воля покойницы нынче и исполнена.

Какие нелепые вопросы, ненужное недоумение: как и отчего случилось. Невозможно трудно принять на них ответы. Они одолеют тебя и изведут своею обвинительностью: где же ты был, имярек, что сделал? Со временем не всё узнается. Многое не узнается никогда, ведомое перемешано с неведомым и непостижимым. Смерть – полнейшая иллюзия. Смерть – потеря места своего. Мир наполнен неожиданным, поворотным, непрекращающимся. Жизнь указывает на извлечение случайностей из твёрдо прописанных законов. Не все прочитывают их и придают значение. Не верят в то, что делается всё само собой, волею одного Спасителя Мира. Начало самотворящее, вездесущее, всевластное и бесконечно великое присутствует незримо, невидимо до неощутимости для ничтожной точки «имярек». Твое существо приспособлено к мгновенному бытию и мгновенному исчезновению. А фантастический мир будет длиться, переливаться, искрить в своей сверхжизни, невмещаемой в твою.

Отец Антоний у могилки переждал всех: и Лексей Лексееич ушел с сыновьями, и могильщики собрали заступы с лопатами, и старушка увела мальчика. За спиной в арке кладбищенских ворот долго гремел связкой ключей сторож. Да и того терпение иссякло, помчал в трапезную на поминальный обед. Роман Антонович остался один. Повалиться на земельку и поплакать над новопреставленной, как принято у простых людей. Разрыдаться и броситься к рукам её, целовать, целовать горячо. Просить прощения. И потом последний поцелуй – торжественный – в венчик на лбу. И последний поклон. А тут и плакать некому над покойницей и ему не положено, не пристало. Даже прощания лишён. «Вот не шли мы друг к другу. А теперь ты пришла. Обвили тебя лентою белой, спеленали. Прости меня. И я прощаю. Аще возымеешь дерзновение ко Господу, помолись о мне грешнем». Лишь дозволил себе постоять больше обычного у холмика с надломленным кусточком срезанных белых лилий. И откуда букет взялся? На насыпи приметил цветную тряпочку. Похоже, тот мальчик обронил фарфорового младенчика…

Лиленька всегда оставалась строптива, дерзка, невмещаема в рамки привычного. Он, будучи старше лет на пятнадцать, в ней, юной и страстной, ощущал избыточность, излишек всего. «Не годится в попадьи». Их первая любовь – скорее компромисс, смесь натиска, уступок и капитуляций. Оба они увлечены, но Лиленька предпочитала спонтанные решения, а Роман – взвешенные. Она не умела ждать, он разумно осторожничал. Прислушивался. Не желал связывать. Ничем. Потому что в себе находил зов такой силы, природы какой не мог объяснить ни в юности, ни потом с возрастом, полностью подчинившись. Девушка настаивала, не оглядываясь на приличия, искала близости, звала себя его невестой. А он видел крайности сумасбродной натуры: стали бы близки, потеряла бы интерес. И потому с позиции старшего он внушал ей тщетность надуманных желаний. Объясняться с Романом Перминовым приходил Виктор Верховской. Но выслушав «жениха», узнав о его стезе, брат сам велел сестре отступить. Лиля злилась, обвиняла в предательстве, когда Роман бежал из столицы в Москву. Он звал её с собой, но так робко, так ненастойчиво, что выдавал свою неуверенность. Со временем и Лиля перебралась с родителями в московскую усадьбу. Первое время он со стороны, через дальних знакомых, наблюдал за семейством Верховских, но больше за всю жизнь не сделал ни одной попытки к сближению. Потом и вовсе мирские годы отошли на задний план, затушевались. Кому же знать, сколько любви за годы служения о. Антоний отдавал венчающимся парам, всякий раз невольно представляя на месте жениха и невесты Романа и Лукию.

Теперь душа чистая узрит Бога. Там. А здесь будут идти чьи-то венчания, крестины, роды, войны, эпидемии, здесь пройдет череда необратимых событий, череда непоправимостей, что, в сущности, и есть жизнь, будет неминуемо наступать старость, здесь аскетизм выест эмоции, но память о глазах испытующих и имени светлом не угаснет. И впервые на ум пришло, а свою ли жизнь прожил? Не зря ли сан принял.

Ну вот оно козлиное, лукавое, искушающее – настигло, догнало с дороги сбить, спутать. Ты избрал тяжкий путь, ты встаешь над душами чад своих, ты – проводник воли Божьей, и ты же – человечишка с собственным несовершенством. Букашка. Вошь. Ты трудишься над душою, истязаешь за всякую дурную, поганую мысль, а за твоей спиною кто-то дико смеется, неимоверно дико смеется. Тебе давно уже страшно от того смеха, а кто-то всё смеется.

Навалившаяся растерянность гнала от церкви. Он не мог позволить себе войти в храм таким, в смешении чувств не мог служить. Поднялся в комнаты. Но здесь совсем невыносимо оставаться. Переоделся. Взял извозчика и отправился в дом, где мог просидеть весь вечер молча, не открываясь, и быть понят. Сегодня четверг, значит, у Евсиковых дают званый обед.

2

Связывать и разрешать

1915-й год

«Алавар! Алавар!».

Ему одному не спалось в сонном вагоне. Лежа на верхней полке купейного, Лаврик размышлял над тем, что сказал отец о непрочности сущего: среди нынешней скорби жизнь смилостивилась, дала малую толику радости и тут же захотела отобрать. Что он имел в виду? Блеснувшая радость – это, вероятно, встреча с роднёй. А отобрать…это про случившееся на перроне?

Война шла почти год.

Грозилась поглотить целиком, без остатка существовавшую размеренность и понятность довоенной жизни. И все же гибельной она виделась для кого-то другого, для каких-то других, а тебя, твоих, казалось, не затронет. Война шла где-то далеко. Война – это что-то там на горизонте, серое на белом фоне рассвета, всполохи, дальние зарева, не достающие до твоих мятных восходов и закатов здесь.

Родители внезапно решились на отъезд в Лифляндию. Их зазывали братья на кузнецовское производство: Матвей Сидорович когда-то затеял в Риге очередной свой заводик и собирал общину из своих, старой веры, работников. Старшие Лантратовы, прежде выписанные на фарфоровое дело, как толковые химики, обустроились под Ригой. Без братьев младшим Лантратовым стало скучно и пусто в слободке, тянуло к своим. Дело в Москве не держало. Отец – известный иконостасчик – занимался реставрацией алтарей, киотов, редких икон. А клиентура, что же: где храм там и работа, а руки всегда при тебе, при деле.

Пока размышляли и сомневались об отъезде, время шло пассажирским, а как решились – понеслось экспрессом. Лавр обрадовался приключениям и не понимал грустной встревоженности отца с матерью. Сборы проходили в спешке; взрослые поторапливались, будто боялись передумать. Спешно рассчитали прислугу. Распрощались со знакомыми. С собой много не брали. Условились, прежде устроиться, а после вернуться одному главе семейства за оставленным скарбом, упорядочить дела и документы. В худшее не верилось: им, убывающим последними из большой семьи, казалось, уезжают на время. На прощание осенили дом крестным знамением, как заклинательным знаком: стой пустой, жизнь дождись.

И вот радости новых мест Лаврик чуть было не лишился по собственной вине. И даже большего чуть непоправимо не лишился, что и представлять теперь страшно. Сегодняшний случай на Виндавском вокзале он заберет в свою «коллекцию происшествий». Собрание насчитывало уже две опасности, угрожающих его невеликой жизни: когда в четыре года едва перенес тяжёлый приступ малярии и когда его, пятилетнего, увела с церковного дворика душевнобольная Вася-Василиса. Тогда в своей хибарке тётенька вырезала с Лавриком фигурки из бумаги: собаку, попа, черта, блоху, скорпиона. Лицо тётеньки показалось мальчику знакомо, он с удовольствием играл в бумажный театр. Лишь удивлялся, когда Вася принялась резать и скатерть, и газету, и салфетки, и юбку, и штанишки Лаврика, и матроску. Но Лаврик не успел испугаться, потому что Вася объявила: мальчик ей надоел и отвела его на то место, где прежде забрала. Полиция искал ребенка по двум слободам: Алексеевой и Мещанской. Родители трое суток оставались на ногах. А мальчик как внезапно пропал у храма, так внезапно и объявился там же, на храмовом кладбище. И свято верил, помогло ему волшебное слово: «Алавар!» из доброй сказки молочной матери Улиты.

А от малярии странно тогда излечился, теперь понимает. Доктора и родители неотступно сидели у его постели, ждали переломного момента. А кризис всё не наступал, состояние ухудшалось. Лаврик выпросился в сад; постель его перенесли в беседку. Днём прошёл по-летнему спорый ливень. И на фанерной стене внутри беседки расплывалось дождевое пятно. Лавр долго наблюдал, как пятно принимало очертания женщины, укрытой платком, подставляющей ладони дождю. Рядом дремала Улита. Он долго беззвучно звал её. И, едва разлепив губы, повторяя своё волшебное «Алавар, алавар», просил дождевой воды. Улита помчалась за матерью. Вместо матери пришёл отец и напоил из кружки, забытой под яблоней. Лавр выпил ту воду. В ночь прошёл кризис. Со следующего утра пошёл на поправку. А папа тогда так непонятно говорил, запомнилось: «В самом несчастии заключено спасение». И вот снова ситуация взяла над ним верх и бросила в такой водоворот, что либо разом научит, либо навеки погубит. Так глупо огорчить маму и отца: едва не потерялся. Попасть в чужую, неизвестную жизнь из своей, замечательной-замечательной жизни? Сгинуть в один час, вот так, учинишкой-промокашкой? Не встретиться больше с Евсом? А то, что неминуемо погиб бы, потерявшись, не сомневался.

На перроне вокзала творилось что-то невообразимое: море голов, суета, тычки в спину и грудь, крики, свистки, хрип пьяных глоток, ржание коней – какофония исхода. Навстречу отъезжающим, пихаясь, напролом шла толпа раненых с санитарного поезда. Солдаты в выжженной едким солнцем и солёным потом форме, с пыльными угрюмыми лицами, с глазами каликов перехожих брели ближе ко входу в вокзальное здание и к концу перрона. Конечности их наспех перемотаны грязными бинтами, повязки сбились и раны кровоточили, где алой, где бурой кровцой. Между служивыми металась, кружась на месте, сестра милосердия в спаржевого цвета платье под белым замызганным фартуком с крупным вышитым крестом на груди. «Сестричка» пыталась на ходу поправлять сбившиеся повязки.

Где-то поблизости гремел литаврами и трубами духовой оркестр. И у перрона, мягко отдуваясь паром, пыхтел состав с вагонами первого, второго, третьего класса, общими и почтовым. Из-за пыльных пятен солдатского обмундирования вылезло и ослепило глаза золото офицерских погон, кантов и аксельбант. Мальчик упустил из виду ориентиры: незабудковую шляпку матери и котелок на курчавом затылке отца. Заметался вправо, влево, пробрался к краю перрона. Но солдаты напирали, не расступаясь. Навстречу валила неуправляемая хищная сила, напитанная мукой, злобой и чем-то непонятным, незнакомым, пугающим. Такую язвину тронь, погубит. Лавр крепче вцепился в саквояж, будто в спасительный круг, держащий на поверхности, и, чуть не плача, продирался вперед между горячих, липких мужских тел. Стоит выпустить порученную тебе вещь из рук, и рвется прочное. В торце перрона ему открылся полукруг военных музыкантов с дирижирующим прямо с земли капельмейстером и возле – высокий открытый экипаж с парой нервно подергивающих холками лошадей. В бричке сидела красивая дама и подавала знаки кружевным зонтиком кому-то в толпе. Возле нее на цыпочках тянулась, тоже кого-то высматривая, девочка в белом, как ландыш, платье, с зеленым пояском и зеленою лентой в косе из-под капора. Лаврик изо всех сил старался не дать ходу слезам: «Алавар! Алавар!». Видимо, прочитав отчаяние на лице мальчика, на вид ровесника дочери, дама знаками предложила ему забраться в их высокую коляску. И через несколько минут к экипажу с перрона, журя, уже спускался отец.

Едва устроились на своих местах в поезде, тотчас прильнули к тусклым стеклам вагонных окон смотреть на перрон с солдатами, на провожающих, оркестр, бричку, где офицер с седыми висками целовал даму под зонтиком и высоко поднимал девочку в ландышевом платье. Поезд неожиданно резко тронулся, дёрнул сцепкой, женщины в унисон ахнули, раздался марш «На сопках Манчжурии», заржали лошади в экипажах. Перрон удалялся, по-прежнему пестрея серым, алым, золотым, белым и всё не пустея. Отъезжающие осенялись крестным знамением. Провожающие взмахивали платками и крестили уходящий состав.

Поезд оказался переполнен.

Но в купейном, как прежде, рассаживали согласно билетам. Окружающая нервозность, опасение потеряться навечно и бледные лица родителей, всё навалившееся, чередующееся «туманными картинками» фантаскопа, взволновало мальчика. Он стыдился испуга. Папа утешал: «В жизни случаются моменты, когда суждено дрогнуть и сильному».

И вот всё же жив.

И рядом с родными.

И качается на полке купе-каюты.

И поезд мчит.

Благодарение Отцу Миров – не дал потеряться, оборвать прочное.

Благодарение Тебе, Отече, за вечный присмотр в бесчисленных не замечаемых опасностях.

Удаляясь от хаоса их поезд будто очухался, утихомирился, перестал дёргаться и задышал ровно. Несмотря на поездной уют, мерное покачивание состава, Лаврику долго не спалось. А едва задремал, как в купе вошла та самая дама из экипажа. Она подвела к его месту девочку. «Прими её». Лаврик хотел потесниться, но, вскочив, больно ударился головою о полку.

– Мама, где они? Ты прогнала их?

– Что с тобой?

– Где та женщина и девочка?

– Здесь никого нет. Спи, спи…

На чужбине быстро забылась суета отъезда и хлопоты дороги. И дама, и девочка тоже забылись. Чередующиеся события, новые порядки и знакомства вытеснили их лица и те острые обстоятельства. Казалось, жизнь с начала войны есть скорый без расписания, меняющий маршрут по хаотично переводящимся стрелкам на перегонах. Приходилось ежедневно, ежечасно, едва привыкнув к наступившим переменам, принимать следующие наплывающие изменения едва устоявшейся жизни. Жизнь их как будто бы кто-то нанизал, а прострочить недосуг. Все стало наживным, временным: постель, ночлег, стол, дом.

Искали на чужбине мира и не нашли. Чужбине ли возместить родину?

Затмение.

Пустяшный прежде бытовой вопрос, вроде чистки зубов или где ополоснуться, вставал нынче неимоверным затруднением. Приходилось принимать перемены на ходу, не сходя с поезда, не замедляя разлёта на остановках. От токов нервического воздуха, на скорости, происходило очищение лёгких, смена дыхания, но свежий ветер грозил стать удушающим.

В Лифляндии не заладилось.

Мир ожесточился, заболев войною. Может и вовсе неверный выбор сделан: не стоило поддаваться на уговоры и срываться с родных мест. Теперь Лантратовы старшие пытались наладить собственное фарфоровое производство; рижскому заводику Кузнецовых грозило банкротство. Но и в том не свезло. Кто разместился у тётки, кто мыкался по чужим углам, курсируя между Ригой и пригородом, в поисках подработки и средств проживания. Пришлось привыкать к чужой речи, чужим привычкам, чужому хлебу. Лавра отдали учиться гуманитарным наукам и искусству в Рижском политехническом институте. Кроме того, он осваивал ремесло у многочисленной родни в Айзпуте: навыки столярного дела, переплётного, реставрации, бортничества. Химикам пришлось забыть о фарфоре и открыть кустарную артель по производству деревянных кукол-марионеток. Одноногие оловянные солдатики, принцессы, карлики, мальчик-с-пальчик, человек-медведь, ведьмы, видземские боги и волхвы неплохо расходились.

Лантратовский круг тесен и дружен. Но и его разомкнула беда. Нашествие Мойры и прорвы мёртвого подкатило быстрее к Риге, чем к Москве.

И почему первой ушла именно мама?

Неразрешимым вопросом Лавр и отец задавались, не делясь друг с другом и умалчивая, и каждый предлагал свою жизнь Свету, лишь бы вернуть самую тонкую, самую незащищенную, скрепляющую их мир душу.

«Я любил её и в ней самой, и в тебе», – шептал отец, уткнувшись в плечо переросшего его сына. Отец содрогался всем телом, отвернувшись от свежей высокой насыпи, с какой могильщики, проваливаясь, забрасывали яму.

– Не надо, папа.

– Не буду, не буду. Не буду, не буду.

И продолжал трястись.

Через полгода здесь же, на погосте в Айзпуте, рыли вторую ямину: отца не стало.

Лифляндская земля не приветила родителей Лаврика живыми, а мёртвыми приняла.

Двадцатые сутки на колесах.

Тряска-дрожь продлевала ощущение движения даже на долгих стоянках. Лавр, и сойдя на землю, продолжал дрожать всем телом Сироты взрослеют быстрее, так говорили дядья. И не сумели убедить остаться, спустя почти два года после смерти родителей младший Лантратов снова оказался в пути.

Теперь на попутках возвращался из Айзпуте домой, в Москву. Ехал на перекладных, в теплушках, на крышах, буферах разнокалиберных вагонов случайно подвернувшихся рейсов вне сетки. Ехал, вспоминая другую дорогу – их еще относительно упорядоченный отъезд из вздыбившейся страны, первый хаос.

Теперь за окном аккуратные лифляндские домики сменялись кривыми хибарами, ажурный штакетник – покосившимися плетнями с жердью вместо въездных ворот.

Теперь неслось время, люди, кони и эшелоны. Вагоны второго и третьего класса уровнялись: везде одинаково нагажено, сорвана материя с сидений, стены разрисованы похабщиной. Нахлынула волна демобилизации, заливающая окрестности анархией и всеобщим скотством.

Теперь отпущенный на волю демобилизованный превратился в мешочника. Невозможно оказалось разобрать, кто под серой шинелькой: солдатик, крестьянин, спекулянт, мародёр или налётчик.

Теперь в поезде ехал свободный человек, стряхнувший с себя оковы империи, чесался, плевал, сморкался об пол, блевал, не утруждаясь долгими поисками отхожего места. За стенкой плацкарта судачили про баловавшую на «железке» солдатню: занимают землячеством вагоны и поворачивают весь состав в свою губернию.

Теперь каждый следующий день нёс в себе предчувствие последнего, остаточного, судного. Русский бег. Затмение.

Казалось, страна одним часом снялась с оседлых мест и вскочила «зайцем»-безбилетником на подножки порожняков. Стая гончих гнала зайцев русской равниной, без передышки, без снисхождения. Норовила загнать, прикусить за шею, с нахлынувшим зоологическим азартом трепать добычу в пасти, дожидаясь в овражке человека с ружьем. Вдоль всего пути топорщились поваленные столбы с обрезанными, словно нитки, проводами. Станционные домики у полустанков съёживались под свистками набегающих агитпоездов и воинских составов: чего ждать? Товарники пропускали спокойнее, махнув флажком: гони. Дрожала земля, дрожал воздух в мареве над полями.

Дрожали души.

Ветра гнали дым, слёзы.

Пашни горели, чадила солома, закрывая солнце закопченным стёклышком.

Затмение.

Бегут люди. Кто, куда, от чего…знают ли? Спасения ищут, находят гибель.

Лавр ехал налегке.

Собрали необходимое в котомку, каких нынче много на плечах беженцев. Тётки совали впрок и про запас, а он всё выкладывал и облегчал. И вышел прав. То бандиты, то мародеры обирали пассажиров. На его тощий мешок никто не зарился, но на рост засматривались, оценивая: связываться ли. Разве что прикладом двинут: проваливай, оглобля. И не однажды подмывало повернуть обратно к дядьям под Ригу. Но вернуться назад сложнее, чем добраться теперь до столицы.

В начале пути кое-где по склонам оврагов и полям попадалась скотина: то коровёшек стадо, то коз, жмущихся, горстка. Где-то и овец разглядел, лежали овцы на склоне меловыми белыми камнями. Табунов лошадиных не видать, разобрали лошадок по отрядам, по армиям, по бандам.

Пассажиры попадались то говорливые, то будто немые, полумёртвые. Такие за сидор вцепятся и масками, слепками лиц в мир вперятся: умру, не отдам. И ведь умрут. От пули, либо от голода: что выбирать? Про такого скажешь, у последней черты человек, умереть готов за поклажу. В общем вагоне до Пскова наслушался всяких баек и правды о бедах людских. Одна старушка, напротив, поразила будничным тоном, с каким говорила пассажирам своего отсека об истории невероятной: «В поезде другом гуторили…сама-то не видала. Старичок один – священник сельский – на казнь пошел из-за своей паствы. Меня, говорит, одного заберите, а село не трогайте. Руки раскинул, как крылья – крестом и под саблю шагнул, улыбаясь. Будёновцы его и порубали. Сперва селу-то хоронить его не давали. Закоченел, руки раскидав. Ночью всё же упокоили. Так крестом и ушел в землю, да в небо».

Прежде жили крепко и дружно, без оглядки. И казалось, так – неизменно.

И вот прошло каких-то пять-шесть лет. Всего пять-шесть лет.

И вселенские перемены.

И затопило мир горем.

«И ангелы не успевают души принимать».

Насколько беда общая больше его беды. Разве не большинство сейчас несчастно? Такое время: счастливых не найти. Огромность горя ослепляла, вызывала чувство прижатости и не оставляла сил к сопротивлению. Кто он сам-то – человек желающий жить? Ему казалось, забыт всеми, как мёртвый, как шкурка марионетки на гвозде. Но как окружающим не заметить его рослой неуклюжести?

Где-то между Жужелицей и Лихославлем в теплушку, в какой он ехал вольготно вторые сутки один, под вечер втащили весомый груз и подсадили двух женщин. Укаченный тряской Лаврик сперва не распознал, что подняли с земли гроб с покойником, а когда понял, изумился продуманности мира: вот почему один-то ехал, для покойника, значит, место требовалось. Вошедшим покидали две табуретки, два мешка. И поезд тронулся. Женщины молча кивнули парнишке, давай. Он расставил табуретки в ногах и под головой покойника. Не разговаривая между собою, подняли втроём непомерно тяжёлую ношу – должно быть, мужчина-мертвец. Пили воду из одной фляги, попеременно передавая друг другу. Одинаково перенесённым горем бледнели в полумраке лица женщин; пришла догадка – сёстры. Как совсем стемнело, зажгли свечу. Одна устроилась сидя спать, подложив под ноги вещи и обнявши гроб, другая, опустившись на коленях возле гроба, читала из Священного писания: «Но некуда бежать или скрыться, потому что всё в смятении, и море, и суша… Множество золота и серебра и шёлковые одежды не принесут никому пользы во время сей скорби, но все люди будут называть блаженными мертвецов, преданных погребению прежде, чем пришла на землю эта великая скорбь. И золото, и серебро рассыпаны на улицах, и никто до них не касается, потому что всё омерзело – но все поспешают бежать и скрыться, и негде им укрыться от скорби… Страх внутри, извне трепет; день и ночь трупы на улицах; зловоние на стогнах, зловоние в домах, голод и жажда, глас рыдающих в домах, с рыданием встречаются все друг с другом, отец с сыном, и сын с отцом, и мать с дочерью. Друзья на улицах, обнимаясь, кончают жизнь; братья, обнимаясь с братьями, умирают…»

Потом чтицы сменились, не переставая читать всю ночь. Всего и услышал он от них за дорогу, как старшая сказала младшей: «Они все знали, анделы-то наши, вот наперёд всё знали». И младшая старшей согласно в ответ: «Да, да». Ночью на каком-то полустанке дверь теплушки с грохотом отворили четверо вояк, порядком обношенных, похожих на дезертиров. Сквозняком задуло огарок. Пассажиров не видать, а вот стоящих на земле щедро освещала луна. И Лавр запомнил внезапный ужас на лицах солдатни. Мародёры или злополучные попутчики, как знать, увидав гроб, задвинули визгливую дверь и больше не побеспокоили.

Наутро случилась большая стоянка, Тверь не принимала. А на следующий день уже в самой Твери на вокзале женщинам помогли станционные сгрузить их тяжкую ношу на перрон. И Лавр помогал. Сёстры улыбнулись ему, молча поклонились в пояс и расстались, как с близким, разделившим их горе. В теплушку тут же набилось народу под завязку.

Как близко видевшему смерть каждый день вдруг привыкнуть к её обыденности? Картины чужой гибели становились испытанием. Люди теперь казались вещмешками, ношеной одеждой: свернешь шкурку и на выброс. И ничего не изменится в пространстве. Люди – кучи барахла, тряпичные куклы, разбросанные по насыпям, откосам и кюветам за железнодорожным полотном. Народ съедают, как хлеб едят. В пути без остатка выветрились самонадеянность и беззаботность – вечные спутники юношества. И никого в помощь: ни наставника, ни избавителя. Мучительно вслушивался в разговоры подсаживающихся на станциях; полустанки ближе к Москве поезд проскакивал. Всматривался в лица попутчиков: прочесть бы, чем кончат тут.

На Николаевский вокзал поезд прибыл в клубах пара и кисло-сырого рассветного тумана. Солдатня со свистом и гиканьем полезла с крыш, из окон, с подножек, как муравьи из муравейника, ошпаренного кипятком. За ними, остерегаясь, вываливались штатские: мешочники и беженцы. Перрон вокзала пропах тяжелым духом горячего металла, мазута, колесной смазки, кипящих титанов, дешевого чая, пота и несвежего белья – неизменным, особым, вечным запахом железной дороги.

Туман не рассеивался и весь путь первым трамваем от Каланчовского поля, Стромынкой, Сокольниками и до самой «Воробьихи» в Богородском. Кондуктор сонно принял плату и снова уткнулся в поднятый воротник, не глядя на первого пассажира – бородатого паренька с котомкой через плечо. На развилке трамвай, огибая фабричную ограду, повернул на Лосиный остров. Лавр, соскочил на ходу и двинулся в сторону противоположную дому. Акулинина чайная лавка на развилке в столь ранний час ещё не отворилась. Безлюдно и возле резиновой мануфактуры – воскресный день. Спустился к излучине Яузы. Присел над водою. Туманный сумрак здесь гуще, плотнее. Только в лесу ещё остаётся мирная тишина. Уши вязкой тишиной как ватой заложены. Вода на стремнине бьётся прозрачная и живая. А по обыкновению бывала тут мутной, медленной от выбросов. И отец клял резиновое хозяйство, загадившее Яузу и Лосинку. Выходит, не в воскресном дне дело. Фабрики встали.

Снова выбрался на дорогу. У «Воробьихи» всё ещё затворены ставни. Каменные карминные стены и выпуклые ребристые сооружения за ними неподвижностью своей напоминают массу застывшей резины. Резко взял левее, пересёк лучевой просек. Пошел перелеском на Путяевские пруды, стараясь пробраться между Моржовым и Змейкой, не выскочить случайно на Чёртов пруд с дурной славой. Дважды сбивался с тропинки. Тропы кое-где сужались до узкой цепи, если нагонишь впередиидущего – не обойти так, чтоб не съехать на кочки или в болотце не ступить. Теперь вглядываясь туда, где, казалось, и должен быть Чёртов, увидал щуплую фигуру во френче. Френч мелькнул колесом спины и слился с деревьями. В тумане глухо залаяла собака, чужого учуяла. Его ли самого, Лавра, или того во френче? Должно быть, с купеческих дач слыхать. Про дачи отец рассказывал: купцы устроили в Сокольниках грот, тир, искусственный курган, пожарную вышку. Все собирались взглянуть вместе, так и не пришлось. Теперь же подходить к лесным дачам не стоит, кто знает, что там.

Лес стоял приготовленным к празднеству.

Поднеси сверху луч золотой и заиграет, загорится листвой пёстрой, лоскутной. Но неизвестная подчиняющая сила медлила, поражая наполненностью изумительно-дикой красоты. Туман приглушал свет, и празднество в лесу не наступало, но предчувствовалось. Рябины переливались парчой, орешник, березы отливали медью, но пока не оголились – стояли узнавшими, дождавшимися.

Выбрался к платформе «пятой версты». На железнодорожном полотне заметно посветлело, туман разрежен. Пусто на путях, но видно на полторы дюжины шпал вправо и влево, всего лишь. Перешел на ту сторону «железки», к пакгаузам с мазутом, и зашагал напрямки. У пакгауза шаркал сапожищами сонный часовой с винтовкой за спиною, безразлично взглянул на одинокого пешехода, встряхнув плечами, не вынимая рук из карманов, подправил погон ружья и развернулся прочь. Где-то совсем рядом всхлипнул паровозный гудок. Отец говорил, в голосе паровоза есть утверждение, торжество и тревога. Гудок ещё и ещё надрывал сердце детским плачем. Самого поезда не видать.

Тоскливо заморосило и никого кругом. Оробевшие улицы, черные окна, ни огонька. Шаг глухой. И вдруг слабенький упреждающий свист: «Фью». Лавр насторожился, шагу не сбавил. Свернул за угол и с ходу налетел на две фигуры. Мужик выворачивал на спину парню пухлый мешок из лабазного окна. Лавр открыто взглянул в глаза принявшему мешок: что здесь? В ответ из-под кепки прицельный прищур на прохожего: ступай, христарадник. Секунды бороли взглядами друг друга: корсак и халзан. Смолчали. Разошлись. Лавр обогнул пригнувшегося под грузом и зашагал прочь, подтянув потуже лямку котомки, не оглядываясь, чувствуя на виске ещё и третьего взгляд, соловья упреждающего «фью», «фью». Мародёры или обыкновенные воры. Плевать, плевать, грабьте, хозяева нового мира, грабьте.

Идёшь под изморосью, словно сон о себе смотришь. Идешь, идешь, будто поймой реки, низиной, бродом и вот-вот пустишься вплавь, в белый омут нырнешь…

Весь город в тумане.

Всё – туман.

Жизнь – туман.

Ни Таракановки не видать, ни овражка, ни моста горбатого. А храм на горе стоит чистым, золотящимся звездами в черных куполах; пусть и крестов его не разглядеть в дымке. И сердце зябнет: неужто, дома? И внезапно обрушившийся, оглушительно-близкий звон колокольный. Полиелейный с Косоухим бьют: дома-дома, дома-дома. Благовест в тумане разливается. И тот взгляд из-под кепки держит, цепкий такой, колючий, въедливый, лихой русский, знакомый взгляд: и вправду, значит, дома.

Ключи забрал у протодиакона Буфетова.

Лексей Лексеич Буфетов жил по ту сторону церковной горки, у погоста при храме Илии Пророка. Будить не пришлось, в доме уже поднялись; к заутрене бьют. Старший сын Буфетовых – звонарь. Обрадовался старик, всплакнул на пороге и диаконица Варваруня всплакнула, а дети младшие, должно, спали ещё.

Чугунные ворота у Большого дома не заперты, прикрыты, кто-то увёл с ворот замок. Перед крыльцом Лавр замедлил, остановился. Пока добирался, ехал, трясся, голодал, не спал, была такая тяга – войти в дом; во что бы то ни встало войти в свой дом. Желание и гнало всю дорогу, как тягловый паровоз тащит вагоны: добраться. А тут ноги отнялись. Оступился на ступени крыльца, досочка прогнила. И руки занемели, отворяя двери. Вспыхнул свет, и тьма ушла. Побежала трель электрического звонка, за угол, в комнаты и кухню. Свет и трели возмутили тишину, а шаги человека, хозяина, тишину изгнали.

Когда руки не помнят, где находится выключатель, значит, человек непозволительно долго отсутствовал дома. Когда некому у него спросить: «как доехал», стало быть, совсем одинок тот человек, один во всём мире. Лавр ожидал увидеть беспорядок убегания и спешного отъезда. Уборка дала бы паузу между прошлыми днями и настоящими. Но комнаты оказались прибраны и не тронуты сумбуром, как будто сюда, так и не добрался революционный хаос. Похоже, прибрались Буфетовы. Они же теперь дали вернувшемуся миску фасоли и детскую наволочку сушеной моркови – на первое время перебиться.

С грустью и радостью светлой прошел в зал-столовую, через библиотеку в отцов кабинет, вернулся в зал, прошёл в свою комнату – бывшую детскую. Огляделся. Ничего не хотелось трогать. Прежние звуки и запахи будто бы обещали вернуть невозможное. С другого крыльца во двор выбрался. Подышал, вглядываясь с порога террасы в верзилу-грушу, не входя сад. Совсем рассвело. Но день не обещал быть солнечным, дождь накрапывал, сея печаль. Знакомо и тонко пахло флоксами и яблоками. Яблоки спели и флоксы цвели. Значит, и без хозяев есть жизнь сада. Здесь тихо-тихо. Будто изгнанная тишина дома перебралась в сад.

Труднее всего войти в спальню мамы.

Здесь зашторено. Плотный полумрак. Идя на ощупь, помнишь всю обстановку до мельчайших потребностей: справа окно, оттуда в щели сочится день. Налево мамина кровать и туалетный столик. Вот по середине ширма, напротив входа шкаф и этажерка с книгами. Распахнул гардины и свет всей мощью обескуражил, как плеск ледяной воды в лицо. Картинка сохранившейся довоенной, допереворотной жизни окунула в домашнее, мамино, отцово, в те их общие дни, где жил беззаботный Лисенок-корсак, Лаврушка. Давая невыразимое упоение, картина прошлого беспечалия застала врасплох. Лавр не плакал в третий, девятый, сороковой дни, а теперь по-детски безутешно разрыдался у полупустого шкафа, как у гроба, уткнувшись в кремовое муар-антик платье, сохранившее, казалось, флоксовый аромат. Полупустой флакон «Лила-Флёри» с отбитым горлышком стоял на туалетном столике и отражался в псише, под углом, должно быть, наклоненном ещё маминой рукою.

В зале ртутный столбик барометра Карла Воткея резко упал: женщина спряталась, бюргер вышел из домика. Стало быть, дожди надвигаются затяжные. Бюргерша всегда так делает – прячется в дождь. Напольные часы мастера Макарова с четвертным репетирным боем каждый час били гонг и «Вестминстерским» перезвоном возвещали переход часа. Кому били в пустом доме? Значит, вещи и без хозяев длят свою жизнь.

После хаоса, погромов, дорожных обысков, стрельбы и непрестанного стука колёс тишина дома, сгустившаяся у иконостаса, казалась обманным, незаслуженным беспечалием. Невозможным казалось улечься, как ни в чём небывало, в бывшей детской.

Уснул на оттоманке в не протопленном зале. Не было и мысли о том, чтоб раздеться в этом холоде.

Наутро следующего дня пошла его другая жизнь.

Ни свет, ни заря на заживший в доме огонек объявился незнакомый дворник, потребовал триста рублей за уборку двора, грозился вызовом в комиссариат, в домком, к квартхозу, к Комиссару труда по поводу грязного содержания полисадника в неделю санитарной очистки. Не сговорились.

Днем Лавр укрепил обломившуюся ступеньку крыльца, собрал пожухлую листву у фасада. Метелки не нашлось, пригодились грабли из садового сарая. С непривычки стёр ладони до мозолей. Теперь физический труд удерживал внимание на ближайшем и приносил искомую усталость. Садовым работам научился на хуторе в Айзпуте у дальней родни. Там жил после смерти родителей до самого отъезда, изредка наезжая на экзаменацию в Политехнический институт Риги. Но работы по саду были редкой радостью, празднеством. Из палисадника Лавр перебрался в сад, сгрёб листву в пирамиды, собрал опавшие сучья и лишь густые сумерки прогнали в дом. Нагрел воды для мытья, прочистил печь, уйму времени провёл в поисках спичек, свечей, бумаги для разжигания. В прошлом не замечаемые бытовые мелочи превратились нынче в череду странных, не преодолеваемых сложностей. Сложное упростилось до невозможности, простое усложнилось до безнадёжности.

Заботы по хозяйству отвлекали, но с души не сходили скорбь и ропот. Кашеварил, стирал, утюжил, а всё наползали мысли о далёком и теплом, о неизбывном детском благополучии, об отошедших из мира. И всё говорил с ними: то с отцом, то с матерью, будто не один вернулся, будто и за стол не один садился. По родителям больше не плакал, полон надеждой на их непреложное бессмертие и присутствие. Они лишь казались умершими, отошедшими. Они ушли из своей жизни, но верил – в его остались. Их исход не погибель и не уничтожение; просто мама и папа теперь пребывали на расстоянии, через пролёт. Он, конечно, всегда знал о том пролёте, где расстояние никогда не росло и не пресекалось. Но все же одна мысль свербила, точно мышь, мстительно подтачивающая во вред хозяину углы на пустой кухне. Лавр гнал мысль-мышь, но та снова и снова проникала в щели воспоминаний.

Молитва и грех всегда рядом, соперничают.

Рвался домой, но не к людям, а к вещам, книгам, стенам, ликам. Поражала тяга таинственной силы вещей, что подобно воздуху и свету имеет необъяснимую власть над человеком. Иная вещь памятью ладоней воскрешает животворящую силу не избытых переживаний. Здесь не оставляло ощущение близости прошлой жизни, не прожитой, не дожитой, бесценной, что ощущалась прежде совершенно обыкновенной, будничной, а могла бы, да не разворачивалась в непременно прекрасное.

Кажется, будто в дверях комнат ещё оставлены ключи.

Изредка заходил протодиакон Буфетов, тихий человек с кротким лицом и прежде насмешливыми глазами. Всегда один, всегда с непустыми руками: то коробок спичек прихватит, то свечей восковых, то поминное. Посидит, повздыхает да соберется восвояси. А Лаврику и принять стыдно, и отказать старику невозможно – обидится. Ест кутью, запивает рябиновым изваром и сам себе обещает: в последний раз, в последний раз. Семья протодиакона ещё не жила впроголодь, существуя на доброхотные даяния. Сыновья прислуживали алтарником, звонарём и псаломщиком в храме, да свечи грошовые из монастырского воску сообща крутили на продажу. Сам протодиакон ежедневно исполнял требы, тем и кормился, тем семейных и пришлых подкармливал.

– Молчишь?

– Я говорю. Не слышно?

– В годы бед нет важнее сердечного делания.

– Свечей не нашёл. Вечером в темноту пялился.

– Свечи мыши погрызли. Мышиный пир, мышиный пир…

– Спички отсырели.

– Мы снедь-то у вас подобрали. В иные дни и совсем уж съестного не оставалось. Но в крайний час вдруг кто-то приходил и что-то приносил. Промысел Божий в том вижу.

– Не в обиде.

– Теперь помывка – цельное дело.

– Разберусь.

– Зашел бы на чай. Тощ больно.

– Сам кашеварю.

– Дому семейному нынче привыкать к холостяцкой жизни. О-хо-хо-х…

– Пустым и то выстоял.

– А к обедне что же не ходишь? Мать-то тебя младеньчиком в одеялках носила. Помяни ее, Господи, во Царствии Своем. Что же?

Лавр упрямо головой мотал. Протодиакон вздыхал.

– А ты не гаси огонёк-то. В следовании кроется преодоление. Вот я вошел в жизнь поседелых людей и близок к выходу, а все не насытился жизнью-то. И всё больше та жизнь не во мне, а в окружающем. Не гаси огонёк-то.

Повздыхает старик, повздыхает и к себе пойдет. А Лавр и не проводит, и не всполошится. Сосредоточится на дохлой мухе или трещине в стене и перебирает: вот сидим мы с Лексей Лексеичем, молчим, спасаемся. А кто же с солдатом, завшивевшим в окопе? Кто с девочкой, подбирающей гниль из-под прилавка базарного? Их кто спасет? Скажите Богу: как страшны дела Его! Разъедающее сомнение. И как будто бы к ответу Бога призывал: ответь, как же допускаешь победу низких людей? Сам пугался бесстрашности. И умалялся, и отступал. Поди, Христос теперь там, в окопе, в лазарете у стола операционного. И нету Его сейчас в церкви-то. Пусто там. Потому и большевички кожаные в храмы прут, шапок не снимая.

Так пролетали дни, так влочились ночи. Хотелось спать и не спалось.

Рано темнело. Дожди отошли. День убавлялся в зиму.

Нутро снега ждало. Где-то слышал прежде «живи в большом городе, как монах, стяжай тишину»; где, от кого? Электричество давали с перебоями, мраком повергая в уныние. Лишь протодиакон и навещал, приносил свечные огарочки: «Зарос ты. Одичал, Лаврушка. Мне, старику, такая борода положена, а ты-то укоротил бы». Лавр, сидя на табурете, подставлял то макушку, то шею и под стрекот ножниц выспрашивал: «Лексей Лексеич, действовать надо или бездействовать?». Протодиакон усмехался, но выходило всё больше не с довоенной хитринкой, а с печатью печали: «А это когда как. Возбуждай радость, где есть горе. Но будешь падать, не уклоняйся».

Расстанутся молча, каждый на своем стоит. А сойдутся и опять за разговор.

– Потрепало?

– Цел остался.

– Ещё потреплет. В христианстве не жди покою.

– Не себе иу.

– Что делать-то умеешь?

– Плотничаю маленько. В Москве ничему не учили. В Риге дядья в руки дело вложили.

– Тут нынче не строят.

И на обратном пути по дороге в храм утешает себя Лексей Лексеич: парень молод, разумен и тоже под Отцовым крылом, что ж беспокойство тщетное даст?..

Однажды Буфетов застал Лаврика за склейкой развалившегося синодика. Да у того так ладно получилось, загляденье. Лексей Лексеич стал приносить книги в починку, а за переплетные работы расплачивался, когда медной монетой, а когда и купюрой, сахаром. Предлагал оформиться в «Переплетной и гравёрной мастерской» при лито-типографии Платон Платоныча Вашутина. Но Лавр работу брал, а оформляться не спешил. Иной раз подновлял оклады у икон, киоты, чеканные светильники, но за серьезную реставрацию не брался, хотя рука его считалась точной и даровитой. Так учитель ручного труда в пансионе говорил, и дядья в Риге подтверждали, когда племянник поделки из янтаря стропалил.

Буфетов всё смирения ждал и в храм звал: «Же́ртва Бо́гу дух сокруше́н; се́рдце сокруше́нно и смире́нно Бог не уничижи́т». Лавр отмалчивался, сам ответа искал: разве Богу своему и лампадки не возожгу? Сидел, как бирюк дома, на себя и на Небо серчая.

Казалось, и так жить можно.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. 1920-й год

1 Неправильные вещи

Насытился тишиной и ликами, потянуло и лица увидеть.

Время снимать шкурку с гвоздя. «Ты даровал мне плоть и кости, дыхание и жизнь». Бог хочет от тебя чего-то. Чего?

Лишь отойдя от тягот дороги, мало-мальски быт устроив, выбрался-таки в город. Едва зашагал по слободке, встретил знакомца Аркашку Шмидта – сына сапожника. На углу паровой лито-типографии сапожники сбывали мыло, папиросы Лаферма «Фру-Фру», «Дюшес» и «Смычка», гуталин, стельки, шнурки. Рыжий Шмидт играл на губной гармошке, весело и придурковато зазывал на починку обувки, соперничая с армянином-будочником, торгующим неподалёку на базарной площади перед Горбатым мостком. Лавру вспомнилось, как лет шесть-семь назад на Святки случилась драка: двое на двое. Они с Костей Евсиковым возвращались с уроков из Набилковского пансиона в Мещанской слободе. К Аркашке тогда примкнул сотоварищ его по бараку Федька Хрящев – Гугнивый. «Бей гимназёров!» – гундосил Федька. А сестрёнка Федькина, на пару-тройку годиков младше брата, с криком «ерохвост, осади» влетела в их кучу малу, к удивлению всей четверки, взяв сторону длинноногого гимназиста – Лаврика. В той драке угомонились, когда обнаружили оторванный рукав от Тонькиного пальтишки. Кто оторвал – как узнать? Вину на себя взял Лантратов, а Федька и не противился, ему ещё не миновать трепки за прорехи на собственном кафтане. Тонька ревела щенком сивуча, во всю глотку: ей и досталось больно в свалке, и пальто разодрали. Под расстёгнутыми, плотной ткани, пальто у гимназистов – Кости и Лаврика – форменные мундиры с чёрными обшлагами и фиолетовыми воротниками остались абсолютно целыми, не тронутыми.

– Сквитаемся, барчук! – Федька сощурил узкие глазёнки, на безопасном расстоянии выставив мосластый кулак в сторону Лавра и Костика. – И ты схлопочешь, ваула.

На следующий день Улита Лахтина – кормилица – по наказу матери Лавра снесла Хрящевым в барак почти новую мерлушковую шубку, из какой вырос Лисёнок-корсак. И Тонька зиму щеголяла в голубовато-серой мерлушке. И вот тогда-то впервые поссорились два брата-молочника: Дар Лахтин и Лаврик. Дар не простил Лаврику соседкины слёзы. И себе не прощал, что не оказался в тот полдень на горке. И мамке Улите не прощал, уложившей его на время крепких святочных морозов в постель. Улита боялась обострения хищной болезни и девять дней пролежала сама рядом с Даром, не позволяя вставать. Лантратовы, хозяева, давали укреплённое питание заболевшему, выписывали докторов из больнички. В тот раз приступа с рецидивом не допустили. А Дарка всё рисовал девочку в шубке с оторванным рукавом.

За Федькой Гугнивым ходила слава предводителя шайки налётчиков по чужим садам. Коська Евс и Лаврик не раз заставали у себя в садах невесомых малолеток, рассевшихся на суках деревьев, словно воробьишки, и сотрясающих ветви со спелыми плодами. Коська при том горячился, обращаясь к мальцам: «Кокильяры! Господа корсары, уггощайтесь! Зачем же яблоню ттак ттрясти?». Пацанята из Федькиной ватаги шли к решетам и корзинам, на какие указывал Костик. А Федька гнусавил: «Стой, шибздики, в подачках не нуждаемся. Сами добудем». И оглушительно свистнув, разворачивал всю ватагу восвояси.

Теперь Лавр с Аркашкой издали переглянулись, не здороваясь. Сапожник весело подмигнул: бороду отпустил, барчук? Аркашка раздался в плечах, отрастил рыжий чуб до бровей, но в росте сильно уступал Лавру. Разошлись чужими, как и прежде. Не те лица, не родные.

Первым делом непременно отыскать Евса, потом к Лахтиным – молочной матери и брату. Но в профессорском доме за Горбатым мостком окна оказались заколочены досками крест-накрест, на двери шляпным гвоздем прихвачен обрывок записки: переехали в Последний переулок. Не близко, однако. И, повернув обратно, едва не столкнулся с соседом Евсиковых – часовщиком, кажется, по фамилии Гравве. Отчество часовщика Лавр напрочь забыл, едва ли и знал, вспомнилась прибаутка: Вера, Надежда, Любовь и отец их Лев – у старика-вдовца росли три дочери-погодки. За время, что не виделись, часовщик сильно сдал, не узнать: высох до бушмена, краснел неожиданно обветренным лицом, как пейзан на уборочной, и пересекал двор неуверенной, «заячьей» походкой, идя нервно, петляя, будто следы путая. Пиджак цвета хаки болтался на спине колесом, как чужой, взятый на вырост. Гравве, напротив, легко узнал в высоком молодом человеке, друга соседа Костика, удивлялся росту, неожиданному появлению и отсоветовал искать Евсиковых, убегли они из города то ли в Туретчину, то ли в Эфиопию. А на расспросы отвечал почти шёпотом и озираясь: «Последний переулок… Поймите же, Последний! Безумные правят городом! Вот такой пендельфедер. Зачем Вы вернулись? Тут безоглядно жить нельзя. Подлый мир, подлый. Не вижу нигде, не вижу… Где Он? Куда отлучился? Не могу молиться Ему!». Толком не объяснившись, торопясь, Гравве пустился наискосок к парадной.

Часовщик, бывший сосед Евса – призрак прошлой жизни, малознакомый странный человек – теперь будто родной и нужный, потому как узнаёт Лавра в лицо. Значит, Лавр в своем городе, значит, и взаправду снова в своем городе. Значит, нет одиночества. Котька, Котька… Куда ты подевался, Чепуха-на-чепухе? Костино детское прозвище всплыло одновременно с историей про египетские мумии. Лавр заулыбался, продолжая бесцельно топтаться во дворе Евсиковых.

Тогда, не дождавшись Пасхальных каникул, сбежали с занятий в Музей изящных искусств. На спор решили проверить выдержку и стойкость: просидеть ночь в Египетском зале. Как выберутся обратно, не сговорились, главное, доказать – могут. Потолочная богиня Нут распростерлась над ними. И пока Котя запрокидывая голову, определял навскидку размах птичьих крыльев, Лаврик сумел забраться в укрытие между колонной с папирусом и саркофагом жреца. Но замечтавшийся друг его растерялся под пристальным взглядом служителя в дверях, покраснел, смущением и неуместной суетой выдавая себя. Музейщик заподозрил неладное. После короткого допроса Котька, физиологически не переносивший ложь, был раскрыт, насильно выдворен из Египетского зала в зал Древнего Востока и дальше прочь, прочь. Осмотрев почти всю экспозицию, Костик застыл перед мраморным Давидом. И более ни о чем не помнил. Но восхищали его вовсе не мощь фигуры или искусство воплощения библейского сюжета. Сына профессора медицины заинтересовала анатомическая непропорциональность некоторых частей тела. Правая рука изваяния казалась намеренно увеличенной, да и иудейский нос выделялся размерами. Перед самым закрытием музея Костик очнулся, вспомнил о товарище и сам поднял тревогу. Он испугался оставлять Лаврика в темном жутковато-таинственном зале среди спящих с открытыми глазами мумий. Ему казалось невозможным вернуться домой и преспокойно лечь в постель. Надо знать Котю, чтобы обидеться на него за срыв эксперимента, за невыполнение договоренностей. Если Котя кого-то жалел, он жалел действенно и непременно собирался утирать слезы тому, кто плакал. По тревоге, им поднятой, служители произвели розыск и вызволили поколебавшегося в отваге Лаврика. На следующий день музей уведомил о проступке руководство Набилковского пансиона, а пансион – родственников испытателей. Но к удивлению мальчиков, дело обошлось довольно сносно: без особых издёвок однокашников и разносов дома. А директор пансиона Иван Львович так и вовсе поддержал своих подопечных за «побуждение к изящному досугу». Котька долго поминал провал, но винил не себя, а служителя: «Всё кунстхисторикер ввиноват».

Чепуха-на-чепухе, чепуха-на-чепухе…друг славный, славный Евс.

Если теперь незачем идти в Последний переулок и Евс действительно отбыл в Туретчину или Эфиопию, то айда смотреть город. Пройти тем маршрутом, какой не раз с отцом выбирали, найти Москву прежней, довоенной, допереворотной.

Горбатым мостком перебрался к базару. Рыночный гомон гнал дальше и даже запахи не остановили. Стоят последние золотые и солнечные дни, где город жив солнцем. Подался на Ерденевскую слободу и оттуда к путям Виндавского вокзала. Запах горячего железа тотчас напомнил страшный путь домой, кровь и смерти напомнил. Доносились переборы гармошки и сухой, надтреснутый голос, оравший частушку:

Ляпота, ляпота

Ей, гуляй, гопота

Жизня распрекрасная

Покуда Москва красная

Обошел стороною платформу, вагоны под паром. На вокзал заглядывать ни к чему, хоть и кричит паровоз призывно. Выбрался на Вторую Мещанскую, а поперек неё, дворами, полисадами, где и огородишком, сразу на Третью. Прежде далеко вдоль обходить приходилось. Теперь заборы – роскошь. Уже другой вид у улицы, не парадный, а обнажающий, стыдный, как взгляд с тылу, из-под подолу, с черного хода. Всюду задние лестницы, сарайчики, проходные арки и тупички. Сотворили из городских улиц проселочные дороги со сторожками в саду. Из форточек трубы самоварные торчат и тут, и там, новые пролетарские печки. А флагов кумачовых понатыкано больше, чем труб печных. В воздухе не яблочный дух, а зловоние, ядовитые испарения нечистот. Не чищены мостовые. Ступени лестниц и крылечки заплеваны. Тут и хорошие дожди не справятся.

У доходного дома Солодовникова остановился. Дом-каре удивлял непохожестью на дома-соседи тем, что с угла на две улицы спускался, и лифтами – делом в Москве не частым. Здесь ведь Николай Николаич Колчин проживал, покойного отца знакомый. Но сколько окон сейчас безразлично глазело на Лавра, не узнать, где квартира инженера.

– Чего выглядаешь, сынок? – старуха с бельевой корзиной тоже залюбовалась оконным рядом.

– Знакомец тут прежде жил…до Переворота.

– Ты что, сынок…приезжий, никак?

– Здешний.

– Да разве нынче можно так-то?! Молчи. А знакомца тваво не найти таперича. Всех перетусовали. Человеков много, людей мало. Встренешь знакомца, а тот норовить на другую сторону перейти, глаза долу. Здоровкаться перестали, даже соседския. А как заговорить, так всё об одном: как моетесь, чаво ядите, чем топите. А ране-то и про фасон, и про засол, и про звон колокольный…

– Помочь?

– Не. Отдышусь малость. Таперича на вулице и не присесть. На растопку скамьи-то ушли. И заборы. Утром выйдешь во двор, а двора и нет. И дворники испарились. Одне комиссары остались. Када тольки повыведутся…

– Скоро. Ну, спаси Христос!

– Во славу Божию!

Разошлись.

Из окна первого этажа на парнишку в шотландском свитере и бабку с бельевой корзиной взглянул мужчина, притулившийся виском к перемычке деревянной рамы. Что-то уловимо знакомым показалось ему в фигуре паренька, задравшего голову на верхние этажи. Но мужчина не задержался взглядом на тех двоих, перенесся на раздумья о водомерах насосной станции. Из-за соседнего дома, мрачно нависая над крышею, вылезали верхушки геппнеровских башен – Крестовских водонапорок. Сегодня он не мог смотреть на их помпейские зубцы. «Страшно ходить по пустому дому, который когда-то был счастливым. И общее состояние существования невозможно. Застрелиться, что ли? И одним махом покончить…». В глубине квартиры нервно забился дверной звонок, противно со стены заскрежетал зуммер телефонного аппарата, и в унисон им загрохотали кулаком во входные двери. Страх всегда на поверхности, даже когда и вины за собой не знаешь. По нынешней людоедской жизни любой внешний повод есть предлог попрощаться. Но тут и проститься не с кем. Хозяин холостяцкой квартиры задумчиво повременил и всё же пошел отворять.

На Третьей Мещанской, не доходя Филипповского храма, Лавр замедлил шаг. Здесь среди каменных трехэтажек с проходными арками приютилась деревянная усадебка одного артиста. Имя его Лавр позабыл, а вот пудельков тутошних, белых, помнил. Посмотреть на них съезжались нарочно с разных слобод города. И Улита-кормилица водила маленьких Лаврика и Дара посмотреть Чучо и Мучачу. Пудельки выступали как обученные цирковые собачки. Случайные прохожие и зрители из приезжих вызывали на бис. Радость, радость. Где ты есть, радость? Что ты есть, радость? Теперь ворота усадьбы плотно затворены, ни дымка, ни звука. И яблоки нетронутыми на ветках висят. Десятки глаз, должно быть, на них смотрят, ждут, как поспеют, или как стемнеет.

Издалека виден вытянутый шпиль башни. И тепло сделалось: жива Сухарева. Вышел на площадь. Тут оживленнее. По мостовой в обе стороны катят автомобили и извозчики. Тащится понурый народ, все больше в картузах, бескозырках, кадеты без погон, дамы без шляп, мужики в ватниках не по погоде. Будто нарочно стараются придать себе вид попроще. Площадь переходить не стал. Остановился напротив низенькой фигурки в кепи. Человек стоял у пустой трибуны спиной к «Троице в Листах», лицом к площади и пристально смотрел Лавру в лицо. Они встретились взглядами через пространство, пересекаемое проезжающими экипажами, долго всматривались. Первым не выдержал Лавр, отвел взгляд, отвернулся. У подножия Сухаревой под провисшим красным полотнищем завязалась толпа, но реденькая, не в пример прошлым скоплениям даже будних счастливых дней. Теперь никто не поднимался по крутому лестничному полотну, никто не спускался. И вся она – башня, словно сжалась, затаилась, притихла, старалась не выпячиваться своею имперской помпезностью среди малорослых зданьиц, людей в шинелях, в новой пролетарской хронике города. Да и ход часов башенных выдохся: встали на одиннадцать с четвертью.

Лавр перешел к странноприимному шереметьевскому дому. Здесь прежде Костин отец служил, профессор Евсиков. Ближние окна лазаретские горели желтым, болезненным светом. Когда гуляли на Сухаревой площади с отцом, папаша рассказывал маленькому Лаврику, как видел живого кита в Москве. Владелец морской выставки Эглит привёз такой аттракцион: кит с фонтаном. А город громилу эдакого не принимал. Лишь двор Шереметьевской больницы подошёл для представлений. Здесь возвели бассейн и запустили самого настоящего кита. Вся Москва на Сухаревку съезжалась поглазеть. А Лаврик всякий раз просил, проезжая площадь, «папаша, про кита расскажи». Посреди весёлого ужаса и приятные воспоминания город держит, не упускает напомнить: жила здесь радость прежде. Обернулся на низкорослого в кепи, всё глядит. Повернул обратно на Первую Мещанскую, ушел с площади. А в спину вперился тот, в кепи, что не мог сойти с постамента.

В чайной лавке Перлова на Первой Мещанской теперь советский цветочный магазин. На дверях табличка: «для совслужащих и коммунистов». С тумбы газеты трубят: беспроигрышная лотерея-аллегри! Билетик за сто тысяч рублей! Помоги голодающим! Помогите инвалидам! Газеты, крики глашатаев, афиши, плакаты, слухи… А правды нет.

Сердце билось навстречу милому одному местечку. И как болезненно люди бывают привязаны к месту. Надеялся и это место застать в живых, как Сухареву башню. Пусть там всё будет прежним. «Алавар! Алавар!». И самому смешно от детских своих грёз. Сколько раз с мамой и дедом гуляли по тропинкам Ботанического университетского сада – Аптекарского огорода, под петровскими пихтами и лиственницами, любовались пальмами и «английским садиком», следили за форелью и юрким лососем в имплювии. Дед неплохо разбирался в ботанике и, громко рассказывая маленькому Лаврику о Howea forsteriana – Ховея Фостера или о Pandanus reflexus – Панданус рефлексус, собирал вокруг себя кружок любопытствующих нянек и бонн с подопечными. Как Лавр тогда гордился дедом – высоким седоголовым стариком с молодцеватой выправкой, неизменно вызывавшим внимание гуляющей публики! Тут же вспомнилась бабушка – под стать деду – своему супругу: рослая и стройная, но совершенно иного склада характера. Не любила шумных обществ, не желала чужого интереса. А её собственного внимания хватало на каждую душу из домочадцев. Так и замерла в памяти, свечой, горящей к Богу; когда не вбежит Лаврик в её спальню, всё бабушка у иконостаса стоит: то одного отмаливает, то другого. Повертится Лаврушка у ног её, не посмеет, голоса подать и убежит прочь. Знает, бабушка непременно спросит, чего забегал, когда договорит с Богом.

А позже, гимназистами, и с Евсом в Аптекарский огород забегали. Котьку завораживали кактусовые плантации и заросли бромелиевых или живородящих папоротников. Он мог часами говорить о каких-то многоножках. Зато Лаврика увлекал «черепаховый» пруд, где можно обучиться гребле на веслах.

На подходе к месту поразило отсутствие старинных дубовых ворот.

Теперь дорогу преграждало подобие плетня из тощих жердей. С внешней стороны висело объявление «заперто», с внутренней стороны плетень подпёрли кривым дрыном. В глубине сада какие-то люди в мешковатых одеждах, кажется, мужчина и две женщины, перемещались по грунту на коленях, воровато оборачиваясь. Справа от них пустыми глазницами таращилась на Лавра пальмовая оранжерея, как будто ставшая в коньке ниже, чем прежде. Стекла из рам то ли выбиты, то ли растасканы, перекрытия и обрешетка выломаны; местами свисая, как вывернутый карман. От немого остова оранжереи почти до входа тянулся прямоугольник безводного имплювия, заляпанного сухими листьями, травой и сучьями.

Женщины, поднявшись, подхватили тяжелые кошёлки и, озираясь, скрылись за оранжереей. Мужчина перебрался на их место, не поднимаясь с колен, принялся копаться в земле и вдруг с силой швырнул пустым лукошком в акациевый частокол напротив. Потом уставился в небо. Так и не поднявшись с колен, стал утираться рукавом. Точно, молится или плачет. И чего тут делают эти псевдо-богомольцы?

Когда Лавр уходил, будто зажмурившись всем телом – чтобы не видеть разора, спину кололи дедовы упрёки «двести лет саду Петрову, двести лет. Разорители. Нехристи». У дома Брюсовых будто очнулся. Из окон полуподвального этажа неслась граммофонная музыка, и грудной женский смех смешался с излишне громкими голосами кавалеров. Есть что праздновать? Или забыться люди хотят? Но беззаботный смех показался неуместным оскорблением слуха и чувств, скулы свело, и оскомина противная завелась: что же делается с нами? Что же?

Возле усадьбы Баевых вдоль тротуара притулилась к стене кооперации чёрная гусеница очереди. Из глубины керосиновой лавки доносилась ругань, а на улице пережевывался мякиш вялого разговора: ждать завсегда тяжко.

– В деревнях резня.

– Землю не засеють.

– Заводы встали.

– На «железке» пути сбиты.

– У дитят ручки обглоданы.

– Зима в упор.

– Цурюпа бумаги подписывает.

– Ага, их главный водку хлещет.

– В доллгаузе он.

– Большевики скоро лопнут.

– Много ты знашь…

– Весной сыпняк пойдет.

– Китайцы трупы скупають в лазаретах.

– Голод.

– Смерть.

– Проходи, давай в конец…

– Чего встал? Зенки выкатил.

– Проваливай, говорят!

На противоположной стороне Мещанской, как шкатулка, не взведенная ключиком, притих ладненький домик кузнецовской усадьбы. Мертво и пустынно показалось у Матвея Сидоровича: окна зашторены, ворота на замке, по стоякам ворот пирамидами вороха неубранных листьев, газетные клочья у ограды – вид нежилой. Бесстрастные атланты на фронтоне заняты вечным соперничеством: не отводят взгляда друг от друга. Каменным изваяниям безразлично, что там с человеком, хозяином или прохожим. Длится вечное противостояние: держат небо, набрякшее то ли водой дождевой, то ли враждой… Вспомнились семейные застольные споры: тема посильности и непосильности, тяжкая ноша – всегда кара. Нету спорщиков в живых. А каменные атланты бодрствуют. Таких, поди, и не сыскать во всей Москве, всего у одних Кузнецовых и есть. Домашняя молельня святого Матфея за кузнецовским палисадом затушенной свечой стоит, забит крест-накрест вход досками. И ни лампадки в стрельчатых окнах, ни пения клиросного. А ведь нынче праздник двунадесятый – Воздвижение Креста Господня. В слободском храме у Илии Пророка, поди, праздничная служба идет. Пойти ли?

Обошел «хвост» керосиновый, а на тротуаре другой загибается.

– Что дают, братцы?

– Табак.

– А вчера конину тута давали!

– Конёкс-с по двадцати пяти рубликов за фунт прежде брали.

– Нынча тыща, поди.

– В Крещенье верблюжатину жрать будем.

– О, газетные утки закрякали! Слыхали, чё брешут?

После в «ситцевый хвост» упёрся, потом в «сахарный» и так по всей Мещанке: не пройти. По пути праздничного, победного настроя не сыскал. Настрой будничный, торговый, брюхо говорит, не душа. Дошагал до водонапорных башен на привокзальной площади. Сверкают их шахматные туры карминным тарусским мрамором, по-прежнему сторожат с двух сторон Крестовскую заставу. В верхнем этаже окошки-бойницы светятся, должно быть, конторские сводку пишут. На ажурном мостике между башнями образ Божьей матери «Живоносный источник», к Кремлю обращен. Не сбили еще, удерживается Матушка! И снова на душе потеплело. Если прямо посмотреть и вверх на геппнеровские башни, увидишь прежнюю картинку: зубцы вгрызаются в небо. Как будто и нету никаких большевиков. Как будто Советы – мистерия и буффонада. Главное не глядеть на вокзальный шпиль с красным полотнищем. Главное, не опускать глаз долу, на кожаные спины, на голенища в гармошку, на мусор и плевки.

Тот ли это город? Смрадный, каменный, дремучий.

Горько тебе, город Божий. Горько тебе.

Перешёл «железку», башни остались за спиной. Стал краем Пятницкого кладбища спускаться к базару. Опять Чепуха-на-чепухе вспомнился. Ещё учась в пансионе, собрались ночью идти на кладбище. И почему ночью?! Но дело действительно прелюбопытным казалось. От кого-то из отцовых пациентов Котька узнал, на Пятницком есть странная могила. Захоронена одна голова. Трое суток в великой тайне выдвигали версии, но идти ночью за их разгадкой собрались под Радуницу, праздник поминовения мёртвых. Лаврику не внушала надежды мистическая затея, но невозможно оставить товарища.

Котька сам себя выдал, подбирая экипировку: фетровую шляпу папаши, карбидный фонарь и дедову крылатку. Мать, застав сына за сборами, по странному набору предметов угадала замаячивший вояж и настояла на расспросах в присутствии отца. Котя физиологически не выносил ложь. Планы ночной одиссеи рухнули.

И с каким же облегчением Лаврик выдохнул, когда вылазка сорвалась. Его часто хвалили за правильность. Он с детства не доставлял хлопот взрослым: ни кормилице, ни приходящей няне, ни матери, ни отцу. Он всегда уступал старшим. Подчинялся многочисленным запретам. Сносил укутывание и закармливание. Но, странно, когда его хвалили за верный выбор, правильное решение, достойное поведение – откуда-то снизу, из пустот живота, к сердцу и горлу подступало протестующее недоумение: за что? Ведь так сами и учили его поступать. Не так ли и все поступают? Не солгал, не обидел, не прекословил – ведь так не трудно быть безупречным. И Лаврик не знал способа прекратить бесконечное «похвальное поведение»; делать гадости и бедокурить ему не по сердцу. А когда с годами то же самое одобрение врождённых черт он стал получать и от людей близко не знавших его, недоумение переросло в раздражение. Словно, он не верил в чужую искренность и собственную заслуженность одобрения: «Лист лавровый, лаврушечка ваша, давит не хуже камушка пудового».

Для друзей-гимназистов, Лаврика и Евса, так и осталось тайной, как голова умершего инженера, защищавшего имущество Маньчжурской железной дороги, оказалась в Москве. Нынче и вовсе не до историй китайцев-боксеров, отрезавших головы. Нынче столько голов покатилось под ноги – не поддается счету.

У рынка совсем стемнело, к вечеру тут пусто. Наплевано, прилавки жиром лоснятся, поблескивают, до завтра здесь будет тихо и не убрано. С утра опять придет лабазник с сахарными головами, торговка с селедкой-заломом, крестьянин с салом и библиотекарь или учитель с подстаканником серебряным, с чашкою фарфоровой или с крестиком нательным золотым – выменять на пару селедок, на шмат сала, на миску картофелин.

Горько тебе, город Божий. Горько жителям твоим.

К храму Илии Пророка так и не подошёл, с Горбатого мостка свернул к тупику. После длинного дня впроголодь возвращался неосвещенными улицами, глядел на черные окна флигеля и Большого дома, сочинял себе: ждали родные, а не дождавшись, задули свечи, улеглись спать, оставив под накрахмаленной салфеткой крокембуш или калач с маком. Обман помог разве что на минуту. Отпер замок, распахнул двери, услыхал глухой звук своего шага в пустоте, да шорох удирающих мышиных лапок по деревянным скамьям, столешнице и половицам – один, один. Вот тут-то и настиг ропот: если б не те – новые, бесшабашные примитивисты с веселыми сумасшедшими глазами, рыскающие по городу с нигилистскими идеями, разрушающие и созидающие на руинах безумцы, оскорбители обитающих в гробницах, бугровщики, ловцы, опустошители, источники энергии разрушения, весельчаки-любители войн и революций, кожаные кентавры, если бы не они – прельщённые – жизнь полная и разумная не пресеклась бы. Мир не рухнул бы. Не снялись бы люди с земель своих. В ропоте таком копилась двойная крамола: неприятие власти и воли Божьей. Он не отважился пойти против Сущего – смирялся с потерей, но против тех, кентавров, не умел быть кротким. И жил, ощущая свою отделенность, вычеркнутость от преобразующих правила жизни. Преобразующие до поры не обращали внимания на устранившегося. Стояние в стороне – единственное сейчас возможное для него положение. Возможный исход – устоять. Жил бесчувственно, отрешённо посреди светопреставления, жил мечтою об опровержении окружающего абсурда: может, и нету никаких большевиков?

Молитва и грех, молитва и грех. Никогда по-другому не выходило.

Душа, душа, что же ты? Одни на миру. Сироты. Пустынножители.

Затмение.

Горько тебе, город Божий.

Горько.

Когда потянуло со двора, из сада, из Большого дома на свет белый, тогда засобирался к Лахтиным. Улита-кормилица и молочный брат Дар с тех пор, как съехали на отдельное житьё, приглашались в лантратовский дом на каждый большой праздник и непременно в марте на детский день – именины Лаврика. Подрастая, Лаврик и сам стал ходить в шелапутинский барак, где Улита имела просторную комнату с отгороженной узкой передней. Тогда Дар заболел костным туберкулезом ног и позвоночника. Лантратовы приводили к нему врачей из Полицейской больницы доктора Гааза и Любимовского лазарета. Улита сына в больничку не сдала. Мальчику приписано лежать неподвижно, требовался особый уход. Родители Лавра купили гипсовую кровать, где Дар вынужденно пролежал полтора года. Гипс в кровати не меняли, пока больной не вырос из неё. На время ожидания кровати большего размера, изготовленной под заказ, Дара отправили в Лосинку. Там при почтово-телеграфной станции местный подвижник, чудо-доктор, устроил детские палаты. Лаврик с мамой навещал Дара тем летом в дачной Лосинке и даже завидовал детям, целый день качающимся в гамаках на открытой террасе. Лаврик хотел бежать с Даром по красным гравийным дорожкам к купальням на Яузе. Но Дарка лишь грустно смотрел на брата-молочника. В пристанционном лесу солнце пробивалось к детским личикам сквозь щетинистую хвою корабельных сосен. Мальчиков в висячих кроватях накрывали одеялами; посторонний и не замечал торчащих из-под одеял веревок, какими худенькие тела привязывались к фанерному лежаку.

Упрямый Дар выкарабкался, к зиме встал на ноги, а весною снова объявился на дне ангела у Лаврика в гостях. Подоспевшую не в срок гипсовую кровать свезли в лесной лазарет «качающимся» мальчикам.

Теперь у закопченного храма Петра и Павла в Шелапутинском переулке набрел на свежее пепелище; ночью барак сгорел. Нету Лахтиных. Погорельцы уже оплакали происшедшее и бродили по пепелищу, выискивая возможное ко спасению. Пожарная команда оставила потоки чёрной воды, милиция снимала оцепление. Тесными московскими переулками вместе с разреженными клубами дыма и запахом ночной гари расползались слухи:

– Поджог, вот те крест, поджог!

– Третьего дня в Малом Гаврикове знатно полыхало.

– Одно к одному…

– Там-то пакгаузы с провиантом. А тута чаво?

– Чаво, чаво… В корень зри. Охрана сама и спалила.

– Проворовались?

– Следы замели!

– Всё-то вы знаете…

– Да, сами посудите, нажились, а отвечать не хотца.

– Так и бывает завсегда. Огонь пожрёт.

– А наш барак-то причем?

– Так Гаранин-то?

– На Казанке служил…

– Вот, батенька! И я о том.

– О чем?

– Экий Вы. В первом пожаре, должно, не без Гаранина обошлось.

– А нынче ночью видел ево хто?

– В том-то дело и есть. Никто не видел.

– Ивановы где?

– Тута где-то бродють. Лыськову в лазарет свезли.

– Кузовлёв-старшой в морге, малые ихние разбежались…Бяда.

– Ныне у всех беда.

– Гаранина кто видел?

– Чего пристал? Милиции то дело.

– Тело в участок свезли. Неопознанное.

– Аккурат со второго этажа, в углу.

– А Лахтиных видел кто?

– Лахтиных?..

По разговорам, Улита месяц как съехала куда-то в Рязанскую волость. Должно, живы они с Даром. Любопытствующие не расходились, глазели на девчушку, воющую у забора, на собирающих скарб среди обломков, на почерневшие стены храма.

– Глянь, церква-то обуглена стоить.

– Неспроста. Кара Божья.

– Божие посещение.

– Да, вы чего Господа в поджигатели записали?!

– Перебежчики оне, вот им за то и…

– Ага, перевёртыши.

– Непоминающие в клире тутошном.

– Каки непоминающи?! Живоцерковники тута.

– Храпоидолы.

Уже собираясь уходить, возле кучи обгорелых досок наступил на одну и ступнёю будто ожёгся. Вернулся на шаг и из мутной жижи выловил досочку расписную. Отёр ладонью. Взыскательно в него всмотрелась Матерь Божья. Оглянулся, хоть у девчушки спросить: чья потеря? Но у забора никого. Милиция и зевак разогнала.

Трамвай у Курского вокзала брали с боем, две остановки Лавр провисел на подножке и лишь на третьей удалось протиснуться вглубь моторного вагона; то же и в прицепном. Бережно к сердцу прижимал образок под свитером. Рядом пассажиры сплошь с мрачными лицами, лениво бранятся. Скрип деревянных конструкций и грохот железа по рельсам перекрывал зычный голос немолодой кондукторши. Лавру, подчинившемуся общей заторможенности в тряске, тоже не с чего веселиться. Дорога, как и лестница, – всегда пауза между тем, что было и будет, промежуток, момент безвременья, когда от тебя ничто не зависит, как будто и нет тебя самого. Сиди, стой, трясись и клюй носом. Пропала Улита. И брата нет. Живы ли? Евс уехал. Родители в земле. Под прошлым будто провели нестираемую черту: никого у тебя теперь, корсак. Жить тебе одному. Куковать, вековать, бобылить. Даже Буфетовы звать к обедне перестали. Никого? А Матерь Божья под сердцем?

Кулишки проехали, Немецкую слободу. Трамвай тащился всё медленнее, выдыхаясь на длинном маршруте. Тускнело небо. Фонари на крыше вагона слепо шарили в сумраке при поворотах. Чем дальше от центра, тем меньше народу подсаживалось, больше сходило; остановочные павильоны пустовали. Кондукторша теперь дремала на перегонах, но вскидывалась при торможении и зорким взглядом выхватывала необилеченных. На подъезде к Хапиловке, Лавр услыхал разговор двух парней, с виду железнодорожников. «Вон, видал, надысь тут горело». «Малый Гавриков, что ли?» «Поджог, сказывали». «Ясно дело. Буржуи жгуть». На Большой Почтовой и те двое сошли. Почти в темноте трамвай свернул в узкую кривенькую улочку, нещадно скрипя деревянным остовом. Затормозив со скрежетом на безлюдной Малой Почтовой, состав встал. Здесь вместо остановочного павильона устроена высокая лавка под мощным меднолистым дубом. И прежде, чем трамвай снова двинулся, перед глазами трех человек: вагоновожатого, кондукторши и пассажира с задней площадки начало происходить что-то тревожно-непонятное. Через высокий сплошной забор на лавку к дубу свалился паренек в расстёгнутом тренчкоте и кубарем скатился под колеса вагона. Попытавшегося подняться свалил мужик в косоворотке, перелезший через забор вслед за парнишкой. Тут же к ним ринулся третий, зацепившись полами шинели за частокол. Косоворотка и шинель молча колотили тренчкот. Парень также молча отбивался от мужиков, но начал сдавать, отступая ближе к трамваю. И в плотной тишине слышались глухие страшные удары, ни слова. В голове у Лавра промелькнуло: «Забьют». И дальше, одновременно все трое невольных свидетелей сообразили одно и тоже: спасать надо. Лавр, не сходя с подножки уцепил парня за воротник куртки, перехватил за подмышки и кулём перевалил себе за спину. Пока сам отбивался от мужика в шинели, рванувшего на неожиданную помеху – долговязого пассажира, кондукторша втянула парнишку глубже внутрь вагона, дёрнула за шнур, ещё и ещё раз, подавая сигнал: двигай! А водитель, выдав электрической трещоткой резкий треск, рванул состав с остановки. Мужики с минуту тяжело бежали сбоку, но тут же и сдались.

Лавр закрыл дверные «гармошки»-створки и уселся на своё место. Парень, сидя на полу, утирая кровь на лице и держась за отвалившийся от проймы рукав, расхохотался. Над ним участливо склонилась кондукторша и протянула косынку с шеи.

– Утрись. Без билета провезу. Далёка тебе?

– Сспаси Христос! Ммне в Ппоследний переулок.

– Ишь ты! В другую сторону катим. Кровищи-то…За что тебя?

– Я физиологически нне ппереношу вранья.

Лаврик, уткнувшийся в вагонное стекло, развернулся и бросился к парню, поднявшемуся с пола.

– Костик!

– Ллантратов?!

– Котька, милый мой, Котька. Евс мой дорогой!

– Ппогоди, не жми так, сспаситель. Намяли мне. Ввымажешься.

Кондукторша уселась на высокое место и устало глядела на двоих молодых бородачей, обнимавшихся и тискавших друг друга. Потом пошла к кабине. «Прокопыч, ты ж две остановки промахнул». «Теперь до парка никого не будеть. Что там?». «Целуются». «Вот только что душу Богу не отдал, а уже целуется». «Не гони так, Прокопыч, ноги гудут».

Вернулась в хвост вагона.

– Эй, знакомцы. Сходить будете? На разворотное кольцо идем.

До Богородского добрались быстро. У развилки повезло встретить попутку. Телега со свиными тушами, уложенными поперёк, шла на салотопленный завод за Екатерининским акведуком. На ней и поехали, сидя в обнимку, ногами качая, как на краю сарайной крыши, холодя спины о ледяные, ноздрястые свиные рыла. Возница и напарник его в охране переглядывались и удивлялись двоим болтливым пассажирам. Длинный крестился в темноту, а другой, шустрый, живенький, кривился, за ребра хватался и стонал. Чудныя…

– Тты знаешь, день ккакой сегодня?

– Хороший день. Я жить начинаю, Котька.

– И мне ххороший, спасение принял. Ссегодня же четверток! Отец сстрашно рад ббудет гостю. Едемте, Ллантратов, едемте! Я Вам ккофе по-турецки сварю.

– И без кофе рад Леонтия Петровича видеть.

– Ввот и славно. Мы введь чего ппереехали… Ммаму схоронили. И в слободке больше жить не смогли. Вот ттеперь у отцовой ттётки живем. А четверги сошли сами ссобой.

– Не знал про мать. Покой Господи, душу усопшей рабы Своей.

– Ттвои где? Когда вернулись?

– Один вернулся. Схоронил родителей.

– Пприми их, Господи. Женат?

– Холост. Ты что ли женился?

– Что ты, Костя Евсиков не скоро обручится. Ох, ох, любезный, выбирай ддорогу-то, на кочках аж дух заходится.

У Буфетовых Евсу отмыли разводы запекшейся крови, перевязали разбитую руку, подшили по пройме рукав тренчкота. Отпускать не хотели, но советовали всё ж в больничку. А Костику зачем в больничку, когда дома отец лучшим образом осмотрит. Дьякон Лексей Лексеич так и ахнул, увидавши образок: ««Похвалы Божьей Матери», ветковская, на тополиной досочке. Вот дар-то какой тебе, Лаврушка».

В Большой дом забежали на минуту, икону пристроить. Костик с видимым удовольствием бродил по комнатам, крестился на знакомые образа, рассматривал позабытые предметы: часы напольные, бившие прежде приветственным боем; барометр, где из домика вышел горожанин, а жена его показала спину; чернильницу с гусляром; вазу Галле с чёрной хризантемой; лудильный инструмент с припоем; карту мира, довоенную. Бирюзовые шторы из дамаскина даже потрогал: не снится ли ему. И не замечал, как у Лавра нарастает изумление на лице. Потом и увлеченному чужим домом Костику невозможно стало не разглядеть странного поведения хозяина. Тот быстро-быстро туда-сюда заходил по комнатам, потом застекленной верандой поспешил мимо девичьей в кухню. Костик за ним.

– Обоккрали?

– Наоборот. Ничего не понимаю.

– Что ппроисходит?

– Вот и тут, и тут, гляди!

– Ппироги. С капустой, ккажется. Духовитые… Буфетовы подкармливают?

– Бывает, угощают. Но сейчас Лексей Лексеич ничего не сказал. Да и дом заперт. Ключи вот они.

– Ччудеса!

– Вот и я себе так сказал. Как вошли, сразу понял, что-то не то. Книжки стопочкой сложены, инструмент аккуратно разобран, я с янтарем иной раз работаю, заготовки из Риги привез.

– А сюда ччего прибежал?

– Форточка! Сегодня забыл закрыть, но с полдороги возвращаться не стал. К Лахтиным собрался в Шелапутинский.

– Вот Дар, ддолжно, женат уже.

– Ничего не разузнал. Барак их дотла выгорел.

– Жживы ли сами?

– В мёртвых нет, в раненых тоже. Добиться ничего вразумительного не мог – все всполошённые. Но соседи вспомнили, будто с месяц назад Улита с сыном на родину подалась. Селезнёво, деревня её.

– А кто ж тебя ппирогами-то потчует? Тут рука жженская чувствуется.

– Ума не приложу, веришь, Евс? И фортку-то отворенную с улицы не видать. Через сад, значит, в кухню пробрались.

– Странные воры! А ппирог наивкуснейший. Попробуйте, Лллантратов.

– Полы!

– Что пполы?

– Смотри, Котя, доска не просохла. Каустиком пахнет, щёлочью.

Погасили свет, печи не разжигали, затворили накрепко форточку, проверили все окна.

– Это не ккаустиком, Лаврик. Пповерь мне, здесь пахнет чувством.

2

Правильные вещи

В девятом часу вечера среди редких газовых фонарей ехали в новый дом профессора Евсикова, поймав у церковной горки извозчика.

– Значит, один зздесь?

– Один. Я ведь ещё когда собирался к вам, в Последний-то переулок. Сразу как записку нашел с адресом. Но часовщика встретил, как его, Вера, Надежда, Любовь и отец их Лев.

– Гравве? Ттак что же?

– Точно, Гравве. Он и сказал, что вы в Эфиопии или в Туретчине. Напрасно солгал.

– Ты про него нне знаешь? Лев Семёнович пповредился умом.

– Помешан?!

– Горе у него ббольшое. В семнадцатом Веру в ттолпе задавили насмерть. Вскоре Надю ссыпняк свалил, не выходили. Любу в Сокольничей роще сснасильничали, а она потом в большевички пподалась. Все ччасы у него забрали, когда декрет о ввремени вышел. Младшая накляузничала про коллекцию своего отца куда следует. Кконфисковали. Как ччасовщику без часов?

– Мне показалось, он болен. Не помешан, а просто истощён.

– Гравве говорит ошеломительные ввещи, не имеющие под ссобой оснований. Но все принимают их за чистую пправду.

– И я не усомнился в его словах.

– Его теперь ччасто видят у Путяевских прудов. Говорят, тропинки вытаптывает, ккаждый день ккак на работу ходит. Строит ллабиринт, от кузницы к гроту и до пожарной ввышки. От завалов ддорогу расчищает, ппроходы закольцовывает.

– Здесь невероятно страшно. Я в Риге не верил слухам.

– Сслухи не всегда страшнее жизни.

– Если не драка, не знал бы про вас.

– Сслучайная закономерность.

– А за что тебя?

– За ггенерала заступился. Тот Ленина их ссатаной назвал.

– А где генерал?

– Почем знаю? В очереди за табаком ссхлестнулись.

– Купил табак?

– Нет.

– Табашничать начал?

– Нет.

– А зачем тогда?

– На обмен. Мне ордерок пперепал.

В доме Евсиковых сильно беспокоились. Костика ждали к обеду, а он и к ужину запаздывал. Хозяйка квартиры Прасковья Павловна, одинокая женщина почтенных лет, Костика с малых лет считала своим внуком, да и племянника, Леонтия, любила и уважала за высокий чин. Сам профессор сидел у стола в столовой и читал неожиданному гостю справочные цены из свежего выпуска «Известий Советов Депутатов». Гость допивал чай с только что испеченными волованами. Профессор читал вслух, а сам то и дело вскидывал глаза на часы-луковичку. Гость всякий раз замечал тревожные взгляды собеседника, не разделяя беспокойства, утешал: «Вот-вот звонка ждите».

– Мука пшеничная ожидается по шестнадцати рублей за пуд. Ожидается! Вы слышали? Третьего дня уже на рынке по сотенке рублей торговали за тот же пуд. Гуся одного купить, не меньше двухсот рубликов отдать придется.

Профессор нервно скомкал газету в руках и зашвырнул к креслу у окна.

– Нет, стало совершенно невозможно читать газеты. Как будто бы хотят научить своего нового человека совершенно другому русскому языку! Не заметишь, как обвит всякими измами: марксизм, троцкизм, федерализм, формализм, аморализм…а-бра-ка-дабра, а-бра-ка-дабра…

Долгожданный звонок в прихожей, и вправду, прозвучал внезапно и чересчур оглушительно. Профессор перестал бурчать и бросился отворить двери, обогнав на ходу тётку. А гость тем временем обеспокоенно заглянул в проходную комнату рядом со столовой: тихо ли там? Тихо, еле слышное сопение.

В переднюю вошел коренастый мужчина, в наглухо застёгнутой тужурке с двумя рядами начищенных пуговиц. Снял фуражку, поклонился с порога образам и крепко обнялся с Евсиковым.

– Мир дому.

– С миром принимаем. Николай Николаевич, дорогой, проходи. Сколько не видались?

– Так почитай, с похорон супруги Вашей.

– Стало быть более года.

– Не прогоните? Вспомнил вот про четверги прежние. На тепло домашнее потянуло. А Вы, смотрю, не в духе. Хотя кто нынче духом спокоен.

– Проходи, друг, проходи. Сын запропастился где-то… Вот и беспокоюсь. Тётя Паша, гость у нас. Колчин.

Прасковья Пална появилась с тарелкой в руках и приборами, только ждала не гостя, а домочадца. Раскланялась с пришедшим и ушла снова хлопотать. Сердце старушечье радовалось, когда в доме появлялись люди, так одиночество меньше досаждало. Сегодня просто праздник престольный, хотя под грудиной ныло то ли на перемены погоды, то ли из-за пропажи Константина. Профессор поспешил вслед за хлопочущей тёткой.

Инженер прошёл в столовую, где к своему изумлению застал за столом священника. Подошёл под благословение.

– Отец Антоний!

– А Никола… Христос Воскресе!

– Воистину Воскресе!

– Давно в храм не заглядывал. Чем живешь?

– С Пасхи не слыхал слова доброго. Не живу почти.

– Грешное удумал?

Колчин вздрогнул и глаза опустил.

– Жизнью своей так распорядиться дело скорое. Но ведь у Бога отымешь! Им дадено, а ты вырвать хочешь.

– А нужен я Богу-то?

– Никола, и тебя сшибли? Не верю.

– Разрушаюсь, отец.

– Семья в Крыму?

– Сначала радовался за них. Теперь худо и там.

– Вот ты кажешься себе одиноким. Забыл, значит, о Боге-то? А Он ведь о тебе не забывал. Двое вас. Верующему должно говорить себе так: я люблю Его. Я слышу Его. Я чувствую Присутствие.

– Тяжко мне в их логике. Как всё вокруг покраснело, изверилось, перевернулось, протухло.

– И вот уже храм внутри тебя повержен…

– Так ты ещё и винишь меня, отец? Сурово, по-нашенски, по стыраверски…Зашел на четверток, погреться, называется.

Помолчали. Священник заговорил со вздохом.

– В первый год революции – битком в храме, на литургиях не протолкнуться. Радостно видеть полный приход с привычным порядком. Но кликушествовали, пророчествовали, на исповедях про видения всяческие толковали. Мистицизм веру затмевал. Нынче повсеместно духовная жизнь замерла, прихожан поубавилось. Одни старухи-богомолки исправно ходят. Унылая малолюдность повсюду. Очень не хватает прежней сложности. Невероятно всё просто вокруг. Всё Божье как будто бы устранилось. Ну и чтоже? Должно ли происходящее повергать меня в отчаяние? Но гляжу я на древних старух – у них-то не искоренить. У вас всё быстро-быстро перевернулось. А у старух – нет.

Вернулись профессор с хозяйкой. Евсиков заметил хмурые лица гостей и отведенные взгляды, проследил, как тётка расставляет блюда с закуской. Пытался усадить и её за стол. Но Прасковья Пална ни в какую: «Пойду у малого сердечка погреюсь, ребячий сон посторожу». Хозяин застолья достал из буфета ополовиненный графин с яблочной чачей и снова вытащил часы из кармана жилетки. Помолились.

– Ангела за трапезой.

– Невидимо предстоит.

– Кулебяка у нас хоть и с капустой да на хлопковом масле, а всё же сытно и вкусно. Волованы с селедкой тётка славно готовит. Лазарет мне карточку продовольственную даёт, и сын в своем фольварке получает паёк. Жить можно, не бедствуем пока.

– Мне их хлеб поперёк горла. Я инженер. Не стар ещё. Работаю за совесть. Почему я должен получать по карточкам или заборной книжке?

– А мне не зазорно, дорогой Николай Николаич. Как пользовал людей, так и продолжаю. А Советы считаю досадным условием, временным недоразумением. Много знакомых сбежало. Те же Лантратовы, едва война началась. И мне бежать? Мне, мирному доктору, ничего не грозит при самой свирепой власти. Дело делаю, но не на чьей-то стороне.

– Затащат.

– Почему же, Роман Антонович, непременно затащат? Есть свобода, вступать или не вступать в их партию.

– Видимость.

– Соглашусь с о. Антонием. Затащат, загонят. Нынче уже есть перебежчики, от нас, да к тем перебежали. Вот хоть бы Вашутина взять. Платон Платоныч с большевиками рука об руку и в храм ходить продолжает. Ведь ходит в храм-то?

– Ходит.

– А вы принимаете?

– Принимаем.

– А я вот, может, потому и не хожу. Мне красные рожи всюду мерещатся. Хоть в храме не видеть их. Так нет же. Там Вашутин с его вечным: «и то-то, и то-то, так вот так». На каждом шагу идиотские хари – и ветеринар тот, Черпаков, не кажется так отвратителен. Хотя сто лет его не видел и столько же и не видеть.

– Николай Николаич, злобным ты стал. У меня в лазарете больных всяких достает. И что? На койке палатной или на столе хирургическом спрашивать, какой он масти? Жить надо дальше. Не посматривать издалека, а делать то очередное дело, какое жизнь тебе подбросила. Всё временно. Всё преходяще. Погоди еще: владеют городом, а помирают голодом.

– Может, затем и пришёл, послушать, как вы спасаетесь.

– Выпьем-ка по первой, гости дорогие.

– Спаси Христос! Вот объясните мне, техническому человеку, мужи умные. Каждое поколение спрашивает у предыдущего: как же вы упустили? Что же не поднялись? Хотя сами-то от калош отказаться не готовы. Тень хаоса давно надвигалась на отечество… И ведь мы видели, замечали ее манки, знаки, приметы. Но надеялись, авось, не с нами, с кем-то другим. Теперь вынуждены жить в своей стране и чувствовать себя чужими, каково?

– А когда мы изгоями не были? Нам ли привыкать, – Перминов отклонился на стуле и взглянул на своих собеседников, как смотрят при первом знакомстве. – И в мыслях моих один вопрос: не носитель ли бациллы большевизма русский человек?

– Я – лекарь. Заглядываю в человеческий организм, а там система капиллярная одинаковая. И органа такого – большевизм – не наблюдается. Но иной раз спрошу себя, в России ли я? Люди те же, а страна другая. Осатанелая.

– Вот зачем мы водопроводы строили, акведуки, попечительские советы вводили, богоприимные дома затевали, музеи… Кто империю проклял? Зачем всё было? Музей изящных искусств сам Государь Император открывал. Общества трудолюбия придумывали. Сказывали, даже подземку в Москве заложить собрались, проект утвержден на самом высшем уровне. На выставке парижской по фаянсу первые места занимали. Матвей Сидорович – «король фарфора». Россию славили. Да пальцев не хватает хорошие дела вспоминать… Кому нынче? Прахом? Скажи, отец.

– Чада любезные, сам я в раздрае. Но сомнения мои не губительны, не разрушительны для души. Бог милостивей человека. Человек – жесточее Бога. И вера крепкая дает мне объяснения, и обещание спасения, и силы дает. Вот нынешняя власть достаток одних ставит в вину, в причину бедности других. Я дам вам пример. Помните такого домовладельца Солодовникова? Плюшкиным прозывали, не жаловала его Москва.

– В его доме нынче на квартире живу. В семейной половине, а другие полдома холостякам отданы.

– Вот-вот, от скареды и то городу перепало. Ничего с собой не унёс. Богатство одного отходит многим. Или вот другой купец нашей веры – Солдатёнков. Первый барыш в двадцать тысяч серебром отослал в долговую тюрьму за должников, коих и знать не знал. Потом стал накапливать. Достаток ныне хулим, поругаем и преследуем. Но он же для гонителей есть грубый соблазн, предмет вожделения, искус. Христос учил: отдай свое. Большевики учат: чужое присвой. Да и разве в обеспеченности есть радость жить?

Роман Антонович переложил лестовку в левую руку и продолжил.

– Вот вам, вероятно, чудно: предстоятель, а про капиталы рассуждает. Но мнение мое таково: грех отрицать неравенство и насаждать общие разряды жизни. Перед Богом мы все равны, а между собой нет. Ведь никогда не сравнишь исповедника Аввакума с безбожником Ванькой Пупырь-Летит. И в Воинстве Небесном нет равенства: архистратиги над ангелами стоят. Силой духа мы разнимся, мыслью и притерпелостью к подлому. «Ученик не выше учителя, и слуга не выше господина своего».

– Роман Антонович, почему они перешагнули, а мы совестимся?

– Рад бы ошибиться, Никола. Но тут кто дальше от Бога, у кого пуповины с Богом нет

– Так которые же победят?

– А те, кому оглядываться не на кого. Те, что думают меньше.

– У них не болит ничего. Болеть нечему.

– Столько в России умов. Почему всё же развал? – Леонтий Петрович адресовал вопрос обоим своим гостям, но ни от одного не ожидал ответа.

– А единения нету, – откликнулся Колчин. – Все в теории знают, что надо делать, и солдаты, и студенты, и политики, и кадеты, и анархисты с монархистами. Все идут к одному идеалу – счастью и справедливости – только в разные стороны.

Помолчали. Выпили по второй стопке. Колчин первым прервал тяжёлую паузу.

– Великое чувство любовь к Родине. Но какую Родину, по-вашему, я любить должен? Русь взрастила и гонителей и гонимых. Непостижимо, неподъемно уму моему малому. Нету у меня нынче ни любви, ни Родины. Кругом оплевано и поругано. И ведь гонит лучших: мастеровых, деловитых, зажиточных. Творцов гонит. Что останется? Пустошь… И кто гонит? Кто жжет, кто рушит? Тот самый мужик. Строитель и есть губитель! Ничего не ценит. Не барина загубит, себя загубит. Империю! Дурак народ. Как не видит обману? Я человек дела, я без дела не могу. А у меня дело отымают.

– И чего ж не отнять, не обидеть? Так и Христа проткнули копьем. Господа-то у них нет. На кого обернутся? Расточительна Русь, своих детей губит…

– Жить стыдно. Как мы допустили?

– А я вам скажу как…

– Нет, я вам скажу, гости мои бесценные, с чего все началось. А началось, когда все промолчали против замены веры. Вот тогда, двести лет назад! Ведь ересь пропустили, переписали требники, заутреню по-другому чину завели и вечерню, двуперстие в щепоть сложили… Не мы еретики, а нас анафеме предали. Они есть сектанты, кто от веры старой отшатнулся, не мы. Еретики и раскольники они потому, что вчера ещё в нашей вере молились, вчера родителей своих хоронили по обычаю предков. А сегодня вдруг тот обычай объявили неправильным. Так значит, и мать, и отца прокляли, крестившихся двуеперстием?! И все смолчали. Стали жить дальше, лямку тянуть. Окромя горстки смельчаков, гонения принявших, принявших всесожжение.

– Тогда промолчали, так и нынче промолчат… Целая страна молчунов! Церковь звала, но мир что вода, пошумит, да разойдется. Правду искать на земле стоит немалой крови. Прав дорогой наш хозяин, с раскола пошло. От себя отказались. Тогда они души людские переписали, не токо же книжки. Гроб открытый – гортань их. Языками своими обманывали.

– Ну, Никола, нынче новые книжки пишут. Что не день, то декрет. Социалисты – большие фантазеры, самоучки-книжники, далекие от дела, от производства.

– Как погляжу, книжные люди не брезгают и расстреливать?! Безбожие – нынче религия.

Священник едва договорил, как в передней заливисто-молодецки затрезвонил звонок. Профессор сразу просветлел лицом: так громко умел прийти только его сын. И хоть с Лавром радостно обнялись сразу на входе, без нагоняя Евсу не обошлось. Отец, бранясь, потащил сына к тётке на кухню, где ярче прихожей горел свет: «Раскрасавец!».

– Ллантратов, Вы вот сюда, через проходную в столовую. Я ммигом. Только закажу ттётушке консоме диабль-пай и ппудинг нессельроде.

Из кухни послышались тёткины причитания. Идя в полумраке проходной комнаты на свет и голоса за портьерой, Лавр приметил, в углу на кровати кто-то зашевелился, забормотал. Всматриваясь в темноту, подошел, наклонился. Ребенок сонными глазами смотрел на него.

– Мама?

И тут же снова рыжей головенкой припал к подушке и, казалось, уже крепко спал, не просыпаясь. Лавру померещилось, будто он сам, желторотик, в своем доме, в своей кроватке видит сон о матери. На стуле возле висел кафтанчик, рядом лежала скуфейка.

– Вы что ттут? – налетел Костик.

– Тсс! А говорил, не обручен. У самого сын растет.

– А… у нас Толик, ссынишка иерея.

– Ну как там?

– Ррёбра целы. А ррука и челюсть заживут.

Лавр подошёл под благословение. Поцеловал священника в левое плечо. Отец Антоний тыкнул его пальцами в лоб и по макушке пристукнул, как осерчав. После приветствий и первых расспросов, помолясь, «ядят нищие и насытятся, и восхвалят Господа взыскающи Его, жива будут сердца их в век века», снова уселись за стол. В одном торце восседал Перминов, в другом – хозяин, по длинные стороны сели Костик с Лавром и инженер Колчин. Он и начал разговор, как обычно.

– Что там? Те еще?

– Тте.

– Они не торопятся, – вслед за другом откликнулся Лавр.

– Дело-то, похоже, невозвратное, – подтвердил Колчин

– Времена дико смотрят, – заключил священник.

– Как знать, как знать. И потопа Ной не ждал. Вот и я не ждал, а какой нынче четверток! Собираемся в круг! – профессор радостно передавал тарелки с ботвниньей, разливаемой Прасковьей Палной из фарфоровой супницы. – Присаживайся, тётушка, порадуемся вместе.

– Не серчай, Леонтий, к дитю пойду.

Старушка вышла. Убрали стопки и разлили теперь уже по бокалам красное вино.

– Ради встречи. С праздником! С четвергом!

– С четвергом!

– А чего бороды отпустили, молодёжь? Сынами вроде не обзавелись?

– Сынов не сскоро родить.

– А ты зачем вернулся-то? – в лоб спросил Колчин у Лавра.

– Как объяснишь… Мучило ощущение, будто там чего-то важного не сделаю. Тут нужнее.

– А… Наполеона убить! Сидел бы в своем хуторе возле могилок. Целее был бы – Лантратовская гордость. Своим умом прожить хотите, умники?

– Гордость не гордыня.

– Чего Ввы накидываетесь? Лично я считаю, ввсе мы нужны для одного ддела. Затем тебя нне существует.

– Костик, защита не требуется. Сам за себя отвечу.

– Тоже мне, защитник разукрашенный. За что бился?

– За ббалерину.

– Ух ты…форс давишь. Похвально.

– Так почему же я зря вернулся?

– На рожон лезете. Сын у меня такой же, старший. Большой ты стал, Лавр Лантратов, красивый, тихий, глаза вот яркие, синие. Вдумчивые глаза. И сила в тебе есть, трудно не заметить. И всё же зря вернулся.

– Как приехал, к Вашему дому ходил. Но окон не знаю.

– Вряд ли бы и застал. Нынче гончая я. Ношусь между Алексеевской насосной станцией, Катенькиным акведуком, Крестовскими водонапорками. По четыре-пять километров от одной до другой. Где на перекладных, а где вот на этих вот двух. Сапог всю седмицу не снимаю. Иной раз и сплю в сапогах. Положиться-то не на кого. Старые кадры кто арестован, кто на войне сгиб, кто бежал от красной сыпи. А новые ничего не смыслят в инженерном деле. Агитировать да митинговать здоровы.

– У нас в Аптекарском ппохоже. Уткина пприслали, ппоставили заведующим оранжереей. Он раньше стригольником ббыл в цирюльне и даже не слышал о ботанических очерках Кайгородова или «обмене веществ» Фаминцына. Его ппролетарским руководством загублены редкие экземпляры бромелиевых. Вытоптан бельведер сортовых гортензий. Колодец в центре сада засыпан, ттащите воду с тылов, чем неудобнее, тем ближе к пролетарской пполитике. Мы по ночам, по нерабочим дням ссамое ценное выкапываем, пересаживаем, по домам ппрячем. Уткин желает сделать из Аптекарского огорода самый ббольшой в мире климатрон, остров будущего или грандиозный стадион. Очковтирательствующий тип.

– Так ты в Аптекарском подвизался? Я же заглядывал туда.

– Пплачевное состояние. Видел?

– Видел. И всюду также. С магазинов старые вывески отодрали и кругом обшарпанные стенки. Будто сразу весь город в ремонте.

– Казалось бы, чего жалеем? Трубы, пальмы, стены, заборы. Но вот и у нас в Шереметьевском лазарете медикаментов всё меньше. Нуждающихся в них преогромное число. И, говорят, ожидается ещё большее количество жертв. Так и хочется сказать кому-то там за башнями кремлевскими: закройте заводы, каучуковый, бойный, салотопленный, кирпичный. Все заводы закройте. И выпускайте только корпию на марлю. Одну только корпию.

– Разлагается Россия, Леонтий Петрович. Встала Русь. Гниём. Как говорится, сгнила раньше, чем созрела.

– Не так линейно, Никола, – предостерёг Перминов. – Большевики безусловно победили. Но Россия за Богом.

– Однако неразбериха. Толковых докторов рассчитали, как классово чуждых. Приходится бегать из отделения в отделение. Меня учит лечить большевик, получивший знания в остроге! Каково?! Бывший каторжанин Штольцер набрал себе свору приспешников. Прежде не приходилось видеть такого скотства в человеке. Один там выдающийся тип – Полуиванов. Подготовил памятку, обязывающую персонал прислушиваться к разговорам больных и их родственников на тему критики Советской власти. Каково, я вас спрашиваю? А мне выговаривают за вероисповедание и принадлежность к крепкой вере. Я им обоим поставил вопрос: как влияет двуеперстие на то, в какой руке я стетоскоп держу? Ничего толкового не услышал, да и не полагал услышать. А оскомина осталась: будто ты другого сорта. Для них – безбожников-коммунистов – понятнее атеиствующий. А старообрядца оне окромя как «дырником» да «капитоном» и не зовут. Впрочем, что там мои оскомины – детские слёзы. Тут на углу Моховой…

– Это напротив «моховой площадки»? Где бывший экзерциргауз? Давно не заглядывал туда.

– И теперь не заглянешь. Заместо экзерциргауза правительственный гараж. На углу Моховой встретился с Войно-Ясенецким, вот где горе. Валентин Феликсович на несколько дней в Москву по делам. Седой, старый. А мы ведь почти ровесники. Сдается мне, затравили светило. Он свою недавнюю статью о методе перевязки артерий поместил в «Deutsche Zeitschrift». За ту статью, должно, товарищи и мстят. Такого масштабного человека губят. У него колоссальный опыт по борьбе с пандемией! Ещё с 1905-го, когда и холера развернулась, и оспа, и тиф. Он пишет очерки по гнойной хирургии, увлечён с головою. Грандиозная вещь могла бы выйти. Да ведь загубят. И подобной бестолковщины кругом полно.

– Папа, ппессимизм не способствует пищеварению.

– Да, друзья мои, выпьем ещё по одной. Берег для случая. Вот нынче случай и настал. Великолепное французское Го-Брион. Правда, его лучше бы не ботвиньей закусывать. Со встречей!

– Со встречей!

– И за бборьбу! Идем в протест!

– Я не указ вам, но герои не созывают на подвиг. Они молча сами на него идут.

– И ввсё же, Николай Николаич, не отходить! Нне играть в пподдавки.

– Таких наивных первыми в расход.

– Никола, злобнее ты сделался. Не пугай мальчиков. Мы при разных властях пожили. Нам интересно продлить, сравнить, увидать, что станется. Им важно, чем и как жить нынче.

– А чем? Мы прежде рядились с никонианами, чья правда выше, чья вера из начал вышла. А пришёл красный петух и курицу заклевал, яйца вдребезги разбил. И выбирать нечего.

– Ничего не кончилось. Сынам нашим всё одно выбираться на путь свой. Я вот желал Константина по врачебной части определить. Не случилось.

– Что же ты, Котька, в лекари не пошел? – Лавр открыто улыбался другу.

– Рродственной благотворительности боялся.

– Буржуйские у вас предрассудки. А товарищи не стесняются протекций. У нас на насосной станции в главных ремонтных мастерских старик Хрящев слесарем трудился. А нынче собрали всякий сброд и над всем производством поставлен соглядатаем сынок того слесаря – Ким Хрящев.

– Гугнивый? – Лавр даже вперед подался от неожиданности, тоненько задребезжали бокалы. – Федька?

– Эй, не налегай, здоров стал. Говорят тебе, Ким Хрящев. Может, имя сменил. Нынче модно. В деле инженерном ничегошеньки не соображает. Зато ходит в кожанке с ленточкой красной в петлице. Из-под картуза чуб на глаза свисает. Председатель Технической коллегии и местного комитета. Управляет он, управляльщик. Без его слова ступить никуда нельзя. Вчера не дал мне звонок сделать из моего же кабинета. Пришлось с водокачки бежать на Сухареву водонапорную, чтобы дать распоряжение в два слова. Там резервуары давно ликвидировали, а компрессоры стоят.

– Да как же? Старейшего работника и сместили?

– Чуба не отрастил.

– А чего Вы вволнуетесь? Может, дать им обгадиться?

– Мальчишка! Сообрази узел: Мытищинский водопровод, акведук на Яузе, Алексеевская водокачка, Крестовские водонапорные и Сухарева башня. Паровые насосы, компрессорная станция, контрольный водомерный пункт – мощь! Сбой в одном отрезке, и полгорода без воды.

Колчин шумно выдохнул и продолжил.

– По правде, и у самого такие мыслишки бегали: глаза закрыть. Думал, всё кончилось, кончилось. Но страшные слова – саботаж и контрреволюция. А того страшнее…

Колчин снова вздохнул и взглянул на священника. Протоиерей смотрел мимо него, будто безучастен к разговору. Но вся его поза в сосредоточенности своей выдавала крайнюю степень внимания.

– Застрелиться хотел. Стыдно жить. Ежедневный страх разъедает сердце. Мощности встанут и крах: Москва без воды в зиму. Долг. Кто на меня его взвалил? Да, никто. А этот «Тяпляпстрой» всё митингует и собранья проводит: кого выдвинуть, кого задвинуть, как у Бахрушинского приюта зданьице оттяпать, как профсоюзные взносы с работяг собрать. Тьфу… Виноват я, о. Антоний, грешен. Но душу свою я им не отдам.

– А я считал, мне хуже всех… После смерти супруги тоска невыразимая. Дошло дело до слез. Переменили жительство. Как же мы не чутки к чужому горю! Господь в нас дух раздувал, а мы все – тёплые.

В прихожей слабо тренькнул звонок. Переглянулись. Послышалось? И снова вкрадчиво: треньк. В глазах один вопрос: кого Бог под ночь принес. Чуть замешкавшегося племянника в дверях столовой придержала тётка несколько изумленным выражением лица.

– Я упредила, профессор на дому не принимает. А он, не раздевшись…

– А я по частному случаю, – возразил из-за плеча хозяйки густой баритон.

В прихожую протиснулся худощавый мужчина, вымокший под дождём. Хозяйка удалилась: разбирайтесь сами. За стенкой всхлипнул ребенок. Профессор молча предложил пройти.

– Приветствие моё собранию. Дождь, знаете ли. Последний зонтик утерял.

– А у вас всё теперь последнее, – не преминул заметить Колчин. – Жизнь донашиваете и новой не достать.

Подсчитав в уме, сколько не принимал у себя Черпакова, поди около двух лет, профессор опамятовался и пригласил позднего гостя к столу. Гость повесил на спинку стула плащ и, не заставив просить дважды, уселся возле Колчина, напротив Лавра.

– Но как хорошо у вас тут! За чаем и вином, при лампе. Мягкий свет. Белые скатерти. Такая полная жизни картина, почти идиллия. Только без дам и водочка не забирает. Согласитесь, из всех нынешних странгуляций тяжелее всего снести отсутствие прислуги и профур.

– Истинное безверие! – настоятель отсел от стола в кресло-бержер.

– Я, собственно, по делу-с, – принялся извиняться Черпаков в ответ на опустившуюся над столом тишину и выложил на стол цибик с этикеткой «В.Перлов с сыновьями». – Вот и чаю перловского прихватил. По случаю достал, настоящего, довоенного. Через важного человека. «Инжень, серебряные иголки».

– Теперь все довоенное. Всё бывшее кругом. Нынешнего-то у вас нетути! Не создали! – не унимался Колчин. – И мы все бывшие… Не люди, а чердачный хлам.

Черпаков не поддавался.

– У Перловых не всё конфисковали ещё. Как на Первой Мещанской лавку закрыли, остался магазин на Мясницкой, ныне Первомайская. Старшие сыновья за границу галопировали. Приказчики приторговывают на свой карман. Теперь вот пролетарии свое «Чайное Товарищество» открыли.

Едва договорив, принялся жадно запихивать в рот остатки кулебяки. С полным ртом промычал «за здравие», подняв бокал красного, предложенный профессором. Дожёвывая, вскочил и двинулся вкруг стола, оглядывая убранство столовой. Все услышали не вписывающийся в обстановку, чужеродный запах; но ещё не определили, чему приписать его происхождение.

– А я вас по записке сыскал… Здесь потеснее будет. Комнат в пять квартирка-то, а то и в четыре. Некомильфотно. В новом стиле, так сказать…демократическом. Ну так-то и лучше, не уплотнят, если достаточно народу проживает. Ребеночек к тому же. Внучок Ваш? А сын подрос, возмужал. А… вот и Лантратовых сынок. Не узнать. Разве по взгляду. Всё так же неприрученно глядите, как лис-корсак. Да, бежит времечко, прошлые дети – бородачи! Слыхал, уехали Лантратовы, стало быть, вернулись. Вот так новость! Сейчас все уезжают. Бегут с корабля, а вы на трап лезете?

– Да, присядьте Вы. Будет волчком вертеться… – одёрнул хозяин, видя, как остальные крутят шеями вслед непоседливому гостю, приглядываясь к человеку, но не поддерживая разговора.

Все подметили некоторые перемены в Черпакове: заметное похудение, словно бы вытянувшийся череп, больше прежнего оттопырившиеся уши, особенно одно – вислое к низу, взгляд перескакивающий, скользящий. Весь его облик слегка полинял и выцвел, убавилось вертлявости. Голос остался прежним, густым и насыщенным, но обрёл заискивающие ноты. В жестах и движении оставался театральный эффект, расчёт на публику. И всё же, что-то не то, не то. Будто даже театральщина дается с трудом: вместо солиста-доместика ужимки игры каботина.

– Вошел, не поклонившись вашим образам. А могу и теперь соблюсти, так сказать.

Черпаков повернулся в красный угол и принял нарочито подобострастную позу.

– Оставьте, – строго оборвал Евсиков-старший.

Присев, Черпаков тут же вскочил.

– Анекдот слышали? Сидят за одним столом никонианин, старовер и безбожник… Ээ…, пожалуй, в другой раз расскажу. Сколько новостей восхитительных накопилось, не поверите!

– Кадушкой сырой пахнет, – заёрзал вдруг Колчин.

– Шубинского помните? Да и как не помнить. Имущество его изъято, имения национализированы в доход новой власти. Усадьбу ему одну оставили, ну, не усадьбу, три комнаты…и прислугу позволили, но не из своих…от Советов кто-то. Так бежал! Бежал-с! А ведь приготовлял революцию, вот своими оправданиями стачек – приготовлял! Щадил каракозовых.

– Распаренным березовым листом, – поддержал Колчина профессор.

– Сафо нынче играет старух: боярыню Мамелфу Димитровну, княжну Плавутину-Плавунцову. Из усадьбы её не выселили, но уплотнили. Живёт в коммуналке с работниками канатной фабрики. Павлинов – в отставке, в изгнании, в забвении.

– Или дубовым.

– Антрепренёрша Магдалина Неёлова из ревности застрелила своего друга-артиста. Да, вот ведь как, не все Магдалины – мироносицы.

– Дубовый не пахнет.

– Карзинкина сняли с директоров Ярославской мануфактуры. Предложили ему место помощника бухгалтера в его же собственном деле. Ну, что за фортель?!

– Тимьяном ннесёт.

– Рязань воюет с Коломной, Туголуково с Жердевкой. Жесточайшие войны местного разлива. Хи-хи…

– Веником банным.

– У Лямина-ткача городской дом и дачу в Сокольничей роще отобрали без возмещения убытков.

– Оппределенно веником!

– Говорят, председатель ихнего ЦИКа Аарон Свердлов прежде фармацией занимался. Нынче правят фармацевтики.

– Травят?!

– Правят! Что в ступах толкут? Хи-хи…

– Коллега, а Вы сами-то на какой ниве трудитесь? Домашних животных в городе поубавилось. Есть ли нынче хлеб у коновалов?

– И верно, ветеринария в упадке. Но свезло достать прекраснейшее место! Нынче служу санитарным врачом в банно-прачечном заведении. Не прибыльно, но почётно. И продовольственною карточкою обеспечен, и уважением. Да-с.

– Банно-прачечное заведение? Забавная конфигурация. Удается, стало быть, ладить с новой властью?

– Говорят, большевики скоро лопнут. А по мне так один чёрт, только бы сидел крепко.

– Антихрист так антихрист?! Хай гирше, та инше? Ослиное мышление.

– Погоди, Николай Николаич, дай товарищу высказаться.

– Я не знал, как вас фраппирую. Но от бесконечных перемен власти можно умом тронуться. Советы так Советы. По слухам, на фронтах у красных всё шатко, господа. Глядишь, к весне сойдет пелена. Вместе с талым снегом-с. Вот недавно к Троице в Листах на лафетах гробы свезли. Народ бегал глазеть, и я не преминул. Лежат комиссарики не красненькие, а синенькие, с пустыми глазницами, с губами рваными, как пакля. Хи-хи.

– Надеешься, значит, апологет? Третью весну ждёшь? Но кто им сочувствует? На чем держатся который год? Кого ни спросишь, все против. А большевики на престоле.

– Спасительная чума. Отпадут они струпьями, я вам как ветврач говорю.

– А заслужили мы свет? – глухо из полумрака откликнулся настоятель.

– А если и сойдут весною, с чем останемся? – горячился заведённый Колчин. – С фекалиями? С оборотнями? С нехристями? Точно живем в Средние века, а не в эпоху цивилизованности. Да, впрочем, стыдно говорить о прогрессе, когда всё вокруг загажено. Потихоньку лишаемся культурных приобретений для здоровой жизни. Зубного порошка не найти! А на базаре он за баснословные деньги. Мела в стране нет, я вас спрашиваю? В ваших красных банях помыться – мука и разорение. В очереди отстоишь три часа. На вход – такса, на стрижку ногтей – такса, на выдачу огрызка мыла – такса. Получи номерок на мойку, номерок на парилку, номерок в раздевалку. Всю страну в очередь поставили! Стоят мужики да бабы с талончиками, узелками и чемоданчиками, как котомники последние. Штамп тебе в паспорт хрясь: помыт. А ты вон иди, ты третьего дня мылся. Скоро и канализации лишат, опять на жёрдочке над ямой выгребной висеть будем. В обывательских головах горожан ад устроят, где ничего помимо низменных забот не удержится. Одни только нужники искать станем.

– Мысль наглядная: низвергнуть, заставить человечишка радоваться любому всему. Но, Николай Николаич, будь осторожнее.

– Господа, я не из ВЧК, при мне можно. Хотя агента одного знаю лично. Варфоломеев. По прозвищу «Капитан». В баню к нам ходит мыться. Хи-хи. Требует у банщиков особым образом тимьян запаривать. И под лицо ему кладут на массаже. Товарищи прибрали банный вопрос к рукам. Услуги-с. Выгодно. А знаете, как ВЧК растолковывается? А вот как: век человека короток. Так что имею возможность обеспечить банным ордером и составить протекцию на омовение. Хи-хи…

– Хоть в шайку ко мне не лезьте! Где есть мыло, дело должно быть чистым. Не ходил в ваши бани и не загоните. Грязно там…

– На какую грязь намекаете? Не сексот. Приходите. И вашу кержачью кожу отмоют, попарят первый класс!

– Да он глуп!

– Оскорбляете? Теперь всех уровняли. И бывший кобелиный доктор не ниже инженеров.

– На таких и держатся большевички: глупых и беспринципных.

– Профессор, мне на дверь указывают. Проводите!

Евсиков-старший поспешно вышел из-за стола вслед за выскочившим без поклона Черпаковым.

– Вот тебе и четверток, – подытожил Лавр.

– Пподстрекатель?

– Провокатор? Новый человек? Нет. Попрыгунчик. Перепрыжкин. Любопытен, так как пованивает. Всё вонюченькое притягивает, не можешь не приоткрыть.

– Нелепая дурашливость. Гебефреник, – предположил профессор, вернувшийся с тенью озабоченности на лице, – Но напрасно всё же, напрасно ты, Николай.

За поздним часом, не сойдясь во мнении, разошлись. Прасковья Пална не дозволила будить Толика. Условились возвернуть ребенка назавтра к обедне. Провожая настоятеля, Лавр решился в дверях задать вопрос. Сегодняшним утром он входил к щепотникам, в нововерческий храм, искал среди погорельцев в закопченной церкви «Петра и Павла» своих: брата молочного и кормилицу. Священник цепко взглянул в глаза спросившему, как душу встряхнул, ответил: «Таковым не замирщишься. Что ставится в свет, становится светом». Шагнул было прочь и вдруг вернулся из задверной темноты: «Где Господь, спрашиваешь? Господь во храме Своём святом». И вышел в ночь. А у Лавра заныла макушка. Вот ведь какое дело, взял человек и просто вышел в темноту. Ушёл, а осталось ощущение чего-то значительного, как ливень, как снега. Тут же простился и Колчин.

Профессор вызвался помочь с разборкой следов застолья; Феня, приходящая прислуга, объявится не раньше девяти утра. Но урезоненный тёткой отправился спать. Перебирая под хмельком все события вечера: от сыновьего расквашенного лица до ссоры и досадной просьбы, задремал быстро. Как далеки и бесполезны казались теперь «восхитительные новости» Черпакова, из жизни невозвратной, будто бы уже не имевшей к ним никакого отношения.

Лавр и Евс спать не собирались. Жалко времени на сон. Всё же в комнате у Константина устроили Лавру постель, на какой тот еле поместился.

– Ллаврик, а пправду скажи, чего всё-таки ввернулся.

– Закопали колодцы?

– Ззакопали.

– Вернулся откапывать те, что отец вырыл.

– Да, вот и я всё приключений жждал. Скучно было, благополучие развращает. Теперь грянуло. Жживёшь…не понимаешь…чего Время от тебя ххочет…

Говорили долго, Котька сдался первым и перед рассветом уснул крепко, постанывая и вздыхая, но не ворочаясь. И как внезапно Коська объявился, будто ниоткуда, после находки с пожара. Просто вывалился из-за забора. Вот тебе «не гаси огонёк-то». Долго всматривался в квадрат окна, меняющий цвет. Но белого так и не дождался, сморило. Из темноты комнаты унесся куда-то в ещё большую кромешную темноту.

Колчин проводил священника до полдороги, на Первой Мещанской распрощались. Вернулся домой за полночь в бравурном настроении, словно не со старыми знакомыми, а с близкой родней повидался, словно кровь обновил. Нет, рано в расход, рано. Гнать постыдные мысли. Отбросить напрочь. Отец Антоний обещал подыскать в помощь человека из простых, но толкового и добродетельного. Надежных рук не хватает, сердца надежного. И теплом встречи отодвинулась на один вечер тревога за жену и сыновей, оказавшихся в Крыму, отрезанных линией фронтовой между белыми и красными. Что сбивает человека с ног необратимо: разруха жизни революцией или разруха личной жизни? И то, и другое губительно. И всё же, и всё же стоит ждать от Бога нечаянной радости.

Но более всех свиданию радовался Черпаков. Его не задевали насмешки инженера, ухмылки молокососов и даже откровенная негация попа не трогала. Он шёл пешком по ночному городу, довольно похохатывая: получил задаток от важной персоны с уговором, ежели устроит негласную аудиенцию у профессора на дому, получит вторую часть оговоренной суммы. Профессор согласился принять инкогнито.

Ранним утром Прасковья Пална собрала племяннику завтрак с собой. Евсиков-старший встал в приподнятом духе. Торопился в лазарет, прислушиваясь к звукам за окном в ожидании казённого тарантаса. Возница Полуторапавлов, старикашка, издавна работавший при лазарете, всякий раз подъезжал точно в срок. Как старик угадывал время, не имея часов, для профессора оставалось загадкой. Перед выходом взглянул на троих спящих мальчиков, сердце умилилось. И сверкнула мыслишка, а может, и нет никаких Советов, может, наваждение, морок накатил. Боже, Боже, было бы так! Но тут же будто кто задёрнул плотные шторы, и свет чаяний погас. Вспомнились Штольцер, Полуиванов, Черпаков. Хоть Черпаков и нездоровый человек, а прав кое в чём. Ведь вопреки навязываемому мировому пролетарскому счастью для каждого всё же имеет превышающее значение его маленькое обывательское счастье. Тихий свет елейника. Бархатная скатерть с золотой канителью. Фарфоровая чашка с пасторалью. Венские стулья вокруг стола. И чтоб ни одного пустого. Не в вещах дело, но в том, что они не дают забыть. Удовлетворение ищи в себе. В душе твоей есть мир древний, самородковый, смарагдовый мир, намного весомей и значимей навязываемой коллективности и общественности текущей жизни.

Перед выходом оставил записку сыну: «Сударь, Вы под домашним арестом. Вам строжайше предписывается постельный режим. Лантратова надолго не отпускайте. Феню отправьте с упреждением в Аптекарский.

P. S.: на буфете две контрамарки, Черпаков навязал».

Когда профессор в шевиотовом пальто с саквояжем в руке спускался по лестнице парадного, спину его догнал тёткин вопрос:

– А чего вечор банщик-то приходил?

– Банщик?

– Ну да. Сосед кумы моей из Левоновой пустыши. В Ржевских банях спины трёт.

Будто вовсе без рессор просипела на мостовой подоспевшая лазаретская пролётка. Профессор собрался было расспросить в подробностях, но, не ответив, махнул рукой и быстрым шагом прошёл к экипажу.

3

Дрездо и мыльник

Трамвайные пути огибали Трубную площадь, впихнувшую в приоткрытые окна вагона звуки живого рынка. Квохтанье и курлыканье птичьих рядов перебивалось собачим лаем и щенячьим повизгиванием с рядов псовых. Площадь гудела разноголосьем, но не радостно-ярморочным, прежним, а больше похожим на озабоченно-взбудораженное брюзжание пчелиного роя, почуявшего умирание в доме рядом с ульями. Местная какофония ненадолго привлекла внимание пассажиров, но его тут же отвлекло на себя другое чудное происшествие: передвижной цирк.

С задней площадки моторного вагона на открытую платформу прицепного с любопытством смотрели рослый юноша и мальчик на вид лет семи. Пассажиры вокруг криво ухмылялись.

– К чему эти трюки? Доехать бы…

– Лучше б составов больше пустили. И так народ на подножках висит.

– Вон энтот с «колбасы» зараз сорвется.

– А вам чего не сделай, всё дерьмо.

– Не говори, власть старается. Праздники им устраивает.

– Подвинься, не засти.

– Твое ли место? Купленное?

– Господа, господа! Товарищи! Не создавайте давку.

– Вы чё бабу голую не видали, чё ли?

– Скоро трамваи до весны остановят. Снега на подходе.

Трюкачи на ходу исполняли цирковые номера: жонглировали, строили гимнастические фигуры и показывали акробатические этюды. Пассажиры завороженно следили за движениями женщины-змеи в блестящем чешуйчатом костюме, с лицом подростка и фигурой травести. Змея ловко свивалась в кольцо, закидывала ноги за шею, доставала пятками до макушки и так же легко распрямлялась. Люди на улицах кутались в фуфайки и поднимали воротники пиджаков. А циркачка в одном трико, на скорости, на ветру, крутила свои фигуры под жидкие, редкие аплодисменты и освистывание прохожих.

На Сретенке трамвай встал из-за преграды: на путях застряла карета «скорой помощи». Водитель безуспешно пытался завести заглохший мотор. Пассажиры, чертыхаясь и матерясь, разочарованно вылезали из вагона, требовали обратно плату за проезд и, смешиваясь с толпою прохожих-зевак, останавливались посмотреть репризы актеров. Кондукторша с сумкой наперевес и с зелеными от меди ладонями бранилась с особо въедливыми, но денег не возвращала. Женщина-змея куталась в шерстяное пончо, уступив место жонглерам, и заметно дрожа, смотрела в толпу печальными стрекозьими глазами. Мальчик тянул своего высокого спутника поближе к краю платформы, но высокий упирался и тащил мальчишку в обратную сторону: негоже скуфейке в цирк ходить. Как не жаль лишаться веселого представления, а всё же ребенок не ослушался старшего товарища и вскоре они, взявшись за руки, зашагали вниз к Сухаревой башне.

Толик горделиво косился на спутника, уважение вызывал рост нового друга и от каждого мимолетного внимания прохожих к Лавру у Толика росло сердце. Лавр вёл за руку мальчонку и косился на кафтанчик и скуфейку, вот когда-то и у него самого будет такой сынишка, с доверчивым наивным личиком, с толковыми взрослыми рассуждениями и рыжими вихрами. Подсев к живейному извозчику на «трясучку» быстро докатили до Горбатого мостка и точно к обедне добрались до Буфетовых. Толик всю дорогу болтал про то, как они с дядюшкой Романом математику учат, как с дьяконом Лексей Лексеичем глиняные подсвечники лепят, как с диаконицей Варваруней шанежки пекут. Лаврик рассказал мальчонке про акефалов, про приключенческие вылазки с Евсом, про музейный зал с мумиями, про свою «коллекцию происшествий». Оба радовались знакомству. У Буфетовых их приветливо встретили, и Толика тотчас увели играть младшие дети. Диаконица усадила гостя за стол. В кухне пахнет свежей выпечкой, обстановка хранит уют добрых времен – отсюда не уйти запросто.

– Эх, сиротка наш Анатолий, – завела разговор хозяйка.

– А он настоятеля дядюшкой зовёт, – откликнулся Лавр.

– Может и родня дальняя. О. Антоний его у себя оставил после упокоения одной новопреставленной. У нас тогда отпевали. Про папашу его все года ничего не слыхать, должно и тот сгинул со свету. Вот мальчонка при храме и растёт. Мать-то из Тмутаракани его привезла, из Китаю.

– Из Китая?

– Ох, не одобрит Лексей Лексеич, разболталась. Времена страшные, а сироте-то куда страшнее. Ты вот скажи мне, Лаврушка, вот за границами ты побывал, ученый, поди, знашь. А вот что за интернационализма такая? Никак я не возьму в разум. Ой, вон Калина Иванович по тропке чешет, к нам должно. Не случилось ли чего? Или так, к обеду. И ты оставайся трапезничать.

Лавр поднялся, собираясь уходить.

– Мир дому сему.

– С миром принимаем. Как дела твои, Калина Иваныч?

– Бисером вышиваем, мелочь засыпала, – буркнул как обычно церковный сторож. – Наплывает суета и хождение тудысюдное.

А диаконица недовольство на себя примеряла: задела чем Калину? Почто сердитый пришёл?

Не дождавшись протодиакона и раскланявшись со сторожем в дверях, Лавр заспешил домой. Сторож сверкнул на Лантратова «цыганским глазом» и как штыком кольнул в упругих кольцах бородой: не лезь поперёк, цыплак!

На улице похолодало к вечеру, а ночью может и подморозить. Русский под зиму ждет холодов, ощеривается, ощетинивается, а ежели холода запоздали, человек русский топорщится шкурой, ропщет, мается: морозы да снег ему подавай. В крови у русского память холода, повинность и готовность защиты. А кто ж от благодати тепла станет защищаться? Благодать тепла для русского есть поблажка временная, скоротечная, невзаправдашняя. Зимою понадобится аккуратно протапливать дом и флигель. А дрова нынче ценность невероятная, даже коренья дорого стоят. Хорошо, на холостяцкую жизнь немного уходит, малым продержишься. Забор с улицы чугунный, не то давно бы выломали, как за ночь исчез целый пролёт на тылах сада; стоит с прогалом. Замок вот с ворот увели. Теперь створки тряпицей подвязаны. И хоть на дворы у кладбища да Церковной горки не покусились, хоть Буфетовы без хозяев поддерживали жизнь в Большом доме и флигеле, а не вернись теперь жилец и не уберечь от мародёров лантратовской усадьбы.

С хозяйственных дум Лавр снова вернулся к размышлениям о Толике и ночи у Евсиковых. Тепло сердцу. Чтобы другу радоваться как брату, чтобы возле чужого ребенка согреться, как возле сына собственного, нужно сначала потерять всех, одному остаться, в пустых комнатах с мышами беседы завести.

С улицы, от калитки, заметил бесформенный тряпичный куль у перил крыльца. Мешок привалили или кто-то укрылся с головою, поджидая хозяев? Улита?! Дар?! Сердце забилось, шаг ускорился сам собою, а перед крыльцом опять замедлился. Из-под телогрейки шли негромкие хрипящие звуки с посвистыванием. Человек спал. На ступенях валяется четыре окурка. Лавр кашлянул в кулак. Куль навстречу развернулся. На верхней ступени почти вровень с лицом подошедшего Лавра оказался плотненький парнишка в телогрейке. «Не знакомы» – пронеслось с досадой. Но тут же голос заговорившего дал подсказку. «Ерохвост, осади!». Сперва проявлялось воспоминание о месте, где он слыхал ту фразу и тот голос – горка, Святки – и потом всплыли другие слова, обрывки смысла и вся ситуация разом.

– Тоня? Хрящева?

– Уу… какой длинный. Здоров, Лаврушка.

– Христос воскресе!

– До Пасхи далёко вроде.

– Моя Пасха вечная.

– Пустишь? С час тут мёрзну. Сморилась вот.

– Так это ты через форточку?

– Ага, рукой раз, и створку отворила.

– Проходи.

Девушка уверенно прошагала верандой вдоль дома мимо окошка девичьей, мимо двери в комнаты. Лавр затворил за гостьей. Слышный махорочный запах вёл в кухню. Из подмышки Тоня достала сверток. Телогрейку сбросила на лавку возле стены.

– Оладья тыквенные. Остыли. Вот конфекты.

– Что ты мне как дитю? Не носи, Тоня. И полы намыла…зачем?

– Меня теперь Мирра зовут. Мировая революция!

– Антонина красивое имя.

– Ты совсем другой стал.

– И ты.

– Мне про тебя Аркашка Шмидт доложил. Женихается.

– Виделись с ним мельком. Так ты в невестах?

– Фью… От него клейстером воняет.

– Как в детстве. От Аркашки всегда кожами пахло и сапожным клеем.

– Ты один? Теперь одному не прожить.

– Я не один.

– С поповскими?

– От себя или от красной власти спрашиваешь?

– Откуда знашь, что я с ними?

– Видно вас сразу.

– И вас…ладанников. Порченые.

– Верующим быть не стыдно, Тоня. А вот кожаным – позорно.

– Ты когда бояться перестал?

– А никогда и не боялся. Как брат твой?

– Федька – сняголов, бядовый. В начальниках.

Мирра рассмеялась.

– Где же?

– На водокачке. Такой гулявой, девок меняет кажну неделю.

Оба замолчали. Говорить больше не о чем. Лавр занялся чаем. Разжёг плиту, налил воды в чайник. Самовара, пожалуй, на двоих много будет. Достал с дальней полочки непарную чашку для гостьи. Свою чашку взял, твёрдого фарфора с синими жар-птицами. С табурета посреди кухни за его движениями следила девушка в военной форме, качала короткой ножкой, обтянутой узкими мужскими рейтузами. Не знала, куда деть обветренные руки. Из кармана гимнастерки торчал край красной косынки. Короткая стрижка, под «бубикопф», делала её личико мальчишеским, по-детски любознательным.

– Куришь тут?

– Сам не табашничаю и тебе не стоит.

– А я с детства пролазой слыла. Федька меня в узенькую фортку подсаживал, крохотную, и пролезала.

– Выносила чего?

– А то.

Девушка снова рассмеялась.

Опять замолчали, не шёл разговор. Неловкость паузы чуть скрашивало нарастающее гудение закипающей воды в чайнике.

– Сахару наколю. А больше угостить нечем.

– Вот конфекты.

– Не носи, говорю.

– Чем жить думаешь? Может, к нам на фабрику? Форму шьём для армии. Выгодное дело, вечное. Я с товарищами поговорю. Твое буржуйское прошлое простится.

– Никогда не распрямится хвост собачий, никогда не пойдет скорпион прямо.

– Ты не юли. Так непонятно мне.

– Хорошо живешь, Тоня?

– Очень хорошо. Едва и жить начала.

Прихлёбывая горячий чай из блюдечка с сахаром вприкуску, девушка принялась рассказывать, как в первый же год за ударную работу на фабрике её выдвинули на руководящую должность. Уверяла собеседника, политика военного коммунизма обязательно даст прорыв. Нынче норма хлеба на одного рабочего четыре фунта, а будет и пять, и десять. Лавр силился вспомнить сколько Тоне лет, пытался вот так, по нескладному их разговору, понять её жизнь. Они с Костиком и Федькой ровесники, она младше их. Тонечка слишком юна, чтобы окружение, грубая жизнь, наступившая простота нравов, желание подражать и не выделяться, сумели заглушить в ней женское начало. Девичье, живое, должно быть, не умерщвлено. Вихры спутаны и, кажется, никогда не знали укладки, руки в цыпках и ссадинах, а взгляд чистый, со слезой и солнцем, губы пухлые, детские, будто не знающие червивых слов. Лицо из тех, что созданы быть красивыми, но с расплывчатостью, где не хватает чёткости в чертах, где так видна грань между миловидностью и неказистостью. Гримаса гнева, злобы может промелькнуть печатью безобразия и вмиг стереть привлекательность. Сострадание и какая-то неожиданная нежность к женщине, что знал девочкой, и какая теперь рядится в мужское платье, пахнет табаком, сплёвывает на пол, жалась к сердцу и смущала. Видно было, и Тонька смущается.

С веранды донесся глухой звук. Во входную дверь настойчиво стучали. Оба обрадовались постороннему. Лавр взглянул на медный колокольчик на дверной притолокой кухни, но медь молчала. Поспешил отворять. Тонька следом верандой.

– Чего барабаните? Звонок исправен, – Лавр нажал кнопку, звонок унёсся за угол, к кухне и комнатам.

На крыльце стоял мужик с одутловатым лицом и замотанной грязным бинтом шеей.

– Супников. Осмотр бы провести, – прохрипел пришедший.

– Чего осмотр? – поинтересовался Лавр.

– Дома и флигеля, чего… Сами с месяц как объявились, а сами не учтенные.

– Мандат есть? – выдвинулась вперёд Тонька.

– Кто хозяин? Ты?

– Я не отсюда, товарищ. Я с фабрики «Красный швец».

– Чего квартхоз в заблужденья вводишь? – возмутился Супников и протянул Лавру потёртый на сгибах квадратик бумаги.

Мандат перехватила юркая Тонька, прочитала по слогам, шевеля пухлыми губами, и вернула уполномоченному.

– В порядке.

Супников, сморкаясь в грязный лоскут и багровея лицом, обошёл дом, дотошно и разборчиво осмотрев его со всеми подсобными помещениями: чердаком, мансардой, чуланами. Кое-где цокал языком, издавал хриплые звуки, но воздерживался от лишних расспросов, видимо, страдая ангиной.

– Здесь подпол. Там погреб.

– Ага…Хе, кхе…

– Ванная.

– Ага, моечная… Кхе…

– Уборная.

– Нужник?

– Лаз на чердак.

– Кхе…

– Полезете?

– Айда.

Пока Лавр искал ключи от флигеля, Супников с Тонькой перекурили на дворе, негромко разговаривая. Втроем вошли в дом Малый. Судя по участившимся хрипам флигель Супников расценил более подходящим к расселению нуждающихся. Здесь комнаты меньше, чем в доме, не нужно строить перегородок. Уплотняй хоть завтра и докладывай в районный Жилсовет.

– Здоровое жилище, – подвел итог Супников, выходя из флигеля. Попросил воды. Лавр вынес ковшик с отбитой по краю эмалью. Проверяющий пил громкими отрывистыми глотками, кадык ходил под несвежим бинтом на шее.

– Товарищ, тебе бы в койку, – подгоняла проверяющего бойкая Тонька.

– Осталось обойти семь домов по слободке, товарищ Мирра. Наверх доложить, тогда и болеть можна. И всюду ведь всунуть чаво норовят. Возьми, Супников, возьми, впиши в записки свои «жильё мёртвое». А я человек не злой…к-хе..к-хе…не злобный, говорю, человек. Но на службе, как пёс цепной делаюсь. Поставила меня власть на должность, весь квартал выворочу, кажный метр сосчитаю. Не купишь Супникова…к-хе..к-хе… Бывайте.

Проводив квартхоза, Тонька с Лавром помрачнели. Вроде каждый о своём, но будто об одном озаботились.

– Выселят тебя.

– Некуда мне отсюда уходить. И брата жду.

– Факт выселят. По-буржуйски живешь.

– Дом мой дед строил. Тут каждая доска под лантратовским шагом скрипела.

– Не одумаешься, сгинешь.

– Идет великое в мире разрушение. Странно было бы одному мне уцелеть, Тонечка.

– Да, да! И я готова сгореть на огне революции.

– Мы на разных кострах горим.

– Не понимаю я. Сбежишь?

– А родину тебе оставлю?

Лавру никак нельзя съезжать. Где найти Дара с Улитой не ясно. И если они станут искать его, то придут в слободку. Здесь Буфетовы, Рыжик-Толик. Здесь храм «Илии Пророка», где его самого, Лаврика, крестили в старой вере. Здесь Полиелейный с Косоухим благовест бьют. Уехать отсюда, как отрезать веревку от колокола. Но стоит ли объяснять девчонке-ударнице? Допивали остывший чай молча. Простились, почти преодолев чуждость и вроде бы даже став друзьями.

Тонька, не заходя к родителям в барак по ту сторону церковной горки, спешила на фабрику ко второй смене. «Тонечка! Тонечка!» – вот как он с ней. Ноги неслись, подгонять не требуется. «Тонечка! Во как. А дома всё поносят: «Тонька, лярва, дрездо». Возле базарной площади пришлось сделать крюк в сторону, чтобы не выйти на угол паро-литографии, где торгуют Шмидты. Меньше всего сейчас хотелось встретиться с Аркашкой. Уж он бы точно по её лицу прочёл, что не разгадал недотёпа Лаврик. Пробежала с полквартала, перешла на другую сторону улицы, едва догнала отходящий от остановочного павильона трамвай, с «висельником» на буфере-«колбасе». Ловко вскочила на подножку. Мужики, едущие почти на весу, держась за поручни, протолкнули шустрого парнишку в военной форме на ступени вагона. Там Тонька достала красную косынку из кармана и повязала её. Один из мужиков брякнул какое-то острое словцо, другие загоготали. Тонька огрызнулась бы, не спустила. Но сейчас все равно. Сейчас у нее в душе играл военный марш: победные ноты, бравурные перепады гнали по всему телу волны праздника. А сердце, кажется, сжималось и торжествовало в ликующем звоне двух медных оркестровых тарелок. Тонька пока не понимала, когда и как, но верила, повернет Лаврика к новой жизни, к свету из его тёмного свечного, ладанного прошлого.

Не смеялся вместе с другими пассажирами худой мужчина с вытянутым лысым черепом и разными мочками ушей. Он притулился у окна и словно не замечал давки, не считал остановки, улыбка его уходила куда-то вглубь, прочь от переполненного скрежещущего трамвая. До Ржевских бань тащиться около четверти часа.

Посредник получил гонорар сполна, как условились. Передал просителю адрес и время визита. Правда, поначалу профессор едва не отказал, оговорился: с первого года революции не ведёт частную практику. Но на уступку пошёл, вероятно из желания загладить вину за ссору. И верно, что горлохват Колчин себе позволяет? И сопляки надмеваются. Так вести себя в приличном обществе не положено. Впрочем, быть приличным ныне моветон. Как на язык могло выскочить само слово приличия? Ныне отход от нормы есть норма. Ныне приветствуется потявкивание на старорежимное и чем разнузданней, похабней себя ставишь, тем проще впишешься в общий настрой. Юстируй поведение свое под их клише и останешься жив, здрав и благополучен. И в моечной очень даже можно поиметь барыш и залатать, наконец, брешь в семейном бюджете.

Черпаков жил, как по классике, со старухой матерью и сестрой – старой девой. До революции заработка ветеринара хватало на безбедное бытие. Составить широкую, постоянную клиентуру не получалось. Но заводить новых клиентов помогал приятель-провизор. Ветеринарный кабинет, собственно, одна, спонтанно обставленная комнатенка, прилепился к провизорской, что на Капельке. И даже единичные обращения клиентов с питомцами, редко когда возвращавшихся на Капельку в другой раз, давали приличную выручку. У провизорской имелся чёрный вход с лужайки. Туда-то и приводили коз, жеребцов, хряков, догов, сеттеров, лавераков и приносили клетки с белками и попугаями. Выезд к «крупному больному» на дом, в конюшню или свинарник расценивался по повышенному тарифу. Некоторые случаи неудачного лечения становились гласными и тогда слух о горе-ветеринаре немедленно исходил с Капельки и мгновенно распространялся между Крестовской, Ерденевской и Алексеевой слободами. Самым неблагополучным для Черпакова стал случай в начале карьеры. Он тогда просмотрел у двух белых цирковых пудельков с Третьей Мещанской признаки паратифа и пуделя сгорели за два дня от обезвоживания. В последующих случаях удавалось выворачиваться, находить причину болезни, почесав за ухом – везло. Неудача повторилась в феврале семнадцатого. Скандальный случай произошел с мальтийской болонкой одной девицы со Сретенки. Болонка отошла после прописанных ей порошков. То ли Черпаков и провизор напутали, то ли болонка сдохла от старости. Отец девицы, присяжный поверенный или страховщик, потребовал вернуть внесенный за лечение аванс и выплатить увесистую сумму за моральный ущерб, нанесённый его дочери, намереваясь подать в суд в случае отказа. Но тут грянула февральская революция и вопрос отпал сам собой. Гонорар остался у ветеринара, а беленькое, в шелковистых локонах, с алым бантом на шее, приукрашенное таксидермистом тельце – при хозяйке.

События в государстве несли необратимые изменения для человека. И мир людей, спасаясь, забыл о мире зверином. Отставной ветеринар вынужден оставить практику и искать иные средства перебиться. Попробовал устроиться заготовщиком льда у Елисеева. Но на второй день рассчитался: такая физическая нагрузка невыносима для него. Платят высоко, но при том не с кем словом перемолвиться. Тут же предложили работу в четыреста рубчиков рядовым конторщиком на смолокуренном заводе. Отказался, мелковато. Подвернулось место в землемерном управлении, удача! Он уже и сны благоприятные видел, а место ушло, перекупили. На Духов день гулял в одной компании за городом. Уж и «Яр», и «Стрельню» проехали, остановились в каком-то затрапезном кабаке у дороги, без названия. И стоило такую даль тащиться, солянка рыбная – дрянь. Там малознакомый прохвост хвастал, за небольшую мзду устроит на место снабженца в Губсоюз. Паёк дают, контора светлая. Но на деле оказалось, пайка нет и работа разъездная, на месяц, на два из Москвы в провинцию, в поля, в экспедицию по заготовкам. Пробовался на сборщика в Канцелярию податных инспекторов, там козырь – отсрочка от призыва на военную службу. Вроде бы и прошёл. Но тут бумага сверху: инспекции распустить и сформировать группы инспекторов, годных к демобилизации. Ринулся в Управление Рязанско-Уральской железной дороги. Туда протекцию составили партнёры по «пулечке». И снова благоприятные сны, как маменька разгадывала. Ан нет, подвернувшийся коммунист-выскочка с безупречно пролетарским происхождением дорогу перешёл. А в тех поисках и метаниях дни летели, тщилась жизнь. И жилось всё хуже, голодно и колко жилось. Уже бы и в конторщики согласен, на смолокуренный. Да куда там, спохватился.

Мать изводила упрёками в никчемности и неудачливости. Она же снарядила его в Вятку со знакомыми по Левоновой пустоши мешочниками. Туда собрал нитки катушечные, ножницы, стеклянные пробирки и флаконы, хину, зубной порошок в коробочках и кой-какой немудреный медицинский инструмент. Из Вятки вёз печёный хлеб, муку живую, сало. Ехал два дня в уборной пассажирского. Почти не спал, мешок с хлебом и мукою держал под головой, а салом, завернув в длинные рушники, обмотался вокруг торса. Помимо продуктов привёз домой вшей и лихорадку. Тут и нагрянули военные с повесткой. Застав лежащим в постели, отложили вызов на три дня. И три дня сроку Черпаков провёл не без пользы. Азы медицинского образования и врожденная артистичность в помощь; удалось-таки придумать, как симулировать душевное расстройство.

В бывшем трактире Романова на Сухаревой площади, а ныне мобилизационном пункте при Совете Народных Депутатов, принимали призывников. Очередь шла бойко, без отсева. И Черпаков успешно проходил врачебную комиссию, состоящую из двух старорежимных докторов, фельдшерицы и надзирающего за ними матроса-писаря. Писарь начал старательно выводить букву «Г» – годен – в учетной карточке, как вдруг фельдшерица дико завизжала, вскочив на стул, оттуда ловко перескочила на лавку и прижалась к стене с «замороженными» глазами. Черпаков со всей серьёзностью, на какую был способен, приговаривал: «Записывайте, товарищи, меня в Красную гвардию. В повара пойду. Мышку на лампадном масле зажарить не желаете?». Новобранец держал обугленного мышонка за хвост и предлагал его по очереди матросу и медикам. И больше ничего не пришлось объяснять, непосредственные объяснители – эскулапы – сами всё объяснили. Вернувшись в тот день домой, на радостях выпустил из мышеловки двух мышей, попавшихся на семечки, обмазанные салом, и ждавших своей очереди. Болезненность превращений нанесла урон его самомнению и горделивости, но зато дала возможность уклониться от присяги. Теперь решился жить тихо, незаметно, просто существовать, отставить анекдоты, планы, мечты, прожекты и «пульку» оставить. Мамаша свела его со знакомым раздевальщиком из Ржевских бань. И Док не противился – быть мыльником может даже выгоднее, чем кобелиным доктором.

Тут вышел новый декрет.

От декрета о банях мысль перескочила на шайки, полки, веники, мочалки, а дальше на мокро-розовые, в прилипших треугольниках березовых листов, в курчавых зарослях, тела. И разноухий лысый у окна заёрзал, оглянулся, не подслушали ли пассажиры его мыслей. В трамвае пихались и переругивались бушлаты, телогрейки и шинели – черно-серая масса. Он себя к массе не причислял, все-таки не столяр, не дёгтекур какой-нибудь. Глаза его научились раздевать публику догола. Голые тела зачастую без спроса объявлялись перед глазами: и в вагоне, и на тротуаре, и в торговой лавке. Ночью снились скользкие спины, ягодицы, ляжки, отвислые мошонки. Как бывало, находишься днём по лесу за грибами и, засыпая ночью, непременно видишь россыпью сыроежки, боровики, лисички, да лист рябой, палый. Или вот, когда до одури в карты наиграешься у помощника провизора, засидишься до утра, и только веки опусти, перед тобой вся колода рассыпана и тасуются крести с трефами. Так теперь он все ночи веничком чьи-то жиры сгонял. Березовым, душистым. Дубовый не пахнет. И духом банным за полгода так пропитался, что дух тот не выходит, кажется, из кожи. Тимьян, чабрец, полынь, хмель, мята, лист лавровый густыми, настоявшимися запахами доводят до тошноты. Вечно волглое бельё всё сыростью, плесневыми пятнышками пошло. Сестрица поначалу нос-грушу морщила. Зато как стал им с мамашей носить мыло на продажу, тут и думать забыли «мыльником» и «кобелиным доктором» обзывать. Нынче за мыло чего только не возьмёшь, обмылок и то богатство, приданое, барыш. А кусок «шуйского» или от «Альфонса Раде» – цельное состояние. Правда сестрицу даже за мыльное приданое никто замуж не берет. Зато мамаша тащит с Хитровки и колбасы, и масла сливочного, и портвейна, и мадеры, и кружева фриволите, и блюда с майоликой за бесценок. Парить – не кобелям хвосты крутить, здесь искусство требуется! И его недурственное знание медицины, и широкий кругозор явно способствуют, явно. Сам кожаный Варфоломеев ходит к нему на массаж в отдельный кабинет. Из шаечки на каменку плеснёшь, сенца на пол выстелешь и веткою канадского клёна накатываешь пару горячего, накатываешь. И ведь Варфоломеев слушать умеет, ему хоть про ассимиляцию сахара мышечной тканью, хоть про гадалку Кирхгоф, хоть о промывании ушей уриной. Он так расслабляется под спорой рукой, что бывает будить приходится. Зато и с чаевыми не скупится. Правда, ни разу и не давал. Но веско указывал записать на его счёт. И суммы там стали баснословными по нынешнему курсу.

– Бани Ржевские! Следующая – Капельский переулок.

Крикливый голос кондукторши и ветер из отворенных дверей площадки рассеяли душный морок парной. Толпа выпихнула задумчивого пассажира на мостовую, закрутила вихрем между тел входящих и выплюнула на тротуар. Пассажир даже не заметил, как мальчишки-отрепыши надорвали ему левый карман. «Щипач» и «затирка», свернув за угол, поскалились над растыкой-недотёпой и отправились на хитровский торжок за леденцами, там что хошь бодануть можа.

4

Рояль под снегом

Оставленные Черпаковым контрамарки давали проход на религиозный диспут в Политехническом музее. Евс, решив непременно послушать полемику двух знаменитых ораторов, несколько дней уговаривал присоединиться отпиравшегося Лавра. К назначенному часу опоздали; в лектории не протолкнуться. Костя тянул шею, вставал на цыпочки. Лавра, на голову возвышавшегося над слушателями, пихали, норовили обойти. Со сцены гремели голоса, вернее один из них разливался обличительно-воинствующе, а другой доносился оправдательно-обескураживающе и едва различимо. Один с упоением набрасывался, другой с неменьшим упоением вступал, по-своему переиначивая сказанное. Публика неистовствовала, и с места, куда втиснулись Лавр с Костиком, не все реплики удавалось расслышать.

– И…бессмертия души с классовой точки зрения.

– Мы же антропологически чужие!

– Сейчас не прения. Не всовывайтесь! Итак, продолжу. В церковной революции лозунг «Пролетарии всех стран соединяйтесь!» вполне жизнеспособен. Да будут же благословенны дни Октября, разбившие рабские узы! Благотворите бедному. Дайте же взаймы Богу вашему!

Зал в очередной раз взорвался овациями и под их грохот с одного из рядов поспешно ушли двое в сермяжных однорядках, так не вязавшихся с выправкой и тонкими чертами мраморной музейности лиц. Костик рванул Лавра за руку и ловко пролез на освободившиеся места. Девушка, сидевшая позади Лавра, попросила поменяться: ей совершенно ничего не разглядеть за рослой фигурой. Нежным лицом, зеленым беретом и кипенно-белой блузой девушка напоминала ландыш. Поменялись. И дальше всё происходящее Лавр видел, как через лесной туман, каким возвращался в город. Не мог понять, к чему, зачем всплыла забытая картинка бестолковой вокзальной сутолоки. И множество голов, плеч, спин впереди сидящих на скамьях лектория напомнили толпу на перроне. Закачалась мамина шляпка, отцов кудрявый затылок, шаг вправо, влево, качается море людское. Качаются дрожки. Качается мир.

Вита сразу признала в рослом юноше потерявшегося мальчика, взобравшегося к ним в экипаж пять лет назад, когда встречали с фронта отца. Теперь ему должно быть лет восемнадцать-двадцать, а на вид даже старше. Те же синие глаза, тогда в них читалась растерянность. И скулы с подбородком тогда не окаймляла бородка, чуть темнее пшеничного отлива волос. Вот она, должно быть, и добавляет возраста. Друг юноши галантно подал руку, представился.

Коротко представляться Костик не умел. Милое девичье лицо приглянулось Евсу, оно казалось незащищенно-детским, что редкость на нынешних женских лицах под красными косынками. На шепчущахся тут же зашикали с соседних рядов, и все вновь увлеклись кипучим спором на кафедре. В прениях выступали архиепископ Илларион и обновленческий священник Вениамин Руденский. Ораторы говорили о повсеместной неврастении, экзальтации в приношении Исусовой молитвы, об искажении пятисотницы, о проблемах богословской академии в свете обновленческой миссии.

С усилием выбравшемуся из вязких воспоминаний Лаврику показалось будто ораторствующий Руденский по-особому смотрит на Ландыша, словно выбрав из переполненного зала девушку в зеленом берете для обращения в свою обновленческую веру. Периодически аудитория взрывалась аплодисментами, поддерживая то одну сторону, то другую, как будто бы разделяя обе позиции или не стоя ни на одной, но ожидая фурора от самого зрелища. Соседка Лавра каждый раз опаздывала, хлопая невпопад. Зато две её подруги даже вскакивали с места со всей ревущей публикой в особо удачных местах речи попа-обновленца.

– Подозрительность церкви ко всему новому есть болезненная подозрительность. Но несущие истину готовы её излечить. Патриарх Тихон изжил себя. Церковь старух надо ломать! Взорвем её изнутри!

Рукоплескания. На некоторых рядах публика вновь повскакивала с мест.

– Староцерковники – цезарепаписты. Тихоновская церковь – музей. Стирая пыль с семисвечника, отодвиньтесь подальше, не то поперхнётесь.

Рукоплескания.

– Вот тут мне подсказывают: антракт!

Публика неодобрительно зашумела. С разных мест послышалось:

– Долой антракт! Не хотим! Продолжать!!

Руденский обернулся на сидящего за столом Иллариона, вальяжно вернулся к трибуне и, холеристически подвывая, призвал:

– Чада! О, чада! Вы только взгляните, мой оппонент раскладывает листочки своей лекции. Судорожно ищет оправдания. Никакие резоны его не оправдают. Старая церковь – мёртвая церковь. Новый человек знает: основа всякой религии есть половое чувство. Старая церковь порочна, она развращает.

Рукоплескания.

– И всё же регламент. Просят передать слово молодому «староцерковнику». Оксюморон.

Руденского проводили с трибуны под аплодисменты. Казалось, затмить произведенное им впечатление невозможно. При выходе архимандрита Илариона на середину с нескольких сторон послышался нестройный свист. Докладчик медлил, перебирал рукопись, вдумчиво всматриваясь в полукруг зала с кафедры. Пауза затягивалась, настаивалась тишина. Наконец, мягким вкрадчивым тоном при полном молчании зала вступил Илларион.

– Лозунги, лозунги… Да, я не стар, впрочем, также, как и содокладчик. Но мои аргументы зрелы. Им почти две тысячи лет.

Рукоплескания.

– Ни одна легенда не имеет такого возраста. Рано или поздно всякая легенда либо рассеивается, либо опровергается, либо затмевается новой и забывается. Но история Христа – Бога-Человека есть хроника событий. И мы свидетели: с нею не происходит ничего подобного.

Рукоплескания.

– И я мог бы сказать, никаких объяснений здесь не требуется, существуют естественные объяснители – сами верующие. Но ведь сейчас ложь ставится перед всем светом! Как тут промолчать? «Живая церковь» пытается оживить «мертвеца». Но как же жив тот «мертвец», вызывавший такие нападки. И как жив тот «мертвец», за которого тут шумели и топали. А многие ли встанут на молитву с вами? Чего вы хотите? Оживить? Привнести новое? Не для того ли, чтоб вслед за социальной революцией провозгласить коммунизацию церковного уклада? Не для того ли, чтоб допустить многоженство священников и вторичные браки?

Свист и топот.

– Взглянем и мы на моего оппонента. Кажется, он нервно крутится на одном месте, кусает ногти, а край его рясы прикрывает мои галоши, те самые, что собирается стянуть у меня.

Рукоплескания.

– Паазвольте…

Руденский резко отступил в сторону, и все действительно разглядели пару галош на полу сцены. Послышался стук, улюлюканье и свист.

– Вот так же живоцерковники хотят стянуть у нашей церкви всё ею приобретенное, вплоть до сана патриарха. Сперва восстановление патриаршества вызывало бурное несогласие с их стороны. Отрицая отрицай. Зачем же теперь они присваивают старые чины и титулы, именуют своего предводителя «Протопресвитером Всея Руси»? На деле же они не патриархи, а пустосвяты. Новопопы пропагандируют новые законы, а церкви старой не покидают. Ведь совсем-то нового на пустом месте создать им не под силу. А вот возвыситься на былом, сплетая совсем уже невозможные вещи, сподручнее. Суть христианства есть страдание и любовь. Но любовь больше полового влечения. Так не напрасно ли граждане-обновленцы навязывают православию развращенность? Ведь само обновленческое движение со всех сторон обвиняется в попрании нравственности. И чем на бесчисленные укоры отвечают новозаконники? А, мол, никто и не обещал пользоваться лишь нравственными средствами. Вот так откровенно подается проповедь беззакония. Воистину бессмертный цинизм.

Рукоплескания.

– В пустой схоластике сохраним ли само православие? Мы в нашей академии преподаем курс обличения социализма. Но его, кажется, вот-вот заставят прекратить. И не без помощи свободной народной церкви, так послушной нынешней власти. Нынче же наблюдаем: каракозовщина, революционный ураган, распадающийся круг богослужения, Слово Божие ныне не проповедуется, отрицается бессмертие, утрачивается благородство, дети охулиганились… Но нам ли унывать? Что было, то и будет. Поколеблемся, значит, веру потеряем. Церковь возвышается, когда её поругают. А по живоцерковникам… Не надо их бояться, не надо и жалеть. Узурпаторы не вызывают жалости. Их надо учить азбуке веры. Им нужно объяснять про отмирные и неотмирные блага. Может быть, тогда прекратят присваивать чужие галоши и чужие истины.

Зал рукоплескал.

– И в заключение хочется предварить скорое отступление товарищей-обновленцев от их догматов. Побегут, галоши теряя. И куда кинутся? К властям? К пастве? Нигде их не примут. И только церковь, только старая, поругаемая ими, держащая ныне нападки белая церковь примет красных попов. Товарищ Руденский, я не стану призывать на Вашу голову анафему. Я готов принять Вашу исповедь и отпустить грехи перед Богом.

Минута тишины. И дружные хлопки. Зал снова неистовствовал.

Диспут начался в восемь вечера и длился почти четыре часа. После окончания шумно расходились, спорили, чья же победа. Сплошной гомон и взволнованные лица кругом. Ночь. Редкие моторы. Кое-где в центре горят электрические фонари, оставив газовые окраине.

На улице знакомились впятером.

– Кконстантин.

– А это Диночка и Мушка.

– Дина Таланова.

– Подснежникова Милица. Мушка.

– Вита.

– Лавр Лантратов. А мне лицо Ваше…как будто… Нет, не может быть, спутал.

– А Вы успели тогда на поезд?

Крики толпы, аплодисменты и визг, сплетясь в какофонию, не отпустили и будоражили. Но распрощались тут же, на Ильинке. Лаврик вызвался проводить молчаливую Виту. Под охраной Костика хохотушки Дина и Милица пошли бульварами, продолжая восторгаться профилем и апломбом Руденского.

– А как же Виточка доберется в Петровиригинский? – всё оглядывалась Мушка назад.

– Не стоит беспокоиться. Она с моим другом, – Костик неожиданно для себя ни разу не сбился в словах.

– Просто у Мушки дар переживаний, – Дина рассмеялась, и отвернула подругу от удаляющейся пары.

Двое шли молча, их соединило ровное дыхание, недоумение к возбуждению толпы, общее воспоминание. Юноша старался сделать шаг короче, сутулился, смущался своей долговязости. Изумленно-радостно взглядывал на Виту: «Вы ли это? Та самая?» Лица девочки из далекого отъездного дня он не помнил. Но и теперь, как в повторявшемся сне, перед ним всплывало лицо спасительницы – красивой дамы из экипажа. Мать и дочь несколько схожи. Будто бы сейчас и спасительница шла с ними безфонарной Москвою.

Девушка, если не поднимала головы, глаз шагавшего рядом не видела. На их пару оборачивались прохожие.

– Оратор редкий, – прервала молчание Вита.

– Но, похоже, фальсификатор и краснобай, – откликнулся Лавр. – Сперва казалось, Илларион проигрывает даже его тени. А по сути ведь совсем не так?

– Не так. Но Руденский искренне верит в обновленчество и «Живую церковь».

– Искренне заблуждается, Вы хотели сказать?

– Он и присутствием одного слушателя вдохновлён.

– Всё равно перед кем завывать? Мне так странно видеть оскобленным священнослужителя с панагией. Обвешан цепями, а бороды не отрастил. Сверкает голым подбородком, вот так красный поп!

– Да и публика хороша. Охотники до сардонических реплик и скандальных сцен. Я и пришла-то потому, что неудобно в очередной раз отказывать. Вениамин Александрович давно просил и даже для Мушки и Дины вручил контрамарки.

– Согласитесь, он ведь ничего потрясающего не донёс.

– Действительно так. Эффектно, а на сердце холод.

И оба радовались попаданию: одни слова, одни мысли.

– А Вы впервые на него пришли?

– Впервые. Костик затащил.

– Но Вы видели, публика, кажется, в экстазе. Есть в нем что-то гипнотическое. Я давно его знаю. Иной раз он тихий исповедник. А иногда – трибун. Невероятною проповеднической силою убеждает вас в невозможном для него самого накануне. Потом замечтается, тихо так произнесёт: «Христос единственная светящаяся точка мироздания». Тут вас такая тьма кромешная, непроломная охватит. А он продолжит: «И не будь той точки – гибель твоей душе. И только звезда Вифлиема во мраке встаёт над тобою».

Вита, полгода как, снимала площадь у бывшего адвоката Лохвицкого, где в соседях – Руденский. У священника собственная квартира с отдельным входом. Комната Виты небольшая, но без насекомых и имеет над парадным окно-полусферу на солнечную сторону. Недавно собирали чрезвычайный налог с проживающих. Вита отдала последние шестьдесят рублей. Задолжала плату. Теперь хозяйка – мадам Лохвицкая – требует сто двадцать пять рублей за трубу, какой пользуются все квартиранты дома. У Виты таких денег нет, и ей грозят продажей имущества или выселением. В годовщину Переворота Вита сделалась сиротой. И потом горем не казалось даже решение пролетарской власти об изъятии родительской квартиры. Ныне оставлена на год пепиньеркой при Педагогическом институте, скоро срок истекает.

Лавр не нашелся, как утешить от таких-то бед.

– Осень уходит. Я буду помнить её как особенную.

И не мог не заметить девичья смущения в ответ. И решился рассказать, как мама тогда, в ночном спешащем в Ригу поезде, подвела дочь за руку к мальчику и произнесла белыми губами: «Прими её».

Расстались, не сговариваясь увидеться, но и не ощущая расставание как долгое, вечное, невозвратное. В нынешнем времени никто не назначал свиданий, они казались невозможными.

Встреча невзначай в Политехническом – событие, из рода необъяснимых – утвердила Лавра в ненапрасности возвращения. Разве силами человеческими возможно сотворить случайность?

Казалось, прошлого больше нет.

И тут среди его безразличной действительности объявился Евс. И мир, сузившийся до размеров домика в слободке, разросся на полгорода. Затем девочка из воспоминаний возникла, как воскресла. И мир, кажется, вновь стал безграничен, как в детстве, как до войны и Переворота. И теперь упустить её, своим появлением подтвердившую подлинность прошлого? Того прошлого, где грело дыхание матери и кормилицы, выкормившей двух младенцев: его – крепенького барчука и свое недоношенное дитя; где сухожилые дедовы руки, держали перед внуком клюкарзу и галтель, обучая столярному и плотницкому делу; где нежила залюбленность теток; где рукопожатья дядьев придавали силы; где встречающие отцовы объятья для потерявшегося сына значили: есть Бог на свете.

Спустя неделю Лавр поджидал девушку в Петроверигинском. В конце дня Вита завернула во двор из ворот, завидев рослую фигуру, остановилась в нескольких шагах. И как ребенок, чисто и ясно взглянув, серьезно произнесла:

– А я звала Вас. Что Вы так долго не шли?

«Муку с трубой» разрешили неожиданно просто: Вита рассчиталась с хозяевами «свежей» получкой и дала согласие перебраться в Алексееву слободку. Лаврик грузил вещи девушки в нанятый экипаж под молчаливым скепсисом Руденского, что с крыльца не сошел, не уступил дороги, помощи не предложил. Но недвижно стоял на верхней ступени в продуваемом северным ветром облачении, как Великий логофет, выточенный в камне.

Со дня переезда Лавр Лантратов и Вита Неренцева жили вдвоем в Большом доме, будто давние соседи. Лавр занимал отцов кабинет. Виту разместил в материной спальне. Вита прошлась по комнатам, в библиотеке среди книг по истории искусства, египтологии и философии беспомощно обернулась на Лавра, ставшего в проёме двери, светилась лицом. «Я погибла».

И каждое утро они раскланивались, встречаясь на кухне, пили морковный чай с сухарями. «А чего Вам сейчас больше всего хочется?» Вита, не задумываясь: «Пряника имбирного ёлочного…». И весь наступивший день он носился по городу в поисках имбирных пряников. Но вечером смущенно протягивал ей кулечек жареных семечек, или сушеный горох в котомочке из носового платка, лиловые кампанулы в цветочном горшке. И каждый вечер прощались на ночь, почаевничав. Иногда за полночь Лавр подходил к двери спальни, смотрел на полоску света в щели, подносил руку к косяку, готовясь под стук костяшек пальцев просить разрешения войти. Но всякий раз, так и не решившись, уходил под зеленый свет кабинета. Иной раз подолгу сидел в нетопленой кухне и желал: выйди же, выйди искать меня!

Несколько раз замечал, как до Алексеевой слободки Виту провожает Руденский, и тогда мамина спальня наполнялась запахом роз. Розы добыть нынче не просто. Был благодарен, что девушка не приглашает неприятного человека в дом, в их дом. И всё же не удержался, полюбопытствовал: «Не понимаю, что может Вас связывать с Логофетом». Прямой ответ Виты стал неожиданностью: «Только музыка. Но музыка почти всё для меня».

А когда сталкивался с Руденским у крыльца, читал во взгляде того насмешку: а ты выйди, мальчик, выйди вечером, глянь через окно, как она постель стелет. Хотелось ударить, но ряса и скуфья неприкасаемы. Доколе будет возноситься надо мною враг мой? И старался быстрее пробежать мимо. Упрямо мотал головой: ничего у Логофета не выйдет, ничего. Вы ждете чудес, но их не будет. Просто так, без чудес, ничего не выйдет у тебя, Логофет, не выйдет.

А Ландыш напряженности вокруг себя не замечала. Однажды спросила Лавра: «Вам несимпатичен Вениамин Александрович?». Лаврик взял паузу. Молчание становилось неудобным и следовало отвечать. Не сумел соврать ей: «Товарищ председателя? Не доверяю попам с красной повязкой на рукаве».

В праздник иконы «Всех скорбящих радость» Лаврик пёк ячменные лепешки и ждал Виту со службы. В довесок к ячменной муке и двум ржавым селедкам он получил за работу ананас. Держатель лито-типографии Вашутин где-то раздобыл с полвоза диковинных заморских плодов и теперь торговал неспелым фруктом прямо возле переплетно-гравёрной мастерской на тротуаре. По городу объявляли следующий день не рабочим, праздничным, по случаю третьей годовщины свержения царской власти. Новые праздники не привлекали, не радовали, но сулили амнистии. Вита всё не шла, снова задерживалась. Скорее дождаться, удивить. Но удивлен оказался сам Лавр. В дверях из-за плеча девушки выглядывала «кутафья голова»: концы шерстяного платка, повязанного сверху над лбом, свисали до глаз и даже закрывали половину щеки на чумазом лице. «Пугало» сдувало вялый конец платка с лица, держа в руках пару не подбитых валенок, да объемный узел из плюшевой скатерти, и пялилось снизу вверх на долговязую фигуру хозяина дома: погонит или впустит?

Лепешки подгорели, но вполне сошли за десерт к морковному чаю. А чудо-гостья – девочка-подросток, звавшаяся Липой, порылась в одном валенке, в другом, и вынула тряпичный сверток, откуда пошел резкий чесночный запах, разжигающий мучительный аппетит у домочадцев. Ржавенький шмат сала, с волнистыми прожилками синеватого мяса поперек, походил на пирожное от Елисеева, его резали тонкими, полупрозрачными на свет ломтиками и смаковали во рту.

Найденыш поселили рядом с кухней, в девичьей, где прежде проживали кухарка и няня. Девочка наотрез отказалась жить в гостевой спаленке напротив библиотеки. Библиотека – комната без окон – пугала своей тьмой, тишиной и позолотой. Дня три девчушка не высовывала носа из девичьей, не поддавалась на уговоры выйти к чаю. А на четвертый, оставшись днём одна, выбралась-таки на кухню. Вечером вернувшиеся друг за другом Лаврик и Вита кухни своей холостяцкой не узнали. Выметено, прибрано. Под «Спасом нерукотворным» узорный набожник развешан. Столы и буфеты, по-прежнему оставаясь полупустыми, излучали тепло уюта, домашности, присутствия хозяйки. А на фарфоровой тарелке горкой грудились блинчики из гречихи, да в алюминиевой миске на печи топился засахаренный мёд.

С появлением в доме Найденыша пропали мыши. В одночасье. Лавр даже огорчился, ведь первые собеседники; а Вита изумилась и переполнилась благодарностью. Липа привнесла в дом крестьянскую упорядоченность, неистребимые суеверия, верейские протяжные напевы, рассказы о произошедшем за день – ощущение семьи. Вот только Виту и Лавра звала не по именам, а барынькой и баринькой. С присутствием третьего человека в доме между Витой и Лавром отношения стали проще, будто сложилась ширма, не дававшая прямо смотреть друг на друга. Их сблизила забота о неожиданно свалившемся деле воспитания Найденыша. Лавра лишь раздосадовало известье: приютить Липу в его доме просил Руденский. Девочка после бушевавшего пожара в Шелапутинском переулке прибилась к храму Петра и Павла, где обновленец в настоятелях. По его словам, никто из погорельцев её личности не признал. Переживая страшный пожар, когда горели бараки, и ветер гнал огонь на соседние здания, Липа забилась под церковную скамью, и после с трудом её оттуда вытащили. Сироту нужно куда-то пристроить, намекал Вениамин Александрович, и Вита вызвалась помочь. А Руденский, похоже, рад: не за чем обращаться в милицию и лишний повод увидеть Вивею Викентьевну – милую Виту.

Рояль стоял под снегом…

Сухие колкие мушки выстукивали по лакировке нестройную мелодию и, не тая, подгоняемые ветром, собирались в шуршащие нотные листы, белые на черном. Ветер листы переворачивал и рассыпал по нотам. Ноты крупинками осыпались к львиным ножкам рояля. Лавр расхаживал по залу, взглядывал в окно на рояль, надеясь: наваждение исчезнет и, убеждаясь в обратном, снова удалялся к печи; ждал Виту.

Рояль леденел.

В щель из проходной комнаты за долговязой фигурой подглядывала Липа-Найденыш. И ей непременно требовалась Вита. Где это видано, чтобы такую вещь держать на вулице?!

С час назад подъехала подвода. Грузчики сами отвязали, замкнутые тряпицей чугунные ворота. Под зычные команды споро сгрузили. Велели вышедшему на крыльцо парнишке звать хозяина, справлялись, куда заносить, спорили, отворятся ли шире входные двери, выдержат ли вес ступени крыльца. Покуривая, передыхали, поправляли широкие стропы по плечам. И почти спустя четверть часа в перебранке разобрались: тот нескладный, что не впускает, и есть хозяин дома, Посовещавшись с товарищами, старшой объявил: тащить громадину обратно отказываются, диспач получен. И теперь черная лакированная махина растопырилась посреди двора под снежной крупою, вызывая любопытство прохожих, заглядывающих за чугунную ограду.

– Баринька, поди тысяч под триста теперича стоит… – донеслось из дверной щели.

В ответ молчание.

– А на Хитровке так все триста пятьдесят…

– Липа, ты арифметику доделала?

Как на зло, всё не шла Вита, задерживалась в своем Педагогическом. В ожидании, будто намеренно, отодвигался момент истины. Откуда могло взяться такое дорогое приобретение? Не по ошибке ли к ним? Не добившись от лямочников имени отправителя, Лавр подспудно чувствовал неприятие, предубеждение к инструменту. Потому никак не мог унять раздражения и сердился сам на себя. А снег всё сыпал не благостным черемуховым цветом, а шел по косой, злой и колючий.

Понятно, не дело оставлять дорогую вещь на ночь под открытым небом. Но и забирать в дом чужое не годится. Когда стемнело, оделся и вышел на перекресток к лито-типографии встречать Виту. Черные купола храма Илии Пророка слились с небом, звезды куполов смешались с звездами небес. Отдельные деревья соединились тенью; и подножье церковной горки казалось сплошь заросшим бархатистой лесопосадкой. Через четверть часа вернулся: не упустил ли.

– Дома Вивея Викентьевна?

– За ту бандуру можа две пары калош выменять. Два пуда пшеничной муки взять! Две пары сапог! Чичас подметки стоять пятнадцать тыщ. Вот те и арифметика!

– Триста тысяч за инструмент это еще с натяжкой объяснимо. Но рояль за калоши?! Несопоставимо. Катастрофа!

– Вот калошу потеряешь – будить те катастрофа!

– Дома?

– Хто? Барынька? Нету.

Снова бродил на ветру и под снегом. В переулке мелькнула женская фигура. Лавр бросился наперерез и напугал даму; та, вскрикнув, прижала ридикюль к груди, а потом быстро-быстро вдоль церковной ограды засеменила к переулку. Лавр прошелся до Горбатого моста. Ручеек Таракановки жил под мостком, беззвучно струя свои воды. Когда, продрогнув, зашагал назад, разглядел подошедших с другой стороны ворот Виту и Руденского. В глубине двора справа от крыльца горело окно. Свет комнатной лампы через стекло опрокинулся вытянутым листом на запорошенную поверхность рояля. Когда Лавр подошел ближе, Руденский прощался. Поцеловав руку Виты и выпрямившись из полупоклона, едва кивнул подошедшему.

«Оскобленый. Священник, а бороды не носит».

Как сразу они не понравились друг другу, и впредь то ощущение неприязни сохраняли. Все встречи с самого начала до странности тяжелы обоим. Мужчины не скрывали своей нерасположенности, что искренне огорчало девушку. Проводив взглядом уходящего Логофета, Вита и Лавр вошли во двор.

– Как же я скучаю от бесцельной, рутинной, надуманной работы. Я выцветаю, линяю, высыхаю мумией от окружающего скудоумия, отвратительной житейской будничности. Эта служба на кафедре непосильна и убийственна бесконечными агитирующими собраньями. От осуждения очередной жертвы меня обдает мучительным жаром. Мне хочется дела, настоящего дела вне института. А не диспутов, где все люди, словно пронумерованные кули из рогожи.

– Вы знали о нём? – Лавр остановился возле продрогшей громадины.

– Вот и первый снег… Милый, милый, Вениамин Александрович! Он все же исполнил свое обещание, – Вита с нежностью вела ладонью по плавным линиям крышки рояля. – Верите? Я не просила.

– Так завтра же вернем ему!

– Ни за что.

Оба упрямо склонили головы. Встали на крыльце, не проходя в дом, и стояли, как будто, не договорившись, нельзя переступать порога. С тюком садовых рогож в руках из дверей выбралась Липа. Вита и Лавр посторонились, пропустив Найденыша, и прошли друг за другом в отворенные настежь двери. Разошлись по разным комнатам. Казалось, нечего обсуждать.

Вита сидела в темной зале, не зажигая свечей. Лавр расхаживал по кабинету. Зеленая лампа ярко освящала столешницу с бумагами и угол этажерки. Из кухни не долетало ни звука, также, как и из комнат. Липа бесшумно перемещалась возле плиты, прислушивалась – кто ж так сварится? Вот, бывало, у нас в Верее… Когда раздалось покашливание в проходной библиотечной, Вита быстро поднялась. Под скорый громкий шаг и дверной стук сердце Лавра ухнуло куда-то вниз, как камень-голыш с обрыва в воду. Что же такое происходит? Вот так узнаешь новое в себе самом: появился самый важный для тебя человек; и душа твоя полна возможным.

К вечернему чаю никто не вышел. Липа подождала до десяти. На цыпочках пробралась в полутемные комнаты, постояла под дверью кабинета. В щель сочился зеленый свет. Слышались шаги. «Шагаить. Знать, маятси, гоголистый; ой, бяда, бяда, да так яму и надо, гордючему». За дверью спальни ни света, ни звука. «Лягет поране нынче, исть, умаялась в своих институтах». Липа еще раз взглянула в окно на сугроб из рогож и пошла к себе. Вслед ей близко ударил гонг. Охнула, схватившись за сердце, кулаком погрозилась в темноту. Громоздкие напольные часы, каждый раз заставая врасплох, густым боем пугали ее до икоты. Куда больше приглянулся барометр с фигурками; там баба пряталась в дом, а мужик выходил из дому или наоборот. Фигурки казались потешными, как артисты в ярморочном балагане.

У себя в девичьей Липа положила на пол лоскутный подрушник, взяла лестовку в левую руку, встала на молитву и, отчитав вечернее правило с земными поклонами, загасила лампадку. Сон к Липе приходил сразу и обрывал мысли о жизни в новом углу, светелке-девичьей, о Верее, о…

В доме не спалось двум людям. Девушка отошла от светлого сияния окна в глубь неосвещенной комнаты, как исчезла, растворившись в темноте. Юноша всё шагал и шагал по сосновому паркету, то включая, то выключая зелёную лампу. Потом замер у окна.

Радоваться.

Молчать.

Целовать.

Сухие ветви сирени чертили грифельные линии по оконным рамам. От каждого шороха на дворе что-то менялось в доме и лице человека. Под едва слышным в комнатах ветром лунные блики и тени скользили по пальметтам, разбросанным на обоях. Острое ощущение ночи на целой земле, прихода первого снега, зимы грядущей, присутствия Хозяина миров, спасения грядущего и возможного, близкого счастья – все теперь находило место в душе человека, смотревшего в окно, и торжествовало.

Радоваться.

Молчать.

Целовать.

5

Больше, чем жизнь

Лавр, счастливый собственной внутренней откровенностью, вышагавший решение, к полуночи почувствовал сильный голод. Не зажигая свечи, прошёл на ощупь тьмою комнат и светлой лунной верандой. У окна кухни застал щупленькую фигурку, всматривающуюся в укутанный белой шерстью и засверкавший, как праздничная зала сотнями свечей, сад.

– Отчего света не зажигаете?

– Взгляните, как мир умеет меняться! Такую радость природа дает человеку даже в городе, уму непостижимо.

– Да, под снегом всё знакомое в миг становится неузнаваемым. Придите и посмотрите на дела Божии, какие Он соделал чудеса на земле.

– Вам тоже не хочется спать?

– Ни капельки.

– А я ведь совсем не знаю здешнего сада. Что там торчит, как Иван Великий?

– Груша Таврическая.

– Она безупречна. А вот те силуэты луковичные?

– Яблони-семилетки.

– Они торжественны.

– А за ними вишневые посадки, отсюда не видно.

– Люблю старинные сады.

– Я Вам непременно сад покажу. Давайте-ка чай пить.

Лавр зажёг свет. Угольная лампочка, зашипев и накалившись дугою, ровно засветилась.

– Ох, как ярко. Теперь сад смотрит на нас.

– Пятисвечовая.

– Должно быть, Липа рассердилась. И попадет же нам утром.

– Смотрите, у нее тут пшенник остался.

– Как с арифметикой?

– Удивительное дело! Простейшие упражнения ей не даются. А в нынешних ценах на базаре она разбирается получше любого маклера.

– Ой, говорят, цены меняются в один день: вечером совсем не то, что установлено утром. Я бы на рынке завалила экзаменацию. Вы заметили, дитё неприметно взяло над нами верх?

– У нее всё само собой получается, играючи будто. Её все сковороды и ухваты слушаются. Держите чашку. Самовар не остыл.

– И себе берите.

– Давайте сахару наколю.

– У меня такая усталость, а сон не идет. Сегодня на кафедре снова терзали фракционными собраниями. Насилуют вынесением нелепых резолюций. Двери на засов, в сторожах одиозная личность мужланистого типа. Не вырваться! Мне стали в укор ставить постоянное мое противление. И действительно, я часто оказываюсь одна из воздержавшихся. Иногда Бьянка Романовна Таубе со мной в отстающих, наш преподаватель словесности. Сегодня снова кого-то за что-то осудили. А потом оказалось, трамваи стоят. Вениамин Александрович предлагал взять извозчика, я заупрямилась и напрасно. Продрогла и утомилась хуже.

– Простите меня.

– …Вы просто к нему не объективны.

– А Вы?

– Он другого мира. Но он заботливый мой спаситель. Пейте, совсем остынет. Хотите, я расскажу Вам про своих?

– Я и сам хотел Вас просить. Добавки?

– Пожалуй, нет, фу… Пшенник ведь…с мозгом?

– Со смальцем. Буржуйские штучки. Ешьте, не то ослабнете!

– Вы правы, мы стали буржуями, хотя прежде ими не слыли. Мы стали чужими, отвергнутыми. Вас ведь тем октябрем не было в городе. А Москва и сейчас не оправилась. Но три злосчастных года вспоминаются мне как эра падежа и мора.

– В Лифляндии так о нас и говорят: дикое русское Средневековье.

– Не страна, а кладбище разбитых надежд.

– Расскажите о своих.

– Моя семья по отцу из опочицких, из скобарей. Дед моего деда – сапожник. А дедушка, когда закончил уездное училище, перебрался в Москву. Папа – кадровый офицер. Мы с родителями жили в Печатниковом переулке, во владении Сысоева. Я там родилась.

– Дом с кариатидами?

– Они прекрасны, правда?

– И ведь не так далеко от Сухаревой башни. А там до Аптекарского огорода рукой подать. Бывали в Аптекарском?

– И сколько раз бывала! Там библиотека хорошая. Читали на диванчиках под пихтами.

– Значит, мы могли видеться до встречи на Виндавском вокзале.

– Чтобы пройти мимо и теперь познакомиться… Как странно, как странно… Там в Печатникове мы прожили почти до моих четырнадцати лет. А после папа взял квартиру в доходном доме в наем у страхового общества. Как мы с братиком противились переезду на Сретенский бульвар! Привыкли у нас в Печатникове к крошечному собственному садику, тишине переулка, к церкви Успения на перекрестке. Я иной раз туда захаживала, брата водила, сама не заходила, не положено.

– Вы старой веры, стало быть. Нашей.

– Как алтари распечатали, мама снесла меня в свою церковь – крестить старым обрядом. Отец, узнав, долго сердился. Но он очень любил маму. Простил. Грозился с другим ребенком не уступить. Народившегося брата в никонианском храме крестили. Так и прожили родители не венчанными. Ни один поп не соглашался их венчать. Разве через миропомазание.

– Через отречение?

– Но никто из них не захотел отречься. На Сретенке мы скоро прижились. Гуляли бульварами, ходили в Художественный театр. Я стала брать уроки музыки. Пальцы мне ставила мама, лет в шесть. Как мамочка играла! Я – нерадивая ученица, жалкое подражание. Но музыка и мне сослужила службу. Уроки у madame Сиверс примирили меня с нашим новым домом. Появились добрейшие соседи Окуневы, Авиловы, Меньшиковы, Жиркевичи, Чуковы. В парадном и во дворе кто-то куда-то следовал, напевал, раскланивался, беседовал. И всё так по-доброму. Всего-то несколько улиц, а будто в другую Москву попали. Вероятно, прежнее, милое, не сможет вернуться никогда. Квартира за номером тридцать три просторная, в семь комнат. Наша Марфинька, прислуга, довольна осталась, так как портной и обувщик прямо внизу мастерские открыли, ходить недалеко. На Сретенке у меня быстро появились подруги.

– Дина и Мушка?

– Запомнили? Семья Подснежниковых тоже арендовала квартиру. А отец Дины Талановой работал в управлении страхового общества, и они имели служебную площадь. Знаете, сейчас эти гарднеровские чашки напомнили мне чаепития в нашем доме. Ещё мир, ещё свет… Но разве через вещи можно вернуть утерянную жизнь?

– Можно попробовать. Но эти чашки кузнецовского фарфора, не гарднеровского. Матвей Сидорович своё стал делать, как завод у Гарднера выкупил. А клейма старые оставил.

– Знаете, наша Марфинька из кузнецовских «фарфоровых невест». Её в Ликино-Дулёво сватали. Но муж на фронте погиб в 1914-м. И она через дальнюю родню в город выписалась. Братика моего, Алика, любила, как если бы своего ребенка. Мы хорошо жили, тепло. А теперь мне холодно…

– Я разожгу плиту, и Вы согреетесь.

– Вряд ли. Когда же пролегла та черта, отрезавшая жизнь от мира? В феврале? В октябре? Мы не разобрали сразу. Все пошло ужасающими скачками. Временное правительство, эсеры, анархисты, кадеты. Большевиков ждали. Их приняли. Но что стало с нами? Ещё вчера мы слишком счастливо жили. Слишком солнечно жили. А теперь потухание света… Исход.

– Верно. Слишком счастливо жили и не знали того. В одном мире и гибель, и спасение. Но на каких путях люди не погибали?.. «Даёт Он снег Свой, как белую шерсть, мглу, как пепел, посыпает».

– И знаете, все вдруг полюбили войну. Именно вдруг. А мы вот не поменялись и не понимали, как войну полюбить. Страшились будущего, а не знали, как оно близко и неотвратимо. Когда объявили об отречении Николая, возникло предощущение немыслимого. Я тогда оставалась на занятиях. За мной и ещё двумя институтками прислали инспектрису. Кто-то из прохожих пожаловался: девушки выглядывают в открытые окна. Нам хотелось обновления, весны, ветра свободы. Вызывали по одному. Я трепеща вошла в кабинет начальницы, приготовилась выслушать нагоняй. А ей тут сообщают: Император отрекся! Мы обе заплакали от неожиданности и почему-то обнялись. Прибежала домой, у нас работали полотёры. Кругом разгром. Я собралась бежать к Мушке. Тут неурочно отец возвращается из Хамовнических казарм с такой-то новостью – Император отрекся! И жалко Самодержца, и стыдно за него. Ведь в газетах столько ереси в его адрес. И в храмах из общих молитв тут же ушел зов: «Императору споборствуй». С тех-то пор всё понеслось ужасающими скачками, неимоверными скачками. Папа служил в действующей армии, и вторая революция застала его полк в Арзамасе. Переворот. Отец так далеко-далеко. Обрушение прежнего. Пришлось продумывать всё до мелочей за себя, за растерявшуюся маму, за братика, даже за Марфиньку. Знаете, понимание, что теперь ты за всех вполне меняет человека. Прежде не жила для окружающих. Просто любила жизнь, беспечно любила жизнь. А тут я стала страшно самостоятельной, слишком самостоятельной. Я не позволяла себе ни ропота, ни безделья, никакого уклонения от бытовых дел, хотя бы по присмотру за Аликом или по уходу за собственной комнатой.

На этих словах Виты свет под потолком кухни задрожал и стал зримо слабеть, пока не истончился вовсе. Лавр от горящей плиты поджог две свечи и расставил их на столах: кухонном и столовом. Ту, что на кухонном, поднял ещё табуретом выше вверх, и тьма ушла под потолок; воздух колыхал пламя фитилька, впечатывая тени людей в стены.

– А вот и потухание света… Но как здорово Вы придумали с табуретом!

– Церковные свечи станем жечь. Липа говорит, дешевле.

– Вот и нам сад виден, и мы саду.

– Как хорошо Вы улыбаетесь!

– Мне казалось, я разучилась улыбаться. Марфиньку мы дважды в год отпускали к родным в Дулево, на побывку. И когда она в октябре возвращалась обратно, то попала в самый разгар. Москва была осатанелой, красной, шли бои и никакой возможности передвигаться по городу. Пришлось заночевать у семьи единоверцев в Кусково. И на следующий день она лишь к вечеру пробилась к нам. Мы жались втроем: я, мама и Алик. Расстрел города. И тот приезд Марфиньки случился как нечаянная радость. Её несколько раз обыскивали, допрашивали, требовали пропуск. Она отчаялась пробраться на Сретенку. Казалось, в городе встали все часы. Говорят, и на Сухаревой башне, и на Почтамте часы внезапно остановились на одном и том же времени: одиннадцать с четвертью. Вскоре с Сухаревой герб сбили. Русский герб, петровский. Вокруг ругали Керенского, преображенцев, семеновцев, кадетов и юнкеров, казавшихся прежде такими надежными защитниками и так запросто отдавших город. Потом мы узнали, юнкера самоотверженно защищали Кремль, телефонную станцию. Знакомые знакомым передавали слухи о стычках офицеров и дворников по всему городу. Не странное ли противоборство? Дворники выдавали прячущихся по аркам и подворотням. Мы ждали отца, сердились, не понимая, что здесь ему появляться чрезвычайно опасно. У соседей мужчины спали одетыми по ночам. Все ожидали нехороших дел. А нас и защитить некому. Слухи опережали события. На Мясницких воротах загорелись склады интендантства. В цирке Саламонского арестовали Бима и Бома.

– Клоунов? За что же?

– За политическую сатиру. Говорили, будто Бим вышел в представлении и сел молча; сидел-сидел, молчал, подошел к нему Бом спросил, почему сидит; тот ответил: «Жду Колчака, и вся публика ждет». Взяли прямо на арене. Потом следующее потрясение. В Петровском парке публично расстреляли священника Иоанна Восторгова. Подробности так жутки, мы с мамой не спали несколько ночей: искупительная молитва над ямой, и заламывание рук, раздевание донага и дуло в затылок. Последние слова протоирея «я готов» долго не шли из головы. И то в наше время?! В двадцатом веке? Будто инквизиция. Будто при римлянах.

– Не слышал того случая.

– Где уж… Газеты почти обошли. Марфинька рассказала, на Сухаревке в базарных рядах продают зубы в золотых коронках, от убиенных. Мама не могла больше играть. Садилась за инструмент, мы с Аликом пристраивались рядом. В семье так любили минуты общего уюта: мамины ласковые взгляды на нас, улыбка через плечо, наши просьбы сыграть пьесу или элегию, папин восторг, как он смотрел на нее, когда она играла! И Марфинька в дверях, вытирающая слезы передником, всё спрашивала: как черно-белые деревяшки дают обмякшее сердце. Так проникающе действовал мамин дар, временами хотелось аплодировать, временами плакать. Но теперь мама нервно брала пару нот и захлопывала крышку. И в то же время музыка не оставляла ее, не давала покою. Знаете, иногда, чтобы вынести жизнь, нужно иметь в себе внутреннюю музыку. И вот она стала убывать у мамы, при том мучая. Мука, терзающая вас, когда вы не помните чьего-то имени, забываете мысль, только что промелькнувшую, – мука схожая, но менее изнуряющая, менее изводящая. Я не сильно утомила Вас? Так поздно…

– Что Вы! Жалко времени на сон.

– Знаете, мы не были одиноки. Соседи заглядывали и рассказывали новости о рискнувших выходить на улицы. О, новости отважных! Как мы ждали их! Всё казалось, вот сейчас придет белый рыцарь и спасет, и расколдует город. И нас освободит из-под морока. Хотя мы-то не спали. Мы никогда не очаровывались. Но сколько вокруг нас оказывалось омороченных и перебежчиков. И не явился нам герой. Ясный Сокол. И город сдался. То и дело где-то слышалась стрельба. Но очень скоро установилась тишина, страшная тишина, окончательная тишина. Вот тогда мы и поняли – большевики взяли. Никто из наших не загадывал, что красные разыграются так сильно и так бурно. С тех пор я перестала любить новое и красное. А Советам всё дай обновить: и имена, и улицы, порядки, крови и жизни. Коренной москвич прощался с Москвой. Малая Алексеевская назначена в Малую Коммунистическую, Третья Рогожская стала вдруг Вековая – навек пришли, Девкин переулок – Бауманским, Дурной проулок – Товарищеским, Архангельский – Телеграфным. И до бесконечности… Пусть старые названия неблагозвучны, зато исторически верны и заслужили, чтобы их помнили. И все старые в разноголосицу. А нынче кругом одни Советы. Они хотят давать имена всему.

– Старые погудки на новый лад. Простите, перебиваю – сердце туда к вам рвётся. Говорите, говорите, что же потом?

– Когда я все-таки выбралась из дому, меня поразило обилие красного. Переизбыток одного цвета без примеси иных становится пошлой безвкусицей, отвратительной казенщиной. Красные флаги. Красные косынки. Красные костры. Красные лужи…

– Лужи?

– С кровью, разумеется. Мы с Мушкой и Диной отправились к Кремлю. К Иверской и Блаженному тянуло более всего. Встречалось много людей с красными бантами на лацкане. У Кутафьей и Боровицкой разъезжали конные, охраняющие входы. Стояло оцепление. Ворота заперты. К Иверской не пустили. Образа её под тряпкою с лозунгом «Коммунизм – могила проституции». С Моховой площадки вытолкали во дворы к «Дому священника». Там шлялись пьяные, расхристанные солдаты. Мы с Мушкой старались скорее выйти из дворов снова на простор, Дина же бранилась с теми солдатами. Забавлялась. Видели стены, посеченные пулями. Много разбитых витрин, толченое стекло, мёртвый хруст под каблуками. Так и не смогли убедиться, правда ли сбит один из крестов на Блаженном и изувечена башня на Никольской у аптеки Феррейна. Говорили, будто у Беклемишевской верхушка снесена. Дина вскоре догнала нас. Бродили кругами, пытались приблизиться переулками. Не пускают. После вышли к Сретенскому монастырю. И домой, домой. В волнении, возбужденные, казавшиеся себе смелыми, взрослыми. Господи, три года назад мы совсем барышни! Ничуть не береглись. И ничуточки не трусили. Молодость не рассуждающая, ищущая, бесшабашная.

– А теперь Вы научились беречься?

– Напротив. Даже более всё равно. Нет-нет, я не выставляюсь. Просто всего столько перечувствовано. Да и сейчас в Москве неблагостно. Кажется, у большевиков получилось: мы стали сравнивать с худшим. Знаете, когда в первые дни революции начало пропадать электричество, сперва на час, после на полдня, потом на несколько дней, то его появление всего на четверть часа воспринималось, как манна, как благодеяние. Когда ток отключили впервые, весь наш дом будто обезумел. Все повторяли «Георгиевская станция встала». Прислуга передавала слухи с этажа на этаж: коли нет тока, то и воды вскоре не будет. Массовый психоз захлестывает и разумных. Мы бросились наполнять водою все, что можно наполнить: и ванну, и тазы, и вазы Галлэ, и ночные вазы. Говорят, у Чуковых даже цветы из горшков повыдергивали. Воду так и не отключили. А появившееся электричество яростным светом разбудило нас ночью, освещая всю квартиру, как к празднику. В зданиях завелись домовые комитеты и сразу же установили дежурства, что так нелепо. Профессор Жиркевич, должно быть, никогда ничего тяжелее лупы в руках не держал. Теперь же ему, как дежурному, выдали маузер для патрулирования в ночные часы. Его жизненный опыт не помог бы пресечь ни натиск революционной бригады, ни набег бандитов. Собственно, и отличить одних от других довольно сложно, одинаково каракозят. У нас в семье не имелось взрослого мужчины потому мне или матери вменялось встать на учет в домкоме для иных работ, помимо патрулирования двора. Я, с трудом представляя, чем пригожусь, записалась у товарищей, потому как боялась за маму, ее нервы и пальцы. Ей необходимо беречь руки и ежедневно укреплять пальцы. И любая трудовая повинность могла необратимо навредить ей, как пианистке. Знаете, меня с детства отучали говорить взахлёб и громко. Но я боюсь не успеть рассказать Вам.

– Сейчас нет ничего важнее. Я не уйду. Говорите.

– Несчастные родственники забирали своих мёртвых и с той, и с другой стороны. У Анатомического театра в Университете, по слухам, выстроилась невообразимо длинная очередь. Товарищей потом хоронили открыто, помпезно, в кумачовых гробах, а юнкеров – почти тайком, отпевая ночами. Мы поминали наших дома. Свет теперь давали днём, когда он не нужен. А вечером, когда зажигать, его прекращали. Абсурд ломал сознание. Алик просился в Успенскую церковь, но, если бы мне там отстоять на службе, потом каяться на исповеди о вхождении к никонианам. Я взялась попробовать отыскать его восприемника, он капельмейстером служил в полковом оркестре. Точно знала, с полком не ушёл по здоровью. А как не вышло, просила Мушку об одолжении: сводить Алика. Дина всегда бравировала, что не крещена. В городе закрыли электрические театры, потом бани. Мы задавались вопросом: чего больше боится красная власть, грязи кино или чистоты Сандунов? Я мало Вас знаю. Но, кажется, могу рассказать всё, всё. Так не бывает?

– Так бывает. И я, кажется, могу говорить с Вами обо всем.

– Вот нынче три года русской революции, а мы ещё живы. Край, невыносимость? Нет! Жить можно. Но в полнакала. А за три года видели мы чудное и страшное. Верблюдов видели, вместо коней запряженными в телегу. Человеков видели на ходулях, не скоморохов ярмарочных, а вроде привидений, в холстах бучёных. Трамваи мёртвые видели. Трупы собак околелых. Припорошены, а убирать некому, дворники разбежались. Под окнами гармонь ревет и пьяные бьются в кровь, революционная свадьба у них. В ювелирной артели принялись картошку продавать. Аптеки национализировали. И кожанок много объявилось. Кожаные по городу ходили свободно, впрочем, как и сейчас. Сами видите. Носились на моторах, как бешеные. И гипсовая неразбериха. Скульптурная эманация. Дурновкусие. Всюду футуристические изыски. Моветон. Потом приверженцы новизны принялись за храмы. Рассказывали, священник в Успенской церкви за зиму восемнадцатого ни одного младенца не окрестил. Ни одного! На службы древние богаделки ходили да любопытствующие заглядывали. Ни проповедей, ни разговоров о Спасителе. Товарищи за ненадобностью ликвидировали сам храм и в колокольне его кинематограф открыли. В церкви на Апухтинке сделали склад продуктовый. Марфинька там капустой квашеной разжилась. И говорила, стыд-то какой: из бочек запах закваски идет, бурление, зловоние по амвону расползается. Мы не смогли ту капусту есть. Снесли на рынок. В церкви Рождества Христова устроили «забегаловку». В богадельне на Ленивке – «Мосаттракцион» завели. Под зиму в Николо-Ямском часовенку под пивную сдали.

– Русская жизнь. Падение снега и нравов.

– Мама твердила: «Тронули Церковь, теперь гибель не устранима. Прости им, Господи!». Мама будто бы нервной болезнью занемогла, психически ослабела. Таланов, отец Дины, заходил к нам с новостями и серчал на маму: «Их простить?! Возмездие требуется, а не прощение! Приход Советов не глупенький фарс, а трагедия. Да-с». И Марфинька перепуганной с улиц возвращалась. А однажды пришла и ревёт так, будто с похорон. Полчаса билась с ней в кухне, пока разобрала. Оказалось, у Сретенского монастыря наступила она на косу с голубой лентой и куском кожи… Валяется коса в луже присохшей крови. А хозяйки и след простыл: жива ли, мертва ли – не узнать. Криптия. На Кучково поле подводы тащатся с покойниками. Катафалки все в цветах: значит, военных везут. И так много их, в очередь мёртвые становятся. Кровавый карнавал. Закапывают без устали. А то и сжигать стали.

– Да, как же? У нас же не принято огненное погребение?

– То у нас.

– До нас доходили новости о красной Москве. Но так чудовищны они казались, их даже принимали за газетные утки и мало верили.

– Жизнь страшнее слухов. И необратимей. Арку Триумфальную разобрали. Говорят, полотно Бородинской панорамы свернули в огромный рулон. Из холста его собрались рубахи шить. Декреты пеклись как литографии. Каждый день какой-нибудь запрет. Вдруг обложили налогом швейные машинки. К чему? Свезла Марфинька нашего «Зингера» на торги. Плакала. Авиловы не успели продать свою. Их старуха отказалась машинку сдавать. Так старуху арестовали на трое суток за оказание сопротивления при реквизиции. Потом обложили рояли на сто рублей. Рояль на рынок не снесешь. Удивляться уже не получалось. Заплатили. Но мама за него больше не села. Потихоньку квартира пустела, освобождаясь от вещей. Сперва мы ели этажерку, потом гобелен, потом письменный прибор, потом Пушкина, собрание сочинений в золотом переплёте… А к зиме дрова встали нам по пяти сотен за пуд, камин растопить – мгновенное разорение. Говорили, на Чистых прудах в гимназии Винкера кто-то умудрился добывать топливо из самого здания: подпиливали стропила, подпиливали, крыша и рухнула. Господь спас, обошлось без мертвецов. Но гимназию вынужденно закрыли. Ещё летом восемнадцатого папа отступил к Нижнему Новгороду. У нас прервалась с ним всякая связь и кончилось денежное вспомоществование от полка. Мы пили пустой чай на ночь. Алик постоянно ходил голодным, рост ребенка требовал свое. Холодовали. А у меня ослабели желания. Ужас без конца, без конца, без конца. От всего происходящего мечталось лечь и не двигаться. Лежать и дышать тихонечко, чтоб только никто не трогал. Лежать и дышать.

– Господи, Господи… А я ведь в тот год янтарь по берегу собирал, заплывал за буйки и ел дыни.

– Не вините себя. Вы им там нужны были. А я здесь нужна. Маме не вынести опрокидывающей новизны. Вы бы слышали, как женщины в очередях заговорили. Там теперь все вперемешку: и бабы простые, и прислуга, и барыни бывшие. Каждая за свою семью бьется. Но так озлобленно, по-сатанински. Открыто ярятся. Набросятся бабы на какую-нибудь курсистку, шляпку с головы содрать готовы. Дозволь, так и скальп снимут за пачку соли. Знаете, холод и голод очень быстро производят человека в животное. Твои руки делят картошку на четыре порции, а твои мысли выгадывают, как бы картофелину покрупнее себе заполучить. Как бы подчистить языком кастрюлю, тарелку бы облизать. Так страшно в себе ощутить животное! Так позорно и так противно. И тут совесть защиплет как рана. И ей на помощь призываешь философию. И оправдание всегда под рукой, вот тут под ладошкой. А оправдание себя страшнее чувства голода.

Лавр взглянул недоумённо, но промолчал. Видел выгнутую, напряженную шею. Для неё всё всерьёз, не красуется. Обнажается, а он ведь не исповедник. Но почему ему так больно сейчас от слов и вида выгнутой детской шеи.

– Большинство знакомых наших уехали. И Авиловы, и Чуковы, Жиркевич тоже. Мама стояла против отъезда. Нам отъезд казался бегством. Если бы знать тогда, если бы знать! Я сама бы первая стала собирать чемоданы. Дом наш – страховое общество – невероятно менялся и пустел. Страшные зияющие окна. Столько прекрасных, благополучно устроенных вчера людей внезапно оказались приговорены к трагическому концу. Но пустующие квартиры тут же заселялись. Появилась стайка разукрашенных женщин и их наглых кавалеров. Каменный двор наполнился чужими, резкими звуками, будто птичий рынок. Дом заселяли деловитые, бравые персонажи, не гнушавшиеся пользоваться обстановкой съехавших. Помните, вот эти грешники – и процветают они, навек завладели богатством. Так и вышло. Полярность стала заметна пуще прежнего: печальный и растерянный – из бывших, бодрый и предприимчивый – из нуворишей. Двор кишел и плодился. Наполнялся новой жизнью, что вытесняла все старомодное и где нам стало тесно. Не находить себе места, когда вокруг всем так весело. Весёлый ужас, что за парадокс? Ты доверился отечеству и не отрекся от него. Но отечество записало тебя в пораженцы. И всё же мы не жили, выживали. Саровские щи и кулеш стали за счастье. А иной раз Марфинька расстарается, и Алика, и маму балует: то блинов напечет с селедочной икрою, то лазанки наделает, то супу с клёцками наварит. Но такие деликатесы больше по праздникам. А вечерами всё больше пустой, голый чай. Поначалу листовую заварку имели, а как перловский чай вышел, на морковную перешли. К чаю-то грибов векошников бы или сыру губчатого… Ах, негоже впустую мечтать.

– Уходящие уходили и плакали, бросая семена свои. Отчего так быстро уступили? Почему сдались?

– О том теперь не говорят. Приказано забыть. Остатки Русской армии разгромлены в Крыму. Последние надежды разбиты.

– Почему Вы шепчете?

– Не знаю. На службе о таком шепчут.

– Я не воевал. Не вправе осуждать… Но я не признаю правоту красной власти. Так вот, поражение наше кажется мне закономерным. Люди приняли Советы, как кару. Страх возмездия склонил народ. События должны идти, творя свой суд, придут, уйдут. Не человеческая то драма, а Божья.

– Но будет ли предел, какого не перейдут? Будет?

– Вдову и сироту умертвили, и путника убили. Они, как трава, скоро засохнут, и, как свежая зелень, скоро опадут.

– А разве можно теперь жить прежней жизнью, скажите?

– Можно. Так и будем жить.

– Нет, Лавр, нет. Не получится, как раньше. Вот папа канул. Я сперва верила в его возвращение. Истово верила. А другого и не имела. И ничего. Три года ничего, понимаете?

– Понимаю.

– Столько времени живые не молчат. Так молчать могут мёртвые. Сердце мое оставило меня. Болею сердцем о папе, как закончилась жизнь его? Зимой восемнадцатого стало нам совсем худо. Да и следующая зима не легче. Мамин кулон с бриллиантами, папины запонки и портсигар снесли в ломбард. Часы каминные сдали в антикварный магазин Ерыкаловой. Я потом возвращалась в Леонтьевский, ещё разок взглянуть. Но их быстро купили, старинная французская вещь из черного мрамора. Там на подчаснике танцовщица медная сидит, на Диночку похожа. Вырученное позволило бы продержаться до марта. И что же? До лета, до фруктов далеко. Мама то бормотала, то напевала, но мне в том виделись большие признаки отчаяния и нервной болезни. Когда прежде мама играла, вокруг нее становилось так чисто, возвышенно и свободно. Теперь – страшно. Алик часто плакал. А мама как зайдется смехом, запрокинет голову с тяжелым пучком, выгнет шею и хохочет в полный голос: «Закровоточила Русь-матушка! Злочинники! Еретики! Запах мертвичины слышите, слышите?». И злобно так глазами сверкает. И страх наш видит. И пуще заходится. Ох, говорю Вам, а память и сейчас обновляет прежний страх. Марфинька уйти грозилась. Да я не отпускала. Диночкиного отца арестовывали чуть ли не каждый день.

– За что же каждый день?!

– По утрам он таскал воду своим и нам, значительно опаздывал на работу. Тогда водопровод встал. За каждые пятнадцать минут опоздания его арестовывали на час. Иногда он сидел под арестом до десяти часов вечера. Тогда всех нас настигли снеговые повинности. Зима поначалу сиротская выдалась, а к Рождеству морозы встали и снегопад не прекращался до Крещения. Дома, как в проруби. А прорубь – в Лету оконце. Крещение – это связь человека и Солнца. Выпадало всё одно к одному. Город замер. Москва, полуголодная, залегла в спячку. Всюду лёд колотый глыбами, зажоры. Приходилось счищать снег с мостовой на тротуары. Я, честно говоря, еле управлялась с лопатой. Бригадир злился. А когда лопата сломалась, вознамерился с меня удержать. Я изнемогла в старании раздобыть новую, да так и не нашла листовую.

– Должно быть, снеговую или совковую?

– Должно быть. Лопаты и пилы не достать. Едва спал снегопад, новая напасть: объявили государственную монополию на золото. Запрещались изделия свыше шестнадцати золотников. Помещённое в банк, реквизировалось, а что на руках – всё попрятали. Но нам прятать нечего, всё ушло на пропитание. Я училась. Мама работать не могла. От отца ни слова. Очереди выбивали из равновесия. В «хвостах» мы с Марфинькой стояли попеременно: не выпустишь маму, ещё чего лишнего наговорит, не поставишь и Алика – все же ребенок. И стояние по два-три часа за хлебом зарождало в моей голове какое-то веретено безнадежности, что неостановимо крутилось. И на лицах рядом тупое оцепенение. В одни руки давали не более двух фунтов чёрного, а белым и вовсе не торговали. Теперь Марфинька самовар ставила льдом. Притащит глыбу, наколет. Вот вам и чай готов. Прибежишь с мороза, а в квартире не согреться: всего-то градусов десять тепла. Чуть теплее на кухне у Марфиньки. Алик и не выходил оттуда, мешал ей стряпать. Мы все превратились в каких-то оперных героев, персонажей «Хованщины» или «Бориса Годунова». Вытащили из сундуков забытые салопы и кафтаны, ходили дома в фуфайках, валенках и перевязанные платками. Поначалу ненавидела себя за такое пораженческое допущение. Но холод берет своё: в салопе жизни больше.

– Вы очень красиво улыбаетесь.

– Гримасы души. На смех нету сил. Да смех скоро стих в нашей квартире. Мы стали тихо разговаривать, совсем тихо разговаривать. Словно в доме тяжело больной. Даже мама прекратила свои стенания. Иногда я ловила на себе её сочувствующий взгляд, полный любви и беспомощности. Но чуть я заговаривала, она каменела, уходила в оцепенение. Так почти молча провели Сочельник. Жутко. Я спустилась двумя этажами ниже, зашла к Мушке. И у них тихо. Профессор Подснежников на дежурстве в госпитале Красного Креста, прежняя Старо-Екатерининской больница, знаете? Сама Мушка на репетиции в «Тиволи» или в театре Корша. Дома старая-старая бабушка и младшая сестренка – живая вода, души святые. Поднялась на три этажа выше. У Талановых, напротив, шумно и оживленно – гости. Уже широко отмечают, ещё до праздника. Дина в маске Моретты, звала меня остаться и привести Алика на ёлку. Мандаринами пахло. Но мне странно чужим показалось бурное веселье в бесхлебном городе. И Дина показалась чужой. Я от всех от них ушла на павечерницу в собор. Где пешком дошла, где доехала. И так чёрно на душе оказалось. Всё мандариновый запах не уходил. Дивный санный путь по свежему снегу вроде обелил чёрное. И возник попался такой, дикий, словно яицкий казак, всю дорогу гнал стоя. Поспели вовремя, на всенощную осталась. Сколько же тогда на Рогожке собралось народу! А я пришла в немом отсутствии, даже с ропотом. И круг богослужения никак не смыкался.

– Мне сейчас стало страшно за Вас. Сам роптал, так за себя не боялся.

– Но я очнулась, опамятовалась. Знаменные распевы, крюковое пение, катавасия. Взяла меня Всенощная своей поэтичностью. А стены палехские, рублёвские иконы и сотни, сотни свечей! Там за окнами сидят ноют или пьют на домашних балах. А тут… Такое вспыхнуло воодушевление, вошла в мое сердце сила вынести всё происходящее с нами. Я другой народ увидала. Свой народ. И уверовала в него. Снесёт и большевизм. А ведь кто-то из тех прихожан уже приговорен к ужасному. В самом деле, разве может человек существовать без веры? Хотя, зачем спрашивать. Стоит оглядеться. Были у нас и радости. На следующий день, в само Рождество Христово, зажгли мы ёлку, Алик светился. А мы грелись возле его умиления. Тогда-то мама снова села за рояль. Крутанулась на винтовом стуле и принялась играть. Тогда, кажется, мы снова услыхали «Вечернюю серенаду» Шуберта. И нам невдомёк, что тот тихий, светлый вечер есть наше последнее общее Рождество. Натопленная комната, сверкающая ёлка, все знакомые игрушки из старых шляпных коробок, ещё крахмальная скатерть, ещё хрусталь и фарфор. Но есть на них нечего. Потом Диночка заглянула к нам, и Мушка с пирожными. С настоящими пирожными! Все мы вокруг мамы. Мама самая веселая из нас. Прямо как именинница: ясная и праздничная, глаза звездные и крылатые. За окнами темнота и снега. А у нас свет, тепло и вертеп на нитке. И уже не я живу, но живет во мне Христос. Так хорошо, так хорошо!

– Вы плачете?

– А когда я не плачу? Когда боль больше, чем жизнь, ты плачешь не переставая. Советы наказали штрафами Хитровку, не торговавшую в праздник. Грозились и церквям, служившим рождественскую службу. Говорят, некоторые храмы повиновались и закрылись на два дня. Но Рогожка наша не закрывалась, в Покровском соборе всё по чину отслужили. За праздниками встали будни. Неистребимая забота даже не мытьё, не обогрев, а больше прочего поиск пропитания. Сбережения быстро улетучились. Марфинька предложила своё жалованье – перебиться. Я противилась. Мы сдавали носильные вещи в комиссионные конторы и на толчок носили. То и дело посылали Марфиньку на барахолку. А ещё по парадному ходили татары-скупщики и скупали одежды. Однажды мы выменяли шубку брата на полпуда муки. Богатство! Но мука оказалась с толчёным стеклом. Упросили знакомого дворника свезти в лес, там закопать, чтоб дворнягам не попалось. Как-то пришлось снести в «Магазин случайных вещей» Алькин фантаскоп со стеклянными пластинами для туманных картин. Братишка воспротивился, но потом сам отдал мне его, «снеси». Вещь недорогая, конечно, много мы не взяли. Да там ещё ущерблена подставка оказалась, справа скол. Но всё же в тот момент получилось выручить немного денег на что-то остро необходимое. Потом в Институте мне выдали продовольственные карточки, стало чуть легче. Маме карточка не полагалась. По своей я получила один фунт лошадиного овса, вместо хлеба. Я размышляла, чем смогу зарабатывать? Так мало умею. Мог прожить тот, у кого в руках какое-нибудь мастерство. Газеты закрыли, выходил только их «Социал-Демократ». Так продержались до Пасхи. На Светлой Седмице новый удар – Александро-Невский собор, едва открыв, закрыли. Слух пополз, взрывать станут или под крематорий заберут. И двадцать одна его главка полетит на воздух. И больше никогда на Поющей площади трубачи не встанут, никто не услышит сводных хоров студентов перед ним. Ведь от одной такой мысли заболеть можно!

– Троицу в Листах видал…растерзанную. И не наш храм, а жалко, вот тут болит.

– Весной кое-как спаслись. Весной возрождались. А зимами мы умирали. Зимами мы исчезали. Стирались в сознании. Стекленели. Устали все страшно. Никому не было хорошо. Все ждали чего-то неизвестного и решающего. Разве постоянное страдание делает человека чище? Я – пустая. Я уступила русской революции. Празднование Троицы большевики запретили. Отменили Троицу. Теперь, через три зимы и три лета, я с ужасом догадываюсь: непреложное над нами вершилось. Считавшееся выходом, что бы мы ни предпринимали, следуя единственно верному, обрывалось или приводило к непоправимому. Очевидность беды не спасала нас от гибели. Всё, всё, несло куда-то. А грозившее явною кончиной, внезапно оставляло нас неприкосновенными.

– Промысел Божий?

– Иного не мыслю. Но високосный год, как обещал, так управил. Маму схоронили зимой с восемнадцатого на девятнадцатый. Она просила похоронить её с роялем. От чего ей умирать такой молодой? Сказали, скончалась от нервного истощения. Ну от чего ей умирать?! У нас тогда за ночь вода в ванне замёрзла. И не обмыть. Средства, что ей прописали, совершенно никакого эффекта не возымели. Мне кажется, она сама внутри сдалась. И приняла гибель папы. И решилась на переход в другой Свет. Отошла она стойко, без тоски и печали, с ясным и высоким спокойствием в последние минуты. Вот это вот «с роялем» только и смущало. Перед тем благословила меня и ослабла, её рукой я благословила брата. Алик умер от возвратного тифа прошлой зимой. Мы с Марфинькой тогда тоже слегли. Временами кому-то из нас троих становилось легче, но секунды сознания, утонувшие в бреду, возникали вспышками. Кто в себя приходил, тот подымался и ухаживал за остальными. И всё так быстро, так быстро. Всё понеслось ужасающими скачками. Не успели ни в лазарет свезти, ни доктора пригласить. Сгорел мальчик. А мы живучими оказались, за что цеплялись? Гробики той зимой на салазках свозили, как комоды. Сеченное сечется море чермное. Как не готовь себя, а смерть всегда сокрушительна и внезапна. Лишь вера: им там лучше, спасает меня. Горе поднимает дух, на счастье не возвысишься. После смерти мамы мне стало триста лет, а после Алика – все шестьсот. Почему они первые? Не я ли виновата в том? Марфинька от двух гробов и голода сбежала в ночь на Прощёное воскресенье, прихватив с собой котёл для выварки белья, стиральную доску и золоченый самовар дорожный. Может, всчёт той части жалованья, какую на нас потратила. Ещё пропала брошка с бриллиантовой стрекозой. Но тут я не уверена. Может быть, сама куда затеряла. Попросись она, я бы её разочла. Дай Бог, добралась до своего Дулево.

– Как же Вы дальше… Как же Вы одна-то?..

– А я не одна. Я с женихами. В дом наш въехали артиллеристы из Красной гвардии. Их начальство сочло, что целой квартиры для меня одной много будет. Шесть комнат забрали, оставили детскую. Я кое-как переночевала взаперти три бессонных ночи. Не спится, когда у тебя за стеной гогочат, матерятся, испражняются полторы дюжины вояк. Целыми днями я слышала, как шёл дележ. Кому белая катушка достанется, кому пурпурная; кто чулки забирает, кто панталоны, кто гребень черепаховый. И так безразлично-брезгливо следила за их спором. Самого дорогого ни им, ни мне не достать. А платья пусть разбирают. Со мной остались иконы, фотоснимки, документы и мамин ридикюль. Но когда наш старый «Offenbacher» жалобно задрожал, я не выдержала, отперлась и вышла. Представьте, они, надев сапоги на руки и грохая ими по клавишам, музицировали. Вирбели трещинами пошли. Я что-то обидное выкрикнула им, не упомню, но показала вид такой решительный, что терзать инструмент они прекратили, даже не ополчившись на меня. Хотя далее, вероятно, мне бы не поздоровилось. Но тут объявился их командир, и бойцы стушевались. После того у меня долго оставался непрерывный шум в ушах, как будто бравший крещендо. А под вечер четвертого дня артиллеристов и самих выселили. Я снова очутилась в хозяйках. Затворилась и бродила по комнатам с упоением, с торжеством, со злорадством. Наслаждалась родной тишиной, одухотворенностью привычного, взбитой как пыль печалью. Каждая занавеска, каждый стул, каждый ящик претерпел, как и я претерпела, и теперь мы жаловались друг другу, да радовались покою. Но не успела и клозета отмыть, портреты обратно на стены развесить, как новое лихо. На следующее утро наш этаж занял Наркомпрос. Говорили, квартира, возле которой выставлен конвой из матросов, теперь есть рабочий кабинет Луначарского. Когда я оказалась с носильными вещами на мостовой, от растерянности не возникло даже мысли искать помощи. И сил не осталось, четыре дня мало ела, и кругом такие же поражённые, с опрокинутыми лицами – переселение народов. Да к тому же незадолго у Талановых и Подснежниковых сняли телефон. В тот момент ситуация напоминала водевиль, лишь смеяться нечем было. Выселяемые почему-то похватали первое попавшееся под руку: фикусы, ширму, гипсовую статуэтку купидона, подушки. И держались за них, в сущности, за неважные вещи, как за смертное, погребальное, без чего не уйти. Ждали, и то отнимут. По слухам, в других домах не позволяли взять ничего, а тут ещё по-Божески. Кругом обсуждали: большевизм всё-таки что-то специфически русское.

Лавр видел сейчас совершенное дитя, вдумчивое, рассуждающее высокими категориями, перенесшее горе за горем, хотя одного хватило бы на юную жизнь, чтобы сломиться или ожесточить сердце. Ландыш же не утратила нежности, пытливости к миру, всепрощения. Она по-детски сейчас убирала за ухо неаккуратную прядь. И когда поднимала руку, согнутую в локте, ворот кофты отгибался и в вырезе на миг показывались хрупкие ключицы. Бисеринки пота блеснули на виске, как капли росы на бутоне. У Лавра голова закружилась.

– По случайности мимо проезжала m-me Сиверс и застала меня на мостовой в плачевном состоянии. Она потребовала у охраны Наркомпроса остатки моего скарба и рояль вернуть. Но ей пригрозили. Мы обе за лучшее посчитали убраться подальше. За спиной стоял вой библейский. М-me Сиверс спешила на урок к своему ученику. Как я тогда узнала, ученик занимается на инструменте по нескольку часов в день. И всегда играет в первой половине дня, у него рефлекс на утреннюю игру. Поехали туда. Я ожидала с вещами в экипаже. И совершенно безразлично. Как будто в летаргический сон впала и не ждала пробуждения. Увези меня тогда извозчик загород, во тьму, в чащобу, к чёрту на кулички, ограбь на последнее, не пошевелилась бы, так стало всё равно. Но к пролётке вышел священник в рясе. И наперсный крест непреложным явлением и неизменной весомостью вывел меня из оцепенения.

Рассказ девушки мучительно тяжёл, но притягивал, как всякое исповедальное, что боишься нарушить движением, словом, вздохом. Будто вместе с нею Лавр кидал снег лопатою, защищал рояль, торговал вещи татарам, доставал муку со стеклом, хоронил мать и брата. Что же Логофет замышлял над этой девочкой?

– Вениамин Александрович принял во мне участие и действенно начал помогать. Так я оказалась в доме адвоката Лохвицкого, в малой моей комнатке над парадным. За три месяца плату внёс мой добрый благодетель. А когда я пришла в себя и поняла, надо жить, ждать нечаянной радости, не уклоняться, оказалось, меня оставляют в пепиньерках при Пединституте. Вот и дело, вот и хлеб. Хотя, думала тогда, зачем мне теперь хлеб? Потом я объявилась у Подснежниковых. Их не тронули с выселением. Вероятно, благодаря службе профессора в госпитале «Красного Креста», он там пользует красноармейцев. Мушка с Диной рыскали по городу, им сказали, что неизвестная женщина увезла меня на извозчике. Вот такая история. Хочется поставить точку. Самое страшное… я по…сле расскажу… Большевики лопнут… скоро… И за трубу пла…тить… Бьянка Романовна… Я против… Я воз…держиваюсь…

Вита внезапно ослабла, поникшую голову повернула вбок и опустила на руки, мгновение назад ощупывающие ладонями мережковые узоры синей скатерти. Казалось, она высказала, что давно держала в себе, ища того, с кем разделить, и со вздохом – духом – облегчения в неё вошел спокойный тихий сон.

– Вы спите?

Лавр смотрел на неё, не отрываясь. Разве люди так быстро засыпают? Перенести бы на кровать. Но как без позволения докоснуться? Голос слабый и нежный. Слышна в нём боль и печаль неизбывная. Сколько же может вынести человек? Вот эта худенькая девочка с локонами спелой пшеницы, в чём она согрешила? Как по-разному золотятся во всяком свете её пряди, густой волос будто едва сдерживается в тугой короне косы. А говорят, русые не бывают красивыми. Ещё как бывают. Он смотрел на освещенную перламутром лунного света фигуру в белой блузе и узкой юбке с раструбом. Дыхание тихое, как едва слышный морской прибой: прилив, отлив. Припомнилась Тоня-Мирра на крыльце. Галатея не храпит. Что же с Ландышем, что за гримасы и тени пробегают на лице? Что-то невысказанное дочитывается в строгом выражении девичьего лица, не размягченном даже сном. Он здесь. Он рядом. И пусть не прижавшись к телу, но совсем рядом. И тоже станет сидя спать, чтобы она тихо вот так и долго ещё спала в дому его. Что же это такое? Он и не предполагал, на чужих губах может сосредоточиться столько жизни, причиняющей ему боль и доставляющей нежность, столько притягательной полудетской прелести. На скулах её дрожали прерывистые тени сада, рисуя узоры, точно те, мережковые, на скатерти.

– Вита! Вита! Вы слышите?

Его лицо: и холодный лоб, прислоненный к стеклу, и скулы, и глаза, особенно глаза, оставались чистыми, освещенными светом, что выше сада. Ночью и в вязаном свитере стало зябко. Дует из окон. Надо щели промшить мхом. Забытая печь остывает, выстужая дом. Или просто что-то новое разбавило его кровь и бродит, разлившись по телу, обживаясь, какая-то тревога, спокойствие и торжество одновременно. Если бы он умел сочинять стихи, непременно теперь написал бы и положил ей под подушку.

Вот перед ним – как идеал чистой жизни – белый сад, голый и безголосый, где так девственно дыханье подступающего декабря. С туманного неба безостановочно падают рыхлые хлопья. Через снежное крошево видно, как лунный шарик цепляется за пику Таврической груши, путается и повисает блестящей ёлочной игрушкой в её ветвях. Снег валит неостановимым белым полчищем. Здесь разворачивается сила, превышающая понимание.

Мир есть машина.

Сейчас будет идти снег. Потом его сменит ярость солнца.

Будет день голубой. Все неотвратимо и предрешено.

А за ним, за спиной, самый важный человек его жизни. И хочется сказать: ты и я – навеки ты и я. И если даже шар земной качнется, не только город этот, мы будем вместе: ты и я. И ничего другого. Любви не намолить. И пустота непреодолима. Но больше нет, не будет пустоты. И комната, где печь почти остыла и свечи догорели, теперь как будто их земной чертог. Пусть человек смешон, когда влюблен. Но лучше в том пока не признаваться. А просто знать, а просто жить, жить рядом, рядом жить. Господи, Господь, как чудно имя Твоё по всей заснеженной бескрайней земле!

Игрушка вдруг скатилась с груши.

И нету ничего, один лишь первый белый снег.

6

Мышарник

Мышарник обнаружился в чулане.

«А денег у них никаких нет. Нету денег. Не то ели бы не ячмень с овсом, а хлеб пеклеванный. А комнаты у них оклеенные. И мебеля дорогия. Такие жечь жалко. И зала с избу. И часы диковинные, в рост – дылда в киоте. Тарелочка медная туда-сюда, туда-сюда. А как загремят – страсть, сердце долу. Домик пряничный у них погоды гадает. Зачем им погоды? Выйди на двор и глянь. За часы-дылду сторговать пуда три муки можно. А домик будто теянтер. Жалка… А сад у них знатный. И яблони тута, корней с десяток перстов будет; и вишни столько же, и груша-каланча. Сарай, беседка, четыре скамейки, да качели. Будет что распилить зимою. И ставни узорчаты, дубовы, сгодятся. Одной ставней весь дом протопить можна. А окон-то не счесть. По две ставни на кажном. «Не за что», «перст», «состав», «сочиненье». Арифметика есть наука трудная. Но до весны и с арифметикой проживёшь, не сильно намучишьси. Полы крашены. Мыть, не скоблить – в радость. В чулане машина такая стоить… Говорят, немчура придумал. Стирает сама – чудо, как есть. Тока мыла не напасёшьси туда крошить. В залах ковры и скатерть бархатная, пурпурная с золотой канителью понизу. Рамы богатыя. А картинки в них – так, страмота. Иконы старые. В кажной комнате образа. Будто у бабиньки в светёлке, ветковского письма. И божницы устроены все по чину, как в Верее. Живуть двое. Чудные… На суженых не походят. На брата с сестрою больше. Но не родня. Встречаются, кланяются. Прощаются, кланяются. Малым поклоном. В комнаты друг к дружке не ходють, стучатся. Ейная спаленка как шкатулочка расписная. Цвяточки по стенам. И зеркало в створках. И духи. И ширма диковинная – китайская. А он в кабинете ночуить. Сурьезный такой. Но не сердитый, нет. Добрый. Всё за столом сидить. То пишет чего, то стругаить. Кругом стружками завалил. И всё – я сам приберу, сам приберу. А то читать возьмется. Свет жжёт. И не докричишься его. А в кабинет идти через библиотеку. Комната такая у них без окон, тёмна тама. И книжек стока: от пола под потолок. На растопку пойдуть. Он арифметике учит. Она тоже учёная. Книги знает. Говорить меня учит. А я говорить разве не умею? Тут Москва, кажет. Почто я не знаю? Она – строгая, не жадная. Яйцо в рюмке ест. И красивая. Волос светло русый, почти льняной, золотится и пушится. Как с мокряди приходит, у ней аж венок над лбом распушается. А если моет, так столько воды уйдёт! И меня приучает косы мыть часто. А банная у них с печкою и котлом. И полотенца душистые, как те флаконы в спальне, с лавандою. Не голашествуют. Токо по нынешним временам и по своей необразованности в жизти быстро оне всё последнее спустят. Она помочь в стряпне берётся. То подгорить у её, то недопечётси. Та же мучка, да не та ручка. Смешно, как барыни зажмуриваются, ежели курице башку оттяпать, кролика ошкурить. Какая с ей помощница… Ручки тоненькие. Стопа дитячья. Меньше моей будеть. Ледащая она, тщедушная. Но умная больно. Как начнет примеры проверять – со стыда убегай. А надысь не усмотрела за ими, печку перекалили, так отскочила на чайнике эмаль, сгорела кочерга, да подпалилась рубаха, А чайник-то какой расписной, с кочетами. Тепереча один кочет на лапу хромаить, а у другова гребня нету. Говорю же, чудики, как есть. Непригодные. Чей дом, не уразумею, евоный или ёный. Уходить отсюдова пока неохота. Хорошо у их, честно. Большие яни, старшие, а словно дети: жистии не знають. Жалко ведь. Пропадуть. И почто уходить? Комнату давали рядом с залою. Да мне другая по нраву, возля кухни и печи. Окно моей светёлки через веранду на двор смотрит. В горнице хоть пляши. Тута прежде двое проживали: кухарка с нянькой. И кровать мягкая, с периной да тремя подушками. И комод имеется. На обзаведение и чашку с блюдцем дали. Фарфоровую. Тама гусар с дамой в обнимку. И салфетки вручили узорчаты, и простыни две. И одежу новую. А ходики на стену я свои повесила. На базаре задёшево взяла. Очень оне напоминали мне прадедушкины, с гирей на цепочке. Мышей у их – пропасть. Длинный, хозяин, не из пужливых. А ледащая мышей страсть как боится. Не визжит, но бледнеет. Слава Царице Небесной, на хорошее место определила. Рядом и церква и базар. Мосток перейдешь и вот те рынок. Не доходя, прямо на дороге с обеих сторон, народ торговый стоить с товаром. Хто в казну платить не хотить, тот до воротчиков товар разложит на землю, на газетке иль тряпице. Здеся и подешевше сторговаться можно, пока разгона не дали. А церква на горке, лапушка, сама чисто-розова, вся в пеночках белых, а купола чёрные с золотыми звёздами. Крыльцо высокое, как у терема древнего. И внутри столько образов, столько ликов родных, что там дома в моленной дедовой. Дьякон у них старичок славненький, будто деденька наш, седой и ласковый. А настоятелем – поп строгий, словно апостол. Такого в нашей стыраверской дяревни нетути. И подойти к нему за благословением боязно. Зато всё по чину, старым порядком, и стихов службой не читають, как в той «живой» церкви возля дома тётки Лыськовой. Да от барака тёткиного пепелище одно, дотла сгорел. Не приезжайте. Некуда. Всей родне в ноги кланяюсь и приветы шлю: маменьке, отцу, бабиньке, деду, тёткам и племянникам. Помню и помнить буду, как бабинька говаривала: живи аль умирай – да завсегда с Господом. Ваша Олимпиада Власовна Шурашова».

Писать Липа не умела.

Письма сводила в уме.

Лица матери не видела. Разве, когда повитуха её, склизкую сине-красную от натуги, склонила сверху над растерзанной постелью, где металась женщина в родовой горячке. Роженица взглянула на орущего младенчика, произнесла: «Девка» и дух испустила. Отец в девятьсот пятом на заработки в Москву подался, спешил к родам вернуться. Да так и не узнал, кем супруга разрешилась. Закрутился революционным вихрем, в городе сгинул. Девочку на второй титьке выкормила Шурашовская родственница, питавшая на первой новорожденного сына. А растила потом до пяти лет семья деда по отцу. Хорошо жили, зажиточно. Но сперва деда лихоманка скрутила. Потом бабинька отошла. Липу снова не бросили. Обреталась она в Верее почти до пятнадцати лет, переходя от одной тётки к другой. Шурашовых много, не потеряешься. И вроде все приветят, не обижают, в рот не смотрят, кусок не отбирают – у самих достаток имеется. И всё же что-то нелепое, может отцовская тяга к воле, тянуло её прочь из родной Вереи в город. А может, и не давали спать на деревенской печи чёрные глаза заезжего одного, бывшего в Верее по делам у попа церкви Покрова Пресвятой Богородицы. Гость и побыл-то с недельку при храме. А загляделось на него немало девок прихода. Такой ладный, со смоляным чубом и молодой бородкой, в кубанке решетиловской смушки – жених завидный. Липа с ним и словом не перекинулась. На службах, как положено, по разны стороны вставали: она слева – на женской, он справа – на мужской. И даже когда приезжий её чуть конём не сшиб и тогда не заговорила. Так у них, у Шурашовых, заведено: парень девку выходи.

Она шла из лабаза да на другую сторону тракта, а верховой с угла выскочил во весь опор. Бабы тогда ахнули, запричитали. Липа испугаться не успела; круп лошадиный над ней завис, зажмурилась и в снег осела. Потом один, другой глаз открывает, а всадник склонился, нахмурясь, и лошадиная морда близко так: горячим паром обдала на морозе. И видит Липа как проходит испуг у всадника и вот уже взгляд смеющихся чёрных глаз играет с её щеками, губами, с глазами встретиться норовит. Верховой спешился. Баранки из сидора вытянул и снизку Липе на шею надел, как бусы. Бабы на него наседают, бранятся: ишь, вольный какой, по тракту гоняет, ушкуйник. А заезжий вскочил на коня и, разбойничьи свистнув бабам, унёсся. Прочь, в ночь, в зиму. А Липа с того дня спать сладко, детским сном, разучилась. Всё ворочалась, то к вьюге, то к себе прислушиваясь. И приметила, как иной раз грудь нальётся, затвердеет и широким кругом, с блюдице, вокруг соска заноет. Так ли приходит пора девичья?

Поплутав незнакомыми улицами, растерявшись от «бегающих» по тротуарам горожан, от снующих трамваев, орущих живейных извозчиков, изрядно промокнув в матерчатых баретках, добралась-таки путешественница в Шелапутинский переулок. Лыськова – дальняя родственница кому-то, кажется всем в Верее, давно Верею оставившая – жила в бараке, приторговывала мелочью и привечала односельчан, наезжавших по делам в город. За постой брала недорого: с кого сальце, с кого медку, с кого анекдотец.

Но Липа на месте барака застала пожар полыхающий и погорельцев метущихся. Тёмное пламя бросалось на соседние здания. От страха забилась под лавку в церкви. Наревевшись, отправилась в лазарет искать бабку Лыськову. В приёмном покое сказали, в ночь померла бабка от ожогов. Тогда вернулась беглянка в Шелапутинский. В храм Петра и Павла пошла – больше некуда. При храме жила с неделю, а то и поболе. Там какие-то непонятные дела творились, непонятные и срамные. Не в силах глядеть, как в церкви тутошней престол вынесли на середину, врата алтарные вдругорядь настежь, как священник тайную Херувимскую открыто читать принялся. Завывает, едва не скулит. Оказалось, посреди службы стихи принялся читать, будто студент с афишной тумбы. И служба вся на русском идет, не на церковнославянском. Ектиньи не узнать. И клирос пуст: нету певчих. Ни просфорника, ни алтарника, ни псаломщика, ни чтеца. Один новопоп. Богомольцев мало, больше любопытствующих. Бежать, бежать от поганого нового уклада. Но тут священник, главный их, статный, горбоносый и велеречивый, уговорил в дом один пойти, на постой. Сказывал, навещать станет, не оставит. Липа и согласилась. Перезимовать.

Мышарник обнаружился в чулане.

Сумеречным утром еще до базара выбралась Липа на двор, собрала за флигелем пучок сухой травы. В кухонной печи раскалила обгорелую кочергу, на неё намотав траву, пожгла на слабом огне. Золу перемешала, шепча молитву святому Трифону Кампсадскому, что увел из Кампсады грозивших засильем насекомых и аспидов. Золу подсыпала к мышарнику в чулане, остатки вынесла под дерева в саду, уводя царя мышиного подале от дома. Мышей, говорят, нынешним временем продают на рынке. Но барынька так подзаработать не даст. Да и сама Липа брезгует бархатными спинками.

Довольная делом принялась собираться на базар. Кофту плюшевую на все крючки застегнула. Поверх кофты натянула стёганую душегрейку. Платок хлопковый заколола у подбородка булавкой. Плечи платком шерстяным стянула.. Проверила: юбка фильдеперсовая закрывает ноги по щиколотку, как раз доходя до обтянутых кожей пуговок на ботиках с каблучком. А под фильдеперсовой жмутся шерстяная юбка и подъюбник саржевый. Сто одёжек для несокрушимости. Ботики вместо развалившихся бареток заказал ей баринька у сапожников Шмидтов, торгующих на углу паро-литотипографии. Точно по ноге. Колодка у чеботарей хороша, обувка сразу села. Третьего дня рыжий Аркашка – сапожников сын – заказ доставил по адресу: частное владение Лантратовых. Глазами зыркал, зыркал, да молодой хозяин его дальше веранды не пустил. Расплатился и выпроводил. Липа из-за угла подглядывала. Ботики с каблучком нравились Липе больше всей новой одежи – никак, первая её взрослая обувь. Городские мостовые слышат теперь скорый шаг девчонки из Вереи. Вот бы маменька с бабинькой видали.

Зажав кошелёк в руке, девочка принялась класть поясные поклоны перед образом:

– Владычица мира, Пресвятая Богородица… вели святому, кого праздник нынче… сторговать Липе… по дешёвке… смальца, мучицы и сахарина. Заступница Тёплая, Скорая, вели грабителям базарным…супостатам и храпоидолам… рабу Твою Липу обходить стороной… чтоб торговцы стали к Липе щедры и милостивы…чтоб донесть харч целехоньким до дому.

Отмолясь с земными поклонами, шла Липа на базарную площадь за Горбатым мостком. Рядилась, приценивалась, собачилась, лукавила, прибеднялась, а нужный провиант выторговывала по сходной цене и счастливая, с кошельком под плюшевой кофтой с крючёчками до горла, с полной кошёлкой спешила мостком обратно – домой, к знающим арифметику, но ничего непонимавшим в рыночной торговле чудикам.

От сапожников новость про заказчика ботиков с кожаными пуговичками немедля перешла к Хрящевым, соседям Шмидтов. Мирра взорвалась, запунцовела и выматерилась как обычно делала Тонька, но тут же перехватила пытливый взгляд из-под рыжего чуба и стала остывать. Мирре – лидеру профсоюза красных швецов – не подобает на чужую мельницу воду лить. Не дождется рыжий чёрт её осечки. Да и какая беда? В доме Лантратовых появилась баба, ей Лаврик обувку купил. Может родня, может… Кроме родни Тоне не приходило на ум ничего другого. Разочарованный Аркашка напросился пройти в братову комнатуху, выгороженную из родительской. Через стенку в комнате стариков Хрящевых, какую с ними делила дочь Тоня, слышались голоса двух споривших мужчин: брат гундосил, с ним пререкался гость его – псоватый, брыдлый Козочкин по прозвищу «Ванька Пупырь-Летит». Как зашёл туда Аркашка, спор стих. Потом из разговора Федьки с матерью Тоня поняла, сотоварищи втроём направляются на водонапорку. Брат, как попал в председатели комитета Алексеевской насосной станции, так зазнался. Щёлкал младшую сестру по носу и норовил леща дать, как в детстве, невзирая на сёстрины успехи по профсоюзной линии. В начальниках Федька будто раздался в плечах, взял себе новое имя Ким – Комитет Интернациональной Молодежи – и завел привычку сидеть на столе. Родители косились, но не перечили, оказывая всяческое уважение сыну, в люди вышедшему, и гордясь им перед соседями. Тоня подождала, пока троица отойдёт подальше от барака, а сама рысцой понеслась в швейный клуб при заводской столовой. Нынче в их тесной клубной комнате за «Воробьихой» в Богородском читают лекцию по программе «Безбожник». Фабрика швецов делит клуб с рабочими завода «Красный богатырь». После лекции члены профсоюза будут решать вопрос, над какой церковью берут шефство. На повестке дня голосование по «чистке»: исключить из так называемых святых Николая Мирликийского и Серафима Саровского. Обоих по причине непролетарского происхождения.

Лавр метался по городу без видимой надобности. Дома не сиделось.

Стояли дни золотого листопада, и ни следа того первого снега, что покрыл рояль во дворе. Не выходило книжки читать, когда на тебя свалилась ответственность за двух сирот, двух женщин, две милых души.

Видно, как Вита изо всех сил старается казаться самостоятельной, взрослой. Приносит продуктовую карточку в общее пользование.

Липа карточку отоваривает. Выгадывая из скупых их запасов крохи и остатки, выменивает на недостающие продукты на рынке.

Вита ежедневно полгорода преодолевает для нахождения на бесполезной службе, отсиживаясь на формальных собраньях, выпускающих безумные резолюции.

Липа – девочка-подросток – стряпает, прибирается, таскается в непогоду на торжище.

Сам же он, войдя в «ярморочную» толпу, через пять минут перестает различать лица, голоса. Звуки и картинки сливаются в месиво орущих, копошащихся, вороватых, лукавых, потных сущностей, вожделеющих одного – обмана. По рынку таскаются разряженные крестьяне, отвратительные самодовольством, смешные в своём непонимании, как потешно выглядят. Идёт эдакая бабища, разодетая под купчиху, какую хаяла намедни, а сама нынче худшее повторение хулимого безвкусия, гротескная фигура: юбка из габардиновой занавески, шляпа с вуалью, нелепый веер в руке, а из-под подола онучи виднеются.

Обе женщины, проживающие с ним под одной крышей, тянут лямку свою без жалоб и сетований. А он, старший и сильный, изучает венецианские увражи и издания по клеймению амфорных черепиц из дедовой коллекции. Он, Лавр, живет историей и фантазией. А Вита и Липа – настоящей, жуткой действительностью. И выходит, будто он, старший и сильный, уклоняется, прячется в библиотеке. Изредка он приносит вырученное, случайный заработок. Хватается за домашние дела, старается помогать, и выходит у него хорошо и добротно. Но всё не то, не то. Мало и несостоятельно. И только милый дух, возникший в доме, нацеженная в окружающем холоде теплота, как дыхание в варежку, греет, даёт ощущение семьи и слегка облегчает его досаду собою.

Лавр по просьбе Евсикова-старшего сделал две ходки с возником, когда лазарет выписал профессору дрова на подступающую зиму. Дважды протащились туда-обратно на телеге от Сухаревой площади до Последнего переулка. Воз дров по нынешним временам – драгоценность, требующая охраны.

Присоединился к спасающему плантации Костику. Украдкой выкопали и, стараясь не повредить, вывезли в Сокольничью рощу гроздовник реликтовый и рацинию насекомоядную. Пересадили в парник на даче у коллеги Евса, подальше от глаз Уткина, расчищавшего посадки под гимнастическую площадку и занятия пролетариев спортом. Костик остался сильно раздосадован произволом Уткина, отдавшим приказ разорить «английский уголок» дендрария. Собирался устроить фронду.

После лазарета и фольварка навестил нового друга. На именины Анатолия выстругал жаворонка, прямо точно такого, как на Сорок мучеников пекут из теста – с глазками, клювиком, крылышками. Толик жаворонка посадил на полку над своей кроваткой возле китайской фарфоровой куколки с младенчиком, похоже самой дорогой вещи его ребячьей жизни.

От дома причта перебрался мостком на ту сторону, наведался в переплётную мастерскую Вашутина, надеясь на новый заказ. Но Платон Платонович, как всегда, мялся: «И то-то и то-то… Так вот так». И не давал окончательного ответа, оглаживая упругую бороду и шевеля пальцами, будто подсчитывая барыш или упущенную выгоду. Пришлось вернуться домой с двумя ананасами в счёт платы за прежнюю сделку и прескверным настроением.

Работы нет.

В кухне сгрузил иноземные фрукты, Липе будет с чем на рынок идти. И побрёл к Буфетовым за советом. Вроде при деле, а сердце мается, не то, не то, настоящего бы дела, с пользой. Только и мыслей, как прокормиться втроём, как облегчить жизнь девочкам. И надо серьезно поговорить с Витой о Липе. Нынче базар не самое безопасное место, а девчушка там пропадает с утренних сумерек до вечерних и, даже одеваясь в несколько плотных одежд, возвращается с помятыми боками.

В нынешнем присутствии Виты рядом с ним есть какая-то внезапная, необъяснимая, нечаянная радость. Наградные дни – когда тебе странно и хорошо, когда достаточно видеть и знать. И даже не глядя в её чудесные распахнутые миру и всему свету глаза, понимаешь, рядом с тобой существо необычное, женщина не простая, тонкая, особенная. Женщина – странное, непонятное крылатое чудо, диво дивное, с особой чувствительностью к боли чужой, к несправедливости. Красивая, и знает о том. И нарочно стремится не быть заметной, искренне считая себя обыкновенной. Напускает строгость и суровость, при врожденной женственности и мягкости. При доброте характера остается существом твёрдым, неколебимым в своих убеждениях. Её обаяние и яркая свобода слов, движений, поступков привлекают к ней людей, сохраняя неосознанность власти над ними. Она напрочь лишена самолюбия, лукавства, раздвоенности суждений, рисовки. Она слишком девственна и слишком наивна для нынешней фактической грубой жизни. Но доверчивость и наив не дают никому лёгкости принуждения и подчинения её себе. Чуть надавишь, перегнёшь, и улетит ведь, крылатая, упорхнёт. Милая, милая Вита, как хороша, до нежности в сердце, намеренная незаметность и обаяние скромности. Непременно надо выяснить её мнение по поводу Липы. И надо расспросить про Мушку, о ней не раз справлялся Евс – Чепуха-на-Чепухе.

В задумчивости свернул почему-то не вправо, к кладбищу, где притулился домишко протодиакона и куда направлялся, а левее, на тропинку к церкви. В храм вошёл впервые с возвращения в город. Окна тенями зашторивал сумрак. С лавки дёрнулся наперерез сторож, но распознав по виду своего, плюхнулся обратно на скамью, насупившись. Начиналась вечерняя будняя служба. Кое-где освещались лампадами образа и свечами напольные подсвечники – не ярко. Живой людской ручеёк быстро двигался у иконы «Предста Царица». Молящиеся по парам, без разбора на мужчин и женщин, клали по три земных поклона образу, потом разворачивались и друг к другу тоже в землю кланялись. За ними следующие, на подрушник и в пол. И так пока все прихожане не поклонятся, до последнего, по три раза. Возле кануна слёзный бабий голос тянул: «Моего Вавила, упокой, и Кирьяна моего, и Назара моего…».

Трудно молиться по-настоящему изнутри, не правилом, а молитвой сердечной. Трудно на задворках и на запятках нутра выискивать и возносить честные слова к Богу. Трудно отойти от базара жизни, гомонящего в тебе. Но монотонный голос чтеца и немигающие взоры наблюдающих глазниц с древних ликов заставляли забыть шум города, страхи, грубость житья, вражду, подталкивая вошедших на другой, высокий регистр мыслей и чувств, приподнимая человека на самую чуточку, какую он, может быть, за собою не чаял. Несколько часов службы и пения клироса истаяли, словно пять минут упоения. Кто же так поёт-то? Кто душу вынимает? И в конце на благословении мысль: как близко к нам Небо.

Перед глазами только ножки на кресту Христовом.

И испытующий взор настоятеля.

И счастливый зрачок протодиакона: пришел-таки, путаник.

На сегодняшнем собрании Вита снова села рядом с Бьянкой Романовной Таубе – старейшей преподавательницей словесности в институте, окрестившей ежевечерние сборища на кафедре синклитом. В левом глазу у той сверкало скепсисом пенсне, окуляр, как обзывала сама хозяйка, придававшее строгости добрейшему лицу. Житейская невинность и неподкупность Бьянки Романовны, бывшей суфражистки, отрёкшейся от эпатажа в силу возраста и подлости окружающего, стали притчей во языцах у педсостава. Но прежде благородные составляющие ныне повисли веригами на реноме обладательницы. Нынешнему времени претил слишком внимательный наивный взгляд через стеклышко и искренние, осуждающие «перекосы» институтских нововведений замечания. Но со старыми кадрами вынужденно считались, пока считались.

Вита, собираясь выслушать два-три вопроса и не вникая в повестку, намеревалась ускользнуть, едва объявят перекур. Весь день неостановимо тянуло домой. Домой, домой – как сладостно снова произносить, казалось, невозможное больше для неё слово. И пусть не в центре, пусть не в их квартире на Сретенке, а на окраине – в Алексеевой слободе теперь нашёлся кров, про который можно так думать – домой. Место, в какое ты веришь, как в вероятность счастья. Дом Лохвицких, загромождённый пополняемой обстановкой с аукционов, никогда не смог бы стать родным местом.

Квартира адвоката – гавань, в ожидании парома, чтобы переправиться с одного берега жизни на другой, сначала казалась тихой заводью. Со временем, как в качке от волны, нагоняемой проходящим пароходом, закачалось и положение Виты, поселившейся у чужих людей. И пугал даже не сам хозяин, адвокат, под бдительным присмотром супруги – m-me Лохвицкой – умудрившийся не пропустить ни одного смазливого личика в своём окружении и на замызганной лестнице парадного сделать предложение руки и сердца с переселением в меблированные комнаты Солодовникова. Скорее пугал сосед – обновленческий священник. Его музицирования с m-me Сиверс по-прежнему продолжались. Вита же ощущала постоянный шум в ушах, не дающий достигать мелодиям её души. Но при настойчивом ухаживании Вениамина Александровича и возвращении музыки в повседневность Вита постепенно оправилась. Руденский призывал возродиться во имя обновленческой революции. Вита возрождалась во имя будущей вечной жизни, помня: то самое обновление, та самая революция, принесли изничтожение семьи.

Логофет, близко наблюдающий за одинокой жизнью Виты, оставался неизменно галантен, внимателен и заботлив к подопечной. Встречал, провожал, налаживал быт и питание. Дарил цветы и духи. Всячески выказывал поведением приверженность куртуазности. Почти каждый раз свободная от института по утрам Вита приглашалась им на занятия музыкой. Пьесы и элегии Шуберта, Шопена, Гайдна на какое-то время умиротворяли девушку, создавая иллюзию связи с матерью. И Вита не сразу ощутила зависимость от утренних упражнений, где тело красивого мужчины в шёлковой чёрной рясе сосредотачивалось, напрягалось мышцами и сливалось с инструментом, становясь единым звучащим организмом. Под действием своих грёз не сразу заметила исчезновение с их общих музыкальных часов m-me Сиверс. По-прежнему видела лишь чуть согнутые вперёд плечи под шёлком, мускулистые, голые до локтя под широким распахом рукавов, руки с тонкими кистями и девичьими пальцами, проворно перебирающими клавиши, как коклюшки. Острый птичий профиль, полуоборот и погруженность в музыку не выдавали нетерпения музыканта, полной обращенности к единственной слушательнице, небескорыстия и пристрастий. Казалось, Руденский самозабвенно играл песнь Гондольера. Вита очнулась внезапно, прочитав тот взгляд, легко читаемый умной женщиной, когда на неё направляют хищное внимание: тебя присвоили. И выбор тут не за тобой. И счет идет на часы, на погибель или во спасение тебе. И хочется бежать.

Тут заметила, наконец, отсутствие концертмейстера.

Тут и шум в ушах исчез.

Тут возникла ненасытная адвокатша с платой за общую трубу.

Тут случилась встреча в Политехническом. Будто что-то гнало её дальше, дальше…

Столкновение и знакомство на диспуте, среди сотен людей, в гомоне, свисте, топоте – из ряда знакомств поворотных, каких не ждешь, поражающих и запоминающихся. И видишь синие глаза, не узнающие, ускользающие взглядом, мрачнеющие почти до черноты, достигнув первых рядов и сцены. Встреча – случайная закономерность? Разве силами человеческими возможно сотворить случайность?

Съехала бы она чуть раньше из Петроверигинского, отказалась бы, как много раз отказывалась, от контрамарок, и встреча с мальчиком из прошлого не состоялась. А ведь приглашение своего недавнего покровителя приняла, как последнее, что может принять от него перед намеченным бегством. Она ясно видела возмущение Вениамина Александровича, считающего не вскрытые флакончики с духами, оставленные у окна-полусферы, ждала обвинений в неблагодарности, но решилась исчезнуть из адвокатской квартиры, не определившись окончательно куда: в каморку Бьянки Романовны на Воронцовом поле или на дачу Дины в Сокольничей роще.

Руденский знал за собой умение влиять на сердца, знал о производимом впечатлении от роскошного вида в сочетании чёрного с золотым, как и об отсутствии соперников, пожелавших вступать с ним в дебаты в обычной жизни, не на сцене. Но бросалось в глаза, как потускнел Вениамин Александрович при виде Лавра, грузившего вещи в экипаж. Чуть резкая нота в голосе ответом на шутку юноши выдала Руденского, как при нападках. Но нападок не было. Лавр выделялся ростом, основательностью, ничуть не отступал на второй план в коротком разговоре, переброске парой фраз, с провожающим. Священник сверкал и золотился, парень светился матово, внутренней убеждённостью в правоте. Обычно священник владел разговором, тут же казался потерянным, секундами раздраженным, причём, без явного повода к конфликту. Лавр, перенося лёгонький скарб, больше будто и не замечал попа, ему открыто улыбалась, прятавшая в муфту беспокойные руки Вита. Оба мужчины слишком умны и почтительны, чтобы сварливо возмутиться, когда вроде бы ничего не произошло, на что можно было бы указать, в чём упрекнуть женщину. И нервное движение около губ, обострившийся до хищности птичий профиль Руденского, неприступное выражение отчётливо замкнувшегося лица, неподвижная фигура, словно древнего церковного сановника, подтверждали: вот-вот произойдет что-то нехорошее, неловкое. Вита поспешила распрощаться, и не дождавшись ответа, поднялась в экипаж. Теперь вспоминала, как точно тогда подметил Лавр, действительно, мраморный Логофет, действительно, будто не человек, а явление.

Не удивило, когда спустя две недели, священник поджидал её поздно вечером у института. Ешё на подходе, из-за входной двери Вита разобрала, кто именно справляется у привратницы про Неренцеву Вивею Викентьевну. Тотчас узнала голос с нотами вальяжности и самоупоения: даже привратницу необходимо обаять. И постаравшись сделать вид, мол, ничуть не растревожена, шагнула навстречу. Зря колыхалось сердце, ни обиды, ни тепла. Примирились по поводу внезапного отъезда, мило поговорили. Руденский провожал до самой слободки и выяснил новый адрес Виты.

– Что же не приходите на мои службы? Проповеди собирают столько публики… Или Вы всё наперепутье?

– Отчего же? Я вполне определенно решила. К своим вернулась, к старой вере.

– Это Вы не определились. Это Вы шаг назад сделали.

Два раза в неделю в спальне Виты появлялись цветы, раздобываемые, вероятно, сложными путями в советских трестах. Но даривший оставался невхож в дом, собственно, явно не выказывая к тому желания. Однажды Вита искренне сокрушалась по нехватке в своей жизни музыки. И вот спустя буквально пару-тройку дней рояль стоял во дворе частного владения Лантратовых. Музыка – это крепкая, объединяющая страсть. А другой случай – жаркий и жадный огонь с чёрной вонючей гарью клубами – подсказал Вениамину Александровичу, как можно узнавать происходящее за бирюзовыми портьерами. Так, внезапно, но очень кстати, появился третий жилец Большого дома в Алексеевой слободке – Найдёныш.

Вита с лёгким сердцем согласилась на просьбу Вениамина Александровича приютить сироту-«погорельца», прибившуюся к храму Петра и Павла. С первой минуты знакомства Вита находила общее в их судьбах – обе сироты. Девчушка оказалась шустрой, толковой, смышлёной настолько, что быстрее Виты и Лавра освоилась в их общежитии, уловила уязвимости старших и свой перевес. Не успели они опомниться, сосредоточившись на ласковом приёме и жалости к бедняжке, как обнаружили себя в умелых руках воспитанницы, имеющей завидную крестьянскую хватку и сметливость в вопросах ведения хозяйства. Липа, хоть и младше своих воспитателей лет на пять, быстрее их приспосабливалась к ежедневно обрушивающейся на домочадцев, всё безжалостнее и беспощаднее бьющей, действительности. Лавр и Вита между собой обсуждали: не кухарку себе наняли. И сами справятся, накормят себя и Найдёныша. Сходились в одном: девочку надо готовить к гимназии и образование её должно проходить не у прилавка.

Липу учили арифметике, письму и выправляли устную речь, хотя сама Липа утверждала, нынче на рынке столько кулютурных барышень, торгующих собственным скарбом, у каких не зазорно обучаться. Старшие и не заметили, как в лантратовском доме Липа исподволь подобрала под своё начало воду, самовар, печку, дрова, котёл, распорядок дня, завтраки, обеды, ужины, вечерние разговоры. Вита внушала девочке, что она не прислуга. Зазывала её в Зоосад или на выставку картин «передвижников». Липа не понимала, чего от неё хотят, дел по дому полно, а тут куда-то гонят. Девчушке прежде не доводилось жить в городском доме и нынешнее своё жильё и житьё она принимала, как наградные дни, рынок – как подарок. Липе объясняли, не стоит тащить в дом вместе с петрушкой и брюквой базарные россказни. Найдёныш упрямо держалась своего, выбирала момент. Например, заставала Виту врасплох, когда та переодевалась за ширмой и застревала в узком платье с поднятыми вверх руками или когда мыла волосы, попросив Липу полить ей воды. Вместе с потоком мыльной пены, в корыто, стоящее на табурете, лились новости и слухи. То про будочника-армянина, соперничавшего в торговле обувкой с храпоидолами-Шмидтами, то про квартхоза Супникова, харкающего кровью, но лающегося почище цепного пса с хозяевами отбираемого жилья, то про голубятника Ваньку Пупырь-Летит, бегающего под вечер в подвал к прачке-разводке. Иной раз прилетало столь невероятное, что Вита отказывалась верить в разум фигурантов очередного слуха и людей, их передающих. Якобы, венки с погоста собирают и снова продают в советском похоронном бюро, как новые, а в военных госпиталях раны красноармейцам затягивают лентами с кладбищенских венков. Липа тараторила, боясь не успеть, пока Вита не смоет мыло или не проденет руки в горловину платья, не выпрямится и не начнёт выговаривать за собирание сплетней и нашёптывание. Липа кротко выслушивала начёт, переводила дух и впопыхах договаривала: а прачка трезвого Ваньку принимает, а подшофе – гонит. Отходила в сторонку, ожидая, сейчас погонят и её. Но Вита хоть и журила, а понимала, девочка собирает всё подряд не из злобы или зависти, а из любопытства к окружающему в городе и по давней сельской привычке: «а у нас в Верее все так делали».

И, главное, с появлением Липы, непонятным образом оба дома, Большой и Малый, оставили мыши. В одночасье исчезли. Еще ночью привычно шуршали и возились. А наутро пропали, как не было. Липа оказалась спасением не только в быту да хозяйстве. Девочка-сирота узами, непонятными, не названными, связывала чужих между собою молодых людей, в такое тесное единение, что будучи и не названным, и неопределённым, давало радость жить, силу терпеть ужас, выносить боль, не терять веру. Липа давала такие чувства без натуги, не задумываясь о них и переживая лишь о завтраке да обеде долговязому и ледащей.

Дождаться перерыва на перекур не получилось; заседавшие сразу принялись курить, не прерывая дебатов. Отвлёкшись на свои раздумья, Вита с опозданием сообразила, прения идут по поводу зданий Бахрушинского приюта, что соседствуют территорией с Алексеевой насосной станцией. Нынешнее управление станции готовится к отъему у приютских двух каменных корпусов в пользу водонапорного узла. Институт должен оказать помощь сиротам, взять над ними шефство и воспрепятствовать захватническим планам. Кажется, впервые Вита проголосовала «за» и с лёгким сердцем. И Бьянка Романовна так же. Обе они, счастливые быстрым окончанием синклита, добровольно выдвинули свои кандидатуры на шефство института над приютом и защиту сиротского дома. Вита быстрее обычного бежала с трамвая в тёмные переулки, ведущие к церковной горке, домой, домой, с новостью для своих: она выходит на работу – воспитателем детской трудовой школы. Наконец-то, наконец-то, настоящее дело.

Темень стояла первородная, непроломная, кое-где приходилось идти на ощупь, по памяти. Хоть бы снег выпал. Улицы совсем исчезли, ни краёв, ни очертаний. Прежде также жутким казалось проходить ночью возле кладбищ, нынче всюду кладбище: ни фонаря, ни кострища, ни путника. Патрули большим числом в центре. На окраине возле любого проходного двора можно встретить ку-клукс-клан в холстах бученных или пьяного с револьвером – персонажей ежедневных разбойничьих историй. Шалые солдаты повсюду мародерничают, и с темнотою даже стреляют.

По пути домой, оставшись впервые за день одна, гнала страхи и гадала, за что свалилось на неё счастье, когда больше и не ждала. Зачем послан ей – замершей, замёрзшей и почти неживой – тот мальчик из прошлого. И вовсе не мальчик, но светловолосый, синеглазый юноша. Как с ним легко, он свободен и прост, без всяческого налёта напыщенности, без тени самодовольства, без позёрства, такого густого всечасно у Лохвицких и Руденского. Он житейски неопытен. Но у юноши умелые руки хозяина. Со стороны кажется, словно все вещи и предметы подчиняются ему. Он внимателен, но не назойлив. Он ласков, но не приторен. Он заботлив, но не требует благодарности. Он рыцарственен и, при том, слегка насмешлив, легкоостроумен. Иной раз кажется, глядит на всё критически и всё подвергает сомнению, но никогда не доходит его шутливость до гаерства или цинизма. Когда смотришь на него со стороны, а рядом с ним нет никого, он так пропорционален, что громадности его роста не замечаешь. Зато замечаешь цельную мужскую красоту, когда он колет щепу для разжигания печи или правит плотницкий инструмент. Смотрит на огонь, светлеет лицом, да темнеет взглядом, не по возрасту скорбным. Он тих, но не скучен. Задумывается о чудесной физической сложности мира, о таинственном и сверхъестественном. Серьёзно рассуждает об устройстве Вселенной, при том по-мальчишески увлечённо заражает своей вдохновенностью. Он верит, что можно не дать миру распасться. И тут же предлагает кротко и без сомнений принимать как утверждение: человек на всё в мире повлиять не может, но мир души своей поправить в силах. Иногда замыкается, уходит в себя, бережет внутри что-то своё, не допускает, отгораживается и тут лучше переждать. А как очнется, потеплеет, то раздаёт тепло своё поблизости всем, о ком забыл на время. Но знает ли он, какую нежность и робость вызывает в ней самой? Знает ли, как в моменты его печали слабеют её взметнувшиеся силы? Вот бы такого старшего брата. Милый, милый, брат. Вита сразу же себя оборвала: не лги. Не в братья ты бы желала его себе. Взошло его солнце в тебе, Вита, и встало в зените. Но о том невозможно сказать никому. И невозможно сказать себе. Потому что мёртвым любить нельзя. Потому что теперь любить – предать маму, папу и брата.

Перед Горбатым мостом из-под чёрной кущи вынырнула фигура со зловещей тенью. Вот оно. И отдать-то нечего. Разве серёжки? Но они мамины. До дома всего ничего, мост перейти. Мамочка! Дина, Мушка… И ничего не успела, ничего не успела. Как же так быстро? Отече Мира!

– Вита!

– Лавр?!

7

Мировая революция

Вита в который раз сбивалась с такта.

Пыталась ровно, хотя бы без сбоев, пусть не так одухотворенно, как мама, повторить «Тёмное пламя» Скрябина. Свет дня без яркого солнца торжествовал на дворе и высветлял квадрат окна в полумраке комнаты, как при выставленных рамах весною. Снова не дают электричества, вольтаж спадает до минимума. Дом второй день тонет во мраке: Георгиевская и Роушская станции намертво встали. Но дневного света, падающего на клавиши из двух угловых окон встык, вполне хватало. Тишина комнат вслушивалась в музыку и следовала то нарастающим, то слабеющим звукам рояля.

Липу ничем не удержать, та снова на базаре. Лавр, должно быть, ушёл спозаранку, в десятом часу выходного пробуждения Вита его не застала. И вот она дома одна. «Баринька» – как зовёт Лаврика их Найдёныш – чем-то заметно расстроен все дни, погружён в себя, не делится причиной частых отлучек. Единственное, чему рад – рассказам, с каким удовольствием Вита бегает третью неделю на службу в сиротский дом. Да, у неё наконец настоящее дело. Им с Бьянкой Романовной дали пробную смешанную группу восьмилеток в приюте имени Коминтерна, бывшем Бахрушинском. В остальных группах по-прежнему мальчики и девочки учатся раздельно. После эксперимента, вероятно, снова разделят и поручат ей мальчиков.

Вита никак не могла сосредоточиться на игре, «световая» поэма не давалась. Мысли уносились к последнему Рождеству, когда играла мама. Но насущное наступало на воспоминания. Неприятно даже беглое общение с комитетскими из Алексеевской насосной станции, тоже взявшими шефство над приютом имени Коминтерна вслед за Пединститутом.

Неприятен и скепсис Руденского, распекавшего её за переход с кафедры в сиротский дом. При том у Вениамина Александровича зло выдвинулась челюсть и даже заострённый подбородок перестал быть безвольным. Накануне он пригласил Виту в заведение «Красный петух», бывшее филипповское кафе «Питтореск», ещё раньше пассаж Сан-Галли. Властительной походкой вёл девушку по Кузнецкому мосту, по-хозяйски поддерживая за локоть. Под взглядом спутника девушке показалась тесна вся её одежда: и юбка в бёдрах и блуза в груди. Всё труднее ей стало бывать на людях с Вениамином Александровичем, и наедине всё труднее оставаться. Но тут как не согласиться, священник упредил о важной причине встречи. Снова приглашал на публичные дебаты, вскользь упомянул о сакральности «Живой церкви», делая ему одному понятные намёки.

В сущности, весь разговор свёлся к неодобрению поступления Виты на службу. Бывший пассаж Сан-Галли оправился от погрома московских заведений, принадлежавших немцам, и теперь слыл модной кофейней. После тишины Алексеевой слободки и Бахрушинского приюта, окруженного подлеском Сокольничей рощи, тут показалось неуютно. На девушку и священника в облачении оглядывались посетители. Но в их взглядах Вита не находила изумления, разве что мимолётное любопытство. Кажется, Руденский слыл здесь завсегдатаем и появление церковного сановника в питейном заведении ни у кого не вызывало неприятия. Руденский долго препирался с официантом по поводу заказа, капризничал, тщеславился узнаванием. В его манерах всё более явно стала проявляться какая-то «липкость». Вениамин Александрович входил в пору расцвета своей карьеры, но заметно мельчал в глазах Виты Неренцевой. Что осталось от Великого Логофета, оказалось хуже прежнего величия. Отношения Руденского и Лавра никак не выстраивались, обострялись день ото дня, а потом накал спал. Раньше разобщение расстраивало Виту, она считала себя причиной раздоров, несходства двух интересных ей мужчин. Со временем поняла, не столько она причиною.

Руденский не напрашивается на приглашение в дом. Погорячившись, отступает. Но отступление не походило на охлаждение, скорее, на некий манёвр. В переменчивой речи, от отчитывания до вкрадчивости, в манерности, вечном поиске зеркал, приторности и елейности, читалось, что он ведёт какую-то интригу. Можно ожидать грозных событий, хорошенько не понимая, какую форму они примут, какую цель и смысл внесут. И здесь, вероятно, лучшей защитой стала бы дистанция. Девушка постаралась свернуть разговор и решительно попрощалась, оставив недопитым чай, не съеденным пирожное «Мокко» и своего визави, не успевшим сообщить о рукоположении в сан епископа.

Да и директор приюта Борис Борисыч Несмеянов, в разговорах персонала просто дир, не поддержал её порыва. Он настороженно встретил их с Бьянкой Романовной: службистку с кафедры и «раскольницу». Принимая новеньких в штат дир задавал вопросы о принадлежности к партии большевиков, вероисповедании, замужестве, вредных привычках. Виту сразу же упредил: никакой отдельной посуды, никаких отдельных полотенец, всё на общих правах с прочим персоналом советской трудовой школы. Вита, несколько уязвлённая не то чтобы приёмом, а, скорее, предвзятым отношением к человеку «старой веры», в споры вступать не стала, заложив себе целью доказать Несмеянову напрасность обособления и ошибочность его понимания староверческих традиций. Борис Борисыч же пророчествовал: обе «институтские» продержатся здесь месяц-полтора, а к Святкам или Масленице сбегут. Вита прекратила ненужный дебат, в самом деле, не пари же держать. Пока она приглядывалась к коллективу, порядкам и самому директору. И по первому впечатлению не смогла составить портрет Несмеянова. Хотя чем-то он отдалённо напоминал ей чеховского Дымова. И если бы не сами дети, сиротские стриженые макушистые головёнки, не снести бы сомнений вкупе с тяжкой работой. Здесь нужна любовь, не насилие революций. Свое горе всё затмило. И вот ты среди тех, кому хуже тебя. Разве не все теперь несчастны? Нет, не все. И почему, счастливых не найти. Счастливые тут же ходят, в кожаном. И нынешняя угроза лысым головёнкам теперь зовётся одним словом – большевик.

Вита снова сбилась с такта.

В сердцах громко закрыла крышку рояля. И тут же различила звонок с крыльца. Досада разом улетучилась. Липа так быстро сроду не возвращалась с рынка, значит, вернулся Лавр.

Низкие каблучки домашних суконных штиблет чечёточно-радостно простучали по дощатым полам веранды. Дома она носила свободную одежду: юбку с запахом и холщовую сорочку по крою матросской блузы – с отложным воротником по плечам. На службу же надевала строгий английский костюм: узкую юбку и короткий английский пиджачок поверх белой левантиновой блузы.

Через прорезь для писем слабый луч неяркого дня разрезал тень перед дверью на нижнюю и верхнюю полосы. Вита отодвинула щеколду и отворила половинку двери без прорези. Сощурилась на свету. Перед ней на крыльце стоял мальчик с пухлыми щеками, в кожаном плаще не по росту, с подтёками до самых запыленных сапог, и в фуражке, наезжающей на уши. Два человека – открывший и постучавший – недоумённо вглядывались друг в друга, ожидая увидеть кого-то другого.

– Ты, что ль, играла? – мальчик покачивал головой в разные стороны, как бы пытаясь с одного или другого боку заглянуть девушке под подол.

Вита отступила на шаг и юбку на бёдрах одёрнула к низу. Парнишка принял отступление за приглашение войти. Шагнул, но на порожке замешкался, втаскивая одною рукою за горловину мешок-рогожку. Мешок застрял в узком дверном проёме. Мальчик ловко дёрнул и мешок справился с хребтом, перевалив за порог. Притулил по-хозяйски мешок в угол и деловито прошел вперед по веранде, но на повороте остановился и оглянулся на застывшую в дверях девушку.

– А он где?

Вита прикрыла дверь и тоже прошла. Гость ей по росту и также звонок голосом, как Липа.

– А Вы к кому, простите?

– К Лантратовым. Ты кто будешь?

– Я Неренцева.

– Так жиличка что ли?

– Жиличка.

– Вот Супников! Яртаул.

Парнишка довольно улыбался.

– Уплотнили, значит. А мне говорят, пианину привезли. Ты, стало быть, с барахлом заехала.

Гость закурил. Помолчали.

– Ты передай ему.

– Что передать?

– Там гречка-дикуша. Неободранная. Ему на всю зиму хватит.

– А от кого передать?

– От Мирры Хрящевой, от кого.

– А кто она, Мирра?

– Мирра-то? Невеста его. Мировая революция. Во! Ну, бывай, жиличка.

– Прощайте.

Вита затворила дверь на цепочку. Обратно каблучки суконных штиблет возвращались без намёка на степ. К роялю не тянуло. Есть тоже. Вита вышла через кухню на застекленную терраску. Веяло сыростью и подходившими холодами. Сад стоял перед ней голым и понурым, стихшим в зиму. Нет ничего скучнее сбросившего плоды и листву дерева. Прижалась спиною к влажному простенку. «Что же это такое? Не умею даже дать себе отчета – что же это такое?»

У воротчиков, подвязанных тряпицей, парнишка в плаще столкнулся с девахой в душегрейке. Деваха не собиралась уступать дороги, как и кожаный. Они одновременно протискивались в калитку, сжимая между собой набитую снедью корзину. Кожаный выдохнул махрой в лицо толстухе.

– Лярва!

– Телепень!

Навьюченная девка спешила сгрузить свою поклажу на крыльцо и не оглядывалась. Человек в плаще от ворот обернулся. Показалось, мелькнули под шерстяной юбкой ботики с кожаными пуговками. Но наверняка не разглядел. Дверь захлопнулась.

В конце прошлого лета инженер Николай Николаевич Колчин озадачился странностью: мысль о холостяцкой жизни его вовсе не угнетает. Однако, ново, смело. Сперва он радовался отъезду супруги и сыновей «на воды». Потом в силу погромных событий беспокоился о них. После утешился, так как житьё в оставленной ими Москве казалось гораздо хуже Крымского. Вот тогда снова обрадовался себе, как холостяку: семье у моря лучше, а ему тут одному прожить даже проще выйдет. Но когда линии фронтов гражданской войны окончательно отрезали их друг от друга, когда прекратилось почтовое сообщение, когда город наводнился слухами о жутком голоде на полуострове, вот тут-то тоска не веси о чём или о всём сразу, накрыла с головой, как бывало, накрывала волна морская.

И всё же надо держаться, надо держаться. Имелась думка кинуть дело и броситься на юг, своих искать. Но два соображения останавливали его: водоснабжение города и возможность разминуться. А если жена и сынки пробираются к нему? Претерпевают на пути такое, что и вообразить страшно. Вон как Лантратов-младший рассказывал, чуть не сгиб в дороге. Доберутся домой, его не застанут. Нет-нет, нельзя ему оставить город. Нельзя оставить водокачку, узел. Да и на кого возложить-то? На пошехонцев? У них если динамо-машина встала, так давай её выкинем; если котёл паровой прорвало – в переплавку его; если насос «Фарко» не качает – в утиль. А «Фарко», между прочим, четыре миллиона вёдер в сутки мог бы дать!

Ничуть не доверяя нынешним «коллегам» из комитета, Колчин перебрался со Второй Мещанской в геппнеровские башни на площади Крестовской заставы. Квартира же в солодовниковском доме по-прежнему оставалась за ним, хоть и пустовала. Тоскливо бродить по просторной инженерской жилплощади, всюду натыкаться на воспоминания. Переезд значительно сократил время попадания на службу: вот спустись на пару этажей, и ты – в кабинетах технической конторы. Ниже на этаж контрольная станция и ремонтная мастерская водомеров. Да к тому же из твоих окон под крышею башни, с сорокаметровой высоты Виндавский вокзал открывается, как на макете. В детстве забавлялся такой игрушечной железной дорогой с паровозиком, выпускающим пар, и с мигающим семафором. Сейчас каждый гудок паровозный обещает: приедут.

Утро инженера Колчина начиналось теперь на самой верхотуре – в квартирах служащих; там же заканчивался вечер. А весь день инженер проводил на Алексеевской водокачке, метался между казармами рабочих, машинными зданиями, литейно-механическим цехом и главными ремонтными мастерскими. К тому же дважды-трижды в неделю приходилось осматривать оборудование на Сухаревой башне, на Катенькином акведуке и водозаборных фонтанах. А когда возникала потребность скатать на Гремячий ключ, Самотецкий пруд в Мытищи, так и туда снаряжался. С Гремячего шла водичка на Москву. Новые горе-хозяева с пролетарской ширью души и подходом преобладания общего над частным нещадно опресняли Яузу; река в пойме заметно обмелела. Перестали и дно речное чистить. И возле ростверков фундамента акведука всё шире разрасталась пустошь. Уходила водица. Нельзя бесконечно увеличивать забор воды. Водоносный слой скудеет. Сторожка смотрителей акведука прежде стояла на шишке-островке возле тракта и в половодье к ней с дороги или с моста можно было добраться вплавь. Лодочка имелась и вёсла. За три неполных года нового правления Яузу основательно выкачали. И разливалась она весною на два-три пролёта от края, со стороны Алексеевой слободы. Теперь подходи к сторожке со всех четырех сторон по суше. И баркас у мазанки сохнет кверху брюхом, как пустая ракушка.

Вода с Мытищ шла на акведук, с акведука на Алексеевскую водонапорную станцию. С водонапорки сперва подавалась на Сухареву башню. Но с тех пор, как на акведуке под землю запрятали приёмный резервуар, а на Сухаревой открыли музей и архив, вода пошла на Крестовскую заставу в геппнеровские башни. И в геппнеровых затеяли запасный резервуар на шесть тысяч вёдер. Алексеевская водокачка мощными паровыми насосами накачивала водицу в Крестовские водонапорки. Дальше водица лилась самотёком по чугунному водопроводу, а где и по старинным кирпичным галереям, в город. Алексеевская водокачка и геппнеровские башни вовсю пыхтели, Старая Сухарева – отдыхала. И всё же под её рапирным залом до сих пор стоял «живой» компрессор, а выше рапирного – электрический трансформатор для освещения башенных часов. Вспомнилось, как часы встали двадцать пятого октября 1917 года на одиннадцати с четвертью. Говорили тогда, будто часовые стрелки Главпочтампта на том же времени застыли. И на Спасской башне в Кремле замерли.

В раздумьях Колчин дошагал до проходной. Дежурный в будке кивнул, а стоявшие неподалёку слесарь Хрящев и недавно принятый на работу Иван Козочкин, по прозвищу Ванька Пупырь-Летит, не здороваясь, отвернулись. Странное прозвище для немолодого вообщем-то человека. Колчина подмывало спросить, почему стоят тут, до сих пор не на рабочих местах. Но что-то остановило, не стоит с утра цепляться, прошел мимо. Решил сначала заглянуть в первое машинное здание, потом к себе в контору. И в машинном сразу обнаружил непорядок. Пятеро рабочих кучковались посреди цеха. Мелькнуло, день едва начат, пошехонцы по утрени дебатируют. Как быстро, однако, красная власть успела развратить рабочего человека: вестовой едва кивает, старый работник не здоровается, в цеху митинг. Увидев бывшего управляющего, все пятеро развернулись к нему и сквозь шум машин принялись что-то наперебой выкрикивать, жестикулируя. Слева и справа к ним подходили ещё мастеровые.

– «Фарко» увезли!

– Как увезли?!

– На подводе.

– А кто демонтировал?!

– Мы и сняли.

– А кто грузил?!

– Мы и грузили.

– Я же ремонтникам на сегодня наряд выписал!

– Ты думал, а те сделали.

– Кто распорядился?!

– Новый управляющий.

– Ким.

– Федька Хрящ.

– Гугнивый.

– А вы чего же, киселяи?!

– А чё мы…

– А мы чего?

– Сказано-сделано.

– Красная власть она за рабочего.

– «Фарко» же ходовой никак?

– Живой мотор.

– Так, живой.

– Куда увезли?!

– Кудой? Нам не докладывали.

– Где Хрящев?!

– У себя в кабинете.

– У тебя в кабинете.

Кабинет свой Колчин любил. Здесь всё налажено по его личному усмотрению. Квартиру их на Первой Мещанской супруга обустраивала по собственным картинкам о счастливой семейной жизни. И верно, счастье жило в их доме. На службе же инженер сам себе хозяин. Был. Кабинет во втором этаже, окнами выходит на южную сторону и глядит на внутреннюю территорию станции. Все здания на перечёт, дорожки и клумбы между ними чётко расчерчивают площадь перед конторой, каланчой котельной, казармами и цехами. За каланчой виднеются красно-кирпичные, такие же, как и станционные, здания Бахрушинского приюта, золотится крест домового приютского храма – церкви Живоначальной Троицы, а уж за церквой гребёнкой торчит лес, соединяя Сокольничью рощу с Лосиным островом. В кабинете минимум мебели: стол с сукном на витых ножках, два стула, кресло, шкаф, диван, обтянутый кожей. В левом углу у окна винный бар в виде глобуса на массивной полуметровой опоре, в правом – чучело медведя-шатуна, на именины дарили пермские друзья-охотники. Колчин любил вертеть шарик-глобус, когда задумывался. Тот, полный напитками, сначала тяжело набирал ход, после всё быстрее вращался, также быстро заставляя крутиться за собою и мысль инженера. Пил инженер редко, угощенье держал больше для важных посетителей. К чучелу звериному поначалу плохо относился, сам не любитель охоты, но потом привык и даже полюбил Топтыгина за мудрый взгляд стеклянных глаз. За медведем притулился металлический сейф, ключи от какого сданы в местный комитет разом с круглой печатью. Вот вам скипетр и держава, властвуйте. Теперь глобус пустует. Содержимое экспроприировали местные предводители и тут же опробовали, можно ли присовокупить к достоянию красной власти. Но пока пробовали, прибыток и закончился.

Федька Хрящ нарочно не стал дожидаться бывшего управляющего в цеху. Перед рабочими никак нельзя сплоховать. Придёт инженер и спросит за самоуправство. А кто здесь власть? Нынче рабочий человек здесь власть в лице его, Кима Хрящева. А не тот недобитый элемент, на все пуговицы застёгнутый. Федька ходил желваками и кадыком. Федька скрипел кожаной тужуркой, чуть тесноватой его налитой мускулами фигуре. Добытый кожаный плащ и вовсе не сел на него, пришлось сеструхе отвалить «с барского плеча». Дрездо только в нём их ходит на швейную фабрику. Федька примерялся в кабинетном кресле встретить бывшего его хозяина. Федька садился на подоконник, закуривал. Федька разваливался с ногами на диване. Тут и решил остаться, ожидая скорого прихода своего нынешнего заместителя.

Колчин со времени выборов нового председателя Технической коллегии и местного комитета перебрался в кабинет попроще, на первый этаж и окнами на казармы. В свой прежний директорский кабинет он теперь ходить не любил. Там накурено и захламлено. Со стен сняли географическую карту мира, и чертежи пустили на курево. Чертежи хорошо горели в скрутках, а карта плотнее бумаги, её просто извели как буржуазное излишество, всё одно на ней ни слова по-русски. Зато на стенах теперь развесили плакаты «Рабочий! Владей оружием – всеобщее военное обучение!» и «Верю, сотую встретим годовщину».

Николай Николаич бухнул кулаком в дверь и, не дожидаясь ответа, вошёл. На пороге опешил: напротив двери стоит массивное бюро. Дубовое бюро прежде видел Колчин в приютском храме – церкви Живоначальной Троицы, куда по делу заглядывал, когда трубы лопнули. Никониане помощи просили. Подмогу дал. Разговорились с местным попиком про старинное бюро – свечной приходской ящик, ровесник храму, как не запомнить. Наклонная крышка приподнята, изнутри телячьей кожей подбита. Потайные столешницы вытащены наружу, на них окурки разбросаны. Ручки на нескольких нижних ящиках отбиты, видать тяжело тащили на второй этаж. А в дверках под раздвижной крышкой, в самой сердцевине, вставлен портрет товарища Ульянова. Улыбается вождь, чуть прищурясь.

Иерей говорит, где бы вы ни были, всюду вас на одного больше, чем видимо. Вот и тут на одного больше, двое их в комнате: Ким и Ленин.

Хрящев лежал на диване, подложив руку под голову. Не поздоровался с вошедшим, не шевельнулся. Лишь цепко следил за инженером исподлобья. Чернели зрачки в узких прорезях глаз. Под пристальным взглядом с порога не удавалось-таки показать полное безразличие. Федька приподнялся, сел. Колчин слышно дышал после подъема наверх в еле сдерживаемой ярости.

– Где «Фарко»?

– Хто? Хто?

– Не придуривайся, Федор.

– Ким.

– Куда насос дели?

– Отслужил своё насос, как и ты, господин-товарищ.

– Не обо мне речь. Эта машина французская. Она и от сего дня лет двадцать в хороших руках проработает.

– Кто так решил?

– Технические специалисты так решили. Старейшие работники станции.

– А комитет решил по-другому. Ты вот вчерась на заседание не остался. Побрезговал. А мы постановили: буржуазные машины менять на насосы пролетарского происхождения.

– На какие же? Вы таких не сочинили за три года.

– Насосы Ранкина. Нашего, русского человека.

– Уильям Ранкин шотландский ученый. Его насосы не подойдут под наше оборудование. Вы всю цепь собьёте!

– Не луди мене. Опорочить хочешь нашего учёного.

– Где машина?

– Сломалась машина.

– Куда насос дели?!

– Не твоё дело. Жаль, не могу тебя снять. Пока. Мешаешься ты тут. Не нашей ты формации. Да ещё из староверов.

– Федор или Ким, как тебя, упреждаю. Коли до завтрашнего утра «Фарко» не вернётся на станцию…

– И чё тада?..

– Есть сведения об исчезновении из ремонтных мастерских инструментов, мелкого оборудования, проволоки, пакли. Я знаю, кто таскает из цеха. Знаю, кому таскают. Пока выносили по мелочи, пока недостача не достигла катастрофических размеров, я закрывал глаза. Хотите обгадиться – обгадьтесь. Но вредить системе, узлу, я вам не дам. Если до утра насос не вернут на водокачку, в Исполкоме Моссовета узнают про шкурника.

Инженер на пороге развернулся. Хлопнул дверью. С притолоки на пол известка покрошилась. Пока спускался по лестничным маршам слышал Федькин гугнивый голос, но разобрать слов не мог.

Федька подскочил с дивана, бросился окно отворять. Через пару минут внизу показалась фигура инженера в форменном кителе и черной фуражке. Пальцы Федьки вцепились в подоконник, посинели. Он с силой крутанул глобус и бросился вон из кабинета, не закрыв ни окна, ни двери. Из угла долго доносилось шипение: пустой шар сошёл набок и слегка тёрся о металлическую ось.

После того первого прихода, когда рассказывал Богу про потерю одиночества, про радость появления в его, лантратовском, доме двух девочек, за которых теперь болит и трепещет сердце, Лавр стал чаще бывать на службах. Службы шли по обычаю долгие, полным чином, без оглядки на шаткость времён и смену режимов. Но против прежнего ушла радость и легкость моления, простота вознесения мыслями; всюду слышались скорбные вздохи, бабьи всхлипывания, причитания. Среди смертей труднее безоглядно верить. Среди повального голода тяжелее просить. Сложное упростилось до невозможности, простое усложнилось до безнадёжности. Услышь нас, Господи, как ниневитян услышал! Несколько раз чтение часов и проскомидия прерывались, двоих из прихожан обнесло дурнотой. Ослабевшим помогали, тащили на воздух, сухарь в руку совали, приведя в сознание. Чтец, сбившись, продолжал, остальные, обернувшись, оставались на своём месте творить общую молитву за семью, за страну, за мир православный. Умягчало съёжившуюся душу пение клиросное, благостное. Правый мужской и левый женский клиросы в поддержание друг друга вели хор на смягчение сердца, на трепет души. Паства негромко подпевала, не вторгаясь, не нарушая строя. Один мужской голос с надела всякий раз поражал. Казалось, там на клиросе стоит красавец витязь, богатырь и, не напрягаясь, не во всю глотку, а давая вольную волю мощи своей, поёт былину, глас, мольбу Создателю. Один голос пел стихиру, другие – подхватывали, повторяли, как многоголосное эхо. Лавр всякий раз восхищаясь, гадал: кто выводит так. И уходить не хотелось.

После воскресной службы протодиакон велел Лавру обождать. И когда в храме бережно сбирали свечные огарочки, спускали паникадила, гасили лампады, когда люд расходился, Буфетов обронил:

– Человек один знатока спрашивал по иконам, по книгам старинным. Ему по службе требуется. Я твоё имя назвал.

– Да как же, Лексей Лексеич?

– Ничего, ничего. Ты дока. Как канонник в детстве переписывал, а? Рисунок у тебя хорош, рука точная, на загляденье. Авось, и заработать выйдет.

– Да что за работа?

– А ты, погоди, сейчас отыщу его. Он хошь и не наш, нанятый, а вроде чистый. Головщика-то ноне потеряли своего. А Павел крюковому пению обучен. В канонархи бы его, в регенты. Слыхал, как выводит?

– Тот самый?

– Тот, тот. Обожди маленько. Дело важнецкое.

Протодиакон, непоседливый для своего возраста человек, поспешая, зашаркал вглубь храма. Лавр остался ждать возле апостольских колонн, скользя взглядом по их тёмно-коричневой глади и позолоте под самый купол: неужто, помощь прибудет? Оставшиеся прихожане клали малые земные поклоны на уход и складывали подрушники в стопки. Кто с подрушником пришел, с ним и уходил, возвращали заимствованные. За спиною, совсем рядом, негромко переговариваясь, прощались две старухи:

– До четвертка. Нынче чижало мне досюда добираться-то… И колени слабые. Да кто ж поможет?

– А ты на кого надеишьси? На Бога надейся. Больше-то не на кого.

– Глянь, глянь, а вот в лиловом сарафане хто же, девка-то с младенчиком?

– То Игнатова жена с мальчуганом.

– Игнатова? Скажи-ка. Ну, пойдём что ль и мы.

– Таперича, кума, до субботы.

– А в четверток что жа? Ну, как Бог даст.

Расходились по одному. Последние медлили. Рядом знакомцы-бородачи перешёптывались.

– Говорят, в Херсоне броневик пустили под именем «Антихрист».

– Не в Херсоне, а в Севастополе.

– Слыхал, в Сарапуле красные арестованных затопили.

– Как затопили?

– На барже.

– Живыми?!

– На землевозные шаланды посадили. Днище раскрыли и нету людей.

– Господи! Да что за нантские нойяды! Тогда священников топили в реке, связанными. Убийцы после говорили, жертвы не могут пожаловаться на жажду.

– Вот так нойяды! И у нас. Тут. Такое. И в наше время.

– Да, времена страшные. Порохом пахнут…серой.

– Последние времена.

Обернулся. Нет никого. Дверь протяжно ухнула.

Лавр ожидал богатыря былинного, русского святителя, с окладистой бородой, косой саженью в плечах, мощной богатырской грудью. Любопытно взглянуть на необычного человека. Не оставляло, не уходило, переливалось внутри, как клирос тянул «Се удалихся бегая». Голосина, словно у певца Шаляпина: «Ныне отпущаеши…». Из-за колонн от свечного ящика вышли двое: протодиакон и щупленький узкоплечий мужичок в распахнутой тужурке поверх гимнастёрки, мятые галифе, сапоги не первого года носки.

– Вот, Павел, знакомься, тот самый Лаврушка. Сказывал я тебе.

– Павел.

Человек протянул было руку, но тут же осёкся и поклонился в ответ на поклон Лавра.

– Вы ли там на клиросе…?

Павел рассмеялся. И по голосу стало слышно: он, он, тот самый голосина. Вот ведь природа какие штуки выделывает. В обычном по нынешним голодным временам, тщедушном теле голос мощи иерехонской. А волос тускло-пепельный, бородка жиденькая в рыжину отдаёт, то ли свежая, недавно отпустил, то ли не растёт вовсе. Лицо чухонца, бледное, плоское. А глаза светлые-светлые, даже не разберешь какого цвета.

– Давай на ты? По здешнему порядку.

– Давай.

– Оставлю вас, голубчики. К о. Антонию поспешаю. А вы уж тут сами…

Двое знакомых шли под ветром, горячо что-то обсуждая. Перейдя мостком Горбатым на ту сторону от храма Илии, обогнули базарную площадь, выбрались к трамвайной остановке. Сперва говорили о деле, потом о расколе. Трамвай только-только ушёл. На остановке в ожидании переминались два мужика, да степенная крестьянка сидела на мешке, как тряпичная «баба на чайнике». Разговор складывался любопытным для каждого из новых знакомцев, не прервёшь. Пошли пешком до следующей остановки. Павел обронил, живёт на Воронцовых полях. Пылко принялся убеждать спутника в существовании раскола до Никона. Тот раскол будто намечался, в веке шестнадцатом, когда Грозный – Титка Окаянный – возжелал патриаршества над всем православным миром. Тогда церковь русская пошла в раздор с греческой. Лавр и спорить не собирался, удивляло, ведь человек чужой веры, а их взглядов придерживается. Ведь и вправду, раскол мог бы созреть на век прежде, да не вызрел: греческий патриарх обошёл русского самодержца, предложив признать самого себя, грека, Императором. На дерзость дерзостью ответил. Но случись та распря, стала бы войной меж чуждых государств. А черемисин Никон с царём-батюшкой Алёшкой Романовым и папскими легатами веком позже учинили раскол непоправимей – нутряной, подвздошный, вывернувший кишки и душу верующего наизнанку.

На второй остановке их нагнал набитый под завязку трамвай.

Павел сноровисто протиснулся в переполненный вагон, аккурат к крестьянке «на чайнике». Из окна с выбитым стеклом помахал. Прощаясь, приняли держаться друг друга в затеваемом деле. Лавра захватил разговор, а как расстались, рассеялось ощущение давнего знакомства и прошло желание делиться сомнениями. Лавра наоборот забеспокоило, не наговорил ли лишнего чужаку. Так бывает: присутствие человека совершенно увлекает, а едва остался наедине с собой, – недавнее очарование исчезает без следа. И вроде тот не любопытничал, но расположил к себе простотой. Правда, смотрел странно, будто мимо, будто сквозь. И руки. Вот что не так с руками, даже не выразишь сразу. Влажная ладонь, бывает. Просто само выражение рук какое-то неприятное. Да что за напраслина? Всё от затворничества, от малого общения, нужно чаще бывать на людях.

Обратно Лавр возвращался тем же путём пешком, но прежде дома, свернул к кладбищу, ища встречи с протодиаконом. Семейство усаживалось трапезничать. Лавр глазами поискал Толика, не нашёл, от угощения отказался и отозвал Буфетова-старшего на минутку в сторонку.

– Лексей Лексеич, а ведь не могу я на ту работу выйти.

– Пошто так?

– Не хочу к ним идти.

– К кому?

– Которые власть нынче держат.

– Ты ведь не один теперича? Чем прокормитесь?

– Не хочу во власть. Избрал я лучше быть презренным в доме Божием, нежели обитать в жилищах грешников.

– Э, затвердил… Что толку быть таким прямодушным…

– Откажу я Павлу завтра. Брать от зачумленного учреждения предосудительно.

– Музей-то зачумлённый?

– Красный музей. Откажу.

– Не откажешь. О. Антоний благословил. Так-то.

– Лексей Лексеич…

– Может, спасти чего сумеешь, сынок. А подойдёт невозможное, сам поймёшь. Так не останешься трапезничать?

Домой Лавр пришёл почти в ладах с собою. Ветром надышался. «А подойдёт невозможное, сам поймёшь». Дай Бог, дело стоящее, может, и приработок даст. На звонок открыла Липа и счастливым лицом указала на мешок-рогожку в углу, от какого к двери шёл тонкий ручеек золотистых ядрышек.

– Где раздобыла, добытчица? Не за ананасы ли?

– Кабы за ананасы твои. Ага. Тут другой выигрыш. На дом свезли.

Лавр нахмурился: снова Руденский. Вот чьей благотворительности не хватало.

– Вивея Викентьевна дома?

– Дома, дома. На солянку идите, рыбную…

Возле окна в сад сидела со скучливым видом Вита. Лицо омраченное её повёрнуто вполоборота к саду, но взгляд убегал куда-то дальше, не останавливаясь на посадках.

– Прекрасный наш Ландыш сегодня грустен и печален.

Лавр встал у стены напротив девушки, сложил руки крест-на-крест на груди, тоже взглянул на пустеющий сад. В разные стороны глядели. Вита упрямо склонив голову, промолчала.

– И я не намерен шутить сегодня. Шёл с хорошей новостью. А сам радость по дороге расплескал.

Липа накрывала на стол в кухне с напускным безразличием, а на самом деле исподтишка, со жгучим любопытством, наблюдала за обоими чудиками.

– На входе мешок гречки. Обновленец Вам завёз?

Вита оживилась и зарумянилась.

– Мне? Это Вам гречка в подарок.

– Мне? От кого же?

– От мировой революции.

– Шутите? Объяснитесь.

Лавр уселся ближе к столу.

– Я весь внимание.

Липа, затаив дыхание, разливала первое из фарфоровой супницы. Солянка пахла резко, но аппетитно.

– Приходил мальчик.

– Какой мальчик?

– Он не представился. А я не расспросила.

– И что же?

– Передал мешок гречки дикуши, неободранной. Вам на всю зиму хватит.

– Мне?

– Вам.

– А Вы, значит, гречкой-дикушей расстроены.

– Ничуть.

– Ну как же? Я же вижу.

– Ничего Вы не видите.

– Может вернуть ту гречку?

Липа уронила половник в супницу. Половник булькнул, показался селёдочий хвост, и жидкость плеснула за край на скатерть.

– Ой!

– Так что же, вернем?

– Как угодно.

– Ой! Ой!

– Липа, что ты там ойкаешь?

– Вот как нам того мальчика отыскать, раз Вы даже имени его не выспросили.

– Зато я узнала имя дарительницы.

– Я, кажется, уже и сам догадываюсь. Мировая революция.

– Так что ж вы оба своротить с нами хочете? Им мешок гречки с неба… Как манка небесная. А они?!

Липа бросила суетиться и плюхнулась на табурет.

– А он не с неба, Липа. Это подарок от Мирры Хрящевой.

– А кто ж та Мирра?

– А Мирра – невеста нашего Лавра Павловича.

– Невеста?! Поди ж ты…

– Нет, я всё-таки свезу ту гречку. И поверьте на слово, никакой невесты не имею. На мировой революции не женат. Даже напротив, состою в антагонизме. И могу ей объясниться… э, нет, не в любви, а в непозволительно стойком неверии в их торжество. И к тому же с самого утра ничего не ел и сейчас готов проглотить хоть ананасные листья. Будете кормить, хозяюшки?

Девушки вдвоём засуетились. Поначалу препирались, в какую посуду следует разливать: Вита настаивала убрать алюминиевые миски и выставить фарфоровые тарелки из столового сервиза, придерживаться такого порядка изо дня в день. Липа артачилась, не праздник, но подчинилась. После заверений Лавра у Виты будто от сердца отлегло и сразу неуловимо детское, светлое, лёгкое проступило в чертах лица. Наконец втроём уселись к столу. За солянкою Лавр поделился неожиданным предложением сегодняшнего дня, сомнениями в собственных силах и правоте дела. На совете – почти семейном – постановили: Лавру к делу присоединиться, но с оглядкой. Потом Липа выдала последние базарные цены и новости слободки: калика пришлый продавал лжицу и дискос, а у него не брал никто; у Козочкина мальцы ночью голубятню вскрыли, голубей половина разлетелась, половину украли, должно зажарить хотят, Ванька Пупырь-Летит орёт, что шибздиков тех самолично зажарит; Хрящевы возле барака яму карасевую завели, аж с Тюфелевой рощи карасей везли, с Постылого пруда. Чудно, однако, кто ж в холода карася разводит, карась в зиму уснет. А за чаем и Вита рассказала про свои споры с диром Несмеяновым, про смешанные группы, про выставку детского рисунка, про «живой уголок» для сирот.

Когда девушки перемыли посуду, Лавр смущённо спросил:

– Липа, а это точно была солянка?

– Ишь балованный… Кулеш с селёдкой, чем тебе не солянка?

В ту ночь дом отошёл ко сну спокойным, почти счастливым, насколько можно быть счастливым в мире соседствующих слёз и горя.

8

Непоминающие

– И почему на кладбище завсегда так злосчастно каркает вороньё?

– Каются.

– В старости как-то ближе чувствуешь и принимаешь природу. Пройдёмся до Лиленьки.

Настоятель и протодиакон бродили по узким кладбищенским тропкам. Снег, лёгший на сухую землю, растаявший на мостовых и во дворах, здесь держался. Голубцы, покрытые пышными снежными шапками, стояли над могилами как гигантские зелёные мухоморы. Возле их плодоножек петляли следы птичьих лапок. Карканье с тополя разносилось на весь погост и перекликалось с резким скрежетом лопаты о камень: церковный сторож расчищал дорожку к ступеням крыльца.

– На воздухе лучше думается. Вот и позвал тебя прогуляться, Лексей.

– Вижу, вижу, Роман Антонович, кручинишься с начала Филипповок. С Толиком вроде всё добро. Ладный малец растёт.

– На Толика не нарадуюсь. Когда молитовки свои сочиняет или болтает сонной головой. Набегается, к вечеру, глядь, совсем осоловел, а ложиться противится. Вот он на днях просил меня в альбомчик себе вписать из Иоанна Златоустого. Помнишь, то место: «Якоже бо царь боле есть князя, а князь воеводы, а воевода болярина, а болярин сотника…». О, я мечтал вписать в тот альбомчик все Божьи слова, что охранят его после моей кончины! Но какая жизнь ему уготована? Что со страной будет? Что есть?!

– Худо, худо в доме нашем. А ведь сам знаешь, иже веру имет и крести́тся – спасе́н будет, а иже не имет веры – осужде́н бу́дет.

– Едва обрадовались… В девятьсот пятом алтари распечатали – и на нашей улице Пасха. Знаешь, когда в Покровском на Рогожке алтарь распечатывали, пришлось замки сбивать. Ключи за пять десятков лет утеряны. Вошли, и скелеты голубей да ворон увидали. Удручающе выглядели истлевшее облачение, иконы упавшие, полинявшая роспись на стенах. Но вот скелетиков птичьих не ждал. Страшно. Влететь нетрудно, а выбраться невозможно. Да, двенадцать лет рассвета, как один день! И много успели. Даже кое у кого мысли возникали замириться с никонианами. Но едва продыхнули староверы, а их сызнова душат. Революция хоть и теснит гонителей наших, да не радостно то, не радостно. Вот монастыри их в простые приходы преобразуют. Вот духовную консисторию их упразднили. Вот вводят епархиальные советы. Прещения не бессмысленны. Однако, не по-христиански было бы злорадствовать.

– Уж то было бы совсем в дровах. Нынче всё упраздняют. Всюду Советы да Советы, ничего акромя. Только веру не упразднить, пробьётся.

– Да, жизнь не есть благость. Вот, говорят, духовенству анкеты вручают. На предмет отношения к правящей власти.

– В мысли пролезть хотят. В подноготную.

– Другое у меня сейчас болит. Возрастает движение «Живой церкви». Откуда такое?

– Обновленчество от размена веры идёт, от кривды. А ведь если обмозговать, обновленцы от никониан откололись, значит, и сами никониане отпор получили? Нынче в Православной Церкви новый раскол.

– И снова не мы раскол несём. Нынешний ихний с нашим не сличишь. Не такой кровавый.

– Как ещё развернётся…

– Верно. Ихний раскол шутовской, но может достичь трагедии. Встречался я с иереями нашими и архиепископа Мелетия навестил. Сказывают, семь церквей по Москве обновленцам отдано. Тревожно.

– Тревожно.

– Тревожно… Готовься, Лексей, к самому худшему. Заглот будет.

– Храм бы уберечь.

– Души бы уберечь. Много людей, а едина душа.

– А отчего такое с нами происходит?

– Не ищи смысл, ищи ценность. Всё – тщета. Ну нам-то с тобой за святую Церковь пострадать – благо. Вожделенны гвозди, хотя и болезненны.

– Взялся Богу служить, о себе не тужить. Что на том пути встанет…

– Мы и так перед властью в непоминающих ходим. За отказ поминать их ставленников закрывают приходы. Вот и пойми безбожников: вроде и атеисты, а вроде и поминовения своим «красным попам» требуют.

– Непоминающих – в арест?!

– В «живоцерковниках» опасность вижу, в обновленцах. Борзо напирают. Вот один из риторов их ярок, опасен. Остальные так…приспешники, греховодники. А тот даровит и безудержен, у него дар проповедческий. От хороших ораторов разору много.

– Кто ж таков?

– Вениамин Руденский, огненный темперамент.

– Не видал, но слыхивал… То ж ему старуха на паперти лоб камнем разбила?

– Ему. А другая с молотком кидалась. Видел я его проповеди – гениальные озарения. Талантливо врёт, лукавец и духовный паяц. Теперь подвязался в церкви Петра и Павла в Шелапутинском. Но по слухам, он всюду: то в филармонии завывает, то в музее про пятисотницу толкует, то на площади про половую гигиену.

– Так много диспутов нынче. Красные попы митингуют. Акафисты своему Марксу поют. Скоро до карнавалов дело дойдёт…из крестных ходов сотворить грозятся.

– Литию править некому. Перевёртыши в рясах. Архиепископ опасается запрета проповедей.

– Обратно?! Да как же такое возможно?

– Экое диво. И хуже бывало. «Австрийцами» тыкали, раскольниками. Запрещали прозываться староверами. А разве ж мы раскольники? От нас откололись. А «выгонки» помнишь? По сорок тыщ людей разом изгонялись. Или вот. Помнишь ведь, как насильно церкву перенесли из Климово в Егорьевск, чтобы пресечь оказательство староверства? Пусто место оставили. То для них пусто. А люди стали ходить к разору ежегодно. В восемнадцатом-то году небывалый подъём, небывалый. Под Климово сошлись паломники из тридцати двух деревень, пятнадцать крестных ходов слились. На поляне несколько тысяч собралось. Я такой красоты, пожалуй, и не видал больше. Архиепископ Мелетий говорил поучение. Десятки слышали, сотням передавали, сотни – тысячам несли.

– Да, поражающий факт. Как стояние на Угре, токмо не супротив монголов. Перед своей же властью стояние. Перед безбожниками.

– Теперь вот с трёх сторон жмут: никониане, комиссары и «Живая церковь». Но наш-то храм не перетащат.

– Никонианам нынче не до нас. Самим бы выжить.

– Зато большевики напирают. В газете их «Известия Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета» так прямо и говорится: «идеи обновления завоевали понимание на местах». Всё просто: завоевали понимание. Подменяют для разора. Тот же Руденский проговорился, к Пасхе закроют все храмы.

– Все?!

– Все. Понимаешь, все православные храмы! Останется одна только «Живая церковь» против мёртвой. Нас с тобой мертвецами объявили – старую веру, какая тысячу лет убить не могут. Они от одного вида наших бородачей из костей выходят. Мы в их свете на святых тянем, а святость грешниками не прощается. У них вон монахам жениться дозволено. Второбрачие духовенству разрешено. Слыхал историю с Сергием Сретенским? Любовница на попа в красный суд подала. Из суда дельце в газетки попало.

– Слыхал сей позор. Опороченные. Так как же с храмом?..

– А так. Исповедников всё больше. Нас не закроешь. Бог усмотрит. А закроют…

– Допускаешь?

– Закроют, в тайные моленные перейдём. По домашним кельям разбредёмся, как бывало. Пока же, если даже все напугаются, а один придёт – служить будем. Если и ни одного не придёт – всё одно служить будем.

– Так-то оно так…наших моленных-то по Москве немало разбрелось: в Турчанинове переулке, в доме Карасёвых на Вековой…

– В доме Свешникова в Ново-Благословенском.

– Во Втором Золоторожском.

– У Морозовых в Трехсвятском.

– Опять же у Матвей Сидыроча на Мещанской. Да храм на Лесной… И что же, снова в катакомбы?

– На каком камне вера наша стоит, Лексеич?

– На преданности старине.

– На свободе. Соль веры нашей есть свобода, освобождение, воскресение. Христос ведёт. И надо принять даже то, что выше понимания.

Дошли до каменной изгороди в конце погоста.

Здесь эхом отдавался скребок Калины-сторожа. Вороны притихли. Настоятель расчистил голой рукою снег, на перекладине голубца показалась медная иконка Георгия Победоносца и ниже буквы имени погребённого: …И Л И… Поглядел, как снег на пальцах тает, как багровеет от холодного ладонь. Протянул руку к протодиакону.

– Вот так и мы: снегом были, водой отойдём. Увидим ли следующую зиму?

– Что ты, Роман Антонович…

– До Пасхи дожить бы. До Праздника Праздников, дотянуть бы, Лексей.

– Так и будет, так и будет.

– В любопытные времена жить выпало… Вроде и торжество воинствующего безбожия. А повдоль возрождение церкви идёт, укрепление староверчества. Разбужен дух людской. Мечется, куда встать, по какую руку: в божники или в безбожники. Господи, раздирания церквей утиши! Шатания языческая угаси. И ересей восстания скоро разори и искорени.

– Вот спросить тебя хотел. Про Павла. Может, в регенты хора его определить? Как-то обмолвился и он сам о том.

– Про головщика ты? Знатно поёт. Голос оперный.

– Да, да…выдающийся голосина. Такие коленца даёт!

– В оперы да оперетты церкви уходить не годится. Сдерживай его. У нас как принято, так и останется. Нас с тобой не будет. Павла того не будет. А пение знаменное, крюковое течёт непрерывно, размеренно, вечно. Он ведь не наш?

– Не наш. Может, в подрегенты?

– На зажилое взят?

– Нанятый.

– Он ведь, поди, к тому же в вокзальном оркестре поёт.

– Может. Кто ж его знает.

– Вот пусть пока так и остаётся. Рано головщику пришлому в регенты нашего хора. Не благословляю.

– Тебе виднее, отец.

– Кабы было виднее-то… «Живцы» меня волнуют, обновленцы. Больно уж пошёл всплеск ереси. Кабы способствовать прозрению. Помочь отшатнуться от новой раскольнической группы.

– Да как же? Станем гонителям помогать? Народ сам разберётся.

– Пока разберётся, сколь потеряем? Вот им сейчас мандаты с печатью Ноева потопа показывают. И верят ведь, верят!

– Тяжело мне такое принять.

– А ты прими. Есть и хорошее. Всколыхнула власть и «Живая церковь», хоть и мёртворождённая, такую волну веры, при какой народ сперва перепугался, отхлынул, потом хлынул обратно, в храмы. И духовенство не оскудеет, вольются силы новые. Потеряв, немало и спасём. Успеть бы. Вот сейчас подымется вороньё и потащит беду дальше. Успеть бы… До Пасхи б дожить.

Павел работал коммивояжёром при музейном бюро Московского художественного общества на Малой Знаменской. Часто выписывал себе местные командировки по городским храмам, антикварным и букинистским лавкам. В бюро нагрянула Комиссия по обезличиванию ценностей. В неё входили «прикрепленные» из Отдела по делам музеев Моссовета. И Павел метался между антагонистически настроенными друг к другу музейным советом и «прикреплёнными», организовывая «смычку». А опыту в оценке экспонатов у него маловато, но место «хлебное» оставлять кто ж станет. Потому и требовался знающий, толковый подручный.

Первый день работы показался Лавру вовсе не трудным, невсамделишным. И за такое бестолковое времяпровождение ему жалованье положили. Сперва новичка представили директору музейного бюро, тот из показной строгости допрос учинил: кто таков, откуда, образование и специальность, коммунист или сочувствующий. А как до вероисповедания дошли, буркнул: блажь поповскую из головы выкинь, вперёд смотреть надо, а не держаться за питекантропов. И заключил: знаний Рижского института маловато будет. Но вот через товарищей из местного комитета запишут новенького на курсы советского музейного работника, подучит политэкономию и социалистический материализм – тогда дело пойдёт. Директор бюро тут же с головой погрузился в какое-то неотложное дело и перенаправил пришедших к местному счетоводу. То же и у счетовода – визит составил не более пяти минут. Прозвучало короткое: за штат. Создавалось ощущение, будто дело решенное. Павлу никто не перечил. Все оказывали отстранённое уважение, тогда как сам Павел балагурил с каждым встречным коллегой на равных, по-свойски, даже с директором. Как вдвоём остались, Лавр предупредил, на курсы политэкономии ходить не станет, лучше должности лишится. А торговый агент в ответ расхохотался и вспомнил, как однажды, заснув на скучной лекции, громко упал со стула, к веселью прочих заскучавших и к неудовольствию оратора, старорежимного старикашки в пенсне, недавно переквалифицировавшегося из приват-доцентов по линии юриспруденции в лектора, читающего азы социализма пролетариату. Лавру приглянулся лёгкий и компанейский характер торгового агента. С невзрачностью его внешности свыкаться не пришлось, дело решил голос. В отделе «Эмали, скань, чернь, финифть» Лавру выписали мандат на осмотры, велели через неделю прийти за авансом.

Сотоварищи утрясли хозяйственные вопросы и отправились прямиком в Леонтьевский переулок. Павел тащил новичка в магазин Ерыкаловой и распалённо расхваливал торговую лавку, как один из лучших московских антикварных. Сам сетовал, антиквары – подлецы и шулера – попрятали всё стоящее, а выставляют на продажу один хлам. В раже поиска ценной вещицы коммивояжёр доходил до угроз, обещаний арестов и проклятий хозяевам прилавков. Но грозился он в собственных тирадах, а с антикварами говорил загадками, эзоповым языком, бархатным баритоном. Те понимали его, блестели пенсне, шёпотом обещали показать штучную вещь, примечательную фитюльку, шикарное изделие, выносили из тёмных каморок обещанное и цокали языком: жаль отдавать, жаль. Павел просил не дурачить его, деланно обижался, грозился уйти к конкуренту. Расставались на мирной ноте и заверениях непременно сообщить о раритете. Так повторилось в двух антикварных после лавки Ерыкаловой. Для Лавра подобный оборот оказался в новинку, как человеку без коммерческой жилки вертеться, плутовать, выторговывать и лукавить? А Павел отставки не принимал, ни в какую. Перекусили в столовой на Петровке между «Дирижабльстроем» и парфюмерным кооперативом «Жиркость». Оттуда двинулись в один дом на Коровьем валу, где с неделю как в меблированных комнатах помер известный коллекционер. Дочь покойного распродавала коллекцию. Пришли к шапочному разбору. Оказалось, первые визитёры антикварного мира, весьма задрипанного вида персонажи с вместимыми кошельками, стояли на лестнице, едва тело вынесли к катафалку.

В следующие дни до среды – дня аванса – Лавру поручали заполнять описи, разбирать предметы из реквизированных собраний, составлять книжные каталоги. Снова повторились прогулки по антикварным. В одной лавочке Лавр приценился к кляссеру с греческими статирами, на них рисунки дельфинов и единорогов. Павел обрадовался находке, яростно торговался, утомительно снижал цену, дважды уходил и возвращался, выкупил-таки вдвое дешевле. После всё тормошил Лавра, называл нюхачём, победителем, всё переспрашивал про возраст монет, вспоминал евангельскую притчу о рыбе и подати на храм. Перед Лавром хвастал: подобных побед над аферюгами у него самого множество. И не столько кляссер в внутреннем кармане тужурки греет, сколько «выламывание рук кровопийцам» доставляет удовольствие. Забавляет, как стёклышко пенсне у торгаша запотевает.

В день аванса Лавр увяз в разборке завезённых в музейное бюро старопечатных книг. Павел отправился в походы по точкам один. Хоть и приходилось мириться с обстоятельствами, обоим казалось, сработались. После книжного развала новичка отдела «Эмали, скань, чернь, финифть» привлекли в отдел «Фарфор, фаянс» на разгрузку реквизированной посуды. Перетаскивание неподъемных сундуков и ящиков далось Лавру намного легче мук торгашества. Спустя два дня вытащив Лавра из отдела «Фарфор, фаянс», Павел уговорил заглянуть в «Магазин случайных вещей», бывший ломбард, изредка и в ломбардах удавалось выловить стоящее.

Вещи здесь не казались Лавру случайными, забытыми на лавке в парке или площадке трамвая. В полумраке комнаты-пенала с узкими подпотолочными окнами-амбразурами на полках стеллажей под номерами лежало горе человеческое, то – снесённое хозяином в скупку, что отдаёшь в холодные руки ломбардщика в крайний момент жизни. Пока Павел на входе шептался с приёмщиком, Лавр бродил между складских стоек с севрскими лампами, граммофонами, фарфоровыми кувшинами, китайскими расписными подносами, походными самоварами, кофрами, шкатулками и сундуками.

Вещи возопили: вызвольте нас отсюда.

Вещи будто бы стремились на свет Божий, в дом предметов нужных, востребованных, обласканных рукой нового хозяина.

Вещи нагромождением, размытыми очертаниями и фигурными тенями создавали ощущение одушевлённости, тянулись гнутыми ручками, задевали резными краями, раструбами, сверкали стеклянными глазками.

Фантаскоп Лавр разглядел не сразу. Мимо прошёл в задумчивости, а потом словно посторонней силой возвращён на шаг; и между чернёной серебряной рамой мутного зеркала и ларцом из слоновой кости заметил фантаскоп с набором пластин для туманных картинок. Тут же с правой стороны основания обнаружил скол. Приёмщик и Павел посмеялись над Лавром – позарился на бросовое. Но Лавр вцепился в громоздкую штуковину и две коробки в придачу; журить его дальше не имело смысла. Павел упрекнул, что товарищ расстроил их дальнейшие планы на день; с таким грузом не погуляешь по точкам. Пришлось засветло распрощаться, уговорившись на завтрашний день снова встретиться в музее.

Сгрузив свою находку дома, не ответив толком на расспросы Найдёныша, Лавр поспешил в приют за насосной станцией. Липа долго разглядывала странный предмет, протирала от остатков залежалой пыли, не разметённой ветром. Так и не объяснив себе назначения странной вещи, скрепя сердце, приписала приобретение в барыш, в добро, в пожитки «на чёрный день». Мысленно прикидывала, сколько баринька по нынешним временам за бесполезную штуковину отдал. И утвердившись в который раз, что хозяева дома всё же чудики, отправилась на двор перебирать подгнившую картошку.

В Бахрушинский приют быстрее пройти через Алексеевскую водонапорку, а можно и со стороны мазутных пакгаузов. Вход от «железки» дальше, быстрее получится насквозь, через территорию насосной станции. Но придётся на вахте объясняться. И Лавр дал крюк, обогнул кирпичную ограду водокачки, вышел к железнодорожному полотну и свернул вдоль него вправо. Здесь тихо, словно не в черте города, не слыхать паровозных перекличек, не видать движения. По ту сторону впечатался недвижимым частоколом рябенький лес Сокольничей рощи, озябший, отсыревший, как спички, неготовый к скорым трескучим морозам. На входе встретили два пацанёнка в кацавейках не по росту – дневальные. Показали гостю корпус за храмом, там теперь Вивея Викентьевна – воспитательница. Лавр в трудовой школе впервые, шёл между корпусами прислушивался к здешней жизни.

Где-то рядом, за углом, пилят двуручною пилою – вжиг-вжиг и задорно смеются, вдалеке слышно, как два молота кузнечных попеременно отстукивают по металлу, а неподалёку проволочной плёткой выбивают ковёр. В стороне над чихающим мотором машины склонились двое, третий, в кожаной тужурке, отходя от них, покрикивает, гнусаво бранится, как в дуду дуя. Возле крылечка церковного Лавр и парень в кожанке сошлись. Парень простой, обычной внешности, ничем не примечателен, каких много в начальниках нынче. Только чуб выдающийся, пол лица закрывает. Плечи мощные, спина коромыслом, глаз узкий буравит знакомым таким огоньком, халзана взгляд.

– Эй, ходя, стой. Здоров, корсак, – Федька протянул руку, здороваясь.

– Гугнивый? – Лавр руки не пожал.

– Ким Хрящев.

– Федор вроде.

– Не чипляйси. Слыхал про твое возвращеньице.

– И слыхал, и видал.

– Не видал.

– Зато я видел.

– Когда же?

– Там у пакгаузов…на рассвете. Мешки тащили из лабаза. Вроде трое вас было, свистунов.

– Вон ты чё. А я ведь не сразу тебя признал, когда ты с сидором-то…обросший, грязный. Теперь отмылся.

– Отмылся.

– После догадалси, рост приметный у тебя. Не спрячешься.

– А я и не прячусь.

– Нешуганый?

– И ты вроде не робкий. Брать у своих не боишься.

– Угрожаешь?

– Начхать мне на вас.

– Э, врёшь… Не начихаешься. Власть не позволит. Вот Тонька дура, исправить тебя хотит.

– Мирра?

– Сызнова чипляешьси? Бывших не исправить, токо изводить. На водонапорке, вот, инженер всё чипляется, в слободке – поп стыраверский свои порядки устанавливает. Тут ты зубатить со мной взялси. Безматками интересуешься? Али по девкам лазашь?

Лаврик вперёд шагнул.

– Ты чего?!

Федька отступил, но тут же и сам придвинулся.

– Колчин твой знакомец-то?

– Покойного моего отца друг.

Федька, снизу вверх заглядывая в глаза Лавру, выискивал подвох, слабину, страх – понятное ему. Но не разглядел, пошёл на попятную. Лавр взгляд выдержал.

– Не напирай.

– Мне положено. Я – власть. Да вон охламоны машину не заведуть никак. Мотор на выброс. А я думаю, дай-ка, на пережиток взгляну. Церковь энта зачем трудовому воспитаннику?

– Бог не есть Бог мёртвых, но живых, слыхал?

Федька снова придвинулся, натужно заскрипел сапогами.

– А…непоминающие? Слыхал. Попы ваши отказались власть поминать. «И под криле Его надеешьси?» Ничё, ничё и до попов доберёмси. Встренемся, недотыкомка.

– Не наседай.

Хрящёв сплюнул, шумно высморкался наземь, прикрыв большим пальцем одну ноздрю. Его окликнули двое у автомобиля, двигатель ровно заурчал. От корпуса к храму, кутая плечи в белый пуховый платок, торопливо шла Вита. Русые волосы её под лучами позднеосеннего холодного солнца отливали почему-то медью. За ней едва поспевали двое мальчишек в кацавейках. Федька взглянул на девушку и давнего своего неприятеля, стукнул шофера по плечу и умчался, оставив грохот и дым позади.

– Вот тот, тот!

– Хотит у нас спальни забрать.

Мальчишки сбивчиво рассказывали воспитательнице про приезжего начальника, грозя кулачками удалявшемуся мотору. Вита на обоих поправила воротники куцых курток с чужого плеча и велела уйти с холода. Потом проводила Лавра до входных ворот, и сама, продрогнув на ветру и пообещав непременно сегодня вернуться домой пораньше, побежала в здание. Сквозь радость несколько слезинок всё же скатилось на снежный пух платка: найдена Алькина драгоценность! Фантаскоп отыскан, выкуплен. Спи, братик, спи и смотри свои туманные картинки.

Липа по дому ходила на цыпочках. Варила саровские щи, томила пшёнку с мозгами. Поставила тесто на пирог. Вроде запашисто и подъёмно. В уме держала сало и ананас – не запамятовать, подать к столу. Нынче вечером будет пир, никак гость в доме. И, видать, гость долгожданный. С утра снова ледащая и долговязый разбежались по своим надобностям. Ушли с сонными лицами, но взбудораженные ночными событиями, веселые нечаянной радостью. А Липа теперь сняла штиблеты и шлёпала по дощатому полу в холщовых грубых чулках, хотя шага её из кухни гостю никак не расслышать: их разделял коридор с застекленной верандой, зала, да и тот сон непробудный, последорожный, сон оздоравливающий, спасительный, каким забылся приезжий. Липа косилась на пухлый сидор, обмякший в углу возле буфета. Рисовала в воображении, чем сидор так разбух, но тронуть без хозяина не смела. Пару раз она на цыпочках пробиралась мимо спальни Виты в зале, прислушивалась к звукам. Но дверь гостевой комнаты молчала. И только зловредный «Макарий» подкарауливал и заставал врасплох: оба раза внезапно зачинал бить в гонг. Липа, будто застигнутая за подглядыванием, бросалась вон из залы на кухню, грозилась с безопасного расстояния «Макарию» кулаком. Плита над печью ровненько шипела жаром. Липа гадала, кто ж таков будет. Гость всё спал.

С крыльца донесся звонок. Липа проворно скинула фартук, вдела ноги в штиблеты и шаркая побежала отворять двери. Неужто так рано кто из чудиков вернулся? Забыли ли чего? Приоткрытую дверь распахнула злая рука с улицы, цепочка дверная жалобно звякнула и повисла. На веранду вломился парнишка в фуражке и распахнутом плаще, что давеча приходил в дом и столкнулся с Липой в воротчиках. Пришедший заглянул в угол за дверью и, хлопнув створкой, решительно прошел вперед на кухню, оставляя мокрые отметины на полу. Липа бежала следом. Потеряв с одной ноги обувку, скинула на ходу и другую.

– Чаво ты? Чаво?

Парнишка заглядывал в буфет, в ларь, отворял шкафчики, высунул голову на террасу дворовую, не поленился присесть и, приподнимая край длинной с кистями скатерти, заглянуть под стол.

– Да, чаво надо-то?

– Где она?

– Хто?

– Греча, говорю, где?

– …Так ты девка?!

– Мешок отдавайте!

– Ага, чичас, отдам вот. Фигу видишь?

– Я ему одному, а он тут баб развёл…батальон.

– Так ты эта… Мировая революция?!

– Барышень себе…кудластых…заводить…фребеличек, детоводиц… И гречку мою жрать?..

Тонька сдвинула Липу локтем и, выскочив в коридор, бросилась к чулану возле девичьей. Чулан оказался незаперт, и за порожком там притулился искомый мешок. Обе девушки громко взвизгнули: одна победно, другая в негодовании. И дальше пошла меж ними упорная борьба за добычу. Одна, наклоняясь, через порог тащила увесистый куль, другая, задом двинув по кожаному плащу, откинула в сторону соперницу, руками ухватилась за мешковину и потащила куль обратно в кладовку. Но соперница очухалась от неожиданного приёма, двумя руками толкнула хозяйку мешка в плечо, и та отлетела по коридору до двери в зал. Мешок увальнем завалился на сторону. Шпагат пеньковый развязался, но ещё держал горловину. Ударившаяся об дверь, казалось, и про гречку забыла, завелась от обиды. Кинулась на соперницу, фуражку сбила, искала волосы – уцепиться: косы срезаны. За ухо схватила, за воротник, потащила верандой к выходу. Обе упирались, сопели, снова в дверь бились, отходили от неё тяни-толкаем, возвращались, не размыкая рук. Крепконогие, широкобёдрые, примерно одного роста стояли друг против друга с перекошенными лицами, жаркими щеками, слезами в глазах и не уступали. Одна за ухо тащила голову соперницы к коленям. Другая, ухватилась за чёрную косу и тоже тащила вниз. Пыхтели. Хрипели. Тонька изловчилась винтом и вывернула ухо из цепкой руки, а сама локтем правым ударила соперницу в лицо, куда-то в скулу, кажись. Тут дверь из зала внезапно распахнулась и разделила дравшихся по двум сторонам. На пороге стоял бледный парнишка с волнистым пшеничным чубом, с редкой бородкой, одетый по-домашнему, в исподнем: мятой рубахе и кальсонах с развязанными веревочками на щиколотках. Под чубом лоб перетянут свежим бинтом.

– Тонечка?!

Девушки опешили, застыли с громкой отдышкой. Первой опомнилась Тоня, едва взглянув на парня с перевязанной головою, подхватила мешок за шпагат и победно потащила к выходу. За угол веранды поворачивал змейкой след гречневых ядрышек.

– Чего тут у вас? – спросил гость.

– Ограбили, – удручённо вздохнула Липа и поплелась к дверям крыльца. Надела цепочку. В щелку подглядела, как за чугунными воротами полисада Мирра грузит мешок на телегу. Вернулась к гостю. Тот облокотился о раму веранды, смотрел на пустой двор, запертый флигель и подмерзающий сад.

– Пойдём ужо покормлю. Голодный, поди…

– Сидор там где-то мой… Мамка Лаврику гостинцы прислала.

9

Уплотнители и уплотнённые

Девушки встречались в «Красном петухе» на Кузнецком.

Так задумала Дина, и спорить казалось бесполезным. Мушке не доставало сил противиться. А Вита хоть и опасалась внезапной встречи с Руденским, всё же не собиралась прятаться. В дневной час в ресторане довольно малолюдно, достаточно тихо для неспешного разговора. Слышен закулисный говорок кухни, звон приборов, как гитарный перебор, из-за кадки с пальмой лёгкий наигрыш тапёра. Заняли столик подальше от входа. Дина села лицом к залу, как в царскую ложу – пусть все глядят: кто здесь нынче. Мушка возле неё вполоборота, а Вита – спиною к посетителям. Столик у ближнего окна заняла пожилая пара. У дальнего окна сидели двое мужчин, занятые сугубо деловым разговором и, быть может, по случаю зашедшие в один из вновьоткрытых ресторанов центра города. Официант с красным бантом над карманом куртки и лицом старорежимного полового подобострастно склонился над Диночкой, принимая заказ.

– Стюдень-с?

– Фи, нет!

И хотя с официантом говорили три девушки наперебой, слушал он Дину и отвечал Дине, едва удостаивая отрепетированной улыбкой её компаньонок. Девушки привыкли к неравнодушной реакции окружающих на Дину и теперь подмигивали друг другу и забавлялись очередным доказательством победы подруги над всем мужским родом в лице глупого официанта. Дина отчитывала халдея за несвежую салфетку, скупое меню, пятнышко на фужере, сама же подспудно оглядывала подруг.

Ей показалось, Мушка совершенно исхудала от своих антреприз и в старомодной зеленой кофточке действительно похожа на образ женщины-змеи, в котором выступает на импровизированных площадках. Нос заострился, лицо обветрено. И волосы, прямые и жиденькие, забраны в низкий пук на шее, ей не идёт, нет, не идёт небрежная прилизанность. Бедная, хорошенькая Мушка, её отец, старый профессор, совершенно не способен приловчиться к новому режиму и своей архаичностью тащит в прошлое собственных детей. Вита заметно устала, но при том, нечто новое появилось в её облике. Что-то волнующее, вызывающее ревность к той неожиданной затаённой пленительности. По-другому укладывает волосы, свой золотой дождь, как-то особо, как взрослая, счастливая в себе женщина. И платье из темно-синего грезета, простенькое, но настолько подходит сдержанности и спокойному достоинству Виты, что она представляется особой царственной крови, а не праправнучкой сапожника. Сейчас начнется обычный, беглый разговор их встреч, когда все трое говорят почти одновременно, каждая о своём, но при том умудряются слышать друг друга. Постороннему, непосвящённому в их тройственный союз может показаться, будто девушки эгоцентрически замкнуты на себе. Напротив, они так хорошо друг друга чувствуют, для понимания не требуется долгих толкований – и так происходящее близко и понятно.

Официант поставил чёрные, как смоляные, свечи на случай отключения электричества, поменял фужеры.

– Не дурно играет, да? – Дина неуверенно заглянула в лицо Виты. – Кажется, Вагнер… У меня с детства имелись склонности сразу к нескольким искусствам и лишь родительское невнимание их сгубило.

– Это Скрябин, Диночка, А играет недурно, согласна.

– Девочки, а вы видели, по Петровке крестный ход идёт с головой Иоанна Крестителя.

– Диночка, где же ты голову разглядела?

– Ну, несут же икону, Вита. Голова одна…

– Спасителя то икона. Спас Нерукотворный.

– Ну, и нечего фыркать, Мушка. Ну, обозналась.

– Мушка, ты прозрачна как свежезасоленная тарань.

– Вита, умоляю, не упоминай воблы! Рыбьи хвосты из всех авосек торчат. Тошнит… Москва – нынче «мокрый рынок».

– Господи, не на кого взглянуть. Что за физиономии? – Дина возмущалась окружающими. – Те двое у окна какие-то мелкотравчатые, официант мерзостный, гротескный. Вообще, вы заметили, как поменялись лица? Человеческие лица куда-то запропали.

– Диночка, вокруг нас вся декорация гротескная. Мы в полной власти мейерхольдиков, – утверждала Мушка со знанием дела. – Низкопробная театральщина повсюду в обыденности. Я, кстати, сейчас ехала почти в одиночестве в трамвае. Возможно ли представить? На остановке зашли красноармейцы. У них рейд по отлову дезертиров и всех мужчин-пассажиров попросили выйти. Вы знаете, мне жаль выгнанных, но так приятно ехать в полупустом вагоне – забытое ощущение.

– Мушечка, самое острое и самое неконвертируемое чувство – жалость. От жалости девушки чахнут. Я вот сама отдала за извозчика семь тысяч. Виданное ли дело?

– Диночка, ты тоже могла бы проехаться в трамвае, дешевле выйдет.

– Я? В трамвае? Вы хотите, чтобы вагоновожатый сделал аварию? – Дина улыбалась, уверенная в неотразимой силе ямочек на щеках. – Хорошо, что на службу я хожу пешком, совсем рядом. И то, лошади встают.

Девушки рассмеялись, чем привлекли внимание пожилой пары.

– Теперь мало смеются, – заметила Вита, – или смеются хором, по команде.

– Где ты служишь, Диночка? – Мушка искала глазами официанта, голод точил желудок.

– В прекрасной конторе под названием «Ч-р-е-зуптоп».

– Диночка, вряд ли так называется сама контора, – Вита засомневалась, – скорее должность. А что там нужно делать?

– Я не знаю, девочки. Я прихожу, здороваюсь, крашу губы, пью кофе, читаю газету. Дважды в месяц мне выдают деньги. Люди там бегают из кабинета в кабинет, строчат на машинках, вывешивают лозунги, обличают и продёргивают в стенных газетах, делают прочие гадости. Знаете, как утомляет стуканье пишмашинок? «Ундервудов», «Гамондов» и «Ремингтонов». Я выдерживаю не более получаса. Рабочий день начинается в восемь утра. Но так рано я встать не могу. А к опоздавшим там применяют меры. За три минуты опоздания их арестовывают и присуждают принудительные работы. Поэтому я хожу позже, когда сняты кордоны. К полудню я, как правило, высыпаюсь. И вот на службе-то ещё изредка встречаются приличные лица. Там судья подводит статистику, есть инженер в вахтёрах, есть бывший присяжный поверенный, кажется, в сторожах.

Появился официант с блюдом, окутанным паром.

– Пилав со специями. Прошу Вас. Прошу. Прошу. Пирожки будут готовы с минуты на минуту-с.

– Смотри мне, не подсунь пирожки с консервированным мясом, плут.

Официант сделал «круглые глаза». Раздав тарелки с дымящимся рисом, удалился. И даже не отозвался на оклики пожилой пары.

– Хам беспросветный, – заявила Дина и тряхнула пепельной шевелюрой, укутавшей плечи. – Попробовал бы так с нами. А пилав-то без мяса.

– Боже, Боже, как пахнет! Я умираю от голода, – Мушка извинительно посмотрела на подруг и принялась хватать губами горячий рис, – и пусть без мяса.

– Не обожгись, – Вита заботливо останавливала подругу. – Эх, девочки, близится зима. И я замираю, скукоживаюсь заранее. Как вспомню, спать в одежде, месяцами не снимая с себя тулупов, держать в руках волглые предметы. Хлеб плесневел, сахар отмокал. Пробирались по городу кочками, ухабами, рытвинами. Даже в центре оставались зажоры из льда и ямищи, где вынуты торцы. Вспомните Ленивку, Арбат, Лялин переулок. Извозчики то и дело соскакивали с облучка и поддерживали повозку, боясь опрокинуться. Капканы в катакомбах! Неужто всё заново нынешней зимою?

– Виточка, такие зимы пережили! У нас при нуле на кухне склянка с сахарином лопнула. Помню, как осколки сквозь слёзы вытаскивали. Неужто не осилим? Мы научились терпеть. Прежде я вовсе не умела терпеть. Меня страшно возмущало, когда заставляла ждать горничная, парикмахер или кучер. Теперь я жду роли, жду антрепренёра, жду трамвая, жду масла, жду электричества, жду воды, жду, когда кончится дровяной кризис, жду, когда сдохнет красная власть.

– Тсс, тсс, тише, маленькая моя, – Вита положила руку на руку Мушки, сжала кисть. – Всё так, порядка нет и при новом порядке. Но не надо тут.

– Виточка, боязнь сказать унижает и обессиливает. Всюду, куда они сунулись – полный крах, тление, замирание жизни. Бессмысленные, кокаинистские рожи на митингах и собраньях. Но у меня нет иммунитета на хамство. А о чём говорят на улицах и в трамваях? «Помирать пора», «с голодухи и кошку съешь», «где достать керосину». Не скучно ли? Не больно ли? Впрочем, и мы о том говорим.

– Девочки, но я не понимаю вас. Вам скучно? Кругом бурлит. Время словно ускорилось, побежало. На небе зарницы красной зари. Весёлая гроза! Я и на службу-то хожу за весельем. Там на митингах шумно и энергично. Столько новых слов, возбуждающих движение крови: ррреволюция, рреспублика, конституция. Горит наш дом, горит! Ну и чёрт с ним, он слишком стар, развалюха.

– Разве можно это разделять, Дина?

– Да будь проклята твоя русская ррреволюция! – Мушка повысила голос.

Официант у стойки обернулся.

– А она не моя, что вы, девочки?!

– Диночка, на тех митингах жизнь человеческую кромсают. Ведь мучить окружающих – любимое их занятие. А на службе люди не числятся, а зарабатывают себе пропитание. Расскажи о своих, как живёте, – Вита внимательнее вгляделась в подругу. Новые часы на запястье, кажется мужские. Новый костюм из дорогой английской шерсти. И как её пепельным волосам идет цвет перванш. Дине бы сейчас хлыстик в руку, высокий цилиндр на голову и арабского скакуна под уздцы. Амазонка. Редкое умение очаровать любого, кто ей понадобится или просто подвернётся.

Дина отследила взгляд на запястье. Официант принес пирожки горкой.

– Золотые, английские Norton. Да, мужские, и пусть, раз подарок. А это, – Дина погладила рукав жакета, – «Мюр и Мерилиз». Дома всё хорошо. На квартиру никто не покушается. Папка на приличной должности в страховом обществе, правда, оно теперь не частное, а государственное. Он вынужден мириться с местным мракобесием. Но терпит, терпит.

– Вы – Талановы – счастливые. Подснежниковым везёт меньше. Нас грозятся уплотнить со дня на день. И ежедневно приходят «уплотнители», разглядывают жилплощадь. То утром ни свет, ни заря, то за полночь. Удобства ищут. Каждый звонок изводит! Невозможно уснуть в собственном доме, терзают контролёры по уплотнению. С контролёром по нашей парадной однажды видела старшего контролёра по дому или по улице, кто их знает. До чего ж несимпатичный тип! Пустоглазый. Бывают такие лица, линялые. За ним последнее слово. Квартиру совсем не отбирают, поскольку папа служит в госпитале. Не то бы выселили в подвал, как Чуковых, наплевав, на болезнь почек у их столетней бабушки и сырое помещение. Но и оставаться не радостно. Говорят, приголубишь «уплотнителей», а они хозяев потом выживают.

– А как у тебя в театре, Мушечка? – Вита улыбалась открыто и ласково.

– Ха. В театре. В театре у меня бенефис, масса прекрасных ролей. Например, хожу лаять собакой. А вот из последних – душа аборта, насморк, комод, затяжной чих.

– Чих, Мушечка?! – Дина решила, её разыгрывают.

– Чих, Дина, затяжной, – Вита всерьёз взялась растолковывать за подругу. – Затяжной чих сыграть непросто, совсем непросто. Ведь надо понять, от чего он возник, почему продолжается, кто чихает, кто слышит чихающего…

– Вита, я не воспитанница сиротского приюта, меня утешать не надо. И должно быть, у тебя неплохо выходит с детьми?

– Очень сложно. У меня мальчики. Целая спальня беспризорных мальчиков от четырех до десяти лет. Несмеянов – наш дир – не поддаётся новым правилам, держит раздельные классы и спальни… без слияния мальчиков и девочек. Опасается экспериментировать, даже по разнарядке.

– Вот и моя бедная Виточка посвятила свою жизнь служению страждущим, – с некоторой брезгливостью в голосе откликнулась Дина. – Целая спальня дефективных. Это Скрябин, Виточка?

– Нет, это Сабанеев, прелюдия, десятый опус. Недурственный здесь тапёр. И вовсе я не бедная. И почему дефективных? Возле душ детских греешься. Мир чистый, девственный. В свои смены читаю им на ночь сказки Чарской, Гаршина, рассказы Бахметевой о земной жизни Христа. Чудесно слушают. И спрашивают, почему не дежуришь каждый день? Смешные. А как тяжко глаза их, вопрошающие, видеть: за что? С Бьянкой Романовной третьего дня прямо в классе обморок случился. Едва откачали. У нас там есть кружок художественной ковки и лозоплетение есть, и слесарные мастерские. Ремеслу учат. Но моим малышам не по силам, им придумали конкурс рисунка. Дали две темы: «Божий мир» и «Европейская война». А ещё вырезаю с малышнёй бумажный театр: лебедей, шутов, Полкана, Кощея, богатырей. Видели бы вы, как они воодушевились.

– Кощея? А помните, моего поклонника-юрисконсульта? Худющего такого, Кощеем звали… Последнее время всюду попадался мне на глаза. Устроился чтецом на паточную фабрику, службой удовлетворён. И вот узнаю: убит! Вёз ночью повозку с дровами. Теперь совершенно невозможно что-то доставлять днём. Соседи стали зверски ревнивы. Про нас так и говорят, снова буржуям Талановым мешок рису поволокли. Чтец ночью напоролся на морфиниста-матроса и тот его пристрелил. Просто так. Застрелил. Вероятно, сам же напугавшись, что ему там, акефалу, ночью померещилось… И власть судила по справедливости: матроса на гауптвахту на десять суток, дрова вернуть убиённому. Мне мамаша юрисконсульта пересказывала. Совершенно бесцветная женщина, не представляю, как такая могла бы стать моей свекровью.

– Диночка, и не жаль поклонника? Вот ты говоришь, жалость самое неконвертируемое чувство. А у меня так: проезжая по дороге в театр мимо Шереметьевской больницы, я всякий раз вглядываюсь в одно окошко, молюсь за того незнакомого, кто сейчас там. Крайнее окошко в левом крыле на третьем этаже у водостока. Оно обычное, такое же, как и другие рядом. Но я его выбрала. Всегда молюсь за лежащих в той палате.

– Какая блажь, Мушка! Только актрисы могут быть фантазёрками настолько. Мне понятнее вещи, которые можно потрогать. Вот не могу утерпеть, девочки, не поделиться. У меня новый поклонник.

– Поздравляем!

– Он и устроил тебя на службу?

– Он. Важный человек. Изрядный начальник. Он не во власти, он при власти, что-то по торговой части. Его никто не любит, но все боятся. И «связи» у него крепкие. Я решила заручиться знакомством с ним, ведь отцова служба в страховом обществе очень шатка, очень. И потом, Муханов…

– Так его зовут Муханов? Дина Муханова, почти как Дина Таланова. Нет, Таланова всё же лучше.

– Мушечка, мне не требуются сценарные псевдонимы. Мне бы сохранить дачу в Сокольничей роще. У Ляминых по соседству отобрали, слышала? Им сказали, дача всецело отходит государству, вы – лишь даченаниматели, потому можете пожить в летней кухне. Не представляла, как тяжко будет отдавать свою собственность. Впрочем, у меня никогда ничего и не отбирали. Наведывались двое, странные типы, носы совали в изгородь, говорили, якобы из Отдела городского хозяйства. Псы наши отогнали их. Вероятно, вернутся. Муханов теперь так волнуется за меня. Для самообороны выдал мне дамский Worcester. Вот, глядите. Руками не трогать. Заряжен.

Дина под столом открыла ридикюль и показала по очереди подругам. Пара у окна и мужчины за столиком не обращали на девушек внимания, как, впрочем, и официант.

– Такой крошечный?

– Это тебе не бутафорские маузеры. Мой Worcester такую боль может причинить, вой обидчика достигнет Луны.

– Девочки, недавно мы жили в мире, где впускать в дом социалиста считалось дурным тоном.

– А теперь мы с большевиками спим? Он вовсе не большевик. Просто энергичный человек с интуицией. Скоро карточки отменят – от него знаю. Видите, вот уже и рестораны открывают.

– Виточка, мы теперь так редко видимся. Иногда я жалею, иногда радуюсь за тебя, ведь ты уехала из нашего компоста. Нет ли вестей от отца?

– Только слухи, только слухи… Слышала, что «Полк Богородицы» полностью разбит в Сибири. А расквартирован он в Арзамас. Такие расстояния! Что приходит на ум после подобных новостей? Мне бы хоть какое-то известие о нём, мне бы прорвать безмолвие трёх лет. Молю родные тени, чтоб дали знать. Но увы.

– А где ты теперь живешь, Виточка? Мушка говорила в Алексеевой слободе. Но с кем, как? Кто тебя содержит?

– Я сама по себе. У меня служба в приюте. У меня карточка. Рядом милая Бьянка Романовна. И m-me Сиверс приходит в нашу школу, преподаёт музыку. Разучивает с детишками песни. Я договорилась с Несмеяновым, он изыскал средства и обещал инструмент закупить. Не раздобудет, отдам «Бехштейна» – мне он самой не в радость. А живём мы втроём: я, Найдёныш и Лавр, один замечательный человек. Частное владение Лантратовых, найти не составит труда. Неподалёку от слободского базара, горбатым мостком к храму Илии Пророка. В противную сторону от кладбища.

– Тот самый? Из твоих снов о мальчике с вокзала? – Дина хитро подмигнула Мушке. – Тот самый, из Политехнического. Поняла, Милица?

– А я и так знала, – Мушка зарумянилась. – Такому лицу доверять можно.

– Да какое же лицо? Самое обыкновенное. Только рост выдающийся, – Дина нахмурилась. – Похоже от меня одной скрывали.

– Высветленное лицо. И у друга его такое же.

– Постой, постой, с тобой ещё разберёмся. И что же в нём, Вита, замечательного? И как ты вообще решилась, Вот так, с ходу?

– Знаете ведь, как я жила, оставшись одна? В странном отупении, очерствелости. И он понял мою отстранённость. Оказалось, мне нужно рассказать про ужасы, что мы пережили, кому-то, кто их не видел, кому-то далёкому. Будто ему в ладони переложила боль свою. А он ладоней не развёл, не упустил – принял. У него удивительный дар понимания. Он весь ладно скроен: от цельности души до красивой головы и рук, тока умных синих глаз. Он своим присутствием рядом дал мне что-то, чего я до него не знала. Я, девочки, полна сейчас густой светлой радости.

– Так значит, ты влюблена. Так поэтично говорят влюблённые, – Дина задумчиво глядела на подругу, ища новые черты и приметы того падения, какое так знакомо ей самой, но не открыло в ней счастья.

– О, нет. Он брат мне, большая белая птица.

– А кто такой Найдёныш? Ребенок из приюта? – любопытствовала Мушка.

– Нет, нет! Вы бы видели те чёрные глаза, тугие косы, алый рот, смешливый нрав и совершенное отсутствие грамотности. Липа полна уверенности, что церковные книги и житейские хитрости решат её жизнь. Логофет просил приютить девочку-подростка из погорельцев.

– А что же он сам?

– Как говорят мои воспитанники, пузырится. Вениамин Александрович очень зол. Изредка навещает меня в Воспитательном доме, провожает до слободки. Я виновата перед ним.

– Виновата? Ты перед ним? – Мушка едва не поперхнулась надкусанным пирожком.

– Да, да. Я вовремя не устранила его внимания к себе. Тогда у Лохвицких подмечала, но мне всё равно было. Я не держу зла, да и за что. Но мы чужие. И диспуты, и речи, и все его поступки, и трусливые драки со старушками, что бросаются на него в последнем замахе, как на антихриста, всё в нём отвращает меня. В нём воплотилось чуждое, невыносимое для меня, органически отторгаемое. Жаль не открылось не сразу. Руденский – антитеза. Он слаб, неискренен и развращён. Едва стал приближаться ко мне, не просто водить знакомство, а именно приближаться «не просто», вот тогда я отчётливо поняла, как он гибелен, как растлён, как не нужен мне. И он чувствует, когда во мне с его приближением, поднимается волна отвращения. Отступает на полшага. Я-то его прощаю. Простит ли он мне?

– Тебе прощать, никак не возьму в толк?

– Нелюбовь, Мушечка. Нелюбовь и отвращение. Я бежала от Лохвицких не из-за старого бонвиана, хватающего девушек в заплёванных парадных. Я бежала от умного, хищного вожделения Руденского.

– А ты представляла его голым?

– Дина, мне даже не приходило в голову. Я говорю о другом отвращении.

– А я сейчас представила. Вот будто он стоит на сцене с воздетыми руками и поёт: «паки и паки», а сам голый.

Мушка прыснула в кулак. Вита опустила взгляд на скатерть, пытаясь скрыть недовольство.

– Есть все-таки в нём неудовлетворённая потребность к интимности.

– Глупо!

– Выходит, ты неплохо устроилась. Частное владение. Святоша рядом. Прислуга. И никакого уплотнения, так? – Дина прищурилась и её хрустальные голубые глаза потемнели до цвета морской глубины.

– У Лавра в доме собрана отцом и дедом огромная библиотека. Согласно недавнему декрету, дома с библиотеками и ценными коллекциями не подлежат уплотнению. Музейное бюро, где Лавр теперь служит, ходатайствовало о получении охранной грамоты. Лавр – не святоша. А Найдёныш – не прислуга. Что тебя так рассердило, Дина? Ты жалеешь Вениамина Александровича? Но жалость, кажется, неконвертируемое чувство?

– Я вовсе не сердилась. Давайте закажем чаю. Эй, человек, где ты? Три чашки чаю. Какой там у вас?

– Морковный. Но могу-с предложить, так сказать… из старых запасов… – официант тянул, явно вымогая доплату.

– Ну что ты там мямлишь? Соображай поскорее, – Дина осерчала и вымещала неудобное своё раздражение на половом.

– Есть перловский чаёк, довоенный, для особых гостей.

– Неси для особых!

– Дина, а если он для тебя «человек», то кто ты сама?

– Что за тон, Вита?!

– Диночка, мне до следующей выдачи в театре целых три дня доживать. Боюсь, тот чай станет нам дороже пирожков.

– Не жмись, Мушка. Дина Таланова способна заплатить за своих подруг.

– Мы сами.

– Сами.

– Да не на деньги Муханова.

– Я всюду плачу за себя, кроме церкви. Там свечи даром дают.

– Виточка, возьмём на моё жалованье из конторы…как там её Чрезупопт, что ли?.. Девочки, где я служу?

Все трое снова легко и задорно рассмеялись, словно и не омрачали их лица тени непонимания.

– Девочки, я, наверное, не дождусь чаю. Тороплюсь домой. Спать хочу невозможно, вчера дежурство в приюте, сегодня бессонная ночь выдалась. Едва уснули и тут будит меня Липа. Говорит, что-то неблагополучно у нас во дворе. Посмотрели с ней, и вправду, огонёк виден у флигеля. То ли курит кто, то ли факел пытается поджечь. Позвали Лавра. Бежим в кухню, а с террасы в окно вдруг стучат.

– Господи Боже! Ужас, ужас… – Мушка ахнула и закрыла рот ладонью, хлопая ресницами и уставившись в ожидании на рассказчицу.

– Всё Бога призываешь, – усмехнулась Дина.

– Тебе, язычнице, не понять. А дальше?

– Завершилось благополучно. Долгожданный гость объявился: молочный брат Лавра – Дар Лахтин.

Во входные двери ресторана почти кубарем ввалилась громкая компания, четверо в военной форме и штатских шапках-оплеухах, двое в шёлковом облачении. Один, в бархатной куртке и с жёлтым фатовским шарфом вокруг шеи, декламировал стихи:

«Уже казаки убежали

в углу сияет ангел хилый

и мысли глупые жужжали

над этой ветхою могилой…».

Официант бросился навстречу.

Тапёр заиграл бравурное.

По ресторану пронеслось сквозняком: Рруудденнский… со свитой.

10

Фребеличка и поборщики

Павел пропал и не показывался в музее второй день.

Хранитель справился о нём мельком и больше не вспоминал. Дел невпроворот: в бюро снова пополняли экспозицию и запасники предметами из реквизированных коллекций; с утра провели хозяйственную «пятиминутку», растянувшуюся на три четверти часа; до полудня – заседание Учебного совета по атрибуции; в полдень примчалась летучая ревизия из Отдела по делам музеев Исполкома, а вечером анонсировали трудовое собрание по вопросу уравнения жалованья. Лавра никуда не звали, как заштатного. Реквизированное оказалось частной коллекцией красильщиков Бардыгиных, из их владения на Воронцовом поле. Говорят, прежде у Бардыгиных реквизицию приостановили, за неимением возможности перевозки и хранения объемного собрания старопечатных книг, живописи, фарфора и нумизматики. Но со временем кто-то «сведущий» подсказал коллекцию разрознить, и мигом на часть отыскалось местохранилище в музейном бюро на Малой Знаменской.

А третьего дня они повздорили: Лавр и Павел.

Случаем послужил поход на книжный склад в Просвирин переулок. Оказалось, Павел привёл Лавра к церкви Спаса в Пушкарях. Лавр заартачился, отказался входить к щепотникам. Павел не понимал упрямства, чего ж не входить, раз тут службы не справляют, книжный развал тут, склад. Поторговались, вошли. Остались недовольными друг другом. Действительно, храм на храм не похож: утварь вынесена, иконостас разобран, холмы книг пирамидами на полу, навалом. За свечною лавкой настенная фреска в рост человеческий замалёвана разводами охры. Павел деловито курсировал между «пирамидами», искал местных. Зашёл с ходу в царские врата. Лавр ему: куда ты, мол, в алтарь в шапке-то. Тот отмахнулся. Разошлись. Лавр принялся в книжной россыпи рыться. Смотреть на книги, разорванные, кинутые словно комья земли с лопаты, оказалось больно. Стало не по себе: книжки есть с экслибрисами, многие надписаны, под дарственной надписью стоят автографы, даты, значащие для хозяев, или инициалы дарителей, уголочки загнуты, закладки оставлены. Из всех брошенных вещей жальче всего книги. Книги – души, книги – дух, не тело, книги – воздух. В сторонке увидал доски, прислоненные к стене. Перевернул, иконы.

На душе тягостно, как в день приезда, когда город свой, радостный и купельный, нашёл облезлым и линялым – «под ремонтом». Быстро момент пришёл, про какой Лексей Лексеич упреждал. Не по душе подлости содействовать. Не готов идти в чужом строю, чем бы тот обставлен не был: благами человечества или объединением пролетариев всего мира. Дальнейшее отношение к делу определится тем, чего от него потребуют.

– Сторож в лавочку отлучился. Просил присмотреть. Что тут? Стоящее? – Павел ковырнул носком сапога издание с золотой тесьмой на фронтоне. По всей видимости, коммивояжера вовсе не интересовали книжки, и здесь он по иной причине.

– Стоящего ничего.

– А тута что? Иконы?

– Так, ерунда. Вряд ли местные. Подделка.

– Почем знаешь?

– Ну вот смотри. Кто здесь?

– Бес.

– На уставной иконе нечисть всегда в движении писана. Что-то чёрт да делает. И никогда прямо не смотрит. А тут гляди как – в анфас.

– Точно. Вишь ты, а я бы не обратил.

– И вот гляди, видишь тень от порфиры?

– Ну.

– Подделка. Ни икона, ни парсуна. Хоть и не бездарная работа, приём кьяроскуро не всякий знает. Ни на одной иконе тени ты не увидишь. Там неземная жизнь писана. А тут земная, с тенью.

– Ну, дока.

– И иные приметы имеются, вот рамка – ковчег…

– Ну, ладно, ладно, штукарь… Да брось ты доски. Чёрти что тут делается! Пыльно. Наше бюро после тутошней разрухи просто дворец турецкого султана. А ты, случаем, язык немецкий не знаешь?

– Читать могу.

– Ха…читать. Говорить можешь?

– Говорю неуверенно. А зачем тебе?

– Да так, врач один знакомый – немец – есть. Русской старины любитель.

– Немцам нынче разве безопасно у нас?

– При нынешнем режиме безопасно. А вон и сторож шкандыбает…

Павел уединился со сторожем в левом приделе. Минут через пять вернулся, довольный, запихивая на ходу бумажку в карман.

– Ты чего статуей застыл?

– Тут как на кладбище. Мёртвые книги. Ненужные. Опомнимся и станем странички выискивать, как черепки склеивать. Не опомнимся, сами за ними уйдём.

– Книжки теперь принадлежат народу. Народ захочет – почитает, не захочет – сничтожит.

– А ты и вправду думаешь, всякий из народа прикоснётся и поймёт? Не примет ли вот эти вот сокровища за чужое себе за ненужное?

– Что уж ты так о нас Лантратов? Мы питекантропы, что ли?

– Не обижайся. Ты только задумайся, Павлец, какая невероятная сила сосредоточена здесь. Может быть, можно спасти те книжки, а, Павел?

– Конечно, конечно. Сюда бригаду летучую пришлют от Наркомгоскона и всё разберут. Чего супонишься? Жизнь даёт такие просторы нынче! А ты всё синодики рваные подклеиваешь… Мелко. Брось, Лаврик! Идём, идём. Есть адресочек, по нему рванём. Оглядимся, а потом летучую бригаду направим.

Лавр шёл впереди, слушал и на паперти вдруг резко остановился. Идущий позади Павел налетел на него.

– Я по адресочкам ходить и реквизировать не стану. В морду могу въехать за такое предложение.

– Э… за грудки-то не бери. Дурачок ты. Тебе никто и не предлагает реквизировать. В брошенные квартиры, в пустые. Уехали хозяева, утекли буржуи. Теперь ихние библиотеки солдаты на махорку скрутят? Гобелены, бронзу, посуду серебряную управдомам оставим? Хоть подскажем кому следует, где печати наложить. Малость спасём. Разворуют ведь! Расхитят, лакировщик…

По «адресочку» съездили, квартиру осмотрели, опечатали. Подготовили наряд-заявку для «летучей бригады». Дело сделали. Мирно разошлись. Но недовольство друг другом никуда не делось.

Павел пропадал два дня.

Лавр корил себя за резкий тон, может, из-за того разговора на паперти не показывается. В ту минуту и вправду мог ударить. Дуется, поди. Один по «точкам» рыщет. В сущности, коммивояжёр ведь благое дело делает: спасает гибнущее. Для музея он находка, сколько ценных экспонатов раздобыл и всякий раз с экономией средств, выторговывая, выкраивая, переубеждая. Не затем ли и сам Лавр здесь: спасать редкости.

За монотонной инвентаризацией бардыгинской утвари и собрания Псалтирей, Четьи-Миней, Торжественников, Прологов и прочих древних Цветников мысль перескочила от раздоров с Павлом на события сегодняшней ночи. Радость-то какая! Великая радость. Брат ведь отыскался, Дар Лахтин! Надо Леонтию Петровичу его показать, совсем тщедушным заявился, хворым. Улита жива, зовёт к себе в Селезнёво. Откуда ей знать, что теперь Лавр не один на Свете Белом. У него семья – сестрицы, Вита и Найдёныш, куда ему от них ехать. Ах, как вошла ночью Вита в кабинет!.. Босая. Не спалось, ещё электричества не гасил. И её испуганное лицо в зелёном свете лампы стало бледнее обычного. Русые волосы, в полутьме кажущиеся тёмными, цвета переспелого крыжовника, рассыпаны по плечам, по мережке рукавов длинной, до пят, батистовой рубашки. Ни платка, ни накидки – и не скрыть двух упругостей под тончайшим батистом. Ах, как хороша, как хороша! Перепугана. А в спину ей Липа тычет. Он видит, как Вита замечает взгляд его, ошеломлённый внезапностью прихода и простотою её вида. Девушка смущается, скрещивает руки на груди, как на причастии. Секунды какие-то, буквально, секунды. Вот они уже втроём спешно идут в кухню, смотреть на огонь во дворе. Он впереди шагает, девушки в рубахах до полу семенят сзади. И мысль на ходу: вот бы заплести ей косу, укротить льняные пряди. А в окно – стук осторожный. И никакого страху у него. Будто предчувствие: в такую минуту ничего страшного, гиблого, с ними произойти не может, в том не было бы вовсе смысла. Отворяет рывком дверь… и тревога сменяется радостью: братка!

Лавр делал обмеры, взвешивал на весах и разносил в учётные карточки сведения, бережно укладывая затем раритеты на полки шкафа. «Номер 13. Серебряное кадило весом 1 фунт 25 золотников. Номер 14. Лампада с цепочками весом 2 фунта 4 золотника. Номер 15. Печатное Евангелие весом 35 золотников. Номер 16…». Полдня ушло на составление протокола по описям древлехранилища. Под самый конец разборки объявился Павел. Встал в проёме, глаза светлые-светлые, водянистые, не разглядеть чего в них плещется, а у самого бровь разбита, опухла. Стоит, не проходит в подвал, да и пройти некуда – всё свободное пространство завалено ящиками, коробами и мешками. Наполнявшим их предметам разорённого купеческого интерьера предстоит стать музейными экспонатами или отправиться на свалку.

– Где тебя так, Павлец?

– В боях и сраженьях на ниве искусства. Работа коммивояжера имеет профессиональный риск, как у давальца.

– Антиквары казались мне мирным сословием.

– В переговорах до резни доходят. А по правде, так вчера насандалился до псов. И вот мне какую кромань приспособили. А ты всё в царстве старого фарфора, старых книг и старого представления о мире. Нет, брат Лавр, антиквары народ хищный, варвары в личине миссионеров. Холодно тут у тебя, как в покойницкой.

– Книгам хорошо в такой температуре. Ниже если, то – худо. А человеку терпимо. Где нынче теплее?

– Вот, принёс в отдел «Эмали», сам сдай на приёмку, – Павел протянул холщовую тряпицу, влажную от его ладоней. Лавр принял, в свёртке оказалась финифтевая по меди табакерка с картиной из Кунерсдорфской баталии. И через табакерку Лавр понял, сотоварищ не держит обиды на него.

Закончив на Малой Знаменской, Лавр двумя трамваями добрался до Первой Мещанской, оттуда решил пройтись пешком до рынка. Но снова повезло, остановку провисел на подножке подоспевшего трамвая. Радость от возвращения брата не оставляла весь день, кипела горячей пенкой, как на сладком вишневом варенье. Но почему-то с Павлом горячую радость делить не хотелось. Домашняя то радость, своя, нутряная. Когда огибал базарную площадь заметил у вашутинской типографии Аркашку с Тоней. Лавр мимо прошёл. А вслед ему свист, тихий такой, аккуратный, как у пакгаузов тогда, в день приезда. Зашагал дальше, всё ускоряя шаг ближе к дому, ближе к брату. Почти у мостка через речку догнала Тонька. Подстроилась под шаг Лавра, как приставным. Недолго шли вровень, Тонька тут же сбилась, шаги у них разные.

– Стой, ерохвост!

Встали на Горбатом мостке. Народу шло больше с базару, на базар кто ж после полудня ходит. Лица у людей безрадостные, опрокинутые, забота одна: как бы еды раздобыть и дорогой поклажу уберечь. Под мостом Таракановка плела косы из водорослей, заплетала, расплетала. Иной раз прозрачными водами её проносилась шелуха подсолнуховая, щепа или газета – рыночный мусор. Скоро морозом скуёт речушку до ручья, промёрзнет до доннушка – встанет.

– Стой, говорю!

– Тонечка, тороплюсь я.

– Не жалобились тебе исчо?

– Кто? А что с ухом твоим? Распухло вроде.

Тонька фуражку натянула набекрень, спрятала больное ухо, морщась.

– Детоводница у тебя? Фребеличка? Кого в приживалках держишь?

– Твоё ли дело?

– В жилкоп сообщу. Или пущай, Супников, квартхоз, документы проверит. Может, мошенница, воровка. Обчистит тебя. И зря будет, что попы дом твой стерегли почти три года.

– Ты в уме ли? Воровка? Воры – братец твой и рыжий вот. Спроси у них, чего из лабазу по ночам таскают.

– Врёшь! Фёдор в начальниках. Зачем ему?

– По привычке с шибздиками ходит. От Бога не спрячется.

– Да, ему власть красная всё дала и иньше даст. А тебя чем Бог твой наградил, блаженный?

– Что тут ответишь? Помимо власти красной и нет ничего на Свете? Горько за тех, кому не приоткрылось.

– Куда нам…беспалым.

– Руки-то есть у вас, а душ нету. Человек вышел из человека, показался. Может, только Бог ещё и остался с вами. А вы и Того не видите.

– Непонятно говоришь.

– Прощай.

– Куда прощай? Вот так и уйдешь к ней?

– Твоё ли дело?

– Ну не моё, так моим станет. Гляди, Лавр Лантратов, пожалеешь, раз… не любишь…

– Кого?

– …красную власть.

– Тонечка, любовь не повинность, не долг.

– А что?

На мосту, конечно, случается говорить о любви. Но с другою бы девушкой тут стоять над водою.

– Сам не знаю…Наверно, сдача души неудержимой, покоряющей силе.

Тонька пыталась постичь, слова верзилы, опиравшегося на перила, глядящего на воду, вроде бы и остановившегося с ней на разговор. Но весь он – порыв куда-то в сторону, к кому-то другому, другой. Кажется, не ей он про любовь сейчас сказал, совсем не ей. Тонька так смешно открыла рот, задрав голову кверху, вглядываясь в лицо Лаврика, разношенная фуражка съехала на затылок, снова показалось оттопыренное, распухшее ухо. Лавр не сдержал искренней улыбки. Тонька опомнилась, губу закусила.

– Лыбишься? Ну не плачь опосля, оглобля.

Разошлись с моста в разные стороны: Лавр спустился проторённой дорожкой до церкви и свернул к тупику – домой. Тонька пошла обратно к базару, но потом резко тоже повернула домой – к баракам.

Дома Лавра ждал накрытый стол, выспавшийся брат, сонная Вита и Липа, прихрамывающая, с подбитым глазом.

– Мне нынче одни увечные попадаются. Ты как же умудрилась?

– Она в честном бою рану получила, – Дар ответил за Липу. – Ох, молодица-огонь! Свербигузка! Замуж бы такую взял …

– Да что у вас тут? Что у них тут, Вита? – Лавр, помолясь, последним уселся за стол.

– Сама в недоумении. Пыталась лечить нашу красавицу. Так она не даётся, сулемы боится.

– А на что мне та мазь? Глаз заплыл, так другой видит. Ногу сбедила, нога заживёт. А вот гречу не вернуть.

– Гречу?

– Нет, огонь-молодица, огонь! За словом в карман не ходит. Шурашовская порода. Мы тут с ней познакомились поближе. Оказывается, она нашему Ивану Василичу, начётчику, двоюродной племянницей приходится.

– Иван-то Шурашов всему миру старообрядческому известен. Но не знал, что Липа с ним в родне.

– Иван Василич и к нам наезжал, и в соседние сёла. Его щепотники ох как боятся. Трепещут, коли сам Шурашов заявился. Подкупают даже, чтоб обратно укатил. Потому как сильнее его докладчика нету. Не встают против него никониане в спор, загодя в проигрыше. А народ-то видит, за кем сила, а за кем правда. Вот, смела, говорю, девка, а гречку упустила! – Дар расхохотался, а потом за голову схватился. – Гудит в голове-то, пустой бочкой бунит.

– Лавр, надо бы Дара в больницу. Не сотрясение ли мозга?

– Верно Вита говорит. Ты бы прилёг, братка? Потом расскажешь, как так вышло. А завтра свожу тебя к Евсиковым. Пусть профессор осмотрит, не лишнее.

– Я прилягу, а вы пшёнку с салом, да биточки, да ананас без меня есть станете? Меня тут хозяюшка ваша щами саровскими, пустыми, попотчевала, да велела вас дожидаться.

– Вот и врёт всё. Я ему кашу давеча давала, а он добавки просит. Больно оголодал в дороге. Ест, как два матроса.

– Липа!

– А что Липа? Сам голодный, а сам сидор свой в поезде не вскрывал…вам, говорит, вёз. А гречку я из-за него упустила. Сказано, не вставать. А он на порог заявился худой, белый, как Лазарь четверодневник. Я и опростоволосилась… А она злённая… как мне…

– Да кто она?

– Кто, кто… Мировая революция.

Все за столом засмеялись.

– Да, против Тоньки не каждая встанет. Ну, пойдёшь за меня?

Чуть пониженными голосами сквозь смех Дара через стол шёл другой разговор.

– Что послужило, Лавр?

– Не что, а кто.

– Кто, я знаю.

– Не знаете. Похититель корпусов и спален наболтал.

– Эта девушка, Тоня…Мирра, она Вас любит.

– А мне революций не полюбить. Никогда. Вы грустите?

– Проезжала мимо своего бывшего дома. На окнах занавесок нет.

Липа, отшучиваясь от нежданно объявившегося жениха, уже несла с плиты поспевшую картошку с грибами, битки нарубила. Достала огурчики солёные, мочёные яблоки, солонину – все дары доброй Улитиной души.

– Отдашь её за меня, брат?

– Если пойдёт, отдам. Пойдёшь, Липа?

– Я б в хорошую семью вышла. А за него не пойду.

– Как так?

– Отчего же?

– Хлюпкий больно, мозглявый. Зашибу ещё.

– Ой, держите меня! Вот девка! Вот кому достанется, зависти не оберётся.

– Ну, без согласия невесты не выйдет сговор. Как же ты, Дарка, голову повредил?

– Ехал долго. Тут пути-то от Рязани до Москвы двести вёрст всего. Но обыденкой не выйдёт. По нынешним временам всякое путешествие сродни катастрофе. Мать, как знала, отпустить противилась. А и остаться нельзя. Сказывал ей: а как наши вернулись?! И прав: вот братка тута. Да сестрицы теперь у нас объявились. И рад. И счастлив. Да и случай один меня к городу повернул. Поездом должен был я за полдня добраться. А ехал почти неделю. Обратно ехать? Так же застрянешь. Поезда час едут, сутки стоят. Семафоры не работают. Полный раскардаш на «железке». Еды взял мало, впопыхах было, а гостинцы вам довезти хотелось. В седьмой день накрыл меня приступ ночью, ужо за Бронницами. Хребет выгибается, вон, Лаврик, знает, как бывало. Ноги сводит и в разные стороны выворачивает, словно копыта козлиные, удержать не могу. Ты держишь ногу, а её крутит в руках у тебя. Ну я от боли, видать, на несколько секунд без сознания остался, а поезд стоявший, возьми, да пойди. Он дёрнулся, а я с верхней полки-то и свалился. Хорошо ещё с сидором вместе летел. Без него бы полбашки снёс о полку, а так только контузия, должно.

– А я вас с Улитой в Шелапутинском искал. Да сгорели бараки-то.

– Знаем уже. Дошли вести.

– Что Улита?

– Рыдала. А толку…

– Вот на тамошнем пожарище Липа-то и отыскалась.

– Вот как. А Тоня чего же Мировой революцией зовётся? Гляжу в штанах она и в кожаном.

– В профсоюзных лидерах состоит. А брат её, Кимом прозывается.

– Федька?

– Да, Фёдор теперь Ким. Он нынче на насосной станции верховодит. Колчин Николай Николаевич у него в подчинённых ходит.

– Поди ж ты.

– Дар, а расскажите, как в деревне теперь? – Вита внимательно глядела в лицо гостя. – Если плохо, отчего мать не взять? Если жить сносно, отчего в город подаваться?

– Не верит деревня. Присматривается. Вот как Вы ко мне присматриваетесь. Думают мужички, авось обойдётся. А ведь не обойдётся. Вспорет ей брюхо пролетариат. Но пока там веселее, чем в городе. В городе, говорят, поражённых много. Наслушался, пока ехал. А в селе гуляют, свадьбы правят. Жалейки играют, гармони ревут. Сейчас много добра из городу натаскали. Бешеные добытчики. Богатые и невесты, и женихи, есть чем похвастать. Разгул, жисть барская. Работы на земле в зиму кончились. Ветер свободы захватил село, во как. Но то, всё больше по округе. У нас на приходе попы строгие, старого порядку. У селезнёвских, как было, так и есть.

– Не хотят мужики замечать? А ведь прогибаться приходится на каждом шагу?

– Да, братка, прав. Вот комитеты повылезали и у нас объявились. Гляжу, небедно живуть. Сам я в историю попал, вот и удрал. Первый случай у нас такой. В селе поболе пяти десятков дворов старообрядцев. Остальные –разные и безбожные есть. По соседству семья Коновых проживает – кустари, ремесленники, но обувку такую шьют, от фабричной не отличишь! Вся округа к ним за сапогами да ботами модельными ездит. Пасеку держат. Труженики большие. Так хозяина их – Вавилу Пименовича – комитетчики наши сельские под уздцы взяли. Решили, лишними будут сапожникам шесть лошадок, четыре коровы, да четыре машины швейные ножные. Комитетчики поживилися добром самой приметной в селе семьи. Первый случай такой, запомнится. Дай реквизируем живой и мёртвый инвентарь. А в семье-то у Коновых семнадцать душ, два дома, дети малые. Вобщем, не стерпел я, влез в ту заваруху. Мужики коновские крепкие, закалённые, веры старой, встали как один за добро своё, за справедливость. Их же мозолями нажито, с чего безбожникам отдавать? Пуще всех горячился младший из братьев – Андрейка – дружка мой. Он с двенадцати лет сапожничал. На руки смотреть страшно – узловатые, старика руки. Ну и косцы поднялись, и рыбачки поднялись по селу. Отстояли хозяйство. Два дня всего и радовались. На друго утро прибежал к нам с мамкой мальчонка – посланник от пономаря с плохой вестью. В церкви стало известно, что из города ожидается подкрепление комитетчикам и ужо близко, на подъезде к селу. За соседом вашим Андреем едут, через него всю фамилию наказать. Ну, я бегом к Коновым. Пока туда-сюда, пока решали, как поступать, пока бабы ревели, тут и нагрянули. Вообщем, мы с Андреем с задков, огородами и к Чистому, там лодки ихние стоят. А с озера на Савку перебрались и дальше на Оку пошли. Ночью одумались, в село вернулись. У пономаря на колокольне заночевали. Храм-то Покрова Пресвятой Богородицы у нас. Ну пономарь и говорит, вовремя утекли, Андрея арестовать намерены за сопротивление комбеду и выставление власти в неблаговидном свете. Ну, мать меня тайно в город собрала. Андрейка в Спас-Клепики утёк, а после собирался перебраться в Шевелёво под Касимов, у них родня тама. Как утихнет, так уж в село вернуться. Вот и вся моя история. Жених я бедный, беглый, незавидный.

– Бяжал, значит?

– Бяжал. А у нас по селу вот как поют:

Мной комбед руководит,

Мной комбед командует,

Комитет за мною бдит,

И грозит баландою…

– Что делать думаешь? – Лавр спрашивал, а сам уже ответ имел, надо бы Дара с Колчиным свести, тот искал сердце надёжное.

– В городе затеряюсь. Дело найду. В нахлебниках не засижусь.

– Не отпущу никуда. У нас будешь, как прежде, до Шелапутинского. Хозяйки мои не возражают?

– Как можно? – Вита улыбалась ласково. – Доктору всё же покажитесь.

– Несколько селезнёвских земплекопами тута работают, артель «Строй радио» называется. Туда хочу податься. Или вот знакомец один на телеграф звал, в подсобные.

– Сперва откормлю, после и подашься. Может, тогда и в женихи сгодишься, – озорно сверкнула глазами Липа.

– Ну и на том спаси Христос! Брат от брата помогаемь, яко град твёрд и высок, укрепляется же якоже основаное царство. Лавр, мне бы слово одно тебе молвить. Меж четырёх глаз.

Редко бывают тихие вечера, когда в один час собираются в доме все вместе, когда электричество горит ровно, без перебоев, когда уютно шипит печка с плитой, и гудение закипающей воды в самоваре примиряют, убаюкивают, оберегают от холодных погод за окнами. Ещё до чаю Вита уселась за столом, покрытым отбелённой с синькой скатертью, склеивать альбомчики для подопечных. Вырезала заготовки из белой меловой, из веленевой, из папиросной бумаги, из серого картона. Липа собрала посуду в медно-рыжий таз и доставала голубые чашки чайного с майоликой сервиза. Прислушивалась, задержавшись у буфета, о чем в тяжелых сумерках говорят мужчины на террасе. Ничего не разобрала из заоконного бормотания, кроме одного имени: Тонечка.

Подборщик дома на Сретенском бульваре вёл очередного осматривающего в тридцать третью. Квартира Неренцевых давно пустовала и сохранилась в сносном состоянии. Давно бы заняли, да будто бы существовал негласный запрет, от кого неизвестно. Вроде и подбирали жильцов, и не самых пустячных. Сговаривались, а в последний момент уговор срывался. И какой раз так. Теперь вот за подборщиком шёл человек невысокого роста, из рядовых совслужащих, предъявивший мандат на осмотр. Оба пыхтели, поднимаясь этаж за этажом вверх. Лифты давно стояли обесточенными.

Едва подборщик достал ключи, как дверь тридцать третьей, запертой и опечатанной, распахнулась изнутри наружу. На пороге возник тучный мужчина, закрывающий своей фигурой почти весть дверной проём.

– Ввы?! Здрась… Ключи вот… – подборщик не выносил необъяснимого в жизни, а тут уж совсем непонятно будет.

– Привёл? Ступай, – произнес Тучный голосом гипнотизёра.

Подборщик открыл было рот поинтересоваться, как же с печатью и сургучом, но Тучный с нажимом повторил «ступай». Когда подборщик спустился на пролёт вниз, Невысокий зашел внутрь квартиры и дверь без стука захлопнулась.

– Почему тут?

– Теперь тут. В контору не ходи.

– Чё за квартирка?

– Офицерьё. К окнам не подходи!

– Шикарно жили. Пианины у них. Комнат в пять.

– В семь. Станешь приходить сюда раз в неделю. По средам.

– Иудин день.

– Брось… В контакт вошёл?

– Кажется…

– Не кажется. А так точно.

– Так точно, товарищ кап…

– Тише. Твой-то не просёк?

– Куда ему. Он собой занят. Всюду зеркала ищет.

– Ему можно. Талантлив, пёс.

– Да какой с него толк?

– Ты береги его. Он штучный. Так и назовём.

– Берегу.

– А старухи?!

– Ну эт так… Спесь сбить.

– Так ты…? Вот шельмец.

– А ему хуже стало? Он лоб заклеил и морду выше задрал. Брезгует. Больно чванлив.

– Начхать. Что говорит? Как настроен?

– Что… что отлучение надо снять.

– С кого?

– Со Льва Николаевича.

– Кто таков?

– Так Толстой. Писатель же.

– Тут перекрой страны, они мертвяков ворошить. Кто вокруг?

– Отребье. Пьянь. На всякий сброд народу до лампады.

– В донесении подробно всё опиши: кто, что, куда, о чём, почему. Они тебя как там кличут-то?

– Регент. По-ихнему что-то вроде правителя. Там ещё один любопытный тип есть.

– Кто?

– Поэт. Петроградский. Проездом тут и застрял возле нашего «штучного».

– Поэты – вредный элемент. Но не по профилю нам. Есть на него что?

– Пока ничего. Просто трётся. Бесит.

– А…личное. Пересрёшь. Иди первым. Я посижу тут, поработаю.

– А…оглядеться?

– Тут уже без тебя огляделись.

Тучный показал на окна без занавесок.

– Бывай.

Невысокий вышел в парадное, спустился на пролёт, потом тихо, на цыпочках, подкрался по ступеням обратно к тридцать третьей. Из-за двери квартиры послышалась фортепьянная музыка. Лёгкая пьеска, вроде польки или галопа, вроде «козлячьей песни».

11

На Талановской даче

Бывает такое: лес на глазах сменяет настроение, зримо и ощутимо.

На дачи в Сокольничей роще Мушка бежала праздничным лесом, нарядным, трескучим в предзимней голости, обратно – линялым, выцветшим, неживым. Дерево давно потеряло лист. Опустевшие гнёзда на вздыбленных ветках торчали безжизненно, как клубки, проткнутые спицами. Ели поблекли, поредели, осунулись. Мокрое солнце декабря успевало к полдню забраться к вершинам рыжих корабельных сосен, а после полудня скатывалось с небосклона огненным колесом. Но не солнце тому виною. Смену настроения подготовило невезение.

Мушка бежала почти вприпрыжку, как девочка-гимназистка. Радость подгоняла. Час назад получила роль у Корша. И какую! Через три дня новый спектакль, особый коршевский трюк для привлечения публики – каждую пятницу премьера. И на «утреннике» – дешёвом спектакле для студентов – Мушка будет играть Аннушку, горничную в «Днях нашей жизни». Глама против и определила отдать роль своей компаньонке. Конечно, приме дозволено распределять партии, но Корш проявил твёрдость и вот у Мушки первая человеческая роль. Правда, Глама во врагах. Обнадёжило обещание Диночкиной матери, непременно решить случай, ради которого она, Мушка, и помчалась после репетиции в Сокольники, надеясь застать Дину на даче. Таланова-старшая, конечно, сильно сдала, подурнела, но и в шелковом пеньюаре с папильотками на голове и пахитоской на блеклых губах оставалась заметной женщиной. Кажется, от неё несло коньяком, но Мушка за неимением времени дальше прихожей проходить отказалась, и утверждать не взялась бы, точно ли мать Диночки с утра нетрезва. Таланова слегка прищуривалась от табачного дыма, слегка покачивалась, слегка заплеталась языком, но трезво мыслила и главное всё же дала – подсказку. Трудность выселения бакенщиков, уплотнивших квартиру профессора Подснежникова, решаема через Муханова – Диночкиного ухажёра: нужно искать протекции. «С его-то крепкими связями». И обнадёженная Мушка помчалась искать протекции на дачу, где третий день, по словам матери, обреталась Дина, взявшая отпуск на службе в своём Чрезуптопе.

И вдруг обидная промашка: Дины на даче не оказалось.

Мушка долго жалась к пилонам ворот, пыталась перекричать лай собак. Собаки, прежде знавшие её, свирепо кидались на забор. От входа виднелась башенка зимнего сада и окна мезонина. И никаких признаков жизни. Но за дачей выстроен дом для прислуги. Мушка повернула влево вдоль забора. Заглядывая в щелки, прошла кухонный флигель, баню, сарай-конюшню. Водокачка пещеры с гротом и водопадом молчала. Зато собаки перемещались вслед за гостьей. Показалось, за ней и псами кто-то наблюдает. Но и из дому прислуги никто не выглянул на крики. Не мог же участок оставаться без сторожа! И всё же спустя почти час блужданий и ожидания пришлось убираться ни с чем. Мушка рассчитывала заночевать у Дины и утром направиться на репетицию прямо с дачи.

Поворотилась. В спину долго подгоняла собачья брехня.

Едва солнце зашло за сосны, в лесу разом стемнело.

И хотя сумрак не тьма, но идти одной по лесу в закатный час – как проникнуть в злой сон. Откуда-то сбоку доносился звук кузнечного молота, должно быть, с отобранной ляминской дачи. Звуки кузни разбивали одиночество леса и чуть-чуть придавали храбрости. Чтобы унять свои страхи, направляясь к пожарной вышке, Мушка вспоминала игру в кегельбан на талановском участке, летний крокет, зимний каток. Как кружили пары, играла музыка и пещера с водопадом, законсервированная на зиму, отдавала свой ток на освещение катка. В лучах прожектора мерцали снежинки, и девочкам – трём подругам, кружившимся на льду в особых, с меховыми опушками, костюмчиках для катания, – мир казался исключительно счастливым, безбедным. За пожарной вышкой, возведённой в роще вскладчину несколькими купцами – хозяевами дач, насыпан искусственный курган, где устраивали тир. Теперь вышка казалась грозным колоссом, курган – могильным холмом. Тропинка огибала холм и дальше спускалась в низину к Путяевским прудам. Перед прудами тропа раздваивалась и даже на три стёжки делилась, а где и на четыре. И тут главное, не проскочить поворот на плотину между Моржовым прудом и Змейкой; важно, не угодить на Чёртов пруд. Помимо гиблости того места, болотистости, про Чёртов и нехорошие слухи ходили. Здесь не слышались ни кузня, ни псарня, отсюда не виделась пожарная вышка, шагнувшая за высокий частокол.

Лес притих, затаился.

Едва вспомнилась недавняя страшная история про нападение на девушку и старуху, как повторилось ощущение чужого присутствия. Будто кто крадётся сзади, догоняет по тропе. Мушка оглядывалась, убыстряла шаг, снова оглядывалась, прижимая ридикюль к пиджачку, подбитому тюленьим мехом, – за спиной никого, но дурацкое ощущение не проходило.

Лес насторожился.

Узкая юбка замедляла шаг. Завернув за курган, встала, ожидая, встречая лицом того, кто выскочит из-за поворота.

Лес онемел.

Простояв с десяток секунд – как вечность – не дождавшись преследователя, выглянула из-за кручи и увидала невдалеке френч защитного цвета. Низенький человек направлялся не в сторону кургана и прудов, а удалялся от них, сойдя с тропы и с хрустом ломясь через чащу. Сердце буйно заколотилось, всё-таки не обмануло, крался кто-то. развернулась в обратную сторону и припустила бежать от лесного человека. Дрожа, запыхавшись, выбралась к плотине.

Здесь чуть развиднелось; на пруды пока не легла темнота, в водах отражался закат. По плотине впереди Мушки шёл мужчина в испачканной одежде с пустой авоськой. Он не сразу заметил девушку. Но видимо её метания и сомнения, догнать путника или попридержать шаг, её пристальный взгляд в макушку, обеспокоили впередиидущего, и он стал озираться. Потом замедлил шаг. И Мушка замедлила. Он оборачивался. Она останавливалась. Он шёл, и она продолжала движение. Расстояние между ними сокращалось. Походило бы на игру, не будь всё происходящее в вечереющем промозглом лесу. После прудов оставалась узкая полоса леса, а там можно выбраться огородами и Старослободским переулком к «Макаронной фабрике Динга». У «Динга» всегда толкутся извозчики. В конце плотины, на входе в лес мужчина встал и развернулся к приближающейся девушке. Снова остановилась и Мушка. Поняла, уходить тот не собирается. Человек с авоськой почему-то не так страшен как тот во френче. Мужчина сделал шаг навстречу. Мушка отступила. Тот что-то проговорил. Она не разобрала. Но голос! Со звуками его голоса в ней вообще ушёл страх. Они сходились навстречу друг другу.

– Ппогодите, не убегайте. Я не хочу Вам пплохого.

– Костик?!

– Мушка, а я ведь уузнал Вас. Почти сразу узнал. Напугать ббоялся.

– Здравствуйте, Костик.

– Зздравствуйте.

– Здравствуйте, дорогой Костик.

– Зздравствуйте.

– Здравствуйте. Можно я Вас обниму?

– Мможно.

Мушка ткнулась лбом в бородку. Он успел почувствовать дрожь хрупкого тела. И сердечко колотится. Показалось, её дрожь передалась ему.

– Разве так ообнимают? Вы мменя и за мышки не взяли.

– За мышки?

– Зза плечи.

– Шутите? Я просто очень-очень рада видеть Вас. Порядком напугалась. За мной кто-то увязался.

– Вы ссмелая девушка. Одна в лесу в поздний час.

– Ооо…я невероятная трусиха! Я искала встречи с Диной. А их дача вроде бы безлюдна.

– Здесь у Чёртова ппруда когда-то надругались над ссоседкой моей. Громкий был случай по округе. Вы, ддолжно быть, слышали про дочку часовщика Гравве.

– Слышала. А где Чёртов пруд?..

– У Чёртова ммоста.

– Я моста и не видела.

– Ппозади остался. А Вы знаете, тут есть ттропы закольцованные. Ппопадешь на такую и будешь пплутать часами.

– Да правда ли то?

– Пправда. А ещё говорят тут в лесу есть одно дерево особое, а на нём – икона. Если икону отыщешь, то и с закольцованной тропы сойдёшь.

– Как в недобрых русских сказках…

– Ддавайте выбираться. И по дороге расскажете, ззачем Вы здесь. Нам лучше до ттемноты выйти к фабрике «Динга». Ттам извозчики всегда есть.

– Представьте, и я так наметила.

– Давайте руку.

Мушка с удовольствием протянула руку. Сейчас так хотелось довериться, на верного положиться. Слёзы стояли в глазах, хотя секунду назад она не помышляла плакать. Теперь стало остро жалко себя из-за пережитого страха, промозглости леса, из-за несвидания с Диной, из-за потраченного впустую времени, ведь бакенщики по-прежнему распоряжаются в квартире. Отец, бабушка и сестрёнка жмутся в комнате, не в силах ответить на хамство. Костик уверенно вёл её по узкой тропе на свет брезжущий меж редеющим частоколом леса.

– Костик, Вы хорошо знаете дорогу.

– Я вообще её не знаю.

– А как же мы найдём выход?

– С Божьей помощью найдём.

– Вы перестали заикаться.

– Когда я не волнуюсь, я почти не заикаюсь.

– Вы сейчас можете не волноваться?!

– Зачем же человеку волноваться в лучшие минуты его жизни?!

Ветра не было. Птиц не слыхать. Звуков города и подавно. Лишь сбившееся дыхание у двоих. Казалось, лес подслушивет.

– Хотите я Вам стихи почитаю?

– Хочу.

– Слушайте:

Звезда меняется в объеме,

стареет мир, стареет лось,

в морей соленом водоеме

нам как-то побывать пришлось,

где волны издавали скрип,

мы наблюдали гордых рыб:

рыбы плавали как масло по поверхности воды,

мы поняли, жизнь всюду гасла

от рыб до Бога и звезды.

– Хорошие стихи. Вы сочинили?

– Нет, что Вы. Поэт один читал в толпе у «Телеграфа». Я запомнил.

– А что Вы в лесу делаете?

– Я в третий раз в Сокольниках. Просеки и Путяевские пруды плохо знаю. Навещал коллегу из Аптекарской оранжереи на её даче.

Напрашивалось: она красивая? Но Мушка не решилась.

– Она заболела?

– Нет, она здорова. Просто мы пересаживаем некоторые редкие растения коллекционного фонда в её теплицу. Спасти остатки от Уткина, нашего доморощенного Мирабо. Ппонимаете, вриезия и гуцмания, например, вывезены из туманных лесов Эквадора. Им влажность требуется и прохлада. Можете ли представить, розетка листьев вриезии удерживает в себе под двадцать литров воды! Но если возле них жечь костры, устраивая ссубботники, я не поручусь, что растение не повредится. А эпифитные… Вы меня перебивайте, я могу об оранжерее говорить без остановки. И ттут же волнуюсь.

– Не собираюсь перебивать. Как интересно!

– Вот возил сотруднице пробковые спилы для тилландсиевых. Их участок между дачей Ляминых и другой, где ппещера и ггрот с водопадом.

– Ой, с пещерой и водопадом Талановых дача, Диночкина. А Ваша коллега не боится, дачу отберут? У Ляминых, слышали, отобрали?

– Конечно, слышал. У неё не отберут.

И снова просилось: потому что красивая? И снова не решилась.

– Она революционерка?

– Её отец старый большевик, хоть и из купцов. У них даже Крупская тут бывает. А Вы Талановых навещали?

– Не попала. Не знаете, почему собаки, прежде дружившие со мной, теперь приняли за чужую?

– Вероятно, они голодные.

– Так, значит, там действительно никого не было…и, может быть, несколько дней. Странно… Одна трудность сегодня завела меня на дачи. Никто мне не поможет, кроме Муханова, Диночкиного поклонника. Он совслужащий. Высокого ранга. У него «связи крепкие». Нас на днях уплотнили. И мы не против, чтобы забрали две, ну, три комнаты из семи. Но бакенщики…

– Бакенщики? Осторожнее, дерево повалено.

– Да, Невенчанные их фамилия. Он работает бакенщиком на Москва-реке. Она на кожевенном производстве где-то. И, представьте, вдвоём заняли пять комнат, а в двух теперь вынуждены ютиться мы: я с бабушкой и сестрёнка с нашим отцом. Папа профессор – уважаемый человек. Трудится в госпитале Красного Креста. Неужели ему не положен отдых дома? Держитесь! Вы сами осторожнее.

– Не задел Вас? Я органически не ввыношу ннасилия. Для меня ммир разрушается, ккогда вижу несправедливость: словно небо падает, а земля вместо ннеба встаёт.

– Мы в детстве играли в такую игру: достань до неба. Тогда и не подозревали, как Небо близко к каждому из нас. Знаете, я сама не отношусь ни к каким партиям. Не несу вреда партии большевиков. Мирно служу в театре, насколько сейчас вообще возможны мирные занятия. Так отчего же я попала в буржуи и в гонимый класс?

– Знаете, а я видел Вас на прицепной платформе. Вы женщиной-змеёй работали. Мне очень ппонравилось. Только холодно Вам.

– Да, мы закрыли ту антрепризу. Трамваи почти не ходят. Что же Вы не подошли?

– Ссмешался. Ждал встречи. И вот как неожиданно. В лесу.

– Вы мой спаситель сегодня.

– Да, но как с бакенщиками помочь?

– Никак. Их привёл контролёр, он жилец нашего дома. Как будто и сам сконфужен. Но над ним есть начальство. Шастает там один пустоглазый. Неприятный тип. Он-то всё и решает. Если Невенчанным негде жить, пусть живут с нами. Но отчего же большую площадь занимать вдвоём? Отчего так беспардонно пользоваться нашим скарбом. Я возмутилась. Карп…бакенщик… поднял скандал. Я бы ввязалась, но через мои протесты могут пострадать близкие. На бабушку так прямо страшно смотреть, как она напугана. Я никогда большевикам не смогу простить испуг в её глазах. И никогда не прощу ту ненависть, какую они возбудили во мне.

– А стоит ли ненавидеть, Мушка?

– Когда Зоя уходит на производство, а Карп остаётся дома, он теперь часто дома, работа бакенщиков временная, больше по теплу, тогда он скрытно от жены ест яйцо, скорлупу прячет или выкидывает. А объявившаяся к вечеру Зоя обвиняет мою бабушку в краже их яиц. Яйца у Невенчанных посчитаны. Жена также считает и картофелины. И метит масло в бутылке, не отливают ли у них. И счёт её продолжается бесконечно, из вечера в вечер.

– Ччепуха-на-чепухе…

– Бабушка моя – выпускница Смольного. Вы представляете, чтобы «смолянка» взяла чужое? Когда нас с папой нет дома, Карп шантажирует бабушку. Грозится свалить на неё пропажу яиц и требует взамен то ситечко для заварки, то ножницы, то ещё какую вещицу. И всё безвозвратно. Бабушке и сестре настрого приказано не высовываться из комнат до нашего прихода. Так Карп просовывает им под дверь петиции на тетрадных обрывках. До чего мы дошли, грубое животное-бакенщик и полоумная его жена устраивают бабушке головомойку и кричат: у вас, буржуев, руки по локоть в крови. Я от обиды за мою старушку страдаю так, будто мне дали пощечину.

– Я ззавтра же к Вам… Скажите адрес. Ппомню лишь улицу.

– Теперь нас проживает шесть человек в квартире. И мы вынуждены лишиться гостиной, спальни родителей, детской, столовой. За нами остался папин кабинет и бабушкина спаленка. А кухню мы делим с уплотнившими. У папы дежурства, у меня репетиции. Мы стараемся чередоваться, страшно даже на час отлучаться из дому. Я никогда не считала себя собственницей, не болела вещизмом, но не представляла, как больно наблюдать чужих людей, пользующихся тем, что принадлежит тебе. Какое же в том унижение!..

– Сслышите регот?

– Лошади!

– Спаси Христос! Вот и выбрались.

– Так то не Бог, Вы меня спасли.

Константин отпустил руку, в глаза внимательно посмотрел. Разные. Один светлее, другой чернее, а цвета не разобрать. Почему-то они всё в темные часы встречаются с этой девушкой. Светлой девушкой. Чуть приоткрытые губы, чувственный рот; на холоде к ночи заметен парок дыхания.

– Веруешь?

Не ожидал такой прыти от себя, перешёл на ты.

– Верую ли? Вот какая моя вера: есть в мире нечто необъяснимое пониманием, что стоит учитывать человеку.

– Ясно. Ссейчас Старослободским пройдём и найму Вам извозчика.

Руку больше не взял. И она не протянула. Просто шла рядом. Снова заговорили, как малознакомые. В городе улетучилось сблизившее в лесу.

– На Ссретенский?

– Нет. На Кузнецкий мост.

– Нна Кузнецкий?

– Попробую Дину в «Красном петухе» застать. А Вы знаете, пожалуй, приходите в пятницу на премьеру. Я Аннушку играю. Короткая роль, но всё же роль.

– С уудовольствием.

– «Театр Корша» знаете? «Третий театр РСФСР» теперь называется.

– Обязательно пприду. А как же всё-таки с бакенщиками? Ппусть я чужой Вам человек, но ппозвольте ппомочь. Очень ппрошу.

– Нет.

– Ттвёрдое слово?

– Твёрдое.

– Значит, ччужой…

Об аудиенции в четверг Леонтий Петрович успел позабыть. Потому что в назначенный день инкогнито не явился. Ну, не явился и не явился. Стоит ли помнить о пустяках, странностях и чудаках, когда сама жизнь вокруг достаточно дика. Философия существования сузилась до мельчайшего, кратчайшего, насущнейшего: как поесть и где опорожниться. Проснулся утром –не расстрелян, радость! Внутренние часы встали. Сложное упростилось до невозможности, простое усложнилось до безнадёжности. Экономия неприятных чувств выливается в раздражение на людей.

Спасает сосредоточенность на одном: болезнях людей.

В лазарете «чудеса» не прекращаются.

И больно наблюдать, как Штольцер с Полуивановым и подручными – целой гвардией наделённых мандатами, безграмотных, далёких от медицинской науки людей, лезут помимо хозяйственного предмета, к тому же, и во врачебный процесс, в хирургическую, в операционную лезут. Карету «скорой помощи» держат не на Мещанской, а в общей казарме на Миусах. Вызов сперва в лазарет приходит. Потом по коммутатору передают в казармы, оттуда едет карета в лазарет на Мещанку. После, как доктора заберёт и получит «наряд», тогда уж по адресу, коли больной к тому времени жив. Медикаменты отпускают по решению комитета. Положение лекаря зависит от кворума на собрании и резолюций. Не убийственно ли для клиники?! Прежний порядок наделения каждого больного халатом и мягкими тапками отвергнут, как «мещанский». Убраны коврики перед койками, прекращено вощение паркета. Лазоревые стены палат зачем-то перекрашены в розовые, колонны – в кумачовый, раздражающий. И сколько же больные натерпелись: вечный ремонт, запах извести и охры. Охрой по дубовому паркету – по-хозяйски?! Штат полотёров распущен. Прачек прорядили и оставили вдвое меньше. Теперь бельё вновь поступившим выдаётся мятым и с серым оттенком. Куда пропала белизна полотенец, куда, я вас спрашиваю?

Леонтий Петрович вопрошал, но ответить на его вопрошание некому. Дома профессор сегодня один. Сына видит урывками, раза два-три в неделю. Дежурства Евсикова-старшего не совпадали с ритмом жизнепорядка Евсикова-младшего. Костик метался между питомником и Сокольничей рощей. Да к тому же в последнее время неожиданно увлёкся театром. Нынешнее увлечение сына не одобрялось отцом. На исповеди духовный отец непременно станет спрашивать по своему вопроснику: не посещал ли театральных представлений. Циркачи и актёры не отпеваются. И места – последнего места – не находится им в церковной ограде. Доктора вторгаются куда глубже актёров, но в тело. Доктора не трогают души. Профессор подозревал причиною воспылавшего сыновьего интереса к театру коллегу Костика по Аптекарскому огороду, уж больно зачастил сын к ней на дачи; вероятно та – любительница театральных пиес. Тётка – Прасковья Пална – видела причиною «театральщины» общее одиночество, неустроенность Константина: заика, ваула да древесник. Выучился бы на агронома, другое дело, а за такого, кто нынче пойдёт: ни нахрапист, ни увёртлив, ни оборотист. Балагур, а затирчивый. Вот и ищет балерин; тётка уверена, внучатый племянник посещает исключительно балет и не опускается до водевиля. Но и балет – грех немалый.

Сегодня и Прасковья Пална ушла спозаранку, сперва собираясь нанести визит приятельнице в Орликовом переулке, затем поспеть к обедне в храм Илии Пророка в слободке и после вернуться к себе в Последний. Тётка выбиралась в город не часто, но обеспокоенная молчанием приятельницы, всё же отважилась. По нынешним временам долгое молчание человека не предвещало благополучного исхода. Прасковья Пална накормила хватающего на ходу завтрак Костика, племяннику оставила под крахмальной салфеткой и пергаментом оладий. Сама она соблюдала пятницы и среды, да ещё «понедельничала», а нынче в четверток наелась оладий на простокваше пополам с водой и собралась выходить, отправив приходящую Феню на базар и в бывшую булочную Чуева отоваривать карточки.

Проснувшийся в половине десятого Леонтий Петрович бродил по комнатам с газетой «Экономическая жизнь». Закончил туалет, попил чаю, читая, не отрываясь. Поискал пропавший журнал за 1910 год с нужной статьёй по антисептике, снова вернулся к газете и, наконец, скомкал, зашвырнул за кресло-бержер. Потом всё-таки поднял, расправил. Благостность выходного дня за задёрнутыми шторами нарушила-таки бессовестная бравада про «живцов». Крупным шрифтом набрано «Обструкция «Живой церкви» уменьшается». Враньё. Ну враньё же. Рядом объявление: «Девятнадцатого декабря в Большой аудитории Политехнического музея состоится дискуссия-диспут на тему «Религия, наука и революция». Оратор – М. Рейснер». Девятнадцатого? М.Рейснер? Не Михаил ли Андреевич, фон Рейснер, профессор права, остезийский барон? И он песнь революции? Прямо вот на Николу Зимнего! Восхитительно! Кто-то ведь ходит на такие сборища. Говорят, даже полные залы собирают. Тут же рядом заголовок «Революция освобождает памятники искусства для народа». От кого освобождает? А главное, что насаждает. Кругом гипсовые Марксы и Ленины. Плюс футуристическая белиберда. Футуристы нынче заимели свою газетёнку. Нету больше журналов, задушенное слово «журнал». Мелькнуло что-то о планетарии, о кустарях. Дальше идёт призыв обновленческого священника устроить «неделю поверки церковного имущества». Как вам нравится? За храмовое имущество взялись. Маниакальные изобретатели! Кто таков? Некто Руденский. Ну с таким духовенством и врагов не надо, никаких инспекций, советов, наркоматов по делам религий, политотделов. Такие сами у православных карманы вывернут. Устроили всероссийскую кочегарку. Ну пусть пожарятся на сковородочке «товарищи»-церковники, как наши отцы жарились на их никонианских сковородах. И пусть даже о. Антоний не увещевает, не призывает к милосердию. Минуту-то, хоть минуту можно возрадоваться о прещении гонителям? Качается православный колосс, как бы не рухнул, зацепив и пасомых старой веры. Господи, откуда собралось вместе столько людей с дырами вместо душ?

Спор Леонтия Петровича с газетой прервал звонок в прихожей. Феня вернулась, должно быть. Но в дверях стоял незнакомый субъект странного вида: в барашковой каскетке, в чусочовом костюме шик-маре, в полудохе нараспашку, белых лаковых штиблетах. Каскетка по глаза натянута. Что за необычный персонаж… И при слове «необычный» всплыл в памяти Черпаков с его просьбой о приёме на дому человека, не захотевшего раскрывать своё имя. «Персонаж» надолго застыл у зеркала, приглаживая волосы, взбившиеся под головным убором. Хозяину пришлось кашлянуть в кулак, возвращая внимание гостя.

В кабинете заговорили о публичных людях, о непристойной патологии, о врачебной тайне. Гость развил теорию наследственной предрасположенности в третьем поколении подхватывать «стыдные болезни». Профессор пытался остановить экзерсис.

– Э… Батенька, погодите…

Гость не унимался.

– Голубчик…

Тщётно.

– Дружочек…

Когда порядком надоело словоблудие посетителя, профессор гаркнул, как капрал в казарме:

– Снять штаны!

– Пардон! Я смущён…

– Ложный стыд.

– Нельзя ли поскорее покончить.

– Вам нужно быстро или хорошо?

После осмотра пациента, пока тот натягивал брюки на кальсоны без гульфика, профессор выписывал мазь по рецепту.

– Получите в провизорской. Будете применять согласно сигнатуре. Пока слабая форма. Если обострится, сразу ко мне.

– Скажите, а как повлиять, так сказать…зуд, неловкость…

– Меньше острого, меньше алкоголя, меньше табаку. Больше движений, моцион, променад. Снижать вес. Избегать запоров, последите за дефикацией…и…э…ну уж даже не знаю, как выразиться…сношения…

– Я понял Вас. Уменьшить.

– Не столько уменьшить, сколько…

– Профессор…

– Вот-вот, товарищ. Нравы. Пока ничего страшного. Начальная стадия. Но! Если ешё… тогда придётся вправлять выпадение.

– Напрасно Вы, доктор. Как Вы могли подумать.

– Как мог, так и подумал.

– Гонорар.

– Оставьте там.

Профессор указал рукой на секретер.

Через три минуты чесучовый костюм, белые лаковые штиблеты, полудоха и барашковая каскетка покинули профессорскую квартиру. Эскулап тщательно мыл руки и сетовал, что почти за тридцать лет стажа так и не научился брезговать, как Феня говорит – гребовать, некоторыми, нет, не болезнями, а типами. В прихожей снова раздался звонок.

– Ккажется, от нас вышел ппосетитель. Тты стал принимать на дому? – Костик обнял отца.

– Да, пациент по протекции. Проходите, накормлю оладьями.

– Пожалуй, не откажемся. С холода особый аппетит, – Лавр улыбался, поклонившись Леонтию Петровичу.

– Ппочему не в лазарете? Ччто-то серьёзное?

– Заурядный почечуй. Проходите, самовар поставлю.

Профессор направился в кухню.

– Котька, ты узнал его?

– Ккого? Ппациента?

– Ну да.

– Ннет.

– Ну, правда, в таком наряде его признать трудно.

– Чего ттемнишь?

– Первый раз вижу его без рясы.

– Дда, кто он?!

– Руденский.

12

«Щепотница»

Снег лёг.

Снег плотно лёг на землю.

Снег лёг на сырую землю, стало быть, надолго, навеки, навсегда. Зима есть праздник обновления. Зима есть вечность, закат жизни. «Зима хощет быти». Город умолк, укутался, разбух. Снег слепил, очищал, оскоплял. Снег разъединял, сгоняя людей с улиц. Снег загонял людей в укрытие, удерживая у печей.

В доме Лантратовых пока сносно сохранялось тепло.

Липа ходила по комнатам в овечьих чунях и безрукавке поверх плотной сорочки. Вита надевала шерстяную кофту цвета морской волны, необычайно идущую её русым косам. Лавр дома не мёрз; сам себе стирал и утюжил сорочки. А на дворе расчищал и прокладывал дорожки к саду в одном лишь своём шотландском свитере. Рубил на чурочки доски и корни деревьев, полученные по наряду от института Виты, пытаясь разгадать, что же сломали. Заходил с воздуха разгорячённым, оживлённым радостью простого труда. Таскал чурки к кухонной печи, складывая штабелями вдоль стенки. Свитер, намокший жаром тела и снегом, сушили потом на железной печке в ванной комнате. Вместе с выздоровевшим Даром озаботились утеплением оконных рам. В сарае отыскали мох из старых запасов. Замшили три окна зала, окно кабинета, окно спальни Виты и, шестым, окно кухни, выходящее на террасу. Окна девичьей, теперешней Липиной, и бывшей детской, какую нынче занимал Дар, смотрели на внутреннюю веранду, полную свежего воздуха, но всё же не уличного холода. Одна лишь библиотека – проходная – не имела окон. Работа шла споро и весело. Липа оглядывая сделанное, любопытничая, нахваливала обоих: «рукастыя». Не удалось лишь вставить рамы на крыльце флигеля, замазки теперь нельзя достать. И рамы так и оставались, прислоненными к балясинам, с тех пор, как их выставили без хозяев. Может, украсть пытались? Крылечко флигеля вьюга заметала каждую ночь. С утра Лавр разметал занос с дощатого пола, ночью вьюга снова покрывала крыльцо в цвет двора и сада. Липа опасалась – «упрут рамы-то» – но и она не извернулась добыть замазки на базаре.

Дара обмундировали из прежнего, лантратовского, добротного. Лавр разобрал своё платье и отцово. Отцово по размеру подошло точнее, Лаврушкино брату-молочнику велико в росте. Окрепнув, Дар стал выбираться на воздух, смеялся: «Воскресили Лазаря». Выходил сперва на двор, потом, не таясь, принялся ходить на службы в церкву, на базар с Липой, в сапожную мастерскую к Шмидтам, в типографию Вашутина, захаживал и на кладбище, в домик Буфетовых. Будним днём решил наведаться к односельчанам, выкапывавшим траншеи для артели «Строй радио». После собрался к Колчину на водокачку с запиской от Лавра. Тем же разом побывал и в трудовой школе приюта. Вита упоминала, в слесарные мастерские требуется помощник мастера. Но теперь, в сильные снегопады, Дар снова сидел дома, помогал по хозяйству. Вёл с Липой долгие разговоры. Липа что-то под зиму загрустила, иногда непривычно долго молчала. Теперь слушала Дара, начищая картофель на похлёбку, нехотя отвечая.

– День воскресный. Матушка, поди, с заутрени вернулась. Чистое зальдилось, должно. А наши где?

– И наши на заутрени.

– А ты чего мушесонная?

– Так…

– Вдвоём, значит. Где брат взял её?

– Кого?

– Вивею?

– Давно знал, с детства.

– Враки. Не было её тада тута. Красивая… С ученьем в голове. Но упряма больно, особо в морали. Наслушался. И смотрит прокурором царским. Под её взглядом соглашаюсь: положу-положу на место. Потом очнусь, а чего это я? И не брал ничего.

– Ложки?

– Ну, может, и ложки. Так я, для примеру. Вот присматриваюсь я к городу, гляжу, что тут делается. И делюся надвое, как полешко под топором. Душа моя не принимает их пути, красных-то. А ум колеблется: щепы не настругать, не расколов чурки. Вот говорят, за справедливость оне, и я верю, много несправедливого прежде было. Но зачем же Андрейку Конова так? Всю семью их, всё село наше на дыбы зачем?

Липа, закончив с картохой, принималась за брюкву.

– Вот «Макарий» всё бьёт. А ведь нынче старорежимный бой в запрете. Прижим идёт. Повсеместно. Чё братка азартничает? Подбил бы кожей или подвязал бы маятник тряпицей, закрыл бы глотку.

Тут Липа воздуху набирает, готовая выдать возмущение от каверзны энтой тикающей. Но Дар ответов не ждёт.

– Чтобы новое принять, старое разбить надо. Не так? Выместить из себя. И я всё готов выместить. Веру мне оставьте. Так оне же насмехаться: немоляки, некрестяки.

Липа, покончив с брюквой, принимается чистить лук-репку.

– Теперь частным образом гробов не заказать, услуги власть прибрала. И у покойников – протекция да очередь.

Липа сливала горячую воду из самовара в пятилитровую кастрюлю.

– Гляди, а наши вот работают в совучреждениях. И братка служит, и Колчин его, и Вита. Притерпелись? Значит, можно всё-таки с теми, с большаками-то? А мне говорит, намешано у тя в голове… Могёт, и намешано, да ты изначала с головой своей разберись.

Липа застучала тесаком о доску. Дар прослезился, утёрся рукавом.

– Нет, нет, никто не смотрит на события исторически. Все в свой карман заглядают. Непонимание перемен. Непонимание времён. Узкая личная точка зрения. Прозябание стыраверское. А массы нынче на подъёме. Новым языком говорят. Слыхала, маёвка, смычка, медосмотр, всеобуч? Чего у тебя лук-то такой злой?

– Человек пищит, а лук по семь недуг лечит.

Шёл Рождественский пост.

Лавр с Витой встали рано, спешили к первому часу. На улице серело; вяло пробивалось утро. Народ двигался по едва протоптанным дорожкам. За ночь снова знатно намело. Снегу простынёй настелило. Зима взялась споро, дружно и обещала быть щедрой на крепкие морозы. Вороны, как собаки, брехались в голых тополях. Лавр шёл впереди, кое-где снежной целиной. По его следам пробиралась Вита в полушубке и тяжелой юбке, в одной руке держа муфту и балансируя ею для равновесия. Лавр то и дело оборачивался. Тогда Вита поднимала лицо кверху и улыбалась ему навстречу, тут же снова опуская глаза на глубокие следы и опасаясь запнуться, осесть в снег. Платок Виты, пристёгнутый булавочкой, быстро покрылся весёлыми стразами снежинок.

Уже давно между ними велись разговоры о вере. Часто говорили об опасениях Виты переступить порог храма. Её тянуло в собор на Рогожском посёлке, где прежде часто бывала. Но страх осуждения удерживал дома. В церкви с год как не была, со дня похорон брата. И потом ропот на Небеса, едучая, как соль, собственная вина, не пускали её в Дом Божий. Сама себя наказывала, хотя и помнила: по древнему закону – три седмицы не стояла в церковном собрании – отлучена будешь.

Лавр убеждал, идти всё равно надо. Дальше горше станет. Пусть не в собор пока, так вот на службу в храм Илии Пророка, к Лексей Лексеичу, к о. Антонию, а, главное, к Христу. Под уговорами «у нас никто не тронет» Вита и решилась. Теперь размахивая неуместной к платку муфтой, вспоминала, как ездили с мамой на Рогожку в Покрова Богородицы, на госпожинки. На входе тогда застыли семь монахов в чёрном облачении и клобуках с длинными, в складках, креповыми намётками. Ждали кого-то. В светлом просторном притворе на столах и скамьях засилье дамских шляпок всякого размера и узора, новых, ношеных, по последней моде и старомодных. Но каждая молельщица в собор входила в белом платочке, невзирая, генеральша она или прачка. Едва вошли, приходные поклоны отдали, встали на «свое» место у левого клироса, как по рядам белоголовок прошелестело: Рябушинский… Рябушинский… тот самый… тот ли, тот – собиратель, жертвователь, благодетель… Головами крутили, но так и не разглядели, кто прошёл, где. Народу битком. Запомнился канонарха зачинающий голос: «С нами Бог…». Что за чудесная служба шла с монастырскими монахами! Поразило возникшее среди богослужения молчание. Все: прихожане, и «клобуки» вроде и продолжали молиться, да не вслух, про себя читая Исусову молитву. И трижды так замолкали среди службы, творя «пятисотницу». И в той нарождённой тишине огромного собора, тишине, на земле тишиной не бывающей, только пол дощатый скрипнул, заслышалась такая полнота веры, какую ни словами, ни псалмами не достичь.

Вита оступилась-таки и осела в снег. Засмеялась, виновато глянула на удаляющуюся спину Лавра. А он уж порядком отошёл. На синем полушубке и такой же синей шапке его выткался белый узор. Вернулся, вместе рассмеялись, легко поднял её за руку, помог отряхнуться. Дальше пошли. Вроде и недалеко от дома, а не протоптана дорога к храму.

Перед крылечком перекрестились, поклонились, как положено. Поднимаясь по высоким, стёртым ступеням, уже заслышали песнопение и увидали трепещущие в паникадиле под потолком свечи. На входе не встретился им никто, некому и аминь отдать. И с губ Виты слетел первый вздох облегчения. Повернули в разные стороны. Лавр направо, к южному приделу, Вита налево, к северному. Тут не вместе они. Тут каждый сам перед Богом, за себя ответь. Лавр свечей набрал, оставил денежку на свечном ящике. Теперь так, война, революция, разруха – заплати. А прежде и задаром свечи раздавались. Встал в задних рядах у образа Спаса-Эммануила. Взял верхний подручник из стопки. Впереди несколько мужчин в кафтанах и двое мальцов в рубашонках, перетянутых поясками. На миг обмякло сердце от мысли, Вита все-таки собралась с духом, пересилила страхи свои. И тут же забыл о девушке, заслушался. Шло «Готовися Вифлееме» и клирос подхватил. В общем гласе певчих сразу узнал голос Павла, вот чей голос не спутать.

Вита далеко не проходила, остановилась у притвора, почти там, где разошлись с Лавром. Впереди слева молились женщины в сарафанах, длинных юбках под кафтанами, без кафтанов зябко – не топят. Подмышкою левой руки держали они цветные подручники, в правой руке – у каждой лестовка. Благодарно Лавра вспомнила: надоумил валенки надеть, не то на мёрзлом дощатом полу ноги в сапожках быстро застыли бы. В полумраке, в отдалении молились мужчины и, кажется, дети. Загляделась на образ «О, Всепетая Мати», клироса заслушалась.

Осмелела, вперёд прошла. Сбоку заглянула влево на надел, там, среди женщин-певчих грузный старик стоял с лысиной, закутанной в шарф. Вправо подалась: на клиросе сплошь мужские голоса. Забыла зачем пришла, просить забыла, мысли разбегались, глаза выхватывали мелочи обстановки и происходящего, будто в новинку всё. И тут свет перед ней, как померк. От окна надвигался мужик здоровый, плечи вразлёт, а за плечами сутулость навроде горба, в зипуне нараспашку, глаз чёрный, вороний. Смотрит хищно, носом-клювом, как шилом протыкает грудь. И надвигается, надвигается, напирает.

– Щепотница? Чего встала?

– Я наша.

– Чего наша?

– Своя я.

– Чего своя? Где стоишь? На бабью иди половину, коли своя.

Вита отступила от напора, голову повесила. Пошла назад, левее, вдоль окон, к сарафанам и юбкам. Однако и до них не дошла. Остановилась, взяла с лавочки подручник. Клирос тянул, встревоженную душу обвивая, обволакивая, умиротворяя. Сама себя совестила: вот такой тебе приём, вот и сиди дольше дома, не так ещё встретят. Сбоку снова «ворон»-горбун налетел и посреди псалма, голоса не снижая, гаркал. На них стали оглядываться женщины из рядов, но ни одна не сошла с места. А горбун всё напирал и страшные, как нарисованные на билибинских картинках, глаза чёрного ворона или Серого волка, отблескивали диковатым светом.

– Нет, щепотница, видать, всё же.

– Да я по рождению старообрядка.

– Как встала?!

– Как?

– Как стоишь, говорю? Руки где? На груди сложи!

– Да, растерялась. Давно не была.

– На Андрея Первозванного была?

– Нет.

– На Алимпия Столпника была?

– Нет.

– На великомученицу Екатерину?

– Нет.

– На Введение Пресвятой Богородицы?

– Нет.

– На Заговенье?

– Нет! Нет! Нет!

– Кто ж тебя пустил сюды? Кто ж позволил? С улицы тащут всякую… Скоро и латинщиков запустят. И обливанцев.

Вита крутила головою, Лавра не видно. Слёзы выступили, подрожали в ресницах и, ослушавшись, пролились. Но спешно подходил свеченосец в парчовом стихаре.

– Калина Иваныч, ищут тебя.

– Чего ищут? Ты гляди, кто в храм прёт… Как таких пускают? Без всякого. Не епитимий ей, ничего… Лишь бы кого с улицы приймут.

– За тобой послали.

– Кто послал?

– Отец.

– Пригляди за ней. А я скоро сбегаю.

«Ворон» ушёл. Псаломщик ободряюще улыбнулся и отправился следом за бородатым. Вита лестовку из дому не прихватила, пальцы, загибала, боясь перепутать колена. И стихирь, и тропарь прошли, а у неё внутри всё чужой голос рушил: «На Заговенье была?..». Клирос слышала, особенно один голос, выдающийся, а понять, о чем поют не получалось. Надо Бога славить, а она себя жалеет, приём ей не тот… Иерей вёл службу голосом надтреснутым, с усталыми нотами, неторопливо, трогательно, видать, из попов, какие молиться любят. Обоженый священник.

После окончания службы, когда в высокие стрельчатые окна бил свет снега и солнца, когда народ с просветлёнными лицами расходился, Виту возле притвора отыскал Лавр. Рядом с ним стоял щупленький человек с бесцветными глазами и улыбался, в руках держа школьную указку. Знакомились: Вита – Павел. А к ним уже направлялись давешний юноша-свеченосец с отцом-протодиаконом, лицами схожи. Юноша поклонился Лавру с Павлом и отошёл. Вита беспокойно озиралась по сторонам, ища кого-то.

– А ты, дочка, не тушуйся. Не так ещё бывает, – ободрил протодиакон. – Ты приходи. Всё сполним с тобой.

– Я не боюсь. Смешалась просто.

Вита заметила нахмуренный лоб Лавра, недоумение в глазах его и одновременно, кажется, обиду за прохладное знакомство с приятелем, какое, будто бы не трогает Виту вовсе.

– Случилось что? – по-родному взглянул в глаза Лавр.

– Как Вам пение клироса сегодня? – Павел сам принялся завоевывать внимание растерянной девушки. – Мы на спевке всего дважды и собрались в ту седмицу. Но вышло неплохо вроде. Я собираюсь жить в те времена, когда псалмы будут давать по радио, а на клиросе станут петь в рупор такой с моторчиком.

– Славно, если не доживу, – протодиакон рассмеялся словам головщика.

– Простите, – Вита протиснулась между Лавром и протодиаконом и направилась к скамье на «мужской половине», где разглядела «ворона» в зипуне. Вслед ей смотрели трое мужчин. Вита опустилась на лавку рядом.

– Позволите говорить с Вами?

– Во! С Вами… Говорю, не наша.

– С тобой, братец. Выслушай.

– Ещё слушать тебя. Задом к алтарю стоишь! Ты села-то как?!

Вита сидела по привычке нога на ногу. Опустила ноги, одёрнула юбку к низу.

– Ты может и чулки в кружевах носишь?

– Я возвращаюсь. Понимаешь, возвращаюсь. Я год в храм не ходила. Ты можешь такое понять? Мне трудно.

– А чего тебе меня жалобить? Ты к кому сюда пришла? К Богу? Вот Ему и жалься. Вот перед Ним и стой, как полагается. Но если всё же наша, ты ходи и дальше. Вот завтра на часы придешь?

– Служба у меня завтра… в приюте.

– Во! То-то и оно.

– Приду. Приду на часы. А потом в приют. Успею.

– Поглядим.

«Ворон» голос смягчил и косил уже чёрным глазом не так злобно. Подошёл к ним протодиакон. Садиться не стал. «Ворон» и Вита поднялись.

– Калина Иваныч, сказать чего хотел?

– Так чего сказать, Ляксей Ляксеич, вроде дела у нас сносные. Сегодня вон сколько народу набежало.

– Так ты говоришь, с улицы таскаем?..

– Обознался. Спутал.

– Так ты говоришь, щепотников водим?

– Наша она. От рождения старообрядка.

– А…ну, то-то, «начётчик». Закрывай храм. Теперь до Малой Вечерни не будет никого. Да проверь, всё ль загасили.

«Ворон», погромыхивая на ходу связкой ключей, пошёл осматривать кругом.

– Натерпелась? Ты, дочка, прости его.

– А кто он?

– Сторож.

– Так пристыдил меня. Так усовестил. И поделом мне.

– У тебя всё равно над ним верх. Открою, чтобы ободрить. Он-то перекрещенный из никониан, миропомазанный. Да и душевно нездоров, наш Калина-то. Вот и кидается. А по началу сколько мы с ним намучались…ээ… Но не то печально. Две тыщи лет прошло, а всё одно: когда этот сын твой, расточивший имение своё с блудницами, пришел, ты заколол для него откормленного теленка. Теперь вот ревнуют, как кого принимают: «без эпитимьи». Прости его, дочка. Идёмте все, а то затворят ворота-то.

Возвращались домой молча.

С протодиаконом распрощались у храма, с Павлом на развилке у Горбатого мостка, всякий спешил по своему делу. И теперь вот шли вдвоём, молчали. Всюду на снегу видны перекрещенные цепочки людских шагов. Народ проснулся воскресным днём чуть позже дня буднего и заторопился по надобностям. Кто с пилой спешит, кто с топором, кто с возиком, кто с порожними салазками на добычу дров. Пустого и праздного не увидать нынче. Вот розвальни гружёные промелькнули. И вслед им из подворотен и окон столько завистливых взглядов: счастливчик, на всю зиму добыл. И слышишь лишь скрип снега под валенком и шелестенье полозьев. Нет голосов на улице. Осторожный, разорванный перезвон колоколен. Петухи не поют. Вороны угомонились. Лавр ждал, не заговаривал. А девушке не хотелось перед Даром и Липой обсуждать историю своего возвращения в храм, лучше вдвоём по дороге. Лишь на подходе к дому Вита начала: «Каждый день большое снегопадение, как очищение от неменьшего грехопадения». Поделилась, как не успела и сосредоточиться, и пением знаменным вдоволь наслушаться, а почти четыре часа службы истаяли. Не разобрала всего текста молитв, но признала знакомое и неизбывно красивое. Рассказала, как сторож налетел. Как за короткое знакомство Павел показался любопытным, но необъяснимо малоприятным. И всё же знакомство и ругань ушли на второй план. А главное – в душе будто створки складня раскрылись. Не свалился с души, но сдвинулся камень, дал раздышаться.

– Кто так пел?

– Как?

– Поражающе слух.

– Так он и пел. Павел.

Дар Лахтин стал пропадать.

Сперва он уходил на день, трудясь в своей землекопной артели. Потом как-то не пришёл ночевать и объявился через двое суток на третьи. И вскоре обитатели Большого дома свыклись с ночными отлучками. Липа всё жаловалась своему отражению, натирая до блеска самоварные бока: вот те и жаних. Липина грусть предзимняя не сходила. Зима вовсю взялась, чего ж не грустить. Затянуло ледком, как слюдой, окна на угловой веранде, промерзала веранда и по углам пола. В саду вечерами стоял перезвон обледенелых веточек, будто коклюшки кто перебирал.

К ночи тревожно завывало и трещало в печной трубе, словно Сокрушающий кедры, осерчав, нагонял на Мир хандру великую и страхи. В доме Лантратовых теперь все полюбили собираться на кухне. Хоть и светёлка Липина тепла, хоть и спальня Виты уютна, хоть и книги ждут Лавра в кабинете под зелёной лампой, а всё же к вечеру все трое сходились в нагретую печью и плитой кухню. В проходном, нетопленом зале красовалась бюргерша, бюргер какой день подряд прятался в домике: дни действительно стояли морозно-солнечные. В зале печь каминную топили раз в три дня, не чаще.

Дом Лантратовых ещё сохранял тепло.

В один гулкий, вьюжный вечер как обычно втроём пили чай внакладку. Вита ни с того, ни с сего произнесла:

– Снег так дружно и щедро завалил город. Земляные работы, должно быть, до весны остановлены.

И Лавр удивился простоте и доступности мысли, что прежде не пришла ему в голову. Знать, мало думал о брате-молочнике.

– И верно ведь. Куда ж он ходит всю седмицу? И на той тоже…

– Может, другую работу ищет?

– Не похоже. Не смурной вроде. Весёлый.

Липа чай допила, по привычке стакан перевернула вверх дном на блюдечко, оглядев своих чудиков снисходительным, покровительственным взглядом, торжественно выдала:

– Врёт Дарка про артель. На фабрике швецов он работает.

И чтоб усилить картину, добавила:

– У Мировой революции.

Лавр щепу в печь подбрасывал. Замер, не обернувшись. Вита отложила стопку детских рисунков и встревоженно взглянула на Лавра. Но тот, не обернувшись, продолжил топить печь. По напряжённой спине его, по затылку застывшему можно расценить силу новости. Неодолимо тянет положить ладони ему на лопатки, погладить плечи, почувствовать мускулы под рубахой, прижаться к затылку и затихнуть. Потом сказать что-то ласковое. Но он осерчает, приняв прилив нежности за жалость. Удержалась.

– Откуда известно, Липочка? С базара? – Вита вглядывалась в лукавое личико девочки, придумывает ли, правду ли говорит. – И стакан не переворачивай.

– От храпоидолов.

– От каких храпоидолов?

– От чеботарей же. Аркашка рыжий болтал.

Лавр поднялся с корточек, присоединился к разговору за столом.

– Давно знаешь?

– Третьеводни.

– Чего ж молчала?

– Моё ли дело? Вон звонят. Отворять? Твой небось пришёл.

– Сам открою.

Дар, раздевшись, грел руки с мороза у печи. Липа одежду его с веранды принесла и развесила над сундуком за дверью кухни.

– Теперича тута сымай. На веранде деревянно пальто.

– Есть, товарищ Липа! «Стал я, как мех на морозе». Покормишь чем?

– Тя на фабрике твоей не кормять?

– А… все посвящённые тут. Ну чё ж. Садись, братка, за стол, чаю попьем. Чаю-то хоть дадите или прогоните?

Дар суетился, кривился в ухмылке, а глаза прятал. Липа подала кашу ячневую со смальцем в алюминиевой миске и полкраюхи положила ломтями. Тут даже Вита не вспомнила об уговоре, есть в фарфоровой посуде, как прежде, как всегда было. Уселись вчетвером. Дар раскрошил ломоть пеклёванного хлеба в горячую кашу и хватал ложку за ложкой, обжигаясь. Липа разливала по второй чашке чаю. Разлила, никто к чаю не притронулся. Молчали. Липа заёрзала. Лавр на брата глаза поднял.

– Табаком несёт. Табашничать стал?

– Твоё ли дело?

– Может и не моё. А помнишь, как у нас баушка говорила? «Кто курит табак, тот хужее собак».

– Разны у нас баушки.

Опять замолчали.

– И кем ты там? – Лавр внимательно вглядывался в лицо Дара, как будто рассматривал незнакомца. – Тоже по профсоюзной части?

– По механической части. Теперь аттестаты зрелости и похвальные листы не нужны. Теперь всё просто-запросто.

– Не объешься той простотой до тошноты.

– Социализируемся вовсю! Политграмоту изучаем.

– Наново страну придумываете?

– Здравый смысл мирового разума куём. Понимать надо! Вкусна каша.

– Быстро, однако, перековался. Поплёвываете на всю правду мира?

– Сегодня полотно новое на Казанке укладывали.

– Швецы?!

– Так праздник труда объявлен.

– А железнодорожники шинели шили?

– Куражишься? Я в начальники, может, выйду. Как экзаменацию по «Азбуке коммунизма» сдам.

– Вот она чем тебя взяла.

– А что ж? Кем Тонька ходила? Девка из бараков, дочь слесаря. Ты бы видал, слушают её, рты открыв. Когда сидит в президиуме собранья на креслах амарантовых с позолотой – богиня!

– И как же сидится вам в тех креслах ворованных?!

– Проигравшим горе. Проигрывать нельзя. Были на горе, теперь под горой.

– Не соревнуйся с творящими зло и не завидуй делающим беззаконие.

– Знаю, знаю…ни раз слыхал.

– Зачем ты здесь?

– Оглядеться. Из деревни-то не видать, как всё далеко зашло.

– Не ужасает?

– Поздно ужасаться – себе дороже выйдет. Бодаться бестолку. Вы – прежние – теперя здесь чужаки. Времена надо понимать, чувствовать…нюхать!

– Времена вами и пахнут. Штаны свои задристали вы сами. Власти один шанс подсунули непотребством стать, а воспользовались той оказией вы сами. Простите.

Лавр искоса взглянул на Виту.

– А ведь одни антиллигенты противничают. В смычку не идут. Народ помельче не воет…

– Да как же ты про Андрейку из Селезнёва рассказывал?

– То совсем инакое.

– Одно.

– Тебе какое яичко на Пасху доставалось, а Лаврик? Крашеное, расписное. А мне в луковой шелухе валеное. Дару костюмчик матросский на именины придарили. А Лаврику тот костюмчик мал уже.

– Братка!..

Все молчали, как молчат в присутствии неловкости. Гудела печь трубою. Ветер бился снаружи в решётчатые окна садовой терраски. Окна держали напор, позвякивая стёклышками.

– Зачем я здесь, спрашивает. Твоё ли дело?! Я помню, где я.

Все молчали, не поддержав Дара.

– Долго вместе жили. Но моего тута нет ничего.

Все молчали.

– Не скраду ложек.

Молчали. Дар вспылил.

– И власть у тебя ложек не забирала. Вон всё лантратовское по местам, цело.

– Ещё придут, как к нам пришли. Ещё заберут, – откликнулась Вита. – Прежде мы обрастали, тяготились вещами, небрежничали даже. А потом разом всё отошло. От ложки до будущего.

– Да чё ты мне ложками тычешь?!

– Мне кажется, вместе с ложками, под шумок, у нас выкрадут родину.

Лавр молчал, уставился в стол, на синюю холщовую скатерть, руки в замок, больше не смотрел в лицо «незнакомца», будто разом поняв, кто сидит перед ним. Дар, привстав, задел тарелку пустую из-под хлеба. Тарелка глиняная вдребезги об пол.

– На иверени расколотил! Пошел род на перевод, – Липа веник подхватила, проворно смела битое в кучу.

Трое за столом завороженно следили, как девчушка заметает осколки. Больше говорить не о чем. Грохот посудины «подбил» разговор: спор бессмыслен.

Вита собрала рисунки в стопку, попрощалась на ночь. Липа сполоснула чашки, миску залила водой. Ушла, едва поклонившись. В светёлке своей разобрала постель, приготовила подручник и лестовку, собралась выйти, умыться перед сном. И через окошко своё увидала, как на мёрзлой веранде под её дверью стоят они, Дарка и Лаврик, близко-близко, словно б обняться хотели. И слышит, слабо, глухими голосами, их разговор.

– Чужим ты стал, братка.

– Что я вам? Ноша на рамена. Съеду до Николы.

– Не держу.

Бьянка Романовна Таубе прислала Липе гречки. Не рогожу, не наволочку, а мешочек, сшитый из полотенец. «В утешение», так и сказала Вита, «в утешение». Теперь Липа сидела за столом и перебирала: ядрышки в одну сторону, сор в другую. И мысли перебирала, давно не писала своим.

«А ну её, эту Миррку. И гречу сцапала, и «жаниха» увела. Зазря Дарка к ней ушёл. Миррка поджидает у базара, за руку дёрнет как, да грозится: «Я вашей сикильде что-нибудь сделаю, а то и с моста спихну». Вырвусь, да бегом от неё. А дома и не тревожу. С самоваром попечалюсь и всё на том; зачем такое в дом нести. Наш-то за брата мучается. Молчит, а по затылку всё видать. Если затылок стылый, «чужой», знать, горюет, а если лёгкий, ходовой, отошёл, значит. Вот как разомлеет, и давай арифметике своей учить. Ведь сами приходят едва живые, а занятья подай им. Ох, ох, кто ж такое мученье Липе послал? Ох, маменька и папенька, бабинька и дединька, за какой грех такое выпало вашей Липе. Господи Исусе, помоги Липе уразуметь арифметику, не остави в благости своей. Премудрости Наставниче и смыслу давче, немудрым Наказателю и нищим Защитителю, утверди и вразуми сердце мое Владыко. И всё толкуют, примеры, мол, на базаре тебе пригодятся. А зачем базару примеры? Там сноровка требуется, поворотливость, глаз зоркий, голос зычный, рука крепкая, нога быстрая. Разве ж научит тому арифметика? На базаре-то жизнь, а не школа, хоть нынче людей поубавилось, мороз согнал. Тепереча глаз да глаз, как бы мёрзлой картохи не прикупить. Нынче такой жалостливый случай вышел! Выкрест один играл на скрипке, прям между рыбой и соленьями. И так кручинно играл. А потом опустил скрипочку и говорит, купите, граждане, больше она мне не понадобится. А народ всё чумеет. Готов и музыку такую задарма взять. И сколько лиц разных на торжище, сколько баек! Все новости разом узнаёшь. Вот с утра слыхала, у Хрящёвых яма с карасями застыла. Так они карасей изо льда вырубали. Соседи насмехались, но больше в варежку, побаивается народец Федьку Хряща – «красного управляющего». А быват и страшное на базаре услышишь. В Сокольничей роще сызнова снасильничали, да говорят, будто, старуху. Старуха жутко выла, аж на пакгаузах мазутных слыхали. Уж на старуху-то кто польстится? Последний. Не уймётся вызлунь-зверь. А всё одно конец примет. Так должно быть на Свете. А в Ерденевской слободе дуроватый объявился. Видали многие, а споймать не могут. Вечерами девок подкарауливает в закоулках и пальто распахивает. А под пальто-то нагишом. Девки врассыпную. А он гогочет. Не забижает, не грабит, а тешится. Вот как у них в городе-то. Вивея вовсе и не ледащая, красивая да одинокая. Долговязого братцем зовёт. Детей у ней цельный класс. А своего нету. Обещала научить укладывать косы на городской манер. И юбку подарила с блузкой, одеться, как она, выходит. И ходить её походкой выходит. Одного не суметь, на бандуре той играть, что в зал втащили. Пришлось стол дубовый, тяжелючий, на серёдку вытаскивать. А роялю задвинули под окно с тремя створками. Теснее стало, а всё одно простор есть. Зала у них, будто горница в пятистенке – на всю избу. Вивея за ту роялю садится, когда Лавра дома нет. Видать не хочет бередить, известно дело, как не помнить, чей подарок. Как подскажешь памяти, так холодит в подреберье и ниже живота хлад ложится. И как Липа утекла из той церкви антихристовой. Недавно у Горбатого моста встретился священник безбородый, что в дом ихний определил, сказывал, по делам церкви тут, а сам выпытывал, выпытывал и в другую сторону пошёл, вовсе не к храму. И всё любопытствовал, кто в какой комнате проживает. Ушёл, а у Липы поджилки трясутся. Теперича Вивея научила, как на такие вопрошания отвечать. Вот подойди до Липы, оскоблённый, узнашь! Во сне сегодня квашню затеяла. И сны врут. Тесто месить – девушке к суженому. А жаних-то съехал. Да какой он жаних… Так, баламошка. А морозы у нас на Николу будто крещенские. Дрова покамест имеются, да маловато будет. А вокруг дома всё Супников шьётся, за флигелем приглядывает, как бы не сдали без ордера его али исчо чего. Квартхоз тоже из храпоидолов. Не человек. За идею, говорит, сожру жильцов. Как пёс голодный обходит город… и голову за собой волочит по земле…».

13

Гайде-Гадина

Мотор «Фарко» вернулся на штатное место.

Бригада ремонтников восстановила его работу. Цеховые на перекуре одобрительно, по матери, прошлись в адрес инженера, бывшего управляющего насосной станцией, вернувшего насос. Николай Николаевич пуще прежнего чувствовал злобную затаённость нынешнего заправилы – Кима Хрящёва. Виском чувствовал. Ни с того, ни с сего заломит правый висок. Потёр ладонью, оглянулся, и короткое замыкание: халзаний взгляд из узких щелок будто током бьёт. Секундное соединение и вот уже цепь разомкнулась, Ким подходит, задаёт вопросы по делу. Чуть больше разбираться стал председатель комитета или просто-напросто поднахватался словечек, но до премудростей и конкретики не дошёл. По сути, Колчину и не до мелкотравчатых злопыхателей. Уживаться надо, свыкнувшись с присутствием комитета, как балласта на водокачке, лишь бы сильно в процесс не лезли, лишь бы водичка шла и шла на Москву, как по регламенту положено, отпущенным объёмом в день. Видимо, значимость задачи осознавали и в Исполкоме Моссовета, поскольку оттуда поступило Колчину телефонное распоряжение деревянным голосом «работайте, товарищ, спокойно». Колчин предполагал, что-то подобное и Федьке сказано; здоровое соперничество, а, впрочем, и нездоровое, высоким товарищам на руку. Постепенно распри с Федькой отошли в сторону, тот особо не лез и не напирал. И его, должно быть устраивал под рукой знаток, грамотный инженер, как бы самому перед тем же Исполкомом не обделаться. А ежели что, будет на кого вину скинуть. Да и забот у обоих хватало: Колчину по технической части, Фёдору-Киму по политической, агитационной, по линии проведения решений партии большевиков в жизнь Алексеевской водонапорки.

К тому же зима вносила свои поправки и требовала большей опеки над хозяйством. По старому знакомству и по-соседски заведующий приютом Несмеянов взмолился к Колчину о вспомоществовании: за трубами школы и спален приглядеть. Дел невпроворот.

На Николу Зимнего, день тезоименитства, как от Чудотворца подарок. После службы во славу Николы Мирликийских задержался, под благословение подошёл к о. Антонию, потом протодиакона поджидал, словом перекинуться. А Лексей Лексеич и сам искал, догнал на крылечке. И глаз озорно горел, и улыбка с умильного лица не сходила. Колчин аж и позавидовал, вот как ту благодать снискать, чтоб так-то отринуть мирское, суетное, бессонное о непересыхающем водном пути на Москву, да ночное, неизбывное, горькое о семье пропавшей. Но тут же и сам засветился той же радостью ребяческой, как и старик Буфетов, не приняв её целиком, а едва догадавшись о причине. За спиною у протодиакона на ступенях храма стоял молодец в казачьем кафтане с газырями, с черно-смоляным чубом, в цвет густой короткой бородке и нарочно не убранным под кубанку. И парень широко улыбался навстречу, переступая на ступенях в кожаных чувяках-чириках, оправляя башлык, скрученный на плечах. А ведь на службе мелькнули те газыри, да ничто не подсказало: вот оно, долгожданное верное сердце.

Филиппа Подопригору инженер поселил в своей холостяцкой комнате в геппнеровских башнях на Крестовской заставе. Прежде, правда, они зашли в колчинскую квартиру в доме Солодовникова: инженер никак не успевал, а скорее, не решался в одиночку, зайти домой, отыскать бобровую шапку. Всё откладывал трудный поход. А погоды давно подгоняли сменить фуражку на более тёплый убор. Пальто с бобровым воротником надевать не стал, слишком старорежимно выглядит по нынешней упрощенной жизни. К плотному, форменному бушлату надевал валенки и вот напялил шапку из бобра; едино по незаменимости и нужде. Сыновьи валенки нашлись и подошли новому помощнику по размеру. Понадобилось для него отыскать техническое пособие Левенталя, но книжка запропала. Филипп постоял в дверях, пока инженер, комната за комнатой, мрачно обходил свои владения. Дело, кажется, вовсе не в пропаже пособия Левенталя. Отчаявшись отыскать, проверив, гудит ли зуммер телефона, и снова заперев квартиру на неизвестное время, инженер со спутником отправились на крестовские водонапорки. Здесь устроили вторую кровать в комнате, втащили тумбочку и вбили пару гвоздей за дверью, где развешивал хозяин жилища свой гардероб, определив их под вещи гостя. Тем же днём получили добро от Исполкома на оформление помощника, имевшего похвальные характеристики от станичного комитета по работе в хуторской кузне и от слесарной мастерской города Вереи. После успели и по всем этажам конторы пройтись, осмотреть водомерную станцию, контрольный участок, ремонтную мастерскую. А на следующий день помолодевший Колчин таскал казачка на Сухареву башню, на Катенькин акведук, в сторожку завёл на Яузе, со сторожем-речником познакомил, старейшим работником местной речной флотилии. И наконец, повёл к себе на водокачку.

Ким встретил парня по-свойски, балагурил, хлопал по плечу. Ходил по кабинету, заложив руки за спину, трубно гундосил, проводил политинформацию по обстановке на станции, садился на край стола, закуривал, показно гасил бычки о глобус и медвежью лапу. Филипп во все глаза смотрел на председателя комитета, широко улыбался, понятливо кивал головой. Колчин изумлялся, куда девалась вечная угрюмость, насупленность. Обычно Федька еле кивал и тон держал, как пристав царский. Но, будучи в курсе о звонке Киму из Исполкома, решил досмотреть представление до конца, хотя за прожжённую до кратера Северную Америку и лапу Топтыгина свербело: врезать хаму. Колчин расценивал Федькину теперешнюю линию, как временный демарш и сам себя уговорил поддержать игру.

В цеху парень в башлыке задавал правильные вопросы, слесаря и ремонтники с пристрастием выпытывали: кто таков, откуда взялся, на что взят. Вердикт выдали: дошлый, задачный. Перед первым рабочим днём, с его насущными переходами от одного объекта до другого, затрудненными нынче снеговыми заносами, льдистой дорогой у реки, сговорились раньше лечь, выспаться. У Филиппа голова кругом от событий двух дней, как в Москву приехал. Но только Колчин предложил прежде зайти в один дом по делу, там мог отыскаться учебник. Они пошли Алексеевской слободой к храму Илии Пророка. Тем же временем Ким Хрящёв решительно направился в трудовую школу к Несмеянову: до Рождества нужно разогнать поповский парад из приютской церкви.

Когда Колчин с новым знакомцем подходил к чугунным воротам дома Лантратовых, издали донеслись крики и ругань. Собаки молчали, давно в округе собачьего лая не слыхать. Петухи и вороны подавно замолкли в стужу. А вот человеку в метельный морозный вечер всё не жилось мирно. Возле церковной горки темнота стояла первородная, вдоль кладбищенского забора пришлось идти на ощупь. И в конце спуска, у тупика, почти напротив дома Лантратовых горел одинокий фонарь на кривой рассохе. Войдя в распахнутую калитку, приметили зелёный свет лампы справа от крыльца и двоих препирающихся у двери людей. Мужик в тощей шинельке и с замотанной шарфом головой тащил дверь на себя. В слабом свете веранды показалась напихтеренная старуха, державшая дверь изнутри и упиравшаяся ногами в порожек. Борьба шла не на равных, но мужик, завидев подкрепление, отпустил створку. Дверь захлопнулась, потом приоткрылась. С веранды наблюдали за остановившимися в палисаднике, тремя запорошенными фигурами.

– Права не имееют не пущать. Правильно Совнарком…постановил… скоро всю буржуазию низведём. Кхе, кхе… Кажный дом буржуйский пометим…кажный… На ворота вам жёлтые билеты навесим… Верно говорю, товарищи? Кхе…

Колчин вплотную приблизился к человеку в шинели. Строго спросил:

– Кто таков?

– Супников, квартхоз. А вы, товарищи, кем будете? Кхе, кхе…

– Мы свои. Местные. А хозяева где?

Дверь скрипнула и прикрылась плотнее.

– Там они, тама… Да не пущают. А я не дам им спекульничать!

– Ну, раз отворот, то иди до ворот. А мы попробуем.

Колчин поднялся на крыльцо. Дверь приоткрылась и впустила гостя. Парень в башлыке повернулся к квартхозу:

– Прощай, дядя. Не простудись.

И тоже поспешил на крыльцо вслед за инженером. Дверь и его впустила.

– Ну, глядите, кабы окромя флигеля…кхе, кхе… и дома не лишились. Обложим буржуев со всех сторон, чтоб у их охота отпала буржуями быть. Твой день, а моя ночь…

По веранде шёл навстречу встревоженный Лавр, спрашивая Липу, что за шум под окнами. Липа из-под руки вывернулась, исчезла. «Мир вам». «С миром принимаем». Лавр забрал одежду у обоих гостей и радостно пригласил пройти в дом. Про Супникова все тут же забыли. С ним встретилась Вита, свернувшая с Горбатого мостика на улицу с одним фонарём. В метели они не узнали друг друга и разошлись, не кланяясь.

Когда Лавр усадил гостей на кухне и поставил самовар, подоспела и Вита. Снова знакомились, рассказывали про стычку с квартхозом.

– А что за персона?

– Да, кверулянт один, сутяга. Должность у него такая – мытаря.

Пришедшие спрашивали, что за старушка в дверях с квартхозом боролась.

Тут-то и появилась Липа.

Гости поднялись, раскланялись. Хозяева-домочадцы, не подавая виду, обменялись между собой изумленными взглядами. Девочка встала на каблук. Синяя расшитая по кайме юбка вилась фалдами ровно до щиколотки, не закрывая ботики, что отливали лаковыми кожаными пуговками. Белая блузка воздушными рукавами округляла плечи. Косы увиты в венок. Завершали картину бусы в две нити из не огранённого янтаря. Липа стояла у притолоки, глаз не поднимая на пришедших, потом стала медленно, плавно передвигаться по кухне, натыкаясь в спину Виты, накрывавшей на стол. Мужчины громко обсуждали дела на насосной станции, затем в музейном бюро. Лавр делился радостью, что удалось из бросового, не нужного музею, отбракованного за многочисленностью повторов, материала выудить великолепный образец допечатного издания Псалтыри. Вита улыбалась тихой, строгой Липе, её замедленным движениям. Забирала у неё из рук то полотенце, то солонку.

– Ты чего мушесонная?

Липа смотрела на Виту чужими глазами. Вот фартук взяла в руки, принялась надевать, раздумала, сжала в кулаке. Вот крышку с кастрюльки обронила. От стола оглянулись и продолжили свой разговор. Вот луковицу упустила, покатилась луковичка под ноги молодому гостю.

– А что, девица, у тебя руки-то масленые? – Филипп озорным, степным глазом взглянул на девчушку, улыбнулся и луковицу вернул.

– Вы не глядите, что теперь сонная. Она у нас не такая. Арифметика её замучила, – Вита тоже улыбалась гостю. – Липа, в самом деле, пробудись уже. Я сейчас картошки начищу, будем жарить.

Тут Липа очнулась. Развернула из пухового платка чугунок с варёной картохой, с плиты достала пирог с капустой из муки-крупчатки, похлёбку грибную перелила из кастрюли в супницу. Вита тарелки фарфоровые расставила, приборы подала, чашки приготовила и варенье.

–– Скатерть у вас накрахмаленная и фарфор цел. Господи, как дома прежде, – изумлялся Колчин. – А что за угощенье у вас такое славное? Мы с Филиппом ненадолго, по делу. И вот на пиршество попали.

– Липа, и вправду, ты чего с пирогами расстаралась? – поддержала гостя Вита.

– Так Никола же Зимний. А вас вчера нету и нету. Оба к полуночи заявились. А мне сон…тесто ставить.

– В руку сон, значит? Знатная хозяйка, – Филипп рассмеялся и протянул тарелку Липе. – Ну, тогда налей мне, девица, борща своего.

– Нету борща, – Липа растерялась и отвела руку с поварёшкой от подставленной тарелки.

– Тогда шулюм?

– Нету.

– Тогда ухи налей.

– И ухи нету.

– Тогда солянку давай.

Липа взяла супницу за две ручки, приготовилась уносить.

– Сейчас на мороз снесу. Никакого супа не получишь!

Все рассмеялись, и громче всех Филипп, подставляя тарелку.

– Ну, слава Богу, очнулась! – Вита раскладывала хлеб на крахмальной салфетке.

– Надо бы чего покрепче чаю. А ведь у нас и нет ничего такого, – Лавр извинялся перед гостями.

– Другой раз с пустыми руками не придём. А нынче и чаю вот как рады! Затаскал я гостя нашего по большому кругу: от Сухаревой башни до Катенькиного акведука. И всё пехом, пехом. Едва где подъехали на попутках. Проголодались, честно говоря. Дай, Господи, пищу во благо нам.

За похлёбкой, картошкой, за чаем с пирогом расспрашивали Филиппа о казачьей службе, о переезде в город, о работе в кузнице. Потом спохватились, что поздно уже. Лавр предлагал заночевать. Но Колчин наотрез отказывался: с утра сразу надо быть на замерах в контрольной станции, а вовремя туда попасть получится быстрее из «холостяцкой кельи», лишь на пару этажей спуститься. Тут вспомнили и зачем пришли – пособие Левенталя. Лавр не обещал найти такого, технических книг у отца и деда крайне мало собралось. Но Вита обнадёжила, что есть и даже полку сказала. Втроём со свечами пошли проверять её память в холодную библиотеку. Там хоть и горел свет, а накала едва хватало на освещение стеллажей под потолком, оставляя книги у пола в полной тьме.

В кухне остались двое.

Липа заняла руки делом, глаза прятала, собирая посуду. Филипп встал на пути её, рукою о печь опёрся, преградил путь.

– Съела мои бусы-то?

– Съела. Не то доднесь ношу?!

– Не забыла меня, стало быть?

– Чуть не зашиб, оглашенный!

– Помнишь, значит!

– Пропусти!

– А я ведь только из Вереи.

– Да ну. И как там?

– Да как повсюду: головы летят.

– Ах.. Чьи же?

– А генерала Дорохова знаешь?

– Дядька такой видный, возле церкви стоит?

– Он самый. Нынче голова прочь…

– Да за что же?

– Видать, забыли, как с казаками спас Верию от французов. Заместо его головы голову Маркса поставили.

– Кто ж такой?

– Красный генерал.

– Лишенько моё… А что ж ещё в Верее есть?

– Ищут тебя там.

– Кто?

– Парень один. Казак.

С веранды послышались голоса и смех.

– Пропусти. Идуть.

Филипп руку опустил. Липа с чашками прошла за полотенцем. Вернулись остальные.

– Ну, друг, собираемся. Отыскалась книжица, полистаешь вечерами. Человек ты Москве новый, зимние вечера длинными будут. Прощайте, хозяюшки. Прямо подарки мне нынче посыпались, на Николу-то. Радость нечаянная.

Лавр собрал одежду с сундука, ушёл провожать. Липа на сундук опустилась без сил.

– Что с тобой? – Вита участливо заглянула в смеющиеся глаза девочки. – Он ли?

– Он.

Стук в дверь.

Зелёный свет дрогнул. Лавр отложил работу, отворил. У порога Вита. Ещё в том же классического кроя костюме, как пришла со службы. Строго, не по-домашнему, убраны волосы. Лицо опечалено, то ли кажется так в полутонах кабинетного света.

– Проходите. Присаживайтесь.

Лавр придвинул гостье кресло, сам уселся на стул и мельком оглядел кожаный диван, хорошо, не успел разобрать постели.

Вита присела на краешек.

– Я впервые тут с тех пор, как Вы дом показывали. Здесь много занятного…

– Всё под рукой. Вот сегодня с музейной свалки принёс. Икона и Псалтирь рукописный. Икона обнаружилась среди книг. Мне собранье красильщиков Бардыгиных поручено разбирать. В отделе «Финифти» лишь числюсь, а так в подвале, куда свалили всё их добро, копаюсь как Гарпагон.

– Холодно там?

– Пальцы коченеют.

– Должно быть, и страшно.

– Очень. Чужую жизнь руками трогаю. А хозяева того добра живы ли? Музейным не до экспонатов, всё резолюции выносят. И что забавно, книги печатные берут в экспозицию, а рукописные и иконы ни-ни. Про иконы говорят, у нас тут не Суриковское училище, чтоб выставки иконописи возводить.

– А эта?

– Эту едва спас. Музейные, конечно, не то, как обследователи из участка милицейского. Те, говорят, сразу об пол или в печь. Но и в бюро полно случайного народу. Собирались в раму вставить.

– В ризу?

– Нет. В раму. Заместо стекла. Стекло нынче, сами знаете, нещечко. А икона – ничто, доска. Ругался. Они там на меня, как на бесперспективного, несознательного смотрят. И тут впервые заметили, похоже.

Лавр рассмеялся.

– Как Гулливера и не заметить?

– Представьте, а мне лишь на руку. Малахольный, говорят. Про икону вот сказали в оправдание, мы б её тыльной стороной на улицу. Представляете? И Павлец снова куда-то запропал. Не посоветуешься.

– Что за образ?

– «Всякое дыхание да хвалит Господа».

– Древняя?

– Смотрите, фигуры длинные, головы маленькие. Зверьки просто выписаны, будто дитём. Блики короткие, прочерченные. Скорее, конец шестнадцатого. Вот от пыли очищу, сниму закоптелость маленечко, и буду просить благословения о. Антония в храм наш внести.

– Непременно благословит.

– А Вы печальная будто? И гости Вас не развеселили?

– Гостям рада. И Липа наша, похоже, рада. Заметили?

– Заметил. Такой и не видел её никогда.

– А как Филипп Вам?

– С виду разумный хлопец. Колчин приобрёл помощника себе. Одному ему трудно за таким хозяйством присматривать. Пойдёт дело.

– Надеюсь. Не стала я радость Николая Николаича проедать. Но в приюте не будет покою, пока на станции насосной в начальниках Хрящёв ходит.

– Случилось что? Рассказывайте.

Лавр отложил икону в сторону. Встревоженные, оба смотрели друг на друга. В тишине патрон у лампы чуть слышно зудел. Подтянуть надо будет.

Со слов Виты, под вечер в приюте закрутилось быстрое, пяти минут не насчитать, отвратительное, мерзопакостное дело. Едва стало смеркаться, в трудовой школе имени Коминтерна объявилась Дина Таланова. Вита обрадовалась внезапному появлению подруги. Диночка исключительно хороша в шапочке-ток, в шубке с муфтой, впрочем, как всегда. Вита собралась показать школу, но экскурсия не задалась. Дети любопытничали к новому лицу, буквально повисали на руках. Но детей Дина не привечала, попросила перейти куда-нибудь в менее шумное место. Несмеянов к концу дня уехал со службы и кабинет его привычно пустовал, ни в какое время не закрываясь. Поговорили про Диночкину службу в совучреждении, какая с приходом нового начальника, в прямом смысле не взиравшего на лица, внезапно оборвалась. Дина клянет фанатиков и ищет места, где можно хотя бы числиться. Муханов хочет посадить её дома. Обсудили, что Вита с просьбой о фиктивной записи обращаться к диру не станет, в её силах лишь походатайствовать о месте воспитательницы для новой группы девочек-десятилеток. Обменялись совпадающими мнениями по поводу очередной Мушкиной влюблённости, кажется, в трагика в театре у «Тиволи». Едва бегло затронули все предметы внимания, как в кабинет заявился Хрящёв.

При свете копчушки, горевшей на директорском столе из-за перебоев с электричеством, внезапностью появления в зипуне с козлиной полою, сутулой мощной фигурой, хлынувшим чужим скотным духом вошедший напугал, напомнив врубелевского Пана. Хрящёв, довольный явным испугом девушек, рассмеялся, закурил и обозвал молотилками, видно, пред тем подслушивал в коридоре. Вита пыталась выставить его из кабинета и вообще из приюта ввиду позднего часа и отсутствия заведующего. Хрящёв озлился, плюхнулся в директорское кресло, стряхнул пепел на детские рисунки и заявил, в декабре насосной станцией – «гвоздевым» хозяйством московского узла – будут присвоены бахрушинские флигеля со слесарной мастерской и кузней, а к Рождеству закрыт приютский храм. Вита рассмеялась в физиономию Пана: а к Пасхе тебя самого на водокачке не будет. Сказала и опешила, с чего взяла? Не Хряща испугалась, а самонадеянности, вмешательства в предстоящее, того предстоящего не зная. Хрящёв взбеленился, вскинулся на Виту. В момент Дина встала перед Федькой. Тот напирает, грубо плечом отпихивает незнакомку, как неживую преграду, и дальше прёт на Виту. Диночка, озлившись за встряску, вмиг скидывает царское обаяние и по-кухарски вцепляется обидчику в волосы. От толкотни падает на столе копчушка, масло разливается на детские рисунки и письма, вспыхивает огонь.

Взбесившийся Хрящёв, матерясь, уходит.

Потушив огонь, Вита успокоила Дину, прибралась на столе у дира и потом вдвоём девушки ушли из приюта, унося с собой запах гари и злобный взгляд Пана, которого вдогонку обозвали хамом. У входа на водокачку, ещё не видя, услыхали извозчика. Наняли до Воронцова поля, где нынче в «Доме беседующих змей» живёт Дина с Мухановым. Вита на той же кошеве подъехала до базарной площади, оттуда побежала пешком и в своём тупике с одним фонарём на рассохе встретила одинокого пешехода в шинели, каким, должно быть, и был возвращавшийся от Лантратовых квартхоз. Дома застала гостей, но историю свою не сумела вставить в общий оживлённый разговор, да и радость Колчина не стоило омрачать злыми Федькиными угрозами. А всех проводив, уложив распалённую, как лихорадкой, Липу, пришла поделиться беспокойством к Лавру.

– Пусты ли обещания Хрящёва по поводу приюта?

– Я его давно знаю – не отступится. Низкосортен. Но мы как-то должны расстроить Федькины замыслы. И Колчину сказать надо бы.

– Диночкины идеалы разрушены. Прежде не встречала её красота отпора.

– Хрящ не знает женщины. Он бабу знает. Чего ж на него оглядываться.

– А Липа наша мне свой совет дала, что-то вроде заговора даже. Ты говорит, повернись на восток и желай для лихого человека добра и здоровья, серебра и злата полные короба, а как короба его наполнятся, так он о тебе и позабудет. Ну что Вы смеётесь?

– Милое, милое дитя.

– Как ни смешно, но Липа наша – вызревшее дитя. И даже не дитя вовсе.

– Кто же?

– Да Вы не замечаете?

– Влюбилась?

– Точно.

– Вот тебе и арифметика. И в кого же?

– Да как не видеть такого? В Филиппа!

– По часу знакомства?

– Они прежде знались. И потом у Липы неопровержимые доводы: он к ней во снах приходил.

Тем же вечером в трёхкомнатной квартире верхнего этажа бывшего особняка Бардыгиных – «Дома беседующих змей» – мужчина в парчовом халате, не отвлекаясь на звуки кухни, доходил до входной двери, прилегал к замочной скважине, оглядывал край мозаичного пола, балясины лестницы Гиппиуса и возвращался к окнам. Окна гостиной выходили на парадный вход. По фасадной стороне оконные проёмы обрамляла лепнина, картуши, маскароны, цветочные вазы, обвитые змеями, повёрнутыми голова к голове. В солнечных лучах и лунных бликах их прозрачные хрустальные глаза мерцали зловещим рептилиевым светом. Окна кухни, спальни и будуара выходили в сад над рекою. Голый сад, окруженный чёрной оградой, напоминал зимнее кладбище. В саду разрушался крытый павильон, по старинке называемый местными «дачей Наполеона», но при властвующем порядке пустовавший. Недалеко от посадок и павильона челюстью умершего гигантского животного торчали на открытом месте останки садовой оранжереи, местами растащенной жильцами дома на топку в прошлогоднюю зиму. Ажурная чугунная ограда, проросшая по краям сада слева и справа, сторожила спускавшиеся к водопою на набережную Яузы, под уклон к Басманным улицам, старые парковые посадки. Несколько квартир дома пустовало, а в первый этаж правого крыла недавно вселился Институт экспериментальной биологии, сотрудничавший с Аптекарским огородом.

У прислуги давно готов ужин. Раздать бы, прибраться, да восвояси. Но хозяин не давал знака. А хозяйка вовсе припозднилась в вечер, не годный для прогулок. Нынче метели лютуют. Здесь часто меняют прислугу. Так предупреждал один большой человек, предложивший работу. Ему отказать трудно, он не впервые выручал. Потому приходилось каждый день добираться до Воронцова поля из Левоновой пустоши, что за акведуком. Ухода за двумя, казалось бы, немного, ни детей, ни стариков, но приборки по дому хватало. Потому как дом ихний похож на ярмарку или даже на музей, в каком однажды свезло побывать, там правда всё больше кукол деревянных выставляли и маски, а тут не то часовая мастерская, не то церква, не то галантерейная лавка. И все ихние куранты, склянки, диисусы, консоли протирай и протирай от пыли. Всё орут: репетир не трогай, брегет, осторожней. Лансере, ай-ай. Бенуа, ой-ой-ой. Особо предупредили не трогать чучело болонки с алым бантом на шее. Чучело стоит на гардеробе в будуаре хозяйки. Да кто ж дохлятину станет трогать, гадость несусветную. Зато платят тут сносно. И можно стерпеть, пусть зовут лупорожей турмалайкой. Пускай тешатся.

Мужчина в халате учуял лёгкий женский шаг с самого низу парадного. Сложился в три погибели перед замочной скважиной и разгибался по мере добегания гулкого звука на верхние этажи. За секунду до звонка он распахнул дверь, и сердитая хрупкая ручка повисла в воздухе. Женщина переступила порог, бросила на пол муфту, скинула шубку на руки встречавшему и, не снимая сапожек и шапки-ток, всхлипывая, промчалась к себе в будуар. Мужчина перекинул шубу на руки кухарке и поспешил в комнаты. Турмалайка снова не успела спросить, подавать ли ужин.

Спустя четверть часа отужинали с вином, причем в полном молчании. Когда Турмалайка отгремела посудой и отпросилась до завтра, прихватив под мышкой буженину в тряпице, тогда вышел разговор. Мужчина, заглянув женщине в лицо, прочёл настроение по припухшим глазам и носику, капризной линии губ. Теперь выжидал минуты перемены, когда его Гайде снизойдёт. Но Гайде, гадина, гадина, нарочно мучала, нарочно тянула. А как возлегла на белой медвежьей шкуре в дезабилье возле жаркого мавританского камина, то соблаговолила заговорить. Он робко присел в ногах, прикурил пахитоску и протянул ей вместе с медной пепельницей-коброй с распущенным загривком-капюшоном.

– Победоносная Москва! А я – лежу на смертном ложе… Муханов! Папку попёрли.

Вот как? Уже знает.

– Не может быть! Как они так с ним?!

– Муханов, куда он теперь? Из управляющих в дёгтякуры?

Припекло задницу контре. Поделом барину.

– Ты считаешь, я брошу твоего отца?

– Муханов, зачем они так с ним? Хамы…

А он что особенный, твой папаша?!

– Сегодня, милая, стало недостаточным оставаться просто терпимым к советской власти.

– Да сколько таких! Кругом в конторах, как в засадах, сидят, ждут конца большевиков. Почему именно его? Нет, тут иное ощущается.

Конечно, иное. Умненькая.

– Тогда, может, он был неосторожен?

– Неосторожен?! Это мой отец! Рушится жизнь моей семьи…

Какое горячее бедро…Истерику устраивает, распаляется, стервенька.

– Кругом рушится… мир…

– Глупец!

Красивая блядь человеческая. Неумолимая, холодная тварь. За что, спрашивает? За контрреволюционные настроения, лапочка.

– Разве…я…отказываюсь помочь…

– Ах, оставь! Я не в духе сегодня.

Ну вот. Ну вот так и знал. Чем ты себя делаешь, девка? Договаривай же скорее, стервь рода людского. Вот сейчас задрать розовые маркизетовые шаровары поцеловать щиколотку или рано. Взбрыкнёт кобылка. Попробовать погладить крутой подъем; шерсть медвежья пролезла в щелки между пальцев. Попробовать забраться на икру. Породистая голень… Дурное настроение. Недоговаривает. Не в одной отставке дело.

– Чем расстроена моя Гайде?

– Расстроена? Растоптана, низвергнута, испепелена.

– Говори же!

– Я чуть не сгорела сегодня.

– Где ты была?

– В приюте у Виты. Сначала он зубоскальничал и тешился.

– Кто он? Приютский?

– Нет. Гнусный тип с насосной станции. Подслушивал. А когда Вита… Он пихнул меня. Вот сюда, в плечо…

– Дай поцелую…маленькая моя… бабочка…

– Пихнул и я повалилась на стол…

– И что он дальше сделал? Вы были вдвоём?!

– Говорю же, с Витой. Я опрокинула лампу. Керосин растёкся, вспыхнул огонь. Я, кажется, подпалила мех.

– Купим новую шубку. И..?

– Никто, никогда не смел так поступать с Диной Талановой. Никто. Никогда. Ты убьёшь его?

– Кто он?

– Кажется, какой-то Хрящ…

– Забудь о нём. Его уже нет.

– Он там «красный управляющий».

– Тут сложнее. Возможно, ты была груба с ним? Или твоя подруга?

– Как?.. Я? Это животное набросилось на нас…как, как Тавр в «бычьей пляске».

– Кто?

– Ты убьёшь его?

– Вам надо сдерживаться. Теперь другие времена. Не оберешься неприятностей.

– Я не понимаю. Ты не дашь защиты?

– Как ты умеешь обижать меня, моя Гайде… как ты… Я сейчас же, сейчас… Сейчас ты увидишь…своего защитника… зачем так подпоясана туго…кто бабам штаны дозволил…э…а…бабочка…Гайде…га…га…

Потом они спали. Порознь.

Она в будуаре, он прямо на шкуре в столовой. Спальня пустовала. Оба, разгорячённые, распалённые поначалу, теперь остывали, как мавританский камин, не заправленный вовремя топливом. Муханов, хмельной, исторпший, уснул нагишом, уткнувшись ничком в мех. Его щуплое, сухожилое тело целиком помещалось на шкуре. Пегие волосы на затылке смотрелись грязным пятном, кучкой пепла на белом. Когда всё кончилось, Дина подняла с пола парчовый халат и набросила на голый мужской торс: будто труп накрыла; золотистый пояс с кистями прозмеился следом.

Сжавшись в комочек, улеглась на оттоманку у себя будуаре, не собираясь греть пустующую кровать в спальне. Накрылась дюрханом и задремала. Через дрёму полыхнул огонь на столе, горели детские рисунки, душил козлиный запах из дохи, вопрошали распахнутые смятением глаза Виты. Так и не решилась поделиться с подругой новостью об отставке отца. Почему-то именно ей, маленькой, стойкой, правильной, слишком правильной Неренцевой как-то неловко, невозможно сказать про собственные изъяны. Претило признаться, у неё, Дины Талановой, вечносчастливой, самой удачливой, неуязвимой Дины Талановой, рухнула жизнь. А разве не рухнула? Отец потерял крепкое место, дающее заработок, карточки, положение и квартиру. Мать потеряла отца, мужа. С недавних пор день она начинала с «Шато О-Брион» и заканчивала коньяком. Отец завёл роман на стороне, предметом его нового чувства – теперь все полюбили новое – стала одна ткачиха. Причём разбираться, в изначальном и вторичном – отцовой измене, материном пристрастии или наоборот – не доставало сил.

Дина, потеряв остатки альянса называемого прежде семьёй Талановых, сама вроде бы и устроена, но вынуждена жить с недомерком и неучем, не отличающим барокко от ар-нуво. Вспомнилось их первое знакомство, на Сретенском. Муханова привёл контролёр, перед которым открывались двери всех квартир дома. Позже к Подснежниковым подселили каких-то немыслимых бакенщиков. А перед Талановыми контролёр извинился, к ним попали по ошибке. Кстати, от бакенщиков помог избавиться именно Муханов. Невенчанные Карп и Зоя исчезли в одночасье, вместе с ними, говорят, исчезло кое-что из скарба профессора Подснежникова. Но тут уж Муханов ни при чём, надо лучше смотреть за собственным имуществом. Вот она бы не упустила. А семейство Мушки никогда не отличалось практичностью. Нынче к ним в квартиру заселён холостой артиллерист, георгиевский кавалер, бывший гвардеец, в настоящее время служащий в Красной армии; такой не обнесёт, разве что пристрелит. Выгодная партия для Милицы.

Тогда, в первое появление, Муханов прямо из прихожей разглядел на стене кабинета «Пасхальный звон» Врубеля, золотистые перья павлина среди белых стволов берёз. Пришлось дозволить войти, полюбоваться. Любовался, охал. Копию он принял за подлинник. Потом прошёлся по всему дому Талановых, осматривая вещи, предметы обстановки и портреты. Первое впечатление от знакомства составилось благоприятным: деловит, культурен, речист. Голос глубок, тембричен, в отличие от внешности довольно заурядной. Дина сразу отметила: хваток, но профан, недоучка. Новый знакомый пригласил её в ресторан, другим днём – на модный митинг-диспут, снова в ресторан, в театр, на поэтическую читку, а потом, совершенно неожиданно для себя, она встречала утро нового дня в квартире дома с хрустальными змеиными глазами на фасаде. Более бесцветного поклонника у Дины не бывало. И вообще, прежде не могла представить себя в постели с большевиком. Но Муханов всё же не комиссар. Зато полупустая бардыгинская усадьба не изведённой стариной и малообитаемостью спасала от переполненного «птичника» на Сретенке, где уплотнившие императивно и совершенно категорически поглотили прежнее население, ассимилировавшись молниеносно и фундаментально на всех этажах многоквартирного дома.

Первое время новая жизнь более чем устраивала Дину, до отказа заполняя её дни беготнёй по ломбардам, мебельным аукционам, художественным выставкам, вечерам поэзии. Обстановка «гнёздышка» поражала причудливостью. Мебелишка, конечно, так себе, понатаскана из разных разрядов, но если умело скомпоновать, то по нынешним временам вполне себе отличная мебель. Муханов как деловой человек отсутствовал целыми днями, но ночи проводил исключительно дома. Его неуёмная ревность, даже к поэтам, читающим стихи со сцены, поначалу также импонировала, как новое жилище, где она – Дина – не наложница, а верховная правительница избавлена от бессмысленного стука пишмашинок, делавшего ей нервы.

Но со временем всякая новизна приедается.

Жизнь – в изменениях, смене, движении, а не в обездвиженности. И островок благополучия вскоре начинает исторгать тебя с берегов безупречности. Обстановка перенасыщена до переизбытка. А он всё тащит и тащит: то хорасанский ковёр, то вазу Галле, то шахматный столик, то жардиньерку, то кожаную визитницу. Визитница-то ему зачем?! Нынче никто никому не наносит визитов, тем более предваряя открытой карточкой. Дина не входила в рассуждения об источниках появления безделушек и дефицитных продуктов. Поначалу предполагала, будто Муханов в своём торговом тресте с непроизносимым названием просто маклачит с питанием. Но бежала подобных мнений. Внешнее бесстрастие Муханова и сдержанность к ней на людях она принимала за черту поведения нового типа государственного советского служащего: отстранённого от личного во имя общественного, блюстителя законности во имя народа и в противовес отдельно взятому человеку, народом не являющемуся.

Первое приличное впечатление о Муханове со временем абсолютно растворилось в ощущении омерзительности. Вело к тому и замаскированное сущностное бескультурье, и пустой взгляд овечьих глаз, и находящая временами плёнкой бельмесость, и вечно потные ладони. Несмотря на его к ней тягу до дрожи и поту, несмотря на внешнее преклонение, задаривание цветами – где он отыскивал живые цветы зимою в «красной» Москве оставалось за скобками их общения, но льстило обоим – несмотря на потакание прихотям и капризам, она всегда, с самого начала знакомства, животным чутьём предполагала за Мухановым червоточину, в природе которой разбираться недосуг – временщик. Так, в постороннем ты подмечаешь подлую гадливость и отстраняешься, не задумываясь, как задумался бы о родном человеке, совмещающемся с тобой сосуде, где понять причину и момент перерождения, слабости, перелома тянет снова и снова, будто есть в том и твоя вина.

Помимо червоточины, изъедающей плод и тело по собственному векторному закону, не так досаждающей Дине, стояла между ними недоговорённость, обидное замалчивание, более тяжёлого осадка. Оба видели друг друга там, в «Красном петухе», когда Дина встречалась с подругами. Появление компании бритых попов с поэтом, не так удивило Дину, как присутствие в той компании Муханова, сделавшего вид, что незнаком с девушкой или просто её не замечает. Да и после оба они не обмолвились о случайности. У каждого имелась причина замалчивать. Собственную причину Дина знала – чернявенький поэт Сашка, какой занимал её всё больше и больше с каждой литературной читкой. Мотив молчания Муханова предстояло выяснить, хотя бы из любопытства, если уж не из осторожности. Так каков нынче выбор? Путь честный да крестный? Нет, глупости не для неё. Иногда она задумывалась о самостоятельной жизни, но и с нарочным усилием не могла представить, как стала бы водить строем отряд орущих детей или выгибаться змеёй на подвижной платформе. Такие апокалиптические картинки на время, до следующего приступа физической дурноты, примиряли её с присутствием Муханова, человека, имевшего трагедию внешности.

Утром Муханов проснулся от холода, ноги окоченели. Перед глазами чёрные угли за каминной решёткой. Тело затекло и не хотело разгибаться, свело мышцы. Забраться бы сейчас в постель под одеяло с головой, не видеть ни противные рожи на улице, ни плоский блин лица Турмалайки, ни красивую гадину, оставившую его пьяным и голым на полу в столовой. Но и постель их в спальне, должно быть, холодна. Муханов поднялся со шкуры, распластанной на ковре и тотчас же напомнившей ему их вчерашнюю борьбу, катание по полу. Дина сперва безучастно наблюдала, как он стаскивал с неё маркизетовые шаровары, развязывал поясок пеньюара. А потом, не дав ему опомниться и предугадать, накинулась сама, перевернула его на лопатки и, хохоча, вцепилась двумя руками в шею у ключиц. Он сполна почувствовал вес тела, силу и задор женщины на полголовы выше его ростом, и принял её игру. Повалилось что-то в ногах, кажется, гравюры, с малого гостиного столика. Только бы не его коллекция эротических фарфоровых фигурок. Еще дважды перекатившись по полу, перевернули столик для рукоделья, с тряпичным мешком под дном. Никто и не думал заниматься рукоделием, но в доме собирались редкое и эклектичное. Запыхавшись, вернулись на шкуру и теперь сверху налягал он, а наложница Гайде, его гадина, гадина, затихла под ним, замолчала и прерывисто, глубоко дыша, смотрела на него расплывшимися до близорукости зрачками: ну, ну же!

Теперь поднявшись, запахнулся халатом на голое тело, скукожился, дрожа и обнимая себя руками. Пошёл сперва в спальню, где глянул на не расстеленную двуспальную кровать, затем, постучав и не дождавшись ответа, вошёл в будуар. Дюрхан валялся на полу, чулки и лифчик перекинуты на ширме. Носильные вещи разбросаны в спешке. Поднял пеньюар, обнюхал, как неистомчивый выжлец. Пахнет её телом и духами, подаренными с неделю как. Что за девка! Мучительница и стервь, гадина, не вымещенная из сердца, из мыслей, из памяти тела. Мышцы, согревшись, ответили воспоминаниям о вчерашнем, в паху заломило. Он накрыл дюрханом оттоманку и прошёл на запах кофе в кухню. Дины не было и здесь. Впрочем, кухня не удел красивых, породистых женщин. Пусть они стоят неглиже в витрине магазинов, не «красных лавок», а, к примеру, «Мюр и Мерилиз», пусть выставляются, пусть их можно будет оценить, выкупить, приобрести как ту медную танцовщицу на подчаснике часов, из-за каких они с Диной впервые поссорились. Об отце горюет, от стычки с мужланом едва отошла, а о шмотье не забывает. Придётся купить гадине новую шубку. Не было у него прежде женщины с таким строением таза и просветом между ног. Да и вообще у него первая женщина. Раньше всё больше баб имел, бабищ. С щелями.

На кухне стряпала Турмалайка. Обернулась, мигнула хозяину квартиры прищуренным, слезящимся глазом и продолжила крошить лук-репку, держа тесак пальцами двух рук и брызгая соком на засаленный фартук. Муханов подошёл ближе. Турмалайка от резкого пинка по ногам свалилась лицом в доску с луковой кашицей, едва успев правой рукой отвести в сторону нож. Несколько резких поршневых движений и рука мужчины на её ладони, охватившей рукоятку тесака, не дали обернуться. А потом кисть женской руки ослабла и отпустила нож. Весь день запах лука преследовал кухарку, слезоточивый след изрыхлил лицо-блин. Злая «репка» попалась.

Вечером того дня Турмалайка уходила из «Дома беседующих змей» с двумя увесистыми свёртками продуктов. Сам хозяин вложил презент в её огрубевшие от стряпни и стирки руки. Да, злая «репка» попалась.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. 1921-й год

1

Топор. Топливо. Тепло.

«Макарий» встал. Зима дошла почти до половины. И еле уцелели в январе. И уцелели ели в январе. Небес опал снег высыпал из котловины, щедрясь для речки и церкви на горе. Мороз насел на город, выстужая. Незаметно, ничего не изменив, прошел первый лень нового года. Подходило Рождество, обещая явление Спасителя. Отметили негромко, без размаха, но трепетно встретив приход Скудельника в мир и отделяя Времена Неведения от Времён Знания.

«С нами Бог! Разумейте, языцы, и покоряйтеся, яко с нами Бог. Услышите до последних земель. Яко с нами Бог. Могущии, покаряйтеся. Яко с нами Бог».

Городскою властью день объявлен рабочим. Пережиткам не место в строительстве нового миропорядка. Дано предупреждение: отмечание отменённых праздников считать за прогул, вычитать из жалования и принуждать к снеговым повинностям. Возбранено закрывать лавки и магазины. Ослушавшимся грозились штрафами и всяческими прещениями. В городе не работали портняжные, часовые и обувные мастерские, частные аптеки, фотостудии, цирюльни и кустарные артели. Даже небольшие мануфактуры и фабрички положительно не действовали. Но народец, покумекав, у себя в домовом храме, в молельне домашней делал всё нужное и шёл в церкву на вертеп глазеть, Господа славить в 1921 раз от Его Рождества, а от рождения Адамова и того больше, как считать. В вертепе Мать недоумевала – как буду носить Тебя, носящего всё Своим словом? И в храмах староверских повсюду из уст в уста шло рождественно слово: «Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человеках благоволение».

В приюте затеяли детский праздник.

Рабочие с насосной станции срубили в Лосином острове высоченную ёлку, возвели в приютской столовой. Липа помогала сочинять игрушки и подарки. Лавр с чердака принёс большую шляпную коробку, задумался над ней, замер. Оставил на выбор: сколько и чего девушки сами возьмут. Взяли несколько стеклянных украшений, картонные гирлянды с Бимом и Бомом, противовесы для свечей. Свечи передал протодиакон, Лексей Лексеич.

На пыльном чердаке нашёлся дубовый рубель с «украсами», дырявый самовар-яйцо, на выброс, рассохшееся корыто, точно, как у старика со сварливой старухой, и сундучок двоежирный с оторванными петлями крышки, с отломанной ручкой. Сундучок – резной терем – в дело не годился, но уж больно тонкой работы был, и жаль стало мастера, что корпел над ним когда-то, и жаль родителей, дедов, что не починили, видать, не «дошли руки». Лавр забрал сундучок вниз, к себе в кабинет на починку. Помнил те вещицы старинные с малого возраста, на чердак убиралось отслужившее, идущее на выброс, про которое всякий раз через долгое время очередного обнаружения говорилось одно и то же: да выбросить завсегда успеем.

Вита рассказала про сомнения Несмеянова, переживавшего, не запрещены ли уже и ёлки. А Лаврик утешал: «Нельзя? А мы так сделаем… как будто можно». Ни с кем не советуясь, снёс редкую книжку из лантратовской библиотеки в скупку и всё вырученное без остатка отдал на подарки приютской малышне к празднику: примите без отговоров.

В музейном бюро тем днём праздничным, как назло, придумали широкое собрание для всех штатных и внештатных по совершенно абсурдной причине, кажется, о национализации мысли гениев Толстого и Пушкина, заставившее отложить прямые обязанности и первоочередные дела. Лавр и Павел, скучая на собрании, развлекались, придумывали способы исчезнуть незаметно. Помог пожар: от чьей-то цигарки загорелись газетные подшивки. И собравшиеся с большим энтузиазмом бросились на тушение огня. Мысль гениев тот раз национализировать не удалось. В приюте не заводили подобных строгостей, даже наоборот, готовились к Рождеству. Но дети, задаренные бумажными журавлями, яблочками из папье-маше, орехами в золотых обёртках, в праздничном возбуждении, как цыплята-перводневки кружились вокруг взрослых и долго не отпускали. Лишь посидев у каждого на кровати и уговорившись с дежурной нянечкой проверять всю ночь печи, Вита ушла.

Полную службу в храме Илии Пророка отстояла Липа. Лавр сильно припозднился, Вита и к концу не поспела. Но без службы праздник не тот, бессмыслен праздник без службы. Пелось легко и живая молитва осветила весь день. «И нарицается имя Его: Велика Совета Ангел. Яко с нами Бог. Чуден Советник. Яко с нами Бог. Бог Крепок, Властитель, Начальник мира. Яко с нами Бог. Отец будущаго века. Яко с нами Бог».

Дома ёлки не ставили.

Вечером собрались втроём, впотьмах, электричество с обеда пропало; жгли церковные свечи, подешевле. Плита и печка едва согрели сегодня свои бока, дрова кончились. В чугунке растопили снегу: умыться и чаю попить. Лавр давно выбивал в музее ордер на три саженки, но безуспешно. Один раз выписали, понёсся в Марьину Рощу, счастливый, оказалось, адрес приводит к Миусскому кладбищу. Там дают пилу и топор, говорят: руби хошь, деревья, хошь, коренья, хошь, кресты. Развернулся восвояси, мимо длинной очереди пильщиков, ожидающих своего черёда.

Знал, у Павла есть какие-то «тропы» на дровяные склады, да просить «обходов» не годится. Здорово злился на себя, не умеет устроить жизнь иначе. А после рассказа Виты пообещал: зиме восемнадцатого не повториться. И вот веранда понизу вымерзала до инея. В комнатах зябко, не надышать. Лишь в кухне теплится жизнь, хотя и там не тянуло снимать телогрейки. Вита шутила над Лавриком, что в безрукавке, надетой поверх свитера, и брюках, заправленных в высокие валенки, да с бородою, он похож на лесника, печника, на Морозко. К празднику Липа расстаралась ячменной кашей с салом и оладушками с патокой. Помечтали о куропатках и «Chardonnay», погрустили о Даре, поделились, у кого как день прошёл, выпили чаю. Они любили долгие разговоры втроём о тайнах жизни, о прилоге и сочетании, о четьи-минеях, о чуде воскрешения. Но и долгие разговоры иссякали. На том и истекло нынешнее торжество. А когда разошлись и свечи загасили, когда Лавр с фонариком покрутился над замолкшим «Макарием» и собрался ложиться, Липа подняла шум:

– Караул, воры!

Странное дело, окна напротив погружённой во мрак кухни сияли огнём. Флигель – дом Малый – яростно слепил окнами в темноту дома Большого. Праздник там шёл особый. Лавр прилепился к стеклу, словно пытаясь согреться светом за ним.

– Нет. Не воры.

Рядом с ним прильнули к обледенелым стёклам две укутанные до кулей женские фигуры. Из-под шерстяного платка, из-за высокого ворота кофты глухим голосом, как из подпола, обронила Вита:

– Им не возбраняется. Птицам радость, а рыбам горе.

Липа руками в створки вцепилась, будто распахнуть хотела, и недоумевала над своими: почему так спокойно стоят. Хватай дрын на дворе, топор и круши храпоидолов.

– Тати! Вломщики!

Но по лицам обоих чудиков поняла: не двинутся с места.

Из темноты на торжествующий свет смотрели три бледных лица. А перед ними происходило непонятное, но кем-то задуманное и решённое бесповоротно. Вита замечала в глазах Лавра отблески лукавого пламени костра, разожжённого на дворе.

Огнь ненависти?

У крыльца в шинелюшке и задрипанной шапке-пирожке качался под ветром Супников. Одной рукой держался за ворот, укрывая перевязанное горло, другой подгонял пробегающих заснеженных человечков. Сквозь метель доносились нечленораздельные звуки. Какие-то весёлого вида и нрава люди, числом семь-восемь, перетаскивали от ворот, из тьмы на свет, нехитрую мебель: две лавки, шкафчик и зачем-то церковный аналой. Цепочкой встали, перебрасывая здоровые поленья строевого леса. Смешливо скатывались с ледяных ступеней крыльца, кидались снежками, кружили зазябшего квартхоза. Ни ветер, ни вечер, ни мороз, ни метель нипочём: их победа.

У костра остановились двое в военной форме. Малорослый и долгоногий участия в разгрузке не принимали, уставились на Большой дом и что-то говорили друг другу. В кухне двое отпрянули в темноту и лишь одно лицо, обожжённое холодом стекла, с детским изумлением, всматривалось, не отрываясь.

– Какого рожна?! Куражатси.

– Липа, не выражайся. Кто те двое солдат?

– Вы не узнали, Вита?

– То ж Миррка… За голенастого не скажу.

– Верно, там Тоня. А рядом Люба Гравве. У Льва Семёновича, часовщика, все три дочери очень высокие, заметные.

– Дрова у их…

Липа тоненько заскулила. Вита обняла сзади за плечи девчушку и утешающе зашептала над ухом:

– Даёт Он снег свой, как белую шерсть. Бросает лёд, как куски хлеба – перед лицом мороза Его кто устоит? Пошлёт Слово Своё и растопит их, повеет Дух Его – и потекут воды.

Липа хлюпала.

– Вот и воды потекли…

Происходящее перед крыльцом быстро менялось.

Двое зашли во флигель, захлопнули дверь. За ними вбежал запоздавший, укрытый с головою полушубком, исчез за дверью. Супникова внутрь не пригласили, ушёл в метель, косясь на дом Большой. Во дворе под метелью затихал брошенный костёр.

И тут из сада послышались звуки топора. Липа и Вита перебежали к окнам на вымерзшую терраску. Ничего не видать. И окна в ледке, и темень на дворе, и метельное крошево. Продышали «глазки», всё одно, не видать. Но идут глухие удары из глубины.

– Хто там?

– Лавр.

– Неужто он ту…Таврическую? – Липа недоумённо всматривалась в лицо Виты, – Када ушёл-то?.. Зачем он? Ещё б потерпели…

– Нет, грушу не тронет. Рука не поднимется.

Мимо окон терраски в пухлый сугробами сад прошла тёмная фигурка и быстро стала снежным человеком, самой вьюгой. Звуки топора прервались, потом зачались снова, но почти тут же и вовсе прекратились.

Лавр, разгорячённый и улыбающийся, войдя в дом, с грохотом сбросил поклажу на пол. Колючее облако вслед за ним ворвалось в кухню и медленно расползлось, курясь у порога. Пошёл на второй заход. Притащил ещё ворох и пилу-одноручку.

– Живём!

– Зачем Вы? Кого порешили?

– Качели и скамейку! И как раньше не догадался.

– Матерь Божья! Теперь сарай да восемь ставен осталося. У меня сосчитано…арифметикой.

Качелями подтопили кухню. Здоровенную садовую скамью пустили на обогрев зала, хоть чуть-чуть протопить выстуженный дом. Когда девушки, разомлев, скинув платки, душегрейки и забыв о сне, сидели в зале на низких истопных скамеечках возле пылающей печи с выдвинутыми вьюшками, неожиданно запел «Макарий». Захрипел и осёкся, а под его всхлипы разом вернулся верхний свет в комнаты.

– Вот! А говорят, Бога нет, – Липа в такую минуту даже недругу радовалась, косясь на вялый размах маятника.

– Просто электричество дали, – сонно откликнулась Вита.

Тут же вошёл Лавр и рассказал, как скрутил обрезанный провод. Ему сразу странным показалось, во флигеле есть свет, а в Большом доме нету.

– С соседями вас, сестрицы!

Лавр не искал причины, погнавшей ночью в сад, но точно не состязание с непрошенными гостями. Беспомощность добыть дров на топку дома угнетала его. И теперь видеть посиневшие пальчики девочек на мёрзлой раме, их тягучие взгляды на жаркий флигель, выше сил. И простая мысль: топор-топливо-тепло – так явно всплыла на ум, будто кто ему, неумелому, неопытному, нашептал. Когда рубил качели, прежде качавшие домочадцев с гостями, никакого сожаления не возникло. Родители приняли бы. И они бы срубили. Потом топор и пила вонзались в ножки скамьи, раскурочивали спинку и перекладины. Садовая исповедальная скамья пряталась в уединённом месте: сбоку от вишнёвых посадок в тени двух персидских сиреней. Здесь летними поздними сумерками родители любили сидеть вдвоём или мама, бывало, звала к себе Лаврика и выслушивала его день: где, в чём слукавил, кому помог. Между ними давно был уговор: одно доброе дело в сутки.

От рубки бросило в жар, а сердце шибко радовалось мыслям о будущем тепле: сейчас натопит дом и девочки наконец забудут дрожь и стужу. А на днях он непременно выбьет ордер на дрова. Да и перезанять у Евсиковых попробует. Леонтий Петрович предлагал поделиться запасом, ему от лазарета выдано. Про свою гордыню забудешь, когда видишь красные носы и потухшие взгляды у самых, самых дорогих тебе и беспомощных перед холодом.

Слышно шуршала метель.

Фигура в сугробе возникла внезапно, подлезая бесшумной длинной тенью. Угадал: Тоня. Едва Тонька выбралась из вязкой снежной насыпи к нему на утоптанную площадку, тут же с торжеством и приказными нотками проговорила: флигель лантратовский изымается в пользование фабрики швецов. Здесь будет размещён клуб. Получено разрешение от имущественной комиссии Горисполкома, в чём уведомлен местный квартхоз. Помимо того, швецам по мандату передано дворовое строение – сарай – и, как на социалистическую собственность, хозяева не имеют больше на него права. Если со стороны Лантратовых и их жильцов будет оказано неповиновение в виде посягания на народное достояние – флигель и сарай, то профсоюзная ячейка швецов оставляет за собой право обращаться в инстанции за конфискацией основного строения – Большого дома – с последующим выселением жильцов.

– Прежде, Тонечка, я говорил: нет в тебе человека, лишь Бог остался. Уже и Бога в тебе нет, скажу.

Расстались. Разошлись. Рассорились.

Мирра уходила довольная: урыла.

Пробиралась по высокому снегу прыткая, как щука у полыньи. Лавр решил девочкам не говорить об угрозах. Так им спокойней. И больше его сейчас волновал старший из Хрящёвых, стращающий приют. Здесь же как-нибудь под присмотром уляжется. Профсоюзы теперь обрадованы, своё получили: флигель. Жильцы с вилами на них не пошли. Больше даже трогает одна странность: тот, укрытый с головою фуфайкой, что последним заскочил, сложением напомнил брата-молочника. Дарка, ты ли? Неужто?.. Ей, Господи Царю, даждь ми зрети моя согрешения и ежи не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки, аминь. Лавр засыпая в тёплом доме, просчитывал, как в воскресный день доставить от Котьки дровишек, ежели так и не добудет дровяного ордера в музее.

И видел маму.

Мама раскачивалась на качелях в саду.

Топор-топливо-тепло…

На следующий день Большой и Малый дом пробудились от яркого солнца. На дворе благолепно, ни вьюги, ни следов костра – нерукотворная первозданность. Светило разогрело сосульки на карнизах, и при ослабшем морозе пошла спорая капель. Пошлёт Слово Своё и растопит их, повеет Дух Его – и потекут воды. Воды потекли, а слово не услышано.

Вита и в свой выходной собиралась в приют, к ребятам. Властью рабочие дни объявлены неприсутственными, в связи с отмечанием годовщины расстрела рабочих царским режимом. А в приюте проводили детские дни. Борис Борисыч Несмеянов обещал на хороводы нарядиться Морозом Ивановичем, а Бьянка Романовна готовила себе костюм нянюшки Прасковьи из «Рукодельницы да Ленивицы». Липа увязалась за Витой, пойдут-то через насосную станцию, напрямки. После бессонной ночи вяло собирались, косились на молчащие окна флигеля. Вита разъясняла Найдёнышу: с христианского взгляда надо признать право всех на твоё собственное имущество, но принуждать и насильно присваивать невозможно. Липа язвила «квартирантов», не собиралась мириться и мучилась идеями, одна немыслимее другой, как отомстить храпоидолам. Потому как это неслыханно, чтоб своё отдавать, не зажмурясь. Вот можно бумаги бросовой нарвать к порогу, то к хлопотам и раздорам будет. Или песочную засыпку сделать, как в Верее одна баба сопернице своей делала. А ключи ржавые подбросить – к переменам квартиры. Гляди, съедут, как миленькие. Верный способ дохлая ворона или убитый ёж. Но где ж их добыть нынче?! Вита в сборах и спорах с Липой задавалась совсем другим вопросом: почему Лаврик не сказал о разговоре с Миррой в саду. Ведь в фигуре, вошедшей в метельную черноту сада, она предполагала Тоню Хрящёву, никого больше.

Все Святки, от звезды до воды, грелись худо. И дрова у Евсиковых отложили, так лошади с розвальнями не могли сыскать. В музее ордер дровяной обещали со дня на день и опять тянули. Хотя и морозы пошли на убыль, а всё же стыло на дворе. Истопили уже кадку садовую, корыто с чердака, столик дворовый, ларь из чулана; добрались до горки из зала и комодика кабинетного. Подходила очередь ставен и наличников, дубовых, резных, с навершиями и кокошниками, с берегинями и прибогами, отцами и дедами сотворённых от рождения дома Большого. Вита поддерживала бодрость духа, шутила над коченеющими Липой и Лавром. Но холод принёс оцепенение и безмолвие в комнаты.

«Макарий» встал. Бюргерша не показывалась из домика; какой день вьюжило. Стены Большого дома промерзали до инея внутри, а после отходили сыростью.

Только флигель напротив дышал теплом, там красные швецы заседали.

И мрачнеющие тени укутанных в бесформенные кули тел вглядывались в пылающие светом и жаром окна дома Малого.

– У их и замазка нашлась. Вставили раму-то.

– Какая замазка на таком морозе, Липочка?

– Вылетит, стало быть, рама. Не будет держать.

– Как знать.

– Сызнова Супников повадился. Билетом жёлтым грозит.

– А ты никого другого не видела?

– Кого?

– Так, я…просто.

– А…просто. Дар у швецов шныряет.

– И я догадалась. Не говори нашему.

– Всё одно встренутся.

– Вот пусть встретятся. А ты не говори.

– Гляди, сёдни снова набралось. Теперь ночнины до утра. И как они там под общей покрышкой-то? Бесстыжие.

– Липа, не бубни старухой. Не наше дело.

– А Миррка-то канонаршит у их. Опустошительница, дочь Вавилонова, так бабинька моя ругалась… Из-за него она тута.

– Хорошенькая такая барышня.

– Зачем обкорналася? И в штанах.

– Апаш в галифе… Неустроенная она.

– Пожалей ещё. Они тебе с той Любкой косы срежут.

– И пожалею. Люба и вовсе вывихнутая какая-то. Правда, жалко мне их. Пойдём за урок.

– Мне надо месить и хлеб ставить.

– Сперва арифметика и чистописание, потом тесто.

– Сперва я тебя научу хлеба печь, а после ужо заниматься. Кажная баба должна уметь хлеба печь.

– Научишь, научишь.

Вита примирилась с уплотнением. Наблюдала отстранённо за неожиданными соседями. Чужое, бравурное, бодрое, гогочущее и ржущее отталкивало: нестыкующиеся эпохи. Сознавала, как тяжело Лавру видеть брата у тех, ликующих. И сама горевала за Дара. Холод доводил до оцепенения, обезоруживал, но чувства не притупились. Её мир, обожаемый и превозносимый, мир Солнца-сердца, мир Воскрешения и всепрощения, теперь уже несколько лет теряет в свете. Мир даёт искушения, мир несёт наказание. И город вместе с миром несёт наказание, и человек вместе с городом несёт. Ты – свидетель, не делатель. И если тебе видны пути, как дно в чёрной воде торфяного озера, то многие видят лишь чёрную воду. Они не познали священности быта, священности сближения, священности скорби, священности всего в мире, что есть и чего нету, но есть. И в горе жить надо уметь. Идет очередной год революции, глубинного переворота. Рука Господня прикоснулась уже к миру, затронув каждого и всякого. Вот мир и зашатался, застонал. Должно, во всех несчастьях, переносимых ими, есть приоткрытое значение и великий-великий подчиняющий смыл. Жить в шаткие и срывающиеся, предпоследние времена – надо жить, как во времена Последние.

Мушка и Вита, задержались у толпы, собравшейся напротив «Красного петуха». Снегопады наконец прекратились, но улицы сильно заснежены, засугроблены, увязают в катакомбах застывшей грязи. На морозе, переминаясь с ноги на ногу, пряча руки по карманам, отворачивая лица от колючего ветра, толпилось около двадцати человек. Слушали юношу в жёлтом шарфе, с непокрытой головой. Юноша забрался на спину каменному льву у входа в Мосторг, бывший пассаж Солодовникова, и ритмично раскачивался, то ли держа равновесие, то в хмелю. Шапкой, зажатой в обветренной покрасневшей руке, парень махал в такт движениям тела и громко, протяжно читал стихи.

Священник вышел на помост

и почесавши сзади хвост

сказал ребята вы с ума сошли

она давно сама скончалась

пошли ребята вон пошли

а песня к небу быстро мчалась

о Боже говорит он Боже прими создание Твое

пусть без костей без мышц без кожи

оно как прежде заживет

о Боже говорит он правый

во имя Русския Державы

Поэту хлопали. Просили читать ещё. Девушки, продрогнув в ветродуе, поспешили укрыться. В ресторане людно и душно, быстро согрелись. Расположились в углу, но близко от окон. Дожидаясь официанта, оглядывали друг друга весёлыми глазами, улыбались, держась за руки через стол.

– Ветер, как эвраклидон. И руки вот обветрились.

– Совсем похудела моя женщина-змея. Пальчики тонюсенькие.

– Сейчас как наемся расстегаев и раздобрею купчихой.

– Тут что-то поменялось.

– Народу прибавилось.

– И стало неопрятнее.

– Ходят слухи, весною откроют все заведения в городе. Даже скетинг-ринги, представляешь? Готовится разрешение. А рестораторы вперёд учуяли послабления и публика тоже. Не вернётся ли прошлое, Виточка?

– На то и слухи, чтоб врать. Большевики не сгинут.

– Они навсегда?

– Навсегда.

– И как жить?!

– Живём же.

– Я не хочу всегда жить об руку с ненавистью.

– А с ненавистью и не нужно. С прощением.

– Тебе проще. Ты веруешь. Ах, если бы я могла поверить до конца.

– Ничего не проще. Все от Создателя. Но принять такое трудно. А прощать каждый день гнусности, зверства и вероломство ещё тяжелее. Я сама в постоянном раздрае.

Наконец подошёл официант. Форма мятая, на лице равнодушие и скепсис: две старорежимные хорошо не закажут, не жди начаевых. Девушки разняли руки. Заказали по порции телятины и имбирные пряники. Толпа за окном редела, но поэт всё читал, размахивая шапкой, зажатой в обветренной руке.

– Я ведь возвращаюсь в храм, Мушечка.

– И легче тебе?

– И труднее, и счастливей. У староверов было ли когда уютненько? Нет, всё через боль, через муку, через труд. Но главное, я чувствую себя живою, частью Божьего мира, частью Света. Ведь я почти одеревенела прежде. Ты помнишь мои оловянные глаза?

– Ты справилась…

– А вот у тебя, Мушечка, глаза теперь совершенно дерзкие. Мы с Диной предположили твою новую влюбленность. Кто он? Комик? Трагик? В «Тиволи» или у Корша?

– Скорее, комик. Вот о Дине я и наметила поговорить с тобой. Сперва скажи, как твои дела?

– Дома всё хорошо. Липа учится, смышлёная. Она сдружилась с Бьянкой Романовной. На глазах меняются манеры и речь. Боремся с холодом, как все. Лавр сумел выбить три с лишним сажени дров от своего бюро. У нас сейчас гораздо теплее, можно снимать телогрейки даже на ночь.

– Как соседи?

– Заседают. У них смычки.

– А брат Лавра всё с ними?

– С ними.

– А девушка та…Мирра…

– Тоня.

– Встречаетесь?

– Да, сталкиваемся.

– Ты потому так скисла?

– Нет, просто в приюте неприятности.

– Рассказывай.

– И ладно бы меня одной коснулось, а то ведь дира подвела.

– Который к Святкам пророчил тебе побег из приюта?

Принесли холодную телятину, горчицу и перец. Официант торопился к столику, где мужская компания заказывала херес и тминную.

– Да, он самый. Заведующий наш – прямодушнейший человек. Так вот. Я затеяла совершенно невинное дело. Объявила детям конкурс рисунка. Ребята так вдохновились. Столько прекрасных работ вышло. Мы устроили выставку. А Борис Борисыч собирался отобрать лучшие. Призы готовили, вручение торжественное. А тут чёрный человек…

– Ты про кого?

– Хрящёв, с насосной станции.

– История, когда на вас с Диной нападал? Она рассказала.

– Да. Тогда ли он рисунки приметил или кто из воспитателей наушничал, почём знать. В приюте теперь комиссия из Наркомата Просвещения. Несмеянова грозятся рассчитать, а меня отстранить от службы на месяц.

– Да что послужило?

– Им темы не приглянулись: «Божий мир» и «Европейская война». Прочли в них контрреволюционные мотивы. А дети изобразили понимание Света и своё пережитое. Вероятно, не так выразили отношение к красной власти. Теперь ходят с поникшими головами, будто виноватые. Мало им горя.

– Иногда мне так и хочется вскричать «Боже, Боже!». Слышит ли Бог меня, маловерку. Но я всё одно скажу Ему: отчего страдают дети?

– Мушечка, не можем мы свои глупости и чужие подлости на Бога спихивать. Я могла бы получше подумать. Не давать такие темы.

– Ну, да проще просить ребят рисовать Русскую Революцию. Нынче всюду одно красное.

– Прежде я протестовала против общественного развития детей. Мне казалась идеалом детства именно родная семья, верное домашнее счастье. Величайшей трагедией детской души, да и материнской тоже, виделось коллективное воспитание. Сейчас мои сироты поколебали уверенность.

– И как дальше?

– Теперь надеюсь на разум Комиссии. Надеюсь на помощь Дины, её Муханова, у него, говорят, «крепкие связи». Надеюсь на Божью милость.

– О, от Дины вряд ли стоит ждать. Не всё благополучно с нашей подругой.

– Ну вот…а я о себе. Так что же?

– Виточка, ужас, ужасный ужас! Кажется, Дина стала социалисткой. Она живёт с большевиком, с заправилой по торговому ведомству.

– Большевик, но не комиссар же.

– Большая ли разница…

– Но ведь её Муханов помог тебе с уплотнившими?

– Помог. Невенчанных можно забыть, как дурное сновидение. Бабушку не пугает даже новый жилец – краском, какого по вакансу вселили. Он из перебежчиков, носит пенсне, бреет бакенбарды на новый манер и напоминает ей великого князя Константина Константиновича. Бабушка так и зовёт его за глаза «князем» и Бога благодарит за освобождение от бакенщиков. А новый жилец не всегда и ночевать возвращается на квартиру, всё больше в Хамовниках при казарме.

– Ах, Хамовники… Папа мой в тамошних казармах квартировался.

– Теперь там красные казармы для отрядов рабоче-крестьянской армии. Но нам очень удобно, из-за нахождения на постое командного состава не положено никого больше подселять. Подборщики перестали к нам вламываться. И главное, одного из них, пустоглазого, раз всего и видела с тех пор. Разминулись на лестнице: я вниз, он наверх. Лифты встали навечно. И не могу себя понять, как встречаю его, патологически пугаюсь до чего-то животного.

– Фантазёрка моя. Господи, ну, хоть у вас с бакенщиками устроилось. А наша квартира кем заселена?

– Представь себе, как съехали артиллеристы от вас, так и пустует.

– Странно. Но я не жалею. Всё к лучшему.

– Я бы так не смогла. Потерять свою площадь и не жалеть. Хотя у

тебя всё благополучно сложилось, а могло бы и не сложиться.

– Не в том дело. Мёртвый дом не вернуть, а живой у меня не забрать. Да и, смотри, сейчас нам открылось, как мало, в сущности, нужно для жизни. Прежде мы обманывались. Накапливали. Одних туфель имела больше дюжины пар. А у меня ведь две ноги всего. Так как же у Дины?

– Ага, у Дины. Присосался к ней торгаш. Синяя борода. Какой-нибудь жирный, рыхлый старик.

– Ну что за фантазия, Мушка? Не расстраивай меня.

– У тебя теперь экономия неприятных чувств? Ну как может выглядеть чиновник по хлебному ведомству? Синяя борода вынимает её красоту. Грустно видеть, как такая грация барахтается и вязнет. Мне стало страшно за Дину. Всегда остросамолюбивая, нынче просто страдающая. Я не свидетель их житья-бытья, но глаза её такие сумасшедшие, не кокаин ли?

– Ну с чего ты взяла? Может быть, она тоже влюбилась? Вон какие у тебя зарницы вспыхивают в глазках. Просто северное сияние.

– Э…нет. Дина холодно о Муханове говорит, ёжится даже. Хотя в остальном она устроена гораздо лучше нашего. Вопроса о топливе не имеет. Сытая. У неё новые хлопоты. Вся поглощена устройством жилища. Бегает по ломбардам, скупкам. Обарахляется.

– Значит, мы с тобой несём в скупку, а Диночка оттуда выносит?

– Диночка вдруг полюбила поэтические читки. Вон того поэта Сашку слушать ходит. Видишь, на льва взобрался? Находит его забавным. И в театре у меня была, на премьере. Я ведь Аннушку сыграла! А ты так и не явилась.

– Поздравляю. Правда рада. Но с таким настроением, куда в театр.

– Так вот, если живёт она с большевиком, то ведь кровосмешение у неё пойдёт. Проникнет зараза под кожу, в самую сердцевину нашей Диночки проникнет, как она проникла ко множеству прежде близких людей. Ты заметила, как люди переродились? У большевиков блестяще получается вербовать и запугивать.

– Над землей мертвецов веселятся и совокупляются.

– Но, помимо того, на чём-то ведь они всё-таки держатся. Мне показалось, Дина стала их оправдывать. А ведь нет им оправдания, Виточка?

– Тише, милая.

Помолчали, пока разносчик поставил чай и блюдо с пряниками.

– Нет им оправдания, Мушка! Не оправдает их ни Природа, ни Человек. Ни Прошлое, ни Будущее их не оправдает. Есть ещё страшное настоящее. Между гибнущим и губителем столько душ готовых обелить, выгородить, залечь. Естественные объяснители. В Рай не верят, в Ад не хотят. Ни холодные, ни горячие. Тёплые. Те всё объяснят. Ими и несётся страна в пропасть. Ими и гибнем.

– Естественные объяснители?

– Да, услышала где-то. Точное выражение.

Когда уходили, оставив плату с начаем на запятнанной соусами скатерти, увидали на проходе возле дверей спящего, головой в стол, поэта. Рядом полупустая бутылка «Вино столовое»; шарф жёлтый канатом джутовым вокруг шеи и до пола свисает. Шапка в ногах. Вита подняла шапку, отряхнула, подсунула под голову. Поэт упрямо боднулся, не открыв глаз.

Когда разбежались в разные стороны, тогда сообразили, обе упустили важное: Мушка не расспросила о Лавре, Вита – о комике. На углах здания напротив «Красного петуха» в лупцующем ветру трепетали красные полотнища. В витринах, выставленные на подобие картин, голосили и ужасали прохожих фотографии со вскрытия святых мощей в Посадской Лавре, долженствующие разрушить мифы о святых поборниках. Со стороны Петровки порывами доносилась маршевая музыка. Народ нахохлившийся, скукоженный торопился по делам.

Дела наплывали.

Казалось, вот ещё чуть-чуть и будет лучше, легче, будет, наконец, хорошо. Не знали, если Господь не созиждет дома, напрасно трудятся строящие его; если Господь не сохранит города, напрасно бодрствует страж. Напрасно вы рано встаёте.

2

Кудесы

На святочной неделе в вечер щипкого мороза, безвьюжный и матовый, из окон малярки в литейно-механическом цеху инженер Колчин приметил, как встретились на пятачке у конторы двое молодых рабочих, похлопали друг друга по плечам и обнялись. Сердце обмякло, глядя на них, и с чего бы? В малярку Колчин заглянул проверить, как идут работы по покраске станины. Здесь пахло щекочуще-резко, несло кислым и одновременно сырым известковым духом. По лавкам и стеллажам грудились бидоны, жбаны, бочонки с краской, олифой, клеями. Щипало глаза. Свежеокрашенная станина взгромоздилась на подпорки посреди малярки и поблёскивала глянцем подсыхающего краплака. Рядом на полу валялись перепачканные кисти. Инженер плеснул в корытце керосина и бросил туда кисти. Пробурчал: «страна классических головотяпов» и упёрся лбом в ледяное стекло. Следил, как те двое, в синем полушубке и чёрной бекеше, направились мимо казарм за станционную ограду, с выглядывающими из-за неё куполами приютского храма. В носу защекотало, в горле запершило. Едкой крепости воздух надсадил лёгкие кашлем. Так и сказал на выходе сторожу, оправдывая слёзы: «Ядрёная, зараза». На самом деле, вдруг вспомнился сынок, старшой, такой же, должно быть, молодцеватый и видный теперь, как те двое.

В Крыму длятся военные действия и никакой возможности пробиться, – разворачивают на подходе. Газеты перебивают друг друга новостями о врангелевцах, слащёвцах, махновцах, оставляющих полуостров. На Дальнем Востоке капелевцы, колчаковцы, семеновцы стоят против красного Уборевича и Блюхера и вот-вот сойдут с земли отечества. Скорее бы кончили; поделили б мир да затихли. Верно говорят, нынче русское небо густо святыми пополнится.

Перед сторожкой Колчин оглянулся на окна бывшего кабинета. Тёмные. Странно, сегодня не заседают. А на днях, в самоё Рождество, такой шабаш в конторе устроили, диву даёшься Христову долготерпению. Инженер поднял воротник, натянул рукава на кулаки и торопко зашагал в сторону Первой Мещанской, надеясь поспеть на трамвай и домчаться хоть на открытой площадке до Виндавского вокзала, где ждёт его холодная холостяцкая койка под солдатским одеялом. Спать, спать. Скорее спать. Гнать время. Ждать, ждать. Мира ждать. Исхода бойни. Своих видеть во сне, драгоценных и единственных. Вот вернутся и спросят: ты с ними? А ведь на советскую службу он пошёл бы совсем по последним мотивам. Но станция, узел, помимо его воли, стали советскими. Надо работать. Праздный человек не держит равновесия. Уйдёт поколение старых инженеров и нет преемственности. Сгинет инженерное дело. Удивительно, как большевистская система умеет развивать подлейшие и низкие позывы. Кому отдавать? Комячейке? Заседателям? Активистам-лодырям? Сторонним? Пролетарские лекторы гаечного ключа в руках не держали.

Всё вышло, как предполагал; поспел на трамвай. На открытой площадке докатил до вокзала. Дошагал до геппнеровских башен. Сил не оставалось на чтение, хорошо, хоть подхарчился в рабочей столовой. Едва разделся, кратко помолясь: «Свят, Свят, Свят еси, Отче, Сыне и Душе», успев пробормотать: какое счастье этот казачок, справный хлопец, Богом посланный и умелый чертёжник. Тут же крепко заснул, не дожидаясь Филиппа, и окунаясь в сон о своих, драгоценных и единственных.

Лишь на следующий день по дороге на водокачку Подопригора рассказал, как за полночь пытался растолкать Колчина, да пожалев, завалился спать сам, отложив до утра рассказ о случившемся вечером в приюте. Самого быстро сморило, весь день продержался на одной каше ячменной, да и та на воде.

Накануне вечером, когда инженер Колчин направился в малярку, Филипп дожидался у конторы Лавра Лантратова. Договорились вместе пойти к заведующему трудовой школой Несмеянову для разговора о шефстве. Вопрос об отстранении Несмеянова и Неренцевой комиссия Наркомата Просвещения отложила и внезапно свернула своё пребывание на территории приюта. Но за нежданной маленькой победой никто не забыл о давней идее «красного управляющего» водонапоркой забрать у сирот два здания: ни приютские не забыли, ни сам Ким Хрящёв.

Когда Лавр и Филипп, пройдя всю территорию станции, зашли на земли сиротского дома, стало не до разговоров. Тут же, на ступеньках паперти Троицкой церкви, обнаружили воющего попа. Старичок, расхристанный, не по морозу одетый, рыдал безутешно, как безутешно плачут малые дети. Бросились к нему: отец, не тужи. Тот за бороду держится, на притвор показывая, и заливается слезами. И через всхлипы поминает Велеса – скотьева бога. Двери притвора распахнуты, колыхаются язычки свечные, елейники на ветру дрожат, на проходе жжёный горох кучками, чуть дальше свечной ящик, заменивший отобранное старинное бюро, опрокинут, перевёрнуты лавки, с паникадила голуби-сизари воркуют. Свежий раскардаш, будто, неуклюжий кто и безрукий, раскурочил внутреннее убранство церквушки, приведя в ужас оторопевшего попика.

Как оказалось, поп дочитывал стихиры, собирался затворять на ночь храм, а на «Утверждение на Тя надеющихся…», в церковку вломилась процессия. Трое святочных ряженых с гиканьем и улюлюканьем не крестясь, не кланяясь, не сняв головных уборов вторглись в церковный придел. Первым заскочил «починальник» с губной гармошкой, тащивший на верёвке упирающуюся козу. За «починальником» мимо козы пролез «мешочник», обвязанный поверх телогрейки бабским дырявым платком, поклажу свою вывалил из-за плеча на пол; там оказалась плетёная клетка с голубями и петухом. За ними ввалился «поводчик» в вывернутом мехом наружу тулупе, с посохом и, Господи упаси, с медвежьей мордой на голове. Перепуганные голуби взмыли под купол, а полудохлый или опоенный чем петух очнулся, захлопал крыльями, как халзан в брачный период, и вскочил на мохнатую шапку человека с замазанным сажей лицом. «Мешочник» принялся дёргать петуха за привязанную к лапе верёвку, пытаясь стянуть того с головы. Но птица, раззадорясь, хрипло кукарекала с головы, как с нашеста, и спускаться не собиралась.

Крик петуха как древний знак измены.

Коза пугалась «медведя», приседала на задние лапы и сыпала горохом. «Медведь» ревел, переваливался с ноги на ногу, раскачивался из стороны в сторону, как шатун, кружился, стуча посохом о выхваченное из-под лавки ведро. «Мешочник» подскакивал на месте, силясь скинуть с головы орущую птицу и не догадываясь снять шапку. «Починальник» почему-то мычал на козу, но никак не мог затащить её вглубь храма: коза упиралась и рвалась обратно в незатворёный притвор, на волю. «Поводчик» развернулся медвежьим ликом к попу, попятившемуся вместе с аналоем в руках до свечного ящика, и загундосил через звериную башку:

– Отворяй поп! Разряши дом твой развесялить! Архимандрит-едрит пожаловал…

«Мешочник» и «починальник» заржали, лягаясь, подпрыгивая и делая ужимки чёрными лицами. «Медведь» не унимался, хорохорился:

– Хорош Христов праздничек! Встречай гостей святочных, расстрига…

Поп из-за аналоя взвизгнул отончавшим голосом:

– Прочь кудесы! Не колядовать чёрту в храме!

– Ничего коляде не дашь?!

– Колядам запрещено нынче по людям ходить.

– Нашей-то козе много ль надо? Решето овса, да на обед ковбаса… Да жирна сала, что у тебя сусала…

«Мешочник» и «починальник» снова загоготали, заплясали, крутясь и подскакивая под губную гармошку. Поп заорал, окрепнув голосом:

– Где пляска, там и дьявол! Не для того Бог дал ноги, чтоб бесчинствовать… Вон, вон, тартыги! Отвратительнее верблюдов…

«Медведь» будто только отпора и ждал, рассвирепел, аналой из рук попа выдрал, самого старичка, дёрнув за бороду – такое оскорбление – отшвырнул в сторону и перевернул ящик свечной вверх тормашками. На пол медь просыпалась, свечные столбики размерами смешались, подсвечники медные брякнулись, из кадильницы угольки высыпались, ладаном сильно запахло.

– Вот, гляди, рюха, как Христос твой делал! – «поводчик» принялся лавки переворачивать, забавляясь.

«Мешочник» медяки с полу подобрал и устроил пляску, каблуками свечи ломая. «Медведь», в раж войдя, ведро с грохотом зашвырнул в алтарь, пнул козу, дёрнул петуха за верёвку и содрал-таки с «нашеста» вместе с шапкой. «Починальник» тут же шапку обратно напялил, в сторону отпрянул от разбушевавшегося «медведя» и попятился, ближе-ближе к выходу. Коза блеяла, петух орал пока «медведь» его в мешок не сунул, шею придавив. Голуби метались под куполом, вспархивали и снова садились на паникадило. «Починальник» остановиться не мог, кружась вокруг оси своей, выглядая по сторонам: чем ещё б святочных развеселить. У печки ведро с песком схватил да в причастную чашу песку и насыпал. Старичок с пола глядел во все глаза на вакханалию, держась за сердце. «Медведь», накуролесившись, устал, трубно рыкнул:

– Ну живи, поп, до аминя.

Косолапя, отошёл, поднял с полу ковчежец позолоченный и две пустых чаши, обернулся:

– На память. А ты богадельню свою на затвор и в нору, не то подожжём. Эй, коляды, на поседухи пойдем, к девкам.

Едва выждав, как ушли шуты, поп выбрался на паперть звать помощь. Темнота покрыла весь парк приюта и станции. За парком на железке промчался паровоз, прогудев и выстучав тишину. Напротив церквухи горели несколько окон приютских спален, но дойти до них, не вышло, ноги отказали. Попик рухнул на ступени, расплакался, моля за куролесивших отступников: «прости им, Господи, бесчинное, бесовское кружение». Тут и подошли двое: полушубок и бекеша. Голуби затихли на паникадиле, мирно воркуя в тепле.

Со стороны спального корпуса раздался петушиный крик и тут же оборвался на высокой ноте, будто петуха прирезали. Лавр и Филипп, оставили попа и, обгоняя друг друга, побежали к спальням. На встречу им по тропинке неслась коза с дурным глазом, как удирающая от волчьей погони. В освещённом дверном проёме виднелись фигуры нескольких взрослых и детей. Дети кричали, держась за руки и загораживая старушку, вытесняя во внутрь здания. Издалека казалось, будто они играют в «бояре, а мы к вам пришли».

Мужик в вывороченной шубе и со звериной головою лапал старуху и трубил через башку: «Ах, цялушечка, матулюшка… С кем быка ела?». Женщина остолбенело пятилась, недоумённо сверкая пенсне. Дети плакали, но не отходили от воспитательницы. Из света подъезда на темень выскочил мужчина в костюме и бросился к «медведю», но святочный в бабьем платке, пьяненько захихикав, подставил ему ножку и «костюм» часто зашаркав на ходу, носом полетел со ступеней крылечка в сугроб. Упасть ему не дал подбежавший Филипп. Лавр схлестнулся с ряженым в звериной башке, коренастым, приземистым. Они схватили друг друга за грудки, раскачивались перед крыльцом, шумно пыхтели. Медвежья морда утыкалась Лавру в шею, близко пахнуло чем-то навроде нафталина и спиртом. Вдвоём они свалились на снег. Подопригора схватил мужика в платке за шиворот и, дав пенделя, спихнул с крылечка. Воспитательница пришла в себя, подхватила плачущих детей, потащила на лестницу, захлопнув дверь. На снегу барахтались двое, в стороне выкарабкивался из сугроба тот, что в платке. Филипп набрал снегу в горсть и умывал пьяненького: «Отмою рожу твою, хоть в глаза погляжу бесстыжие». Скользя и хромая, «умытый» побрёл по тропинке к церкви. На свист его из храма вылетела, один за другим, вся голубиная стая. Мужчина в костюме, протянул руку Подопригоре: «Несмеянов. А не требуется ли помощь Вашему другу?». Филипп руку пожал, рассмеялся: «Не могу лишить его удовольствия. Он давно держался. А мы к Вам шли помощь предложить». «Уже такую услугу мне оказали, благодарен, благодарен, чем могу…». «Вы к ребятишкам идите, простудитесь, а тут мы сами». Ещё некоторое время Филипп с крылечка наблюдал, как двое, провалившись телами в сугроб, будто в берлогу, уминали снег телами, слитыми в схватке. Потом опрокинутый на лопатки запросил пощады. Верхний поднялся, выгреб снег из-за ворота и стоя над лежачим, трудно дыша, спросил:

– Скажи: зачем ты?!

Второй отплевался, голову приподнял, уставился снизу вверх на спросившего.

– Потому что могу.

Замолчали, запыхавшись.

И разошлись, высокий к крылечку, а в вывороченном тулупе сперва поднялся на четвереньки, отряхнулся от снега, как промокшая собака, потом встал и, раскачиваясь, поплёлся в сторону водокачки.

Вслед ему полетело колкое: «возлюбил он проклятие, и оно придёт к нему». Филипп протянул Лавру синюю шапку с оторочкой. Отряхнулись, оправились.

– Ну, здоров ты, брат. Такого медведя завалил.

– Мы и прежде на равных были, то он меня, то я его.

– А ведь и я умыл неказистого…

– Кто таков, знаешь?

– Наш с водонапорки. Ванька Пупырь-Летит.

– Моего узнал?

– А как же! Товарищ Ким. Красный управляющий. Председатель Техкомитета.

– Пьяный.

– Оба пьяные. Поп про троих сказывал. А третьего не видать. И что чудно, Козочкин – с пьяну смешливый, дурашливый. А по трезвому – желчный. Пёс брехливый.

– И ведь не страшно им впасть в руки Бога Живаго?!

– Тю… Думают ли о том? Ну, отвёл душу?

– Без удовольствия. А старичка жалко.

– Попа?

– Да. Видел, за бороду держится?

– Бороду дёрнуть – то ж личное оскорбление. У нас в станице за такое убивали. Дай спину тебе выстучу, в снегу весь.

Лантратов спину подставил. И тут же к другу с недоумением:

– Что, Филиппка, вокруг делается?! Не вмещается у меня…в храме колядовать?! В управляющих недоучка! Жильё у сирот отбирают!

– Ей бо, невместимо такое. Но у нас в станице как старики говорят: благодатию Неба есмь то, что есмь.

Потопали валенками, порошицу сбили и в спальни пошли. Из окошек мучнисто-картофельные детские лица глядели на удаляющуюся косматую спину мужика с чубом и валявшуюся в раскрошенном насте медвежью башку. Неподалёку от головы зверя корчился прыгающий мешок. С крылечка соскочил паренёк в бекеше, подхватил мешок и снова забежал внутрь.

Дети отпрянули от окон.

«Капитан» лежал на верхнем полке, Регент – ниже. Доски пахли липой, а шайка, внесённая служителем, доносила аромат душицы, тимьяна и запах плеснево-сырого дерева, неисребимо-одинаковый во всех банях мира. Варфоломеев громко сладострастно стонал, когда банщик проходился по его спине, заднице и бёдрам свежевымоченным веничком. Регент смотрел на капель сверху: то ли с веника стекает, то ли пот каплет. Затошнило, перевернулся на живот. Глядел теперь между ног скачущего в мокрых кальсонах банщика. Тот повизгивал в унисон стонам Варфоломеева. Парильня в четыре полка больше часу занималась двумя служивыми. Регент измок, изжарился, пресытился духотой, стремился на воздух, в моечную. Служитель, по прозванию Док, вылетал в изнеможении из парильни, делал передышку, менял веники и возвращался к клиенту-завсегдатаю. А Варфоломеев всё не унимался, крутил на полке своё грузное, рыхлое тело, подставляя хлеставшему то один бок, то другой, то зад, то отвисшие на живот сиськи. Говорил, флотская привычка на воду вьане исходить. Регента отхлестали всего разок и большего тот не жаждал, прикидывая, как распаренным добираться из Ерденевской слободы домой в лютую крещенскую стужу.

– А чего …не на квартире-то?

– Не резон.

– На Сретенке… сподручнее… в центре.

– А…тебе ближе, значит, до твоих полей.

У Регента кольнуло за подмышкой: знает адресок.

– А ты думал, не знаем, всё знаем.

Лучше увести разговор по другой кладке.

– Какой резон поминал?

– Вот как подборщик шепнул тебе про звонившего в тридцать третью, так попросили приглядеть за квартиркой.

– И?..

Регент привстал, но упёрся головой в верхний полок, улёгся обратно.

– Чего там?

– Ничего. Швартуюсь. Обратно пригрёб гостенёк?

– Рядом ошивался. А второй раз замечен, стало быть, интерес есть. И физия, говорят, такая, что ксандрейкой с поскониной не собьёшь. Выправку не спрячешь.

– Не зря, значит, я.

– Может, и зря, может, и пшик. К тому же не нашего отделу. Как там «штучный»?

– Рядом всё тот же сброд из дьячков и келарей. Прибились музыканты, художники – богема не окочурившаяся. Вот там один блаженный поэт белиберду несёт вредную, а ему «на бис», «на бис».

– Не начинай. Куда ты?

– Отлить.

– Отставить. Потом вместе отольём. Как твой Штучный, говорю?

– Выветрился. Как похудее был, по церквам рысачил, до шести проповедей в день и каких! Теперь канителится.

– Канителится, значит?

– Ага. В его бабах даже я заплутал. Четверых точно знаю, причём, собака, одновременно обслуживает. И где здоровья столько берёт?

Регент снова подскочил и снова о полок головою.

– Пришвартовался?

– Ага… Причём на моей памяти, во второй раз женился. Три любовницы: модистка, балерина и вдова капельмейстера. Все довольны.

– Не все. Бывшая жена сейчас бумагу в Совнарком катает. Просит ей жалование по мучному ведомству поднять до доходов супруга, как проживающей на мужниных половицах и неравноправной ему.

– Дура!

– Не говори. И чего не живётся? Паштеты гусиные жрёт и свежую зелень, как крольчиха.

Регент промолчал, голову отвернул от ног в кальсонах к стене: вот он, его источник – кухарка. Перепроверяет, значит.

– Изничтожить письмо?

– Без тебя. Ты в дом невхож. Ты на воздухе наблюдай. Дальше!

– Зовёт себя апостолом и великим грешником. Грешником, но великим. Вербованные им никакого авторитету у верующей массы не имеют. За ним самим толпа тянется, молодёжь аффектирует. А за свитой его – нет, никто не пойдёт.

– Молодёжь, пусть аффектирует. Старух не перековать. Сами перемрут. Дальше!

– Трусоват, тщеславен. Фискал и эгоист. Любит сплетни и апломб. Но пар выпустил, сбавляет.

– Не справляется, значит. Как тебя понимает?

– Как поклонника. Как тварь, эпизод, как пигмея. Заносчив больно. Барин. Брезгует. На днях говорит мне, закажите себе в аптеке Феррейна крем, всегда руки у Вас мокрые. И вытирает свою о рясу.

– Ну в самом деле, у тебя ладони скользкие и пальцы приплюснутые. Ха-ха…кхе, кхе…

Регенту показалось, тело Варфоломеева заколыхалось вместе с полкой. Банщик выбежал за переменой. Регент сел, сгорбившись, растопырил пальцы на руках и стал рассматривать.

– С епископатом встречается? Помимо публичных читок вот важное – смута в тихоновском епископате.

– Вроде трётся там. Вчера загорелся идеей общества ревнителей обновленчества. Но к сегодня уже остыл.

– Собор готовит?

– Передумал.

– Вы там рехнулись?! Наверх доложено!

– Подлягнуть его?

– Тебя подлягнуть надо. Ты выветрился, ты остыл… «Верха» спустили резолюцию: подгноить патриаршество изнутри. Вы чего валандаетесь на государственном кошту?

Варфоломеев заёрзал, попытался слезть с полка, но самостоятельно у него не вышло.

– Док! Док! Куда пропастился? Ты, давай, спину подставь.

Регент вскочил, задом попятился, согнул спину. Варфоломеев, опершись между лопаток, больно надавил на позвонки и грузно ухнул вниз на деревянную решётку. Влетел банщик с новой шайкой, вениками и свежей улыбкой. Наконец выбрались втроём в моечную. Народу под вечер оказалось мало. Уселись на скамьи, сполоснутые при них служителем кипяточком. Принялись вяло тереться мочалками.

– Собор заново осмыслить. Присутствовать на каждой проповеди. На каждой! Подробные доклады. Не справляются они… С бабой своей справляешься?! С обменом барахла справляешься?! Спекулянт…

От кранов с горячей и холодной водой на них оглянулись двое. Варфоломеев откинул мочалку, стих, помягчел.

– Полей-ка, дружок.

Регент поднял шайку до груди, чтоб сверху, с головою, полить сидящего. В хребте между лопаток хрустнуло: стронул позвонки, собака. Вот бы сейчас шайку об голову его расколотить. Но ведь и те двое у кранов не случайные тут. Вода полилась дружно, смывая ошмётками пену и грязь.

Док тем временем в раздевалке пошарил по вещам поздних клиентов. Предварительно убедился: двое давно и скучливо трутся в моечной, другие два вышли из парильни, с шайками возятся. Нащупал кое-что, кулак зажатый убрал в карман кремового халата, а у шкафчика для служащих содержимое переложил в свой бельевой чемоданчик. Снял на дверях табличку «Спецобслуживание» и понёс душистые полотенца в мойку.

На сегодняшнюю проповедь, будто на профсоюзное собрание, пришлось скликать народ. Поп церкви Живоначальной Троицы передал свалившуюся новость по верным старухам, велев созывать «своих». Лично пригласил заведующего приютом и собрал верующих из работников водокачки. Какое злосчастье горше: кудесы от скотьего бога или лекция знаменитого живоцерковника, навязанная политотделом? И чем такому известному персонажу сдался крошечный приход? Народу набралось немного, но даже поболе, чем на обычную воскресную службу. Поп сошёл со ступеней, тяжело уступая солею. Всё в нём протестовало против доклада чужанина. Но за варяга третьего дня «просил» уполномоченный с печатью гербовой на мандате и внушительных размеров карманом. Поп здраво рассудил: противиться – беспременно потерять храм, пустить – баба надвое сказала, перевербуют ли кого.

Пусть читает лекцию. Поп отошёл в тень.

В назначенный час корифей прилип к щели пономарской двери, из-за надверного образа архангела Гавриила оглядывая пришедших. В средней части храма бок о бок стояла горстка старух и разномастные подростки – то ли скауты, то ли бродяги, за ними служащий конторы в галстуке с виндзорским узлом и в задрипанном пальтишке, дальше несколько пролетариев в робах. Для кого говорить? Кого будоражить мыслью… В дверях на входе встали две женщины: хрычовка в пенсне и каракулевой шапке, чуть правее за ней юное очарование в пуховом платочке, с выбивающимися из-под него светлыми прядями. Пришла-таки! С наскоку распахнул дверцу, быстрым шагом прошёлся по солее, встал на амвоне. Церковка крошечная, туда-сюда с десяток шагов. В тишине лёгкое покашливание из кружка рабочих, скрип дверных петель. Беззвучный видимый парок дыхания двадцати с лишним ртов. Товарищ лектор прошёлся взглядом поверх толпы и остановился на знакомом девичьем лице, будто прильнув к нему. Набрав воздуху особым приёмом дыхательной гимнастики, изученной ещё во времена овладевания ораторским искусством, приступил.

Вита пришла на чтение по просьбе Несмеянова и Бьянки Романовны, сопровождая нескольких старших ребят и не ожидая встретить в лекторе Руденского: ему ли с его именитостью и в захудалый приютский храм? Ребята из старшей группы, едва слухи о «красном лекторе» достигли педсовета, заявили заведующему о вынесенном между активистами решении отрядить делегатов на читку. Воспитателям пришлось принимать непростое решение, но педсовет посчитал разумным присоединиться к резолюции собрания активистов. О ряженых и колядовании, об испуганных ребятишках младшей группы Вита узнала в своё дежурство, то есть лишь на следующий день после случившегося. Лавр ни словом не обмолвился о разгроме в церкви и драке, правда, весь вечер был чуть многословнее обычного. Теперь Вита оглядывала убранство, ничто тут не напоминало о недавнем разорении, разве, может быть, печальные глаза здешнего попа. Перескочив взглядом с попа на директора, на старушек в платочках, почувствовала мельком, как укол, чужой взгляд на себе из кучки, где с шапками в руках сгрудились станционные. Мгновенно-неприятное толкнуло в сердце, встревожив, но тут же взгляд более пристальный и призывный забрал её внимание. Руденский вёл начало голосом колокольчато-бархатистым, вкрадчивым, голосом располагающего к беседе миссионера именно с тобой, потерявшимся насельником, грешным рабом.

– …И я – ваш непокорный слуга – есть великий грешник. Публично каюсь, братья и сестры, да призываю обновиться. В чём же суть обновления? Как баба в родах меняет свою кровь, так Церковь православная нуждается в очищении. Календарь сменили, догоняем Европу. Церковнославянский забудем, как язык мёртвых. Станем же и в храме говорить русским языком, языком матерей и кормилиц, языком газетных передовиц – время несётся и диктует. Есть ли тайное в священстве? Надо ли укрываться от кающегося? Идите в обновленческий храм, загляните в алтарь и наблюдайте, как совершается жертва. Церковь должна стать ближе к грешнику, иначе он никогда не почувствует свою связь с Богочеловеком. А «Живая церковь» дарует тебе такую возможность. И даже женщина, изгоняемая ветхими законами из алтаря, ныне может обрести иную роль, уравняться с мужчиной в праве присутствия. Новая нормальность заместо нормальности прежней. Мы – живоцерковники – пророчим тебе, народ русский, скорую передачу в твою собину всего монастырского имущества. Хватит, пожировали канонники. Нынче монастыри переходят в дома призрения, в госпитали, в сельскохозяйственные коммуны и трудовые братства для граждан республики…

– А свой Заиконоспасский тоже отдашь?

Выкрикнул кто-то из кружка рабочих, там же его поддержали смешком, а старухи зашикали: тихо, тихо. Лектор будто не слыхал.

– Любой пожилой гражданин сможет поселиться в доме призрения.

– Аль в старину при монастырях не живали… Чего же тут нового?

Не унимался бойкий. Сотоварищи поддерживали. Лектор продолжал.

– «Живая церковь» провела свой собор…

– Первый от Рождества Христова? Али от Адамова?

Теперь засмеялись и рабочие, и дети, и поп, и Несмеянов, старухи неодобрительно качали головами.

– …провела собор и выработала резолюцию… Сбить желаете? Чуют силу, оттого и задираются. Нашу силу обновленческую и власть новая почуяла. Обновленцы великие реформаторы.

– Документы покажь, великай.

– Провокаторов на каждой лекции хватает. Но кого, скажите, нынче в кремлёвские храмы допускают? Попов никонианских? Староверов-дырников, капитонов? Вот то-то и оно. А нам отслужить дали в Успенском соборе Кремля благодарственный молебен. Отовсюду слышишь, Церковь одряхлела, назрели реформы. А кто вывернет шкуру старорежимного попа наизнанку? Кто омоет грязь и уврачует струпья? Мы беремся за грязную работу парасхистов-вспарывателей. Мы вытащим Церковь Христову из-под камня, отодвинем глыбу и возвестим новое Воскресение! Правду веры отцовой старая церковь завалила мраморными плитами. Да, купчики-староверы выкупили у попов право на покаяние и отпущение грехов. Но не дороговато ли оно им обошлось? Ныне лежат на мраморных погостах, придавленные плитами. Из плит рогожских построим театры и подземные дворцы!

Кто-то из ребят горячо захлопал в ладоши, но не поддержанный смутился и спрятался за спины других детей. Тут старухи между собой зашептались: новое Воскресение, чего мелет? А лектор вошёл в раж, заговорил взахлёб, оторвавшись от голов и лиц, устремившись взглядом под купол. На амвоне стоял не миссионер, выпрашивающий внимания, а Логофет, богослов, великий проповедник, посланник Божий, несущий золотое слово «Живой церкви», дарящий своё присутствие пастве.

– Нет. Тебе требовалась встряска, голод и мор, чтобы потом мирно спать под землицей. И ты проси, нет, унижайся, умоляй большевиков, остаться ещё хотя бы на три годика, пока, как оглашённый, не отрезвишься, не оглядишься, не обернёшься на мир, на себя, пока не придёшь нагим в лоно церкви, как прародители. Такая встряска нужна и нам, священнослужителям, чтобы уйти от золотоносного и зловредного посредничества. Ныне родится новый тип духовного лица – бесстрастный требоисполнитель. В глубине древности один из раннехристианских богословов…

Руденский отвлёкся от купола и обежал глазами развёрнутые к нему, вопрошающие лица, передумав говорить о Тертуллиане, с кем тут? Смешался, сник, скомкал.

– …ыы.. говорил, «Верую, потому что абсурдно». Вот и мы предадимся такой, первородной вере: это несомненно, ибо есть невозможно!

Расходились недовольными с тягостным впечатлением, причём все. Дети ждали площадного боя, ниспровержений, но для них разглагольствующий, безбородый духовник, рекрутёр в солдаты обновленческих войск, совсем не походил на героя. Старушки, напротив, опечалились отсутствием обычной службы и возмущались еретическими заявлениями заезжего проповедника. Рабочие чувствовали себя одураченными; гадали, кем в большей степени: балаболом, местным попом или властью, выдавшей мандат на читку. Несмеянов и Бьянка Романовна шли под руку, тут же забыв о лекторе, обсуждая три надвигающихся затруднения, с какими придётся считаться: очевидную самостоятельность детского совета, угрозу отъёма корпусов и возросший расход квашенной капусты. На «квашенке» держались всем приютом уже два зимних месяца. Радовался поп Троицкой церкви: для него фиаско залётного мозгодуя было полным и веским.

Вита осталась у крыльца ждать лектора; хоть и не участвовала с «щепотниками» в богослужении, лишь присутствовала на лекции, а не сказать ли о.Антонию о посещении никонианского храма.

Морозец забирал.

Работяги перекурили возле крылечка и прошли в ограду водокачки. От них отделился один щупленький, в собачьей дохе, суетливо, скачками по высокому снегу заспешил к входным воротам приюта. Вениамин Александрович выбрался из тёмного прохода на паперть скорым шагом делового человека, имеющего краткий перерыв между двумя коллоквиумами. Забыл отдать исходный поклон, зато не преминул поцеловать у Виты руку, стянув вязаную варежку. Прошли несколько шагов молча. К храму вела узкая тропинка: никак не разместиться вдвоём. Но Руденский вёл девушку под руку и несколько раз проваливался в глубокий снег, чертыхаясь.

– Местный храм отходит обновленческой церкви. Есть решение ВЦУ.

– Да, неужто? Но дети…

– Ну, что Вы, право. Советские дети будут молиться другому Богу. Они на полном обеспечении, им незачем киотное серебро. Да-с, его тут фунтов на тридцать будет.

– Подсчитали?

– Навскидку. Вынужден признаться, платок и крестьянские варежки идут Вам ничуть не меньше шапочки-ток и муфты. Как обстоят Ваши дела, Вивея Викентьевна? Глазки будто печальны?

– У меня вышли затруднения. По моей необдуманности в приют нагрянула комиссия Наркомата просвещения. Грозились отстранением. Но гроза прошла мимо.

– И Вы не делились со мной таким осложнением? Быстро забываете прежних друзей.

– Я помню о поддержке Вашей, Вениамин Александрович. Зачем же обременять чужими трудностями.

– Господи, Вы и говорите, как с чужим. Чем же кончилось?

– Остаюсь в приюте. Здесь чудесные дети. Я при деле. В настоящем и трудном деле. А остаться помог один товарищ по торговому ведомству. Диночкин знакомый, у него «крепкие связи».

– Вы могли бы обратиться ко мне.

– А разве по силам Вам?

– У меня тоже «крепкие связи». И сразу в нескольких институтах красной власти, как и в Наркомате просвещения. Жаль, жаль… Но в другой раз непременно.

Дошли почти до входных ворот в приютские земли, стоявших без охраны в зимние месяцы. Долетал перестук двух молотов из кузни. А из-за леска доносилось гудение железной дороги.

– Как Вам нынешняя лекция?

Вита собралась было сказать нечто прилично-вежливое, соблюдая политес. Но тут почти рядом жалобно-исповедально всхлипнул паровоз, будто свидетель всему, и Вита соврать не сумела.

– По-моему, довольно гадко, Вениамин Александрович.

Руденский развернулся к девушке и засмотрелся: несколько мельчайших снежинок нанизались на пшеничные прядки и сложились сверкающим свадебным венцом по-над платком.

– Объяснитесь.

– Тягостное впечатление, когда взрослый умный человек несёт такую чушь. Помилуй, Господи, Вы не стали говорить о монтанизме Тертуллиана и Евангелии как аллегории, что, собственно, было бы абсолютно неуместно.

– Я знал, знал, одна Вы поймёте меня. Вот и не стал разоряться. Те люди не принимают современности, не понимают нового. Это чугунные «башмаки» на колёсах истории.

– И Несмеянов, и Бьянка Романовна, и рабочие, и даже ребята вполне поняли Ваше факирство. Но, Вениамин Александрович, с литургией не фокусничают. Вы выдаёте за религиозный подъём ересь, хлыстовство какое-то. А староверов и вовсе напрасно задеваете. Зачем дырниками, капитонами обзывались? Старообрядчество не есть сектанство.

– Того защищаете… Лантратова… Все апологеты «крепкой веры» носятся с трухлявыми святынями. Разумнее, да просто выгодней, переходить под большие колокола.

– Я тоже из староверок. Та старая рана не зажила. А Вы им снова «Никоновы новины»? А в алтарь с Вами не пойду. Не нужно мне такое равноправие и глупые феминисткие потуги.

– Вы очень изменились, барышня. Я не рад видеть Вас…такой. И крестьянкин платок совершенно Вам не к лицу. Вы даже подурнели, вот.

Руденский провалился в сугроб, вылезая, потерял калошу. Засуетился, полез в «нору», отыскал калошу и с нею в руке, не надевая, заковылял к арке ворот. Вита рассмеялась, так смешон показался ей ковыляющий, весь в снегу, совершенно не величественный Логофет.

Расстались скомкано, в сущности не прощаясь.

Пока продвигался вдоль приютской ограды и искал извозчика перед входом на водокачку, Вениамин Александрович спрашивал себя, почему он, уязвлённый юной гордячкой, совершенно не может на неё сердиться. Столько времени он не видел Виту Неренцеву, столько раз стремился прийти к ней в Алексееву слободу, столько раз укорачивал свои желания, поскольку нет резону ему, в облачении, мозолить глаза пролетариату, заселившемуся в лантратовский флигель. Сколько женщин сейчас радовались бы возможности провести вечер в обществе московской знаменитости и если бы он возжелал… Сколько важных и неважных событий в последнее время составляют вихрь его жизни, несущийся к славе или пропасти. И среди всех этих «столько», «сколько» и «если» вопросом, недоумением, неразрешённой мечтой вставал образ девушки с венцом из снежинок – задевающей, убедительной гордости, притягивающей чистоты, какую теперь так подмывало замарать, унизить, озлить, спортить, как, бывает, необъяснимо вдруг хочется омазать дерьмом не принадлежащее тебе совершенство. Известно, не замарав собственной души или рук, ни у кого не выходило испачкать другого. Однако, не загрязнясь, с чем предстанешь на Суд Господен?

Почему юная воспитательница дефективных примитивов так притягивает его, состоявшегося, не сегодня-завтра – митрополита Всея Красная Руси? Почему так быстро гаснут вспышки страсти к балерине, модистке и вдове капельмейстера и нынешней мадам Руденской? Едва держит Марианна – женщина заметная. Но добытым, тебе принадлежащим, быстро пресыщаешься. Гораздо дольше мучает недостающее. И потом. Есть такой тип женщин: миленьких, внимающих, удобных, умеющих поддержать разговор дур, проснувшись с какими утром в кровати, вдруг прозреваешь: укутан в коконе благополучия – на самом же деле, в паутине, где всё меньше места тебе и в дураках оказался ты сам. Женщины такого типа прозорливы, имеют хорошее обоняние, как правило, они становятся спутницами жизни либо выдающихся, либо хорошо устроенных мужчин. А чувства? Чувства – нечто из другой категории, категории попутных вещей, излишеств. К таким женщинам можно причислить мадам Лохвицкую и мадам Руденскую, отчасти даже мадам Сиверс, нет, пожалуй, мадам Сиверс ошиблась с выбором партии, но сюда никак не отнести – Виточку Неренцеву. Почему тихое, но прочное влечение к неподавшейся так занимает его? Как тягостны неизжитые чувства! Не своей ли сложностью и привлекает она? Как тот мир прошлого – сложносочинённый, наполненный, подробнейший, уступивший место простейшему, заурядному, немудрёному. Как тот мир, от какого легко отреклись, но вытравить не могут. Господи, прости великого грешника и не покинь в неверии его!

Когда Вита шла мимо Троицкой церкви, возвращаясь в столовую со стойким запахом кислой капусты, дети заканчивали ужин. Из церковных врат слева от тропинки вышел поп с кропилом и ведёрком из-подо льда. С лица его не сходила брезгливость, с какой окроплял храм после посещения обновленца.

3

Адька. Козу не сглазишь

Морозы славные, но чёрт бы их побрал.

Как выжить там, где дерево так ценно. Любой дворец и низенький подвал без печи выстужен мгновенно. Годится всё: весло, порог, стульчак, и рамка от дедова портрета. Пускай потом огонь не осветит очаг. Лишь бы теперь тепло, в минуту эту.

Мирра и Люба перебежали-то по морозцу всего ничего: от барака Хрящевых в барак напротив, где жил в комнате-клетухе холостяк Козочкин, Ванька Пупырь-летит, и пробрало, казалось, до костей. Старшие Хрящевы – слесарь и жена его, судомойка – от взбешённой прачки узнали, произошло какое-то худо у сына на водонапорке. Хотя прачка кричала непонятное о приютских, но причём тут дефективные и их Фёдор? Разобрали из воплей соседки, разыскивает она не Федьку, а «сваво бывшего сожителя» Козочкина, на него соседи указали, как на вора. Козочкин вывел из прачкиного сарайчика козу – Аделаиду, ценность по нынешним меркам неописуемую, и оба исчезли в неизвестном направлении. Прачка поносила Хряща, Пупыря, шибздиков, красную власть, Ленина, Николу Угодника и бывшего коновала из Ерденёвской слободы, отказавшегося от «керенок» и взявшего с неё полтыщи «ленинок» за прирост молока у Аделаиды, да, как всегда, обмишурившего.

Вслед за прачкиной бедой тем же днём по базару, а с базара и по баракам, и по всей слободке пролетело известье о произошедшем на святочной седмице в церкви Живоначальной Троицы. Мнения, как принято, столкнулись лбами: одни говорили Господь покарает ряженых, другие стояли на сносе приютского храма за ненадобностью, как отжившего поповского института, не востребованного для воспитуемого типа нового советского человека.

До Любы и Мирры донеслись слухи, утверждавшие будто в кудесах узнаны трое друзей: Фёдор Хрящ, Аркашка Шмидт и их старший товарищ Козочкин. За Федькой такое Мирра могла предположить, а вот про Аркашку не верила. Люба же не верила вовсе, хоть из троих знала единого Тониного брата, занимавшего высокий пост на Алексеевской водокачке – зачем ему? Федька с того вечера глаз домой не казал. Настроенная решительно, не одобряющая потехи с ряжеными и братьево самоуправство, Мирра отправилась к Козочкину, прихватив для поддержки Любу.

В коридорном бараке стоял сизый полумрак, замешанный на кухонном чаде и испарине плотно заселенного жилья. В чане с водой, к какому прикована цепью общественная жестяная кружка, дрейфовали осколки тоненьких льдинок. Из кухни в конце коридора доносился резкий запах палёного керосина и голос старухи, костерившей со слезой в голосе торгашей базарных, привесивших ей мелких гвоздей в гречку-дикушу. После нескольких стуков в дверь Козочкина старуха выглянула из кухни и без слезы, голосом податного инспектора выкрикнула:

– К Ваньке? Тама он, аспид. Бери тёплым.

Старуха вернулась на кухню, откуда снова пошли причитания на тему гвоздей и проклятия барыгам. После старухиного «выхода» за дверью у Козочкна зашевелились.

– Чаво надо?

– Федька у тебя?

– Хто?

– Не бойся, не прачка.

Мирра обернулась на Любу, обе засмеялись.

– Нету.

– Чего нету, чего нету? Отворяй.

– Нету яво.

Мирра затарабанила в дверь. Кто-то справа от клетухи Козочкина заорал, не отворив дверей:

– А пошли вы…

И тут же из глубины комнаты Козочкина, глухо, слабым голосом, донеслось:

– Ты что ль, дрездо?

Федька лежал на узких полатях в тряпье тёмных цветов, где не выделялись ни наволочка, ни простыня, ни покрывало. Хрящ повернулся на вошедших, едва приподняв голову, и застонал. Козочкин вернулся к подоконнику, где возился с жирной таранью, разложенной на газетке. Мирра строевым шагом, сменившая кожаное пальто на ловко сидящий полушубок, прошагала до полатей. Встала, качнувшись на носках и сцепив руки за спиною. Люба уселась на крашеный табурет с толстыми ножками перед кургузым полу-комодом–полу-буфетом с ситцевой занавесочкой на веревке. Из-под Федькиного лежбища выглядывали один сапог и один валенок. К стене притулился скрученный в валик тощий матрас; вешалку с повисшей на трёх гвоздях, за ширинку, за петлицу, за прореху, одеждой хозяина, то прикрывает, то открывает входная дверь. Другой обстановки в комнате не имелось.

– Болит башка-то?

Мирра поискала глазами стул, но стульев не оказалось, а на единственную табуретку пристроилась Любка. Пришлось облокотиться на подоконник и наполовину закрыть и без того слабое освещение комнаты. Козочкин недовольно перенёс газету с подоконника на столешницу полу-буфета. Встал вполоборота к Любке, ссутулился, согнулся над газеткой и жирными пальцами разбирал рыбу, собираясь позавтракать.

– Чего такой расчёсанный? Пережрал? Не опохмелялся?

– Трактир вам тут? Опохмеляться… – ответил за товарища Козочкин. – Чего заявились, блудни?

– Ты б смолчал. Куда Аделаиду дел?

Мирра снова засмеялась, подмигнув Любке. Но Люба почему-то не откликнулась на Тонькину подначку.

Козочкин выматерился в ворот рубахи.

– Прачка судом грозит. А красный суд он тя, Ванька, не оправдает, как царский оправдывал. И вот тарань на «Известиях Советов Депутатов» чистишь… Не пятнай орган власти.

Козочкин снова выматерился, уже громче.

– Тонька, чё там? – брат махнул на окно слабой рукою, – шумять?

– Ты, значит, всё-таки, Фёдор? И Ванька? И Аркашка? Учти, я ваши методы не одобряю.

– Рассольчику принесла?

– Собрал бы активистов на водокачке, привлёк приютских, провёл собрание, резолюцию выдал…

– Или капустки квашеной?..

– И по резолюции дальше действовать. Вот у нас на фабрике…

– Ваня, рассольчику…

– Ваня, Ваня… Ваня гол, как вошь. Ничё, отлежишьси… Не впервой.

– У нас в профсоюзе даже по исключению святых собранье прошло.

– Ваня, двадцать капель водочки… Накапай, Ваня…

– Вам какой, анисовой али, может быть, рябиновой?..

Козочкин, матерясь, отдёрнул шторку в ромашку. Погремел посудой, выудил початый штоф с мутной жидкостью. Увидев любопытный Любкин взгляд, задёрнул шторку. Федька застонал.

– Самогон будешь? Моей фабрикации.

При слове самогон Федьку передёрнуло в лопатках. Но он тотчас вскочил. И босиком стоя, отвернувшись ото всех, вскинул штоф, как горнист вскидывает горн. Вместе с пустой посудиной, выпавшей из неверной руки, и перезвоном осколков раздался и глухой звук у буфета.

С табурета рухнула Люба и затихла недвижимо на неметёном полу.

Суматохой, поднявшейся от Любкиного падения, воспользовалась-таки прачка. Прачке не пришлось долго выяснять отношения с Ванькой, тот, постояв над длинным девичьим телом, неожиданно сдал осаду и заторопился на выход. На воздухе Козочкин жадно глотнул мороза с редкими сонливыми снежинками и по дороге, ходко удаляясь от барака, упрашивал прачку пустить к себе пожить. И прачка на ходу сообразила, присутствие Ваньки под рукой гарантирует покрытие урона. Но до тела не допускать поганца, а неча по чужим сарайкам без спросу лазать, да «бесовок», девок красных, в дому привечать.

Мирра недоумевала над Любиным обмороком, не голодная ли, не тиф ли. В последнее время о тифе, сыпном и возвратном, всё чаще приходили вести из Петрограда, и вот-вот чумной волною он ожидался в Москве. Федька, напротив, равнодушно улёгся обратно в постель, натянул тряпьё до подбородка и демонстративно отвернулся к стене от припадочных. Люба открыла глаза, в них непонимание зримо сменялось осознанием случившегося. Любка вскочила на ноги, к стене прижалась, руки растопырив, ища защиты. В комнате лишь двое: брат с сестрою, табурет на боку. И не успев, уврачеваться, закричала, будто ожглась ладонями о мужскую одежду: подштанники с гульфиками да рубахи заскорузлые от поту.

– Ты чё?! Напугала. Ну, быват, быват…

Мирра шагнула к Любке. Но та отпрянула и понеслась по коридору вон из барака. Мирра повернулась к старшему брату: может, он объяснит закавыку. Федька уснул. Мирра постояла с минуту враздумье и отправилась искать правду к Аркашке Шмидту, уж рыжий-то ей не соврёт.

Федьке лень было вставать, но всё же поднялся, накинул крюк на дверь, пошарил за шторкой в буфете, не обнаружил самогона. Зато наткнулся на блюдце с кольцом обручальным и часиками-«запястником». Завалился обратно. Отлежаться с час, с два, и двинуть на водонапорку. Оставлять надолго хозяйство старорежимному управляющему и подручному его – казачку – не резон. Казачок-то, едва пришел, тут же влезает?! Раздорнический характер вносит в рабочие отношения на станции, так и надо доложить наверх, а то, вишь, характеристиками трясёть. Нынче слышишь от рабочих: «Пойдём к Горе, спроси у Горы…». Как будто без того Филиппа и не решаются технические вопросы на водокачке. А заседания цеховой ячейки, резолюции Техкомитета боком, стороной? Теперь забористым и едким словцом казачка ставятся под сомнение решения активистов насосной станции, во как выходит. Надо бы прощупать, да в какой-нибудь ситуации скользкой прижать, носом ткнуть: ты браток, не задавайся, поймали тебя на твоём нейтралитете. Теперь мало быть прослойкой, ты подавайся в ту или другую сторону. И тогда мы – власть, я – власть, будем знать, на какую сторону рва тебя ставить.

Сквозь дрёму наплывали мысли о медвежьей башке, о козе Адьке, но чепухе не давала места тяжёлая тягучая мысль. Гнать, гнать, не допускать вредную муку о поражении перед Лантратовым. Шея чесалась от грубой звериной щетины, щёки «горели», должно быть, от тех растворов, какими чучело пропитано. Накануне пили в директорском кабинете. Кому первому пришла в голову идея колядовать, попугать попа местного – не рыжему ли, пройдохе? Козочкина отправили в цех за пилой, башку Топтыгину отпилить. Вдвоём с Аркашкой шилом мишке глаза стеклянные выкалывали, чтоб через прорези смотреть. Башка внутри полая, картон и газеты «царские» вытащили, вот тебе и маска скоморошья. Вроде и закусывали знатно: маханиной, картошкой, яйцами варёными. А поди ж ты, спирт всё победил: и закуску, и осторожность. А закуси плотнее и обошлось бы без разгрома в церквухе. И попа никто бы за бороду не тягал. Но вышло, всё одно, на пользу. Давно пора замшелый Ноев ковчег под склад забрать, перевести туда малярку, мыкавшуюся по разным цехам. Непоправимей другое – как он, Фёдор Хрящев, просил пощады, лёжа на лопатках в сугробе, словно в ледяной гробнице. Крепко сшиблись. Спьяну, казалось, забьёт. А ведь не забил бы. Струсил бы корсак человека убить. Такие, не убивают. Такие сами подставляются. Такие вопросы задают. Задумываются.

Зачем, спрашивает. Затем.

Потому что могу.

Мирра погрустнела, получив все подробности от Шмидта. Аркашка хорошо помнил, как пили, как выкалывали глаза медвежьему чучелу. Пока Федька пилил тулово, они с Ванькой-Пупырём сходили в голубятню; подогретым и мороз нипочём, и семь вёрст не в тягость. К голубям прихватили петуха хрящёвского и козу в сарайчиках у бараков. Петух, зараза, гоношился, клевался, пока ему в глотку спирту не влили. Козу как втащили на верхний этаж, вот смеху нашло. Аделаида медведя напужалась и кучи стала класть без всякого уважения к директорскому апартаменту. Снова пили. Весело наряжаться, веселее, чем праздновать. Тулупы выворачивали, платок бабий в конторе подобрали, обвязали благодушного, порядком захмелевшего Ваньку, сажей печной рожи вымазали. К вечеру отправились детишек веселить, сироток голубить. Дальше Аркашка не помнил, упрямо не признавался про разгром в церкви. Говорил, будто ослаб по пьяни и завалился в сугроб, до храма не дойдя. А после, протрезвев от холода, выбрался из сугроба и поплёлся домой. И даже драки не видал.

– Какой драки? – зацепилась Мирра.

– Не видал. Сказывают.

– Чё ж своих бросил?

– А чё ж меня в сугробе оставили?

– Когда? До драки или после? И кто бился?

– Чего прилипла? Некогда мне.

Не всякий из слободских станет связываться с Федькой, да и из станционных тоже – факт. Дело «колядования в церкви» осложняется дракой в приюте, тут уж куда кривая вывезет: похвалят либо взыщут. Мирру что-то иное подспудно беспокоило, под «ложечкой» сосало, пока не призналась себе самой, больше, чем о брате, мыслей у неё о Лавре Лантратове. Никто и не называл его имени, а вот оно само собою всплывало. О Лаврике теперь и от Дара не узнать, разжопились братья-«молочники». Но о Дарке нет интереса задумываться. К беспокойству Мирры в нехорошей истории со святочными колядами за Федьку, и за Лантратова прибавилось новое замешательство: ни на фабрике, ни в общатке, ни тем же днём, ни следующим не могли отыскать подругу.

Люба Гравве пропала.

Звонковой трели Леонтий Петрович не слыхал, лишь мягкий вкрадчивый стук. Электрический звонок третий день молчит – третий день не подают ток по Последнему переулку.

После завтрака манною кашей на воде и яйцом всмятку снова улёгся в постель. Страшно болела голова, одолели мигрени. Уже и лафитник кагору, оставленного на разные важные случаи, принял. А головная боль усилилась, не отпустила. Хотелось кофе или крепкого чаю. Но имелся лишь ромашковый, из летних аптечных запасов. Тётка мокрое полотенце приносила, вроде компресса; холодные струйки противно бежали по вискам, но облегчения не дали. В голову после вчерашнего мучительного дежурства шло всё вперемешку, крутилось и не выстраивалось: кабинет Штольцера с натасканной невесть откуда разнокалиберной мебелью – будто корсарской добычей, куда Леонтия Петровича вызывали «на ковёр» для распекания; два сложных случая «блуждающей» селезёнки один за другим, чего не встречалось во всей его долголетней практике; вызов с операции на собрание к Полуиванову по поводу какого-то нелепого «Дня Красного цветка» и подготовки к Третьему малярийному съезду будущим летом; и, наконец, оглоушивший отказ в организации лечебной комиссии в клинике. Но больше всего тревожило затянувшееся отсутствие сына: Костика третьего дня некто Уткин – наделённый властью фантазёр и шапкозакидатель, в сущности, добрый, но совершенно бестолковый, непрактичный хозяйственник и прихлебатель – неожиданно снарядил в командировку. Под Коломной, в Старо-Голутвинском монастыре, понадобилось вдруг, теперь в январские морозы, получить у монахов черенки Láurus nóbilis – лавра благородного, чтобы обеспечить пролетарское население Москвы суповой «лаврушкой». При том же Уткине в Аптекарском парке совершенно разворована библиотека по лекарственным растениям и на месте культур открытого грунта высажены обычные огородные овощи.

Тётка сызнова стучит в двери.

Никак пришёл кто. Не Костик ли? Нет, Костик заходит шумно, празднично. Кого принесло? Страх, он всегда на поверхности, любой внешний повод, и вот сердце встрепенулось, забилось стрекозой в пригоршне. Работаешь в клинике, врагов не знаешь, помимо недоброжелателей; но общая обстановка глумления и форменного издевательства, пощечина здравому человеку, быстро добавляет страху ареста, застенка, слома жизни, что оказался так въедлив в тело, в кровь, в жесты. Нет-нет днём ли, ночью, а прокалывает сердце зобным щупом. Страшно сорваться, не стерпеть рядом ошарашивающих примеров губительной свистопляски и смертельной чехарды, погубить семью своей невоздержанностью, неумением отворачиваться от абсурдности и нацеленности на истребление имярека, насаждаемых большевицким регентством. И ведь, поразительное дело, всякий раз кажется, не он один подмечает нелепицу творимого красной властью. Кажется, от мозолящей глаза несуразности, циничной околесицы вот-вот вскрикнут рядом стоящие, возмутятся. Есть рядом глаза, где то же понимание: всё так плохо, что хуже невозможно. Но наступает и то самое невозможное. И ничего не происходит обрушающего. Большевики делают ещё хуже и, кажется, вот оно, всё – окончательное и необратимое всё, пусть добивают до конца. Дальше жизнь рухнет. Чем хуже, тем лучше – пусть рухнет. Но нет. Миражи не проходят. Дурные сны не оканчиваются. Живы и перевёртыши, и переворот, и массы, принявшие страдания как должное. Навязывается упрощение жизни, быта, отношений. Нормой «рабочее правление» с золотарями в ревтрибуналах. «Опрощенцы» скоро упростятся до акефалов. Перестанут носить запонки, повязывать галстуки, крахмалить бельё, гладить брюки, пользоваться салфетками и фартуками, есть на скатерти, ваксить обувь, потом перестанут душ принимать и чистить зубы, перестанут здороваться по утрам и прощаться на ночь, как принято.

Как жить, если кругом вовсе не то, что есть внутри тебя?

У себя в лазарете он ежедневно и ежечасно видит образчики того, как тип нормального человека переходит в тип туповатого деспота, пользующегося подходящими обстоятельствами для причинения боли безропотному соседу.

Ежедневно и ежечасно наблюдает, как людишки открещиваются от Бога. Сказали, не ходить в храмы – не ходят.

Ежедневно и ежечасно находит случаи отказа имярека от самого себя, факты обезличивания и отрешения, отрицание права на сопротивление. Сказали не праздновать собственных именин и Рождества – не празднуют.

Ежедневно и ежечасно сталкивается со странностью оправдания большевичков, якобы измождённых титанической ношей восстановления государства, ими же – супостатами – нынче, надысь, и третьего дня, искорёженного. Сказали идти в Советы, на митинги, демонстрации – бессмысленно идут.

Вдобавок приметил в себе отягчающую странность, какую обсудить бы с коллегой-эскулапом: с доктором Подснежниковым или профессором Войно-Ясенецким. Но один теперь не в соседях, а другой, по слухам, практикует где-то в Красном Туркестане. А странность, вероятно, профессиональная – ставить диагноз всякому встречному-поперечному – но знание природы странности не облегчает муки от неё. Видишь не санитарку, не повариху-раздатчицу, не кондуктора, не извозчика, а базедову болезнь, панникулит, гемартроз, водянку.

Диагноз заслоняет человека. И, кажется, всё общество больно.

– Леонтий, жив ли?

– Жив.

– Посетитель. Пущать?

– Кто?

– Банщик…

Тётка зашептала в щель. Профессор едва расслышал.

– Банщик, говорю…

– Какой банщик?

– Тот… с Левоновой пустыши…

– Веди в кабинет.

– Да в уборную попросился.

У тётушки вот развивающийся парез. И нынешняя окружающая трясина не благоприятствует замедлению. Слез с кровати, мокрое полотенце шлёпнулось в ноги увесистым последом. Сменил бязевый халат на вельветовую домашнюю куртку. Мельком взглянув на образ Спасителя – утверди, Отече, – вышел из спальни.

Теперь сидели с гостем за ромашковым чаем с сухарями, Прасковья Пална в кабинет поднос принесла. Черпаков сразу сказал профессору, причиной визита не врачебная проблема, а жизненная потребность – поговорить.

– Вы недоумеваете, отчего я Вам нанёс визит? Поздравить с ангелом.

– Вы спутали.

– Спутал? Так что же. Просто поговорим-с. Ведь разговаривать нынче стало совершенно невозможным. Вовне все шарахаются друг от друга, сторонятся. Дома говорить с кем, решительно не с кем. Мамаша к старости осварливилась, сестра – оскотинилась. «Враги человеку – домашние его». Вот на Рождество и ёлки не устроили. По их милости без подарков остался. Прошлым годом дарили, а нынешним заскупились. А я одной – шишку серебрянкой раскрасил, а второй – тянучку из сахара сварил. С годовщины «Кровавого воскресенья» сестрица в избачки нанялась. Забавный праздник, Вам не кажется? Работником комнаты-читальни стала, при почтовом отделении за Москвой, в Красной Лосинке. Прежде там дачи снимали. Курррорт! Теперь люмпенам отданы во владение. А сестрица просвещает массы, скажете? Так нет же, ха-ха…ха-ха… ха-ха…ха-ха-ха… ха-ха…ха-ха, вековуха, синий чулок, перестарок. Устроить жизнь свою хочет. Из дому грозится съехать, надоело, говорит, под мамашиным гнётом жить и делить с братцем одну комнату. Комната одна, правда. Зато разгороженная. И не ширмами, а стеной фанерной, путь не до потолка, не страшно же. Жалуется, якобы братец подглядывает. А подглядывать сложно, нужно сперва неподъёмный комод придвинуть, затем водрузить на него табурет. Конструкция выходит громкая.

– Шаткая, – машинально поправил профессор.

– Нет, не шаткая, а именно громкая. Когда падаешь, грохот выходит. Да и чего подглядывать, когда есть баня – театр без декораций: тела в проекции и действо обнажено до греха. Прежде учили, голое – стыдно, теперь учат – стыд есть атавизм. А голое тело не всегда чувственно, скажу я Вам, в большинстве своём даже безобразно. Учат, учат… То мамаша, то сестра, то заведующий банями, то попы, то чекисты, даже дворник, он теперь председатель домкома, и тот учит. И все куда-то тащат: то в «живоцерковники», то в атеисты, то в передовики, то в большевики, то в артисты, то в анархисты. Уже старовером себя почувствовать во благо будет. Староверы-то никого не тащат к себе, наоборот, отбрыкиваются, и в митрополиты к Патриарху не лезут, как «живцы», ха-ха. Я знаете ли, всерьёз увлёкся теорией религии. Ещё б чайку…с морозу-то…

Профессор сходил за кипятком. Подогрел воды на бульотке. Подлил заварки в чашку гостю. Мигрень не отпускала, ломило виски тисками. Между приливами боли и разливанием чая закралось недоумение: Черпаков говорит, хорошо устроен, а с виду так истощен, похож на одуванчик: тонкий стебель тела и крупный череп, обтянутый кожей, с непропорциональными мочками ушей. И словно ребёнком сделался. При прогрессирующей гебефрении вполне возможны нелепые ипохондрические жалобы. Стоит присмотреться, нельзя же так отсутствовать в разговоре из-за несносных мигреней. Надо заставить себя возвращаться, не то этот слабовольный рамолик натворит ерунды в комнате. И тётки нет как назло…

– А я ведь заразиться от Вас хотел.

– Снова спутали. Здоров, чего и Вам желаю.

– Нет, не в смысле болезни. Хотел воздухом наивной веры подышать. Может, и сам подхватил бы, как инфлюенцу. Вот вам-то, верующим легче на свете живётся. А каково атеисту сносить нынешнюю вакханалию? Если задуматься, то почему отдельному человеку должен Христос достаться? Подарите Христа всем поровну.

– Поровну это не ко мне, батенька. Это к Советам.

– Да, но они с Христом не знаются.

– Зато Он о них наслышан.

– Думаете? Сейчас у писчебумажного магазина Аралова газетку «Буревестник» приобрёл, анархистского толку. Прежде политических новостей не сыскать. Нынче одни политические новости, да какие – апокалипсические. И против церковников пропасть всего.

Профессор украдкой взглянул на газету. Так и есть, за 1918-тый год, это нынче, в двадцатом-то. Да и бумажный магазин Аралова давно переоборудован то ли в лавку потешных огней, то ли в контору пистонной фабрики, не торгуют там газетами нынче.

– Всё декреты, манифесты, резолюции. А объявлений о знакомствах с дамами, так сказать, и нет-с. Зашел намедни в цирюльню Саккалы на Варварке – ни одного приличного выражения лица. На Петровке в монастыре музей анатомический открыли. При Наркомздраве или Наркомземе. Позади бывшего цветочного Ноева, знаете? Не забегали, нет? А вот стоит забежать. Навроде кунсткамеры. Там и крысы проспиртованные, и акефалы, и алкогольный делирик, и убитый фальшивомонетчик, и двухголовый новорождённый. И мощи святителя Иосоафа. Матросы с комиссарами вынули органы из мумии святителя. Теперь вот в музее выставлены. Двести лет старик Иосааф лежал в склепе нетленным. Естествоиспытатели, а кто большевики, как не естествоиспытатели, пришли и вынули, ничтоже сумняшеся. Как, впрочем, всё иное они и исполняют: без раздумий. Старца из склепа, и сердце из тела, ха-ха…ха-ха. Тем самым и подтвердили правду, глупцы: живо сердце, не развалилось в труху. Теперь в банке плавает. А людишки-то в музей бегают к мощам прикладываться. Их просвещают, мол, труха. А они прикладываются прямо в экспозиции. Любопытно! Любопытно! Сходите. Я даже в дневник свой записал случай про Иосоафа. Веду, да-с. Анонимный. От мамаши прячу, от сестрицы тоже, все их гадости ежедневно записываю, чтобы, так сказать, предъявить в острый момент. От них прячу, а вот чужому кому-нибудь показал бы. Вот Вам, к примеру, доктор, как коллеге. Там много занятного.

– Увольте.

– И о случаях в бане пишу-с. Чего не случается у санврача, ну, вам ли не знать, ответственная должность, не синекура. Голые, как надоели голые! Снятся, преследуют. А я ведь застенчив от рождения. Да, кстати, вот такое наблюдение: в моечной товарищи из общества «Якорь» – ну, чекисты – такие же дебелые, бекленистые, как попы красные. То ли баптист, то ли комиссар. Креста-то нет. Чекистики не бедствуют. Пипифаксом подтираются, таким, знаете ли, мягким, в брошюры сплетённым – отличная, заграничная вещь. Служивый при погонах… из постоянных… с собой пипифакс носит, в портфеле. Варфоломеев – прихожанин нашей бани, ой, то бишь, мой давний клиент. Его, видите ли, после парной расслабляет. Меня тянет подурачиться: стащить брошюрку или порты запрятать, устроить ему. Хотя всё бессмысленно, бессмысленно и где-то даже губительно. Они моются, моются, но никогда не смоются. А душевнобольных развелось немыслимо. Один вот и в наши бани захаживает. Встанет за углом сушильни и подглядывает за мужским населением. Уж я его гнал, гнал. Сбежит-с, а после, глядишь, опять ордерок достал или иными путями проник. Ну Вам ли объяснять, коллега. В нынешнем-то сюрреализме не мудрено свихнуться…ха-ха… Недурственно, недурственно, не найдётся ли ещё сухарика у любезной хозяйки?

Профессор поспешил на кухню. Взял блюдечко с сухарями. Но возвращаться не торопился. Прислонился к ледяному стеклу. Окно кухни выходило на узкий внутренний двор, куда из нескольких зданий выливали нечистоты и выкидывали мусор. Теперь среди двора, как в карстовой пещере, вырастала сталагмитовая горка, скрепленная льдом и низкими температурами. Страшно представить амбре, ожидающее окна внутреннего дворика весной. Амбре напомнило в ноздрях тот дурной запах, что шёл от фальшивомонетчика, привезённого на днях в Шереметьевский лазарет. Бальзамировщикам морга поручили люди из власти положить фармазона в формалин крепкого расствора. Но убитый раствору не выдержал, разложился на вонючий прах. Не вышло противопоставить Иосоафу. Почему-то историю, о какой третий день говорят в лазарете, передавать Черпакову совсем не хотелось.

Ледяное стекло дало облегчение на минуту, но едва профессор отпрянул от него, виски снова стянуло железным обручем пялец. Казалось, мигрень сворачивает мозг в плотный бараний рог, в тугую пружину. Хлопнула дверь. Промелькнула надежда: мордофиля не дождался и ушёл. Но, оказалось, вернулась Феня-прислуга и тут же визгливо принялась докладывать Прасковье Палне на примере бывшей колониальной лавки, как нынче обстоят дела с ценами на провиант. Леонтий Петрович вернулся в кабинет, забыв блюдце. И Черпаков не вспомнил о сухарях. Сидел и улыбался.

– Не слыхали Вы о случае в Ерденевской слободе? Там объявился сдвинутый: пугает девок. Таится в тёмном месте, а нынче светлого не сыскать, тьмы-то во всём предостаточно. Подпустит поближе и ошарашивает, ну Вы, разумеется, догадываетесь, коллега, хи-хи-хи. Распахнётся и собирает триумф. Голые! Как надоели эти голые! Девки врассыпную, одни пугаются, другие грозятся, а есть, говорят, и какие мило смущаются, всхахатывают и глядеть остаются. О, нравы, нравы! О, инстинкты! Барышень нынче не осталось, одни девки срамные. Всеобщая относительность. Да к тому же большевики отменили категорию стыда, как буржуазное понятие. И ведь не сезон. Обычно обострение у парафиликов весною. А в стуже такой…бырр… Еле добрался до вас по морозцу. Славные нынче морозы стоят, как от сотворенья мира. Дров на них много уходит. Чем топитесь? Один знакомый приспособился дрова на кладбище добывать. Там даже по наряду выписывают. Работа ваша, сами пилите. Так он то берёзы спиливает, то кресты. Берёзы хуже идут, сырые. И пилить тяжелей, и топить дымно. А вот кресты… У нас в прачечной ордер на угольную пыль получить можно, и на кизяк. Гуманно, да? Откуда здесь кизяк, встаёт вопрос. Горит неплохо, но вот запах дурноват, навозцем, полынью несёт, другом степей, неумытой Россией. Надо же, пришёл к вам без четверти час, а теперь только полдень набёг. Время будто убывает.

– А об сухарях-то я запамятовал… – припомнив, профессор с облегчением выбрался вновь на кухню.

Здесь ни тётки, ни Фени, ни сухарей. Нашёл початую берестяную коробочку с яблочным повидлом. Прихватил повидло. Передохнул пару минут, уф, с чем только в практике сталкиваться не приходилось. Но вот когда так близко наблюдаешь, как в народе говорят, «накрыла младенческая», не по себе становится. Прислушался к метели за окном и собственной головной боли, вот мигрени откуда – буран подступил. Скорее бы «милый собеседник» выговорился и оставил в покое. Негативная симптоматика у гостя на лицо. И будто преморбидная черта ощущается. Куда вывезет? Дело в обстоятельствах. Любопытно. Ну, должно быть, скоро то, для чего он пришёл. Хотя вполне возможен и бесцельный визит.

Черпаков обрадовался повидлу и поедал его медленно, облизывая ложку, манерно поднося её ко рту и затем внимательно осматривая на свет, будто ложка прозрачна, как помытый фужер. Гость смачно прихлёбывал остывший чай, абсолютно не торопясь домой.

– А я ведь давно онанизмом занимаюсь, Леонтий Петрович.

Профессор смешался.

– Я не вмещаю такой бессмыслицы, господин… ээ, товарищ Черпаков.

В передней заливисто-молодецки затрещал звонок.

Профессор сразу просветлел лицом: так громко умел прийти только его сын – Константин. И звонок, звонок! Значит, электричество дали, вечера проводили при копчушках, за три дня омрачились. Свет лишь на дежурстве в лазарете и видел, а дома тьма, тьма, ранняя зимняя тьма, разряженная свечным пламенем. Профессор пошёл отворять сам, и тётушка поспешила. В суете и радости встречи замёрзшего Котьки позабыли о госте. Прасковья Пална приняла шинельку, отец обметал с валенок сына порошицу. Костик дарил тётеньке лавровые веточки, как будто букет мимозы или ирисов, нежно обнимал отца. И никто не обращал внимания на стоящего в глубине коридора мужчину, смотревшего с серьёзным лицом на троих взрослых людей, какие в городской обстановке, накидывающей на голову, как на пику, свои смертельные кольца-петли – страх, холод, голод, тьму, заразу, в обстановке губительной действительности сохранили детско-наивную, охраняющую любовь друг к другу.

На стук входной двери обернулся профессор. Гостя поглотил буран.

Ужин накрыли по теперешнему обычаю в кухне. Костик уминал ржаные лепёшки, взахлёб рассказывал про командировку и отогревал голые ноги возле печи; на веревочке рядом развесили сырые портянки. Профессор разливал кагор по лафитам и совершенно позабыл о своих мигренях.

– Что же так долго?

– Обыдёнкой не обернулся бы. «Железка» стоит. Под Голутвином ввидел кладбище паровозов, не менее шести.

– Прежнему порядку такое безобразие несвойственно. Вот раньше…

– Дай дитю поесть, посля разговоры.

– Я не дитё давно. А ттут что у вас?

– Сбитень наварила, как знала. С медком, с шалфеем, и зверобой там, и перец, и лавровый лист.

– Ну-с, с возвращением!

– С приездом!

– Зза встречу!

Буран скоморошил, умело пеленая в белые саваны деревья, фонарные столбы, афишные тумбы. Дома стояли незрячими, их окна залепило, как очки, липким снегом. Никого в переулке. От белого цвета и злой крупы в лицо заслезились глаза пешехода. А, может, то другие слёзы пошли, обидные, и вьюга тут не виновна. Шёл пешеход по памяти, вслепую, вроде бы Селиверстовым переулком, потом Костяным – и тут никого. Страшно. Вьюжит, аж в ушах резь. Дыхание перехватывает, не вдохнуть всей грудью. Страшно. Пальто слишком свободным стало, задувает. Нет, страшно не одному. Страшно с Богом наедине. Страшно впервые произнести слово – Господи! Хоть какой-нибудь бы мистицизм… где же взять… хоть подобие веры в Бессмертие…

Черпакова не тянуло домой в Левонову Пустошь.

Выдумал оказию: заглянуть к прачке из Алексеевой слободы, осведомиться о надое козы Аделаиды, а получится, так разжиться козьим молочком. В мыслях о запоминающихся формах прачки и буран не пугал. «Иди к женщине, стирающей ткань», искать чистоты, пусть даже пахнущей щёлоком и содой, искать объятий. Хотелось женщину.

От Сретенки до Алексеевой слободы подъехал по ухабам в кошеве, идущей до водокачки. У рынка соскочил на ходу, вперёд расплатившись со здоровым детиной-возчиком, такому не заплати! Буран напирал. Фигуры редких встречных, навьюченных, заснеженных и остекленевших, не походили на сказочных снеговиков, отдавали плотским, как ходячие фаллосы или грудастые, в тягости, снежные бабы. От Первой Мещанской шёл наощупь в поисках Горбатого мостка, чтобы перебраться к церковной горке, к баракам с сарайчиками. Но вихри, позёмка и наплывающая темнота спутали, заплутали. В сугробе оступился, ноги рухнули вниз, скатился на заднице в овражек, не успев испугаться. Не понял, как угодил в Таракановку. Речушку давно зальдило. Но слева ли, справа ли Горбатый мост, не разглядеть. И едва собрался выбираться наверх противоположного берега, как расслышал странный звук, неразборчивый по первости. И когда звук сквозь вьюгу повторился снова и снова, призывно, жалобно, настойчиво приоткрывая тайну, обойдённый знак, тут-то и распознал блеянье. Глаза в глаза, чёрным из белого, смотрела ему в лицо коза-трёхлетка, не пугаясь, и не собираясь убегать. Аделаида? Адька? Док, не веря в удачу, подполз на коленках; коза навстречу шагнула, в руки человеку отдалась. Человек умело прощупал ноги до копыт: целы. Скинул валик снега с козьей спины. Нащупал вокруг шеи бечеву с тремя бубенцами. И вправду, прачкина Аделаида. Черпаков потащил свою находку наверх по следу, каким скатился в ров, сперва поддал козе в зад, но Адька заблеяла, заскользила передними копытами и выскочила из рук. Тогда он сам выбрался наверх, не выпуская бечевы, и потащил козу за собой. Адька заблеяла пуще, засеменила по снегу, но человек дёрнул резко, почти передавив козье горло, и вытащил животное наверх. Пройдя в сторону от реки, наискось, встретил того же детину, возвращавшегося с водокачки, и видать, скинушего груз. Невероятная удача. Извозчика можно не встретить ни одного за день, лошадей поели, а тут и туда, и обратно попутка. Завалили придушенную, ослабшую козочку в кошеву и тронулись в Леонову Пустошь. «Спаслась, спаслась, – гладил седок козью морду, – Козу не сглазишь». Возник за метелью не слыхал седока, но сильно, до колик в животе и чесотки под грудиной, счастливцу завидовал, гнал худые мысли.

Буран не унимался.

Док ехал в обнимку с затихшей Адькой и не предполагал, как близко висит над ними с козой ничего не знавшая о них вчера или даже с утра смерть.

4

Дом превозмогает

«Дрова достали. Соли нет. Ждём новые завозы. Когда б давали свет, не так страшны б крещенские морозы. Но света третий день ни у нас, ни у швецов. Вот пусть сидят в темнотище, не баре – что ни на есть пролетариат, пущай не жалятся. Во флигель-то проводки из Большого дому тянутси: тута нету и тама не будеть. Мученья с арифметикой кончились и даже жалко. Не до уроков всем стало. И видятся редко, и грустят часто. Нынче морозит знатно, то и дело на веранде и в зале скрипит дерево. Баринька говорит, дом превозмогает. Он и сам, баринька, чтой-то превозмогает. Молчит много. Разве можно человеку столько молчать? Завшивеет. Можа серчает за капусту? Всё квашенка да квашенка. Хрусчатая, но и хрусчатая надоисть. И как быть с ими?

Вот и Липино сердце превозмогает.

Сердушко, ты моё сердушко, плачет Липино сердушко. А что плачет, само не знает. А если и знает, то вам не скажет. А вот придёт один человек – ему откроется. А он всё не идёт и не идёт. Пост Великий грядёт. Дожить бы до тепла, как старухи говорять. Вот храпоидол не дожил.

Помер Супников.

В снегу замёрз квартхоз.

Пурга ныне дикая.

Дома староверов слободских жёлтыми карточками пометил. Ночью караулил, чтоб не сымали. ЧеКу на утро ждал. А до утра не дожил. Сперва за тиф приняли, так нету тифа. Потом на «испанку», но и её, проклятой, нету. Ослаб, да замёрз. Истощился. В округе кажуть, как собака жил, как собака сдох. «И будет как тот пёс чёрный с глазами огня, тащивший голову по земле».

В приютской церкви на Святках разбой учинили. Поп, должно, чуть не преставился. На рынке сказывали, демоны евоную службу вели: петух, козёл и медведь. А барынька разузнала, мужики пьяные изгалялись. И страх ныне люди потеряли, и совестью не обзавелись. Чумеет народ. Злыдари, нелюди. Нешто не покарает? Эй, Господи, Ты судия праведный, и крепкий, и долготерпивый, и не на всякий день наводящий гнев. Если вы не обратитесь, Он меч Свой начистит; лук Свой Он натянул и приготовил его.

В слободке и того веселее сделалось.

Ваньке Пупырю прачка отставку дала, коза-трёхлетка у ей пропала через того Ваньку. Эх, по нынешним-то годинам, когда мышей продают, коза – цельное приданое. Сгибла козочка, видать, в метелях. Либо выкрали, да продали. Ваньку по слободке теперь не Пупырём кличуть, а «козы барабанщик» или «коза отставная». Ванька тот злющий ходит, ууу… не попадайся под его глаз, пригвоздит. Дочь Вавилонова, Миррка-опустошительница, с Аркашкой принародно путалася, доколе не случилось одно лихо. А Дарка смурной ходил на ихние собрания. Как дрова пилит во дворе, так на наши окна пялится. Лицом тёмен. Но заходить не заходит. На рынке фунт чаю теперича в тысячу двести рубликов выйдет, масло за три тысячи перебралось, соль – под полтыщи шла бы, да вовсе пропала. Коробок спичек – малость такая – и та за сто рублей продаётся. А на днях на базаре облава случилась. Ух, страшно вышло! Чудикам всего не сказала, а то больше не пустят. Налетели красные конники в шлемах – полукони, полулюди – свистят, орут, шашками сверкают, как молниями Илья Пророк, того и гляди порубают. А всё говорят, время не прежнее, а сами как царские казаки и того страшнее. На двух выходах засады поставили и проверяли всех набившихся. Покупателей выпускали, продавцов – щипали. Теперь одного от другого отличить хлопотно будеть. А всё ж таки: у кого ложка серебряная, а у кого бочонок солонины да сала брус; один «исусик», а другой – барыга. Усатый казак ощупал так, что рёбра теперича ноют. Так и от Липы дождался: сунула кулаком в нос: не лапай. Слава Бога – в храме, слава чёрта – в сраме. Ох, бяжала после… Всё в низинку, в низинку, к речке по льду, боялась, расшибстись.

Кажный день с базару прилетаить нехорошая весть: то в одном зажимають, то в ином. Всё ждёшь послабленья, а нету яво. Несгода. Ну, нас пока Бог миловал. А послушаешь людей, мокрым под шубейкой сделаешься, в мороз-то.

Всё хоронють, хоронють.

Сказывают, Аркашку рыжего, сына чеботарей, зацапали. Он под видом торговли чинёными сапогами всхотел спекульнуть спиртом, аж на три мильона. Ну и заарестован вмиг. Миррка, говорят, на свиданки в бывшие «Титы» не ходить, передач не носить, хоть ихние казармы «титовские» и неподалёку перевели. Дарка лицом просветлел. Намедни с Мирркой пилил сосну двуручкой. Козлы наши сопрёт и назад не поставить. После козлы назад за них, лентяев, тащишь куда положено. Сарай наш, не ихний то сарай. Швецы обратно козлы беруть, обратно под окном бросають. И уступать ехидинам не к месту. Миррка пилить, раскраснеется вся, разрумянится, смехом деланным заливается, аж противно… Видно же, для кого старается. А его и дома-то нет. Спектакля, как есть, спектакля.

Говорят, вышел декрет о запасах сахара и муки.

Припрятать мучицу придётся, не то изымуть. К тому же, на рынке испужались декрету о мебели. Слыхать, могуть и по домам ходить, стулья считать. Люди бедуют, куда стулья девать. Не лишние, нет, на дрова же держат, на крайний день. Бельевую повинность вводят. Житяли в местный совет сами обязаны излишки снясти. На базаре учили, нового не несите, купите у старьёвщика за гроши, ношеное сдавайте. Как своим про то сказывать? Ведь не согласятся чудики через старьёвщика проворачивать. У энтих вечное Прощёное воскресенье. Обман, скажуть. Своё снесуть. А отымать последнее не обман?!

А в храме у нас на крещенской службе особый молебен служили и литургию святого Василия Великаго. Икону праздничную «Крещение Господне» на два дня в храм привозили. Народищу набралось – сердцу радость. И старухи повылазали, по сугробам-то. И помоложе люд дотопал. Не всех заморили, не всех отлучили. Глаза ярче свечей сверкають. Люди смотрели друг на друга, укреплялись. И я смотрела, много ль нас? О. Антоний, настоятель, проповедь читал. Слёзы сами собой шли. И старики плакали на водосвятии. Серебробородые. Всех проняло. Воду Великую по домам разнесли, торопились. Теперь, поди, доберись до дому-то. Где раньше час уходил, нынче два стратишь. А на Великую Воду всего три часа даётся. Дома-то как положено, окропили углы и сколько навечерней воды осталось, припрятали. А пели-то клиросные, знаменным, душевным распевом. До сих пор будто горлицы внутри курлычут.

Что за грохот?! Ух… вспугнули горлиц. Вылетела рама-то во флигеле! Вот те и замазка. Добыли замазки, а умка-то, умочка, где ж раздобыть?..

Вылетела! Вдребезги! Как есть вылетела»

В музейном бюро Лавра упрекали в излишней серьёзности, хотя и вокруг немного веселья наберёшь. Но люди находят поводы посмеяться и среди беспросветности. И смех их, когда ужасное рядом, так же естественен, как слёзы, когда оно уже наступило. Недоедание в зимние месяцы, бытовой холод, мрак, остановка транспорта, ежедневное пешее движение на большие расстояния – череда запретов и свалившихся невзгод в противовес угасанию обостряли чувство самосохранения. Никогда не сближался с людьми, жаловавшимися на скучность жизни, но цеплявшимися за неё, нарочно совершавших, может быть, незначительные, но вызывающие действия, имеющие окончательные трагические последствия. Но никогда не одобрял и фанатиков, пытающихся уложить жизнь в один поступок, увековечить себя. Их исковерканное нутро можно ли оправдать только трагическими жизненными обстоятельствами? Вспомнился квартхоз Супников, какой по Липиным словам, – замёрз ночью в сугробе. Бывает такой конец, внезапный, не узнанный, не прочитанный накануне. Не так с больными стариками. К их пути последнему, к необратимости, ты будто готов. А тут человек ни смирен, ни кроток, вспыльчив и спорщик большой, не вызывает жалости и бережности к душе своей. Сегодня спорит, вычитывает тебе, обиженно дуется, а назавтра испускает дух. Один. Не в окружении родных. Без соборования и последней исповеди. В таком конце заключена безжалостность ко всем: к ушедшему, к оставшимся. Не успел. Не успели. Впрочем, и сам он был безжалостен ко Христу.

На неделе Лавр наравне со всей музейной братией выполнял «снеговую повинность», выходил на дежурство по охране музейного здания, на распилку дров, на разгрузку угля. Ребенком его берегли ото всего. Кутали и нежили. Соблюдали, ограждали и защищали. Заставляли часто мыть руки. Ежедневно требовали полоскать горло, то и дело проверяли, не вспотел ли. Затыкали уши ватой, во избежание. Не разрешали откусывать мороженое, позволяя есть кофейной ложечкой. Долго хранили в комоде кружевное платье и чепец, в какие одевали его в младенчестве, словно девочку. И несмотря на пригляд матери, кормилицы, няни, отца, тёток и дядьёв за ним, младшим из Лантратовых, жизнь и тогда время от времени устраивала ему проверки, каверзы и ловушки – пополняла его «коллекцию происшествий». К чему готовили его родители? К идилличной, неомрачённой жизни, какой, в сущности, не бывает.

Теперь восстанавливается баланс: забраны точные приборы из рук и вложены в них примитивные инструменты – кирка, лом, лопата. Жизнь поставила в шеренгу землекопов, уравняла, указала место. Рядом с ним в шеренге боевые, дерзкие, фанатично предприимчивые – полуживые и весёлые, хвалили новый порядок, рулевой разворот, поднятие старухи-страны на дыбы, воспевали идеи единения и коллективизма. Маниакальные изобретатели бредили утопическими идеями о всеобщем равенстве и братстве, о коммунистическом союзе молодёжи где-нибудь в Тороро. Не опуская глаз на собственные латанные-перелатанные валенки, готовы терпеть изнуряющую боль в желудке, голодные обмороки, обмороженные пальцы, бессмысленные поручения и повальную, разлагающую умы и души ложь. Чего ради? От бессилия что-либо изменить? От привычки подчиняться? Из желания геройствовать? Из фанатизма? Или от пустоты души и неимения того нещечко, где должна залегать у человека вера в Высшие силы?

Будничное иезуитство, полуистина и чудовищные искажения не могли оставаться незамеченными даже фанатиками перемен. Но в присутствии весёлых невозможно заговаривать о здравом смысле, замысел общественной идеи перекрыл представления о совести, человеческом достоинстве единицы. Навязывалось всякое начинание донельзя запутанным и усложнённым. А если кто из старых работников музея изначально предлагал пути упрощения, облегчения, пути логики и разумности, сразу же от веселых получал ярлык «бывшего» – демагога, дискредитанта новин. «Бывший» немедленно подвергался обструкции, падал духом, потому как коллективная обструкция грозила личным крахом.

Перед Сретеньем музейных служащих отправили в Марьину Рощу на работы по расчистке площадки у бывшего немецкого, ныне красного компрессорного завода. Погнали пешком. Ни вьюги, ни метели, и мороз слабый в тот день, но с ветром. А когда, выстуженные, обожжённые на ветру, оледенелые до хрустких колючих слёз, доплелись до места и принялись срывать кочки, разбивать наледи, оказалось, у завода есть свой «снеговой отряд», и музейщиков с колами и лопатами тут не требуется. После Сретенья бросили на расчистку трамвайных путей перед резиновой фабрикой в Богородском. Когда дошли и встали по двое, когда намахались лопатой, выяснилось, работников местной фабрики тем же утром отправили на расчистку снега перед музеем на Малой Знаменской. И кто тот большой и умный, из высокой башни, не спящий ночами, сочиняющий планы по «снеговой борьбе» в городе? Кто передвигает, и с каким сердцем, истощённых людей, не привыкших к ежедневному физическому труду, служащих искусству, кто переставляет человеков, словно пеших воинов чатуранга? Неужели сделать ничего нельзя на Руси, кроме как через Распятье?

Лавр скрёб лопатой, поднимая огромные куски наста. Притягивали забитые крест-накрест окна «Воробьихи», заглядывал сюда ранней осенью по приезду. Кому Акулинина лавка помешала? Сейчас бы погрелись в чайной и набрали б кипятку. Мысль о кипятке привела к мысли о жестяной кружке на стильной цепочке, с какой часто теперь ходит Павел. Павлец крутился в бюро при отправке отряда, раздавал лопаты и скребки, считал построившихся, добродушно смеялся со всеми над Лавром, стоявшим в арьергарде, но высившимся над остальными, словно пожарная каланча над окрестностями Сокольников. А по пути в Богородское коммивояжер пропал, то ли отстал, то ли задержался, намереваясь нагнать. В рядах «снеговых бойцов» его так и не досчитались. Снежная пыль, разлетаясь на ветру, серебрилась и искрилась, завораживая. Лавр ушёл далеко вперед от остальных, в низину, ближе к чайной на повороте, почти у самой излучины реки. В минуты передышки, слыша за спиной подступающие голоса, глядел вперёд, на белёсый горизонт сливающегося зимнего белого леса с зимним бесцветным небом.

На взгорке залихватски горлопанили:

Снеговая прёт работа.

Сыпут в городе снега.

Заседать нам неохота.

Митинга да митинга!

Во благо – дать глазам отдохнуть, отвести взгляд в сторону от ежедневного серого, сирого, отвратительно-уродливого. Яуза угадывалась черным пунктиром в кустарнике. Край Лосиного острова уводил в другие времена, казавшиеся незыблемыми, более гуманные, не пахнущие мифотворчеством большевизма. Хотя, по сути, все времена пахнут населяющими их.

Вот Павел говорит, позиция не участвующего заведомо проигрышная. А быть проигравшим так ли уж плохо? Ведь как проигравший ты освобождаешься от многих навязанных вещей и бессмысленных героических поступков. Для бодрых, деловых людей ты что-то вроде болезного типа, неудачника, не тот, кого ждали и всегда ждут бодрые, деловые люди. Когда тебя определили в бесперспективные и малообещающие, когда заглазно назвали простаком и «голубою душой», ты неожиданно для себя получаешь большую свободу. Ты можешь сохранять свою сложность, не уравнивая со всеобщей обязательной упрощенностью. Ты незаметно, хотя бы внутри себя, раздвигаешь границы дозволенного и держишь протест. В мире насаждаемых запретов не положено не ходить на митинг, пусть ты и против митингов; не положено отказываться от трудовой повинности, хотя не видишь в ней смысла; не положено возмущаться хлебом с соломою и палками; не положено носить недостаточно счастливое переменами лицо; не положено само появление вольного и разумного человека. Павел рвётся в коммунисты, объясняя рвение даже не благами, а желанием смешаться, слиться с массой, не выпячиваться, не фрондировать. Отличие возбуждает зависть. Но есть ли тут причина для торговли правдой? На всю возню Лавра с подклейкой богослужебных книг, с реставрацией древних киотов, Павел морщится, как директор конгломерата на кустаря-одиночку: «Брось». В музее бардыгинскими пухлыми счетными и кассовыми книгами топят печи. А книги горят долго, если в них много страниц, если они промёрзли наскрозь. Страшно представить, что будет, когда в его подвал спустятся, за его книгами. Помимо сохранения коллекций приходится укрывать и то упоение, с каким несёт обязанности по выборке, описанию, каталогизации, защите редкостей.

В подвал никто не спускается, не видит, как его обитатель иногда зачитывается, удаляясь из эры красного огня, переходит в эру огня тихого, света утешающего. Тихий свет – дар и благодать, точка начала бытия, какого не даёт огонь яростный. В свете тихом время – всё: и горение свечи, закапавшей форзац, и продление теней от стены до стены подвала, где обитатель, промерзая до состояния оцепенения, но и забывая о холоде, разбирает старославянский, как бормочущий монах, пишущий книгу: «Яко агнец непорочен, от раба заколение прият, убивающаго тело, души же коснутися не могуща. Да плачется убо злыи властолюбец. Ты же радуяся предстоиши Святей Троице. Молися о державе сродник твоих, благоугодне быти, и сыновом русским спастися».

Там жив Бог.

Там не важно, какая погода на дворе.

Потому что Бог и есть Мир, Двор, Погода и Время.

За спиною громко и радостно закричали.

Обернулся, музейные машут лопатами, как киверами, едва в воздух не бросают. Сверху из Богородского вниз на Ростокино медленно сползает по едва расчищенным путям трамвай, помогая себе низким отбойником, нацеплявшим по углам порядком наледи. Возле фабричного входа трамвай тяжело встал, высадил рабочий люд и взамен принял народ с лопатами и ломами. С подножки трамвая Лавру кричали: «Лантратов, Лантратов, беги скорее, уйдёт же». Через призывы и скученность вошедших пробился парнишка в куртке-норфолк, соскочив со ступеней, пошёл навстречу Лавру. Ещё не разглядев улыбки на лице, Лавр узнал знакомую походку и быстрый шаг: Котька! Евс! Состав, медленно разгоняясь, нагнал сперва пассажира, сошедшего последним, потом человека, облокотившегося на лопату и с ответной улыбкой поджидающего пешехода. Наконец трамвай разогнался на спуске, на скорости, с трезвоном и креном завернул по излучине влево, тужась на подъём в сторону Сокольников. Пассажиры с задней площадки едва успели заметить, как обнялись двое: тот, в «норфолке», да второй с лопатой, и разом пошли по путям, словно отчаявшись ждать следующей ходки стоявшего из-за заносов транспорта.

Евс ехал в слободку к часовщику Гравве, по отцовой просьбе вёз часы в починку. И после визита к Льву Семёновичу собирался наудачу зайти к Лантратову, надеясь застать того дома. Крики входящих в вагон привлекли внимание, успел выскочить, пусть раньше на пару стоянок. Теперь, прихватив лопату, они шли вдвоём посреди заснеженного леса, где деревья в инее походили на страусиные султаны гусарских киверов. За спиной давно отгремел одинокий трамвай, далеко впереди тащилась нагруженная телега. А рядом, вокруг, белая тишина, редкий момент передышки большого города.

– Нна салотопленный прёт.

– Вряд ли. Встал завод.

– Осенью работал, когда тты меня от «гудзонов» отбил. Со свиными ттушами ехали…

– Помню. Ты знаешь, в «снеговой борьбе» есть одна добродетель: работа даёт очищение. Столько в последнее время ненависти и отвращения накопилось. Боюсь, не справиться.

– Тты прежде нне был замечен в человеконенавистничестве.

– Меня коробит от них. Они весёлые, понимаешь, Евс?

– Видеть весёлых врагов нневыносимо.

– Даже не в том дело. Весело уничтожают, понимаешь? Им нравится, понимаешь? Весело и нравится! Убивают всё: книгу, икону, родину, человека.

– Ттут твоя правда. Хорошую книгу невозможно купить! Неделю выбивал ордер в Наркомпросе на ппособие по черенкованию. От Аптекарского огорода, не в личном ппорядке. Выбил. Так в книжной лавке и на сскладе одни брошюры про Ленина и от Ленина.

– Не купил?

– Ккупил. У уличного тторговца, в киоске старьёвщика. Без всяких ордеров. Букинисты удивительным образом нне задушены. А ббиблиотеки частные закрыты, ччастично изъяты.

– Да, по черенкованию и в моей не найти. Не помог бы. Как твой Уткин?

– Ггонял в Голутвин, к монахам за лавровым листом. Ззато избежал опроса.

– Анкетный лист? У нас тоже. Поголовно. И мне, видно, не отвертеться, доберутся и до подвала.

– А что тты ппереживаешь? Пиши «лояльно отношусь к советской власти». Я б сам ттак написал, да обошлось.

– Так залгаться можно и до коммуниста. Вот Павел предлагает.

– Ккоммивояжёр? В коммунисты? А ты ему?

– Сказал, как есть: не могу – я верующий, православный.

– А он?

– Говорит, на собрании скажи, мол, атеист, не убудет.

– А тты?

– Я не могу неверующим быть. Даже пять минут.

– А ему ззачем?

– Говорит, устал маклачить. Сможет из коммивояжёров перейти в инспектора, полномочия получить на охрану коллекции и архивов.

– Вверишь?

– Он производит впечатление культурного человека, интересующегося искусством, неглупого, делового. Но временами я его не могу разобрать Или даже так скажу: не чувствую. В глаза гляжу, а там нет ничего. Пустота.

– Дделовые, энергичные ттеперь призваны властью.

– Павел говорит, вступишь, многие вопросы разрешатся сами собой. И ордер на валенки получишь. На топливо. На бельё. И на обслуживание в продуктовой лавке.

– Дда, ддров раздобыть хорошо бы… Мы тоже не жируем. Отец от лазарета пполучает. А в Аптекарском не дают.

– А мне бы валенки. Размер, видишь ли, редкий – сорок шестой. Эти сносились почти. Эх, где новые достать?

– Ккалоши и вовсе – состояние нынче. Так, может, за валенками в ккомунисты?

– Как Липа наша говорит: к чёрту в пасть – как бы чёрту не пропасть!

– Бберегись, Лаврик. Анкеты в ЧеКа ссдают. Ррусская жизнь.

– Столько раз в четырнадцатом, в пятнадцатом у вас на «четвергах» об том говорили. Русская жизнь теперь за нас принялась, грызёт.

– Ззаконы пишут трусы. А про ккоммунистов лучше ппрямо не отвечай. Уклоняйся. Тяни время. Мне большевизм тоже социально ппротивен.

– Не социально, Котька. Абсолютистски и всецело противен. По сути.

– Шшаг у тебя широкий. Упрел я. Ты заметил, социализма ищут несовершеннейшие типы?

Телега впереди пропала из виду, дорога упёрлась в мост через «железку». Перешли рельсы. Свернули к пакгаузам, наискосок. Мимо проскрипела дрезина с двумя рабочими. У пакгаузов ни души, мазут давно выскребли, охранять нечего. За всю дорогу два встречных пешехода, смотрящих под ноги.

– Ммолчит Полиелейный?

– Молчит. И больно его молчание. А всё же смолчит, так уцелеет.

– Вот и ты, как колокол. Ммолчи пока.

– И страх есть, и боязнь есть, но и совесть жива-живёхонька. Ничего не кончилось, Коська.

– Ты всегда был сслишком честен.

– Не бывает слишком честных. А ты всегда слыл самым бесшабашным из нас. Как же теперь, осторожничаешь?

– Нне знаю. Нет, вру, знаю. Как тты думаешь, имеет ли пправо существовать любовь во времена революций, во времена горя?

– Ты полюбил?

– Полюбил.

– Она знает?

– Знает. А тты любишь?

– Люблю.

– Она знает?

– Нет.

– Ттебе проще. Вы одной веры. А моя нниконианка, к тому же артистка! Ккак считаешь, ппоговорить с о. Антонием?

– Непременно поговори. Хочешь, вместе сходим. И слушай, разве любовь выбирает времена? Не нам знать времена и сроки. Мы воображаем многие чудеса, но даже не дотягиваемся до настоящего Замысла. Жизнь преподносит что-то невероятно причудливее. Знаю одно, ничего не кончается. Всё на своих местах.

У Гравве долго не отворяли.

Звонок оборван.

У входа мусор. Настойчиво стучали в двери. Вокруг ни души. Двор в сугробах, как после раскопки окопов и брошенных брустверов.

– И ничего мне не проще. Я ей открыться не могу.

– Ппочему?

– Потому! Сам позвал жить в доме. И тут нате вам: я Вас люблю. Какой у неё выбор? Уходить или в мою комнату переселяться?

– Вздор!

– Не вздор. Скажу ей про любовь, а услышится, что попало.

Внутри квартиры стукнула дверь, приблизились шаркающие шаги. За пришедшими наблюдали в почтовую прорезь. И тут же слабый голос:

– А… Костик? Сейчас, сейчас.

Шаги прошаркали обратно и снова вернулись.

– Не ушли?… Входите, молодые люди. Не боитесь дома городского сумасшедшего?

– Доброго здравия, Лев Семёныч. Ппоклон от папы.

Часовщик тёмным захламлённым коридором провёл гостей в небольшое помещение непонятного назначения: всё забито часами, настенными, каминными, напольными, хронометрами, хронографами. Поражал диссонанс между полами, мебелью и коллекцией. Полы жутко запущены, мебель заляпана, скомкано постельное бельё на диванчике, при том ни пылинки на часах. Часовщик запустил молодых людей вперёд, сам выглянул в коридор и плотно прикрыл дверь.

– В следующий раз попрошу заходить с «чёрного хода». Мне оставлены две комнаты, а контора занята «уплотнителями». Бывший водовоз проживает с парализованной старухой. Он главным входом пользуются. Всего водовоз, всего водовоз. Не краском, не комиссар, виглер меня задери! Люди мирные, уживаемся.

– Лев Семёныч, слышал, у Вас кколлекцию экспроприировали… А тут…

– Разве здесь коллекция, Костик? Не смешите меня, дитё. Лучшее забрали. Кое-что припрятал. А кое-что натаскал из чужого и брошенного. Вот кончатся большевики, выйдут Цивилёвы и Капошанские из «Бутырки», а я им часики их, пожалуйте, в лучшем виде. Даже подновил. Вот такая анкерная вилка. Но имею ощущение, что и эти остатки отберут. Вам не знаком мир московских помоек, молодой человек?

Гравве обращался к Лавру, по черепашьи выдвигая и задирая голову из обтёртого френча, как из панциря. При том, казалось, старое, согбенное его тело уходило под широкие подплечники, и на поверхности оставалась крошечная голова с курчавой шевелюрой. Как беспомощный старомодный старикан со стрекозиными глазами находит себе место в каннибальской эпохе, непонятно. Надень на него крылатку с суконной пелериной, отвори двери и, кажется, он сядет в фаэтон и отправится на починку часов в дом Хитрово, к самому Пушкину.

– Чудом застали. Тороплюсь по делам. Давайте «Vacheron & Constantin».

– Откуда ззнаете, что «Vacheron & Constantin»?

– Мне ли не знать, что носит профессор Евсиков – мой бывший сосед. На крышке циферблата должна быть царапина, примерно, как четверть второго. Ну вот, что я вам говорил. Вот и царапина. Тут работы на пять минут. Такие механизмы не ломаются по пятьдесят лет. Прошу обождать.

Часовщик вышел и плотно прикрыл дверь за собой. За стеной, кажется, произошёл короткий невнятный диалог, и тут же восстановилась тишина, нарушаемая тикающими из шкафов, со стен и пола часами. И несинхронное тиканье стрелок походило на шелестение дождя в осеннем мрачном лесу.

Хозяин спешно вернулся к захваченным атмосферой гостям.

– Дорогой Костик, кланяйтесь отцу, кланяйтесь. Он пользовал моих девочек – Веру, Надежду, Любу – крохотных кудрявых куколок. Девочки росли, я подсчитывал, сыграть три свадьбы – разорение! Если продать три экспоната, самых дорогих, раритетных, из коллекции, выкручусь. Теперь ни девочек, ни раритетов, ни свадеб. Как глуп человек! Как поспешен и самонадеян. Бедная моя Любонька, единственная уцелевшая, с того страшного случая не в себе. Ведь нельзя же по доброй воле к ним перейти? Может статься, выздоровеет калечная и сыграем польку с еврейским оркестром. Ну-с… Смазочное масло из-за испарения совершенно улетучилось. Эти часы увидят то, чего мне не суждено увидеть, за ход ручаюсь, безелем клянусь.

– Ссколько?

– За удовольствие денег не беру. А вот Ваше имя, молодой человек, я не помню, и имя Вашего родителя не помню, но не смогу забыть его «Мозера» – я делал им репассаж. Надеюсь, папаша доволен механизмом.

– Верно, «Генрих Мозер и Ко». Часы, вероятно, ходят. Отец скончался. В Риге.

– Ваши слова подтверждают мою теорию бесконечности времени, часы могут пережить трёх носителей, не менее. Вот сколько разных часовых механизмов создано, а смысл один – показывать одно время. Суть во времени. Время вечно.

В доказательство слов хозяина заговорили его вещи. Одни часы отбивали пятиминутный репетир, другие – четвертной, специальный механизм привёл в действие цимбалы. Напольные за стеклом заколотили глухо, тревожным колоколом. Настенные над ними били в гонг. Трое людей замерли. Даже слышавшему ежедневно часовой бой в минуты переклички нескольких «живых» механизмов всё же приходит ощущение безвременья, космичности, небытия. Острее ощущение для не подготовленных, застигнутых врасплох, как сигнал внимания, сбора, аппель.

– Когда происходящее оскорбляет твой взгляд, порушены и совесть, и мораль, а достоинство стоит дешевле коровьего вымени, что остаётся часовых дел мастеру – часы, не так ли? Прислонил к уху и кроме тиканья не слышишь ничего. Тик-так, тик-так… Ничего не слышит часовщик?

Лев Семёнович понизил голос до шёпота.

– Он слышит, как кричит в лесу его девочка …Папа, папа! Помогите! Помогите! А никто не помог. Никто.

Из дальнего мрачного угла комнаты глухо ухнул филином гонг: ха-а-ха.

– Ну-с, молодые люди, прошу на выход. Время работает не на нас, мы – на время. Бесполезно пытаться обогнать его. Бесполезно. А лопата у вас дрянь, такой и в лесу тропы не прокопаешь… Черенок треснул.

Вышли черным ходом.

Не встретили никого из семьи водовоза. Костик незаметно оставил в комнате купюру. Заперли двери, обогнули дом и, проходя мимо крыльца, все трое: долговязый в ватнике, невысокий в «норфолке» и согбенный старичок в истёртом заячьем тулупчике, заговорившись, не обратили внимания на окно оставленной квартиры. Из окна им в спины пристально, до слёз, смотрел человек, пока троицу не поглотила полутьма проходной арки.

Трое давно ушли, а человек у окна всё плакал.

Оплакивал.

Себя ли? Ушедших? Время ли?..

Дина Таланова съезжала из «Дома беседующих змей».

В помощь по сборке вещей, а больше для сохранения решимости, пригласила к себе Мушку. На кухне разбирала утреннюю грязную посуду Турмалайка. Муханов ожидался, как обычно, к ночи. Дина намеренно выбрала для побега утренние часы. Она собиралась сперва укрыться у Милицы. Потом отыскать более надёжное место, так как расставание не предвиделось учтивым.

Мушка бродила по Дининой квартире, переходя из одной комнаты в другую, выглядывала в окна на головы беседующих змей с хрустальными, идеально чистыми в лучах замороженного солнца глазами, на «павильон Наполеона», на останки челюсти-оранжереи. Но больше её, конечно, занимало внутреннее убранство и как Диночка, их Дина, могла жить в таком мещанстве. Мушка осмотрела залу с камином и звериной шкурой на полу. Почему-то вид распластанной медведицы, именно медведицы, как предполагала Мушка, вызвал в ней чувство смущения, брезгливости, как случается смущаться перед чем-то чужим, интимным, случайно подсмотренным стыдным и не подлежащим выставлению на всеобщее обозрение. И Мушка аккуратно обходила «тело». Затем она перешла в спальню, не вызвавшую ровно никаких эмоций, как не тревожит помещение малообитаемое, нежилое. Будуар поразил гостью больше, здесь сразу ощущалось присутствие нервической и избалованной натуры – противоречивой и настроенческой. В ломбардном полумраке Дина могла рыдать над согбенной старушкой, сдающей крестик под залог, и тут же радоваться лиловой бархатной юбке или золотой цепочке, купленной по случаю, на какой только что висел тот самый «старушкин» крест.

Теперь Диночка сидела на ковре и педантично складывала в кофры нательное бельё. Дважды заходила Турмалайка предлагая то чай с паштетом, то кофий, но хозяйка дважды отправляла её, сердясь и даже бросаясь шлепанцем.

– Зачем ты так с ней? – неодобрительно спрашивала Мушка.

– Денщик. Держиморда. Дай волю, удушит меня моими же чулками. Ворует у нас продукты. Мы знаем и терпим.

– И всё же отвратительно! Вот из-за мещанок с такими замашками кухарки и делали революцию.

– Брось, Мушка. У Турмалайки дублёная кожа. Она на шалости с тапками даже не обратит внимания. Лучше помоги мне упаковать Лу-Лу.

– Нет уж, хорони в который раз свою псину сама.

– Оставить её здесь будет не гуманно.

– Для кого: для псины или Муханова?

– Для Лу-Лу, конечно же.

– Твёрдо ли ты решила?

– Твёрже некуда.

– А что послужило?

– Невыносимо пахнут ладони.

– Диночка, ну из-за мокрых ладошек не уходят.

– А я ухожу.

– Назови мне вескую причину.

– Пустые глаза.

– Из-за пустых глаз не уходят.

– А я ухожу.

– Назови мне настоящую причину.

– Я не люблю его, Мушка.

– Тут поверю. Но как люди сходятся, не любя?! Хотя яснее ясного, как.

Мушка обернулась на китайскую ширму, трюмо с зеркалом-триптихом, оттоманку, инкрустированный шкаф, откуда пучеглазила болонка с алым бантом. Все предметы мебели задрапированы беспорядочно раскиданным женским дезабилье.

– Твёрдо ли ты решила?

– Ты спрашивала. Твёрже некуда.

– А что послужило-то?

– Просто надоело. Н-а-д-о-е-л-о…

– Когда бегут, не собирают дюжину сорочек. И вообще, как ты могла так обарахлиться, Дина? У вас не квартира, а антикварная лавка, галерея. Вы – ростовщики. Мещане. Дельцы. Ловкие люди.

– Это из какой пьесы, Мушечка?

– Жизнь и есть пьеса. Да, мы привычны к достатку. Но теперь, когда голод и нищета – символы повседневного быта сотен людей… объедаться паштетами?

– Лучше, если бы я упала в обморок где-нибудь в Учрептопе?

– Так честнее.

– Честность не лучшее из моих достоинств. Ты отвлекаешь меня. Опять сбилась с чулками.

– Не могу я на такое смотреть. Позволь мне всё-таки дождаться тебя дома. Через полтора часа у меня спектакль. И Костик обещал быть.

– Ага, всё-таки Костик. Не трагик. Любишь?

– Да.

– Он знает?

– Да.

– А Вита?

– Что Вита?

– Она любит?

– Думаю, да.

– А он?

– Что он?

– Знает?

– Не думаю.

– Иди на свой спектакль.

– Ухожу, ухожу. И, пожалуйста, Диночка, прихвати часы каминные.

– Какие часы?

– С танцовщицей.

– Заметила? Я дам объяснение. Всегда завидовала Неренцевым из-за танцовщицы. Она казалась мне верхом изящества и грации. В ломбарде тотчас узнала её. Решила непременно выкупить. Причём на свои собственные. Пусть постоит у меня чуточку. А потом обрадую Виту. Так можно, Мушечка?

– Можно. Обрадуй.

– Честно?

– Честно.

Вместе с Милицей на улицу выбралась и Турмалайка, упредив хозяйку про поход в потребиловку за керосином. Сборы у Дины в отсутствие подруги и лишних разговоров пошли быстрее и слаженнее. Дина даже напевала, собирая третье место. И ничуть не смущалась, скрыв от Мушки причину своего решения. Недавнее событие, каким она не делилась с подругами, укрепило в не важных прежде мыслях: бежать, бежать, теперь ставших важными и неотвязными. Произошедшее третьего дня, открыло ей, как утверждает Муханов, бесчувственной, забалованной, с хрустальными глазами змеи, Дине Талановой, глубоко запрятанное, не водившееся за ней, умение ощущать любовь. Прежде казалось, у неё нет такого органа, в отличие от окружающих, получивших его даром, при рождении.

Три дня назад в Политехническом шёл поэтический вечер с непонятным названием «Чинари». Свои стихи читали несколько молодых, входивших в моду, поэтов. Зал битком. Публика принимала «на ура», свистела, гоготала, стучала ногами, аплодировала. Публика биссировала и вызывала каждого из чтецов по нескольку раз. Поэта Сашку со сцены и потом в фойе из зала выносили на руках. А он плыл нетопленным коридором, распластавшись звездой, словно в морских волнах, а не в волнах славы, и громко декламировал:

Конь бил гривой торопливой, говорил – я съел бы щей.

Я собранья председатель, я на сборище пришел.

– Научи меня Создатель. Бог ответил: хорошо.

Повернулся боком конь, и я взглянул в его ладонь.

Он был нестрашный. Я решил, я согрешил,

значит, Бог меня лишил воли, тела и ума.

Ко мне вернулся день вчерашний.

В кипятке была зима, в ручейке была тюрьма,

был в цветке болезней сбор, был в жуке ненужный спор.

Ни в чем я не увидел смысла.

Бог Ты может быть отсутствуешь?

Несчастье.

Нет я все увидел сразу,

поднял дня немую вазу,

я сказал смешную фразу – чудо любит пятки греть.

Свет возник, слова возникли, мир поник,

орлы притихли.

Человек стал бес

и покуда будто чудо через час исчез.

У «черного входа» Сашку поджидала Дина, прежде сидевшая в первом ряду. К пепельным волосам дивно шла голубая мерлушковая шубка – она это знала. Когда овации стихли, и публика расходилась, в морозную звёздную ночь узкой дверью вышли двое, притихшие, смущённые. Неожиданное касание вызывало большее смущение и большее желание снова касаться. Руки встретились и не размыкались, не искали случайности. Дине что-то холодное и жёсткое мешало в руке, державшей её пальчики. А когда Сашка чуть крепче сжал ладонь, девушка вскрикнула.

– Номерок! Я забыл сдать номерок.

– Вы и пальто не надели. Я не заметила.

– Сам не заметил.

Поэт побежал обратно и через минуту вернулся в накинутом пальто с просунутой рукой в один рукав, с небрежно повязанным жёлтым шарфом вокруг шеи. Оделся, убедившись: не ушла. Девушка снова вытащила руку из муфты. Шли медленно, нарочно не стали ждать трамвая, искать попутные сани. Через Китай-город выбрались на Солянку и пошли к набережной Яузы. Профурчал за спинами и сбоку автомобиль, прошарив по карманам фарами.

– Я приезжий. Приехал на пару дней и вот задержался на три месяца.

– И хорошо.

Кое-где себе под ноги светили фонари. У некоторых зданий то на чётной, то на нечётной стороне набредали на дежурных, стороживших стены, камень, непонятно от кого и в случае ночного налёта вряд ли справившихся бы с накатчиками.

– В Петрограде у меня матушка. Мы очень скромно живём.

– Так и надо жить, должно быть. А я дурно живу.

Морозы, наконец, ослабли, домам ничуть не дав оттаять, но позволяя пешеходам легче дышать на воздухе и проще добираться из одной точки снежного, оставленного транспортом города, в другую.

– Я ведь совершенно безбытный.

– Пусть так.

Шли в основном по середине улиц, тротуары не наблюдались с начала зимы. Сугробы доставали до окон первого этажа и почти закрывали собой парапет вдоль русла реки. Лёд на реке стоял крепкий, незыблемый, утверждавший вечную мерзлоту и невозможность тепла здесь, в северной лесной стране.

– Он не отпустит тебя.

– Зачем о нём?

Дошли до моста через Яузу. Мост не расчищен, ступени погребены под плотным настом, но возле перил с той и другой стороны протоптаны узкие дорожки. Мужчина пошёл вперед, перехватываясь на перилах, ведя за руку девушку. Дина в модельных сапожках то и дело скользила и впервые жалела, что не носит валенок. На середине моста они встали.

– Почитай мне стихи. Одной мне.

– Слушай:

Прощайте славные концы.

Прощай цветок. Прощай вода.

Бегут почтовые гонцы,

бежит судьба, бежит беда.

Я в поле пленником ходил,

я обнимал в лесу тропу,

я рыбу по утрам будил,

дубов распугивал толпу,

дубов гробовый видел дом

и песню вел вокруг с трудом.

Спи. Прощай. Пришел конец.

За тобой пришел гонец.

Он пришел последний час.

Господи помилуй нас.

Господи помилуй нас.

Господи помилуй нас.

Мост – пауза между тем, что было и будет.

Мост – парусник, парящий между водой и небом. А невесомость, оторванность от тверди приподнимает, будит заглушённое обыденностью и бытом духовное, неземное, исповедное, горнее. И в такие минуты неплотское на короткое время побеждает плоть. Двое слушали ночь, зудение звёзд, треск льда, хруст металла на морозе, целовались. Разъединиться сейчас, значит, перестать существовать.

– Я не могу тебя звать с собой. И обещать ничего не могу. Я – поэт. Беспутное существо. Неудача Бога. Я даже не знаю, с кем я – с красными, белыми или чёрными. Я не замечаю обыденных вещей, но стекляшка от разбитой бутылки мне становится понятней, нужнее и ближе женщины, испёкшей мне хлеба. Я могу в нетопленной квартире потратить несколько часов на порядок расстановки слов в строфе. Слова не протухают. Я – эгоист, мне ли до капризных женщин. А ещё я иногда страшно воюю с собой. Я себе враг почище ЧеКи. Я – бесноватый. Выгони из меня беса, и я сдохну. Перестану писать стихи – сдохну. И Он знает это про меня. Я не живу, ты не живешь, мы не живём – Он живёт, Господин субботы. Лишь поэтам постижимо страшное Его фиаско. Ведь Бога не приняли здесь. Его жертва и искупительная смерть – всё зря. Он был им не нужен. А я сам? То не верю Ему, то свожу с Ним счёты, то плачу и не могу без Него. А без женщины могу. И ты должна знать.

Спускаясь с моста, Дина всё же поскользнулась, осела в сугроб и ногами подбила ноги впередиидущего Сашки, поэт следом за девушкой рухнул в снег. Вдвоём, хохоча у реки, где и над скованной водой гулко раздавался звук, съехали вниз к парапету. Отряхнув друг друга, отсмеявшись, под руку пошли вверх по проулку. Чинно шли, неторопливо, как будто договорившись, всё у них будет, всё. До «Дома беседующих змей» оставалось с полквартала. Свернули в арку, ещё один двор и проводы окончены. Ночь погасила звёзды. Фонари погасли сами. Не сдавалась ущерблённая луна, высвечивая неоновым светом разодетый в белые меха город. Ни собаки, ни сторожа. Ни лая, ни колотушки. И сердце трепещет, сжимается, предвещает: в замершей тишине всегда что-то происходит вдруг.

Сашка остановился в арке, развернул Дину, обнял её лицо двумя руками, принялся целовать. От стены отделилась фигура. Человек вытащил руку из кармана. Длинная тень, как железная рука, протянулась к двоим обнимавшимся. Резко прозвучал металлический звук. Двое отпрянули друг от друга, прижались спинами к стенам напротив. Человек с длинной рукой выстрелил Сашке в ноги, потом ещё и ещё. Сашка подпрыгивал, смешно и испуганно дёргая ногами, словно свадебный кузнечик, подраненный, конвульсирующий. Громкий звук метался под сводом, из арки не уходил. Дина не могла себя выдать неосторожным заступничеством, как подтверждением жалости и любви. Иначе Сашке не выбраться: из проходной арки с двумя выходами выхода ему не будет. Они оба вытерпели муку, пока барабан не разрядился. Дину увёл тот, с оружием, а поэт на подкосившихся ногах съехал по стене на корточки, отсиделся с минуту, может, чуть больше. Отдышался, слёзы утёр. Заслышав приближающиеся свистки откуда-то со стороны набережной, медленно поплёлся прочь, шатаясь, как голодный или больной.

Дина безропотно ушла за Мухановым.

Потом лежала под ним, не шевелясь, представляя лицо мальчика-поэта. Муханов дрожал над ней в липком ледяном поту. Она не откликнулась. Уже окончательно не его. Он чувствовал холод. И больше не берёг её. Было больно, но застонать – обрадовать мучителя. И Дина терпела.

Когда, отвернувшись к стене, он, наконец, заснул, вздрагивая руками, она села на краю их ложа в спальне, обернулась через плечо. Поцеловать или плюнуть? Перегрызть сонную артерию? В голову пришла одна великолепная мысль. Метнулась в будуар босиком в три прыжка, как хищный зверёк, полный желания мести. Но в ридикуле её маленького пистолетика, её игрушечки не было. Турмалайка – дрянь!

Уселась на оттоманке и, уставившись на мёртвый зрачок луны в черном квадрате окна, зашептала стихи:

Спи. Прощай. Пришел конец.

За тобой пришел гонец.

Он пришел последний час.

Господи помилуй нас.

Господи помилуй нас.

Господи помилуй нас.

Вот и четвертый кофр собран, к нему приставлен раздутый саквояж. «Посидим на дорожку». Выложила из саквояжа обратно на трюмо рулон кружев – передумала, не возьмёт. Эти старинные кружева, вынутые из сейфа вдовы-генеральши, выкупленные Диной из ломбарда, вчера казавшиеся достоянием, находкой в городе, где пропала всякая ткань, даже самая грошовая, сегодня не занимали её и даже, напротив, вызывали брезгливость. Кружева генеральши превратились в порог преткновения, прежде не замечаемый Диной, теперь непреодолимый. Но вот нашла в себе силы и с облегчением избавилась от кружев. Осталось одеться и сходить за санями, наверняка найдётся возчик, с утра можно встретить оказию. И едва взялась в прихожей за шубку, как дверь в квартиру отворил Муханов, а следом за ним прошмыгнула Турмалайка с пустым бидончиком, сегодня ей, как будто бы, не свезло – не удалось разжиться керосином. Муханов заглянул в кофры, из одного вытащил часы-танцовщицу, поставил обратно на камин в зале. Вернулся в будуар, где присела «на дорожку» Дина.

– Сегодня ночью в проруби на Яузе милицейскими обнаружено тело молодого мужчины. Пальто и жёлтый шарф на льду… а шапка…

Дальше Дина не слышала.

Как сидела, так и уснула. А на самом деле рухнула с оттоманки на пол.

5

Спички. Масло. Свеча

Возле рынка комсомольцы сожгли чучело Масленицы.

Теперь каждый выходящий с базара натыкался глазами на черный крест остова посреди площади, как на освободившуюся от груза виселицу. Кострище давно погасло, гулянье затихло, торговля шла к концу, а вокруг пепелища всё кружил в дозоре милицейский патруль на лошадях, словно опасаясь Воскрешения чучела. Пахло гарью да жжёной соломой. Слева от входа на бойкой тропинке стояли два крестьянина в зипунах, толстый и тонкий, то и дело уступающие дорогу пешеходам. Тропинок в сугробах протоптано всего две: на базар и с базара, а на площадку к виселице выходить страшновато, не ровен час, попадёшь под копыта милицейских кентавров.

– В таком азюхе не узнал тебя.

– И сам не признал бы себя в сермяжнике.

– Как живёшь?

– Вручную.

– Знакомо. Упустил?

– Стерва.

– То же дерьмо.

– В семье чего стряслось?

– Какое… Не спал три ночи. В бане две недели не мылся.

– Везут?

– Подвозят. Своих даже.

– Своих?!

– Мы должны выковать чистого государственного человека.

– Новенькое. Давно в конторе не был.

– А я всё в конторе. Так что решил вот погулять.

– Так мне как скажут…

– Дыши пока воздухом. Посторонись.

– Чего?

– Отойди, говорю.

Пропустили прохожего с лопатой и гружёными салазками.

– Ты вот что. Вели своему блестящему…

– Штучному?

– Ему самому… перестать ерундой заниматься. Приютский храм и без него законопатят. Там приход-то всего с алтынный: пару старух-развалюх и заведующий приюта. Неверно заведующий сирот воспитывает, не по-большевистски. Но пока не до него. Твой пущай заглянет тут неподалёку, в храм Илии Пророка.

– На псула?! То ж староверский…

– И что? Там приход немалый. На Крещенье ещё привалило. Слыхал, икону привозили на праздник?

– Слыхал.

– Вот. Нам шевеления не нужны. Ты и сам позексай. Кто привёз, откуда взял, кто дозволил. Настоятель-то из старорежимных?

– Реакционер.

– Не ровен час на Пасху Крестный ход заведёт. По часовой. Гони туда своего баламошку. Нашему управлению неприятности без нужды. Задачи чёткие поставлены по религиозной политике. Пусть лекцию там прочтёт, проповедь свою…гениальную.

– Староверы не пустят!

– Ни псула. Советскую власть не пустят? Тут не тайга. Тут – Москва. По всей стране перемены, радостный подъём, освобождение от оков царизма. Праздники вон им стряпаем.

– Ну наш-то – не советская власть. Просто поп.

– Не зюкай, просто поп! Красный поп. Епископ, Председатель Товарища. Прими, дай пройдут.

Прошла старуха с детишками гуськом.

– А чего мы тут, на дороге-то. Может, посидим в «Эрмитаже» на Трубе?

– До времени не вылезай. Дыши вот.

– Дышу. Полемика у Штучного со староцерковниками давняя. Вспенить можно.

– Вспенивайте. Пусть не в театрах вещает и не в музеях. Пускай со сцены слезет и в народ идёт. На амвон. Призывает пускай, выгоду обещает. Но осторожно, не раскрываясь. Мирянские группы пусть лепит. Ревнителей. Дайте афишу о лекции. Валовый сбор пополам. Ну, по схеме.

– На открытую лекцию разрешение нужно и конспект заранее в Политотдел.

– Разрешение, считай, я тебе дал. А конспект ему не нужен, он так шпарит. Вместо конспекта сдашь донесение, как всё прошло.

– Ну, добро.

– Лобасто действуйте. Религия у нас не преследуется.

– Добро, добро.

– Как понимает тебя?

– Догадывается.

– Что ж… Пора скумекать, что откуда взялось. В массы его. Разъединять народ. Иерея-реакционера дискредитировать. Чистых легше замазать, запомни.

– Запомнил. Ну, похряли?

– Не боись, не признают.

– Ну, на моей меже-то. Рожа примелькалась.

– Постой.

– Пробирает.

– Вот что. И у нас в верхах постоянная тряска. Ты бы политичнее там с…

– С бабами?..

– На баб начхать, тебе лечиться. Личное тихо разбирают, несвежий суп там или другую какую карамболь. А ты больно шумно. Постовых беспокоишь. Дилетантизм.

– Сорвался из-за одной. Печёнки выела, не подавилась.

– Мура. Забыли. Другое звучит. По купле-продаже обороты сбавь. Наше свежее руководство – фанатики, едрить их, спекуляцию не поддерживают в неразумных пределах. Держись образа советского человека. Не загибайся. Усёк? Осади, осади.

Мимо двоих крестьян в зипуне и азяме, жмущихся на узкой тропинке, пролезла бабища со здоровенной корзиной – кошницей, в двух платках, в двух кафтанах, один торчит из-под другого. Толстый уступил бабе дорогу, худой нырнул за спину толстому. Баба зыркнула из-под платка и голосом молодки процедила: «Встали на ходу, лешуги». Толстый процедил вслед: «Загузастка, однако».

Бабища тащила увесистую кошницу с передышками, оглядывалась на пепелище: и неприятно, и страшно, и любопытство раздирает. Что ж такое комсомольская Масленица? Вспоминалась ей деревенская, близкая и понятная. Их городок зимой в снега окунается, как ёлочный домик в вату и живёт по сельским законам: рано встаёт, рано ложится. Чучело Масленицы загодя мастерят, горку ледяную строят и салазки починяют. Пахнет свежей стружкой, соломой, яблоком моченым, пряниками, какие пекут по домам вокруг. Сыроделы готовятся, мукомолы, молочники, катальщики, жонглёры, савояры, офени, зазывалы. Заговляется народ. Молочное ещё можно, мясное уже отходит. Потом с горы катаются на санях расписных выдолбленных. В снежки играют, в «Бояре, а мы к вам пришли», в «кулачки». Заглянешь в «Раёк» за стёклышко домика, там диво дивное, тридевять земель. Воля и празднество. Куда комсомольцам энтим до прежних гуляний, до прежних радостей.

Бабка с моста колобком скатилась, валенки без галош на утоптанной тропке скользят. У ворот частного владения Лантратовых встретила мужичка пьяненького. Мужичонка приплясывал в снегу, кружился, куражился: «Маслена, Маслена, не гляди опасливо, суженый с мороза заберёт увозом». Втащила кошницу на крыльцо, обмела валенки веничком и со ступеней порошу смела. Надоевшую корзину в сердцах на веранде сбросила. Какого суженого пьяница пророчит?..

В дверях кухни изумлённо застыла. Путь ей преграждали ноги в черных юфтовых сапогах и смех, такой задорный, заливистый, и самой не откликнуться невозможно. Вот тебе, Маслена, и суженый. Гость глядит на бабку и потешается. Отсмеявшись, стащила с головы два платка: серый пуховый и белый ситцевый, скинула, один за другим два кафтана, две кофты, бросила на сундук за дверью и обернулась черноокой молодкой. Поклонилась гостю. Гость встал, поклон отдал.

– Ну, слава Господу, вернулась, – Вита обняла разрумянившуюся Липу. – Я волноваться принялась. Застыла?

– Зима, поди, – Липа пристроила валенки к печке, помыла руки, потрогала горяча ли плита, чап схватила, глянула дежку, подошло ли тесто, веничком пыль невидимую сгребла. И всё так, быстро, ловко, вихрем, в носках ступая, юбка кругом, туда-сюда.

– А я вот в гости напросился. Проводил Вивею Викентьевну от водокачки до вас.

– Ну, Вита же, не Вивея, – Вита улыбалась гостю радушно и продолжала порученное ей дело – горох шелушить.

– Ну, проводили? – Липа делала вид, мол, дел по хозяйству – невпроворот: гремела чугунком, чайником, мисками, по два раза переставляя их с плиты на полки и обратно.

– Проводил.

– И чего же?

– Липа! Ведь гость.

– Да Прощёное же воскресенье. Всегда этим днём в гости ходят. Ко мне-то прийти некому. Один я тут.

– Ну, проходите, раз пришли.

– Так я и прошёл уже.

– И что же?

– Вот прощения пришёл просить.

– За что же?

– А за всё.

– Да за что же?

– Что долго не приходил.

– Да кто ждал вас…

– Думал, ждали. Блинами пахнет, а блинов нет.

– Никто и не ждал.

– А всё же простите, ради Христа.

– Бог простит. И Вы меня простите.

– И Вас Бог простит.

– А Вы что же? Не простите?

– С великой радостью.

Вита горох нелущёный оставила и тихо вышла с кухни к себе.

Вполоборота видела в окошке коридорной веранды, как швецы в гимнастёрках и косоворотках высыпали с крыльца на двор. Пляшут. Хмельные. Гармонь взвилась. Ухода её, кажется, никто не заметил. И дверей зала не успев прикрыть, услыхала быстрый шаг по веранде. И вот обратно от входа в дом мимо Виты бежал улыбающийся Филипп Подопригора с гружёной кошницей.

Счастливые.

Липа вполне взрослая. И сирота ведь. Вот устроиться бы ей за хорошего человека. Чем Филипп не защитник? Какая она умница, сколько ребятам блинов напекла! Утром с Лавриком оттащили в приют на ручных санках поклажу с блинами и мёдом. А мучицу на две шали выменяли: ржаная пополам с пшеничной.. Счастья выпало, что снегу! Голод всему причина – крестьяне красуются, а городские лучшие вещи за бесценок отдают. Вещи меняют владельцев. На базаре, куда вместе с Липой ходили шали торговать, Виту поразили жуткие сцены. Стоит старушечка, трясётся вся, принесла скопленное мёду купить и маслица больному старику. А за ночь цены так скаканули вверх, едва на хлеб хватило. Стоит мать молодая, в отчаянии умоляет торговца-селянина продать молока и протягивает детские башмачки, этому уже, говорит, не нужны. Торговец проклятьями сыпет. Башмачки обратно швыряет. Люди подходят незнакомые, сочувствуют, а поделиться – своих обделить. Вита и старухе могла бы свою шаль даром отдать, и матери молодой, но тогда всю группу – двадцать ртов полуголодных – оставить без блинов. И всё же придумали с Липой. Шали продали и колечко Виты, купили муки, масла, молока и бортняжного мёду. По крохам, по крохам, но те глаза счастливые молодые и старушечьи слёзы, высушенные тут же морозом, Вита забыть не сумеет. Липа грозилась больше с собой на базар Виту не брать, дешевле выйдет. И ведь с блинами на Маслену именно Липа подсказала. Чудно вышло! Бессилие наползало, чем ребятишек встряхнуть, а тут – блины. И доброделание для Липы – вовсе не подвиг. Несколько раз замечала Вита, как с базара возвращался её Найдёныш с пустой кошёлкой. Не спрашивала. А Липа потом сама рассказывала: снесла две наволочки, на горох и чай обменять, а отдала деду, упавшему среди базара в обморок. Обморочные в её рассказах менялись: дед чередовался с молодкой, молодка со старухой. И никогда убытка – наволочек или полотенца – не жалела. Ткани нынче в большой нехватке: люд пообносился с войной да революцией, поистрепал одёжку. А сколько сотен метров ткани ушло на красные тряпицы, развешанные по крышам да чердакам? Но нет, стой залатанный и дырявый да гляди на стяг своего будущего счастья.

Вот Липа по наволкам не кручинится, а радуется. Молчит, а по лицу видно: сейчас рассказ последует. Вечером водворится плач, а наутро – радость. Так и живёт, сама вчерашняя девочка, а в ней крепкие ростки веры, живой природы и рода её, старого обряда. Удивляет Виту взрослостью и опытом: всё-то она знает, всё разумеет.

Продали, купили, счастливые бежали домой с рынка. А Липа строго так, попадающее в тон самой Виты, вдруг говорит: «Повторяй за мной трижды и не спрашивай зачем, так надо: мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать». Бежали и повторяли.

Теперь, должно быть, угощает Липа гостя похлёбкой и рыночными историями. Вита подошла к «Макарию».

– Молчишь?

Молчит. Охрип, осип, поперхнулся несправедливостью и замолчал. Временщики отменяют Время. Возможно ли такое? Лаврик давно загадал часовщика к «Макарию» привести. Не вышло. За окошком мощное чудотворное солнце. И бюргерша красуется, довольная: бюргера прогнала. Хозяин прячется в доме, значит, хорошие погоды постоят. Что за жизнь у «семейной» пары: никогда они в домике своём не встречаются, что за несчастье.

А дом должен быть человеку счастливым. И должна красоваться, вот как у них, у Лантратовых, ваза синего стекла на бордовой бархатной скатерти с золотой канителью, как утверждение возможного счастья. В каждом доме должно быть такое место, с бархатной скатертью, старой вазой, лампадкой и портретом прабабушки. Пусть где-то в комнатах рассыпан беспорядок в силу вечной мерзлоты стен и некомфортности бытия. Пусть где-то разгораживается угол. Пусть где-то начат ремонт из-за протечки талой воды с крыши. А место силы остаётся нестронутым. Бархатная скатерть с золотой канителью, ваза синего стекла, костяная коробка для свеч, елейник, образ в киоте.

Спички, масло, свеча.

Привычный ритуал тысячелетней давности.

Спички, масло, свеча. И Очи, Каким не соврать. Затеплилась лампада, заколыхалось пламя фитиля, заиграл блик на древнем лике, и пошёл в тебе дух раздувать жизнь с новой силой, сокровище благих и жизни подателю. Под ладонью резная кость, синее стекло, бархат скатерти.

Рояль затих, замер в ожидании, вот сейчас, сейчас за него сядут и примутся вызывать к жизни. И самое бы время, не докучать Лавру напоминанием о Руденском, о странном подарке. Обычно она играет, когда Лаврик уходит по делам. Но, нет, сегодня прошла мимо. Привлекала тёмная библиотека. Спрятаться. Читать, читать, забыть неопрятность окружающей жизни, нечистоплотность отношений во вне, враньё, непорядочность, давление и угрозы, навязывание «уравниловки» в воспитании «красных детей». Избавь меня от гонящих меня, ибо они укрепились более меня. Дети сидят полуголодные. Конечно, приют выбивает через Наркомпрос пропитание, но разве возможно – постоянно брюква, репа, мёрзлый картофель. Детям внушают, временные перебои ради чего-то там в будущем. Перетерпеть, перетерпеть. Но к чему же тогда такое широкое празднование Нового года в столице, теперь Масленицы? Где-то устраивали уличную иллюминацию, жгли несколько ночей, а в дома рядом электричество не пускали. Открыли в городе несколько ресторанов «только для совслужащих». Там коммунистов, говорят, кормили пирогами с вязигой, солёной белугой и омулем. Прямо, как Липа на базаре слыхала: «Живи декретом, да получай под секретом». А ребятишки всё на кислой капусте, скоро до жмыха дойдёт. Будто нарочно не везут продовольствия, доводят до крайности и потом благодетельствуют. Удавьи объятия. Любопытные всё-таки люди – дети. Догадываются о большем, чем умеешь им объяснить. И, кажется, понимают: неправда обманет сама себя. Отвратительная показуха всеобщего внешнего преобладает над заботой об одном, отдельном. Иллюминацию увидят многие, а смертельное окоченение одного – лишь его близкие.

Как хочется говорить свободно, с понимающим и равным, открыто, на глубокую тему. Как надоело прятать мысли, поддерживать примитивное содержание, заботиться о бытовом и насущном, слушать чужие разговоры о затруднительном пищеварении. Одна утроба. А где же душа? Хочется же иного. Совсем иного. Хочется пастись на траве, щуриться на солнце, говорить о поэзии, о греческих триерах, о древней Колхиде, изучать урартский язык, есть райские яблоки, пить из листьев дождевую воду, листать инкунабулу, читать «Деяки» и «Фелиокве», крутить гончарный круг, лепить людям чаши и блюда, молиться в облака. Слава Богу, на службе есть Бьянка Романовна, и урывками они успевают перекинуться парой фраз, что даёт пищу для размышлений на весь день. С Несмеяновым – диром, директором – иной раз общаться совершенно невозможно, он всюду видит провокации и отовсюду ждёт подвоха, доноса, проверки. Он замечательный, добрый человек, но задавлен «красным Молохом»: дрожит, дрожит, дрожит. И как ошпарившийся боится кипятку, так Борис Борисыч покрывается испариной от слов ПРОФОБР, ГУБОНО, НАРОБ, ДОМПРОСВЕТ. Зачем-то приказал вывесить над входом в приют лозунг «Дети трудящихся спаивают труд и науку». И видит, какая в лозунге ошибка. Не может не видеть, как образованный человек. Но «в Политотделе утверждено, значит оставляем». Не перестаёшь удивляться нелепицам на красных тряпицах. И какие же они дети трудящихся? Приютские брошены теми самыми трудящимися. Усыновление запрещено ленинским декретом. Власть прививает воспитанникам с младенчества бодрый дух трудовой жизни.

Зато дома иное дело.

Лавр – чистая душа и Липа – смышлёная непосредственная девушка, есть теперь её, Виты, нынешняя семья. Дома можно не таиться, говорить, что пришло в голову, задать тему и наслаждаться, а не страдать от материи разговора, можно начать с фразы и знать, сейчас дадут продолжение. В прежней её семье на Маслену пекла Марфинька блинный торт с цукатами, запаренной малиной и миндалём. В прежние времена. Всё теперь прежнее. Всё хорошее – прежнее.

Но дома всё ещё хорошо.

С Лавром редко видятся, тот пропадает по делам. Сейчас они втроём трудно живут, как и многие вокруг. Мало едят. Плохо спят. Много ходят. В любой конец города дойти – целая история. Добыть топлива – трудная история. Добыть пропитания – грустная история. А тут рядом, за стенкой, за окошком, во дворе, тоже не сытно, должно быть, но тепло и шумно. Большой дом перед Малым будто бы в несознательных ходит. Тут постоянно представление перед окном. Выставка передовой жизни, целеустремлённой, бойцовой, сознательной. Постоянно хоровод парней и девушек во главе с предводительницей, задорной и жизнерадостной, полной живой женской силы, гортанного смеха, манкости и призыва, каких не скрыть даже за военной формой, грубым языком, табачным дымом. Девушка отобрала у Лавра с пол-усадьбы, а он с нею по-прежнему мил и добр, ясными глазами смотрит. Липа вот говорит: «Молния в бабу ударила, а очумели мужики». Может, и так. Детство не разделяет людей, сближает. И с тем ничего не поделаешь.

Когда приходит Лаврик, замученный, углублённый в себя, серый лицом, так хочется сказать ему слово нежное. Но девочка из его детства, она всё время возникает в окнах. Она тревожит его, волнует. Иногда он не может смотреть на её разухабистость с парнями, иногда подолгу наблюдает, как она пилит дрова с его братом. И тогда особенно хочется, обнять за плечи, сказать ему что-то ласковое, ободрить, но как? Все слова теряются, едва сокращается расстояние. Вита подходи, и язык деревенеет. И плоть отзывается на его близкое присутствие. И ничего в том предосудительного; нету в плоти греховного, если помыслы чисты. Как тянуло обнять его сегодня утром, когда ни свет, ни заря по бездорожью на саночках он тащил две кастрюли с блинами, укутанные в пуховые платки и одеяла. Но снова не вышло сказать. Вечное упущение преходящего, вечное преуменьшение неповторимости момента.

Лавр притормаживал с горки, оберегал поклажу, озирался на поворотах, торопил Виту, просил не мешкать, чтобы поспеть к завтраку в приют, не остудить блины и довезти теплыми. Возникало ощущение, будто у него, взрослого и рослого, в тот момент не имелось ничего важнее салазок на веревочке. И вот во всём такой он, всё делает с достоинством, добросовестно, с сердцем, не может наполовину. Проступает спокойная, свободная сила в его движениях. И подкупает. В его взгляде с прищуром, в молчании, даже в разговоре есть внутренняя тишина, под обаяние какой попадаешь вопреки своей воле. И к женщине у него особое отношение. К женщине без оглядки на сорт, сословие. Он видел, над ним насмешничают и смолчал. А как ему объяснить, ведь за насмешкой над ним, верзилой, с детскими салазками, стоит её любование им, его мужским началом, твердостью и верностью. Невыносимая нежность и горечь. Но куда же это деть в жизни?!

Пусть его мысли, сердце, душу теперь занимает другая. Пусть он не замечает тоски Виты, и нежен с нею, как с сестрою. Важно самой прикоснуться к великому чувству любви, приоткрытому не каждому, обделяющему многих. Важно и Лавра озарить светом и теплом своего чувства, сделать его жизнь чуточку легче. Пусть не полюбит, пусть не позовёт в жёны. Но знать, вот он есть, вот такой, прощающий уязвления, сильный и беззащитный одновременно, пусть и есть ей таков дар – неимоверное счастье испытать тоску любви.

И пока непонятно, неизвестно до последнего, как выпадет ей, им, надо проживать в упоении все минуты «незнания».

Всё самое ужасное возможно всегда, как и всё самое счастливое.

Трудно приход держать.

И прежде тяжко бывало, но радостно. А сейчас тяжелее тяжёлого и радость ушла. В нынешние гонения сохранение общества приходского есть неисполнимое дело. Служить в пустом храме больно душе, обидно. Не за себя, нет. За мирян. Что же отходят?! Что же не надеются на Него, самонадеянные? Что же колеблются, маловеры? Такая ошибка кроется в колебании, такая ошибка! Он сам-то – иерей – знает пропасть, куда отступник падёт. Страшно. Веруйте, люди! Даже в эру торжествующего хамства не бросайте молитв. Божественный огонь общей литургии и кору земную расплавит. Надо бы запомнить, сказать на проповеди. Мысль, если она верная и из души идёт, не от ума одного, западёт надолго, отклик найдёт.

Роман Антонович шёл по тропинке от здания причта к дому Буфетовых. Хоть и рядом, через канавку, сугробами почти выровненную, да шагов с пятьсот, а всё же есть время сделать пеший путь от храма до жилья протодиакона, время поразмышлять, недолго побыть одному. Сумерки нависают, первые минуты на отход дня. Междочасие. Снег серый, а местами и розовый. Обильная зима русская. И отраду несет, и горькие дни. Так и мир обилен горем и отрадой. Какой ураган налетел на Москву в девятьсот четвёртом! Одним часом от зелёного цвета туч, зелёно-золотистого, металлического оттенка брюшка мух-падальниц, снесло две рощи: Анненгофскую в Лефортове и Голофтеевскую в Люблине. Стволы старых берёз жгутом скручивало. Как предупреждение снизошло. И следующим, девятьсот пятым годом – удар: революция. Но за ударом старой вере подарок – алтари распечатали, невиданное историческое событие! Всякое действие Божье несёт в себе сугубый смысл. И зря люди говорят: не постичь нам. Различать лице неба вы умеете, а знамений времен не можете. А ты мысли, озирайся, проникай, молись. Трудись, одухотворяйся человек. Не успокаивайся. Не то металлические зелёные тучи настигнут.

И нынче вот разворачиваются события бедственного масштаба. Разнузданы самые примитивные, пошлые, самые дикие инстинкты людей. Бог ли попустил, Бог ли дозволил испытывать силе тёмной человека, нет ли. Но без Его присутствия не обошлось. Тут требуются силы Всей Вселенной, Сильнейшего во Вселенной. Тектонический сдвиг без Его пригляда невозможен, такой, чтоб целую страну, страны, полмира всколыхнуть землетрясением духовным, в сомнение ввести, оторвать от жвачки мировое животное. Ему под силу взгляд на весь мир в одно мгновение. Ему под силу соткать ткань событий и происшествий, покрывающую сразу весь земной шар, пускающую ростки и корни вверх и вниз, влево, вправо, наискось, так, что по их многочисленным ходам текут токи, составляющие жизнь человечества, сегодня отнимающие у одних и дающие другим одномоментно, меняясь завтра на прямо противоположное. Треснула кора спокойной жизни, какою прежде человеки роптали и оставались недовольны. Довольствуйтесь теперь, самонадеянные, новою жизнью. И ты – поп, какой не предостерёг, какой мало к Господу привёл – довольствуйся.

Встал иерей сегодня, как обычно, затемно.

Мальчика проверил – спит сладко. Блаженно молился в келье своей, замечая краем глаза, как подсвечивается небо, как идёт торжественная замена пространства мрака пространством зари, как пробиваются и нарастают звуки в доме клира. Знал распорядок служб на день: после заутрени ждал двоих на исповедь перед завтрашним причастием. После третьего часу о требах договариваться придут. Далее нужно о дровах для храма позаботиться, о свечах, и муке, о вине, как иначе исполнять таинства. Записку подать народец заходит, а печь истопить бывает некому. После всех тягот, вечером успеть бы почитать иосифовскую «Кормчую» или «Апостол», окунуться в мир древний, иногда не благостный, но не изуверский, не унижающий. Шли мысли и о мальчике, что ему Бог отмерил? Светлым промельком вспоминалась Лиленька. Так и не узнает сынок своей матери, семьи своей. Лиленька, конечно, неспроста просила отпеть её в слободском храме. Знала, ребёночка Роман не бросит. Тут и надежда, тут и каверза. Извечная женская каверза: всю жизнь смотри на мальчонку и помни, он мог быть твоим сыном, чернец.

При натренированности и привычке мысли, наползающие без спросу, противоречащие, перебивающие друг друга, отошли сами собой, и остался в безмолвии комнаты один жар молитвы. Потом и день надвинулся, с требами, исповедями, растопкой печи, распоряжениями по хозяйству. Теперь вот сумерки нависают, первые минуты на отход дня. Междочасие.

Дом Буфетовых издалека теплился окнами. Шум города сюда не достаёт. Да и город притих по сравнению с прошлым вольным житьём. Роман Антонович неторопливо прошёл в двери сеней. Постучался. Не ответили. Решился войти и сразу лицом к лицу с дьяконом и столкнулся.

Перекрестился. Встал за порог.

– Мир дому.

– С миром принимаем.

– Что ж дверей не запираете?

– Вот так гость! А моя-то на пленэрах. Ну, мы сами на стол соберём… К соседке на минуточку. И с час нету.

– Вот и я на минуточку.

Посмеялись.

– Проходи, Роман Антонович.

Иерей вступил от порога в горницу, снова перекрестясь на образ, уселся напротив «красного угла».

– Не у вас ли Толик мой?

– С детишками играет. Лавр им целый птичник смастерил: и гусей, и цыплят, и петуха.

– Лантратов-младший?

– Он самый.

– Тихая душа.

– На таких дело держится.

– На таких ли? Теплый… А делу горячие требуются.

– Не во всяком деле горячность решает. В наше время и уход в сторону есть деяние.

– Да, время лавров. Каждому своё пережить: когда венок лавровый терновым становится. Но ухода нынче мало.

– Чаю?

– Благодарствуйте, но откажусь. Поговорить пришёл, Алёша.

Хозяин прикрыл двери в комнату поплотнее. Уселся за стол под образа. Сколько времени не слыхал от иерея, чтоб так назвал – Алёша.

– И хорошо, что моей-то нет. Никак, помешала бы.

– Сегодня ночью жарко молился. Странное атмосферное предчувствие. Тревожность грызёт. Будто беда надвигается, что-то находит и вот-вот случится.

– Знать бы.

– Да, знать бы.

– О храме болеешь, Роман?

– Объединяться надо, а народ разбредается. Всё о суетном хлопочут. В разум не возьмут, ведь молитва им больше даст: и хлеб насущный, и облегчение.

– Вроде идёт народ-то. Наши все при нас. На Крещение вон сколь нахлынуло. Даже с Рогожки прибыли образ древний встречать.

– Верно. Набралось, аж душа зашлась. Так служилось мне трепетно! Истосковался я по такой-то службе, с полным храмом. Спаси Христос Лантратову за образ древний. Знаешь, как говорят, на всякую работу должны быть чистые руки. Обошлось у него? Не притесняли?

– Обошлось, поди. Но он и промолчит, не скажет.

– И Вашутина-процентника благодари за лошадь, доставил икону-то. Мук и дум много, не поспеть самому.

– Всё сделано давно.

– Храм наш прежде домовая молельня, со временем приходским сделался. Нынче, боюсь, опять без прихода останется, сызнова домовым станет, заглохнет. По будням читает один причт, никто из мирян читать не приходит. Отвращают народ от Бога.

– Отвращают.

– Запустили змия обновленческого. Сочувствия требуют новому церковному течению. А несочувствующих – в разор. Бритых приведут, нецерковных, на наши места.

– Мы-то несочувствующие. Непоминающие. Раскольные. Нам так и так распинаться. Так и так пострадать.

– Распнёмся, а «Интернационал» распевать на литургии не дам.

– До сих пор Бог миловал.

– Эх, Алексей, опасное грядет. Как никогда чувствую присутствие Божие, промысел Его охранительный. Но если вдруг со мной…

– …Да ты что…Роман Антонович, и слушать не стану…

Иерей тихо повторил, без пущей важности, но голосом подчиняя собеседника прислушаться.

– Если случится что со мной, службы по чину веди сам, помощников себе воспитал. Расписание богослужений составлено наперёд.

– Сделаю.

– Если паству разгонят, продолжайте служить одному причту, клирошанам, сродникам.

– Сделаю.

– Если будут возвращаться заблудшие от живоцерковников, из единоверцев, принимайте через миропомазание, не отвергай.

– Сделаю.

– Если придут с воззваниями против Тихона, ихнего Патриарха, ничего не подписывайте. Хоть не дружны мы, а достойно держится в новом расколе.

– Сделаю, сделаю.

– Если совсем худо станет, дома служи. И Всенощную и обедницу. Суточный круг блюди. Семьёй пойте.

– Сделаем.

– Если уж со мной какое нехорошее дело, не оставьте Толика моего. Пристрой в семью нашей веры или при себе держи.

– Сделаем.

– Если отчаянье накатит, за пятисотницу держитесь, в сей твердыне – великая тайна для всякого верующего.

– Всё исполню. Ты, Роман, как завещание пишешь?

– Распоряжения надо загодя давать. Не пригодятся, и ладно.

– Гляди, отец, говорил ты, до Пасхи бы дожить, а вот и Паска скоро. Пост идёт. День – минус. Ночь – минус. Седмица за седмицей пролетят и Праздник Праздников встретим.

– Может, потому и жив, раз Господь не завершил со мною Своих испытаний. Ждёт: взропщу али скажу: «Да будет воля Твоя». Да, живуч человек, за землю до последнего хватается. Сам я вот о вечной жизни давно размышляю, а иду по тропинке, глядь, булавочка валяется, хвать, и в карман – пригодится.

Приближались детские голоса и топот ножек ребячьих, задорных, безгорестных. В комнату вбежали два мальчика – одногодки и девочка постарше. Толик к плечу иерея прижался, ища ласки. Роман Антонович едва по макушке провёл. Младшие из буфетовских, мальчик и девочка, пугливо остановились в сторонке, увидев гостя.

– Дядюшка, за мной ты? Можно ещё чуточку?

– Домой идём, родной. Оденься.

Толик за кафтанчиком убежал вместе с сотоварищами.

– Помяни меня, владыко святый, – протодиакон голову склонил.

– Да помянет тя Господь во Царствии Сим, – предстоятель перекрестил голову склонённую.

С подоспевшим Толиком вышел иерей на воздух. Но Толик хватился игрушки, с какой не расставался: китайская фарфоровая куколка с фарфоровым младенцем в капюшоне шёлкового плаща. Мальчик побежал обратно. Роман Антонович остался ждать на крыльце.

Сумерки осели, мороз к вечеру усилился. Сосульки трещали на карнизе. Навстречу шла Варваруня. Диаконица разохалась, разахалась, гостя такого редкого упустила. В окошко на них понуро смотрел Лексей Лексеич, не решился отцу Антонию рассказать, как третьего дня наведался к супруге его незнакомый человек, расспрашивал о предстоятеле Перминове: кто к нему ходит, к кому он сам ходит, с кем часто общается, не собирает ли собраний, чем живёт, не ездит ли в Петроград, как относится к Патриарху Тихону и что за мальчик с ним проживает. Пришлый сказывал, будто собирается перекрещиваться в старую веру, намучался среди безбожников и никониан, потому интересуется здешним настоятелем.

Буфетов и сам смолчал. И супруге своей велел строго-настрого рта не открывать: уж больно тот «новомученник» смахивал на сексота.

На Горбатом мостку сошлись два человека.

Один топтался тут с четверть часу, поджидая. Второй подошёл, соскочив с попутной кошевы у базара; трамваи мёртво стояли. Оба держали листы бумаги, вырывавшиеся из рук ветром. Встретились, обнялись сдержанно, направились с моста прямиком к храму Илии Пророка.

– И тты сорвал? – Евсиков-младший показывал на оборванные листочки, – у меня ппять штук.

– И у меня три, – Лантратов на свои показал, – на воротах домов снял, пока шёл по тупику.

– А от базара идёшь, они на ккаждом шагу.

– «В полдень восьмого марта сего года в храме Илии Пророка, в Алексеевой слободе, состоится лекция пресвитера Вениамина Руденского – представителя движения «нового христианства». Вход за символическую плату».

– Ннадо всю округу обойти и ссодрать везде эту гадость.

– Пусть висит. Посмотрим, много ли придёт. И о.Антония послушать, срывать ли.

– К дому пойдём?

– Сперва давай в храме поищем.

Свернули к церковной ограде, мимо кладбищенских могилок прошли. Впереди у высокого церковного крыльца мужик с метлою и штатский в приталенном пальто на плотной фигуре. Мужик грёб позёмку, невзирая на собеседника, а тот, что в дорогом, изящном наряде, ступал за ним следом, обходя то справа, то слева, подскакивая и шустро уворачиваясь от метлы. Перед ступенями крыльца расчищен от снега кусок каменных плит.

– Бранятся никак? Ккто там?

– Калина-сторож и второй тоже знакомый.

– Рруденский!

– Он. Давай минуту тут постоим. Нет желания встречаться

Встали у сторожки. На голых тополях стая ворон кликушествовала, перебивая разговор.

– Отчего же нельзя, милейший? Почему храм на замке. Разве я не могу…

– Не могёшь.

– …Войти, помолиться, отправить свою потребность, так сказать.

– Потребность у нас тут за углом отправляют.

– Ты не понял меня, милейший, потребность духовную. Другие храмы между служб не запираются. А у вас…

– Вот и чеши в другие. Тута не твой. Ты знашь хоть, каков храм перед тобой?

– Знаю, потому и хочу войти. Где настоятель ваш, Перминов?

– Твоё ли дело?

– Дело моё, милейший, действительно моё. Объявления видел?

Сторож встал, на метлу опёрся двумя руками, как на патриарший посох.

– Афиши?

– Мне завтра тут выступать. Я – Руденский. Мне требуется с иереем здешним обсудить…

– А ну, иди отседа! Анчутка!

Редкое благодушие спало с Калины. Сторож взял метлу наперевес, набычился и, глядя исподлобья, двинул на штатского, как пешей цепи ратник на войско неприятеля.

– Эй, эй, любезный, не смей!

Штатский защищался рукою в кожаной перчатке, отступая от напора и озираясь в поисках укрытия. Шаг-два и загнан бы оказался в глубокий сугроб суровым воякой. Но спешно подошли два молодых человека. Лавр у защитника метлу отобрал, Костик поддержал за локоть Руденского.

– Ппальто испачкали.

Руденский сперва обрадованно повернулся. Но разглядев в подмоге Лантратова, скривился, стал полы пальто отряхивать.

– Вот знал, встречу Вас тут. Правда ожидал завтра.

– На завтра и не рассчитывайте. Не будет Вас тут завтра.

– Ну, не Вам решать. И потом, всем станет известна наша давняя контроверза. Вы намеренно мне препятствуете по личным причинам. О, Боже правый! Смилуйся и огради меня от новых казней египетских.

– Не ёрничайте!

– Ппростите, а у нас с Вами нет контроверзы?

– С кем имею честь?

– Константин Евсиков.

– Профессора Евсикова сын…

– Ттак точно.

Руденский будто на минуту смутился, еле уловимое облачко пролетело перед его взором: стыдная болезнь, клятва Гиппократа, тайна исповеди…

– С Вами нет контроверзы.

– Ттак вот. Не будет Вас тут завтра.

– Самоуправство! Имею официальное разрешение на лекцию от Политотдела. Вот взгляните, будьте любезны, «Резолюция о допущении товарища Председателя лектором в храм…», тут пропуск, мы впишем адрес, «и приняла решение: «Направить товарища Руденского на общих основаниях…». Читайте, читайте, не отворачивайтесь. А не пустите, так по-другому войду!

Руденский продолжить не успел. От калиточки направлялись двое в облачении: иерей и протодиакон. Подошли ближе, им поклонились трое, сняли шапки.

– Доброго здравия всем. Лантратов, почто ты с метлой-то?

Калина метлу вырвал из рук Лавра. Руденский сделал шаг вперёд.

– А я к Вам, Вы – о.Антоний?

– Я. Вас знаю, на лекциях присутствовал, на митинге видел. Вы же – пророк «нового христианства», религиозный проповедник угнетённого класса?

– Ирония Ваша неуместна.

– Калина, ступай, храм отвори. И ты, иди, Лексей Лексеич, готовься к службе.

Сторож Калина, протодиакон, Лантратов и Евс поднялись по ступеням к дверям храма. От калиточки подходили старушки и девушка – певчие. За ними шёл невысокий парень, но будто передумал идти к храму. Свернул к погосту, может, своих навестить, хоть там и не расчищено покамест. Старушки и девушка раскланялись с иереем, перекрестились на храм, прошли. У крыльца остались двое: Перминов и Руденский.

– Ну тут я хозяин, мне и спрашивать первым. Зачем пожаловали?

Руденский будто чуть смешался, но тут же собрался. Принял привычную позу важного сановника с выгнутой грудью, подняв подбородок и запрокинув лицо.

– Ээ… Предварить завтрашнее, так сказать, пояснить… Договориться. Видите, я даже не при облачении. С миром.

– Суть дела?

– Позволите ли Вы, о.Антоний, говорить завтра с вашего амвона?

– Не верите, значит, в то, что делаете? Колебания губительны для всякого начинания. Призывы развесили, а сомнения гложут.

– Зная старообрядческую твердокаменность…

– Неотступность.

– Я бы сказал, настырность…

– Неуклонность.

– Упорство…

– Верность.

– Ну, нам в понятиях не сойтись. Зная…

– Опасаетесь, завтра Вас сюда не пустят. И свиту вашу. Люди встанут. И чтобы позору не набраться, прибежали ныне упредить.

– Неужели не можем уговориться так: я не настаиваю на завтрашнем выступлении. В епархии говорю, сорвалось. Вы же обещаете мне в своих проповедях, о коих я наслышан, не задевать «Живую церковь», не затрагивать обновленческое движение вовсе. Публично не поносить нас выдуманными связями с ВЧК. Я же, в свою очередь, обещаю ваш храм обходить стороной.

– А дырников с капитонами куда же деть?

– Беру назад.

– Принародно надо бы.

– Ээ… Кому теперь. Забыл и где говорил-то.

– Послушайте, Вы достаточно набрали бесчестья. Плохо кончить Вам будет незатруднительно. Не продолжайте очерняться. И меня не марайте. Давал ли я повод думать о мне, как способном на сомнительные сделки? Не давал. Прощайте.

– Вы напрасно стоите на отживших позициях. Аввакумщина канула в небытие. Теперь настолько истинно верующих не найдёте. Для кого беречь?

– Слышали, как говорят, нет веры крепче христианской, нет христианства вернее православия? Слышали. Теперь вот что услышьте: нет православия истиннее старообрядчества.

Иерей отвернулся, потопал перед нижней ступенью валенками. Перекрестясь, согбенный, удручённый стал подниматься наверх. Время не ждало – наступал черед воскресной обедни. Казалось, в спину тюкнуло слово: «Пожалеешь». Но тут же забыл о посетителе. Мысли о предстоящей проповеди, об апостольской керигме, о миссии духовника в «красное время» не давали покою не одну ночь, не один день. Спать совсем перестал. Высокие каменные ступени, выщербленные временем и стопами, кривенькие, утопленные по середке, ровные по бокам, словно дно и берега озера, давались нелегко. Но вот, как любопытно, первая ступень, она же есть последняя, а последняя есть первая, смотря откуда идёшь. Так будут последние первыми, и первые – последними. Назад не оглядывался. Знал, за ним придут люди. По тем же выщербленным ступеням придут люди, молиться во всякий час своему Богу.

Руденский кусал губы, кожу на ветру и морозе тут же больно стягивало. Раздраженность к напыщенному старику-староверу переполняла, но злобы не осталось. Что-то в словах старика есть от подлинного трепета прорицания. А может быть, он и не старик вовсе, но фигура, абрис, движения, голос, общее впечатление как от старца, апостола. Добиваешься подобного поворота головы, значительной позы, упражняешься перед зеркалом, а тут приходит простой приходской монах и вокруг происходит нечто значительное: глохнут вороны, умолкают бранившиеся и по первому его распоряжению принимается каждый за своё дело, а ты, признанный гомилетик и опытный риторик, теряешь апломб, выражаешься, ровно портняжка.

Пресвитер вышел «узкими вратами», лишь калитка оставалась отперта. За спиной его в храм спешно прошмыгнул парень, выбравшийся из могильных сугробов – должно, нашёл своих, да всё на том же месте лежат. А перед гладковыбритым прохожим, в ловко сидящем пальто и котелке, в церковную ограду проходили, волочась по снегам пешком, сходясь с разных концов города на воскресную службу, по одному, по двое бородачи и «белые платочки».

6

«Есть и будет!»

Великий пост. Голодно.

Дни великие, тёмные, трудные. Убойся о душе, ловления, трезвися, молися на всякий час Богу.

Теперь в доме Лантратовых чаще зажигали перед образами свечи и лампады. А чаще ли читали Часослов или Псалтырь, кто сколько молился, не подмечали друг за другом. О таком пытать, как спрашивать, ложкой ли суп ешь. Молитва – личный твой разговор с Христом. Предстанешь, тебя за других не спросят – за себя ответь.

Ели и прежде необильно, перехода на постное не почувствовали. А надо себя и тут ущемить. Мяса и молока давно не видали, будто постились всю томительную зиму. С провиантом в городе не так плохо, как прошлой и позапрошлой зимой, а всё же хуже отошедшего лета.

И дней без солнца много. И вечеров без света не мало. И с дровами перебои. Но так, чтоб замерзали совсем, не скажешь – у других лучше ли? И всё же Вита мучительнее всего переносила зиму: холод – хуже голода, а тьма – хуже холода.

Сегодня нездоровится, Вита лежит у себя. Домашние всполошились, не расхворалась бы всерьёз. Лавр собрался с Костей Евсиковым в храм, перед уходом постучался, спрашивал не надо ли чего. Вита про себя капризничала: останься, останься, но вслух сказала: вздор. Слышала, как проверил печь в зале, обогревавшую тыльной стороной прежнюю родительскую спальню – нынешнюю комнату Виты. Печь гудела, нагоняя тепло. Потом постоял под дверью, потоптался, собираясь что-то спросить. Больная из-под одеял прислушивалась к звукам и шагам. Не зашёл. Досада. Из нескольких обязательств выбирает более веское. Он всегда поступает правильно. Всё верно, не быть более трёх недель в храме – отлучение; не прийти на встречу к другу – не сдержать обещания. А прочее незначительно. За больную почто переживать, день-два и недомогание отступит, пройдёт лихорадка, и горло прекратит саднить.

Вита в носках и пуховом платке поверх сорочки выскользнула воришкой из постели; не застала бы у окна Липа. По узкой, едва протоптанной тропе, меж свежих сугробов шёл в другой конец улицы Лавр Лантратов, и ничто не подсказывало ему оглянуться. Ну и пусть. А за ним, кувырком, поскользнувшись в калитке, вскочив и надевая на ходу телогрейку, бежит девушка-солдат в ватных брюках. Окликнула. Догнала. Вместе зашагали и скрылись из виду. Ну и пусть. Ну и пусть.

Липа вызвалась ухаживать за хворой, в церкву не пошла. Укрыла ватным одеялом, следила, чтоб третий стакан чаю с бортняжным мёдом больная выпивала горячим. Предлагала за хворую земные поклоны класть: Вита станет молитву читать, а Липа за в пол кланяться. На смену Липе приходил Подопригора, из-за двери справлялся о самочувствии и пытался рассмешить. Филипп после Масленицы часто наведывался в дом Лантратовых, всё время находя предлог. Вот теперь вместо Лавра собрался в сад на распилку брёвна, вырученного по случаю. Филипп пилит и рубит. Найдёныш стряпает на кухне. Там тепло и пахнет ванилью. Третьего дня отыскалась в поставце затерянная коробочка ванильного сахару и теперь сладкая пыльца по щепотке добавляется в незатейливую пресную выпечку. Не столько во вкусе дело, сколько в памяти запаха. Ванилью пахнет в счастливых домах.

Вита грелась жаром печи, одеялами, вниманием и воспоминаниями о прежней радости. Неимоверные перемены, фатальный перелом с потерей семьи на пороге совершеннолетия – будто сухая строка чужой биографии. Но мысли-вспышки о доме Неренцевых, Рождестве со свечами на ёлке и фигурными пряниками, о летних выездах в Лосинку на дачи, о сборе первых ягод: жимолости и земляники, о выпечке ватрушек, саек, именинных пирогов, мысли о приятном, как о леденце-петушке, запахи варения и ванили – запахи безмятежности – убаюкивали, обещая невозможное. У неё внутри не зажило, а просто сама она зажила по-другому. И Господу несла свою вину за обиду, за непонимание Его замысла и своего смысла жить. И мама в полудрёме пришла, что же ты, девочка, не живешь? Мы живем, смотри, смотри.  И она смотрела, но почему-то не видела папу. И мамино «мы» оставалось не прояснённым. Глаза слипались, сон обещал тепло, сытость и мягкий свет вечерних комнатных ламп, отходящего ко сну, открытого настежь дачного дома. Сон обещал выздоровление и воскрешение милых лиц. Сон обещал духовитый земляничный сквозняк, розовую пенку, мамину тёплую ладонь.

Ванилью пахнет только в счастливых домах.

Филипп выбрал самое здоровое полено. Уважительно взвесил в двух руках: хороша сосна. Перетащил на козлы, пристроил. Пилу отыскал лишь двуручку. Покосился на окна кухни, но отсюда не видать, глядит ли кто в сад.

А сад глядел и на дом с дымящей трубою, и на человека возле козел. Человек пилил мёртвое дерево. И яблони-бобылки, и груша Таврическая, и вишенки-вековухи затихли, затаились в опасении, в ожидании конца холодов. Ждали, когда человек взглянет на них добрым глазом: зимою он вожделеет их голых стволов, весною – млеет от набухших почек и соцветий, забыв, как месяц назад примеривался топором под корень.

Пила ходила волной, гуляла из стороны в сторону, недовольно гудела. Филиппа раззадоривало: инструмент не слушается его; а из окон, может, на то глядят. Он размотал башлык, скинул тужурку на ящик, остался в подпоясанной сатиновой косоворотке и кубанке. Принялся с новой силой вгрызаться острыми зубьями в янтарно-чешуйчатую сосновую кору.

– Здоров будь! – Дар в накинутой на плече телогрейке и без шапки вышел к сараю.

– Здорово! – Филипп не отрывался от своего занятия.

– Ты чего наши дрова берёшь?

– А где же мне брать? В чужом курене?

– Не моё дело.

– Вот, верно. Давай-ка, подсоби. А то не идёт.

– Тьфу, загозье лыко, как ведёшь?! Хватай. Взял?

– Взял!

– Отпускай. Я тащу!

Дар скинул телогрейку на тот же ящик у стены сарая.

– Дружнее! На себя тащи, наддай!

Пила загудела, ровнее пошла.

– О, вдвоём-то – другое дело!

– А то! Понял как? Сейчас отпускай. А сейчас тащи.

Пила ровно шла, не застревала, в стороны от неё летела мелкая жёлтая пыль, как пыльца цветочная. Металлические зубья впивались всё глубже и глубже в древесину. На снегу под козлами расцветала жёлтая поляна.

– Корсак как?

– Лавр? Цел.

– Дома?

– Был бы дома, просил бы я кого.

– Воскресенье. В церкви, поди.

– А ты чего ж?

– А у меня сёдни курсы.

– У швецов?

– Учусь. И трудовую карточку имею.

– Дело!

– Куда косишьси? На мою руку гляди.

– Гляжу.

– Гляжу! На окна скосилси. Она там?

– Она.

– И чего он её в дом взял?!

– По-христиански так.

– А всё же не заведено… у нас…под одной крышей.

– Чего ж не заведено?

– Чужие. Невенчанные.

– Венчаться хоть завтра.

– Весёлый ты.

– У вас вон тоже народу немало под одной крышей.

– Собранья. Что ты о ней?

– Лучше нету.

– А ему?

– Так же.

– И свадьбе быть?

– Будет свадьба.

– И скоро?

– Скоро. Постом нельзя. После Паски.

– Вона как!

– Ты чего завилял? Сам учил, а сам?!

– Да, гляжу.

– Куда оглядываешься? Полотно волной идёт.

– Идёт.

– Не дёргай на себя! На меня отпускай.

– Ты знаешь-ка, браток, допили сам.

– Да куда ты? Так хорошо шла.

– Спешу. Дело вспомнил. Ты полено-то бери. После сочтёмся.

Дарка телогрейку подхватил и бегом, не надевая, во флигель. Филипп на окошки глянул, показалось всё же мелькает там девичье лицо. Будто сил прибавилось. А и вправду, можно после Паски свадьбу затеять. Лавр дружкой будет, Колчин – посажённым отцом. И Константина позвать, и Виту, и подруг её. А какая Липа невеста будет! Под белым убрусом. Но кто же в нынешние дни гулянья затевает? И зачем расхвастался? Кто за язык тянул? Нет, со свадьбами надо погодить. Вот как устаканится вся неразбериха. Как понятно станет, на сколько тут те большевики. Год-два, больше не протянут с такой постановкой дела в тылу и затяжною войной по краю. Вот через пару лет сойдёт, как морок, этот Тяпляпстрой. Так Колчин обещает. Тогда можно дивчине предложение сделать и увезти её в станицу. Пусть подрастёт маленько «невеста» его.

Филипп повернул бревно на козлах нераспиленной стороною. Левой рукою в сосну упёрся, правой пилу за спил зацепил и начал водить в одиночку туда-сюда, упорно, не отрываясь, пока не хрупнула древесина. Сорвалась пила вниз, едва сам не рухнул за нею. Половину полешка расколотил на колоде, вторую – вместе с пилой в сарае пристроил. Тужурку надел, нагрузился полешками под подбородок и победной поступью направился к терраске. С порога пахнуло жареными картофельными оладьями, чистыми полами и одновременно чем-то сладким. В дверях встречала улыбающаяся Липа.

– Намыла? Деревом пахнет!

– А ты не пачкай, скидай сапоги.

– А дрова куда?

– В угол. Уснула наша-то. Видать, горячка у ей.

– Малины бы. Да порошков.

– Молока бы с мёдом. Завтра на базаре раздобуду.

– Да, для малины не та пора.

– Не та. Бревна-то где брал?

– У летницы.

– Чай, не в станице – в Москве. То не летница, а сарайка.

– В сарайке брал.

– Ох, лихо моё тошно, тама швецов дрова-то.

– Распилил уже.

– Распилил! Наши вот на терраске свалены.

– Обратно что ль несть?

– А и не убудет с их. Токо чудикам, чур, молчок! Нето обратно снесуть, сознательные.

Нынешним воскресением немало народу в храм натекло.

Пора бы за долгие годы службы привыкнуть: прихожан по воскресеньям больше, чем по будням. И всё же обидно, разве в будни меньше Господу любви требуется? Каждый день, каждый час мыслите о мирском, так мыслите и о церковном! Нет никого иного, любовь к кому была бы столь долгой. Ведь один может сказать, не видим Христа столь же давно, как давно услыхали о Нём. И тут же другой мог бы ответствовать: «Я в Господе и Господь во мне». Найдётся ли ещё столь вечная, столь прочная любовь?

Четвёртый год пугают души людские краснозвёздыми богатырками, кожаной бронёй, галопом кентавров, а люд истерзанный алчет тайн святых. И всякий раз, выходя, из Царских врат, вглядываешься в храм, кто есть? Есть ли? Не разошлись до времени? И сердце сожмётся, затрепещет, отомрёт – пришли, не оставили. Стоят по левую руку от тебя кафтаны да косоворотки подпоясанные, с правой руки – сарафанное царство белоплаточниц. И у тех, и у других, как водится, лестовки в руках. И одним махом точно в нужный момент вылетают из-под руки лоскутные подручники, цветные поляны стелются. Пол храмовый зацветает алым, изумрудным, лиловым среди чёрных фигур. И третий, и шестой час тут отчитают, и проскомидия пройдёт на пяти просфорах, и литургия оглашённых пропоётся, и верным литургия отслужится, и помянется Исус на суде и распятия Его час, и огласятся живые и мёртвые Церкви Христовой, и песнь Херувимская – иже херувими тайно образующе, и животворящей Троице…– прольётся слезами и умилением, и Великий ход свершится с перенесением Даров, и Символ веры прочтут, и евхаристии черед наступит, а сердце всё не успокаивается, прощения ищет, жертвы покаяния, отпуста, и отрады через него.

И свеченосец, и псаломщик, и клиросные на хорах, и звонарь, и диакон, и миряне – все есть единая братия со священником, отдающая долг свой по древнему уставу. Строго размеренное действо идёт единожды заведённым порядком, как Крестный ход, единожды запущенный по часовой стрелке. И миряне, сами чин зная, ожидают кротко следующих партитур, чуть замешкайся причт. Умиляет их зоркий пригляд, пусть всё по чину, пусть, как вчера, как прошлым годом, как прошлым веком, чтоб как у дедов и прадедов. Пронимает до слёз их истовое роптание на нововведения.

Старому обряду новины – непереносимая угроза. Соблюдение же установлений есть пролог, есть путь к смыслу и сути. Потому никогда не перемешиваются ряды косовороток с сарафанами, белоголовок с рядами непокрытых голов: каждому своё место, свой черёд.

Идёт Запричастный канон. И на выносе потира – чаши причастной, как митры Царя Славы, высоко над головой: глядите – миряне, радуйтесь – православные, пойте – христиане, се спасение ваше к Вечной Жизни, на выносе потира никогда не сбивается вечный порядок причастия. Сперва отроки на приступочку взбираются, потом чтецы подходят, певцы клиросные, следом мужеский пол ручьём, после женский – потоком. Все, руки сложив крестообразно, в смирении и кротости. И глас протодиакона каждого причастника призывает: «Со страхом Божием и верою приступите». Имя свое, раб Божий, назови. Андрей, Пимен, Кон, Викул, Клим, Акилина, Ксения, Мавра, Анна… И глаза, глаза – зеркала, озера, колодцы души. Глаза не всякий на священника подымет, а если поднял, оттуда такая боль, бывает, плеснёт, аж самому с седым бородачом заплакать впору. И лжица возле уст. Ни капельки не упустить, не обронить в пурпурного цвета плат. А прияв, и отойдя, теплотою трижды запьют, и просфору примут. Слышишь вполголоса «Телу во здравие, душе во спасение». И даже не разберёшь, у кого лица светлее, у причастника или поздравляющих. И никакого сбоя, свары, как в очереди за керосином. Весь храм степенно ждёт причастившихся, чтоб под благословение подойти, приложиться к ножкам Христовым. Большее тут и сейчас происходит, чем просто красивый, выстроенный, заученный ритуал. Тут открытие происходит. Глаз, сердец и душ открытие. Тут прикасание происходит. Тут соприкосновение, твоё и Твоего Бога, Призвавшего тебя на землю.

И нынче после причастия, как заведено, подходили поздравить: «Телу во здравие, душе во спасение». Не расходились, все ждали слова живого – проповеди воскресной, пытаясь ею утвердиться. Много лиц, открытых, смурных, взволнованных, отрешенно-спокойных, глядели в лицо своего иерея, вопрошая, ища, ожидая хотя бы намёка на послабление мук, жаждая обещаний облегчения из уст своего священника – Христовой веры проводника.

А иерей молчал.

Храм стих.

Дыхание неслышное, но видимое, замирало; не протопить храм нынешними морозами при скудном запасе дров.

Иерей молчал.

Уже закряхтели бородачи. Старухи закашляли. Запищали в задних рядах детишки.

Иерей молчал.

Уже и протодиакон в кулак затрубил, будто поперхнулся. Уже и свечи под образами задувать стали помощники.

А иерей молчал.

Глянул строго на поспешивших. Те от напольных подсвечников отошли.

Вскинулся предстоятель, как горб с плеч сбросил, крылья расправил.

– Христиане!

Зазвенело в ушах. Эхо в стекла решётчатые ударило, не разбило, ушло под купол.

– Православные!

Затрепетал голос, сорвался.

– Братия!

Люди вперёд подались на полшага. Казалось, о. Антоний трудную работу сейчас ведёт и сил ему едва достаёт на неё.

– Вы в священнике крепости ищете. Сам же я стал, как мех на морозе. Дрогнул ли? Нет. Исполнял по мере сил принятый на себя долг. Не дай поколебаться ноге твоей, и да не дремлет Хранящий тебя. Поколебавшиеся же, помните, не одни вы. Днесь новомученики предстоят в ризах белых Агнцу Божию со Ангелы. А в новомучениках сейчас сотни монахов. Слыхали ведь как нынче говорят, густо небо русское святыми пополнится. Каждым часом ползут ко мне горестные вести из монастырей, скитов, тайных молелен: гонимые, голодные, низвергнутые, где без гробов, где без поминальных молитв, а где и без погребения отходят иереи, иноки, старцы. Гибнут русские монахи, словно на передовой ертаульные роты.

Стоят нынче дни разделения. Что ж роптать о себе? Но искусители подобрались к порогу непереносимости. За мрачной повседневностью и неизбежностью мучений прячут они кривду свою – что освобождение человеку невозможно. Казалось, какой издёвки за три года не снесли мы? Какого унижения не стерпели? Какого страха не пережили? И жажду, и голод, и мрак, и плевки. Нет жизни – один распорядок дня: пропитания добыть. И мы претерпевали от власти, по грехам нашим поставленной Богом. Я стал нем и не открывал уст моих, ибо Ты соделал так. Дай облегчение мне, чтобы я отдохнул прежде, чем отойду и уже не будет меня. Теперь же вот новое подошло: из храмов изымают святыни и расплачиваются ими заместо жалованья с передовиками из рабочих.

По рядам возмущение пошло. Миряне друг к другу поворачивались, вполголоса спрашивая: да точно ли так.

– Точно так, как говорю. В храме никонианском на Большой Коммунистической есть такое. Забирают иконы на соседний золотоканительный завод. То же и в церкви за Яузой. Трудящимся тамошнего медеплавильного завода раздают подсвечники, ковчежцы, кресты напрестольные, киотные. Награда такая пролетарию. За верность. Тут не Христу верность, не Богу – Господу Сил, Отцу Мира, Отцу Светов, а узурпаторской власти. В алтаре там выставили бюсты Маркса и Энгельса, в иконостасе первым ярусом портреты Ленина идут, вторым – Либкнехта, третьим – Троцкого.

Люди зашумели: «так и надо им – никонианам».

«Да, какой надо. Горе-то общее, святотатство и богохульство».

«Да, замолкните вы. Дайте послушать».

Настоятель, продолжил, как и не слышал негодования.

– Вот сколько нам от власти поступало прещений: примите календарь новый, власть поминайте в молитвах, не воинствуйте. Всё, кажется, исполняли, на всё пятились. Теперь зачем придут? Отдать чашу причастную? Образ Илии Пророка, дораскольный, в шестнадцатом веке писанный – главную святыню нашего храма? Или частицу креста живоносного? Которую ночь не сплю, братья и сестры, и вот, как примериваюсь. Придут, отдам рясу. Придут, цепь с себя сниму. Придут, пусть заберут обстановку, библиотеку, скарб. А за крестом явятся, за Ильёй, как за душой моей придут. Как душу отдам? Видели вы плакаты о лекции живоцерковника в храме нашем?

Загудел храм утвердительно, возмущаясь.

– Посягнувшие и сами не верят, что такое возможно. Но покушаются. Опробовать. Никониане впустили обновленцев. Никониан власти приструнили, во второй раскол вовлекли. Петлю затянули. Проповедь «нового христианства» ведут, оживляют Церковь. Авось, и старообрядец дрогнет, поколеблется. Нашу Церковь оживлять не требуется, она и без того жива. И до их мертворождённых реформ жива была и после живой осталась. Пройдут реформы и новины отойдут, и обновленцы с живоцерковниками канут, никонианство и даже староверчество наше отойдёт…не ропщите, отойдёт – потому как есть они всего лишь эпизоды существования, миг нерушимого бытия.

…А суть в ином – в гибельном противостоянии божников и безбожников. И вот тут выходишь на мир ты – прихожанин. Ненасытных надо снести, стерпеть. Но и не в них одних смысл.

…Может так статься, что Церковью завладеет зверь, читай, отлучены мы Богом от Церкви.

…Может так статься, что ввергнет нас в голод слышания молитвы, читай оставил нас Господь.

…Может так статься, лишимся причастия хлебом и вином, читай отнимается от нас Царствие Божие.

…Может так статься, от нас Бог уходит. Устал от породы, не приносящей плоды. Может быть, нам здесь не место?

…Страшно? Вот и мне страшно. За вас. Потому, вечно с просьбами лезем и без молитвы о Нём. Все милости Божьи – даром, а поблагодарить забываем. Клятвы даём: ты только спаси, Господи, уж я-то Тебе и храм отстрою, и сына в монахи отдам, и капитал монастырю отпишу. Спас Господь, и что же? При лучших обстоятельствах свечку поставит. И забыл. А Господь-то нас не забывал.

…Так что же должен сказать тебе, смертный, твой настоятель? Что грешник ты? Ты и сам знаешь. Что оставлен ты? Ты и сам видишь. Что супротив Бога не взропщешь? Всё так. Всё правда. Ты скажешь, кому нужна правда? Правда нужна Тому Свету. И посмотрит Бог твой, как отдашь ты храм Его и Престол Его. Как смиришься с отступниками и ненасытными. Как забудешь Пасху и Крестный ход. Как перестанешь в церкву ходить, когда скажут – не ходи. И причину выдумают. Очень может быть, вескую с виду причину.

…Братья и сестры, помните, страдания «правды ради» есть истинный храм веры Божьей внутри вас. Пострадать – к Христу приблизиться. Знайте, враги Иакова зависят от Бога Иакова. Восста Христос. Но Бог нынче решает нечто большее, чем вопрос человека. Осознание непостижимости осушает слёзы, даёт надежду на победу Света, надежду на силу Зовущего. Терпели мы большевиков достаточно. Но теперь-то, когда за крестом придут, за нами ведь придут? За Богом нашим?

Храм отымаете? Христа оставьте!

Веры не троньте. Христа оставьте!

Душу не забирайте. Христа оставьте!

Должен же христианин бросить вызов антихристам, скрывающим под неизбежностью и повседневностью мук возможность свободы? Неужто, православные, оставим Христово дело на земле? Если в каждом из нас, внутри, храм разрушат – вот тогда погибель. А если тебя победят, вот тебя победят, и тебя победят, и меня победят, кто же тогда возвестит о Евангелии людям? Многие из вас молоды, да-поступайте «по-старому». Господи, от всех беззаконий моих избавь меня: на поношение безумному Ты отдал меня!

…Братия! …Чьих будете?

…Безбожники против божников стоят.

…Правде научитеся, живущие.

…Помните, правда нужна Тому Свету.

…Не оставляйте Христово дело на земле!

И снова замолчал иерей. Люди ждали, чувствовали: не окончил речи. И верно, не окончил, продолжил с хрипотцою, совсем уж осипшим голосом.

– Коли душа чистая, она и тело вытащит. Веселитеся о Господе и радуйтесь, праведные, и хвалитеся все правые сердцем. Вы – виноград российский. А если когда не будет меня рядом, вспомните вот эти слова мои: «Христос посреди нас!».

И храм ответствовал: «Есть и будет!»

Иерей слепо взглянул в зал, будто в глазах потемнело, и он не различает больше отдельных лиц, но слушает эхо. Под купол неслось:

«Есть и будет!».

Поклонился миру и, сутулясь, ушёл за Царские врата. Народ стал расходиться.

И всё больше молча шли, без жарких разговоров, без обсуждений злокозен и цен рыночных. И протодиакон ушёл к себе, ни с кем словом не перемолвившись, сынов не дожидаясь. И певчие по одному исчезли с клироса, с головщиком не обсудив спевку. И головщик, никого не ища, испарился, будто не был. А сторож церковный недоумевал, зачем иерей взял ключи от колокольни, разоблачился, да как простой монах черный, звонарь-первогодок, шумно дыша, полез наверх в лютый холод, велев за ним не ходить.

Прихожане далеко отойти не успели, как с горки церковной покатился трезвон: часто заговорили колокола. Не благостно, не в лебедя, а раскатисто, тревожно, набатом. В пост Великий и перезвон должен быть постным, редким, одним Косоухим. А тут Полиелейный заходится. Невозможно сделалось идти дальше. Люди встали, кто где был. Сани встали. Базар притих, торговцы оглядывались друг на друга, на покупателей: никак праздник какой? И тут же: «Макинтош резиновый!..»

«А бьют ещё колокола? Табак японский!..»

«Не привязали язык верёвками? Не скинули, вон, в Измайлове другорядь скинули…»

«Шинеля английская!.. Отлична в носке. Глянь, как зазывает».

Но под перезвон замолкли и пересуды, и выкрики торгашей. В грудях у человека заклокотало. Трельные колокольчики молчали, зато набольший со средним разбивали ветер, воздух сотрясали, поднимали людей русских, захиревших, свыкшихся с приниженностью, упавших духом, сдавшихся.

Вставай! Вставай! Вставай! Вст-а-в-а-й!

А когда заслушались, колокол осёкся, звук затух. Будто звонарь истощился и в сердечном приступе на верхотуре ничком упал, в приводных канатах запутавшись.

И встала полная тишина: нету Господа с вами, оставлен мир, одна пустота.

Когда заслушавшиеся, окаменевшие, стали отмирать и торопиться снова за молоком, за дровами, за картохой, когда стали разбегаться в разные стороны по разным надобам, с колокольни на чёрные движущиеся в узких извилинах тропинок точки взглянул звонарь. А как вокруг звонницы и храма остался пустой вытоптанный круг, как чёрные точки переместились к базару, к тракту, к мостку и овражку, тогда и он подался. Спускался спиной, держась за перила, тяжело раскачиваясь из стороны в сторону, будто хмельной. Ветер гулял спиралью по всей винтовой лесенке, подхватывая края рясы и закручивая в ногах, мешал: прощайте, простите, прощайте.

Лавр затемно возвращался от Евсиковых.

Костик дождался своих «нескучных» времён, кругом авантюры и казусы. Скучно не бывает теперь. И весело не бывает.

За дорогу порядком устал. Нигде не удалось подъехать. Второй час шёл пешком от Последнего переулка в слободку, нёс банку стеклянную за пазухой и бутылочку детскую в кармане. Дважды упал, растянулся поперёк дороги. А банку сберёг, и бутылка уцелела. Возле Сухаревой площади подсобил женщине с гружёными салазками, та в горку забраться не могла и плакала в сугробе. Видел арку, прежде проходную, наполовину занесенной снегом – под своды заросла. В сторону Кремля профырчали два грузовика с солдатами. Изредка попадались встречные кошевы, а попутных не встретилось. До Первой Мещанской дошёл бодро, до геппнеровских башен дотянул по расчищенной обочине мостовой, сбавив шаг. Обе башни на привокзальной площади стояли чёрными скалами, обесточенные нынешним вечером. И бесфонарный вокзал тянулся серой каменистой грядой на фоне тучистого заката. Вспомнился Колчин, давно не видались, но проведать не решился. Спешил домой, там Вита, ей нездоровилось с утра, как бы не расхворалась. А он после храма отправился с Костиком к Леонтию Петровичу за порошками. И порошки для горла выручил, и малиной, и молоком разжился у Прасковьи Палны. Той перепало козье молоко от сродницы из Левоновой пустыши. Утром положил себе на ум, добыть лекарств и быстро вернуться к больной, но вот весь день утёк сквозь пальцы с выматывающими пешими переходами.

Всплыл неприятный утренний разговор.

Шёл не выспавшийся, сонный. Тоня нагнала его по пути к церкви. Час ранний. Хотя к ним уже Филипп спозаранку прибыл. Зачастил Гора последнее время. И здорово, хороший парень. За Липу радостно. А Тоне тоже видать не спалось во флигеле, заспанная вышла. И чего людям дома не спится? Лавр сосредоточился на предстоящем разговоре Костика с о.Антонием по поводу никонианства Мушки, беспокоился недомоганием Виты, досадовал частыми размолвками с Павлом; потому разговор с Миррой-Тонькой сразу как-то не задался. Павлец не выходил из головы. На неделе выспрашивал, что есть самое ценное из бардыгинской коллекции, над какой корпеть года с два, разбирая, сортируя и обрабатывая в одиночку. Пвлец брал экспонат «на время» – показать заведующему отделом. Лавр потом интересовался, заведующий не недоумевал, о чём речь. Бывало, Павел укрывал в подвале у Лавра тяжёлые короба, якобы для последующей оценки комиссией; в отсутствие Лавра забирал своё добро, заодно и что рядом лежало, могло прилипнуть к его мокрым ладоням. Так Лавр не досчитался двух бардыгинских увражей, на себя грешил – затерял. Потом вдруг совершенно неожиданно коммивояжер вернул увражи, приценивался у антикваров, да, видать, в цене не сошлись. Странное дело, в церкви Павел менялся, говорил по-другому, по-другому смотрел. А уж когда запоёт «Вкусите и видите» или «Ныне силы небесные», тут и вовсе многое ему прощалось. Но, бывает, неприятное чувство догадки и осознания в человеке, какому симпатизируешь, червоточины и намёка на подлость сильно разочаровывает и переворачивают отношение к нему.

Так что Тоня Хрящёва начала свой разговор в неподходящий момент. Лавр редко общался со швецами. Но в соседстве возникали надобы и спросы у одних к другим. И не трудно заметить, как верховодит во флигеле Мирра, какой тон выработала на своих собраниях и летучках. Тот же тон она взяла и в разговоре с Лавром: командирский и митинговый. Речь зашла о брате. Лавр сам искал его, но Дар избегал встреч. Оказалось, Дарка упредил Тоню о предстоящей женитьбе Лантратова на его жиличке. И Тоня потребовала в совершенно несносной, невозможной форме дать разъяснения и окончательный ответ, перестать её мучить, примкнуть наконец к передовым массам молодёжи, отвязаться окончательно от мира пережитков и архаизма.

Лавр, едва выбравшись из своих размышлений к Тонькиным лозунгам, сперва не разобрал, чего от него требуется. Остановился попрощаться, до церковной ограды с десяток шагов. Но тут Тоня развернула его к себе, цнпко взялась за бушлат ручками, поднялась на цыпочки и поцеловала. Достала только до подбородка, до поросли под нижней губою. И вышел поцелуй таким неуклюжим, вороватым, непризывным. Ждала, сейчас рассмеётся в лицо. И приготовилась тут же отпор дать. Но в глазах парня изумление, неприязненность, отторжение. Вмиг отпихнула и толкнула в грудину крепко, чтоб упал в сугроб. Устоял и смотрел на Мирру странным взглядом, будто жалея, как жалеют дурочку, навроде Васи-Василисы, красивую, созревшую, но дебелую и, по-местному, сдёргоумку. Тонька, на шаг отступив, казалось, закричала, а на самом деле прохрипела: «Любишь её?». Лицо неприятно перекосилось. И ворона в тополях повторила: «Любишшььеёёё». Лавр, прямо глядя в глаза Тоне, произнёс тихое, твёрдое «да» и повернул к ограде. И только, когда вошёл на церковный двор, перекрестившись и кланяясь, сообразил: да она же пьяна.

Под вечер возвращаясь домой, срезал угол у Пятницкого кладбища, потом срезал часть пути у базара и, наконец, дошёл до мостка и горки. Завиднелся храм в сумерках и блуждании редких снежинок. Звезды матово поблёскивали на чёрных куполах. Колокольня остыла после утреннего жаркого звона. И, переходя речушку, огибая гору, выбираясь снеговыми траншеями нынешней обильной на снег зимы в свой проулок, отбросил мысли о Даре, Тоне, Костике, Мушке, отбросил все, кроме одной.

Утренняя проповедь о.Антония поразила горечью.

Слыша о разорении других храмов в Москве, ни разу не забоялся за свой храм, где погружательно крестили, откуда разносили Четверговый Огонь, богоявленскую воду, где вынимали частицы из просфор Агничной, Богородичной, Иоановой, откуда когда-то, в неправдоподобно далёкой жизни, увела его в свой домишко на окраине Вася-Василиса, разноголовая, местная полудурочка, жалкая и добрая. Не боялся за свой храм, потому что невозможным казалось всякое посягновение, потому что иерей – уважаемый в округе человек, потому что причт силён, потому что приход немал и крепок, потому что староверы – они испокон веку на отшибе, далеки от властей. И нынче утром такая тревога, такая боль неизбывная в устах настоятеля.

Поговорить со священником о тревожащем не вышло и у Константина. Костик и сам подпал под действие проповеди настоятеля, голову повесил, насупился. Разумно решили: другое время выпадет для разговора. Иерей быстро ретировался со службы. Потолкались на крыльце, с Павлом-головщиком распрощались, протодиакона не стали останавливать, согбенно ушёл дьячок. И оба отправились в Последний переулок. И тут гул колокольный настиг, пошёл по головам. Гудение металла нарастало. Удар в било, кампан и клепало. И Полиелейный с Косоухим грянули сверху, обрушились в полную силу: вставайте, люди, вставайте, люди, вставайте, вставайте, вставайте, люди, вставайте, люди, вставайте. И вправду встали люди, всколыхнулись, выпрямились, в грудине что-то перекатывая горячее и шипящее, навроде ядра пушечного, невмещаемого, продыхнуть и сглотнуть не дающего. Ни глядеть, ни уйти невозможно. Слёзы в глазах стынут. А благовест бьёт, бьёт. Калина-сторож бородищу закинул в небо, на верхотуру. А рядом братья Буфетовы головы задрали, давно такого перебора не слыхали, хотя один из них в звонарях тут третий год.

И казалось, к тебе тот колокол возопил, прохожий, мирянин, прихожанин. К тебе. И голос с амвона к тебе обращён: правду нужна Тому Свету.

И посмотрит Бог твой, как отдашь ты храм Его и Престол Его.

7

Воевода больше болярина

Федьку Хряща замучила изжога. Жжёт нутро. И хлопоты навалились.

На водокачку нагрянул с проверкой финансово-хозяйственный отдел Исполкома Моссовета. Нагрянул не просто-напросто, а по вопросу передачи двух зданий Бахрушинского приюта в собственность Алексеевской водонапорной станции по предложению самого же «красного управляющего» – Кима Хрящёва. И что тут проверять, окромя воды в трубах? Идёт вода, товарищ комиссия, идёт. Будьте любезны, убедились? Так гоните свои шары отседова. Бумагу подписуйте об итогах и восвояси. Но финхозотдел сворачиваться не спешил, рыскал по станции, заглядывал во все углы, в цеха, в котельную, в щитовую, в малярку. Не забыли и про контору, общаясь с персоналом, рабочими и служащими. Ким рычал, гундосил пуще прежнего, срываясь на подвернувшихся под руку. Загонял «снеговой отряд» по разнарядкам, когда уже собственную территорию станции расчистили до земли. Курил до отрыжки. Не один стакан воды с содой выпил. Изжога не унималась.

Корпел над отчётами и недельными сводками. Подсчёты и письмо давались тяжко. Как назло, подступил стояк, разбирала охота. Но подходящего кадра поблизости не наблюдалось: только разобрался со счетоводом и расчетчицей, передовыми работницами водокачки, тягавшимися между собою за товарища Кима надёжными, древними средствами: приворотом с помощью нитей, иголок и соли. Ким ни к одной не присох. Счетовод победила, потому как соперница едва душу Богу не отдала, откачивали в больничке. С неделю свара и пересуды не утихали. Скандал про гундосого и баб его вышел за пределы водонапорной станции, дошёл до приюта, базара, по всей слободке сплясал, не ушёл и от слуха Комиссии. Пока поновее зазнобой Ким не обзавёлся, как холощёный ходил. К тому же Колчин шибко докучал. На третье подряд заседание станционного Комитета объявляется. И вроде слова не берёт, сидит в уголочке, а ухмылочками, да гримасами меняет решение и резолюцию. Глядишь, а меньшинство под его прищуром становится большинством. Козочкин запил. Шмидт запропал. Один на работу не выходит. Другой – носа не кажет ни в бараки, ни на водонапорку, аж со Святок. Пришлось наведаться в будку сапожника на площади, так и узнал, что Аркашка в остроге. Оказалось, он и есть тот «барыга», что на базаре со спиртом в облаву попал. А так и надо харе конопатой, скрыл от сотоварищей свою «коммерцию». Шмидт-старший, с жёлтоватою сединой на макушке, умалялся перед Кимом, подпрыгивая на одной ноге, уклоняясь от расспросов о сыне. Пытался разжалобить, мол, торговля обувкой говенно идёт, недосуг языком лякать. Папаша ждал скорого выхода сынка и работал за двоих в мастерской и будке.

Но все неурядицы запил Фёдор содцей, отринул наносное, пустяковое, потому как точил нутро червь досады, заеда, пуще изжоги и пуще исполкомовской проверки. Сидел за полночь в конторском кабинете. Кресло спинкой к столу перевернул и подошвой сапога раскручивал глобус в углу. Выпить нечего. Обжечь бы обиду, как рану, самогоном. Его, Кима Хрящёва, управляющего водокачкой, нового человека, на лопатки? Прилюдно? Приюту на смех, станционным на сплетни. То не баб хороводить. Тут авторитет на кону. И кто приложил? Из бывших, старорежимников, бородачей двупалых. Не решённое, не дающее покою с мальчишечьей колотни, нынче мучило хуже, чем свербёж в елдыке. Залегло на ум, ночью подкараулить орясину в тупике у кладбища. Дорожка у церковной горки узкая, не разойдёшься. Лантратов затемно со службы возвращается. Иногда гружёный, что-то выкроистое тащит. Ишь, ты местечко тёплое сыскал – музей. Сидит там в мраморной зале на креслах амарантовых золочёных и через лупу картинки разглядает. Работааа…

Ваньку Пупыря взять, Рыжему свистнуть, втроём отвалтузить корсака, влупцевать и скинуть на погосте у мертвяков. Но Рыжий в кутузке. Пупырь вечно под хмельком – добрый. Звереет трезвым, да как подловить момент?

А неплохо бы квартхоза науськать по вопросу владения лантратовского дома с садом. Эх, Супников невовремя сдох.

А можно в музей написать письмо подмётное про расхищение пролетарской собственности ихним сотрудником. Так ли, не так ли, пущай апосля разбираются.

А вот ещё пустить змея огненного на Большой дом. Но рядом Дрездо обретается, не ровен час, огонь на флигель перекинется.

А лучше будеть…

Фёдька пнул изо всех сил. Глобус-бар, вращаясь, завалился на бок, и зашипев раскрыл зев, показывая пустое нутро. Фёдор вскочил, и боднул воздух головой, надо бить под дых. Надо через трудовую школу заходить. Храм приютский уже закрыли. Забрать флигеля под мастерские – дело одного дня. Вот Комиссия съедет, и завершить без затягивания. Надо орудовать лобасто, подсказать, кому следует, прослойку прошерстить во главе с заведующим. Завели гнездо контрреволюционное из буржуев, «попутчики». Особо вредные элементы – хрычовка в пенсне и барышня-воспиталка, говорят, офицерская дочка.

Федька сдвинул локтем недописанные отчёты. Взял чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернила и вывел в верхнем правом углу первые слова «В Наркомат просвещения…». Потом перечеркал. Скомкал листок. Запыхтел. Начал заново. Кончик языка вылез наружу, чуб навис над листом. «Во Всероссийскую Чрезвычайную Комиссию».

Шёл один из коротких в дни Великого поста вечеров, когда следовало сократиться и умериться. Чаевничали с сухарями, негромко переговаривались, по очереди читали вслух Псалтирь и Евангелие. Вита действительно за два дня поднялась на ноги. И в третий день категорически отказалась оставаться в постели, собираясь на завтра выйти на службу. Молоко с малиной помогло, чай ли с мёдом, только жар спал, в горле перестало саднить. Липа и спорить с упрямицей не стала. Нынче девушки вдвоём коротали время за починкой белья, косились на слепящие окна флигеля, ждали Лаврика. Во флигеле жизнь шла с вечера до утра. На день флигель затихал. Липа подшивала рукав в пройме на стиранной филипповой косоворотке. Мяла её в руках, словно ощупывала. Вита подметила блаженное выражение на лице девчушки. Смутилась, будто от подглядывания и больше глаз не поднимала, чтоб не мешать. Сама Вита наживляла свежий воротничок к рабочей блузке. Обе молчали за шитьём; слушали печку, ветер, самовар, выкрики соседей-швецов. Настораживались при звуках со двора. Но звонка с крыльца так и не слыхать. Лавр всё не шёл. Разговорились о Костике с Мушкой, кажется, пара. Вита отложила блузу, ну вот и готово.

– Давай читать. Что тебе прочесть? Хочешь «Виноград российский», «Голубиную книгу» или из Василия Нового?

– Читай. Только не беги. Больно шпаришь, я и уразуметь не успеваю.

– Вот. Смотри, на чём остановились. Увидев их, я пришёл в недоумение: как это, бывшие иноками ради Христа оказываются теперь на левой стороне?Лица их были мрачны, как сажа, они держали потухшие светильники, без масла. На шеях их виднелись леность и небрежность в образе птиц – сов. Над ними висели задумчивость и неряшливость, как змей, а непокорливость, как тяжкое железо, обхватывала хребет их.

– Нет. Давай из Иоана Златоустого где моё любимое. Про воеводу и сотника.

– Ну хорошо. Сейчас отыщу. Семь недель есть поста святого, честнейши же всех есть седьмая неделя, иже и великая нарицается; не множеством часов болши есть иных недель, но иже великы тайны в ней быша, Господня глаголю страсти, такоже и си недели больша суть первые. Якоже бо царь боле есть князя, а князь воеводы, а воевода болярина, а болярин сотника, а сотник пятьдесятника, а пятьдесятник слуги.

– Тихо! Слышь, стучат.

Звонок на крыльце молчал. Но в окна терраски со стороны сада действительно кто-то коротко стукнул.

– Гаси.

Накал в лампе пропал одновременно с тем, как погас язычок свечи на столе. Шаги впотьмах до окошек на террасу дались с трудом, ноги как водой налились. И почему ночью всякие страхи верх над человеком берут? А на свету рассеиваются и кажутся нелепицей. Близкий стук повторился. Тень за стеклом колышется полотнищем, как вымороженное бельё на ветру.

– Кто там?

– Отворите.

Голос, его голос! И тень из полотнища вытянулась длинной грушей Таврической. Лавр!

Вита отвела щеколду. На террасу шагнул незнакомый мужчина, потом женщина, за ними Лавр. Двое спешно нырнули в тёмный проём кухни. Лавр пропустил Виту и запер одну за другой две двери.

– Не зажигайте света!

В темноте голос Лавра слышался глуше, взрослее, с нотами, каким невозможно не подчиниться. Две тёмные фигуры посреди кухни неприютно жались друг к другу, ожидая сигнала, что дальше. Вита занавесила окна на двор.

– Липа, проводи в зал.

Лавр заглянул за занавеску. Флигель во дворе веселился окнами, слышался гомон и нестройная песня. На дворе никого, пасмурно и безлунно.

– Частушки, что ль, учат?

– Второй час так.

– Шёл от горки… а там двое к воротам подходят, номера домов глядят. Спросил, ищете кого. Женщина ответила, что узнаёт меня. Так я их кругом провёл, чтоб от швецов не видать было.

– Кто они?

– Сам не понял. Но ищут Вас. И хоронятся.

– Пойдёмте. Нехорошо оставлять.

Когда и в зале плотно свели гардины, зажгли свет под абажуром, Вита увидала бледное лицо мужчины, попеременно оглядывающего её и Липу, и всё же остановившего взгляд на ней. А из-за его плеча улыбалась m-me Сиверс. Мужчина посторонился, и m-me радостно обняла Виту.

Лавр забрал у гостей полушубок и шубку, пошёл за дровами, подтопить печь. Липа, собираясь накрывать на стол, тотчас приметила: гости на образа не перекрестились, поклона хозяевам не отдали – безбожники в доме.

Мужчина оглядывал комнату, пытаясь понять по предметам и обстановке, что за люди, что за дом. М-me пристально рассматривала «Бехштейн» в углу. Бюргер гарцевал возле игрушечного домика, бюргерша не показывалась, обещая продолжение непогоды. «Макарий» прохрипел три ноты, передвинув стрелки на десять с четвертью, и замолк.

Наконец, вчетвером уселись за стол. Липа, пятая, присаживалась и снова отбегала, позабыв то плошку с мёдом, то морковные битки, то сухарики. Мчалась с кухни обратно, боясь слово пропустить. Кто ж такие? Что же ночью? Что ж с задков, с саду?

Разговор начал мужчина, представившийся Борисом Сиверсом. Речь его была неспешна, голос густой, поставленный, а во взгляде тревога, нежность и что-то помимо, чувственное и беспокоящее. Штатская одежда не скрывала военной выправки. Вита знала, что m-me бездетна, полагала, что и одинока. И вот теперь этот «нездешний офицер», достойные манеры, стать. Неожиданно и не к месту выплыл образ тевтонского рыцаря. За столом говорили несколько человек, но с одного пристального взгляда пытливых глаз гостя стало понятным: диалог идёт между Витой и Борисом.

– Слышу умопомрачительный запах ванили. Опрокидывающий в прошлое из нынешних чертовских дней.

– Да, обнаружили остаток. Теперь всюду у нас ваниль, даже в морковных битках. Видимо, пока не кончится.

– Я полагаю, нахожусь в доме друзей. Потому попытаюсь объяснить вторжение, не таясь.

– Чаю, пожалуйста.

– Благодарю! Довольно странно вот так вторгаться под ночь, предварительно не сговорившись. Но у меня исключительные обстоятельства.

– И сухари, и мёду, пожалуйста.

– Порою с человеком происходят странные поворотные обстоятельства, каких предвосхитить не в силах. Ищет правду, ищет выход, ищет сведения за тридевять земель, а вот, они у него под рукой. Но невдомёк. Понимаете ли Вы меня?

– Ничуть. Только почему-то очень тревожусь. Будто на пороге чего-то значительного.

– В городе я около двух месяцев. Дольше мне здесь оставаться опасно. Да и хлопоты почти завершены. Ехал в Москву с поручением и двумя личными целями. Одной, кажется, вот только что достиг. Другая требует некоторой подготовки, чем, собственно, я и занимался всё время пребывания в городе. И вторая цель, видимо, не будет достигнута. Я искал сына. Да, сына. И потерпел фиаско. Простите косноязычие, путано говорю. Мы раздобываем проездные документы, обещано к Благовещенью. А потом отбываем с m-me Сиверс. Почти всё готово. Едем в Келломяки к дальней родне. Право принадлежать к фамилии местного железнодорожника Сарелайнен я купил за фамильный перстень Сиверсов.

– Сарелайнен переводится как остров. Мы теперь Остров. А из Финляндии нам весь мир открыт, – голос m-me Сиверс доносился до Виты будто через стеклянную банку. Слух чётко выхватывал только обращённую к ней речь Бориса.

– Вы похожи на мать?

– Да. Вы знали мою маму?

– Нет. Просто предположил. Я имел Ваш адрес. Ходил на Сретенский. В квартире тридцать три мне никто не открыл. Беспокоить соседей не решился. И так во дворе странно откликнулись на мои расспросы. Попал на неприятного человека, пустоглазого. Он любезничал, но смотрел страшно.

– Вероятно, Вы попали на подборщика или контролёра. Дом под выселением. Красные конторы въезжают. Мне что-то подобное рассказывала подруга, она до сих пор проживает в своей квартире. А я вынуждена была съехать. И вот с осени здесь.

– Передайте, пожалуйста, сахару.

Почему же и Лавр говорит глухо, будто через стеклянную банку. Странно, странно. Надо потом спросить. Потом.

– Во второй мой приход на Сретенский постигла та же неудача. В окнах квартиры нет признаков жизни. И занавесок нет. Решился подняться. Но что-то остановило звонить в тридцать третью. Прошёл выше. А когда уходил с бульвара, определил заметную личность: за мной дворник увязался. А ведь дворники здесь отменены, что за глупый маскарад. От дворника я ушёл. Два проходных двора, подножка трамвая. Несколько лет не навещал Москвы, но неплохо знаю свой город. Только теперь он перестал быть моим. Разительные перемены. Таким заплёванным и обгаженным прежде не был.

– Вы приходили к дому в третий раз?

– Нет. Я понял, что квартира пуста. Тогда наведался в семью к знакомому капельмейстеру. Напрасно. Только посеял в его жене подозрение.

– В капельмейстерах служил восприемник моего брата.

– Я знаю о случившемся с Вашим братом и матушкой. Приношу соболезнования. И вот когда я отчаялся, внезапно пришло поворотное известие. Моя супруга знала, что помимо своего сына я разыскиваю молодую девушку – дочь однополчанина. Но я не называл имени. А когда в разговоре с нею спустя почти два месяца, представьте, два месяца – я произнёс его…ваше имя…

– Когда Борис произнёс имя Вивея, Вита, я была поражена.

Даже восклицание m-me Сиверс и её изумление Вита пропустила мимо ушей, не отрывая взгляда от лица гостя.

– Вам нехорошо? – Лавр настойчиво переспрашивал. – Вам не хорошо?

Кому здесь нехорошо? Кого они спрашивают?

– Я усадил жену, и мы проговорили два часа к ряду. Тогда всё стало ясно и с её, и с моей стороны. Продолжительное время я ищу двух людей, одного из которых моя жена видит по крайней мере раз в неделю. Непредставимо. И вот мы здесь. Мне приходится перемещаться с осторожностью. Поэтому ночь, сад.

Ну, что же? Что он тянет? Почему замолчал?

– Вы действительно похожи на маму. Потому что Вы не похожи на отца.

Вот, вот, всё понятно, кому здесь плохо. Вита стала медленно оседать, сползая со стула.

Лавр успел подхватить девушку на руки, тело заваливалось в его сторону, и если бы юноша не вглядывался в лицо Виты внимательнее остальных, не упредил бы падения и не удержал бы её на весу. Тут же вскочили Сиверсы. Девушку перенесли на оттоманку. Налили воды в стакан. Пытались дать пить. Но Вита не разжимала губ. И только Липа сидела без движения за столом. Она ничего не поняла из того, что происходит. Кто эти люди? Зачем пришли? Почему Вивея лежит в обмороке? Найдёнышу не терпелось немедля задать все вопросы Лавру. Но Лавр не отходил от оттоманки, и гости крутились возле. Делали совершенно бесполезные предложения. Липа набрала в рот остывшего чаю и подошла с надутыми щеками. Наклонилась над лежащей и прыснула в её лицо изо рта. Ресницы дрогнули, Вита открыла глаза.

– Папа. Я видела папу. Он в белом саване.

С самого утра к Лантратовым привели Толика, просили присмотреть.

Протодиакону и иерею требовалось отбыть по делам почти на весь день, до начала вечерней службы. Уговорились об аудиенции по церковному уложению с архиепископами Мелетием и Илларионом. А Толик сам запросился к своему другу – Лантратову. Лавра не застали, тот спозаранку ушёл в музейное бюро. Зато Вита осталась дома, так и не собралась выйти в приют, чувствовала слабость, не до конца справившись с недомоганием. Мальчика радостно встретила Липа, тут же принялась кормить постным сахаром и манной кашей с мёдом, приготовленной для поздних гостей. Толик игрался на кухне возле печки. Гости спали в бывшей детской. Вита выходила на голоса, приветила Толика, проводила протодиакона и, вернувшись к себе, задремала, до того всю ночь не сомкнув глаз после известий Бориса Сиверса. Под щекой её лежал вскрытый мятый конверт.

«Доченька моя. Девочка. Это письмо придёт к тебе с оказией. Не называю имени почтальона. Но можешь быть уверена в исключительной порядочности и основательности его. У тебя, вероятно, возникнут вопросы: почему я здесь, где я есть. И почему он там, с тобой. Так надо. Всего письму не доверишь. Поверь, только исключительные обстоятельства и соображения целесообразности принудили моего друга, а я стану называть его моим другом, поскольку именно так называть даёт право то чувство, какое возникает между мужчинами при выказанной взаимовыручке в минуты крайней опасности, так вот, исключительные обстоятельства принудили моего друга покинуть нас и появиться перед тобой.

Письмо, какое ты держишь в руках, добавит тебе горя. Потому что я знаю, сколько горя тебе пришлось пережить. Мы потеряли маму и Алика. Мне горькую весть привёз восприемник твоего брата, капельмейстер. Тем же вечером я хотел застрелиться. Но потом устыдился, христианин не должен повторять предательства своего Бога. Его не раз предавали. Нет, я не лезу на рожон. Я просто перестал беречь себя. И смерть сама выберет день. Потому что жизнь без твоей мамы потеряла для меня смысл. Мы спорили по поводу нерушимых браков. Я приводил заметные примеры из истории. Но она только смеялась, ты вспомнил бы ещё времена брачного обыска. Как она оказалась не права. А мальчик мой? Зачем он понадобился Господу прежде меня? На тебе нет вины за их уход. Помни моё слово – нет вины.

Доченька, могу предположить, какую радость ты испытаешь при встрече гостя и получении весточки об отце. Всё же скажу: я не вернусь. Вероятнее всего, когда ты станешь читать настоящие строки, в живых меня не будет. Не оплакивай. Я на пути к своему счастью: меня встретят у Царских Врат жена и сын. Хотя бы на миг, да повидаемся. Увидимся Там, раз здесь не свиделись пред их кончиной. А иначе, я не хочу, поверь, не хочу, не могу иначе верить в Воскрешение. Мы пройдёмся рядом, поклонимся друг другу, узнаем и подтвердим глазами: узнаны. Алик, может быть, даже возьмёт меня за руку. Мой юный сын, мой взрослый мальчик, любил ходить со мной за руку и совершенно того не стеснялся на людях.

Больше я не вернусь в наш дом на Сретенском. Потому что город мой теперь пуст. Там нет любимой и моего ребёнка, нет улиц, запахи и цвета которых я хранил в памяти. Я не смог бы жить по соседству с убийцами. Я не смог бы делать вид, что равнодушен к ним. Пусть Господь простит мне грех ненависти. Но, пока был жив, я воевал против врагов, расхитивших мою жизнь и мою Родину. Я ненавидел, но уравнялся с ними в их ненависти. Всё по-честному. Мы на равных.

Тебе одиноко, понимаю. Но именно ты должна остаться за Н-х. Именно ты, причина тебе ясна. Буду рад видеть с Небес твоё послушание. Ты родишь сына, какой станет нести чистую кровь. Какой не будет из них, примитивных, полудиких. Какой станет продолжением рода людей правдивых сердцем, альтруистов и жертвователей, а не губителей и дикарей. Пусть он будет. Пусть будет твой сын. Ты сыщешь ему достойного отца.

Доченька, когда-то ты призналась мне, будто тебе кажется, что я люблю тебя более твоего брата. И что в том же чувстве тебе признался Алик, жалевший свою старшую сестру, потому что вся любовь отца достаётся ему одному. Ты помнишь, как я гордился тогда, что сумел любить вас одинаково горячо и преданно. И теперь я также одинаково люблю вас. Но уйти за сыном мне легче, чем вернуться к дочери. Я не сумел бы продолжить жизнь там.

Неси в сердце: ты рождена в любви. Знай, всегда нужно рождать в любви. Думай о Боге. Живи с Богом внутри. Не осуждай меня. Не плачь. Не плачь. Заплачем пред Господом. Теперь же не плачь. Помнишь, «воспойте, радуйтесь и играйте». Прошу тебя, радуйся и играй. Твой папа. В.Н.».

Толик в кухне таскал за кольцо крышку лаза в подпол. Приоткрывалась щель, оттуда тянуло стынью и плесенью. Захлопывал крышку и обратно тащил за кольцо.

– Арсенька-нечистик в подполе сидит, – Липа под руку сказала, как раз, когда нос мальчишечий в щель залез.

Толик выпустил кольцо, крышка ухнула, на место встала. Липа хохочет: напужала. Мальчик глазёнки на Липу поднял, правда ли, там ли нечистик?

Поднялись гости. Первой вышла m-me Сиверс.

Липа чистое полотенце подала, показала, где умыться, и спину скептически оглядела: ишь, ты, музыкантка, фигуристая. М-me много болтала, расспрашивала об очевидных вещах, Липа изумлялась. Потом женщина уселась у окна на двор, оказалось, что об обитателях флигеля она знает от Виты. М-me всё старалась подловить scandale, разглядеть Мирру, но флигель стоял нежилым: швецы то ли не пробудились, то ли уж совсем спозаранку разбежались. Нынче и Липа их упустила, чуть позже встав из-за суматошной ночи.

Липа накрыла, позвала за стол.

– А я ведь и Вас, Липочка, хорошо знаю. И Лавра. И Филиппа Подопригору вашего. Всех-всех.

– Чегой -то моего?!

– Ну, в целом. Имею в виду, в общем вашего.

– И целый не мой, ох, не мой.

– Дружно живёте?

– А как иначе?

– А Лавр что же, ухаживает за Витой?

– Неа, то мы за ним ухаживаем, что подшить, что отутюжить.

– Тяжело, должно быть, вся работа домашняя на Вас.

– Кто стонет, тот Бога гонит.

– А учиться Вы собираетесь? Или замуж сразу?

– Я выучилась. И арифметику знаю, и письмо. А чему другому и сама научить могу. Вот ты из кулеша солянку рыбную сделашь?

– Солянку?

– Солянку.

– Рыбную?

– Рыбную.

– Знаете ли, я с кулинарией не на короткой ноге.

– Фу, взопрела я болтать. Говоришь ты много. Так что же? Научить тебя могу.

– Да, знаете ли, незачем. Столько лет одна. Почти потеряла надежду на возвращение мужа. Мне даже предложение делали, как одинокой. И не плохая партия. Управляющий Международным обществом спальных вагонов. Но я Бориса ждала. И дождалась ведь. Хотя его возвращение мне и в радость, и в печаль. Но то очень личное, что случается иной раз между мужем и женой. Очень-очень личное, неожиданное, тягостное.

Толик ухнул крышкой. Липа с m-me Сиверс обернулись.

– Что ты, мальчик, пугаешь?

– Я глыбже заглянул.

– Гля, глыбже. Вот свалишьси, будеть те глыбже.

– Чей мальчик? Вита не рассказывала, что у вас и ребенок живёт.

– То дитё соседское. Иерея нашего.

– Подлей, голубушка чаю. Каша восхитительная. А мы всё всухомятку, всухомятку.

С порога раздалось покашливание. Вот и гость припозднившийся объявился. Липа подала чистое полотенце.

– Постничать будешь? – устремилась к Борису.

В тот момент послышался грохот, крышка лаза откинулась на петлях. В чёрном проёме мелькнула рыженькая вихрастая головёнка и сразу пятки в носках вязаных. Липа ахнула и замерла, кровь прилила в ноги. Гостья вовсе к гнутому торентовскому стулу пристыла. Между женщин метнулась мужская фигура, Борис наполовину свесился в яму и на нижних ступенях лестнички подхватил мальчишку за поясок. Вытащил наверх. Тут только Липа отошла, бросилась к мальцу. Парнишка улыбался.

– Нет там никакого Арсеньки-нечистика.

Как переполох прошёл, Борис направился умываться. Вернулся скоро, снова уселись завтракать. Лаз закрыли. Толику строго-настрого запретили подходить к люку. Накормили «героя» второй порцией каши.

– Ты теперь крестником мне будешь, рыжий! – смеялся Борис, а глаза грустно смотрели. – Вивея Викентьевна не поднималась ещё?

– Только легла.

– Мы до сумерек у Вас побудем. Не взыщите. Лавр Павлович на службе? Когда же возвращается?

– Поздно. Нынче обещался быть дотемна.

– Вот и славно. Благодарствую. Вкусно.

– Добавки?

– Что Вы, что Вы, хозяюшка. Так ты, пострел, нарочно в подпол нырнул?

– Испытать требовалось.

– Кого же?

– Да Арсеньку-нечистика. Как бы он жил там, то так испугался бы грохоту и духу человечьего, что и выскочил бы.

– Вот смельчак нашёлся! А не подоспей я вовремя? Ты бы шею свернул.

– Неа. Не свернул.

– Свернул бы. Верно те старшие говорять. А после придёт о. Антоний, и с Липы спросить. Ухорез!

– А Вы, Олимпиада Власовна, что же сейчас делать будете? Может помочь по кухне? Дров наколоть?

– Варить стану. Вона у меня народу нынче. А дрова переколоты. Ходит тут один охотник до них. Поваженый, что запоряженый. Ты бы вот в библиотеку пошёл. А тебе, мадам, можно за роялю сесть. Вот и занятья вам. В чужом дому завсегда маешьси.

– Я мог бы картошки начистить.

– Стряпня – не мужское.

– А мне в армии всякое приходилось делать. И шить, и варить, и стирать, и утюжить. Давно без женской заботы.

– Вишь какой рукастый!

– А ты в какой армии служил? В Красной или Белой?

– Что ты, ухорез, чипляешьси? Взрослый разговор идёт. Повинился бы лучше.

– А я и не виноват.

– А ты про апостольский праздник слыхал?

– Нет. А что за праздник такой?

– А это когда невиноватый у виноватого прощенья просит. Вот тогда все апостолы и радуются, праздник у них.

– Ну, прости.

Сиверс рассмеялся.

– Вот какое здешнее воспитание, Олимпиада Власовна. А знаете, мне у вас нравится, с вечера хотел сказать. Будто место такое, не тронутое, хранимое. Не пойму даже, как удаётся. Чем-то пахнет у вас тут…

– Луком! То у меня лук подгорел.

– Нет, счастьем у вас пахнет. Как-то доброжелательно и уютно. Вот так бы и жил тут, и жил. Очень дом ваш напомнил дом моих родителей. Так чем же помочь?

– Не требуется. Мы сами уж с Толиком. А вы в залу пожалуйте. Не люблю, когда под руку лезут.

– Борис, давайте, в библиотеке побудем. А сыграть потом с Витой можно в четыре руки. Не то разбудим forte милочку.

Сиверсы вышли.

Пока у Липы бульон кипел, капуста с луком шкварчали на противне, Толик играл у печки в свои игрушки. Ждал, когда Липа освободится, научит жаворонков печь, вот таких, как Лавр из дерева выстругал. Давно обещала.

– А скоро Лавр придёт?

– Скоро, скоро.

На кухню из зала донеслась музыка, негромко, накатом.

– Вита встала. Бери-ка свои хозяйство, в залу идем.

Вита с m-me Сиверс играли в четыре руки. Незнакомая тоскливая мелодия вызывала слезу. Борис не показывался, должно, зачитался. Лицо Виты отдавало бледностью, мукой бессонницы. Липа смотрела сбоку, профиль Виты сосредоточен на руках и клавишах, но брови сдвинуты и глаз туманен, будто совсем в иное погружён, не в игру. Толик расположился за столом. Вокруг вазы Галлэ с черной хризантемой расставил на бархате скатерти двух жаворонков, матрёшку и китайскую куколку с фарфоровым младенцем. Осипшего «Макария» за звуками рояля не расслышать. Зато бюргер красуется, озирает окрестности, выставив пузо; за окнами сыпет вредливый мартовский снег. Прошёл Сустреньев день, зима с весной повстречалися, но что от того людям, тепла-то не видать.

От крика мужчины всегда страшнее женского делается.

Женский крик привычен, ожидаем. Вскрик Бориса, перекрывший и бой часов, и фортепьянные звуки, трёх женщин поразил, напугал мальчика, все четверо обернулись и замерли. Замер рояль. Угасла последняя «до». Мужчина в дверном проёме выронил книгу из рук и схватил с бордовой скатерти китайскую куколку, как любимую игрушку.

– Лилия!

На дверной звонок с крыльца бросилась отворять Липа, за ней припустился Толик. Вита встрепенулась, но осталась в зале с Сиверсами. Борис, напротив, напрягся, вслушиваясь, прошёлся до окна и через щель в гардинах наблюдал за двором и крылечком. С крыльца на веранду дома вошёл юноша в бушлате и бекеше.

Двор снова опустел.

День со второй половины распогодился. Солнце в тот час не думало заходить, щедро лучило в сосульки, отсвечивая и вызывая спорую капель. Снегопад сошёл. Появилось ощущение перехода: на зрелую весну тянет. Неужто вновь зиму осилили, страшную пору пережили?

На веранде двое вели потаённый разговор.

Толик, убедившись – пришедший не Лавр, вернулся в комнаты. Подопригора переминался с ноги на ногу, смущаясь лужицей вокруг сапог, но пройти ему не предлагали.

– Наколоть дров?

– Да уж все переколол.

– Как стопите, скажите.

– Голодный, поди?

– Поел в столовке на водокачке.

– Как там?

– Сытно.

– Ой, ли. А смурной что?

– Сгущается на водокачке. Комиссия серьёзная наезжала.

– Федька что?

– Злой ходит. Корпуса у приюта отымает. Кавардак!

– У нас у самих тут кавардак. И сказать всего некогда. Только вот что: Вита от отца весточку получила, а у сынишки настоятеля отец сыскался.

– Как так? Два отца, что ли?

– Выходит, два.

– И что мальчонка?

– Напужался сперва.

– И где ж тот отец?

– Какой?

– Второй. То есть первый. Какой сыскался.

– И не спрашивай.

– А у Виты отец что же? Жив?

– И то, и другое. Не спрашивай. Едва в чувства привели. Всполошились все.

– А Лавр?

– Ждём. И иерея ждём. Катавасия. Так что ты нынче к себе иди. Не накормлю даже. Столуется сёдни много.

– Да я вовсе и не на обед пришёл. Холодно тут, замёрзнешь ты.

– Прощения просим, Хвилипп.

– Как смешно ты имя моё говоришь. Не могу привыкнуть.

– Я научусь по-вашему.

– А ведь я тоже с известьем.

– Ещё что на нашу голову?

– Да вроде счастливое.

– Что же?

– Свадьба!

– Чия?

– Дар женится. Приходил приглашать.

– Да на ком?!

– На Мирре.

– Счастливое?! Да то и кавардак, и катавасия заодно! Ты иди, Хвилипп. Коле по дороге Лавра встренешь, не говори ему ничё. Вот как снега в рот набери. Завтра после вечерни всё обсудим с Витой. Как Лавру-то про брата, дурика, сказывать?

– Да что же не сказать-то? Разве он не рад будет?

– Ой, где ж вас, благуш, родять? Придёшь завтра-то?

– Приду.

– К вечерни?

– К вечерне.

– Ну, ступай.

Подопригора послушно отворил створку двери, шагнул на крыльцо. Липа за башлык потянула обратно. Вернулся.

– Что ты?

– Да запутался плат твой, вот поправила.

Сказала и поцеловала в щёку, на цыпочки привстав. А потом, не дав опомниться, подтолкнула легонько с порожка, да дверь захлопнула, закинув щеколду. Сама же зарделась и сердце пыталась в ладони поймать, как птенца-перводневка, из гнезда выпавшего. Шаг удаляющийся отследила, оправила платье, косы и степенно пошла в комнаты.

Из-за занавесок трехстворчатого окна зала цепким взглядом проводили юношу в башлыке, пока тот не скрылся за воротами в проулке.

Солнце оседало. Капель истончилась.

На город накатывали ранние сумерки. Подступило время гостям собираться.

Протоирей Перминов и диакон Буфетов к владению Лантратовых подъехали на кошеве. Полозья саней уминали рыхлый снег в плотную накатанную массу. Пристяжной скользил по накату и, казалось, прихрамывал то на одну, то на другую ногу, отчего кошева шла рывками, а возчик матюгался: «Твою ж, Иросалим! Почечуй тя задери». Если подступающая весна будет спорой, нынешние снега сойдут догола в несколько дней, смывая дружными ручьями всю горечь голодной и студёной зимы. Зиму пережили. Беды бы пережить.

Дорога всегда пауза между тем, что было и будет. Иерей и протодиакон возвращались в раздумьях. Молча смотрели по сторонам, на тот бедлам, что подступающая весна и бесхозяйственность натворили вокруг. Потом одновременно заговорили. Делились впечатлениями о беседе с архиреями Илларионом и Мелетием, требовалось обмозговать сказанное. Думали и прежде о страшном, как не думать. Но что страшное так близко и так страшно, не предугадали. Как совмещать законоуложения светские и церковные, ежели светские идут от власти антихристовой и сатанинской. Не обошли размышлением и патриарха нововерского – Тихона, его переход от благословления перемен к прозрению, его анафемы Совету Народных Комиссаров, осуждение казни царя с отроками. Смело, борзо на власть красную прёт. Новомученик, статься, у никониан будет. А сторонникам крепкой веры и того хуже. Тут от всякой власти ненависть вековая. Тут поблажек не жди. Благословен Господь Бог, от века до века. И скажет весь народ: «Да, будет! Да будет!». Да когда же, Господи, весь народ едино скажет? Когда ли бывало такое? Когда ли будет?

Проезжая перекрёсток перед базарной площадью, иерей вспомнил про хозяина лито-типографии, спросил, отчего давно того не видно в храме. Протодиакон отвечал, что ждал такого вопроса и уходил от него: Вашутин подался в единоверцы, никак, пути ищет дело своё спасти. Иерей закручинился: перебрался, значит, Вашутин на Хапиловку, теперь Преображенскую свечу зажигает. Перескочил, стало быть, из непоминающих в поминающие: за власть нынешнюю молится. Принимает, значится, душа его молитвы за безбожников. Только не понять, как они там на Преображенке в монастырском храме через стеночку псалмы поют, по очереди ли? Сперва единоверцы, после обновленцы? Винегрет. Ну уж, коли такие верные люди отходят и заместо души дело спасают, не выстоять против красной чумы староверам.

Возле ворот Лантратовского дома отпустили кошеву. Едва возчик развернулся в конце проулка и вновь проехался мимо дома с приметными чугунными воротами, подвязанными обрывком каната, как за двумя седаками затворилась дверь на крыльце.

Лавр поджидал. Гостям не пришлось звонить или топтаться под порогом. По лицу встречавшего читались события. Иерей, переступая запнулся за высокий порожек и тут же в грудь получил такой мощный толчок воздушный…шухх, будто в доме сквозняк летний, предгрозовой. Сердце затрепыхалось: с Толиком что?

– Мир дому сему.

– С миром принимаем. Проходите.

– Нету времени вовсе. В храм торопимся. Где пострелёнок мой? Всё ли благо?

– В подпол нырял. Арсеньку-нечистика пугать.

– Кто ж кого победил?

– Анатолий в победителях.

– Не договариваешь чего?

– Роман Антонович, зайти бы хоть на минуту. Человек там один… Вас дожидается.

8

«Общество справедливости». Восстание боксёров

Сиверсы остались в гостях на вторую ночь.

К десяти вечера, как и условились, в дом Лантратовых вернулся о.Антоний. Теперь вдвоём – Перминов и Сиверс – заперлись в кабинете. Остальные старались не приближаться к разговору, не входить даже в библиотеку. Постепенно все из зала перебрались на кухню. Вита с Толиком рисовала оленей и радовалась, что известие о нахождении отца мальчика перебило её новость, с какою побыть бы наедине, без лишних расспросов и любопытствующих глаз. Толик увлёкся раскраской кустистых рогов. М-me Сиверс, прежде так пытливо следившая за выражением лица Виты, подлавливающая scandale, теперь сидела с опрокинутым лицом за тем же столом, где рисовали, и задумчиво шелушила горох. Липа уверяла, что всякое канительное дело облегчает душевную натугу, будто множественному плоду или зерну ты раздаёшь свою мороку. М-me обречённо отвечала, что её рукам полезна мелкая работа, улучшающая моторику пальцев. Сама Липа сосредоточенно хлопотала, подсчитывая число едоков, никого не подпуская к плите и печке. Сегодня всё съехало, всё сдвинулось, не ладилось, не шло с первого раза, подгорало и пересаливалось. Лавр возился на студёной терраске, в свете окон кухни стругая полешки на щепу. Руки, с треснувшей кожей на мозолях, прятал, стыдясь и беспокоясь: девочки ещё шуму поднимут, лечить кинутся. Удивляли две странности вечера: долгое, без перебоев электричество, будто кто позабыл мучить людей мраком и, наоборот, тёмные окна флигеля, редкий день без собранья швецов. Но странности эти, музейные дрязги, саднящие ладони и всякую, возникающую по ходу дел, мысль вытесняли события, поражающие сознание. Ни с чем в сравнение не шли две сокрушительные вести: объявление из небытия отца Виты через его сослуживца – Сиверса и обретение Толиком родного отца в лице самого Бориса Сиверса. Через запотевшее кухонное стекло Лавр взглядывал на Виту, склонившуюся с карандашом над листом бумаги. И то полешко выскакивало у него из рук, то топорик срывался.

Зелёный кабинетный свет забирал в свой круг письменный стол под окном, плотно занавешенным двойными шторами, кресло возле стола, часть этажерки, валик кожаного дивана, торец книжного шкафа. В кресле, возложив руки на подлокотники, восседал мужчина постарше, в строгом гражданском костюме. Напротив него на витом торентовском стуле в напряжённой позе замер собеседник помоложе, его прямая спина согнулась, нарушив выправку. Разговор не складывался. Обмениваясь малозначащими фразами, каждый рассматривал другого, словно пытаясь понять, что она – Лилия – разъединяющая и скрепляющая их женщина, могла найти в сопернике. Да и можно ли им считать друг друга соперниками? Один встретил её в своё время. Не стал ей суженым, ушёл от отношений, но не избавил ни себя, ни девушку от чувств. Другой появился позже и знал о первом, о неизжитом к нему чувстве у взбалмошной, поражающей смелостью сумасбродки. Тогда как первый ничего не знал о втором, второй многое знал о первом. А встречу одного с другим соединила черта с событиями смерти и рождения в точках начала и конца. В начало черты легла смерть брата Лилии – инженера-путейца Виктора Верховского – сослуживца Бориса Сиверса. В конце черты – рождение младенца, новая жизнь, продолжение рода Верховских-Сиверсов. А где-то посередине залегла точка под именем Лиленька.

– Моего отца звали Анатолием. Я ведь Борис Анатольевич.

– Очень приятно. Не знал. Вообще о Вас не знал. Конечно, предполагал, раз есть мать, есть и отец.

– А в мальчиках и я ходил рыжеволосым. Со временем потемнел.

– Стараетесь меня убедить? Я верю Вам. Волос у Толика тоже темнеет, рыжим он не останется. Верующий ли Вы человек?

– На войне не бывает неверующих. Крестился перед первым боем в походной шатровой церкви. Но какое в том отношение к нашему разговору?

– Тут значения больше, чем в одном разговоре.

– Простите, почему Вы отвергли её? Лиленька, конечно, не лёгкий человек. Но она из редких женщин. Таких не отпускают.

– Да, в ней присутствовало некое декадентство. Но, по мне, эпатаж лишнее в женщине.

– И всё же?!

– Надо ли разъяснять? Я стоял перед более глубоким выбором.

– Так я и думал – Ваш сан. Она же считала иначе. Себя винила. Свою взбалмошность, несдержанность. Говорила, что затопила Вас чувствами. Когда мы встретились, я был женат. Но не смог пройти мимо.

– Как Вы потерялись?

– Всё играло против меня. И то, что не холост. И цель её приезда. И события в Ляояне. И особый женский характер, безусловно. Настолько непостоянный, нелогичный, что схожего не встречал. Моя супруга разумно отнеслась к давней истории. Мы не расстались. Тем более, что ревновать больше не к кому. По приезду я признался ей в произошедшем. Мы вместе стали искать моего сына.

– Меня интересует Ваше расставание с Лилией, а не с m-me Сиверс.

– Тем не менее, считаю необходимым уведомить Вас об отношении m-me Сиверс к факту существования ребёнка.

– Хотите забрать мальчика?

– Один раз я уже упустил его.

– В Москве вам оставаться небезопасно.

– До Благовещенья мы должны отбыть в Келломяки. Оттуда в Финляндию. У меня мало времени. Возможно, времени и вовсе нет. Даже всех здесь я подвергаю опасности.

– Что будет с мальчиком, если вас задержат на границе?

– А что станется здесь с сыном священника или белого офицера?

– Вы, кажется, ставите мне в упрёк служение Господу?

– Простите. Нервы взвинчены почти двухмесячным ожиданием ареста.

– Вы только теперь узнали о смерти Лилии?

– Нет. Несколько лет как. В четырнадцатом году я собирался выйти в отставку по ведомству Министерства путей сообщения. Но тут война. Меня призвали в инженерные войска. Не успел и домой вернуться после службы в Маньчжурии, в Харбине. А не призвали бы, добровольцем ушёл. В пятнадцатом году с фронта списался с давним знакомым – капельмейстером. По моей просьбе он посетил владение Верховских. Но там проживали чужие люди.

– Так и есть. Сперва я не знал о побеге Лилии в Китай, поразился известием. Посетил её родителей. Всё подтвердилось. Старики удручены. Первое время навещал их. Но потом за делами и заботами приходил всё реже и реже. О кончине обоих узнал через чужие руки и сокрушался своим невниманием. Хотя, если признаться, мои визиты не доставляли им особой радости: во мне видели не удавшуюся партию для Лиленьки, что могла бы существенно повлиять на течение её жизни. Старики полагали, если бы состоялся наш брак, дочь не пошла бы на столь дерзкий и отчаянный шаг, ослушавшись их. То есть во мне видели вину.

– Вы не находите, сейчас история Лиленьки складывается из разрозненного в нечто целое? Но не бежала бы она, и мужа ослушавшись? Не уверен. От бывших соседей и нового хозяина усадьбы Верховских вышли сведения о переезде Лилии куда-то на Черкасские огороды. Мой товарищ упорно не бросал поисков. И однажды он раздобыл адрес дома, где проживала Лилия с ребенком. Но хозяйка того дома – одинокая старуха – почила, в дом её въехал дальний родственник из Мукачево. Родственник и соседи рассказали искавшему, что несколькими годами прежде старушке пришлось хоронить молодую жиличку. Но ни кладбища, где могила женщины, ни куда делся ребенок, никто назвать не мог. Как говорится, поиски зашли в тупик. У меня, само собой, мысль разыскать сына не пропала. При направлен командованием сперва в Читу, затем в Москву с секретными поручениями, мысль моя о поиске только укрепилась. От начальства я получил разрешение: в случае невозможности возвращения тем же путём в действующую армию, – выехать из России в любую страну. В Москву я ехал также за женой и сыном. Да, вот ещё дело у меня оставалось. Сослуживец Викентий Неренцев просил разыскать его дочь и вручить письмо.

– Что война? Скоро ли?

– Скоро.

– Каков исход?

– Гибель.

– Чья?

– Страны. Армии. Год, два, не более. Силы на исходе, выдыхается белая рать.

– Всё же сюда доходят известья о борьбе Дальнего Востока. И вот двумя неделями назад восстание в Кронштадте. Слыхали?

– Слышал. Жёстко подавлено. Последние силы средней России поднялись. По сведениям, чёрными мишенями шли по снегу, не прятались, отказались от белых саванов – особой отваги люди.

– От савана никому не отказаться.

– Прискорбно, но проиграем. Такое моё мнение.

– Как мы оказались там, где оказались?

– С молчаливого согласия большинства. Вышли немногие.

– Как известно, война закладывается силами разных людей задолго до её начала. Наверное, Вы должны задавать мне такой вопрос, а не я Вам. И всё же: что же дальше?

– Каждый пишет свою хронику. Что касается меня, пусть кружным путём, но доберусь в армию. Пусть в гибельное время, но вернусь. Пусть буду знать – последний день, а приму, что положено офицеру.

– Достойно. Видно, Вы человек чести. Но с кем же останется Толик? С мачехой? Я никогда не заставлял Толика называть меня отцом. Но внутри считал себя таковым.

– Какое злое слово, право, произнесено – мачеха. Между тем как женщина добра. У Толика есть родня в Польше, там Сиверсы издавна проживают. Мы обрусевшие поляки.

– И Польшу нынче терзают.

– Там не тревожнее, чем тут. Вы заметили, мы ходим по кругу. Отговариваем друг друга. От чего? От лучшей доли для мальчика? Между тем, неплохо бы спросить и самого ребёнка.

– Боюсь, он не потянется к чужому человеку.

– Я отец его. Я держал его на руках трёх дней от роду. Когда его мать сбежала…

– Она сбежала?

– Обманом. Подготовив всё, сбежала. Дата отъезда назначена, и мы оба её знаем. Ждем, считаем числа, продумываем мелочи. Я хлопочу, бегаю по городу, наношу визиты, отдаю поручения, прощаюсь со знакомыми. А потом забегаю домой, а дом на Биржевой пуст. Нет ни детской коляски, ни пеленок, ни её кофра и чемодана. Нет даже письма с объяснением! Нет и записки из пары слов. Представьте себе минуту осознания, когда становится неотвратимо ясно, что произошло и что самое худшее, чего ты не предполагал, но подспудно опасался, случилось и его невозможно избежать. Вам кажется, остались считанные минуты до отхода поезда, и вы не знаете, успеете ли вы к отправлению. Вы и не знаете, существуют ли на самом деле – те считанные минуты до. Я спускаюсь в парадное и узнаю, что двумя часами ранее г-же Верховской два местных кули погрузили вещи в экипаж. Я мчусь на станцию и узнаю, что часом ранее г-жа Лилия Верховская по билету отбыла первым классом в скором поезде на Москву.

– Вполне в характере Лилии!

– В моих силах догнать или просить снять её с поезда на следующей станции. Но устраивать погоню на потеху всей дороге я не собирался. Не выношу необъяснимых, нелогичных вещей. Просто взрываюсь, когда чего-то не могу понять. Искал записки, ждал телеграммы с дороги, ждал письма по приезду, через полгода, через год, через два. Ничего. Вычеркнут. Произошедшее приостановило моё возвращение. Пришлось до конца испить унижение. И только, переболев, я собрался домой. Но тут война, впрочем, я уже говорил.

– Что-то подобное непременно могло произойти и в моём случае.

– Отчего же? Возможное со мной невозможно с Вами. Ко времени её приезда в Харбин Южно-Маньчжурская дорога и подъездные пути давно существовали. На всём протяжении расставлены посты, станции, вокзалы, образованы поселения служащих и стражников, конторы, возведены церкви. В округе довольно много русского населения, там, на месте, обзаведшегося семьями. Жили по нескольку лет, подрядившись на работы по дорожному ведомству, зачастую скрытно, так как государство российское не выставляло напоказ своё участие в строительстве дороги на чужой территории. По сути ведь, проект тот можно назвать экспансией. Кто-то уезжал, сменяясь на новые силы из глубины империи. Кто-то навсегда прикипел к тамошним местам и оставался. Вот я не смог. Я завершал свои дела. Ждал отставки, вернее, разрешения покинуть пост или перевода. Позади километры пути, тысячи исхоженных шпал, бараки, таскание нивелира, карабина, заплечных ранцев и палаток, малярия, эпидемия чумы, карантины, нападения краснобородых волков, бродяг-хунхузов, восстание «боксёров», смерть коллег и соотечественников – эпоха отпеваний. Так много позади, а впереди знаковая встреча с женщиной, в сущности, единственной настоящей любовью.

Ко времени знакомства с Лилией я перебрался из Мукдена в Харбин. Здесь ждал вызова. Здесь в местном обществе на «средах» у управляющего дорогой Хорвата мы и познакомились. Постных дней Хорваты не соблюдали, я тоже не соблюдал, среды так среды. Сам Дмитрий Леонидович праправнук Кутузова. А его мать, проживающая при нём, баронесса Мария Пилар фон Пильхау, правнучка  генерал-фельдмаршала. Супруга Хорвата – Камилла Альбертовна – дочь архитектора Бенуа. Я так подробно остановился на персоналиях, чтобы Вы представляли, что за люди приняли гостью с «большой земли» со всевозможной лояльностью и пиететом. Приезд же Верховской поразил харбинские верхи отчаянной смелостью, экстравагантностью. Откуда им знать, экстравагантность для Лиленьки есть аппетит, чувство голода, озноб, вожделение, вобщем что-то физиологическое, не дающееся каким-либо трудом. Я проживал на Биржевой, Лиленька поселилась на Фуражной. В городе тогда ещё мало мостовых выстроили, грязи – хоть купайся, но появилось несколько мест, куда вполне можно заявиться приличной публике. Вскоре после нашего знакомства в гостиной у Хорватов я пригласил её в театр, потом мы ходили в кафе-шантан, в Железнодорожное собрание. В собрании заходили в библиотеку или бильярд. Иногда не отказывались и от синематографа. Затем она переехала ко мне на Биржевую.

– Опустим подробности.

– И «среды», конечно, «среды» у Хорватов, где Лиленьку так сочувственно встречали. Несколько позже московская гостья испортила отношения со многими в харбинском русском сообществе. Её эпатаж, сперва заслуживший необыкновенно высокие оценки, встал ей во вред. Все восемь месяцев, какие она показывалась на людях, ей сопереживали по поводу смерти близкого родственника и действенно помогали, хлопоча о разрешении вывоза останков брата из Мукдена в Харбин, затем в Москву. Дело оказалось сложным, вплетая в себя технические, медицинские, духовные, финансовые и моральные аспекты. Штандартом, хоругвью всего дела являлась, конечно, сама Лиленька Верховская, её отвага. Она справилась. Она сумела. Она вывезла голову брата на родину. Немыслимо! Но чего стоило задуманное ею предприятие окружающим, представить себе можно лишь отдалённо. Лилия считала, что все ей должны, раз её брат мёртв, а они живы. Достаточно резкая в оценках, не останавливалась ни перед регалиями, ни перед чинами, ни перед возрастом. Задолжала многим. Долги её перед отъездом пришлось выплачивать мне. Но я вполне платёжеспособен, накопил и ждал расчёта. Хотя мой долг ей был неискупаем – я не спас её любимого брата.

Когда Лилия сбежала, я не пустился в погоню.

Моя гордыня так взыграла, что отказался от отставки и усидел в Маньчжурии. Лишь перебрался из Харбина, где одним напоминал о задевшей их сумасбродке, другим давал повод насмехаться над собою как над неудачником. Но что же Лилия? С грудным младенцем и головой брата, как бы вполне победно, она вернулась домой. А дома два гроба, вернее, два холмика, две могилы. И Вы говорите, дом отобран за долги, и разорено семейное дело. Здесь впору застрелиться мужчине, а что же женщине? Она идёт топиться в полынью? Бросается с моста? Травится газом? Оставляет младенца на чужом пороге?

– Вы забываете о верующей душе. Редко, но попадаются женщины с необузданной внутренней волей. С мужским размахом. С осознанием права на свободу. Она не могла не выиграть. При том её можно осудить, привязать за косу, изувечить, но не сломать её саму. Что-то есть в такой душе вечное, несгибаемое.

– Да, она не совершила ни одного из перечисленных аффектных поступков. Но она и не телеграфировала мне о приезде, не оставила своего адреса. Она не обратилась, к Вам, человеку, любимому, кажется, до конца. Она уходит из той среды, где известно имя Верховских, отсекает всякую возможность помощи. Поселяется в нанятое жильё и в одиночестве растит сына.

– И, узнав, что смертельно больна, завещает старушке-хозяйке отпеть её в храме Илии Пророка в Алексеевой слободе.

– Где её могила?

– При храме, на кладбищенском погосте.

– А его могила?

– Виктора? Он захоронен неподалёку отсюда, на Пятницком кладбище. Напротив Виндавского вокзала, за Крестовскими водонапорными башнями, если знаете то место.

– Знаю. До отъезда необходимо посетить обоих.

– Вы считали себя другом Виктора?

– Скорее товарищем. Но слово товарищ сейчас приобрело кровавый окрас, хочется исключить его. Оба мы инженеры-путейцы. Из одного города. Примерно одних лет, он несколько старше и опытней. Ни он, ни я ко времени знакомства не обзавелись на месте семьями, как многие русские обзаводились новыми семействами, заполучив в жёны китаянок. Оба ждали вызова, оба грезили уехать из топкого, болотистого края. Мы жили тогда в Мукдене, что в пятистах с лишним километров от Харбина. Виктор тоже не попал в авангардный отряд по строительству дороги, мы оба прибыли значительно позже: первым Виктор, после отрядили меня. Дорогу построили всего-то за пять лет. Там мы и завели знакомство. На чужбине ясно осознаёшь, что ты есть русский. Вдруг ценишь русскую речь, старославянский язык, заунывные песни, оказывается, любишь щи, блины и кашу. Всё то, что совершенно не замечал, чему не придавал значения или от чего брезгливо отворачивался на родине. Чувство Родины я испытал впервые не в бою с германским солдатом, не в рукопашной с красногвардейцем из-под Луги, а гораздо раньше – на границе Российской империи. Добираясь три недели от Москвы до Дальнего Востока, я ощутил, какова та самая империя – необъятная и непостижимая. А поезда по нашей дороге от Порт-Артура до Москвы стали ходить за двенадцать дней. Виктор неплохо играл на гитаре, имел баритон, у него любили собираться вечерами путейцы. Даже Югович приходил – главный инженер стройки, когда наезжал в наши края. Виктор – полная противоположность сестре: тихий, покладистый, даже незаметный. Преображался лишь с гитарой в руках, артистизмом выдавая сродство с сестрой, как я понял много позже. Вот за некую ностальгическую ноту в голосе, за глаз с каверзой, за неожиданные переходы от ямщицкой степной кручины к цыганскому огневому пению Югович-то и любил его. По воскресеньям Виктор ходил к службе, я скучал за преферансом. Вместе мы охотились на бекасов, оба отлично стреляли. Охота сблизила нас. В окрестностях Мукдена нашлось немало возделываемых полей, сюда слетались птицы, похожие на наших куликов и куропаток. Мы любили подолгу бродить полями, от одной одинокой фанзы до другой. Считались ли мы завзятыми охотниками? Не сказал бы. Просто искали сходства с чем-то родным, заселяющим кровь и не дающим покою. Искали схожесть мукденских горизонтов с рязанскими и псковскими. Искали русских закатов у китайского солнца.

Как обычно, посреди беспечной и благополучной жизни ничто не предвещало несчастий. И, как обычно, они не заставили себя ждать: несчастья выписаны каждому по его проходному билету. Тем летом по служебной надобности я вытребован в харбинское управление. И наступившие события, принесшие смерть нескольким сотням людей, застали нас с Виктором в разных городах: меня в Харбине, его в Мукдене. Сперва восстала провинция Чжили. Китайские крестьяне не везде радовались пролёгшему полотну железной дороги. Где-то она несла им возможность перемещения и расширяла торговлю, а где-то дорога отняла посевные угодья и разорила мелких собственников. Поднялась беднота, что прежде, до строительства больниц, школ, жилищ возле путей, не знала даже приёмов изготовления обычного кирпича. Очень скоро с беднотой объединилась местная знать, имевшая выгодой искоренение чужеземного влияния на исконных территориях. Восставшие учредили «общество справедливости» со сжатым кулаком на знамени. Из-за большого кулака повстанцев-ихэтуаней стали называть «боксёрами». Восстание распространилось на несколько городов и уездов. Всюду шли нападения на белых кожей, на европейцев. Появились случаи разрушения христианских часовен, станций «железки», телеграфных узлов, дорожного полотна, лагерей стражников, охранявших дорогу. В Харбин успели прибыть несколько составов с дальних постов. Перевезли наиболее ценное, что сообразили погрузить. Из самого Харбина отправили состав с женщинами и детьми в Хабаровск. Мужчины из рабочих дороги, смотрители, стражники, офицеры, солдаты, нижние чины и казаки остались в городе. Сформировали добровольческие дружины, ведь регулярные войска в городе не расквартировывались. Месяц нас осаждали. Месяц мы находились в блокаде и не имели внешней связи. Но во второй половине июля морем к нам подошло подкрепление. Осада Харбина пала, праздник, салюты, шутихи и счастье. И только тогда стали приходить известья: китайский управляющий дорогой распилен деревянными пилами на части, прилюдно на главной площади Пекина; в посаде Пограничный в храме Николая Мирликийского заживо сожжены двести двадцать два христианина, причём, как русские, так и китайцы. И такое отовсюду, так как восстание «боксёров» охватило всю империю. Вот тебе и «общество справедливости». Более всего я, безусловно, волновался о своих мукденских. И волнение моё оказалось не напрасным.

Как сложилось в Мукдене, мне рассказывал потом Югович. Главный инженер сам тоже не очевидец мукденской казни и попал в переделку с кучкой колонистов в пятидесяти километрах от нашего лагеря, но вырвался. А наши мукденские, отправив женщин и детей с проходящим составом на Харбин, стали защищать пятую станцию, где и напал на них отряд ихэтуаней. Командование на себя принял некий поручик, недавно прибывший в расположение мукденского лагеря. Виктор вступил с ним в спор, каждый давал свой план осады, защиты пятой станции. Виктор предлагал не выдвигаться вперёд, отходить к Мукдену, но поручик обвинил его в трусости и повёл подразделение, их насчитывалось восемнадцать человек, в наступление, чтобы отбить станцию. Шли мимо водочной ханшинной фермы, потом опиумным полем и гаолянными посадками вышли к пятой. А там, на подходе, оказалась засада. И отступные пути перерезаны. Пошли вдоль полотна, ввязли в болото, с трудом выбрались, перепачкались, перемокли. К Мукдену вернуться не получилось. Их гнали в другую сторону. Так подразделение дошло почти до Ляояня. Истомились. Напоролись на засеку. Поручик решил принять бой. Его первым взяли в плен, потом ещё нескольких. Виктор встал на место поручика и принял командование на себя. Но ихэтуани превосходили лучшим ориентированием на местности, приёмами боя в подступивших сумерках, да и количеством. На наших девятерых оставшихся шло не менее полусотни. Двое выживших и вернувшихся под утро в лагерь Мукдена рассказали о поражении. Их спасла темнота. А следующим рассветом у мукденского лагеря обнаружилась отрубленная голова Виктора Верховского. Её подвесили на иву напротив часовни. Из щёк выворотили куски мяса. Изуверы таким образом заживляют собственные раны, прикладывая к ним куски чужой живой ткани. Тело его «боксёры» так и не выдали. Ну, остальное Вы уже знаете. Вероятнее всего, инженер Верховской так и остался бы похоронен в чужой земле, если бы не имел безрассудной и шальной сестры, вернувшей его по той же дороге, что он строил. По сути, он и остался там. Лишь голова…

– Голова его покоится на Пятницком кладбище. Как я уже говорил, неподалёку отсюда, но, вероятно, даже на кладбище Вам опасно появляться.

– Я не уеду, не навестив их.

– Как же всё-таки Вы упустили её?

– Мы ездили в Мукден, где возле православной часовни начальник участка захоронил голову. Я показывал сестре могилу брата. Потом мы хлопотали об эксгумации. Долго дело не выходило. Следом предстояло решать, как транспортировать наш груз в Харбин. Вернее, не как, а в чём. Где хранить его до устранения всех формальностей и отъезда из Харбина? Каждый решённый вопрос открывал множество следующих подступающих затруднений. Зачастую мы видели разные пути решения. Но в спорах верх брала Лилия. Поступали сообразно её видению, вследствие чего изрядно теряли во времени. Как выяснилось, задержавшись в Харбине из-за разрыва, отозвав прошение об отставке, я потерял и саму Лилию.

– Так как же поступим с Толиком?

– Прошу Вашего согласия на разговор с ним.

– Вы говорили, как мне передают.

– Я оказался ошеломлён увиденным. Фарфоровая кукла с младенцем в капюшоне – мой подарок Лиленьке, когда она объявила, что носит под сердцем моего ребёнка. Я не мог спутать. Выбирал куколку в самом дорогом магазине Харбина. Поразило явное указание на Лиленьку, след к ней. И то, что не впервые поражает в последнее время: близость ответа. Ты ищешь где-то далеко, а искомое под рукою. Непостижимо. В волнении я бросился к Толику и сразу сказал, что я его отец, потому что в секунды я увидел Лилечкин разрез глаз, мой взгляд, мои детские рыжие вихры. Но если бы не безделушка, я не открыл бы в ребёнке своего сына. Ничего не подсказывало сердце, да я и не присматривался, даже гнал от себя мысль, что таким сейчас мог быть и мой ребёнок.

– Конечно, мальчик должен видеть глаза своего отца. И коли так вышло, Вы открылись ему до моего прихода, пусть так и будет. Вероятно, так и должно случиться. Но у меня есть веский довод в пользу того, что ребёнок Лилией поручен мне.

– Не может быть! Она знала, не могла не знать, что я стану искать единственного сына.

– Но найдёте ли, она не могла знать. И даже если полагалась на Вашу порядочность и основательность и предполагала, найдёте, всё же она поручила его мне.

Борис впервые за время разговора пошевелился; не видя глаз Романа Антоновича, откинувшегося на спинку кресла, подался вперёд. Перминов тоже пододвинулся; зелёный свет полностью высветил его фигуру. Теперь их лица оказались на расстоянии двух ладоней.

– Ребёнка впервые я увидал у гроба матери. На мальчике не обнаружилось креста. Я поинтересовался у женщины, державшей его за руку, почто так. Старушка сказала, что сына своего жиличка не крестила.

– Что Вы в том видите? Всё та же экстравагантность, протест.

– Сколько Вы знали Лилию?

– Менее года. Точнее, одиннадцать месяцев.

– Мы знались с ней несколько лет. Лилия Верховская была по рождению крещёна в старой вере. И крестить собственного ребёнка для неё так же непреложно, как разумному человеку держать тело в чистоте. Чистота душевная важнее чистоты телесной.

– Вы не убедили меня.

– Крестить ребенка возможно и в Харбине, прежде выезда с ним в Россию. Так?

– Так.

– В России необходимо записать младенца по месту проживания. Крестить тут, коли не окрестили в русской церкви в Харбине. И тем не менее, не сделала ни того, ни другого. Как она обошла требования, её грех. Старушка-хозяйка сама удивлялась тому обстоятельству. Но я не удивлялся. Мы с Лиленькой повторяли друг друга. Мы слишком близки и схожи, слишком горды и страстны. Только она давала волю своим страстям, а я их утаптывал. И не крестив мальчика на чужбине, может быть, не найдя там нужного прихода, она знала, что я крещу его в старую веру. Мать поручала мне сына. То наше с ней дитя.

– Да, но Анатолий мой сын!

– Должен признать, нашему ребёнку Лиленька выбрала прекрасного отца.

Когда разговор исчерпал себя, встало солнце, приподнявшись над горизонтом и едва осветив землю.

В сизо-молочном, непрозрачном свете, не встретив ни души по пути, прошли слободкой трое: двое мужчин и женщина. Шли торопливым шагом, молча. Возле запертых кладбищенских ворот шаг сбавили, приостановились. Мужчина в длинном старомодном, словно сутана, пальто отпер замок своим ключом. Сторожа будить не стали. Женщина осталась стоять под тёмными окнами сторожки, мужчины прошли на церковный двор и свернули к погосту.

В доме Лантратовых досыпали ночь.

Лавр, карауливший ночной разговор, проводив гостей, только прилёг, собираясь через час пробудиться, пойти на службу.

Липа жарко молилась на ночь о ребёнке иерея. Толика устроили на перине, разложенной на сундуке в светёлке Найдёныша. Липа клала земные поклоны на подручник, шепча и серчая: «Ооставь, Оосподи, не отдавай расфуфыренной барышне. И пусть одета та как солдатка, а всё одно, видно, расфуфыренная и барышня. Усмотри, вразуми и помилуй!». Ходики на стене убаюкивали мальчика, то и дело просыпавшегося, будто понимавшего, что в комнате через зал и библиотеку, под зелёной кабинетной лампой идёт разговор о нём самом.

За стеной спальни металась, как мечутся в неудобной или больной, жаркой постели, девушка; под щекой лежало мятое, в разводах письмо.

Дом еле держал сон в начале нового, подступившего дня.

Решили не беспокоить уснувшего ребёнка. Сговорились привести его следующим вечером к Сиверсам и оставить там на ночь. Иерей взялся поговорить с Толиком о его матери, семейной истории, появлении отца. При общей растерянности и удручённости с ребёнком нужно говорить взрослым языком, предельно откровенно. Разговор предстоит не проще того, что состоялся нынешней ночью. Но обойти его нет никакой возможности. Такой час пришёл.

9

«А козлик рогатый

з

а котиком ходит…»

Выстрелы в арке звучали отголоском несколько дней.

Их гулкое эхо заставило Дину вернуться к Муханову, не помышлять о поэте-Сашке. Однажды решилась на жизнь простую и счастливую – осечка. С той ночи, когда Муханов объявил о полынье и найденных вещах, прошло несколько мучительных дней. Дина, очнувшись, поверила не пустым глазам, не сочувственно-паточной интонации, но статье. Вечером, следующим за выстрелами, в доме появилась свежая газета с описанием случая на Яузе. Фотоснимок чёрной дыры на белой льдине и разбросанная по краю промоины одежда. Шарф полз длинной змеёй к полынье. Короткая заметка о предполагаемом утопленнике на Воронцовых полях – молодом мужчине неустановленной личности. Вот и всё. Не врёт. Не врёт… Не врёт.

Больше Дина не выбиралась из дому, не замечала подарки и знаки внимания Муханова и тосковала, тосковала. Потом и тоска истончилась, осела. Бесившийся первые дни Муханов, наконец, смягчился, наблюдая за непривычно податливым поведением девушки. И даже сам предложил Диночке выбраться в ломбард, на аукцион или галерею, испытывая. Но та, кроткая и послушливая, отказывалась. Предложил в кабаре сходить, новинка в Красной Москве, модный ту-степ танцуют – отказалась. Муханов все вечера проводил в «гнёздышке», пораньше отпускал Турмалайку и с нетерпением дожидался ночи. И хотя в постели он не узнавал прежнюю свою гадину, новая его Гайде вполне ему нравилась и даже раззадоривала смирением и уступчивостью. В благодарность за послушание у Дины появлялись обновки: шёлковый пеньюар, манто из чернобурки, кажется, ношеное, и кольцо с аметистом. Дни благодарения, усмехалась про себя Диночка. Турмалайка в минуты отсутствия хозяйки, а хозяйка теперь почти всегда отсутствовала, даже находясь дома, беззастенчиво ощупывала пеньюар и манто, не имея возможности оценить перстень.

Вечеров Дина не ждала и не обращала внимания на приход хозяина – Паука, как мысленно прозвала Муханова. Замечала его по необходимости. Либо за ужином, обронив ложку, встретив недоумённый взгляд на третий подряд оклик. Либо в постели, когда робкий до холодного поту Муханов от слезливой жалости к себе вдруг злился и наваливался на безучастное тело девушки, мял его, вертел, как тряпичную куклу-мотанку и, наигравшись, отшвыривал, терял интерес.

В дневные минуты за умыванием, выбором одежды и еды, в прогулках по квартире-«музею» Дина слушала в себе стихи, звучавшие над льдистой Яузой. Повторять их она не могла лишь в минуты, когда Муханов игрался с «мотанкой». Тут Сашкины стихи пропадали: ни строчки, ни словечка. И приходилось вызывать в памяти что-то из гимназической поры, заглушая отвращение и ненависть к себе, какие вызывала близость с Пауком.

Птичка летает,

Птичка играет,

Птичка поет;

Птичка летала,

Птичка играла,

Птички уж нет!

Где же ты, птичка?

Где ты, певичка?

В дальнем краю

Гнездышко вьешь ты;

Там и поешь ты

Песню свою.

Муханов прав: ей не на фабрику, не в монастырь.

Ей сидеть в банке и отражаться в пустых, стеклянных глазах Паука, разглядывающих и следящих. Непереносимее стал запах его тела, его рук, ладоней и губ. Страшнее глаза. Скучнее разговоры. Он не скрывал, его раздражала безучастность за столом, отсутствующий взгляд и слух, необходимость вызывать внимание, принадлежавшее не ему, а кому-то иному, может быть, мёртвому. Муханов злился. Однажды напомнил о встрече в арке, принялся насмехаться над обмочившим штаны поэтишкой, Дина вперилась в его белёсые глаза долгим взглядом. Продолжать Муханову не захотелось. Не из приличия, а от увиденного совершенно безумного, не прощающего огонька в женских зрачках. Впервые утвердился: вовремя спрятал пистолетик.

С рассветом Муханов исчезал, заявлялся поздними вечерами, вверяя на день свою наложницу верной Турмалайке. А ночью повторялось то же самое: паук заползал в банку к невольнице.

Там котик усатый

По садику бродит,

А козлик рогатый

За котиком ходит;

И лапочкой котик

Помадит свой ротик;

А козлик седою

Трясет бородою.

Дина, днём оставаясь наедине с мыслями о Сашке, отгоняла временами приходящую на ум мысль встретиться с Милицей или Витой. К Мушке она, правда, отправила Турмалайку с запиской. Как получила известие о полынье и найденных возле вещах, так написала, не ждать её побега. Не тянуло увидеть родителей. Хотя через Муханова получила сообщение отца. Родители вновь сошлись, отец повинился, мать обещала более не пить. Где-то отдалённо внутри себя подметила: не удержатся оба, но лучше вместе, чем врозь. И снова вернулась к своим, то есть к Сашкиным, стихам. Единственное, о чём грезила: сесть в поезд и уехать в Петроград, разыскать Сашкину мать и поклониться ей, ища прощения. Ведь через неё, Диночку Таланову, сгиб поэт Сашка, единственный сын своих родителей.

Сегодня особо скучалось.

Сердце запросило тёплого слова, живого участия. От Мушки нет ответа. От Виты вовсе молчание, они с Лантратовым переживают большое чувство. Оба играют в глупую игру. Окружающим видна обоюдная влюбленность, лишь двое глупцов, не замечая её, о ней же мечтают поодиночке. Как же раздражают их вежливые каролинские маски. Господи, но не дал же Дине любить, как им! Господи?! Кто это? Тот, Кого не признавала? Господь, это Тот, с Кем можно говорить о мёртвом Сашке.

Весеннее солнце расщепляло сосульки на водопадики, на тысячи водопадиков. Капель била о карниз щелкотнёй. А луч солнечный, попадая в хрустальный зрачок змеи на фронтоне, рикошетил через стекло в комнату. Дине надоело щуриться, но лень подниматься из кресла-качалки. И всё же луч назойливо ослеплял, раздражал живостью и задором. Девушка собралась одёрнуть шёлковую портьеру и застыла возле окна с тканью в кулачке. Она даже не поняла, что комкает ткань, тянет на себя, обрывая. На тротуаре напротив остановился прохожий в неприметном пальто и шапке, но в приметном жёлтом шарфе вокруг шеи. Он пялился на окна, не щурясь; солнце у него за спиной. Может быть, разглядывал змеиные головы с хрустальными глазами, лепнину, картуши, маскароны, цветочные вазы фасада. Увидев девушку в окне, прохожий сделал два поспешных шага на мостовую. Не заметить, не узнать его невозможно – Сашка. Мимо пронеслись сани, возчик сердито прикрикнул на бросившегося под ноги пешехода.

– Третий день ходит.

Голос сзади больно рассёк спину, как вдарил ребром ладони по хребтине. Дина шагов не слышала, вся в проём окна подалась и вся дрожала невозможностью. Испуг дрожь остановил. Обернулась, исподлобья глядя и пожалев о пропаже Worcesterа.

– Ты что же, видела? – Дина тянула время, соображая, что делать, как обойти мухановского стражника.

– Видала.

– А Паук?

– Должно, нет.

– Не сказала?

– Неа.

– Почему?

– Не всхотела.

– Не крути, что задумала?

– Сбяжишь?

– Выдашь?

– Неа.

– Турмалаечка, так я пойду? – Дина снова обернулась к оконной раме, раскрыв створку, махнула ладошкой.

Сашка стоял на месте, задрав голову. Улыбался.

Дина, едва принимая действительность существования человека в жёлтом шарфе, едва веря в неожиданную доброту Турмалайки, закинула в кофр носильные вещи без разбору. Потом приостановила спешку, заставила себя вдумчиво пройтись по комнатам, собирая важное. Из секретера взяла документы, бумаги, деньги. Забрала свои украшения «добрачного периода» и медные часы-танцовщицу. Обошла квартиру по кругу, оглянулась на медвежью шкуру, кресло-качалку, оттоманку, книжный столик, консоль, ширму – всё чужое. В прихожей, одевшись, остановилась попрощаться с прислугой.

– Ведь не увидимся больше. Простим же друг другу.

– Не свидимся. Прощевай.

– Вот же тебе за сегодняшнее, – сняла с руки перстень с аметистом, – от меня. А он и сам с тобой расплатится.

– Да он уже расплатился, аспид.

Из дверей, обернувшись, Дина спросила:

– Как зовут-то тебя?

– Лукерья.

– Прощай, Луша.

Турмалайка из того же окна с повисшей шторой поглядела, как молодая хозяйка выскочила на тротуар и, не глядя по сторонам, бросилась на мостовую. Навстречу ей бежал молодой парень в вязанном шарфе. На середине дороги двое встретились, обнялись, парень забрал из её руки лёгонький кофр и под руку спешно повёл свою спутницу в сторону набережной, пропуская телегу с хромающей кобылкой.

Луша вслед за хозяйкой оглядела шкуру, кресло-качалку, оттоманку, книжный столик, консоль, ширму. Пошла на кухню, вытряхнула из холщового мешка картошку прямо на пол, вывернула мешок наизнанку и в комнатах принялась скидывать в него вещи, одну за другой. Сначала туда полетело меховое манто, свёрток кружев, потом шёлковый пеньюар, а следом и полотенца, и лифчики, и нижние юбки, простыни. Потом среди мягких тканей уютно устроилась китайская ваза, часы каминные с позолоченными ангелочками, музыкальная шкатулка с украшениями. А после некоторых раздумий в набитый мешок мягко шлёпнулись распутные фарфоровые фигурки. Когда дело в комнатах было покончено, прошла на кухню. Ходила, пиная картофелины и во вместительную наволочку запихивая шмат копчёного мяса, банку гусиного паштета, буженину, горшочек со сливочным маслом и кусок солёного омуля. Завязала наволку и мешок обрывками шпагата. Быстро оделась. На выходе присела по обычаю, оглядела дом с порога и, взвалив на салазки перетянутый бечевой мешок, да наволочку, стала спускаться по лестнице чёрного хода. Дверь за спиной угрюмо ухнула. Женщина шла, скрежеща по ступеням полозьями гружёных салазок, и представляла, как ночью заявится Муханов, как обнаружит пустой дом, тёмные окна, как станет беситься, как кинется к старшому, тучному и дебелому, не раз обещавшему отпустить Турмалайку, но державшему на привязи. А и тот не будет знать, где искать её теперича. В деревню под Лугу она не вернётся, своих перевезла в даль дальнюю. Вот и ищите теперича, товарищи. Погнуласи перед ими, понагибаласи, роняла себя, а только помнит Луша, как лицом её в лук репчатый кунали, какой злой лук попался, как смешивались слёзы горечи со слезами обиды.

Женщина прошла голым сморщенным садом за дом, мимо «Дачи Наполеона», торчащих «челюстей» разрушенной оранжереи. Саночки легко катили по насту. С горки споро спустилась к реке. У мостка через речку поправила свалившийся с большого мешка куль поменьше и потащила салазки вверх, на мост. Как переправилась на ту сторону реки, так от дома беседующих змей её видно не стало. И оглянись женщина с салазками на дом, не увидала бы, как почти в тот же час, в полдень – неурочное для него время, в квартиру на верхнем этаже поднялся мужчина. Не стал звонить, по-хозяйски вытащил ключ, вставил в замочную скважину. Ключ проворачивался в замке. Мужчина постоял возле гиппиусовской лестницы, сплюнул на мозаичный пол и нажал-таки на кнопку звонка. Треск затих в глубине комнат. Но никто не отворил. Толкнув дверь кулаком, мужчина почти полностью распахнул её. И следующий шаг дался ему с трудом.

Более всего настораживали не замок, не ключ, а тишина, какой не ждёшь, какая не должна, ну, никак не должна стоять в полдень в действительно счастливом доме. Почти бегом обойдя все комнаты, быстро понял: ушла. Ушла! Забрала барахло. Оставила гравюры, травлёный эстамп восемнадцатого века. Взяла китайскую вазу – дешёвую подделку, каминные часы с дурацкими позолоченными амурчиками. И танцовщицу взяла, так, барахлистую вещь. Эротические фарфоровые фигурки пропали. Нет манто. Нет шкатулки с украшениями. На месте четыре серебряных портсигара, ножи с инкрустированными рукоятками на месте, костяные шахматы, посуда и остальное, редкое, дорогостоящее. Быстро собиралась, впопыхах. Псина-то ейная лупоглазит со шкафа. Где же дура, Турмалайка? Как упустила хозяйку? Опять за керосином подалась? Да бочонок керосина в углу чулана киснет. Боязнь нехватки перешла у кухарки в привычку, привычка в болезнь – болезнь делать запасы.

В кухне пнул разбросанные картофелины. Оглядел полки и шкафчики. Мука на месте, буженины нет. Гречка в туеске, солёный омуль ушёл. Турмалайка? Гадина? Кто?! Обе! Ограбили и бежали. Вместе! Заодно! И тут его пронзило что-то с левой стороны, будто ребро как острую спицу из грудины выдернули. Больно, как иглой с нажимом протыкаешь насквозь игольную подушечку и внезапно с силой вонзаешь в мякоть фаланги. В будуаре схватил чучело болонки с алым бантом и зашвырнул в камин гостинной. Бросился к секретеру, запнувшись о медвежью шкуру.

Бумаги, за какими в полдень вернулся домой, исчезли.

Гадина.

Гадина, гадина…

Гадина, гадина, гадина!

Двое кружили по городу в поисках ночлега, оставив вещи в холостяцкой безалаберной квартире, звавшейся между жильцами «Прапарнасом». Поэт снимал комнату напополам с художником-станковистом, через стенку жили скрипач и писатель, а в третьей комнатухе-чулане без окон – хозяин квартиры, старичок-поклонник муз, пускавший к себе студентов, начинающих авторов и непризнанных гениев. Поселиться Дине в «Прапарнасе» у Сашки – и представить невозможно. К родителям ехать небезопасно. Без вещей, налегке, понеслись к Мушке в театр. Большие расстояния проделали легко, где пешком, где подъехав, не замечая свирепых набегов мартовского ветра и мрачных лиц, пялившихся на двоих, буквально не могущих скрыть счастья среди общей угрюмости. В одном месте налетели на агитационный митинг, в другом – на сбор Православных женщин. Жизнь города шла новым порядком: в объёме обратного отношения пережитого и происходящего. А двоим державшимся за руки вместо передового и обновляющего, хотелось попросту, по старинке, бухнуться в ноги к родителям – благословите, да колечко на палец, хоть медное. Чтобы слово родительское и медный ободок засвидетельствовали их единение навек.

«У Корша» не застали Мушку, зато обнаружили её в «Тиволи» вместе с Костиком. Перехватили в перерыве между репетициями. Вчетвером рассудили, что к Мушке переехать нельзя: хоть дома Милицы не знает Муханов, зато Турмалайка по адресу Подснежниковых носила письмо. Укрыться в Сокольничей роще тоже не выйдет, дача отобрана под благовидным предлогом создания советских яслей или дома ребёнка. Но, как говорят бывшие соседи, в талановском двухэтажном доме с колоннами проживают люди из аппарата московского городского правления и вся благоустроенность вместе с обстановкой отошла государству. Дине вспомнилось приглашение Виты: Алексеева слобода, церковная горка, проулок, а там спросить частное владение Лантратовых. Но Мушка отговорила: у них второй день, по словам Костика, гостят приезжие. Костик наведывался к Лавру. Липа не пустила, извинялась. Зато принёс две новости: про отца Виты и свадьбу предводительницы швецов с молочным братом Лавра. Вот такая «голубиная почта».

Укрыть беглянку в доме профессора Евсикова предложил сам Константин. Действительно, дома по адресу Последний переулок не знали ни Турмалайка, ни Муханов, ни Талановы-старшие. Костик повёз Дину, Сашка вернулся домой за её вещами. В «Прапарнас» Сашка перебрался из похожей коммуны после выстрелов в арке. Смалодушествовал. Струхнул. Стыдился. Скрылся. Дважды порывался уехать из города. Доставал билеты через знакомого кондуктора и дважды возвращался с вокзала. Через несколько дней обнаружил себя на Воронцовых полях, рассматривающим лепнину, картуши, маскароны, цветочные вазы на доме с беседующими змеями. Рептилии злобно сверкали хрустальными глазами. Изгоняли. И два дня Сашка уходил ни с чем. На третий увидел знакомое лицо в окне. Как странно выходит в жизни, он всегда боялся красивых женщин. Он привык к сиюминутному обожанию поклонниц. Он не собирался ни с кем связывать свою жизнь надолго. Он считал себя смелым и свободным. И один миг, одна ситуация показывает тебе, кто ты таков и как хрупки твои планы. Сейчас присутствие женщины, из-за которой в него стреляли, становилось важнее литературных кружков, притихшей Музы, собственного страха и слабости.

После чаепития, проводов Сашки, расспросов Прасковьи Палны долго не спалось на чужой постели. В Костиной комнате засилье растений. Сам хозяин «оранжереи» перебрался в проходную комнату возле гостиной. Просил гостью не смущаться, весь вечер болтал о Мушке, в последнее время жаловавшейся на роли, всё чаще ей выпадавшие: Нюра-птичница, Клава-жница, корабельный юнга, революционный арапчонок, как будто она травести.

Пора спать, а сон не шёл. Дина просматривала пронесшийся день заново. Длинный, длинный – счастливый день.

А Турмалайка вовсе не цербер – вот тебе, самонадеянной, не видящей ничего дальше своего носа, получай урок.

А Муханов дрянь, жалкий тип и подлец: знал, Сашка жив, нарочно молчал.

А поцеловаться успели только два раза, в кулисах, между брошенных в углу декораций: валялась, кажется, ростовая кукла оловянного солдатика и картонный Щелкунчик, на сцене возводили огромную фанерную фигуру матроса со штыком.

А глаза у него серые, нет, даже голубые, чистые и не страшные глаза.

А про новые стихи не успела.

А сын он у матери и вправду один.

А в Петроград они поедут.

А любить, оказывается, она умеет.

С каждым новым испытанием понимаешь, какие силы в себе несешь. Едва тебе показалось, нету мочи вынести, Господи, удержи, как выпадает новое, отчего только что пережитое кажется не таким страшным, неподъёмным. Один беспокой сменяет другой. Искусы, муку, треволнения: прещения пережить бы. На душе смута. А тебе души чужие врачевать надобно.

Роман Антонович проверил, хорошо ли укрыт одеялом ребёнок. Толик после краткого гостевания у Сиверсов принялся кашлять весенними ночами, ни разу не болев за зиму. И кашель лающего характера. Надо бы соком редьки с мёдом попоить.

Дела наплывают.

Помыслы одолевают.

Тревоги множатся.

Нужда надвигается.

Аресты пошли.

А сдаться – невозможно такое.

Держаться духом, стойкость испытывать.

Отцы, Мелетий с Илларионом, пророчат разор церкви Христовой.

Обновленец, извергнутый из прихода, грозился Политотделом.

Сказано, наполнились мрачные места земли домами беззаконий.

Проповедь говоришь, а слышат ли? Или слышат иное, что попало.

Паства скудеет. Не так быстро, как в новообрядческой, а всё ж отток.

Вашутин вот – перебежчик, клятвопреступник, отщепенец.

Головщик из хора ушёл. Пришлый забесплатно трудиться не станет.

Дохода нет. Ни приношений, ни благотворений, ни пожертвований.

Расчёты затруднительны и за дрова, и за свечи, и на жалованье.

Люди ясности ждут, утешения, точных дат ухода супостата. Откуда?

Один приходит спрашивать, можно ли любить в эпоху похорон.

Другая – поминать ли отца за упокой, если не видела кончины.

Другой – можно ли староверу на никонианке ожениться.

Вменяется ли во грех игра в театре?

Не ложь ли, жить навроде сестры рядом, когда любишь?

Эх, люди, люди…

Всё-то мы не о том, всё не о Нём.

Говорил ли вам кто, что нужно любить Христа?

Вот, о чём каждый час желай. Беспрестанно молись. Беспрестанно молись! И всё пребудет: и силы, и разум, и честь, и правда. И сам поймёшь, грех ли актёрство или женитьба на иноверке. А что же у монаха про любовь спрашивать? Что он сам, грешный, последний, распоследний гордец, о любви знает? Столько лет в аскезе, в посту, молитве дневной и ночной. А приходит человек и приводит рассказ, как почти с десяток лет назад вёл тот в дом свой любимую твою. И у тебя, старика, ноги подкашиваются. И ты возревновал. Вскипают пенно страсти. А как говорит тебе человек, что дитя твое, выращенное с года и тобою воспитанное, держал он в руках в третий день по рождению, так вскипают пенно грехи смертные и переворачиваются в тебе миры. Ты на молитву встаёшь и жарко просишь своего Бога выбрать между вами двумя. Просишь оставить мальчика тебе. А через два дня вбегает к тебе в келью твой сподвижник, друг верный, протодиакон, и хрипит белыми губами: громкое дело, громкое дело. Базар кипит, слободка шепчется, газеты пестрят, до церкви долетело: спойман белый офицер на Пятницком кладбище. После двухмесячного укрывательства попасться возле могил, где только мёртвые следят за живыми? Кто мог там его узнать? И ты в сомнениях, радость ли твоя так горька? Гордыня ли так противна? Разума ли ты лишён, чтоб другому гибели накликать? И вот дитя оставлено тебе. Но не ты ли молитвой своей у ребёнка отца отнял?

И есть от чего в себе разувериться.

Но давний твой сотоварищ, дьячок, постарше годами и умудрённее, говорит: окстись, не возносись, гордыня. Не взлетай, не бери на себя. Тебе ль такое по силам, человече?

И снова наземь, в пол, ночь на коленях.

Вымаливать, казниться, благодарить.

Глупая башка.

Блоха.

Букашка.

Середины нет для священника.

Есть монах.

Настоятель храма, иерей.

Не Роман Перминов, а о. Антоний.

Отече Вечный, Приоткрытый, не оставь, удержи, аз есмь раб Божий и буду хранить закон Твой всегда, вовек и во век века.

Швецы не показывались с неделю – редкий случай.

А воскресным днём налетело разом человек с пятнадцать. День небывало тёплый. Солнце возвращается! Лёгкое прозрачное солнце восстаёт. С желобов потекло, ручьи в льдинах засквозили. Снег стал неверным, прозрачно-водянистым с отливом изумрудной воды. Вороны всполошились в саду. И сад воспрянул; теплом жизнь деревам обещана: не спилят. Через открытые форточки в дома заходил воздух, какой бывает только весною. В нём есть и запах сырой земли, и дух листвы палой, и дымок дальний костровый, и что-то необъяснимо свежее, обновляющее, от не набухших, не развернувшихся почек. Даже в городе природа может даровать человеку необыкновенно вдохновляющую силу.

Сегодняшним утром ячменные лепёшки пекла Вита – на именины Лаврентия. Липа присматривала, давала советы. Выходило сносно. Лавр в кабинете чинил прогоревшую бульотку. Дважды заглядывал, но на него махали руками, сюрприз готовили. В кухне жар от плиты; позабылась зимняя мука – студёный пол и вымерзшие стены. Найдёныш благостно повторяла: «Есть Бог на свете, зиму пережили».

В кабинет, где за починкой корпел Лавр, не доносились звуки со двора, а уличная тишина нарушалась редко заезжающими в проулок санями или стуком калитки, если кто шёл во флигель. Сегодня и сани подъезжали, и калитка то и дело хлопала. Надо будет войлоку примотать проволокой или кожей на стыке подбить.

Утренний хлопотливый двор с беготнёй, распахнутой дверью флигеля, громкой рубкой и пилкой дров на брошенных вдругорядь не на месте козлах, шумное пламя костра под казаном, привлекли Липу и Виту. Обе силились понять, что за собранье и с чего в несвойственную швецам рань. Вита кисель ревеневый разлила по чашкам – студиться, оладьи выложила горкой на блюде. Теперь обе приникли к стеклу.

– Вот вам из починки. Готова бульотка, – Лавр, видя, что не отзываются на его приход, взялся за самовар. – И самовар холодный? Не помочь ли?

Подошёл и сам к окошку. Девушки чуть встрепенулись, подвинулись. Липа бросила через плечо.

– Кисель нынче. Не чай.

Швецы вытащили на двор из флигеля стол и скамьи. На досках стола резали хлеб и солонину. Двое вынесли ящик с торчащими яркими бутылочными пробками. В кресле на крыльце уселся парень с гармонью-хромкой, возле него на перилах примостились ещё трое, курили. Пока не играл, только примеривался. Две женщины, одна в красной косынке, другая обритая, принялись парней, притащивших ящик с бутылками, обряжать в разноцветные кофты и юбки, размалёвывать им лица помадой. Парни хохотали и пихались с теми, что расселись на скамьях, да отпускали в их адрес ядрёное словцо одно за другим. Курившие на крыльце уставились на ворота и затрубили на церковный манер: «Благоденственное и мирное житие, здравие же и спасение и во всем благое поспешение, подаждь Господи рабу твоему». А сидящие вокруг стола вскочили и откликнулись хором: «Многая, многая, многая лета! Многая, многая, многая лета!».

– Многолетки же в пост не поют, – Липа покрутила головой влево, вправо на чудиков. Те сосредоточенно молчали.

С угла Большого дома во двор церемонно входили Мирра и Дар. Шли степенно, под руку. Улыбались. За ними Федька Хрящ, вразвалку, похоже, с утра хмельной. Их тут же окружили ряженые и две женщины. С крыльца кричали: «Кто пришёл?». Дар отвечал: «Имеющий невесту есть жених. А друзья жениха радостью радуются, слыша голос жениха. Слушайте, сия-то радость моя исполнилась».

– Что ж такое у них: А? Вита, что? А? Лаврик? Что же? – Липа смущённо спрашивала, не оборачиваясь и уже сама догадавшись.

– Свадьба, – глухо откликнулась Вита.

– Да как же так быстро? Да как же постом-то?

Больше Липе никто не отвечал.

А у швецов что-то смешалось. Невесту усадили на крыльце в кресло, гармонист пристроился у невесты в ногах на ступенях, тут же его согнали. К крылечку подошёл рыжеволосый парень с сидором через плечо, словно путник с тракта, нетвёрдо как колодник. Шапку в руках мнёт. Похоже сообразил, тут не простая гулянка. Уйти порывался. Но и его затянули в кутерьму. Вот и Федька «острожника» обнял. Двое на палке внесли кипящий котелок во флигель. Через фортки потянуло крепким мясным бульоном. Липа аж зажмурилась и слюну сглотнула.

– Давайте есть, что ли? – обернулась, а в кухне одна.

Виту нашла на другой половине дома. Та укрылась в библиотеке, листая толстую книжку под свечой и не включая днём электричества. Лавра нигде не видно. Вот тебе и именины.

– Иди ешь, что ли?

– Не хочется.

– Не хочется ей. Сюда тебе принесу. А Лавру в кабинет снести?

– Нету его. Ушёл.

– Не евши? Испужался смотреть?

– Тут другое. Мирра назло старается. А Лавру обидно, как брат подчиняется, как пренебрегает всем их семейным, прежде дорогим.

– И правильно, что ушёл. Тама в аккурат перед нашими окнами целуются. Вроде взаправду, а выходит, как понарошку. Бросит Миррка сваво жениха. Ты упредить-то Лавра успела?

– Заговаривала, но не вышло. Столько всего произошло последние дни.

– Вита, как же они, в церкви запишутся или нет?

– Властью церковный брак отменён, Липочка. Теперь гражданский брак признаётся.

– Без попа? Без венчания? Без платья белого? Без величаний?

– У них в насмешку. Не понимаю, ведь не любит она его.

– Кого?

– Дара.

– Факт, не любит.

– А у тебя, Липа, будет с попом, с венцом над головою, с величанием и в платье белом. Ты красивая в невестах будешь. И жених красивый.

– А ты в подружки пойдёшь?

– А позовёшь?

– Позову.

– Тогда непременно.

– А Лавр дружкой жениху будет?

– Непременно.

– Вот тогда настоящая свадьба и заделается. А тута что за ярманка? Ну, сиди, читалка. Принесу оладьи да киселю. И как мы его голодным-то упустили, именинника. Исхудал, что твой журавель.

Мирру в кресле перетащили с крыльца к столу во дворе.

Несли, раскачивая, словно падишаха под балдахином на слоне, видала такую картинку в книжке у Любки Гравве. Нашлась дочка часовщика, да не на швейной фабрике. Оказалось, по-тихому забрала документы в кадровом секторе, перешла в портновскую артель имени Первого мая и знаться более не желает. Причин Мирра не дозналась и плюнула.

Кресло поставили в торце стола, на другом торце восседал гармонист. Дар устроился на подлокотнике и сверху вниз смотрел на новоиспечённую супругу свою. Счастлив был, Тоня быстро на брак согласилась, даже как-то подвела его к тому, а он ухватился. Ревновал её шибко к брату-молочнику, потом к рыжему сапожнику, к швецам из сознательных, вечно ошивающихся рядом. Родители – Хрящёвы-старшие – познакомились с ним кисло, не тот фураж для их лошадки: деревенский и без должности. И шут с ними, тут свадьба нового порядку, благословения не требуется.

Тонька и сама не сильно родительским афронтом уязвилась; насупились друг на друга да и только. Зато брательник невесты возрадовался, загулял спозаранку. Федька обнимал Дара, орал на ухо «разделил свои права на два, заботы помножь на столько же» и ржал, довольный. Ещё Федька обрадовался нежданному приходу Шмидта. Аркашка теперь сидел на скамье возле гармониста и с того конца стола хмуро взглядывал на молодожёнов. Жаловался Хрящу, что ни один шибздик за месяц отсидки не навестил его в каталажке рядом с бывшими «Титами», ни один передачки не снёс. По столу переходили бутылки с самогоном и столовым вином, тарелки с закуской. Аркашка жадно глотал «полевую кашу» с варёной требухою и салом.

День выдался на удивленье.

Солнце шпарило в тужурки и бушлаты, обжигало белые лица, как выглянувшие из-под талого снега первоцветы. Быстро запьянели, громко тосты выдвигали и за Ильича, и за Красную Армию, и за ВЦСПС, потом за брачующихся. Мирра веселилась и самогон пила наравне с женихом, оглядывая застолье, хохочущих, зардевшихся, ряженых, поющих, гогочущих гостей. Не скучная свадьба, а всё же не такая снилась. Не хватало Любки рядом, а главное и решающее – жених не тот. С Аркашкой глупо вышло: заявился прямо в день свадьбы. Забыла она о нём, напрочь забыла. Дел на фабрике невпроворот. Профсоюзное движение растёт, наращивается. Руководство требует увеличить процент вовлечения. А Ильич назвал профсоюзных лидеров «приводными ремнями», важным фактором строительства коммунизма. До сапожников ли тут? Хотя, конечно, целуется Аркашка умелее Дарки и мускулистей телом будет; Лахтин больно хлипкий, жидковатый. А менять своё фамилие Хрящёва на Лахтину она не собирается, что за пережитки, пусть и не пристаёт «жаних». Пусть обижается, плевать-переехать. Всё стало проще и свободней, всё и делалось, чтоб стало проще и свободней. Вот как народ широко раззуделся на гулянке. Пусть те, бывшие, из-за занавесок завидуют.

– Эй, вы, черти некрещёные, кричите «горько»! Чего замолчали? – Мирра поднялась из кресла, сама обняла Дара за шею и долго целовала, не отрываясь. – Айда плясать!

Гармонист на хромке растянул меха, выдал наигрыш и головы повёрнутые на целующихся обратились на звук мажорный, призывный. Мирра оторвалась от суженого, закружилась. Всё уставились на невесту, скинувшую кожаный плащ. Та, хоть и коротка ростом и тяжела в кости, а танцевала легко. И в танце что-то зазывное читалось, пыл и желание. Вихляния выдавали темперамент и пылкость. На середку двора, поддержать, выскочила девка в косынке, руки в боки поставила и, мутно глядя гармонисту в кадык, загорланила.

Не гляди-ка, глаз степной.

Завернусь рогожею

Постелю-ка за стеной.

Будет так надёжнее.

Мирра отошла. Сбоку к красной косынке подскочила бритая и своё заголосила, задвинув локтем подругу и встав перед гармонистом.

Завертелася земля

Ленина родила

Прежде кем бы я была?

Нынче заводила

Пьяно улыбаясь и, не сбавляя темпа, им обеим ответил гармонист. Голос у того оказался низкий, внушительный.

Пролетарий, пролетарий,

Берегися от аварий

Выпадет авария

Не женят пролетария

Девки плясали в снежной каше, брызгались под юбки, голосили, соревнуясь друг с другом. И ряженые мужики вышли в круг. Снова одна из певуний затянула.

А я девка боявая,

Я девчонка смелыя.

С кем любилась забываю

С красными аль с белыми

На неё от стола зашикали: дура, дура, чё несёшь. И тут же подруга очередь перехватила, выйдя на первый план, почти у ног гармониста.

Несознательна родня

Мне грозит опалою

Так какого же рожна

я горбатиться должна

Та, что оплошала, быстро поправилась и перекричала подругу.

Полюбила я солдата

Да без всякого мандату

Покажи-ка мне, солдат

Свой внушительный мандат

В три с четвертью часа пополудни солнце погасло, бегло закатилось за крыши, как и не вставало. Небо заволокло тучами, пространство двора – сумерками. На мороз потянуло, и сразу восторжествовала зима; рано в тепло поверили. Вита дважды заглядывала на кухню, чаю наливала. Липа, от окна не отрываясь, принималась делиться увиденным. Вита уходила, не дослушав. До комнат, с окнами на палисад и улицу, голоса свадьбы не доходили. Весь день Вита провела за роялем, в чтении, в раздумьях и желании поскорее увидеть Мушку с Диной. Поговорить о папе, о Лаврике, о Сиверсах и Даре, обо всех волнительных новостях. Играла только минорное, Дебюсси, Вагнера, Брамса, читала, напротив, бестолковое и бульварное, серьёзного воспринимать не могла. Лавр не появлялся до позднего вечера. А вернувшись домой, сказался сытым и уединился в кабинете.

Чудики на свадьбу не глядели.

Липа досмотрела до конца, до чёрных окон.

10

Подмётные письма

– А я, девочки, в Петроград уезжаю.

Дина уловила недоумённый взгляд и любопытствующий.

Через Костика передала подругам приглашение, навестить в новом её пристанище перед отъездом. И вот они рядом, и держатся за руки.

Сегодняшним четвергом, как обычно с утра, за профессором пришёл лёгкий тарантас. Снег с мостовой сошёл, и повозка отправилась шустро, вздыбливаясь на пиках нерастаявшего местами льда. Возничий Полуторапавлов, сухонький старичок, погонял лошадёнку и косился на профессора: когда дохтур с утра грустен – жди весь день мороку и наплыв больных, когда спокоен – весь день в сарае простоишь, выспишься до одури.

За отцом и сына проводили. Вернее, провожала своих тётка, стараясь хлопотать потише, не будить гостью. А гостья проснулась рано, не выдавая присутствия, готовилась к встрече. Надела свежую блузу, заколола пепельные волосы на одну сторону, устроив пряди через плечо. Духов под рукой не оказалось, вообще не хватало много из привычного. Но Дина училась обходиться малым: просто водой и душистым мылом, без притирок, кремов и пудры. Дважды вздрогнула на хлопок входной двери. Но дверь всего лишь проводила старшего и младшего Евсиковых. К следующим стукам двери отнеслась не так тревожно и даже радостно: девочки пришли одна за другой. У Виты – выходной, у Мушки репетиционный день, но она лишь на замене, вторым составом.

Устроились в гостиной, за малым столиком. Здесь уютно, солнечно и тихо. Из кухни глухо раздаются звуки: Прасковья Пална готовит чай. Напрашивались помочь, но старушка благодушно отказалась. Мушка прихватила из театральной столовой морковное пирожное: три крошечных кубика с мороженной смородиной сверху. Найдёныш передала с Витой печений из гречихи, сладких и поджаристых, и с дюжину печёных «жаворонков», что от Сорочин остались. На Севастийских мучеников пекли сорок «жаворонков», больше для Толика. Но молока мало добыли, на воде вышли птички-колибри.

– А я, девочки, в Петроград уезжаю, – Дина победно оглядела подруг. Именно любопытствующего и недоумевающего взглядов и ждала. – Мне самой совершенно не верится. Я, кажется, не могла жить без кнопочки вызова прислуги. И вот стираю, как прачка. Но сейчас я совершенно сама своя.

– А чем же ты сможешь заработать, Диночка?

– Ну, я всё-таки умею печатать на пишмашинке.

– Безумно интересно! И надо подробно выслушать. Но давайте, начнём не с Дины. У меня новость короткая. Начнём и закончим. Я ухожу из театра.

– Короткая, но оглушительная. Подожди, подожди, – Дина замотала головой. – Ты долго ждала настоящих ролей. Опять бездушные дают?

– Почему же? Дают и не бездушные. Но я, видимо, заразилась от Коськи физиологической непереносимостью лжи. Мне трудно врать. Актёрство есть ложь, искажение. Но и не в одном том дело. Роли пошли такие, где должна играть святость рабочего труда, продажность угнетателей, темы – понятные массам. А если я не верю в их идеалы, как играть? Пыталась встать на сторону революции. Принять идею глобальности, нужности, своевременности перемен моей Родине. Но никак не умею справиться с оправданием загубленных жизней, разрозненности семей, слома судеб, глума и фискальства. У них зачастую главный герой пьесы – толпа, неразличимость и однородность. Играть революционного юнгу и приходить к Костику на свидание? Играть комиссаршу, расстреливающую беляка во рву, и обниматься с Виточкой, дочерью офицера? Играть фанатичку из Совнаркома и уговаривать дома бабушку или тут Прасковью Палну месяц посидите без хлеба? А когда я играю Мнемозину, на меня морщатся: проще, проще, доступней, здесь не придворные подмостки.

– Ты уже вошла в их дом?

– Нет, что ты, Диночка. В третий раз тут. Сначала Костик представил меня тётке, профессор дежурил, другой раз – отцу.

– И как прошло? Страшно было?

– А я ничуточки не боялась. Вот Костик страшился. И прошло замечательно. Милые, близкие по духу люди. Вита, что молчишь? Расскажи про отца.

– Слушаю. Так рада видеть вас. Скучала. У нас одна поражающая новость затмевала другую. Но папа, конечно, папа – тут непреходяще. Девочки, такое мучительное ощущение, говорить с человеком, которого уже нет. Силы нужны.

– Он погиб?

– Он погибнет. И я принимаю его выбор. Он цельный человек. Написал, что не смог бы жить по соседству с комиссарами. Ходить к ним за солью? Да и соли теперь никто не подаст.

– Ты какая-то мраморная, Вита. Раньше меня обвиняли в закрытости. А теперь я слабая, вижу Сашку, и слёзы сами собой наворачиваются. Отчего так?

– Потому что полюбила.

– Но ведь и ты любишь. А о смерти отца говоришь, как, как о взошедшем ячмене или овсе – он погибнет.

– Ты не поняла, Диночка, совсем не поняла Виту. Она ведь не умеет играть, как ты, как я. Не каждый получает приглашение от покойника побывать на его похоронах.

– Девочки, только представьте, три года молчания – три года ожидания. Раздрай. А существует ли папа ещё в сем мире? Необъяснимость исчезновения мучительнее объясняющих строк: «когда ты будешь читать письмо, меня, по всей вероятности, не будет на белом свете». Сильнее всего нас страшит необъяснимое.

Вошла Прасковья Пална с подносом. Вита и Мушка вскочили навстречу. По глазам старушки читается, нравятся ей Костины знакомые, совсем несхожие с теми, что часто видишь теперь повсюду на улицах, в учреждениях и торгсинах. Более остальных тётка выделяла и приветила Мушку, а за глаза звала её – наша. Присесть отказалась, но себе к чаю прихватила гречишных печений и пару «жаворонков» из Липиного угощенья – на пробу. Приговаривая, «Леонтий – один из Севастийских мучеников», тётушка ушла к себе. От патоки и чая шёл духмяный запах зверобоя и почек липовых.

– Папино письмо привёз его сослуживец. Он долго добирался, потом нескоро отыскал меня. В сущности, случайно отыскал. С ним вообще произошло несколько неожиданных происшествий, заключённых в цепь необъяснимого. Когда он направился в дом Лантратовых, и предположить не мог, что отыщет там сына. Представьте, ребёнок иерея…

– Толик?

– Да, Толик оказался сыном того сослуживца. Казалось бы, мальчик обрёл отца, но несколько дней спустя на могиле брата своей жены – инженера-путейца – отец арестован. Не могу предположить обстоятельств, за что на кладбище?

– А как же мальчик?

– Дети забываются скорее взрослых. И тут не могу предположить, рад ли ребёнок, огорчён ли, но остался в привычной жизни. А ещё у нас во дворе свадьбу играли. Липа, говорит, весело было. Им весело.

– Кто же?!

– Молочный брат Лавра женился на подружке детства.

– Дар на Тоне Хрящевой?!

– И что же Лавр?

– Вот тут и предположить могу, и даже знаю наверняка. Изрядно огорчен.

– Не пригласили?

– Ну что ты, Дина? Он бы не пошёл. Кто ж постом на свадьбы ходит? Не в том дело. Предательством огорошен. Надеялся, что брат не укоренится в красных. Да потом и невеста Лавру не безразлична. Я убедилась, детские чувства никуда не деваются во взрослой жизни.

– А что же с тем офицером, Вита?

– Сама не могу спать после его ареста. Вижу, и Лавра снедает беспомощность. Сходили в храм, молились, к дьякону подошли. Тот говорит, ожидайте, полезете, хуже и офицеру, и себе сделаете. Вроде разумно, а только и самому Лексей Лексеичу осторожная правда нелегко даётся.

Стукнула дверь. Дина вздрогнула, подскочила к двери в проходную комнату. Через щель услыхала голос Фени – приходящей прислуги.

– Кажется, к Прасковье Палне.

– Ты что побледнела так? – Мушка рассмеялась Дининому испугу, – подскакиваешь.

– Ты кого-то боишься, Дина? – Вита не разделяла веселья Мушки.

– Кого-то? Муханова. Я очень боюсь Муханова. Не сумела уйти от него первый раз. Он стрелял в Сашку. Ужасная картина, так и не смывается в воображении. Муханов почти убил его.

– Диночка, почти убить нельзя.

– Ты не знаешь всего, Мушка. У него глаза страшные, особенно по ночам – их вообще нет. Мой Worcester он отобрал. Почувствовал, могу пристрелить. Я примеривалась.

– Ах, смогла бы?

– Смогла. Цербера приставил, чтоб не сбежала. И с каждым днём я все больше догадывалась, никакой он не работник по торговому ведомству.

– А кто же? – два голоса слились в один.

Вита и Мушка ждали ответа. Дина раздумывала.

– Какой-то сотрудник. Может быть, Политотдела. Помните, с уплотнившими помог. И отца моего пристроил на хлебное место. Кажется, Муханов занимается церковными вопросами.

– Почему церковными? Прежде ты говорила о хлебозаготовках.

– Я и сама так считала. С его слов. Потом стала сомневаться. А уже тут в Последнем переулке среди своих вещей обнаружила кое что. Сейчас покажу вам.

Дина поднялась. Но до гостиной долетел звонок. Дина опустилась обратно в кресло.

– Муханов.

– Ну, что за глупости, – Мушку раздражала нелепость поведения при отсутствии резона.

– Он найдёт меня. И мы с Сашкой не уедем.

Вита заметила испуг и сама невольно напряглась, прислушиваясь к разговору в прихожей. Мушка и из-за портьер выглянула в коридор. Тут же обернулась назад и, столкнувшись с Витой, зашептала:

– Никакой не Муханов. Пустоглазый. Контролёр из нашего дома.

– А что ему тут делать?

– Не знаю. Подселение?

– Дай я посмотрю.

Вита заглянула поверх головы, пригнувшейся Мушки.

– Никакой не контролёр. Там головщик из церковного хора. Павел, по-моему.

– А головщику что тут делать?

– Не знаю. Может к Леонтию Петровичу по церковным делам.

– По церковным?! – обе посмотрели друг на друга.

– Дина задурила нам голову. Просто контролёр по нашему дому, – Мушка потащила Виту обратно в гостиную, – я его пустые глаза хорошо помню.

Дина по-прежнему сидела в кресле, съёжившись, ожидая страшной вести: вот сейчас скажут: Сашка убит, утонул в проруби, никаких билетов нет, в поезде не поедешь, возвращаешься в банку к Пауку. Сидит, раскачивается вперёд-назад и бормочет:

Там котик усатый

По садику бродит,

А козлик рогатый

За котиком ходит.

– Вита говорит, там знакомый Лавра – головщик. Иди сама посмотри. Правда, и я его видела несколько раз у нас на Сретенке и вовсе не с церковным хором.

Дина, с облегчением выдохнула, все страхи её бессмысленны: Сашка жив и уедут. Подлетела к приоткрытой двери, к портьерам.

– Лучше, голубчик, вечером зайти.

– Вечером, значит?

– Вечером.

– А сейчас где же застать?

– А где же его застанешь? Он ведь человек подневольный, от одного больного к другому.

Дина выпрямилась, заулыбалась, вошла в гостиную прямой походкой, с поднятой головой. Девушки улыбнулись навстречу.

– Ну что, трусиха? Зря всполошила всех. Павел?

– Павел! Павел Муханов.

Аккуратно присела, не найдя сил дойти до окна, взглянуть на уходящего.

Когда дверь за посетителем захлопнулась Мушка побежала к Прасковье Палне за нюхательной солью. Вита фортку распахнула и приводила Дину в чувство. Та и сознания не теряла, и в обморок не падала, а просто сделалась сонною и ноги её не держали. В висках стучало одно: нашёл, нашёл. И только нюхательная соль привела девушку в чувство. Выдохнула, закашлялась, прослезилась и трезвым, жёстким, обычным Диночкиным взглядом уставилась на подруг.

– Я в банку не вернусь. Сашку дождаться. Сегодня же собрать вещи.

– Где твой поэт?

– В «Прапарнасе».

– Ресторация?

– Общежитие. Он будет здесь к восьми вечера.

– Что же ты напугала, доченька? Ох, ослабели люди, голодают. Теперича часто такое, – Прасковья Пална забрала флакон с солью и вернулась на кухню давать распоряжения Фене.

– Девочки, я ничего не понимаю.

– Погоди, Мушка. Диночка, что ты собиралась нам показать до его прихода.

– Что?!

– Соображай быстрее. Ты что-то упомянула…

– Ах, оставь, Вита, у меня в голове ужас ужасный, как говорит Мушка.

– Не раскисай! Сосредоточься. Это может быть важным.

– Важным? Конечно, конечно. Я собиралась показать бумаги. Господи, надеюсь, вылетела из «гнёздышка» не такой дурой, как я туда влетела! Собирая вещи, прихватила какие-то бумаги, в них свернула свитком листы паспортной книжки. А здесь готовясь к отъезду, развернула. Девочки, я уезжаю в Петроград, знаете?

– Знаем, знаем.

– Обнаружила два письма. И что-то помутилось у меня в голове. Надо свежую голову.

Объясняя, Дина шарила на дне кофра, в своей сумочке, а потом на этажерке среди журналов Костика.

– Вот они, читала на ночь «Проказника», не могла уснуть, – Дина, пряча смущение, вынула из томика Загоскина два исписанных от руки листа. – Так себе вещица, комедия. Протянула по листу каждой. Пока подруги читали, задумчиво грызла гречневую печеньку.

Первой заговорила Вита.

– Мушка, что у тебя?

– Грязный пасквиль. И знаешь, на кого?

– На кого?

– На Лавра Лантратова.

– А у меня по поводу лекций Руденского. Дай-ка мне свой. Нет, то не пасквиль. Донесение агента. Здесь нет подписи. И на втором, кажется, нет.

– Девочки, но писано почерком Муханова. Я-то знаю.

– Поступим вот как. Попрошу Прасковью Палну отправить помощницу…

– Феню.

– Да, Феню пошлём за Лавром. А там и Евсиковы вернутся. И спросить, спросить, с чем приходил, вот мы петые дурынды.

Вита вышла искать хозяйку.

– Мушка, не знаю, как и признаться. А той танцовщицы медной больше нет.

– Часы Виты? Остались в «Доме беседующих змей»?

– Нет, что ты, я не забыла про часы. Хотя впопыхах забыла Лу-Лу. Как она там без меня будет?

– Дина, твоя болонка давно мертва.

– Теперь, да. Знаешь, Сашка так потратился. С квартиры съезжает, расчёта требуют, даже шарф свой продал какому-то обожателю. Пришлось танцовщицу снести в ломбард, в залог оставить. Можно же выкупить, Мушечка? Еду с матерью его знакомиться. Страшусь. И когда-то вернусь в Москву свою? Давай, не станем рассказывать.

– Давай, Диночка, до поры не станем говорить. Вита сама при обстоятельствах снесла танцовщицу в скупку. Теперь у тебя обстоятельства. Пусть часики отсчитывают время кому-то другому.

– А всё-таки жаль танцовщицу. На меня она походит. И я на неё.

Вечером, часов около шести, собрались в той же гостиной. От купола абажура оранжевый свет наплывал на лица сидящих за овальным столом. Плотно задёрнутые портьеры не пропускали уличных сумерек. День заметно удлинился, но к шести часам на улице устанавливалась густая темнота; истощённые фонари её не разбавляли. Дважды допрошенная с пристрастием, племянником и его сыном, Прасковья Пална в подробностях передала свой разговор с посетителем и в который раз предлагала накормить гостей жареной капустой с грибами. С ней соглашались, но не отрывались от разговора, и тётка сдалась, более не приставала, в душе осуждая такое отношение своих мужчин к этикету: сперва накорми, после беседы беседуй.

В торцах стола сидели Евсиковы, отец и сын, по длинной стороне устроились Дина и Вита, напротив Мушка и Лавр. Ближе к Леонтию Петровичу пирамидками высился парадный чайный сервиз Императорского фарфорового завода. На перевёрнутой вверх дном чашке красовалась заглавная буква «Н», увенчанная царским гербом. В середине стола одиноко стояло блюдо с остатками гречишных печений, печёных «жаворонков» доели. Разбирали два документа с пометками «Для служебного пользования» и «Секретно». Первый – донесение в Отдел по борьбе с враждебной деятельностью церковников о неком «Лантратове Лавре Павловиче, тысяча девятисотого года рождения, изъявшем из фонда музейного хранения редкую икону-врезку «Крещение Господне в Иорданских водах» и самовольно доставившем оную девятнадцатого января сего года с Малой Знаменской в церковь Илии Пророка, что в Алексеевой слободе».

Далее автор описывал события, имевшие место, и, по его мнению, носившие противоборческий характер в отношении к советской власти.

«Лантратов воспользовался служебным положением для вывоза иконы с территории музейного бюро, не имея на то разрешения заведующего музеем. Действовал Лантратов по наущению и в преступном сговоре с иереем храма, Перминовым Романом Антоновичем, не установленного года рождения. Сей факт доставки иконы в двунадесятый православный праздник имел последствием стечение народа и стихийный митинг, выступление с проповедью гражданина Перминова, не установленного года рождения, имеющее окрас хулительный для партии большевиков. Лантратов вернул пролетарскую собственность на место хранения без ущерба и причинения материального вреда. Тогда как гражданин Перминов своею реакционной проповедью и противоборством вопросу изъятия церковных ценностей не впервые нанёс урон чести Советской Республики. Также прихожанкой храма Илии Пророка является сожительница Лантратова, а именно: Вивея Неренцева, по вредительской деятельности на пути воспитания советского дошкольника которой, имеется сигнал от управляющего Алексеевской насосной станцией – Фёдора Хрящёва».

– Да, мы – просто разбойничье логово, – Лавр мельком взглянул на побледневшую в оранжевом свете Виту и обратился к Леонтию Петровичу. – А как Муханов объяснил цель визита к Вам?

Но Евсикова-старшего с ответом опередил Евсиков-младший.

– Тётенька не разобрала по церковной или врачебной ччасти посетитель. Хоть тот и дал ппонять, что, мол, по сугубо личному делу.

Второе донесение несло пометку «Секретно» и имело обращение в Шестое отделение Секретного отдела ВЧК и касалось обновленческого священника Вениамина Руденского, объявившего ближайшие выступления в храмах Симеона Персидского и Илии Пророка. Оба Храма находятся в Алексеевой слободе; первый – «тихоновский», второй – старообрядческий. В «тихоновском» Руденскому удалось собрать аудиторию человек в тридцать.

– Лавр, ччитай всё подряд, не пперескакивай.

«Также довожу до Вашего сведения, что лекцию В.Руденский провёл без согласования конспекта в Политическом отделе. Тема лекции «Обновленчество и новое христианство в условиях разложения «тихоновщины»» особого внимания у слушателей не вызвала. Хотя лектор читал упоённо, самозабвенно, поминая ошибки Исуса Христа в Иерусалиме, напрасность его жертвы и переоценённость древнеизраильского народа. Несколько раз В. Руденский призывал паству к немедленной записи в обновленчество. В точности по выпущенной памятке клеймил и обличал Патриарха Тихона. Но упор делал на сотрудничество обновленческого движения с партией большевиков, убеждая прихожан не бояться прещений от госорганов. Считаю открытый упор лектора на сотрудничество – явной ошибкой, ведущей к обострению отношений власти с верующими в переживаемое нами данное время, отпугивающим фактором, саботирующим моментом. Прошу обратить внимание, приёмы лектора Руденского противоречат поставленной задаче раскола церковной политики и собиранию паствы вокруг обновленчества. И так уже в приходах участились разговоры, не уйти ли от «Живой церкви» к староверам. В целом лекция в храме Симеона Персидского прошла бы удовлетворительно, по ранее отработанной схеме. Но лектор потерял доверие публики. В конце диспута на амвон взошёл местный дьякон. Подвинул оратора и произнёс: «Что же мне, недостойному, защищать Господа Исуса Христа. Господь в защите не нуждается. От себя же скажу, Господи, верую, помоги моему неверию». Перекрестился и сошёл с солеи. Уход дьячка сопровождался волной крестных знамений и поклонов. Затем публика разошлась. Диспут сорван. Лектор оскорбился на отсутствие вопросов. Фамилию местного дьякона установить не удалось. Несколько ответов прихожан на вопрос о фамилии разнятся, в чём безусловно присутствует саботаж.

Во втором храме – у старообрядцев – и вовсе не удалось собрать сколько-нибудь значительно народу. Староверческий причт не допустил обновленческого священника в храм. В активно противодействующих замечен иерей Перминов Роман Антонович, не установленного года рождения, занижающий в публичных проповедях роль партии большевиков при строительстве Советского государства, осуждающий установленный режим и несущий все признаки контрреволюционного элемента. По сведениям прихожан, Перминов ведёт разговоры об отказе в поддержке Антирелигиозной комиссии при ЦК ВКП(б) и игнорировании участия в Союзе безбожников г.Москвы. Вербовке данное духовное лицо не подлежит, поскольку является фанатиком крепкой веры. Донесение подписано шестого марта сего года».

– Ппишет подписано и не подписывает. Осторожный.

– Аноним.

– Отчего же. На втором есть подпись – Регент.

– К ттексту не относится.

– Кличка?

– Прав, Лавр. К тексту Регент ни туда, ни сюда. А вот к головщику идёт. Головщик-то у нас за главного на обоих клиросах, пока регента своего нет.

– Тточно! И кто ещё ттак осведомлён?

– Не слыхал головщика в прошлое воскресение. Голосина-то у него заметный. Хорошо клиросные пели, а без него всё одно не так. Должно, на заживе он? Так, Лавр?

– Не берусь утверждать. Но и в музее Павла не вижу. Мельком встретил его у счетовода прошлым месяцем. Жалование получали. Так он собраниями отговорился, в коммунисты идёт. Карточку кандидатскую показывал. Озабоченно интересовался, твёрдая ли валюта марка немецкая. Но тут я не дока, не помог.

– Муханов по торговой части, хлебозаготовками занимался. Маклачил, как принято говорить, – Диночка крутила головой от одного собеседника к другому, как бы убеждая в ошибке. – Посредственный чиновник, при прежних условиях ни за что не сделавший бы приличной карьеры. Средний в росте и способностях, помятого вида, пегенький, невзрачный. С вечно кислыми ладонями. Одеться на выход не умеет. Вероятно, голос единственное его физическое достоинство. Не слышала, чтобы пел, даже не мурлыкал. Хваток, но профан: барокко не отличит от рококо или ар-нуво от ар-деко. А вы музей, клирос… Что вы все молчите? Кто же он?!

– Коммивояжер. Давальщик. Маклер.

– Гголовщик, регент хора.

– Агент ВЧК ваш Муханов.

– Ой…я с всамделишным большевиком…? С чекистом жила?!

– Не могу, милая барышня, утверждать: любитель-сексот или осведомитель из дома, откуда съехало общество «Якорь». Но судя по почерку личность неординарная, психопатическая личность.

– Неординарная? И как такое я просмотрела бы? Недоучка из мордовской деревни, трижды выгнанный из сельской школы за дерзкие разговоры, ни во что не ставящий мать и ненавидящий отца.

– В музее у нас Павел производит впечатление неглупого и разбирающегося в вопросах искусства. Ему понятен мир антиквариата.

– Нет-нет, смутный, тёмный и поверхностный человек, приземлённый.

– Так, значит, ЧК следит за всеми нами? – Мушка обвела взглядом, сидящих за столом.

Под оранжевым абажуром повисла пауза. Леонтий Петрович уставился на донышко чашки. Как символично: свергнутый орёл, почему он раньше не представлялся распятым, словно цыплёнок табака? Вспомнились четверговые чаепития с тем же сервизом. Сегодня снова четверток, лишь лица вокруг совсем другие, юные, ищущие объяснений

– Совершенно ничего такого не значит, – прервал молчание хозяин дома. – Послушайте, вижу дело так. Дина интересна Муханову, простите великодушно, лишь физиологически. В музее его интерес связан с приработком: доступ к антиквариату. В церкви две ипостаси – первое, конечно, работа на ЧеКа, второе – руковождение хором, как увлечение. Остаётся выяснить, зачем приходил сюда. Но и то скоро узнаем. Приглашаю к столу.

– То есть как, скоро узнаем? Вы хотите сказать, что он снова заявится? – Диночка схватила Виту за руку.

– Чего ты всполошилась? – Вита взяла обе руки подруги в свои руки и заговорила, как с подопечными в классе, ласково и успокаиваюше. – Рассуди сама. Если придёт ЧеКа, вопросы возникнут ко всем нам. Ну, не масонская ложа тут собралась? Если к доктору придёт, Леонтий Петрович примет. Если твои опасения оправдаются, и он захочет вернуть Дину Таланову, никто тебя ему не отдаст. Здесь Лавр, здесь Константин. Скоро появится твой Сашка. Ты поняла меня, Диночка?

– Поняла. Только бы они в дверях не столкнулись.

– Давайте, давайте ужинать. Тётушка!

Все зашевелились, поднялись из-за стола. Девушки прошли на кухню. Леонтий Петрович стал расставлять чашки на блюдца, каждую переворачивал и смотрел клеймо с «цыплёнком-табака». Прежде, чем вернулась Вита с подносом, успел убрать в пузатую горку бумаги, негромко сказав сыну и Лавру: а дело-то скверное, дело – дрянь, в храме лазутчик.

Едва отужинали, прибежал Сашка. Весёлый, возбуждённый, в разговорах с другими поминутно ищущий взглядом Дину. Луковый суп и жарёха с грибами пришлись по вкусу полуголодному поэту. Сашка взахлёб рассказывал, как расплачивался со стариком-ценителем муз, раздавал долги по Москве, как отправлял открытое письмо матери с телеграфа. Один Сашка и веселился, ему не успели сказать про Муханова. Остальные, хоть и отвечали рассказчику вниманием, а всё же не могли сбросить напряжение в ожидании неприятностей.

Ближе к девяти вечера раздался звонок. Феня отворила дверь и скрылась на кухне, увидав, что профессор сам идёт навстречу позднему гостю. Лавр и Константин встали у гардин в проходной. Не придумали, что предпримут, если понадобится, но замерли, вслушиваясь в разговор и ожидая того самого «если понадобится». В гостиной Сашка увлёк Дину рассказом, как прощались с ним «Чинари», как зазывали читать стихи на московских площадках. Дина повеселела и поглощённо слушала Сашку. Всем остальным, напротив, передалась недавняя её тревога. Вита прислушивалась к звукам в проходной комнате и переглядывалась с молчаливой Мушкой.

Толк в прихожей, ко всеобщему изумлению, сложился приязненным, доброжелательно-сочувственным. Пришедший никак не походил на сотрудника усмирительного органа: так себе, ни крестьянин, ни рабочий, ни интеллигент, может быть, мещанин при кармане. С порога объяснил причину, заставившую дважды обеспокоить семью эскулапа. Профессор добродушно выслушал «мещанина» и виду не подал, что слыхал о нём в церковном собрании. Пришедший развернул платок, что-то показал хозяину дома, связал платок узлом и распрощался.

Профессор захлопнул дверь, закрыл на два замка и цепочку, отёр лоб, как если бы на нём выступила испарина. В прихожую вышли Лавр и Котька, за ними из-за портьер выглянули Мушка и Вита.

Профессор всем махнул рукой «за мной», вошёл в гостиную и объявил, как конферансье в гранд-палас бенефисный номер:

– Дорогая Диночка, Ваш путь свободен.

А Костик пробормотал Лавру: нникакой не «больной», а Павел твой, коммунист, его голоса не сспутать.

Тем вечером квартира Евсиковых словно бы уменьшилась в размере. В какую комнату не зайдёшь, всюду люди. Прасковья Пална в ночь даже Феню выпроводила, чего никогда не бывало, уверяя, что и одна справится с оравой. Помогать вызвались Мушка с Витой, всех троих подружек Пална снисходительно про себя звала неумехами.

Сашка, на подъёме от того, что казавшееся угрожающим складывается лучшим образом, чувствовал себя в компании бородачей вполне подходяще. Подтрунивал над собой, не умереть бы, как Атилла, на собственной свадьбе. Прежде приходилось слышать о староверах нелестное. Часто о них говорил Руденский, человек недурственных способностей, но жутко эгоцентричный. Рядом с ним другим эгоцентрикам, коими можно считать поэтов, рано или поздно становится тесно. Руденский, помнится, обзывал староверов дырниками и капитонами. Нынче Дина получила приют в семье, живущей по старой вере. Вчера не терпелось спросить у девушки, из какой посуды есть дают и держат ли в доме иконы. Теперь и спрашивать нечего, милейшие люди, скрасившие его прощание с Москвою. Вот думал, с Диной короткая история – не более, а тут поворот на серьёзное. Диночка обещала рассказать, каким образом разрешилось дело с Мухановым. Сашка и сам не успел поделиться своими новыми бедами. Ну, в поезде будет их время. Места хоть и плацкартные, зато боковые, можно уединиться и говорить-говорить бесконечно. А беды наступают на шарф пыльным сапожищем и держат в двух шагах, дёрнулся в сторону и туже перетянуло горло. Да, теперь и шарфа нет, зато есть предупреждение от друзей-поэтов о доносе. Мол, пел Сашка в заведении общепита «Боже, царя храни», поднимал тост за царя убиенного, пятиконечную звезду называл гигиеей и масонским знаком. Донос – отвратительный образчик эпистолярного жанра. Но доносчик прав: пел, поднимал, называл. Доносы нынешним временем ведут либо в казённый дом, либо в сексоты.

Устроившись на стуле возле кресла, куда с ногами забралась Дина, Сашка рассматривал лица напротив и вслушивался в неспешные разговоры. Обычные люди, кто тот циник, что прозвал их неандертальцами. Миловидные у Дины подруги, правда, ни одна из них не так красива, как Дина Таланова. Забавный Костик, сын хозяина дома, мальчишка с живым лицом, а на лице прописано – любитель приключений, книжный человек, гипербореец. Иное в лице Лавра, тот чересчур серьёзен, сдержан до скучности. Такому в лицо не соврёшь, не расскажешь пошлого анекдоту, рядом с таким отчего-то хочется казаться умнее и чище. Но тут же потянет забежать за угол, убедиться, что не видит правильный, и запулить мячом в окно. Профессор – хозяин дома – типичный русский обыватель в партикулярном платье, вымирающий подвид, что вот-вот изведут, как лишний ареалу. И с ними рядом поэт, автаркист, безбытное существо, доскучавшееся до стихов и пустого философствования, существо, возносимое публикой, как жрец, судьбоносно меняющий порядок слов. Так почему же здесь, в незнакомом тесном доме тебе, поэтишко, впервые так тепло в чужом городе. И как символично, Последний переулок. Завтра поезд. Диночкины вещи сданы в ломбард, куплены билеты. В Питере можно будет подзаработать и выкупить заложенное, потому, для надёжности и адресок оставил. Трудные московские полгода истекли. Известный факт – творящий должен пройти через мучения. Но так, чтобы в тебя стреляли, а после тебе грозил исправдом? Жестоко. Может быть, Провидение мстит поэту за бесцельное времяпровождение, трату души на пустые опусы. И, возможно, лишь горение внутри тебя создать нечто стоящее, чему не протухнуть во времени, оправдает твое существование перед миром, поэт.

Под противным апрельским ветром, разбрызгивающим дождь со снегом, по вязкой жиже под ногами, удаляясь от дома доктора в Последнем переулке, брёл ссутулившийся человек в полупальто с поднятым воротником. Днём, будучи по заурядным делам в одной из ломбардных скупок, коммивояжёр наткнулся на знакомые часы с медной танцовщицей, так напоминающей его Гайде. У знакомого скупщика выяснил, кто сдавал вещь, когда, за сколько, на долгий ли срок и какой адрес оставил для выкупа обратно. Через заведующего выдачей получил часы на руки. В ломбардах народу битком, на днях официально разрешили членам профсоюзов забирать своё из скупок. Решил пройтись по адреску. Дом в Последнем переулке с табличкой «Профессор медицины Евсиков» ничего не пояснил. Больше склонялся к Турмалайке, снесшей часы в скупку и при выдаче ломбардного корешка намеренно оставившей первый попавшийся адрес, кто ж в округе доктора не знает. В доме профессора глянул и на прислугу, и на вешалку, ни жёлтого шарфа, ни мехового манто, ни шапки-ток, ни муфты при беглом осмотре не обнаружено. Доктор спокойно, без эмоций, повертел в руках часы с танцовщицей, вынутые из платка. Первый раз видит. Хозяина или хозяйки вещицы не знает. Спрашивал, не продаётся ли вещь, раз пришедший с ней по домам ходит. Поход в дом Евсиковых искомого результата не дал. Но дал результат обратный: здесь беглянки нет. И скорее с адресом проделки Турмалайки – матёрой домушницы, давнишнего агента капитана Варфоломеева. Тут где-то Турмалайка, в местном околотке засела. А, может, денег раздобыла и давно в поезде мчит? С Турмалайкой-предательницей пусть Варфоломеев разбирается. А Павел, во что бы то ни стоило, всю Москву перевернёт, а отыщет свою гадину.

Однажды, когда пьяная Дина уснула на шкуре, он стоял над ней, любовался и вдруг ощутил желание передавить шею ботинком. А не стоило сдерживаться, стоило наступить. С ней он открылся, помягчал, подставился. И чем отплатила? Брезгливостью и неуважением. Грабёж и хищение документов. Донесения переписать не трудно. Но в его намерения не входило раскрывать свою должность. И всякий, кто предал его, Павла Муханова, в большом или малом, должен быть наказан. Неотмщённое предательство разъедает жизнь мстителя. На Сретенке у родителей беглянка не объявилась. Канула. И только случай вот вывел в Последний переулок. Но и то – ложный след. Гайде, Гайде, что же ты натворила, гадина, гадина.

11

Ультиматум

На Благовещенье Гора принёс новость: «красный управляющий» Фёдор Хрящёв слетел с должности. Да не просто снят, а с треском – за перегибы, кажется, подделал какую-то подпись. Тут многое иное вскрылось. Дело Хрящёва будут разбирать прилюдно. Возможно, назначат расследование по пропаже материалов на водокачке и по укрывательству храмовых ценностей приютской церкви Троицы Живоначальной. Случаев самочинной конфискации церковного имущества в городе слишком много. И прежде, чем явление не приобрело массового характера, власть взялась с каждым отдельным чепе разбираться досконально. ВРИО – временным исполняющим обязанности начальника Алексеевской водонапорной станции назначен инженер Колчин, Николай Николаевич. А у Колчина двойная радость – благая весть: почтой доставлено открытое письмо со штемпелем Краснодара. Вот уж откуда не ждал. Правда, датировано январём и где-то до весны бродило, да здравствует советская почта. В письме говорилось, что трое интересующих его лиц живы и здоровы, хотя и находятся в ущемлённых обстоятельствах в посёлке под Евпаторией. Колчин выдохнул, слезу пряча. В приюте, в слободских бараках и на водонапорке тоже выдохнули – многим Хрящ недоброе соделал. Выдохнули и в частном владении Лантратовых. И хотя считалось зазорным осмеять споткнувшегося, но новость об отставке приняли с облегчением: бахрушинские корпуса останутся за сиротами.

В базарных рядах судачили, будто попик Троицкой церкви тем днём станцевал на площади, хвалясь перед прохожими: «Увидал, увидал, торжество сваво Бога! Кто сосуд священный присвоит, накажется отлучением». Но храм не вернёшь. Закрыли невозвратно, должно. Попик ждал места в другом Троицком храме, кладбищенском, у Пятницкого погоста, где недавно заарестовали беглого беляка. И пока судьба попа вершилась в епархии, переживающей подступившие смутные времена, оставшийся без прихода шатался по слободке и побирался. По скудности доходов подавали ему неохотно, а всё ж подавали, свой поп, местный, уважения не истративший.

Забредал попик и в храм Илии Пророка. На Благовещенье аж дважды заявлялся. На второй раз сторож Калина шуганул приблудного. А из окна дома причта на ту безобразную сцену взглянул настоятель и заложил себе, освободившись от дел, непременно сторожа приструнить. Заняты же настоятель и протодиакон наисерьёзнейшим вопросом: второй час бились с двумя сотрудниками ГорФО – городского финансового отдела, присланными Исполкомом для составления договора аренды между культовым зданием и городом. Один из присланных вислоносый, видимо, горец, второй – конопатый латыш, флегматичный и бесстрастный. Иерей и протодиакон противились договору, напирая на непонимание его необходимости. Веками без условностей обходились, с чего же нынче? Парламентёры листали бумажки: постановление Совнаркома, распоряжение Горсовета, указание начальника ГорФО, циркуляр Комиссии по церковным делам при Исполкоме.

С договором отбиться не вышло, по прошествии двух часов препираний настоятелю открыто предъявили: в случае срыва соглашения здание храма будет переписано из культовых в разряд подчиняющихся жилконторам, переоборудовано под хозяйственные нужды и отойдет городу. Настоятель с диаконом согласились на рассмотрение условий и подписание. Едва покончили, желая разойтись, как сотрудники выставили помятые номера «Известий» и «Свободы России» с директивами о создании приходских советов. Каждому действующему приходу декретом предписывалось образовать у себя приходской совет из причта и числа деятельных прихожан, куда могут входить миряне, наряду с клиром. Церковному совету надлежит отдать в распоряжение все управленческие и финансовые стороны жизни храма по управлению имуществом и земельным владением. Членам совета передаётся право избирать членов причта. В членах совета непременно должны быть выделены председатель, староста и помощник старосты. Помимо того, приходской общине следует вступить в Союз объединённых приходов, как орган, подобный древним соборным органам. Несмотря на отделение церкви от государства, к установкам режима необходимо прислушиваться, идти в ногу с решениями партии большевиков. Обязательный приходской совет должен содержать не менее двадцати человек. Если храм не набирает из паствы двадцать списком, такой храм закрывается. Наличие обязательной «двадцатки» и договор аренды есть факторы дальнейшего существования храма. «Да, чуть не позабыли сообщить, – сотрудники остановились в дверях, – избранная «двадцатка» немедля должна переизбрать настоятеля и его помощников из числа клира. Только после её утверждения священство храма вправе приступить к отправлению службы».

– Вот как Страстная неделя началась, – иерей в задумчивости прорядил бороду всей пятернёй. – Бюрократия развилась до бесполезности, до измывательности.

– Бумажки всюду, Советы, да бумажки, – проводив «гостей», Лексей Лексеич глядел на предстоятеля с вопросом во взгляде, но не решался задать. – Думалось, времена, когда на постоялом дворе сам себе должен купить стёкла в комнаты – прошли. Ан нет, дикости инквизиции во всей красе.

– Не о том, Лексей, говоришь.

– Онемевает язык, отече. Крах ведь…Делать ничего не могу.

– Вот у меня есть дело. Пойду-ка сторожа нашего щёлкну. Куда ж годится так на нуждающихся кидаться?!

– На кого же накинулся?

– На попа приютского.

– Будто тебе и важнее ничего нету?

– Сейчас нету. Христианином-то каждый день быть надо.

– Приготовь домашню пищу, да отдай нищу?

– Сие делаю для Евангелия, чтобы быть соучастником его. Дерзающие над черствую просфирую служити проклятию подлежат.

Договорились причту и прихожанам пока не сказывать, что никонианская волна перемен и встряски докатилась и до старообрядческой митрополии. Иерей решил до Пасхи не браться за дела небогоугодные, не омрачать пасхальной радости. У соседей, в Пятницком храме, сказывают, поспешили пойти навстречу власти, набрали список, а «двадцатка» возьми, да выдай: не хотим никонианским оставаться. И теперь полприхода за прежнего батюшку – «тихоновца», а половина на сторону обновленцев-живоцерковников перешла. Через шторку службы вести будут? Нет-нет, не стоит пока своих будоражить, потянуть требуется, присмотреться и разъяснить.

Решили так, и вроде отлегло с души. А едва продохнули, в дом причта нагрянули встревоженные, обеспокоенные Евсиков с Колчиным. У храма столкнулись с группкой прихожан, обступивших двоих людей в портупеях поверх верхней одежды. Конопатый отмалчивался, вислоносый – напротив, горячился.

– Вот закрой вашу богадельню, кто из вас выйдет? Кто? Ну, кто против власти встанет? Ну, бородатый? Ты? Или ты?

– Что же? Храм закрывают?

– Ничего фам сдесь не закрывают, товарищи, – успокоил латыш.

А у инженера и профессора и у самих новости не располагающие. Вчетвером, с иереем и протодиаконом, принялись разбирать «тревожные» бумаги. Документы непредсказуемым образом оказались в руках тех, про кого писаны. Но написавший, потеряв, и в другой раз повторит. Пришлый головщик, на какого пали подозрения, а иной кто же лазутчик, как не он, так вот головщик вторую неделю не приходит на спевку и службы. Прошлым месяцем заикнулся об увеличении платы, не прибавили – с чего прибавлять? А после и вовсе задерживать стали зажилое, прихожан-то поубавилось, кладбища разрослись.

Рапорты грозные по нонешнему времени. Но вот Благовещенье Пресвятой Богородице справили, полиелей и ирмосы отпели. Дай Бог, и до Пасхи доплестись, дотянуть удастся. Глядишь, поворот будет, и рассеются большевики. Иерею добровольно не след извергаться из сану, ему Христовой дорогой в Иерусалим идти положено, зная, на что и куда идёт.

Бумаги тут же на свече сожгли. Вчетвером покумекали о насущном и подступающем. Урядили за храмом приглядывать пуще прежнего. Понадобится, так и дружину собрать. О святынях храмовых подумать крепче: из алтаря не изымешь – служба непрерывно идёт. Значит, оставить, как есть, на милость Божью. Но быть наготове, спешно откликнуться на угрозу: святыни храмовые в первую очередь спасти.

Головщика, коли обратно запросится, не принимать по причине полного отсутствия платы. Вида ему не показывать, раз доподлинно неизвестно, сама ли ЧК орудует в храме или сексот-любитель. С проповедями до Пасхи не нагнетать, не сорвали бы опричники Праздник Праздников. Богослужение исполнять, как положено церковным календарём и укладом. Приняли крепче друг друга держаться.

Всех проводив, усовестив сторожа, о. Антоний, наконец, остался один на один с ужасающими новостями. «Двадцатку» надлежало в их приходе набрать. Должно, выйдет. Месяц даден. Приход большой, крепкий, единый, из поголовно не принимающих никоновских новин. Самому лично заняться подбором людей ответственных, не перекладывая на диакона. Но ведь что за той незадачей стоит? Как испытания с уткой, ларцом, иглой. Пройди одно, а мы тебе следующее назначим, да усложним. Скоро скажут: звон колокольный дозволяется по часам и по письменному запросу. С них станется. Господи, рассей племена желающих войн! Жизнь церковная перевернута на протестантский манер – выбор общиной духовных предстоятелей без всякого участия епископа. Овцы выбирают пастыря, пастуха. И выбирают не по духовной высоте, а по собственному умозаключению, мирскому хитромудрому соображению. Что в таком выборе победит, спрашивается? Антихрист орудует, вовсю шурует. Об том, видать, Лексей и умолчал. Неужто пошёл отсчёт последних дней церкви? Взять и отменить храмы, как отменили брак, как баню, как усыновление, запросто товарищи не могут. Но искореняют институт духовенства. И не в самих духовных лицах дело. Из-под христианина табурет вышибают, едва он о смерти задумается, искушаемый. Бог и поп ему говорят, жди часу своего, верь в воскрешение мертвых и жизнь будущего века. А власть выбивает табурет, чтоб и почвы не чуял, чтоб за вспоможением не вздумал обратиться, чтоб удержу никакого не было покончить разом. Табурет и петля – антихристовы скипетр и держава. Власть царя низвергла. Власть отделилась от церкви. Власть возвела принцип цезарепапизма в абсолют абсурда. Допустил-то кто? Сами и допустили. Кому жаловаться? Ведомы Богу от вечности все дела Его. Бог сокрушит волосатое темя ходящих в согрешениях своих.

Да, незадача. Поползновение на имущество, ни синоидальной церкви, ни Советам не принадлежащее. Ни одного гвоздя, ни одной половицы, не то что ризы золоченой или колокола не привнесено в храм чужаками, новолюбцами. Собираются передать «двадцатке» в пользование её же храм с имуществом, возведённый в складчину. Насажают в «двадцатку» своих людишек, проведут кандидатуры из исполкома. Победители налагают контрибуцию. Каково изуверство? Каково иезуитство? Вполне в духе готтентотской морали. И такой-то удар в неделю страстей Христовых. Преодолим ли абсурд?

С появлением Сиверса началась череда неприятностей. Чехарда церкви и в домашних делах. А отец Толика сам то ли жив, то ли мёртв. Всё равно, что станут рядить окружающие, а следует молиться за чужака, как за живого, пока иное не станет известно. Ещё недавно непредставимая молитва за мужа бывшей возлюбленной в нынешних обстоятельствах становится твоей обязанностью, исполнением христианского долга. Мальчик вот в доме оставлен Божьей милостью. При мысли о ребёнке защемило всю левую сторону: от предсердья и выше к шее и под желёзку, повернуться невмочь.

– Что не спится, брат Анатолий?

– Не спится, дяденька.

– Огорчен ли чем?

– Молился за папеньку, как ты учил. А мысли убегают. То о ребятах думаю, в лапту проиграл. То про зажор, мы в ручье шугаход устроили. Не должно же так молиться, будто лукавый отвлекает.

– А ты вот что. Начинай сначала.

– Пробовал. Пять раз начинал.

– И что же?

– На пятый вышло. Лукавый шепчет про ручей-то, про зажор, про лапту. А я его слева хлоп-хлоп ладошкой, изыди.

– Ну и достал?

– Должно, достал. Потому как на пятый раз вышло. Помолился за папеньку и не сбился ни разу. Только так ведь неправильно.

– Всё правильно, Толик, победитель ты мой. Господь тебя сразу услышал. А ты всё же лукавого обошёл: он тебя отвлекать, а ты молитву свою ко Господу в пять раз прибавил. Ну спи теперь, пожалуй.

– А ты, дяденька, что же? Тоже огорчён?

– И я немного.

– Не победил ты лукавого?

– Нет пока.

– А ты его по морде хлоп-хлоп. Мне диаконица Варваруня сказывала, лукавый завсегда слева нашептывает.

– Ох, диаконица-то знающая у нас. Доброй ночи тебе. Христос и в ночи сберегает.

Роман Антонович укрыл мальчика одеялом до подбородка, притворил дверь спаленки. Прислушался, кашляет малец. Перхота напала. Сам в соседней келейке уселся за стол. Газеты взял в руки, отложил. Письма перебрал, отложил. Развернул чистый лист бумаги, стал ответное письмо писать, вывел первым делом обычное Г.I.Х.С.Б.П.Н. и письмо отложил. Пододвинул подсвечник с горящей свечою, открыл Псалтырь на закладке. Завтра пройтись ли до Лиленьки, поделиться, а сегодня дню конец. И принялся читать вслух: «Аз уснух и спах; востах, яко Господь заступит мя… Раздирание церквей утиши. Шатания языческая угаси. Ересей восстания скоро разори и искорени и силою Духа Святаго Твоего обрати…Отступивших от православныя веры, и погибельная ересью ослеплённых светом Твоего познания просвети и святой Твоей церкви причти. Правоверни же утверди и воздвигни рог христианский и ниспосли на нас милости Твои богатыя».

Виндавский вокзал заполнился озабоченным людом: с первого пути Николаевской железной дороги отправлялся поезд на Петроград. Между прибытием и отбытием составов вокзал не пустел, лишь слегка затихал. Расписания невозможно добиться. Отправление почти всякий раз отодвигалось на несколько часов, нередко задержка выходила в полсуток. А после гонга вокзал оживлялся: нарастал гомон и хаотичные движения, пробуждались спавшие на лавках и мраморном полу, расталкивали зазевавшихся, кудахтали торговки, верещали газетчики, плакали дети, гундосили лямочники и носильщики, свистели ватажники-отрёпыши, предупреждая стихийный «толчок» о наряде милиции. Скрежетало железо; отбывающих, встречающих и провожающих обдавало прогорклым паром и тоской. Уехать бы от судьбы хоть с билетом, хоть «зайцем».

В четвёртый вагон от головы, объяснившись с пожилым проводником, молодой человек в бушлате и девушка в неприметном пальто вошли, когда вагон наполовину заполнился. Проводник отворил дверь лишь с одной открытой площадки и пропускал строго по билетам. Однако ближе к отправлению стало понятно, что вместо положенных тридцати пассажиров в первый класс набилось раза в два больше и у всех билеты верны, только кое на каких местах задвоились. Девушка и парень расположились у окна напротив друг друга. Мягкие сиденья напротив их отсека заняли пятеро: чинные старухи-сёстры и то ли их племянник, то ли внук с клеткой в руках, да пожилая крестьянская пара. С высокой клетки то и дело сползала чёрная материя, под какой притих и пришибленно косил в проход белый попугай. Всё внимание окружающих уходило на диковинную птицу. В духоте и сутолоке помимо удобных сидений, вспоротых и засаленных нынче, ничто не напоминало больше о первоклассности и комфортности вагона. Юноша и девушка не подавали вида, что знакомы, да старух не обмишуришь. Те обменялись понимающими взглядами, покивали друг другу головами: сведёнки. И тут же забыли о паре, отсюда ждать беды не приходится. Из прохода же неслись истошные возгласы спорящих о местах. Юноша пристроил два баула, тощий и потолще, среди многочисленных мешков и мешочков старух, чтоб на виду не торчали. Девушка вцепилась в ридикюльчик на коленях. Всему её виду, рабфаковки в обвислой тужурке и юбке до щиколоток, впервые едущей железной дорогой, не соответствовал дорогой вишнёвый ридикюль с плетёной кожаной ручкой. Но рядом некому подметить такую неувязку. Юноша рывком поднял нижнюю часть окна наверх и в узкую форточку сразу хлынули гомон и запахи перрона. Девушка подняла ладонь, робко махнула кому-то в толпе. На знак отозвалась стоящая метрах в двух от окна женщина в топорщившемся от узости синем пальто и шапке-ток. Несмотря на стильность наряда по подвижности фигуры и корзинкам, продетым через руку, в ней угадывалась тёртая баба, прачка или подённая прислуга, расфуфыренная по случаю. Баба с кошёлками полукивнула пассажирке и тотчас сошла с места, подхваченная немилосердной толпой. Тому же знаку из окна отозвался тщедушный мужчина с чемоданчиком на одной защёлке, с какими обычно в баню ходят. Он, напротив, не отошёл, а придвинулся ближе, даже взмахнул в ответ.

Девушка опустила глаза, отвернулась, с испугом взглянула в лицо спутника. Юноша, уловив её тревогу, отыскал среди спешащих, снующих, толкающихся на перроне одну неподвижную фигуру. Сперва свёл брови и вспыхнул румянцем, но окинув взглядом гражданина с «банным чемоданчиком», просветлел лицом и ответил на тревогу девушки взглядом, говорившим что-то вроде «не стоит беспокойства».

Гражданин не отрывал взгляда от девушки в белом платочке. Красивые лица, поражающие мерой и гармонией черт, запоминаются отчётливей обыкновенных. О, сколько та красавица и её отец, то ли страховщик, то ли присяжный поверенный, обвиняли его в смерти своей болонки! Собачку звали Ди-Ди, а хозяйку Ли-Ли, кажется, или наоборот.

Дина сразу узнала ветеринара. Сизый, туго обтянутый кожей, череп, истощённость, жалобный взгляд не изменили его внешность до неузнаваемости. Разные уши, как редкая примета, и вовсе подтверждали: он самый, тот горе-недоучка, что не смог определить болезни у её собачки. И собачка умерла. Чучело с алым бантом повсюду сопровождало хозяйку, пока та впопыхах бегства не забыла о нём. Скорее всего, смерть наступила от старости. И ветеринар ни в чём не виноват. Но так сладостно мучить людей, сварливиться, скандалить. Таков и отец, он быстро рассмотрел в дочери свою черту – с удовольствием показывать превосходство над подначальными. Забавой ей казалось поругаться с материной кухаркой. Дразнила, забавляясь, не одну подведя под расчёт. Потом упрашивала мать вернуть прошлогоднюю, уговаривала стряпуху подрядиться, чтобы снова сделать её нервы, подпортить блюда. Боже, какие глупости, какое свинство!

Вспомнилось, как столкнулись с отцом на скетинг-ринке. Играл оркестр, пары скользили по паркету, в буфете давали шампанское и крюшон. Сюда не принято брать жён и мужей, но папа с молоденькой девочкой, её ровесницей – удар по гордости, уязвлённое чувство любви к матери.

Шла война, а они, как ни в чём не бывало, ходили в электрический театр, на вечеринки в салонах, где читают футуристические стихи Каменского и Гуро, где громят Верещагина и Врубеля. Благословенные времена, теперь всеми и всюду проклинаемые. Самонадеянное вольнодумство. Неслыханная бездумность. И всё-таки благословенные времена.

Прими, Спаситель, слёзы грешницы, не знавшей, что церковь ей так близка. Другие молились, просили. А ей всё казалось, молиться не надо. И так дано будет. Казалось, люди вполне могут жить без религии. А Бог тебе, сумасбродке, через страшные вещи показывает азы, истины и основы. Даёт и отбирает. И даёт.

Зачем скетинг-ринки, картины электрическогого театра застряли в памяти? Ветеринар – человек из прошлого – напомнил ей о девичьих вычурах. Череда воспоминаний, промелькнувшая на уме перед отъездом, есть такая же нелепица жизни, как и сам нелепый персонаж перед окном. Опустившийся тип вызвал в ней не самые дурные воспоминания. Жалкий человечек с омерзительною привычкой щёлкать пальцами, от того хруста до сих пор передёргивает. Вот шевелит губами, ширинка расстегнута. Проходящие толкают его, показывают пальцем. А в ширинке у чудака кусок исподнего шевелится вслед его движениям. Почему он? Почему именно он, как запылённая декорация из кулис, возник перед ней в час отъезда? Что ей в его появлении? Но лучше он, чем Муханов. Или его послал Муханов?! Нет, зачем? Тот сам пришёл бы и вышвырнул Сашку, её потащил бы за руку из вагона, как тащил под выстрелами в арке.

А персонаж подходит всё ближе и даже, кажется, склоняется к их окошку. Невозможно смотреть на его не застёгнутые порты. Но подсказать, подойти, застегнуть тоже невозможно. А ведь не затворённый по забывчивости, по рассеянности гульфик есть крик о помощи: мне так плохо, так плохо, нет мочи, помогите же!.. Но как помочь? Чем? Тут возникает выбор между чужой частной жизнью, общепринятыми правилами и милосердием. Правила есть условность, устои фарисейства. И ты отступаешь от милосердия или тянешь с ним потому, что воспитание не позволяет тебе, девушке, говорить о мужском гульфике, смотреть вниз тела. Возможно, кто-то бы сказал, не в воспитании дело, а в милосердии. Сейчас, когда так смешон и беспомощен страдалец, и можно помочь – помоги. Но потуги помощи легко расценить как вмешательство в высшее: по всему видать, положил ему Бог – пострадать.

Поезд дёрнулся и с задержкой почти в три четверти часа отошёл от перрона. Ветеринар сперва бежал за вагоном, заглядывал в окно. Но Сашка дёрнул за рукоять, и рама, опустившись, встала на место. Кто-то дал подножку бежавшему, тот упал, чемоданчик на одной застёжке раскрылся и обмылки покатились под ноги провожающих.

Долго ехали молча. Вагон едва угомонился.

И только на Чисмене двое заговорили:

– Я прежде совершенно запуталась, а теперь распуталась. Твои стихи помогли. Или жизнь так пододвинула.

– А я понял, такая девушка, как ты, как ты стоишь, говоришь, как смотришь в окно – самое главное. Я понял самое главное. Но не смогу без стихов.

Попугай в клетке увесисто шлёпнулся на дно дохлой тушкой.

Дождливый вечер наводил тоску.

Апрельским дождём посекло ослабевший снег в зернистую крупчатку. Оставшиеся в низинах и канавах сугробы осели до рыхлых, расползшихся кратеров. Капли барабанили в стекло и раму, скакали по жестяному карнизу. Так скакали и мысли Виты, примостившейся у подоконника в детской спальне корпуса. Дети улеглись рано и дружно.

В ночь со Страстной пятницы на Великую субботу Вита сменила Бьянку Романовну. Следующая ночь – бессонная – требовалась ей самой. Конец зиме. Вот Пасха отторжествует, и весна всей полнотой нахлынет. Как Липа говорит, «дожили до тепла – все-таки есть Бог!». А если морось пошла, говорит она: «Всё большевики!» Или прибавит: «Что было, то и будет». Милый, милый, Найдёныш.

В Лазареву субботу в приют забегала Мушка.

Грустили о Диночке. Дина запретила провожать ее. Боялась слёз. Боялась внимания. Как печально, казалось бы, провожать подругу. Но важнее не потерять ее вовсе: не так давно любовавшуюся отблесками революции, как близкими зарницами, не так давно восхищавшуюся веселыми разрушениями, теперь же, через новое чувство, избавившуюся от морока и прежних заблуждений. «Ты плохо слушаешь меня, Вита! Я, как Катерина из «Грозы», в затянувшемся монологе». «Почему же, Мушечка, плохо? Я слушаю. И очень люблю вас, тебя и Дину. И жду весны. И жду Пасхи. Просто Страстная впереди, надо сократиться».  Это было в Лазареву субботу.

В Вербное воскресенье Липа вернулась со службы с вязаночкой освящённой вербы и принесла новость: человека деревом придавило. И особо не придали бы значения, сколько ныне людей находят свою смерть, иногда вот такую нелепую. Но тут начали вскрываться подробности. Придавило в Сокольничей роще, неподалёку от бывшей дачи Талановых, при странных обстоятельствах. На самой даче и на соседней слышали женские крики. Потом треск и хруст, мужской утробный возглас. И страшную тишину. Когда с двух дач жильцы с собаками вышли к предполагаемому месту происшествия, они застали распластанное тело мужчины под сосною и рыдающую, расхристанную женщину на насте. Снег в лесу до конца не сошёл. А прошлым годом на Пасху сугробов не осталось даже в лощинах. Женщина оказалась жиличкой одной из дальних дач, получившей ордер на вселение. Она тащила от «железки» свой скарб, когда на неё набросился мужчина. Сперва решила, вор. А тот на мешок не позарился, пытался её саму повалить. Но в драке женщина сумела отпихнуть лиходея далеко в сторону. Он поскользнулся. Тут сосна и рухнула. В слободке удивлялись, что дерево оказалось подпиленным. Говорят, такие же подпилы находили ещё в нескольких местах рощи, в основном на закольцованных тропинках. Ныне отпущаеши. Это было в Вербное воскресенье.

В понедельник на Страстной во владение Лантратовых заявился новый квартхоз, в бескозырке и бушлате с начищенными пуговицами. Липа, наблюдала через открытую фортку и передала почти дословно, как умело Мирра отвадила мытаря от Малого дома. Та сумела поговорить с молоденьким морячком таким манером, что у должностного лица не возникло вопросов и к дому Большому. Мирра показала документ: справку или мандат. Матросик долго мял бумагу в руках, вертел головой в стороны, взглядывая на сарай и сад. Из сада несло потревоженной сырой землицей и талой водою. Но больше морячок засматривался на бойкую девушку в кожаном плаще до пят. Ушли они вместе. Не позабыть поделиться догадкой с Лавром: похоже, Мирра с клубом швецов спасла владение Лантратовых от отъёма и от национализации сада. Это было в понедельник на Страстной. Каждый день в храме шли особые службы: приближался праздник опресноков. Христос в Вифании.

Во вторник утром Вита, никому не сказавшись, лишь прихватив заметную нотную папку с тесемками, направилась в квартиру Сиверсов. Всем соседям известно: m-me даёт уроки музыки. Но квартира оказалась пуста и безмолвна. Вита погуляла по бульварам, не заметив к себе чужого интереса, спокойно вернулась на службу в приют. Днём директор Борис Борисыч сообщил о своём огорчении: он наконец-то раздобыл через Наркомпрос пианино в сносном состоянии, а протеже Виты – m-me Сиверс – третьего дня попросила жалованья вперёд и разочлась. Вечером Лавр строгим, чужим голосом отчитал Виту за самовольство: не стоило ходить по тому адресу. Впервые поднял на неё голос. Это было во вторник. Христос вошёл в Иерусалим.

В средний день седмицы выяснилось на водонапорной станции и сразу разошлось по баракам и всей слободке, что в придавленном опознали Козочкина – Ваньку Пупырь-Летит. И сокольническая милиция склонна считать его тем самым насильником, что с год как баловал в роще и оставался неуловим. Теперь ищут того, кто помог народной милиции, кто делал подпилы на деревьях и закольцовывал тропинки. Вот только народ не сошёлся в мнениях: наградят или в кутузку посадят. В церкви тем днём пели «Се Жених грядёт в полунощи» и исповедовали последних из припозднившихся. Это было в среду. Христос уже помазан миром.

А в Великий Четверток на Двенадцать Евангелий в храме Илии Пророка раздавали четверговый огонь. Двенадцать раз попеременно били Полиелейный с Косоухим, по разу после каждого Евангелия. Ручейки свечного огня растекались из храма далеко окрест. С церковной горки отчётливо виднелось, как четверговый огонь расходится по проулкам и в близлежащих домах возжигал лампады. Тьма не легла на город, только пасмурность нашла, как мутные слёзы, затмевающие зрение. И в мороси двоились-троились неяркие всполохи храмового огня – свете тихий. Поражало множество отблесков, несущих тревожным рабочим полднем надмирный свет в революционные будни. Детишки Буфетовых и Толик, радостно перекликаясь, ватагой шли, не гася последней свечи, в дом к диаконице. Вита, зазевалась, глядя с горки на необыкновенное действо, и упустила Липу. Липа же, бранясь на чудиков, с предосторожностью великой донесла свою последнюю свечу домой. Дома зажгла лампады в комнатах. А копотью от погасшей свечки сделала крест на окне, смотрящем на флигель швецов, на притолоке в кухню и у изголовья своей кровати. Вечером в луковой шелухе варили яйца, цветными ниточками перетянув. У Лавра лучше всех выходило. Липа раздобыла у безутешной прачки, державшей курятник за бараками, с десяток яиц. Задорого. Это было в Чистый четверг. Христос омыл ноги двенадцати.

В Великий Пяток швецы стали готовиться к своей – комсомольской Пасхе. Во дворе прилаживали к шестам пятиконечные звёзды, в кивот вставили портрет Ульянова-Ленина. На длинной белой тряпке выводили синей и зелёной красками лозунг «Крест отложь, вступай в безбожный колхоз». К гармонисту прибавился горе-барабанщик. И барабанная дробь в руках фальшивившего вызывала у Виты мигрень, у Лавра – хождение желваков на скулах, у Липы – неистребимое любопытство. Двоим парням, безусым и розовокожим, примеряли наряды монашек. Потом клеили маску красноносого клоуна и мастерили рыжий парик, будто на карнавал собирались. Притащили наспех сколоченный гроб из нетёсаных досок и водрузили его на козлы у крыльца. Это было в Страстную пятницу. «Ibis ad crucem». Некий Симон Киринеянин нёс крест за Христом.

В Великую субботу после дежурства Вита отстояла службу у Илии Пророка. Накануне Мушка звала в Храм Христа Спасителя, там два дня подряд пели Собинов и Шаляпин «Чертог твой вижду, Спасе мой». «Все идут: и наши театральные, и антреприза, там каждый раз доводят публику до разомления и слезливости». «Вот именно публику, Мушечка. Но богослужение – не концерт». Мушка, кажется, обиделась. А Вита у Илии слушала как хор выводил «Се жених грядёт к полуночи», «Сечёное сечётся море чёрмное» и, конечно, «Чертог». Сердце трепетало и трепыхалось посечённой тряпицей на течении, сбиваясь с обычного ритма на мерцающий. Постепенно с молитвой сердечной забывались и певчие, и катавасия, и канонарх на клиросе, и суетливость Липы, делающей какие-то знаки, и высокая плечистая фигура Лавра впереди справа. И оставались мысли об одном Человеке, неотступно шедшем всю неделю в Иерусалим, на смерть.

Дома пахло кислым творогом и выпечкой. Липа высадила горячие куличи в пуховые подушки, чтоб не осели. Готовились нести на освещение в храм. Лавр выпилил дощечки для ставен и на них вырезал буквы «ХВ». Дощечки к ставням прибил. Двое из швецов – «монашки», безусые и розовощёкие, подходили смотреть. Шептались, хихикали, да ничего не сказали колотящему молотком. Бесхозный «комсомольский» гроб свалился с козел в лужу. Это было в субботу. Иосиф забрал тело у Прокуратора. Христос погребён.

12

Праздник Праздников. Всенощная

Дурная объявилась привычка встречать праздники в горькие времена. Но Пасха не просто праздник, а событие выше самих времён испытания, выше всяких времён, счастливых или горестных. Пока в стране орудует переворот неоценимо важно устраивать праздники, чтоб утвердиться в непременно грядущей победе света над тьмой.

Лавр открыл глаза.

Должно быть, полдень, а свет пока не победил и едва брезжит через занавеси. Нынче Светлое Христово Воскресение, да за окном пасмурно и дождик сыплет. Рядом на кушетке сопит Костик. Они вместе вернулись с Полунощницы и, не разговевшись, завалились спать. Сегодня у Евсиковых гости. И пусть ожидаются только свои, предстоят, хоть и радостные, а хлопоты. Леонтий Петрович до трёх часов пополудни на дежурстве в клинике, от какого не сумел отговориться. Костику и Лавру поручено отремонтировать овальный стол в зале – предмет гордости Евсикова-старшего. Стол-махину при переезде из слободки в тёткин дом внесли в ряд обязательных предметов и вещей, не подлежащих продаже или передаче в «хорошие руки». Лаврик помнит «махину» с детства, тот самый – «четверговый» – помимо значимости, славился родословной, как старожил, доставшийся матери Костика по наследству от её бабки-кухмистерши. Стол и вправду заслуживал уважения и столь долгого хранения, поскольку за весь век пользования не подводил хозяев, выглядел парадно и внушительно. При переезде по неосторожности лямочников нанесли травму одной кабриоли. Костик впоследствии наскоро приладил и залатал, но наложенная шина оказалась ненадёжной и стол прихрамывал на ногу, скосив столешницу к окошку. Домашние советовали Леонтию Петровичу избавиться от громоздкого хромоножки, но владелец наотрез отказывался, мотивируя редкостью конструкции: из игрального столика тот превращался в громадину под три с половиной метра длиною. Когда подстолье и столешницу раздвигали во всю длину, стол занимал ошеломляюще значительное место, съедая всё пространство зала в доме Прасковьи Палны. Вокруг такого не походишь свободно, как например, любил расхаживать завсегдатай «четвергов» Черпаков. Потому обычно и раскрывали на три четверти. Но не сегодня. Сегодня ожидалось за столом девять человек. Не такое уж большое общество, в сравнении с прежними застольями, но по нынешнему времени – нелёгкое бремя для хозяев.

Четырех часов сна хватило. Лавр и не ложился бы после великой радости встретить Воскресение Господне. Но сморило в домашнем уюте, едва добрались до постелей. В предыдущие ночи сон не шёл. Апрель бередил голову; в ночные часы подступали мысли, разрушающие и без того неспокойное состояние духа: объявлялся пропавший Сиверс, вставали перед глазами строчки донесения в ЧК, мучило расхождение с Витой. Что-то стояло между ними, мешающее, непреодолимое, не дающее открыться и сблизиться. Лавр готовил девушке подарок на Пасху, а на Страстной всё испортил: накричал и сам остался не рад. Мысль об опасности, какой Ландыш себя подвергала, явившись в квартиру арестованного белого офицера, будто с ног его сшибла, будто на морозе ушатом ледяной воды обдала – так он испугался за неё. Увидел в глазах непонимание, чуждость, недоумение: «Вы, кажется, возомнили меня своей собственностью». И отступил. Но поздно – отдалились. Сейчас бы перевернуть стол на бок или на попа поставить, да оценить повреждение кабриоли. Но сна Коськиного нарушить жалко. Отношения людские запросто, как стол, не перевернёшь, не поправишь брешь долотом.

Должно быть, Липа давно хлопочет в кухне с Прасковьей Палной. Она пришла сюда сразу со службы, подремала ли? Вскоре должны объявиться Колчин и Подопригора. Костик ждёт Мушку. А Лавр всех больше хочет видеть Ландыша, как будто не видал единственных в мире глаз среди белоплаточниц сегодняшней ночью на Крестном ходу. А вот глаз брата молочного он среди паломников действительно не отыскал. Неужто Дар нынче на той, другой, – комсомольской Пасхе? На клубной всенощной с «поповским» парадом, клоунами, горнистами, с пошлыми ростовыми куклами. Правильнее было бы так, что и в храме, и в гостях они вместе с братом-молочником. Да вот кривда между ними пролегла. В число приглашённых наверняка вошли бы Дина и Сашка. Но двое влюбленных спешно снялись с места – угрожающие обстоятельства. И пока нет известий, благополучно ли добрались до Петрограда. Вот Костик назвал Сашку легкомысленным, не поверил поэту. А стихи его наизусть шпарит.

Да, Костик прав, в жизни важна внезапная решимость, какой иному не достаёт. Но требовать от человека непременно героического нельзя. Не всякому быть от рожденья героем. Намерение подвига возможно только в каком-нибудь шестилетке. Вот он сам, Лавр, наедине, перед собою, может ли назваться героем? Вряд ли. Кто он, не воевавший на фронтах? Не борющийся в открытую с властью, какую не признаёт и органически не переносит. Типичный обыватель. Злопыхатель даже, с их взгляда, восторженных и весёлых. И он не принимает их нового. Всё рушится и строится одновременно. Но он не может разделить с ними радости разрушения. Вся разность с ними – весёлыми и восторженными – в том, что они строят на пустом месте, а он не видит, не чувствует пустоты. Их пустота обескураживающе примитивна, не органична и не ограничена ничем. Для него нет пустых мест, всё занято прошлым. Разрушенное хочется подлагать под строящееся в надежде вернуть потерю.

Ему указывают на нелепость поведения, мол, бессмысленно сопротивляться на четвёртом году советизации. Новая противоречивая действительность угнетает. Принудительная усреднённость и насильное осчасливливание усиливают позыв к свободе выбора. Навязанный выбор, даже если поддашься ему, всё равно не станет твоим собственным. Между давлением и выбором есть секундочка паузы, когда восстаёт твоё я. Лавр не мечется. Он не на перепутье. Внутреннее понимание того, от чего отступаться нельзя, оголяет и подсказывает ему за что держаться, на чем стоять. Вита такая же. Они даже не выясняют, в чем право старое время, в чем неправо новое. Новое просто плохо для них обоих. Неприемлемо. За ними стоят их ушедшие. Вереница давно и новопреставленных, каких не обмануть, не предать. Правда нужна Тому свету. Правда давно найдена.

Пока не привлечён комячейкой к бурной деятельности музея по собиранию предметов советского искусства. На него, словно на блаженного или юродивого, махнули рукой. И он в своём подвале возится с буллами, статерами, кивориями, геммами, созданными руками старинных мастеров, не слыхавших о мировой пролетарской революции. Директору музея, в отличие от комячейки, дотошный грамотей из фонда хранения старинного фарфора интересен настолько, что Лавру то и дело поступают предложения помимо оценки сервизов и статуэток, например, заседать в инвентаризационной комиссии, провести экспертизу старопечатных книг, доставленных из политического отдела исполкома, отреставрировать чеканку на серебряной раке. Пока «осовечивание» минует Лавра. Но разве невмешательство и неприятие восторженности весёлых есть подвиг?

В самом Костике больше геройства, чем в них, Лавре и Сашке, хотя Евс несколько уступает им в физическом сложении. Но более важны сила духа и решимость, а не вес в пудах. Костиком залюбуешься, когда с негодованием, в сердцах, рассказывает о чинимых большевиками препятствиях «старому» коллективу Аптекарского огорода, об истерически-бестолковых криках и кознях недоучек с кафедры морфологии и систематики растений. Ведь он и девушки-коллеги его рискуют, идя наперекор планам сотворить из оранжереи редких растений гимнастический плац. Про иезуитские коллективные собрания, хамски-утонченную травлю Костик рассказывает с негодующими нотами в голосе, заходится, краснеет, перестаёт заикаться и, кажется, даже становится выше ростом – любопытно за ним наблюдать. В такие минуты он вдохновлён и грозен. Евс с лёгкостью вытаскивает из исторической памяти подтверждающие примеры, указывает на криптию, децемвиры, двенадцать таблиц законов, нантские нойяды, находит аналогии и проводит параллели с текущим моментом, стоящим за окном. При Коськиной убедительности невозможно не принять его сторону, и соглашаешься: времена всегда одинаковые и не меняются даже подходы. Когда восхищение отвагой и воодушевлением друга проходят, остаётся чувство отвращения к себе и другим, терпящим всю неправду и бесправие нынешней жизни. И долго не можешь прийти в нормальное состояние, как будто оглашение фактов бесчинств пеняет на твою собственную в них повинность.

В праздничную всенощную Лавр вступил с небывалой тревогою – не в последний ли раз торжество у Илии Пророка? А как запретят службы? С них станется. Перед началом Костик по секрету поделился невмещаемым в сознание известием. Евсиков-старший открыл сыну новость про ультиматум исполкомовских большевиков. Храм грозятся национализировать, иконы в музей сдать, духовников отставить. Жизнь целого прихода зависит от нелепого решения, от навязанной «двадцатки».

А как пошли Крестным ходом, так отошло мирское: спала тревога, улетучились опасения. «Воскресения день! Просветимся, людие». К ощущениям трепета перед главным событием прибавилась горечь общей участи с людьми под страхом запрета пришедшими ночью к храму. Два чувства, сочетаясь в холодном апрельском воздухе, возвышали необыкновенно: трепет предощущения с трепетом преследования.

Свечи. Огни. Ладан.

Пение. Псалмы.

Живым ручьём свечного огня вышли с западных ворот, двери затворили, «по солнцу» двинулись. Трижды успели пропеть «Воскресение Твое, Христе Спасе». Когда вновь встали на входе, сердце дрожало, трепеща пламенем выносного фонарика на росстани. Затаили дыхание. Слушали тишину, какая дрогнула и разрушилась под возгласом иерея: «Христос воскресе!». И все разом ему в ответ: «Воистину воскресе!». Полиелейный с Косоухим с колокольни забили: «Христос воскресе! Христос воскресе!». Клирошане запели, прихожане подхватили. Иерей снова: «Христос воскресе!». «Воистину воскресе!». Отворились врата и весь люд в храм хлынул с новостью о живом Боге. «Христос воскресе!». «Воистину воскресе! Христос воскресе из мертвых, смертию на смерть наступи, и гробным живот дарова!». Люди плакали, христосовались, сообщали новость новостей друг другу – веру несли. Всё вокруг огласилось, очнулось и ожило. Красное и золотое. Слёзы и радость. «Приидите все вернии, поклонимся святому Христову Воскресению. Радость всему миру! Приидите нового винограда чада, божественнаго веселия, в нарочитом дни воскресения, царствия Христова приобщимся, поюще его, яко Бога во веки».

Костик спит. Мысли Лавра, чередом появляясь и чередом отпадая, сводятся к событиям нынешней ночи, пасхальным тропарям, ектинье, выносу плащаницы, освящению артоса. Выпевали погласицу, выводили поучение «Павловы уста», знаменной распев будто струною до сих пор дрожит в грудине. «Воскресение Христово видевшие, поклонимся Господу Исусу. Верую видети благая Господня на земли живых. Потерпи Господа, мужайся, и да крепится сердце твоё, и потерпи Господа. Пасха священная нам днесь показася. Пасха красна. Пасха Господня, Пасха! Пасха ново святая, Пасха таинственная, Пасха всечестная, пасха Христа Избавителя, Пасха непорочная, Пасха великая, Пасха верным». А ведь живём, не празднуя Приход, как будто праздник был однажды. Все мы однажды приглашались к застолью, но до сих пор толпимся у ворот. Всё ждём, когда же Сам придёт и покажет Свой подвиг трудный. Тогда, может быть, поверим. Для многих Бог не действительность, а всего лишь легенда. В городах становится всё многолюднее, всё меньше места чуду. Дел невпроворот. Идёт жизнь уплотняемых и уплотняюших, где смысл лишь в делёжке комнат, где копится обида впрок. Где никто не помнит, что приходил на землю Бог.

Видевшие воскрешение Христово собирались в Последнем переулке.

Дверной звонок дисциплинированно оповестил о приходе гостей. Но, оказалось, первым появился хозяин. Лавр и Константин закончили починку стола, нарубили дровишек для печи – несмотря на апрельский мятный туман за окнами, в комнатах после ночи скапливалась зимняя стылость. Липа расстелила выданную Прасковьей Палной парадную скатерть и расставляла праздничный фарфоровый сервиз на двенадцать персон. Голоса хозяйки и прислуги доносились из кухни, а запах свежей выпечки заполнил весь дом.

Евсиков-старший возился с галошами и зонтом, пока сын пристраивал на вешалке мокрый макинтош отца.

– Погоды убийственные стоят. Распутица: ни хода, ни прохода. Потепление развезло дороги в городе. Грязь не убирают. Получайте, товарищи большевички, упразднители дворников, получайте. Я сделал путь от больницы до храма пешком. По ошибке галоши чужие прихватил, не того размеру.

– И обе левые, ббатюшка.

– Вполне вероятно.

– Что там, те же?

– Те же, тётушка, те же. Опять большевики. Никаких показаний к просвету в жизни нашей. А вот просвет в небе случился.

– Липа, три чашки-то из сервизу в горке оставь, – Прасковья Пална слушала племянника и успевала давать распоряжения.

–Запомните, на Пасху хоть на минуту, а выглянет солнце. Усовестился я, что не смог сняться с дежурства, и вот заглянул в храм всё-таки. Громадные концы приходится проделывать ногами. Представьте, о.Антоний до сих пор не ложился и прихожан полно. Вот просвирок передали и хлеба свежего с самой Рогожки. Ну, давайте христосоваться! Христос воскресе!

Похристосовались и с Лавром, и с Костиком, и с Липой, и с тёткой, и с прислугою приходящей. Фене приготовили в подарок отрез сатина на сорочку, поблагодарили за помощь в стряпне и отпустили домой праздновать. В дверях с прислугой столкнулись Колчин и Подопригора.

– К говну у пакгаузов привык. Но и у вас в центре всё зассано и засрано так же, как на окраине. Всё хорошее назло испакощено. – Колчин возмущался, не давая своих галош Прасковье Палне. – Вот какой казус. Сам. Сам отмою. При свободе улицы стали гораздо отвратнее: где куча навозная, где лепёха лошадиная, где помои.

Филипп просил ваксы для сапог. Оправился. Расчесал шевелюру.

И снова христосовались.

Профессор только переоделся. Больничное, пропахшее карболкой, сменил на светлую сорочку с вышивкой по горловине и подпоясался черно-красным нитяным поясом. В зале пошли мужские беседы. А в кухне, куда заглянул Лавр, шелестел неспешный женский разговор. Заметно, тётка довольна собеседницей: девчушка много моложе её, старухи, а соображает в хозяйстве не меньше; юнее Костиной воздыхательницы, а умелее и рукастей той. Иные Липины приёмы и ухватки словно бы уравняли старуху с девчушкой в сноровке. Обе сокрушались, подсчитывали, во что нынче обошлось приготовление кулича и пасхи,.

– Полфунту сметаны, полфунту творога…

– Что ты, полфунта. Мы больше брали, на всех-то. Да ещё изюму.

– А мы каковару по случаю приобрели.

– Каковар – дрянь, я на нём не стряпаю.

– Масло-то кусается нынче.

– Что масло, тут и пшено кусается: десять тысяч пуд.

– Что пшено, мука-то за пятнадцать тыщ перевалила.

– А я вот давеча Феню на вокзал посылала…

– Это как Диночку провожали?

– Да. Заодно велела к смальцу и творогу прицениться. С поезда свежим продуктом торгуют. А Феня на перроне с банщиком столкнулася. Совсем человек потерялся. Болезный.

– Эх, Диночка не осталась до праздника…

– И что тут вздыхать-то? Должно, беды миновала, съехав.

Костик то и дело выбегал в прихожую, прислушивался к звукам за дверью. Смущался на подмигивания Лавра, торопился в свою комнату, где на окне как раз к празднику расцвела розовая орхидея. Потом возвращался в зал за беседы, по пути тащил туда Лавра. Но и Лавру не сиделось на одном месте, хотя интересно послушать, о чём говорят. Особо ждал разговора о храме и «двадцатке», поднимут ли «секретную» тему за столом.

Евсиков-старший и Колчин на подоконнике прочищали старинную ручную кофемолку. Колчин по случаю праздника принёс к столу настоящий бразильский кофе в зёрнах, из запасов чайного дома Перловых. Рядом на стуле примостился Подопригора. Его брюки-галифе заправлены в начищенные до блеска сапоги. А белая косоворотка подпоясана синим с серебром пояском, точно таким же, как у его наставника – инженера Колчина. Филипп вроде бы и в разговоре участвовал, а всё больше косился на гардины в проходную полутёмную комнату, откуда, упорно не глядя в его сторону, выпархивала с посудой нарядная Липа. Оба, парень и девушка, чуть раскраснелись. Лавр приметил, как, встретившись, Липа и Филипп христосовались: замешкавшись, столкнувшись лбами. Радостно наблюдать, как у Горы из-под чуба сверкает степной казачий глаз, как Коська носится с орхидеей. А у самого Лавра неизмеримый свет праздника вытесняет смурной настрой последних дней, непонятность их с Витой отношений, охлаждение. Кто они друг другу? И гнетёт не та неудовлетворённость, что обычно накипает у парня просто к новой симпатии, а неизмеримо большее, как незнание будущности, как незнание видов на тебя у Бога и выстраивание при том незнании своих человеческих, смехотворных, пустых и тщетных намерений. Ведь отношения с Витой для него не дружба на год, на полгода, здесь будущая жизнь, вся целиком, до скончания века будущая жизнь твоя.

– Признаюсь, мечтал когда-то о должности директора. Но быть «красным управляющим» – нет-с, увольте. Тут именно хочется сказать на старый манер: нет-с. И вообще ко многому старому тянет, от чего прежде отфыркивался.

– Что же тебе в управляющих не сидится?

– Увольте, увольте. Не те порядки. Не те времена. Почему я не выношу большевиков? Помимо злодейской сути, они несносны своей бесхозяйственностью и технической безграмотностью. Высокие достижения загублены в невиданно короткий срок. А сами примитивного создать не в силах. Третью зиму как пропали котлы и радиаторы. Народ костенеет. Трубы разрывает. Воду не сливали. Элементарных вещей не в курсе. Вот приведут комиссара на замену, и я с непременным выдохом останусь на вторых ролях.

– А мог бы, казалось, на высокой должности здравые порядки установить. Противостоять мог бы.

– Бестолковости и примитиву я не потворствую. Не встану под скипетр бездарной власти. А противостоять и с моих подмостков сподручно. Да ты не слушаешь?

– Отчего же? Слышу.

– Чем озабочен?

– В нескольких околотках города вспышки тифа.

– Случайности? Очаги?

– Пока спорадические случаи. Но, боюсь, мы в шаге от эпидемии. И эта самая эпидемия разгоняется…

– Антисанитарией.

– Нет. В большей степени, упомянутой тобой бесхозяйственностью. Крестьянин сеять перестал. Он теперь в теплушках и на крышах ездит из одной губернии в другую. За хлебушком. Тиф на колёса поставили.

Следующий звонок и стук двери вновь принёс разочарование и Костику, и Лавру. Оба снова бродили неприкаянными, оба в белых, отутюженных рубашках, в костюмных брюках, незаправляемых в сапоги на городской манер. Кто-то позвонил в дверь и скрылся под дождиком. У порога осталась стоять корзина, не столь плотно набитая яствами, как в прошлые, допереворотные, времена. Но и по нынешним, коллективно счастливым временам, принесшая изумление и радость. Из корзиночки торчало горлышко заботливо упакованной в холстину бутылки, а на дне лежал пухлый свёрток бумаги. Между бутылкой и свёртком торчала карточка.

– «От счастливого больного с благоговением». Фу, как пошло и вместе искренне, – профессор смущался, но не скрывал: польщён. – Да тут Cabernet Sauvignon! И сыр губчатый. На стол, на стол ставьте.

– Чудеса! – Прасковья Пална приняла подношение из рук племянника, сложила на скатерть и принялась развешивать на каждый стул безукоризненно белые крахмальные салфетки. – Как дела с домашними твоими обстоят, Николай Николаич?

– Слава Господу нашему, живы и в некоторой даже безопасности. Сегодня, вот перед тем, как к вам направиться, заложил себе сходить в почтовое отделение. Представьте, работает. У них нет нынче празднику. Сдал открытое письмо жене, но пока на адрес доверенного лица.

– Не кручинься. Нынче ранние ласточки, а ранние ласточки – к счастливому году!

– Тётушка, не понадобятся твои салфетки. По-буржуазному как-то. Нынче салфетками приказано не пользоваться.

– Где не пользоваться? В советской столовой? Тут тебе не харчевня.

Прасковья Пална удалилась с видом уязвлённой княгини.

– Куда же запропастились наши барышни?

– Держи, Леонтий, свою мельницу. Жернова крутят.

– Правду ли ты тётке сказал про своих? Так ли всё благополучно?

– Что мне старуху обманывать? Слежу за линией фронта. Своих жду. А тем же временем, жаль, что фронт всё ближе к границам отходит. По сынам дюже соскучился. Особенно по младшему. Он ласков, как девка. И здоровьем слаб. Жалко его. Ему и внимания больше доставалось, при том всегда с ним приключались какие-то оказии. Один раз помню… Но только между нами. Ходили мы с приятелем на озера в Тюфелеву рощу. Взял дитё с собой на зимний лёд. У супруги еле-еле выпросил. Шести лет ему тогда не набралось. Тут язъ пошёл и щука. Увлеклись. Опамятовался, нет сынка. Туда-сюда, искать, аукать. С полчаса кричали. И туча снежная зашла, снегопад, метелища. Кутерьма кромешная. Уже и сани разъехались в разные стороны, кликать пропавшего. Отыскал я его неподалёку в сугробе. Он гулял, гулял по кромке и уснул возле тропы. Промёрз. И мошонка застыла, жаловаться стал, запищал, заплакал. Ну, снял я рукавицу свою и на мошонку ему под порты надел. Так и приехали мы в санях под ночь, два снежных человека. Потом болел с неделю. Супружница всего меня изъела. Теперь почти взрослый, а поминает мне ту рукавицу, смеётся.

– Ох, до слёз ты меня расчувствовал, – Леонтий Петрович и вправду слезу утёр. – Про Тюфелеву рощу много всякого говорили, с дурной славой она.

– А у нас на базаре сказывали, в Тюфелевой роще и водяные, и лешие водятся. Там и дождь из червяков выпадает. Лес жив стоит, а после дождя весь лист червяком съеден, – Липа внесла блюдо с пирогами и засмущалась под громким мужским смехом.

– Ты что ж кержачка, что ли, в водяных-то верить? – поддел Филипп.

– Кто кержак, а кто рыжак.

Вспыхнула сердито и обратно на кухню убежала, подолом рубиновой бархатной юбки качнув.

– Ох, Хвилипп, Хвилипп, напрасно задеваешь девчушку. Я уж готовился в сваты. А ты таким манером сватовство на корню мне загубишь.

– Нет, Николай Николаич, Липа у нас девушка не из боязливых. Отпор любому казаку даст.

– Ээ, Лаврушка, плохо вы ещё сердца женские знаете. Мягкие у них сердца-то, пугливые.

– Давай, Никола, по яйцу съедим, а то уж подвело в брюхе.

– Да-к сейчас хозяйки-то нас усовестят.

– Бери, бери вон то жёлтое. А ну бей в моё, луковое.

– Ты хозяин, тебе и первым бить.

– Филипп, гляди! Судьёй будешь. Какое выстоит: жёлтое али луковое?

– А то как держать…

– Ты что, Никола, сомневаешься? Ну любое выбирай.

Колчин отложил жёлтое, взял красное яйцо, покрутил его в ладони, тонким концом прицелился в тёмно-коричневое зажатое в кулаке у Евсикова. Филипп, Лаврик и Костя сошлись в кружок.

– Ах, вы что же удумали, яйцами биться?! Откуда взялось? – высокий голос Липы за спинами так внезапно прозвучал, что четверо мужчин отпрянули от блюда.

– Вот канонарх! – восхитился Гора.

Колчин быстро стукнул красным об коричневое. Красная скорлупа хрустнула и осыпалась на руку Леонтию Петровичу.

– Ну, что говорил? А почему проиграл? Потому, не ставь на красное.

Все рассмеялись, и Липа рассмеялась: «До стола же ещё». Колчин будто в извинение:

– Горки нету, не скатишь. А в старину так и вовсе, с покойничками христосываясь, яйца в могилки закапывали.

– То с покойничками, – Липа поставила блюдечко под яичную скорлупу и снова унеслась хлопотать.

Когда пришла Мушка, свежая и светящаяся, как с мороза, сняла волглый полушубок и мокрую шапочку, снова поздравлялись, делились, кто как праздник встретил. Всё в доме оживилось, заходило ходуном. Все задвигались, принялись расставлять стулья, подбрасывать полешки в печь, заново считать приборы и фужеры. Константин утащил гостью в свою комнату, чтобы дарить цветок не на людях. А Филипп с Лавриком подтрунивали над Евсом, и Липа любопытствовала, заглядывая в двери Костиной спальни. Мушка, нежная и смущённая, тронута встречей, подарком, вниманием домочадцев. Сегодня на ней никакого грима, чужих одежд на плечах, а выходное светло-голубое платье, так идущее к русым волосам, убранным в небольшой узел на затылке и волны по вискам. Тонкие руки с хрупкими пальцами, напрягшись, держат увесистые подарки. А Костик не видит ни смущения гостьи, ни напряжения сил. Лаврик пришёл на помощь, забрал из девичьих рук горшок с землёй и тяжеленный секстант. Мушка, особенно таинственная сегодня, потащила Костика в прихожую, вручить свой подарок – пару замшевых перчаток. Видно, она совершенно не опасается Колчина, резковатого в суждениях, иной раз вставляющего стыдное словечко, невзирая на присутствие дам. Не смущается оценивающих взоров Прасковьи Палны. Но при том почему-то слегка сдержанна с профессором – Костиным отцом, человеком располагающим, церемонным и благовоспитанным. Особая Мушкина отвлечённость во взгляде при внешней нескрываемой счастливости тоже не остановила на себе хмурых мыслей Лавра. Отметил штрихи секретности и тут же забыл. Ему просто радостно на душе от её присутствия, Мушка – единственный здесь человек, ближе всех связанный с Ландышем.

Отчего больше самого праздника запоминается его ожидание? Подготовка к великому дню есть тревожность, трепетность, предвкушение. В лантратовском доме прежде всегда в предпасхальные дни наводилась тщательная уборка, пахло можжевельником, душистой травой. Иконы убирались цветами. Раз в год извлекались и расстилались красные скатерти, красные ковровые дорожки, красными бутонами увивали крест в иконостасе и деисусный триптих. Нынче Липа с Витой тоже расстарались, убрали с особым тщанием дом, напекли куличей для храма, приюта и празднования у Евсиковых. В доме Прасковьи Палны навощены полы, разложены ковровые дорожки с ярким цветастым орнаментом. В особом порядке и хлопотах ощущается то самое переживание великого события, единственно охраняющего и оберегающего в смутном нестроении нынешней будничной жизни. Как будто бутоны на кресте или розово-сиреневый цветок орхидеи в сером окне есть тот не исчезающий огонёк, влекущий, обнадёживающий, обещающий спасение.

– Всё-таки есть Бог, есть. – Липа будто про себя, а не вслух произнесла, обегая взглядом угощение на столе.

– Кто в Него верует, тому Он и есть, – Колчин то ли подтвердил, то ли просто поддержал, ограждая от возражений. Девчушка не откликнулась, увлечённо переставляя свечи в богемских стеклянных стаканчиках-кубах.

Невероятным чудом и общими стараниями на пасхальном столе собралось немалое пиршество: тушёный с морковью кролик, полупрозрачные ломтики сушёной конины, пирожки с рисом и луком, капуста квашеная с мочёными яблоками, куличи, творожная пасха с буквами «IX», крестом и копьём по бокам пирамидки, кабарет с крашеными яйцами, губчатый сыр в мисочке, пшеничный монастырский хлеб, клюквенный квас в пузатом графине розового стекла, ланинская фруктовая шипучка, Cabernet Sauvignon и, вдобавок, бутылка светлого кавказского вина. Отдельным блюдом красовался на столе тонко нарезанный на девять кусочков, по числу гостей, свежий огурец, выращенный Костиком на окне к исходу зимы. Недоставало нынче шампанского, сотерна, буженины, телятины, вяленой белуги, икры, холодца – целого ряда привычных пасхальных яств. Но в комнате общий тон праздника: хрусталь, фарфор, серебро – остатки убережённого и нераспроданного, цветные свечи, сложные дамские платья и светлые мужские сорочки.

– Я сперва просил, серчал, добивался. Но Штольцер и Полуиванов ни в какую, оба крепко заражены большевизмом. Как будто им намеренно в сегодняшнюю ночь требовалось именно дежурство профессора Евсикова. Оба знали причину моего желания подыскать замену. Так нет же, даже запретили добровольцу, выказавшему желание подменить, объявлять мне о том под страхом выговора. А я всё одно узнал от доктора Клейнерса и премного благодарен ему. Тут уж и добиваться перестал. Замечали ли вы, иной раз толкаешься в запертую дверь, ключ в замке ломаешь, ногами стучишь, а она не поддаётся? Потом укоротишься, сбавишь пыл, плечом прикоснёшься, едва-едва, и дверь отворилась. Я смирился. Дежурство на удивление спокойным вышло, под утро даже удалось поспать. А при пробуждении пришло решение по одному сложному случаю. Запущенный больной поступил третьего дня. И всё ломали голову, каким путём пойти. А тут вдруг идея совершенно неожиданная, какую даже не брали на ум – переливание кадаверной крови. Полистал подшивку журналов, старую – верно, есть такая практика, правда в единичном случае и в Европе. А нынче ведь не выходят ни «Клинический вестник», ни «Русский архив патологии», свежего не прочтёшь. Утром поделился с коллегой, сменившим меня, и по его лицу, просветлевшему, понял, что главное нащупал. Оказалось, важнее нынешней ночью мне присутствовать в лазарете, чем на Всенощной. Но и в храм успел, докладывал Вам, дорогие мои. Так что же, все в сборе? Впрочем, одна наша гостья так и не появилась, верно?

Виту встречали радостней других, все заждались начала празднования.

– Вы не поверите, я видела первую бабочку. Снег не весь сошёл, а она летит себе, так свободно.

Лавр поверх остальных смотрел, как обнимают, целуют припозднившуюся. Помог ей пристроить на разбухшей сырыми пальто вешалке тяжёлый влагою полушубок, принял шапочку из рук и смотрел, как Вита, улыбаясь и отвечая на вопросы суетящихся вокруг, поправляет у зеркала пшеничную свою копну, уложенную в высокую замысловатую причёску, но слегка нарушенную под головным убором. Оба они встретились взглядами в зеркале, улыбнулись. Последним христосоваться она подошла к нему. «Христос Воскресе!». «Воистину воскресе!». Сказаны главные слова, а в душе лёгонькая звенящая радость от ландышевого запаха щеки, от щекотания по его скуле пшеничными локонами. Вита распорядилась свёртками и прошла в зал, тоненькая, невероятно грациозная в светло-синем муаровом платье с воланами понизу. Вырез на груди и длина рукава позволяла видеть ключицы и тонкую кость руки выше запястий. Лавр привык к её обычному костюму на службу – строгой юбке с белой блузой под горло и английскому пиджачку или домашней «матросской» блузе. Теперь впервые видел девушку в столь франтоватом наряде. Всё внимание Виты заняла раздача подарков. Лавр не решился вручить свой, оставив до удобной минуты. Зато тут же с лёгким сердцем отдал Липе причитающийся ей подарок – кошелёк в форме яичка, расшитый бисером. Колчин получил от Горы пачку писчей бумаги, записную книжку и набор чернильных карандашей фабрики Карнац. Прасковья Пална от Мушки и Виты – полдюжины кружевных салфеток и мешочек с тесёмкой для пенсне. Тётка подарила племяннику и его сыну по билету беспроигрышной лотереи свежего выпуска московского исполкома, Евсиковы тётке – посадский шерстяной платок. Вита вручила Лаврику список с Андронникова Евангелия-апрокоса, пятнадцатого века. Давно охотилась по букинистическим, список, конечно, гораздо поздний, но самое издание редкое. Инженер преподнёс профессору потёртый немецкий фонарик в брезентовом чехле и уверял, что сносу ему не будет, хваля немецкое качество и понося германский синклит. Профессор вручил инженеру нож для колки льда и заверил, что тот изготовлен мастерами Японии. Филиппу досталась шоколадная бутылочка «Шампанского» с предсказанием внутри. Он спрашивал: «От кого? От кого же?» Все улыбалась, говорили, вскрывай. Филипп надломил горлышко бутыли, обёрнутое золочёной фольгой, и вытащил за нитку крошечный свиток. «Читай, читай!» – скандировали и хлопали в ладоши Мушка и Вита. «Сейчас о.Антоний распёк бы вас за гадания», – попеняла Прасковья Пална и сама с любопытством уставилась в развёрнутую бумажку, нацепив пенсне и поправив белую гипюровую накидку на волосах. «Бойся стрелы, огня и девичьих глаз» – громко прочёл Подопригора. Все с радостным хохотом принялись рассаживаться вокруг овального стола, посматривая на искавшую защиты за высокой спинкой кресла-бержер румяную Липу.

13

Праздник Праздников в Последнем переулке

– Вспомнился мне первый обед у родителей покойной жены моей, – задрожал голосом Леонтий Петрович, глядя, как гости рассаживаются, как разливают вино и фруктовую по бокалам. – Я тогда впервые видел своего тестя и тёщу. И вот тесть – муж суровый – вдруг со слезою в голосе говорит: счастье-то какое, момент заветный, – все родные мои за столом. Я, тогда молодой совсем человек, ничего не понял. А сейчас скажу: момент заветный. Дорогие мои, родные мои, встретим же утро вечное!

Тётка уселась по левую руку от хозяина, ближе к проходной комнате, за нею сидели Костик с Мушкой, потом Подопригора и Липа, следом Лавр и Вита, справа от хозяина оказался его приятель Колчин, разодетый в добротную суконную поддёвку и зелёную шёлковую рубаху.

– Весь день по городу то тут, то там звон колокольный. Не всем колоколам подвязали языки, – продолжил Евсиков-старший. – Нынешний звон перенёс меня в наше драгоценное, навсегда утраченное прошлое, где осталась не такая сирая Пасха, не большевистская, запретная и хулимая. Прежде праздничные дни нынче объявлены рабочими. Срывают праздник, намеренно отвлекают верующих. В наши дни для церкви и можжевельника не сыскалось. Прискорбно. В Успенском соборе, сказывают, не служили Пасхальной утрени. Молчит Кремль. Боятся люди. В Шереметьевском лазарете Троицкую церковь упразднили. Негде больше больному помолиться о здравии. Да, действительность наша чудовищна, страшимся головы высунуть. И пусть сколько хотят запрещают Пасху. Но Пасха вечна! Моя Пасха вечна. Наша Пасха вечна. Пригубим же вина, родные.

– За праздник! За здоровье ваше! – Колчин по обычаю чокнулся сперва с хозяином дома, затем и с сидящей рядом Витой. – Стращают людишек. А ведь религия не требует жертв человеческой жизни. За нас уже принесена Чрезвычайная Жертва. Тогда как строительство их коммунизма зовет на подвиги и те самые жертвы возводит в обыкновенность.

– И роз нынче не сыскать. Иконы-то не убраны цветами, – вставила Прасковья Пална.

Лавр углядел едва заметную грусть на лице Липы. Разве не досталось ей подарка? Как же, и от него кошелёк, и кажется, от Виты набор крохотных шоколадок с ликёром. Но беглые мысли не подсказали, как утешить Найдёныша. Рядом сидела другая девушка и руки их мимолётно встречались то под звон хрусталя, то возле фарфоровых тарелок, то на плюше стульев. Безгрешные касания напоминали причастие чему-то подступающему, непременно счастливому, к будущему, которого ещё нет.

– Ппочему же ппрошлое – навсегда утраченное время?

– Потому что раньше были сахарные яйца. А теперь вот нет.

– И роз нет. И сахарных яиц. И миндаля нету, – причитала Прасковья Пална.

– Я ссерьёзно, Николай Николаич. Разве мы не в силах ввернуть?

– С ружьём наперевес пойдёшь? Против кого? Против народу? – Колчин протянул вилку через стол, будто собираясь проткнуть не мочёное яблоко, а Костика, сказавшего по его, колчинскому, мнению чушь несусветную.

– Боюсь, сынок, что народу власть не чужая. Их это власть. А чужие им мы, – отец как бы вступился за сына и подвинул поближе к гостю плошку с квашенкой. – Одни в полной резиньяции, у других – сумасшествие непонимания, отличить добро от зла не в силах, третьи – одиозные психопаты-делирики и только четвертые, самые малочисленные, трезвы умом и душой, но не способны к сопротивлению в силу религиозности и смиренности, а следовательно, не могущие никоим образом поменять ситуацию.

– Согласен, народ крещён да не просвещён. Распутные и дерзко опасные, смущают разумных, – Колчин наконец зацепил бледно-зеленоватое яблоко.

– Право, и я согласна, что власть народу не чужая, – решилась вставить слово в мужской разговор Мушка. – Театры полны до отказа. Зал выкуплен с приставными местами. Цирк забит публикой, принимающей «на ура». Граммофоны из окон разрываются. Им весело.

– А по городу день и ночь гробы везут.

– А я ведь не ппро оружие, Николай Николаич. Ппризнаем, ввеликий исторический сдвиг совершён. Русская интеллигенция давно примирилась с ппереворотом и находит нечто пполезное в революции.

– Омолаживающее молоко? Да, Родине что-то подобное требовалось. Но ведь в «старом мире», подгнившем и поднадоевшем остались наши корни и родные погосты.

– Ппридётся расстаться. Диалектика. Победителям нечего ббояться побеждённых. Так и ддавайте вернём рациональное и логичное, например, пправа буржуазии, ссвободу воззрений, уберём цензуру, отменим глупые законы, вернём инакомыслящих.

– Прожектёры! Мечтатели! Когда же возмужаете?

– Тысячи убитых с той и другой стороны тоже вернём? Нет, мой мальчик, кровь их будет вечно разделять русских.

– Сстрашное слово – вечно, папа.

– Пока одни не покаются. И пока другие не простят.

– А я бы вот не спешил, Коська. Разве большевикам опасаться нечего? Третьего дня рассказали про серьёзную ситуацию в Высшем техническом училище. Слыхали?

– Это в бывшем ремесленном? – Колчин заинтересовался новостью Лантратова.

– Верно. Так вот, там похоже на забастовку профессуры.

– В Москве задавили все фабричные забастовки. А тут профессора бастуют?! Не поднимется ли студенчество?

– Эпидемия большевизма не обойдёт никого. Тут конфликт части студентов-коммунистов, профессорского состава и Главпрофобра. Говорят, жалобы в ЦК направлены. Разбираться будут на верхнем уровне. И, видимо, скоро услышим о новых делах в борьбе с инакомыслием.

– Там в профессорах кадетов полно. Большевики не потерпят от них забастовок. Как бы до арестов не дошло, попадут в неблагонадёжные.

– Живём надеждой от новости до новости: с полгода назад в Тамбовской губернии повстание, нынешним мартом Кронштадский мятеж. Теперь профессура московская голос подала.

– Да отыми у них профессорский паёк, тут же бузить перестанут.

– А ещё раньше, ппомните? Ох, хотел бы я оказаться октябрём девятнадцатого в Гатчине. Рассказывали, ппервый снег, белые мостовые, благовест с колоколен и белая гвардия в город вступает. Неописуемо!

– Ностальгия – страшное оружие. Но, Константин, ты – колпак, ты всегда излишне аффектирован.

– Вы угощайтесь шибче, – Прасковья Пална зорко следила за столом и гостями, не вникая в разговоры.

– Права хозяйка, слабо угощаемся. А угощение отменное, – Колчин подвинул тарелку под порцию тушеного кролика. – Напрасно ждёте реванша. Кронштадту не помогло ничто. Ни ностальгия, ни поддержка населения. Задавили. И не находите, все мы сейчас похожи на сторожей? Сидим и ждём.

– Почему русское застолье непременно сводится к политике? – Мушка улыбалась, оглядывая сидящих за столом. Ей показалось, что инженер напрасно нападал на Костика. – Я не против традиций. Но хотела бы вам, раз все здесь собрались, сказать одну новость. Пусть не такую грандиозную, как у Лавра. Но всё же новость. Я ушла из артисток. Окончательно и бесповоротно.

– Ох!

– Что значит твоё ох, Виточка. Всё шло к тому.

– Просто я знаю, Мушка, что для тебя есть театр.

– Что есть, тем и останется.

– И куда же Вы теперь, барышня? – инженер хитро улыбался, едва не подмигивая взволнованной девушке.

– Пока там же. Устроилась писать декорации. И вы знаете, как стали ко мне добры все артистки, и кордебалет, и даже прима. Наша премьерша Глама всегда меня недолюбливала, а тут «дорогая Милица, дорогая Милица»…Что же ты молчишь, Константин?

– Мне бы оччень не хотелось стать ппричиной твоего отчисления.

– Причину я называла: невозможно врать и играть счастливых революцией пролетариев.

– А коли писать лозунги, да плакаты придётся? – Николай Николаич будто проверял решимость девушки.

– А я устроилась в секцию, отвечающую за художественность оформления. Правда, в театре чрезвычайно холодно и краски стынут. Но, как и все, обходимся. Расчёт получила жидким маслом и керосином. В счёт будущего жалованья обещают выдать масла коровьего и сухого какао, представляете, роскошь? На нас живописная часть: чащи лесные, болота, лешие и кикиморы.

– И водяные? – уточнил Гора, похохатывая. – Про водяных вот Липочка знает, она их в Тюфелевой роще видала.

– Ты чего, Филипп? – Лавр всерьёз нахмурился.

– Черепковать его, – свёл к шутке Костик.

– Лает – себе мотает, – отозвалась Липа. – Не то мудрено, что переговорено, а то мудрено, что не договорено.

– Права, права. Не умешь, не умешь, хлопец, с честными девушками обращаться. Ну, ничего, дело наживное, пооботрёт город. Давайте, сёстры и братья, поднимем чаши за Отечество. Деревья прежней нашей Родины срублены под корень. Человеку совестливому нынче и на солнце взглянуть зазорно. Но формула прежней жизни не вконец разрушена. Стоим на земле родной – раз. Небо над нами родное – два. Храм наш возносит молитвы – три. Иерей у прихода крепкий, праведный. Перед очами такого и самому грешить стыдно. И если над храмом нашим зайдут тучи, я уверен, беспокоиться не о чем. Иерей…

– Верно, – перебил Леонтий Петрович. – О.Антоний, светлая душа, постоит за приход. И нынешняя праздничная служба подтверждение тому – особое ликование. Видали вы, какое скопище народу собралось? В пятнадцатом году столько не притекало. Из закрытых храмов перешли, из села наехали. Знают нашего настоятеля за честного монаха. Давай твою чашу, Никола. Давай, Филипп. Лавр. Константин.

– Давайте, будем!

– За Отечество и Веру!

Звон хрусталя праздничного задрожал над столом. Редкий нынче звук, забытый. Прасковья Пална суетится, всего ли хватает, не надо ли чего подложить. Хотя из запасов на кухне оставались только Липины куличи, да паска томлёная. Разве вчерашний перловый суп с клёцками подать? Хозяйке казалось, не хватит еды застолью.

– А ты, Лаврушка, что же? Всё в музейных? – отклоняясь на спинку стула, Николай Николаич сбоку разглядывал Лантратова.

– В музейных.

– Никола, ты будто с подоплёкой Лавра спрашиваешь? Неужто не уважаемым делом он занят? Ведь сам знаешь, какую пользу храму принёс: икону-то на Крещенье, помнишь? Древний образ, почитаемый. Ведь бросовый экспонат разбирает. Спасает от расхищения раритет.

– Так-то оно так, Леонтий… Петрович. Только вот Филипп у меня при настоящем инженерном деле, Константин – хоть и выращивает нынче морковку на коллективном огороде, учёным станет, помяните моё слово. А тут в свалке копаться и в подвале сидеть над гроссбухами.

– Николай Николаич, совсем Вы музейной работы не знаете. У нас в бюро я один эксперт по древнерусскому искусству, так вышло. Остальные по путёвкам присланные комсомольцы. Один кузнец, другой верстальщик, третий паспортист. И пару барышень с институтским образованием и курсами. Состою в Отделе фарфора, фаянса.

– Может, и не знаю музеев, Лаврушка. Но хочу сказать, дядья твои по Москве известные химики. Отец – знатный иконостасчик. В твои руки вложена профессия важная. Так не разбрасывайся. Учись реставрации глубже. А не с посудой возись. Нынче крепко живут только знающие какое-никакое ручное мастерство.

– Ох, как мы учить других любим! Границы личного не сумняся задеваем. А как же право на суверенное оформление бытия?

– Ты, Леонтий, философ. А ведь хотел сказать не мы, а про меня, Колчин, мол, любит учить. Так и есть, наставничаю. И не вижу в том дурного. Седина в чубе моём.

– Да, не дурное, но бестактное. Пойми, куда я клоню. В каждом, в каждом из нас есть толика Божьей воли. Человек и так сам по себе зачастую ей сопротивляется. К тому же советчик вторгается. Тащит подопечного к правильному. А правильное всегда ли чётко видится? И то, что определённо и ощутимо оно ли есть правильное?

– Ущучил? Я ведь – человек прямой, технический. И во мне технарь с верующим спорит. Инженер в чудо не верит. А верующий не верит бездушным машинам. Сколько раз я восторгался работой механизмов! Сколько раз ждал от них чуда и железки на моих глазах грандиозное действо творили. Сколько раз я обращался за чудом к Господу. Видел ли я чудо осязаемое и безоговорочное? Что притихли? Какого ответа ждёте от меня?

– Нет, Никола. Грандиозность она не в свершениях, не в лозунгах, не в поршне, не в турбине – она в человеке, внутри у бабы на сносях. Эмбрион уже грандиозен. И чудо эмбриона задумано Им, Творцом небу и земли, видимым всем и невидимым.

– Тут и спорить нечего. Когда-то все мы придём к Нему. Я вот приду, и Он мне скажет, а, инженер, что же ты не видел чудес на земле? А как из-подо льда тебя вынул, когда, мальчишкой, почти утоп ты в Оке и Троицу поминал? А как в метели вывел тебя на сынка, в сугробе замерзающего? А как жену твою и детей на чужбине спас, когда ты ночами молил о них? Верьте, христиане, верьте. Чудо рядом всяким днём. Я вам, как инженер, человек, видящий будущее за машинами, говорю. И каждый из вас, каждый, может вспомнить такое Господне чудо расчудесное в своей бесчудесной жизни.

– Твои машины вытесняют из жизни Бога.

– А твоя медицина – нет?

– Медицина веры в Бога добавляет. Чего бы я мог без молитвы и воли Провидения? С молитвой всех бы Лазарей воскресил.

– Знаете, а детишки мои больше в машину верят, чем в Христа, – улыбчиво вступила в разговор Вита.

– Приютские-то?

– Да, мои, приютские. Кто с войны без родителей, кто с октября семнадцатого – который год в сиротах. И не видали они Пасхи настоящей за свою шестилетнюю жизнь: три года «на казёнке» Мы с Бьянкой Романовной подарков наготовили, хоть чем-то скрасить. И что за подарки-то… Кому орех грецкий в фольге, кому конфету, кому яблочко. Что на наше жалованье купишь? Спаси Христос, вот Лавр выручил, месячную получку отдал. А Липа, хоть и дешёвой муки раздобыла, да куличи её на славу вышли. Так детки куличи лопают, да говорят: «Пером науки опровергай церковные штуки». Им так плакаты толкуют.

– Милая Вита, человечное дело, хорошее. Но Господь умысел Свой земной знает. Не искоренится вера и при безбожниках. Сколько докторов перед операцией Богу молятся, видали бы Вы. Без Духа Свята, без вдохновения, как человеку внутрь лезть? В Господне устройство.

– До слёз обидно глядеть в детские глаза, когда некоторые из них впервые видят пасхальное яичко. Наш заведующий на риск пошёл. Двухнедельный запас яиц отдал на празднование. В Наркомпросе ежели узнают…

– Не боись. Ужамкается всё, – Липа обнадёжила и снова рассмешила общество. И как так выходит? Своё говорят – не смешно им, а она скажет – тут же гогочут.

– Утешительница!

– Защитница!

– Требуется хозяйку расхвалить. Кролик-то расчудесный вышел.

– Благодарствую. Скоро и готовить разучимся: всё кулеш да снетки сушёные. Праздников нынче поубавилось. А новые мы не справляем. Так что же, переменим блюда перед чаем?

До чаю все разбрелись от стола.

Хлопотали, и каждый, кто с кем, душевно беседовали. Печь разошлась, наддала жару. Заговорили громче, смеялись чаще. Прасковья Пална в чулан за вареньем направилась. А из-за тонкой перегородки Костиной комнаты слышны голоса: девичий и юноши.

– Так что же… Да?

– Да!

– Согласна?

– Согласна.

– Скажем?

– Теперь?

– Теперь.

Старушка, стараясь не спугнуть разговора, тихо, пятясь, вышла из чулана и дверь скрипучую не стала прикрывать. Она сама давно в стороне от подвижной бурлящей жизни, но так отрадно наблюдать за юным счастьем рядом. И тут важно не спугнуть брюзжанием или выпячиванием возраста вызревающей жизнерадостности, кипучей молодости под боком. Водрузила на нос пенсне: «Ага, крыжовенное, сентябрь 1917-го. Почитай, с той проклятой осени и не варили варенья».

За самоваром не скучали. Не часто теперь весело, вкусно и сладко бывает.

– Нет, Пална, такого кулича не пробовал я давно, – Колчин нахваливал хозяйку. – Не кулич, а манна небесная. А вы заметили, разве прежде мы столько чаёвничали? Нынче кипятку то и дело вливаем: и согреться, и наестся.

– Да разве так мы встречали Паску-то? Иии… в былые годы видали бы вы, размах какой случался! Разливенная Паска шла, аж до жён-мироносиц гуляли, – убеждала хозяйка гостей, тронутая вниманием.

За чаем сияющий Костик объявил застолью:

– Минуту внимания, дамы и господа, братья и сёстры, достопочтенное общество. У меня двойной ппраздник нынче. Сегодня самая прекрасная девушка дала согласие стать моей женой.

И изумлялись.

И поздравляли.

И обнимались.

– Благослови, отече, – Костик склонил голову перед отцом.

Леонтий Петрович смешался. Одеревенел. Побледнел, затем побагровел. Пауза затягивалась и неловкость уже испытали все сидящие за столом. Наконец, Евсиков-старший оправился, вложил руку невестки в руку сына, перекрестил пару, как бы нехотя процедив: «Господи в милости твоей чада сии».

И Костику надела Мушка кольцо оловянное – в знак силы, а он ей – золотой перстенёк, в знак нежности.

– Мы обручены? – Костик невозможно счастливыми глазами обвёл всё застолье. – Мы ттеперь жених и невеста?

– Невеста…– выдохнула эхом Липа.

– Поздравляю, Евс!

– Поздравляю, милая!

– Поздравляю наречённых!

Мушка умными глазами глядела на жениха, молча и смущённо улыбаясь.

– А я против, – шумел захмелевший Колчин. – Как без сватовства-то? Замок-то я не прихватил… А у тебя Петрович замок-то найдётся? На крепкий брак.

– Сваты нынче отменённы декретом.

– Другую девку хотел сватать. А тут и без нас справились, сватов не дожидаясь. Уходит старина, уходит.

– Благословили ли тебя родители, дочка? – Прасковья Пална слезу утирала, дожила ещё до одного счастья.

– Отец и бабушка одобрят. Им симпатичен Константин.

– Леонтий, оставь вино дамам. Нет ли чего покрепче по такому случаю?

– Спирт есть. Медицинский.

Колчин поморщился, будто принял стопку спирта без закуски.

– Теперь бы весёлую затянуть, величальную.

– Величальную рано ещё.

– Милая моя, Мушенька, как мне радостно за тебя! Как не хватает в такой момент Дины!

– Виточка, не стыдно ли любить теперь?

– Когда же ещё любить, Мушка?

– По часам не любят.

– Любовь время не спрашивает.

– А всё же теперь душа песни требует!

– Пусть Лавр споёт про воеводу.

– Липа, так то же не песня. И потом, чего я один петь стану?

– Спойте, Лавр, вот и Костик Вам подпоёт.

– Про воеводу-то не пасхальная.

– Зато красивая. Спой, Лаврик.

– Когда невеста просит, как отказать. Споём, Котька?

Филипп устроил три стула в линию. Синее платье, голубое, вышитая белая блуза с рубиновой юбкой в первом ряду. Напротив них Константин подсел к Лавру, обнял за плечо и оба внезапно густыми низкими голосами затянули: «Послушайте вернии с любовию.

Господня глаголю страсти, такоже и си недели больша первые есть.

Якоже бо царь боле князя есть, а князь более есть болярина,

а болярин более воеводы, а воевода более сотника,

а сотник десятника, а пятьдесятник слуги.

Размыслите, братье: аще бы кто хотел орудовати ко царю,

то мил деется от меньших слуг и до последних, кто бы обестил его».

Пели слаженно, в унисон, с сокровением.

Вита, спрашивала себя, почему так затрагивает женщину мужское пение? Почему так беспрепятственно проникает в тело, как в сосуд, и бьётся внутри истомой, сосёт томлением, пока не возликует, не вознесётся мужской голос с живота на хоры?

Три пары девичьих глаз устремились на поющих: Мушка с нежностью и гордостью за Константина, Липа с восторгом и приглашением остальных восхититься – знай наших, Вита с трепетом и боязнью прямо посмотреть в лицо Лавру; вот вдруг глазами выдаст, как духовное её спадает под пересилившим телесным.

– Что вы псалмы великопостные затянули? Слушайте, какие песни у нас спивают, – едва парни приостановились дух перевести, перебил их Филипп. Тут всё внимание на него пошло. И Липа затрепетала: а не осрамится?

Филипп встал возле кресла, взялся за высокую спинку, театрально откашлялся. От Колчина пошёл насмешливый смешок. А парень чуб откинул, уставился в потолок, как в небе бездонное, и затянул.

Господу Богу помолимся,

Древнюю быль возвестим!

Так в Соловках нам рассказывал

Инок святой Питирим.

Жило двенадцать разбойников,

Жил Кудеяр-атаман.

Много разбойники пролили

Крови честных христиан.

Много богатства награбили,

Жили в дремучем лесу.

Вождь Кудеяр из-под Киева

Выкрал девицу красу.

На словах про девицу-красу все, не сговариваясь, взглянули на Липу. Та зарделась и не отрывала взгляда от лица поющего. Не скрыть, изумлена, не знала за Горой такого сильного голоса.

Господу Богу помолимся,

Будем ему мы служить.

За Кудеяра-разбойника

Будем мы Бога молить…

– Э, всё не то вы поёте, – встрял захмелевший Колчин. – Величальные надо петь. К свадьбе дело. Обручённые у нас. Ой, невестушка, дай я тебя поцелую.

От спирта Колчин разомлел, принялся руками размахивать, но вид его излучал такое добро и всеобщую любовь, что излишняя говорливость никого не обижала. Ребята, переглядываясь и подмигивая, никогда прежде не видавши Николая Николаича в подпитии, помогли ему перебраться в постель.

Часы били второй час следующего дня. Всюду погасили свечи. Задвинули печные вьюшки. Прасковья Пална перед иконой Вседержителя у себя в комнатушке шептала: «Слуху моему даси радость, зрению – зрение, памяти – память. Богу всякая материя бестелесна. Слава Исусу Христу, сподобилися Пасху видеть. Прости нас всех. Не остави раба тваво Константина и его наречённую».

День Светлого Праздника истёк.

Незамысловатое угощение казалось необычайно вкусным. А прежде непопулярное, дешёвенькое белое вино – необычайно веселящим. Съедено и выпито много, но всего хватило. Много слов сказано. О многом не заговаривали. Но так свободно, так просто было друг с другом, так мучительно знакомо прежней, невыносимо счастливой радостью. И нет сил разъезжаться ночью ощетинившимся городом, идти и озираться, боясь гопоты или патруля. Евсиковы всех уговорили заночевать у них. Профессор, конечно, не приветствовал подобную «цыганщину», но тётка усовестила.

Электрический свет после часу ночи прекратили, вольтаж сошёл «на нет». При свечах Прасковья Пална постелила у себя Липе. Мушку и Виту заселили в комнату Константина. Сам Костик улёгся вольтом с Филиппом в проходной комнате без окон. Колчин разместился на оттоманке в спальне профессора. А Лавру отдали диван в зале. Ему подставили стул в ногах, а в головах положили диванную подушку. В темноте громко тикали часы. На столе мажордомом высился остывший самовар, начальственно поглядывая на грязные чашки, крошки на скатерти и расплывшееся винное пятно. Тётка ради праздника поддалась на уговоры, нарушив своё правило: не оставлять немытой посуды в ночь. Затихала печь, отходя от жара. Но не затихали беседы. В каждой комнате, что горячие угли, разгорались и угасали сокровенные ночные разговоры.

Липа устроила своё спальное место и отпросилась у Прасковьи Палны пожелать спокойной ночи девушкам. Мушка и Вита разобрали постели, распустили волосы. Обе сидели, поджав колени на кровати в ночных сорочках, выданных тёткой, и казались в неоновом лунном свете ундинами. Мушка сонно склонила голову на плечо Виты. Напротив них Липа, ещё при полном параде: в блузке с крестецкой строчкой и рубиновой праздничной юбке, ещё с не расплетённым венком кос, в ботиках с пуговками, похожая на гоголевскую Параску, собравшуюся на посиделки.

– Ну что ты нос повесила?

– И вовсе не повесила.

– Мне ещё за столом Лавр шепнул.

– Всем подарки есть, а мене нету.

– Так и тебе дарили.

– Она не того подарка ждёт.

– Ай ладно вам, того, не того. Радая я шибко. Вот за неё, за Мушку.

– Ой, девочки, я даже не ожидала, что всё так стремительно, так складно выйдет. И с театром вышло не страшно. Я своей отставкой многих облегчила. И всё молилась Царице Небесной «Радуйся многоскорбная Матерь Божья, печаль нашу в радость превращающая, умягчающая злые сердца». Так и вышло: и премьерша сердце смягчила, и директор – душка, хоть и сердился, а позволил остаться в декораторах.

– Любишь?

– Кого? Директора?

– Ну что ты… Константина, спрашиваю любишь?

– Люблю. Я просто мушесонная.

– Он тебя тоже любит, як щеночек.

С кровати послышалось хихиханье. Девушки уткнулись друг другу в шеи и пытались скрыть смех.

– И почто надо мною всю дорогу насмехаются?

– Не сердись, Липочка. Настроение смешливое.

– Мушка, а вот ты скажи мне, что ты с секстаном делать будешь?

– Оставлю в наследство детям, как подарок их отца на обручение с их матерью.

– Твой Костик, конечно, великий романтик.

– Впервые встретила человека, по лицу которого можно прочесть все его чувства.

– Мушка, а ведь венчаться-то вы не можете.

– Отчего же, Виточка? Ты тоже думаешь, как Леонтий Петрович? Я ведь заметила его сомнения.

– В разной вере вы. Думаю, для Леонтия Петровича это станет препятствием в благословении.

– Так он же благословил.

– Нет, что ты. Он обручение ваше одобрил. А благословение совсем иначе проходит. С иконами, напутствиями, молитвами. Когда родительское благословение не получат, так и свадьба расстраивается.

– И что же?

– Решишься ли?

– Решусь. Мы с Костиком всё оговорили. Отцу тоже сказала, он атеист. Ни против, ни за. И вообще подобное недоверие до ужаса обидно. Ты знаешь, я там за столом впервые себя почувствовала чужой старообрядцам, даже какой-то неполноценной, что ли. Будто они, бородачи наши, выше меня на порядок, словно иной касты, иной крови.

– А виду не подала.

– Обучена обращаться с эмоциями.

– Никакой иной касты. Всё ты выдумываешь. Актёрская фантазия и ничего больше.

– А мы к о.Антонию пойдём. Договорено уже.

– Справишься?

– Вдвоём справимся.

– За колоннами тебе долго стоять.

– Знаю.

– Даст Бог, выйдешь из-за колонн-то апостольских, – Липа сказала и ждала, осмеют ли вдругорядь, но никто с кровати не насмешничал.

– Знаете, как меня поразила сегодня одна вещь? Вот та бабочка первая. Чаще всего в городе видишь гробы, гробы, гробы, заляпанные клеем стены, селёдочные хвосты из авосек. И вдруг контраст уличного безобразия и совершенства природной красы. Есть что-то вдохновляюще завораживающее даже в мелком создании. Первые лучи Пасхального солнца и первая бабочка – как намёк издалека на возможность счастья. Мушка, ты, кажется, спишь?

– Кажется, сплю, Виточка.

– Ну, прощевайте на ночь. На ночь нужно завсегда прощаться. Счастливая ты, Мушка…

– Прощай, милая.

– Прощай-прощай.

Поцеловались. Едва Липа, крадучись, выбралась из лунной Костиной комнаты в темень прихожей, как за руку её перехватила крепкая рука и потянула в сторону. Липа вскрикнуть хотела, да шёпот услыхала: «Ясырь моя». Девушку уверенно затащили в маленькое помещение с крохотным оконцем под потолочной балкой.

– Хвилипп, ты ли? Разбойничаешь как Кудеяр…

– Садись вот сюда. Здесь скамеечка низенькая.

Филипп на пол опустился у ног девушки. Руки не отпускал.

– Где мы? – Липа шептала еле слышно и, казалось, шёпот заглушают удары сердца под блузкой.

– Закут, – так же шёпотом отвечал Гора.

– Чулан?

– Ты не сердишься на меня?

– Серчаю маленько.

– Сам не знаю, чего нашло: на людях дразнить. Прости. Я ведь подаренье тебе принёс.

Руки парня обвились вокруг Липиной шеи. Он надевал то ли бусы, то ли цепочку и замешкался чуть больше, чем требовалось времени застегнуть замочек.

– Что это? – Липа ладонью провела по ключицам. Под ладошкой перекатывались и позвякивали холодные бусины, колечки, монеты.

– Монисто. Тут темно. Я расскажу тебе. Здесь красные ягоды, здесь жемчуг, здесь червонцы, а тут… – Филипп одёрнул руку.

– Чего тут?

– Тут вниз крест серебряный.

– Денег извод…

– Не нравится?

– Нравится, что ты.

– Знаешь когда парень девушке монисто дарит?

– …Кх…Ккогда?.. – Липин голос осип до хрипа.

– Когда хочет девушке глаза открыть.

– А она незрячая, что ли?

– Зрячая. Но, бывает, не видит. Вот как ты.

– Я не слепая, чай.

– Так что ж не видишь?

– Что не вижу?

– Люба ты мне!

– ….

– Чего молчишь?

– Я не молчу.

– Замечала?

– Догадалась.

– А ты? Хоть немного…

– Ну, немного

– Ясырь моя, увезу тебя к себе в станицу. Поедешь?

– Теперича?

– …Смешная ты. Куда же сейчас? Как подрастёшь.

– И свадьба будет?

– Будет.

– И венчаться?

– А как без Бога-то?

– И платье подвенечное?

– Какое захочешь.

– Нынче свадьбы отменены. Не хочу, как Миррка в штанах и телогрейке.

– Мы же не комсомольцы. Пойдёшь за меня?

– Пойду. А Виту и Лавра в дружки, да?

– Да.

– А тебе вот предсказание вышло «бойся девичьих глаз».

Филипп рассмеялся.

– Тише, тише.

– У тебя глаза красивые, как у казачки. Таких разве боятся? У Вуленьки таки ж глаза, утонуть можно. Я тебе всё, всё покажу. Станицу, луга, речку. Там синь у нас, всё синё, синё…

– А Вуленька хто?

– Сестрица моя. Младшая.

– Ты что это… Не балуй!

– Да я ничего вовсе. Сама же целовала меня.

– Когда-т целовала?

– На крыльце.

– А ну, осади. Меня тётенька ждёть.

Липа пихнула Гору в плечо и вспорхнула с низкой скамеечки.

До Виты в Костиной комнате донёсся мужской смех, разговор двоих, потом грохот, упало что-то веское в медный таз и будто отдалось в мембрану тимпана. Заскрипела дверь. Совсем рядом. Привстала: кто здесь? Мушка ровно дышит, должно быть, видит сны о сцене – разжалованная актриса. Лунный свет серебрится на поверхностях. За другой стенкой, где, кажется, комната профессора, раздаются монотонные шаги. Могут ли люди сейчас спать? Спит ли Лавр? Какая странность вышла с его подарком. Как пели славно! Кажется, в ней до сих пор бродит, пульсирует его голос, проникает во все уголки обмякшего тела. Стало вдруг стыдно, натянула задравшуюся сорочку до пят и коленки поджала, обхватив руками. И вспомнилась его робкая рассеянная рука, находившая ненарочно её руку там, за столом, и тут же отдёрнутая в сторону. Какие счастливые Мушка и Костик. Счастлива ли Диночка, так решительно порвавшая с родным городом? Умчала её вспыхнувшая, исполненная риска любовь, неисключающая вероятности трагедии или внезапной победы, дай Бог, настоящая. Напрасно Филипп дразнит Липу прилюдно. Будто стыдится своих чувств к девочке. В том малодушие проглядывает. Как Мирра на комсомольскую Пасху решилась? Неужто кому-то нормой – Бога попирать? Твоё наивное изумление вырастает из незнания психологии другого человека, нового человека. Да, разные у нас праздники. В годовщину их революции и носа не хотелось из дома высовывать. Что с Сиверсом? Странная судьба, возникнуть, как видение, как вестник счастья, как стражник горя, и исчезнуть, словно вымысел. Не было никакого Сиверса. Ведь всего одна ночь-исповедь. А после – ничего. Но Толик ведь есть, сын своего отца. Вот нет папы, но в тебе живёт сосущее чувство тоски и виноватости. И от незнания даты смерти гнетёт вопрос: не делала ли ты какой глупости в тот день и тот час, не слишком ли веселилась. Отчего в дрёме всегда так сумбурны мысли? С одного на другое, с одного на другое. Кто же там ходит за стенкой? Кому не спится, как и ей?

В комнате у профессора действительно не спали.

Леонтий Петрович в бязевом халате и с зажжённой свечой в руках прохаживался от двери до окна. И Колчину не спалось. Хмель прошёл, увели, уложили, молокососы, решили, что пьян. Он крепок и вынослив, пусть и не молод, не так силён, как они. Разве что, бражное не часто принимает во времена скупые и хмурые, от того и захмелел скоро.

– Ты не рад, что ли, Леонтий, за сына?

– Что ты? Как же! Славная девушка.

– Чудная девушка.

– Вот и из актрис ушла.

– Ожидаемо.

– Неожиданно.

– Одобряю. Легкомысленное занятие.

– Не уверен, что так уж мы правы. Может, призвания лишился человек через наши правила. Не принимается верой циркачество. Лицедейство – грех. И не положено у нас хоронить актёров в церковной ограде.

– Ей ли о том сейчас думать, совсем ещё девочке, когда жизнь только начинается? И всегда ли так будет? Тут вот опять церковное с мирским в противоречие вступает.

– Вот-вот, во всём идёт послабление устава. Вера наша теряет крепость. Но ведь и на жизнь современную нельзя не оглядываться, Никола. Что тут говорить. Милица сама приняла решение. Сын и не знал, что наверняка уйдёт из театра и так скоро. Тоже обескуражен. Хотя есть и другое препятствие.

– Какое? Перестань ты ходить, как монах в келье. У меня голова не ворочается.

Леонтий Петрович уселся на постель. Свечу в подсвечник на комоде устроил.

– Она в официальной церкви крещена. Никонианка.

– Решится ли на переход?

– По словам Константина – решится.

– Тогда вторым чином, должно, через миропомазание. Огласят. Исповедуют. Причастят.

– Дай Бог, дойдёт до святого причастия. Но не верю, понимаешь, не верю. Ведь тяжек путь, не прост, актрискам не под силу. И пост держать, и молитв сколько заучить. А исповедоваться как тяжко. В оглашенных иной раз до года ходят, сам знаешь.

– Знаю, как не знать. Иной раз и до трёх лет держат.

– Ну, то редкий случай. А тут навряд ли грехов гораздо наберётся. Сомневаюсь я, что дойдёт у них до венчания. Сомневаюсь, что в театр не вернётся.

– Нам ли грехи чужие измерять? Своих не числим. Бывает твоей вины с червяка дождевого, а дело такое развелось, что жизнь чужая загублена. Вот я с молодости грех один постыдный знал за собой. Носил его, носил в себе. Не решался на правду. Яко беззаконие моё аз знаю и грех мой передо мною есть выну. Когда решился и на исповеди принялся говорить, не поверишь, ручьём слеза пошла, как девчонка малая плакал. А иерей молчал. Не утешал. Я плакал. Он молчал. Смотрел в пол. Ждал. Вот когда я всласть наревелся, поднял глаза на меня. О… Я тогда подумал, если поп так смотрит, селезёнка переворачивается, как же Он в душу взглянет на Страшном Суде? Слёзы мои враз высохли. И честно, как на духу, выложил я проступок свой. Сам себя укорял: соделать такое не срамно, а произнести вслух стыдишься? О.Антоний тогда епитрахилью меня не накрыл. Епитимью наложил. И сказал, до конца выжжешь, отречёшься от грехов, приходи. Ту исповедь до кончины не забуду.

– Да, завсегда кажемся себе лучше других. О. Антоний говорит: человек только к греху не сводится, также как и к одному доброму помыслу. Целиком душа судиться будет.

– Так-то, так. Господь знает состав наш, помнит, что мы – прах. Давай спать, что ли, друже? Спирт твой доконал меня. Голова, как у Змея Горыныча, размножилась.

– Спи. Я поразмышляю. Такой день… И Праздник Светлый. И обручение. И «двадцатка» из головы не идёт.

Про «двадцатку» Колчин, кажется, уже не слышал. Шумно засопел из своего угла. Профессор снова принялся ходить от окна до двери, так лучше думалось. Хороший праздник вышел. Светлый. Мирный разговор. И спели даже. Почему Костик не избрал девушку своей веры? Сколько девиц-белоплаточниц ходят в Алексеевский храм. Почему именно актриса? Временами кажется – легкомысленная особа, временами, что умна и трезва. Такая, пожалуй, и нужна мягкосердечному и непрактичному Константину, если бы не её никонианство. Надобно как можно дольше оттянуть день свадьбы. Да и какие нынче свадьбы? Нет, стоит приглядеться. Убедиться в твёрдости решения девушки. Потому как, принуждение сменить веру может стать совершенно неуместно, губительно для души. Слишком тонок вопрос, слишком сложна материя, как бы не навредить. Господи, вразуми, дай просветления уму. Вот друг Никола всё над детьми насмешки чинит. Хотя сам вроде в возможность подвига ныне и не верит. А сыны и сами могут спросить с отцов: как допустили? Сыны есть истцы отцов, взыскатели. Не идёт из головы и разговор о московских профессорах. Редкий случай, обескураживающий. Повсеместно иное: отупелое повиновение, оседание в трясину бессилия. Прискорбно в окружающей жизни наблюдать, как люди от полного неприятия большевизма переходят к верноподданству. Всего за какие-то три года. Ясное дело, большевик револьвером в затылок тычет и голодом морит, не без того. Но переметнувшиеся и сами готовы осоветиться, потому как – идолы минуты, а не вечности. Поступки они не сверяют по Книге Бытия. Люди в себе храмы закрыли. Им просто незачем. А ему, старому эскулапу, есть зачем. Вот и Лантратову есть зачем, и Николе, и Подопригоре. Не во вред, не в пику, не из глупого фанатизму. А просто иначе не продыхнёшь. Ты, Господи, светильник мой…

Как-то устроиться бы дома, добывать своё счастье независимо от летоисчисленья за окном, будто во вне ничего и нет. Конечно, это не безусловный выход из положения. Всё одно придётся искать в себе силы жить советской жизнью и разделить общую участь. Кого-то подобная постановка дела сильно удивит. Ужаснутся немногие. Их революция, говорят, осчастливила народы. Но большевистская демагогия обманывает лишь незрелые или трусливые души. В чём же есть пролетарское счастье, позвольте спросить? Вот в лазарете вполне себе отчётлив и показателен срез советского строя, фальшивого и глумливо-истребительного. Очередным бессчётным формуляром, спущенным сверху, пациентам на излечении более десяти дней положена баня и прачечный день. Комендант и главный врач прекрасно знают, что в больничной бане больше месяца не подаётся вода. При царе, отрёкшемся, подавалась, а при товарище Ленине не подаётся. Так слабых, еле держащихся на ногах людей, толпой с пол-отделения, ведут с первого этажа левого крыла здания на третий этаж правого, мимо закрытой церкви в середине. И ведь Штольцер с Полуивановым – эти комиссар и командир лазарета – знают об отсутствии подачи воды. И не только не препятствуют перемещению, но и посмеиваются, комедианты, над видом понуро возвращающихся «помывшихся» спустя час-два после выяснения обстоятельств. И объясняют измывательство необходимостью соблюдения циркуляров и формуляров: положен банно-прачечный день, значит, будет банно-прачечный день. На сухую. Милые порядки. Как стало всё просто. Просто до гадливости. Со стороны взглянут родственники больного, вот ведь как больничка за чистоплотностью следит: ведут страждущих на помывку, с бельишком под мышкой – и никто из наблюдателей не возмутится, не знаючи. На возмущение самого Леонтия Петровича красное руководство отмахивалось, потом пригрозило обвинением в саботаже. Но всерьёз опасаясь выхода профессора из состава медперсонала лазарета и не желая терять ценный кадр, пообещало прекратить вождение больных, как пленных, до момента починки банных труб.

Раньше представлялось, что устройство государства основано на логике, продуманности, патриотизме, законах и рацио. Но та уверенность опровергнута. Оказалось, государство может существовать и замешанным на беззаконии, хаосе, сутолоке, белиберде, очередях, бюрократии, хамстве, безграмотности и абсурде – в сущности, висеть в воздухе. До чего же противно наблюдать торжество посредственности. Верх взяли люди без репутации. Гопота, с правом первого удара. После соприкосновения со счастливейшей советской действительностью, в лице пустобрёхов и болванов, как же славно, как дорого осознание единомыслия среди родных и близкого круга. Как важно не развалиться домом на два стана, на врагов ненавидящих, непримиримых.

Символ «крепкой веры» таков: держись Христова закона, не губи создания Божьего, не истребляй себе подобного, бери светильник – чтобы горел светильник во всякое время – и ходи освещай светом Господним тьму египетскую. В каждом отдельном, особом случае освещай правду, верши по справедливости, соотносись с вечным, не с земным. А каждый случай и есть особый, как особенна и неповторима отдельность человеческой жизни.

Вот так же, как семью, удержать бы и храм, не развалить. Иерей непременно соберёт «двадцатку» из верных. И храм удержит. И приход сохранит. Временная угроза неизбежно отступит. Просто действовать нужно. Как много мы разглагольствуем, теории разводим. Профукали страну вместе с чемпионами по болтовне из Государственной думы. И что же теперь? Стрелять или стреляться? Господи, до чего же мы докатились… Раздражаешься, слыша подобный вопрос на каждом углу. И вот сам вопиешь: Господи, до чего же мы докатились. И если доктору как-то можно оправдать свою работу на власть клятвою врачебной, долгом и милосердием, то каково другим, зазорливым, совестью поступаться? Константин оправдывает себя спасением петровского дендрария, Колчин – подачей в город чистой воды, Лантратов – сохранением древностей. А не кривят ли душою, а не спрятались ли за обречение? Не так ли себя оправдывает и Черпаков, моя спины чекистам? Нет-нет, Леонтий, что ты, окстись, не наговаривай на своих. Не идёт в сравнение.

Верную ноту тут, кажется, взял Костин дружок – Лавр, с детства казавшийся излишне серьёзным мальчиком, чересчур правильным, чересчур «застёгнутым», с каким не случалось неурядиц, свойственных путанику Коське. К сыну с детства прилепилось прозвище Чепуха-на-чепухе. А этот безупречник, бонтонный молодой человек, возится теперь на музейной барахолке и рискуя собственной свободой, вопреки диктату, спасает церковную утварь, подлежащую уничтожению вместе с её защитниками.

Борется ли смельчак против режима? Неочевидно.

Совершает ли благое на весах Страшного суда? Безусловно.

В нём нет ненависти, в том его слабость перед человеком, в том его сила перед миром.

В нём от рождения нет тщеславия, что прибавляет силы духа.

И, кажется, в нём в большей степени содержится то чувство интуитивной справедливости, когда человек судит о целом мире и единичном поступке ощущением сердца. В нём есть то скрытое, невыпячиваемое, ошеломляющей силы чувство собственного достоинства, редко имеющееся у какого-либо человека в чистом виде и даже врага заставляющее испытывать уважение.

Хорошо посидели.

Милые, родные люди, желанные гости. И никого лишнего, кто некстати. Завтра будут долго прощаться, сначала в зале, потом в прихожей, потом на лестнице. Праздничная чистота. Как же всё-таки ценно и жизнеутверждающе единодушие, единение веры. Дурна ли привычка праздновать в горестное время, но нынешнее событие из ряда вон. Сердца и души освещены чудом Христова Воскресения, светом Пасхальным, превышающим, надмирным.

Вскоре и в комнате профессора звуки замерли.

И печные трубы затихли. И часы как будто бы неслышней пошли.

Девять человек спали мирным, дающим силы сном, как спят в добрых домах, где всё ещё не истрачено счастье. И не было той ночью дома счастливее во всём Последнем переулке.

14

«Мох, порох, шорох…»

Радость не таяла.

Светлая седмица пролетела одним днём, благостным. Ежедневно служились молебны Пасце, читали «Савины главы», пели «Предвариши утро», «Спасенную песнь», «Иже прежде Солнца» и «Помолимся о стране». Народ, прибывший к Светлому Празднику, не разъезжался с Рогожки до Фомина дня. Многие гостюющие наведывались и в храм Илии Пророка.

Радость не таяла.

Среди наплывающих забот Липе нет-нет да вспоминался разговор в чулане: ясырь, Кудеяр, степь, речка, там синё, синё… Сон, выдумка? Она шла в свою светёлку, лезла рукой под подушки с сетчатой накидкой и нащупывала монисто. Перебирала бусины, червонцы, крестики, звенела легонько над ухом и прятала свою драгоценность обратно. Возвращалась к примерам по арифметике, к «Букварю» Тихомировых, к любимому делу – стряпне и не менее любимому – наблюдать за двором. Потом снова бежала в светлицу, нащупывала монисто – не сон, не выдумка. А вот Хвилипп говорит, что ему сны совсем не снятся. Его ещё мальчонкой водили к ворожее сон заговаривать. Снились мальцу сны жуткие, чёрные, ночами вскакивал, икону просил. А как заговор наложили, бояться ночей перестал. Только с тех пор сны ему и вовсе не снятся. Кончились.

Липе не терпелось похвастать украшением, особенно, когда Вита вышла к обеду в новых серьгах-слёзках и стало понятно, что горного хрусталя серёжки есть пасхальный подарок от Лавра. Бархатистую коробочку-ларец незадолго до Праздника обнаружила Липа в кабинете. Пересилила любопытство, ларец не тронула. Мучило ощущение: будто пропало что из кабинета, но так и не обнаружила пропажу. Взамен появился ларчик. И, успокоенная, сообщила о том «Макарию» и бюргеру с бюргершей, выглядывающей из домика. А с чёрной громадиной на львиных ножках Липа делиться сомнениями и не собиралась.

Чудно вышло с подарком Ландыша.

В Сочельник Лавр снёс в скупку книжку из своей библиотеки, чем сам же сильно расстроился. Что уж за книжка такая, Липа не знала, но только за неё денег выручил немало, редкое издание, говорили. Всё вырученное без остатка отдано на подарки приютским к Рождеству. Липочка тормошила «братца», что же из-за книжки убиваться. А он отвечал непонятное: дожил, душу в деньги перевожу. Теперь к Пасхе Вита исходила несколько лавок букинистов и отыскала такую же книжку. А когда Лавр обрадованно листал её, нашёл свои пометки на полях. Оказалось, его та книжка и есть, та самая, из лантратовской библиотеки. Невероятны дела Господни.

Липу подмывало монисто показать чудикам, но Филипп просил молчать о подарке и о том, что хочет увезти её. Липа терпела и умалчивала. Светилась тайной радостью и спрашивала у Виты, что такое ясырь. Вита улыбалась и поясняла, ну, что-то вроде невольницы. Липа задумывалась и снова терпела пытку молчанием.

На Светлой седмице Гора почти каждый день заглядывал к Лантратовым. И пока Липа возилась со стряпнёй, накрывала на стол, вдохновенно рассказывал о станице Чершавской. Липа суетилась между плитой, печью, столом, ларями, буфетом и успевала задавать вопросы. Гора восхищённо следил за умелыми, спорыми движениями девушки и обстоятельно отвечал. Ему нравилась хозяйственность Липы, бойкий характер и глаза почти чёрные, как у сестрёнки Вуленьки. Обоим приятно говорить о станице; беседы о предметах тамошней жизни стали их утайкой, скрепляющим и волнительным сговором, будто оба делали что-то неодобренное окружающими, но такое притягательное, от чего не хватало сил отказаться. И если кто-то заставал их вдвоём, оба, не сговариваясь, переходили на сущую чепуху, отвечали невпопад, не поддерживая нового разговора, от чего собеседник ощущал себя лишним и спешно ретировался. Двое же компаньонов с облегчением возвращались к рассуждениям, будто не прерываясь прежде.

– Река у вас, значит, Чершавка?

– Нет. Река у нас Сал и Дон чуть в стороне.

– Сал? Что за чудное названье.

– Так на верховье она Джурак-Сал зовётся, а у нас внизу просто Сал.

– А станица чего ж так прозывается?

– Так по урочищу Чершава.

– И зверьё у вас какое водится?

– Зверья и птиц у нас видимо-невидимо. И барсуки, и куницы, и выхухоль есть.

– Чего такое? Смешное…

– Выхухоль. Хохуля. Вроде крота, только больше.

– Ну пускай будет. И что же, птицы есть?

– Да я тебе столько птицы подстрелю! И дрофу, и казарку, и квакву.

– Лягушку что ли?

– Нет, что ты. Навроде цапли такая.

– А в речке-то у вас купаться можно?

– Хошь, в Сал ныряй, хошь, в Старый Дон. У нас и пески, и камни есть. Даже горы имеются.

– Ну уж и горы!

– Меловые утёсы. Кудеярова гора.

– Кудеярова?!

– Да. Ну то не близко, ехать надо. Места красивые…

– У вас, послушать, так всё красивое. Синё, синё…

– А так и есть. Синё.

– И девушки у вас красивые?

– Красивые.

– Ну так что же тут обретаешься? Не едешь в свою Чершавскую?

– Так в Верее тоже девушки-раскрасавицы.

– Ага, углядел, значит.

– Углядел.

Липа два гранёных стакана достала. После передумала, вынула из буфета две пары праздничные, тонкого фарфора.

– Ну что там у вас ещё?

– Семь хуторов по округе. Все в юрт Чершавской входят. У каждого свой надел земли. Скопом перевалит тысяч за десять десятин, а то и поболе. А в станице самой и церковная школа, и приходское училище.

– И церква есть?

– А как же.

– Нашей, крепкой веры?

– У нас весь юрт старого обряда придерживается.

– А больничка имеется?

– И амбулатория, и потребительское общество, и кредитное товарищество. У нас одних дворов за полтыщи будет.

– Это сколько же народу в селе?

Липа по-взрослому поддерживала беседу. Привычно собралась чай пить из блюдца. Но вспомнила советы Виты и стала дуть на ложечку, осторожно вычерпывая кипяток из фарфоровой чашки.

– Народу, должно, около пяти тысяч. Вторую школу открыть хотели и окружную больницу, но тут революция. И встала стройка. Зато электростанция неподалёку. Первая в губернии. Я там одно время подвизался. Там и похвальный лист получил, и рекомендацию хорошую.

– А чего ж уехал?

– О, то история, похожая на многие – не жилось спокойно, характер зубастый.

– В трактире подрался?

– Да почему в трактире? У нас в станице четыре кабака. Но пьянство среди казаков не уважается.

– А телеграф есть? Или станция телефонная?

– Почтовая станция есть.

– Нет, почтовая не пойдёт.

– Почто так?

– Да вот хотят определить меня в телефонистки.

– Хорошее дело.

– Сама решу, без уговоров. А базар у вас имеется? Или ярманка?

Липа замерла. Какое село без базара.

– Две ярмарки в наших краях. Сорокомученическая и Девятопятницкая. Только, сама посуди, нынче почти заглохла торговля. Разве обмен остался. Барахолка.

– А чем торговали?

– Всем. Бывало, от соли до леса. И скот, и рыбу, и дёготь. И скобянкой, и по мелочи: коробейным товаром. Овец у нас много, отары до тыщи голов доходят. А лошадей в станице тысячи полторы будет. Казачьи кони, строевые.

– Богато живёте.

– Не жаловались до недавних времён. И маслобойня своя, и две мельницы.

– А дома там какие?

– Вот какие возле реки, хоть и на высоком берегу, а стоят на подставцах. А в нашей округе дом прямо на землю ставят. Четыре комнаты у нас. И кухня летняя в две комнаты на курене.

Липу раззадоривало спросить, большая ли семья в том доме. Но Филипп и сам начал рассказ об отъезде из станицы. И ложка отложена в сторону. И чай остывал. Затихло звяканье посуды. И, прекратив хлопотать и угощать, Липа – вся внимание, уставилась на Гору, ещё на первых словах его скользя взглядом по ладной, подтянутой фигуре, по мощным плечам и буйной шевелюре на бок. Глаза предательски попались. Смутилась. А подчинившись мягкому уверенному говору, вовлекалась в свет его обычно весёлых карих глаз, так близко, кротко сейчас взглянувших и тут же будто затуманившихся пеленой горькой памяти.

– Краснота с восемнадцатого года на Дон заползла. Большевики много станиц прибрали. Кажный день вестовые дурные вести свозили. Ходили невероятные слухи. Будто и Нехаевская под Советами, и Нижнеачинская, и Кобылянская, и Сиротинская, и Григорьевская. А наш юрт всё держался. Где тихо переходили, где с кровью. В Нижнеачинской восстание поднялось, да всё равно не выстояли станичники. Войска с города нагнали, а другие станицы не поднялись в помощь. И у нас сход решил не вмешиваться. Вот дрожь за барахло в куренях и сгубила дело. Тогда ж никто не знал, как обернётся, что Дон весь кровью полит будет и красным сделается. Если вернуть восемнадцатый год, думаю, вышли бы. Но то теперь, когда на комиссаров нагляделись. Нижнеачинская четыре раза из рук в руки переходила и всё ж таки советская власть в ней установилась. Вот оттуда стали к нашему атаману гонцов засылать, не нравилось Советам, что Чершавский юрт особняком стоит. Ревком ихний к нам парламентёров пригонял трижды. На последний раз ультиматум выставили от окружного комиссара. Или к празднику Казанской сами местный ревком выбираете, или они с войском придут и атамана заарестуют. А коли ослушаетесь, ждите в гости карательный отряд. Ну станичники на сходке головы ломали. Откупиться не выйдет, как с царскими приставами выходило. Тут дело откупом не решится, эти всё хотят, не только курень твой со скотом и скарбом, они и тебя самого с животом твоим и мыслями заполучить желают. Атаман наш – бывший войсковой старшина – отставку взял. Станичники просили его председателем избраться. Но тот наотрез. Тогда старики стали другую буйную голову искать. А дело постыдное, все врассыпную. В последний день ультиматума на десятом, поди, сходе порешили: выдвинуть председателем подхорунжего одного, Алексан Глягорьича. В другие бы времена такому в атаманы не выбиться, а тут уломали недотёпу, Слава Богу и Сыну Его. Кому ж карателей захочется кровцой своей угощать. Потом членов ревкома выбрали. Думали, продохнём, перекантуемся. Ан нет. Через ревком стали в станицу всякие пришлые пролезать, да хлебные должности захватывать, и решения такие вредные для общества принялись протягивать, что всем миром потом локти кусали, а отменить не могли. Ревкомовцы принялись обходы по домам делать. Скотину не увели, но пересчитали. И инвентарь переписывали, и надел перемеряли, и оружие на учёт ставили. В хатах запретили портреты царские держать. По станице запретили в погонах казачьих ходить. Потом и до икон добрались. Заволновалось общество. Вроде пока не разор, а прижим. Чего дальше ждать? Старики пытались сдерживать фронтовиков – самых языкастых, наглотавшихся в городе и на фронтах свободы. Да куда там, как удила закусили, не удержишь, что коня, что самого всадника. А тут в один день мальчишки возле церкви в цурки играли и прослыхали кое-что. По хатам бегуть и кричат, церкву, мол, закрывают, попа выгнали из станицы, иконы выбросили. А храм у нас старый, хоть и купленный, привозной. Его общество вскладчину выкупило в слободе Зимовейко и в Чершавскую перевезло прежде рожденья моего. У нас и сосуды серебряные имелись, и Евангелия старинные, и образа древние. Ну, тут с разных сторон станичники к церкви понеслись. И я верхом. Прискакал, а народ утварь разбирает, с диисусов и складней грязь отирает. На церковных вратах амбарный замок и все новость обсуждают, что в станице колхоз будет «Красный бедняк», а храм под элеватор отойдёт или под инкубатор. А тут детишки кричат: попа топить повели. Ну, мы к реке двинулись: кто верхом, кто пёхом. А холода стоят, дело к зиме. На реке ветер, волна поднялась. Ревком с охраной и всё хуторское правление на берегу топчутся. А поп с попадьёй и двумя детьми в лодке, на середине реки. Им велят вон из села убираться, переправляться на тот берег Сала. Поп, главное, стоит во весь рост и не гребёт вовсе, остальные его за ноги держат и плачут. Лодку качает, заносит. Мы к берегу, а на нас ружья. Винтовки выставили и ржут: вот глядите, сейчас и проверим, как Бог ваш попа спасёт. У нас на глазах лодка и перевернулась. Поп с попадьёй потонули, мальцов их – подростков – правда, вытащили мы, на конях доплыли. И ревкому тому вместе с охраной зубы повыбивали прямо на берегу. А на следующий день в станицу отряд из Нижнеачинской объявился на подмогу. Я дома с матерью сено ворошил. Через два дня мне на электростанцию возвращаться. Отец занемог, лежал в постелях. Вуленьку, сестрёнку, дома не застали, она у нас в учительницах. Пришли они вчетвером: трое чужаков и подхорунжий Алексан Глягорьич – председатель новоиспечённый. Оказалось, ходють по домам тех, кто им у реки неповиновение выказал. У нас обыск учинили. Да что искать? Портретов царских мы не держали. А иконы – вот они, в красный угол гляди. Так один там, рябой, у них за старшого, охальная сволочь, на фонарь карбидный позарился, посуду нарочно побил. Щипцы для сахара прикарманил. Я молчал. Силы неравные, батька непрочный, а служивых-то трое. Мать тихо плакала, черепки собирая. Но когда рябой из-под икон рушник вышитый сдёрнул, да стал его тут же на ноги вместо портянок наматывать, я считать перестал. Никола свалился и Приснодева об пол. Шашка именная отцова над его постелью висела. Отец до отставки вахмистром служил. Ну, выхватил я, порубал и мебель маленько, и рябое рыло. Остальные сами сбежали с куреня, хотя и при оружии были. Рябого я из дома до ворот шашкой гнал. У ворот на меня Вуленька бросилась, со школы шла. На шее повисла: братка, братка, не надо, да не надо. Тогда только и очнулся. Гляжу рябой в крови на дороге распластался. Мать за спиной воет. Народ бежит. Обступили они ревком и там во второй раз за всё выдали: и за погоны, и за храм разграбленный, и за попа с попадьёй. А вечером сообща собрали меня и отправили из села. Как известно, с Дона выдачи нет. Станичники обещали за родителями приглядеть, и мебель починить. Коня общинного дали, чтоб моим вороного не лишаться. Отбыл я в Зимовную луку, в Зимовейко, как у нас говорят. Оттуда родом Вуленькин жених. Отсиделся у его родни недели с две. Потом передали, на станцию возвращаться нельзя. На ней вовсю красные порядки. А после пришло известье, что лучше перебраться мне подальше от родимых краёв. Потому я в Верее и оказался. Со станции наши староверы дали характеристику и ходатайство, как хорошему работнику, и шепнули, что через церкву в Верее смогу обустроиться на месте или службу в самой Москве сыскать. Ну, а остальное, ты, ясырь моя, знаешь.

– Так что же, убил ты человека?!

Липа на одном дыхании слушала, а тут выдохнула, и ложечка серебряная дрогнула: о фарфоровое блюдце звяк-звяк.

– Убил, да не до смерти. Ранил только. Мне потом Вуленька письмо присылала. Рябого того после излечения в станицу не вернули. Не приглянулся он Чершавской, не прижился. На повышение ушёл, в город.

– Слава Тебе, Господи! Подумала, смертный грех на тебе.

– Бог уберёг.

– А что же твои?

– Всё как у всех – под красным бесом живут. Вуленька в Зимовейко съехала, замуж вышла. Только вот я на свадьбе не гулял. Да и свадьба не того размаха, что прежде у казаков справлялись. Вроде улеглось то старое дело. И матушка с батюшкой ждут сына домой. Дон – не тот, притих. Но ужасти не забудутся. Казака свободы лишить невозможно. Так что, почтенная Олимпиада Власовна, милая ясырь моя, придут времена стать Вам на моём курене хозяйкой.

На Фомину неделю, когда люд крещёный с покойничками христосуется, встречает радостные весенние поминки, во флигеле началось что-то странное. Сперва Липа подметила, что швецы чудно расходятся: не успев прийти, бегут обратно. Так она обнаружила худющую девушку и парня в бескозырке, пару молоденьких работниц в красных косынках, знакомого баяниста, потом женщину постарше в телогрейке. И всякий раз то телогрейка, то косынки, то бескозырка удирали с крыльца, будто босиком по углям. Видела промелькнувшую в окне Мирру, странно белую лицом. А под вечер в том же окне появился бледный-бледный Дар. Смотрел на окна Большого дома. Тут его приметил вернувшийся из музея Лавр. И непонятное не только не объяснилось для Липы, но более запуталось. Лавр пошёл к швецам. Сам. Был там минут с пять. Вернулся. Спешно полез в ящик комода, где лежали иод, бинты и хина. Прихватил пустую посуду. И забрал с плиты горячую похлёбку из репы с чечевицей. Закрыл дверь флигеля и с час не показывался. И больше никто в Малый дом не приходил. Липа диву давалась происходящему. А через час выскочил и сам чудик всклокоченный, как швецы до него днём, и велел Липе бежать в Шереметьевский лазарет, просить профессора Евсикова прислать в дом Лантратовых лекаря. Когда Вита вернулась из приюта и выслушала сбивчивый рассказ Липы, доктор из Шереметьевской больнички откланялся и между двумя домами помертвело.

Все боялись произносить вслух страшное слово: тиф.

И пошла жизнь неправильная.

Так утверждала Липа, поникшая и причитавшая: «Господи, хоть бы было, как было». Теперь варила на пятерых. Двое едоков прибавилось. Правда, что там за едоки, одно название и извод продуктов. Чтобы сделать небольшой запас провизии, пришлось снести на рынок столовое бельё и мебельные чехлы. Зал сразу как-то помрачнел.

– Переможемся ли, Виточка?

– Переможемся.

Вита строго-настрого велела не добавлять Лавру «драмы» нехваткой припасов и средств. Обещала скорой получкой выправить положение. Но о жизни дома Малого дом Большой получал сведений всё меньше и меньше.

Есть самостоятельно больные не могли. Лавр то брату, то Мирре силком вливал пару ложек бульона; поддерживая на весу голову, следил, чтоб проглотили. Так он сам рассказывал в редкие выходы на воздух. Часто миски и котелки, приносимые Липой, оставались нетронутыми. Казалось, Лавр сутками не ел. Приходилось ему, подхватившему двоих с первых часов болезни, следить за расписанием лечения, данным докторами. Первой слегла Мирра, за нею Дар, и оба, бессильные, в полусознании, метались на устроенных во флигеле постелях. Приезжал профессор Евсиков, затем направленный им – доктор Клейнерс. Оба настаивали перевезти больных в лазарет, как только освободится место в «тифозке», специальном отделении, выгороженном под нахлынувшую с первым теплом эпидемию. Оба доктора не из тех эскулапов, что глубокомысленно умозаключают: «ничего определённого сказать не могу-с, то ли инфильтрат, то ли скарлатина». Сразу подтвердили сомнения: тиф.

Лавр написал в музейное бюро открепительную бумагу, и Липа снесла её на Малую Знаменскую. Домой не заглядывал. Дневал и ночевал во флигеле, держа дверь на запоре. Домашним запретил входить к себе. Во владение Лантратовых забегала парочка из швецов, справиться о здоровье начальницы клуба. Но остаться или чем помочь не пожелали. Появлялась дважды мать Тони, женщина малого роста и необъятных размеров сарафана. В первый раз погорлопанила во дворе, что дочь её держат во флигеле под запором. После переговоров с Лавром, ретировалась, не решившись войти. Во второй приход мамаша вела себя монашески тихо. Перекатилась по двору, положила на крыльцо свёрток с пожитками и удалилась, не дожидаясь вестей или других визитёров. Заявлялся и Федька Хрящ. Но лучше б не приходил. Побуянил с приятелем под окнами, кулак поранил о вылезший гвоздь и, обиженный на Лантратова, не отворившего дверей, пошёл догуливать праздник: у кунака день получки. От ворот возвращался, грозясь поджечь Большой дом. Последним обозначился новый квартхоз, сменивший предыдущего – морячка, отбывшего в плаванье. Новенький справился, тут ли очаг тифа. Утвердившись, повесил на ворота жёлтую карточку: «сыпнотифозные». С тех пор лишь дважды отворялась калитка Лантратовых: дьякон Буфетов присылал среднего сына, спросить, чем может помочь приход, да к Липе наведывался Гора. Последнего сама девушка и отвадила от дома, стоя на ступенях крыльца и делая «страшные глаза».

– Вита!

– Что, Липочка?

– Не молчи.

– Не молчу.

– Помертвел наш дом.

– Что ты…

– На базаре толкуют, всякая болезнь есть отпадение от Бога.

– А у нас ни хинину, ни тиаколы, ни сыворотки, ни камфоры. И в городе не достать.

– Говорят, мышьяк помогает, синька или сулема. А ещё шампанское.

– Ну, что за глупости?

– Не серчай. Доктора, поди, принесли порошки.

– Ты видела, на воротах табличка «Тут заразные»?

– Обратно? Я одну сорвала.

– Не срывай, пусть висит.

– Да почто нас как чушков метят?

– Не срывай. Если он выйдет, позови меня.

– Отоспись хоть с дежурства.

– Непременно позови!

– Позову, позову.

– Дай слово.

– Да как же слово можно дать? Чай, не монисто.

– Какое монисто?

– Никакое. Ты опять завтра пойдёшь?

– Куда?

– Сама знашь, куда. В тюрьму.

– Пойду. А вот ты откуда знаешь про мои дела?

– Иди, иди, ложись. А то, может, съешь кулеша-то?

– Мне сон дороже еды.

– А я вот, не емши, не усну.

– Так разбуди же, если выйдет.

– Разбужу. Господи, хоть бы было, как было.

Эпидемия накатила на город несдерживаемой стихией. Будто разом на всю землю, все страны и города лёг слепой туман. И бесполезно что-либо предпринимать, пока не рассеются белые воды тумана той же рукою, что допустила. Сиди человек в доме своём – в утробе, в храме Христовом – думай и молись, молись и думай. Авось тя и обойдёт болесть. Люди на улицах прибавили шагу, шли судорожно, пугливо, чурались друг друга, посерьёзнели лицами. У всех выходило невольной гримасой одно и то же выражение: «Только этого нам не хватало». Больницы и госпиталя быстро переполнились. Слухи доносили всё новые и новые факты, один ошеломительнее другого: о закрытых гробах, смертных бараках, братских могилах, сжигании неопознанных трупов, махинациях с лекарствами, повсеместной кремации заместо погребения почивших в землю. Среди хаоса страшных вестей пришла весть радостная. Диночка прислала телеграмму из четырёх слов: «Доехали благополучно. Лодейное Поле». Смутило это Лодейное Поле, но слово благополучно утешило. И новое слуху название отошло куда-то на задворки, до момента, когда решатся насущные дела и отпадут тревожащие мысли. Тогда можно будет вернуться к телеграмме и обсудить с Мушкой. Тем более, что через два дня на третий Вита ходила теперь в одну неприятную контору и больше вовсе не имела свободного времени на отвлечения.

Вита ловила каждый выход Лавра на крыльцо, каждое его появление, промельк в окне. Виделись они теперь редко. У неё служба с ночными дежурствами. У Лавра добровольное отселение во флигель. Почему он? Почему здесь, не в лазарете? Ведь он не доктор, не санитар. Чем оправдана такая неосторожность? Но что смыслу ей задаваться нелепыми вопросами, на какие никто не ответит. Он в доме напротив, за пеленой болезни и как будто отвёрнут от света. И там его брат-молочник, и там девочка из его детства – взрослая, зовущая, чувственная чужая жена. И возможно, именно сейчас во флигеле, где так самонадеянно он заперся, собираясь справиться в одиночку, происходит его противоборство с миром, куда не вмешивается никакая другая человеческая сила. Вот он, осунувшийся, с засученными по локоть рукавами, очень собранный, поджигает спирт в стеклянных банках. И всполох в раме, и всплеск оконного стекла озаряет проём окна, как озаряет короб факира таинственное синее пламя. Конечно, жизни троих, двоих заболевших и ринувшегося спасать, будут зависеть от их силы и воли Божьей. Но так хочется верить, что он выходит, выстоит, не заразится.

Не хотелось зажигать света. Тёмная кухня, начисто убранная ими с Липой в ночь, не выдавала присутствия. Если бы Лавр отвлёкся от своих забот, он всё равно не разглядел бы наблюдающих за ним впотьмах глаз, так черны оставались окна Большого дома. А холод стекла перебрался на висок, когда Вита глядела, как милый, милый юноша двигается по комнате, склоняется над лежачим, стряхивает термометр, несёт воду и чай. Липа, нахлопотавшись за день, давно спала и потому, кроме печи и пузатого самовара на углях, подтверждавших шипениям и шорохами свою одушевлённость, никто не слышал шёпота Виты.

…Невозможность моя, несбыточность. Даже ниточкой тонкой не связаны. Непорочные наши свиданья, не обязанные ничему. И никакого рыданья, страданья, одна радость бескрайняя. Ты тот, кто делает меня сильней, слабей, мудрей, глупей, слепей и зрячей. Ты – настоящий. Но едва ты оборачиваешься, я становлюсь ранимой и безоружной. Эта комната в два окна так светла и так безнадёжна. Я не чувствую боли острой, я счастливее стала просто. Но мне по-прежнему тебя мало. Я не знаю вкуса твоих губ. Смуглые руки твои никогда меня не держали. Между нами, без вычета, важно всё: и слова, и молчание. Глаза – жесточайшее из зеркал, смотревшие с нежностью братской. Ты – брат мне, опора и весло. Правило, руль, штурвал. Ты – входивший ко мне без стука во всякий час, без спросу, отовсюду. На расстоянии не сокращающемся ты стал ребром мне, деревом, корнями. И ломкий стыд тебя впустил. Бесстыжее меж нами невозможно. Но знай, я больше не сестра. Я что-то упустила, нет, унесла с собой, где б ты не находился. Отобрала. Когда-то всё внутри меня болело, сомневалось. Теперь поёт и не стыдится, и белеет. Но не сказать о том ни вслух, ни шёпотом. Забрать тебя у той червлёной болезной ночи, чтоб спасти, тебя спасти, не удивляйся. И у меня сейчас в горсти теплеет наше счастье. И пусть о том не знаешь. И пусть стоять так против всего. И сторожить. И вглядываться в темноту горячую с синими всполохами. И ничему не отдать. И отстоять. Ты – за них. Я – за нас. И от всего того, что будет, во что не посвящён, исходит свет. Пусть ты и безразличен к моим молитвам, что бьются о наличник твоих окон то по слогам, то слитно, то сбившись, то в унисон. Но не могу тебя ничему доверить. Только молитвам и снам своим. И ты не видишь, ветра слегли. Последний снег почти растаял. Явились звёзды. И люди спят по двое. А ты не видишь. И пусть то, что сейчас происходит с нами, называется несовпадением. Всё же иногда обо мне думай, пусть недолго, но что-то хорошее. Есть горчайшая сладость смотреть, как ты выходишь на крыльцо, глубоко вдыхаешь сырой воздух, как запрокидываешь голову в небо, ёжишься, раскручиваешь скатанные рукава рубашки, щуришься на моё незанавешенное окно. Не видишь. А я смотрю на тебя и шепчу одно слово: л-ю-б-и-м-ы-й. Тихо-тихо, чтобы не услышали печь и самовар за спиной, чтобы ты не услышал. И, наверное, это слабость: неисчислимо заблуждаться в своих словах. И, наверное, это празднество, а не праздность, придумывать, как ты целуешься, не зная вкуса твоих губ. Вот так стоять и понимать, что никогда уже, нигде, не быть счастливей. Так и хочется вслед за милой девочкой повторить: Господи, хоть бы было, как было. Но ледяной холод у виска напоминает в мыслях о тебе те беды, не прожитые, навалившиеся на нас. И встаёт неразрешимый вопрос: что же будет, что будет?

Лавр временами выбирался во двор наколоть дров или на крыльцо продышаться.

Вид притихшего города, оттаявшего, отстоящего сада и безмятежного ночного дома давал передышку и надежду. Приходила на ум неизвестно откуда всплывшая фраза «нощь не светла неверным». Девочки спят. Нелегко им приходится. Несытно живётся. А сил мало. Вита давно в себе носит чувство вины, будто она оставила детишек трудовой школы сиротами. Он видит её ежечасную муку, как трудно сносить, нет ни слёзы даже, а немые укоряющие детские взгляды. А как объяснить и объясниться? Как дать тепло всем и каждому из её мальчиков? Не просто и Липе. Походы в скупку или на базар в осчастливленном революцией городе сродни попаданию в криптию, где того и гляди затолкают, обокрадут, шваркнут нагайкою, заберут в участок. «Красная милиция» ничуть не милосердней свирепого держиморды из царского околотка, тот хотя бы богобоязненным слыл. На кухне Липе ежедневно нужно сочинить из скудной добычи что-то съедобно-вкусное. Недавно Вита предлагала отличный выход для девчушки: есть возможность устроиться на телефонную станцию или пойти на курсы сестёр милосердия, если прибавить возраста и сказать, что шестнадцать наступило. Но Липа так привязалась к дому, что не желает оставлять хозяйство и менять порядок, ею же установленный. Ей кажется, что без неё в доме порядня нарушится, дом дрогнет. Ну как втолковать Найдёнышу, не хозяйством крепким держится дом, не режимом, не расписанием, хотя и переместилась жизнь в последнее времена из комнат на кухню. И как переубедить «крестьянскую правду» Липы, не ясно.

Девочки спят.

Знали бы, как их присутствие рядом помогает выстоять. Как выручают Липины обеды и как смешат её советы пересыпать всё во флигеле нафталином, договориться с домовым, прочесть заговор от глада и мора. Как верно разумная Вита затребовала сжечь одежду свалившихся в болезнь. Как трогательно передала ему лавровишневой воды, для успокоения нервов. А он не чувствует никаких нервов. Мысли на себе не сосредотачиваются. Он благодарен обстоятельствам, сводившим с осени их троих под одной крышей. Не представляет, как бы в одиночку холостяковал тоскливым, мёрзлым московским житьём двадцатого года. Насмотрелся и наслушался про чужие дома. Нынешний трагичный уклад превратил приличное прежде домашнее устройство многих дрогнувших в аварийное, где смешаны в одну кучу тряпьё, скарб, люди, лекарства, пища, топливо. А у них в дому, неслыханным чудом поддерживаются старые порядки, чистота и принадлежность предмета к месту, всё «как тогда». И все трое обитателей Большого дома за это охранительное «тогда» держатся. Быт – это таинство, это священство. Может, не так уж и не права Липа в своих суждениях.

Вообще, в революционные годы потребности странным образом обмельчали до чрезвычайно примитивных вещей: как устроить дымоход, чем растопить самовар, из чего заварить чай. Сосредоточенность на простом отвлекала от дум, понижающих дух. Как при том, девушкам удавалось избавляться от хмурых настроений, непонятно. Липа оставалась потешной, Ландыш – неизменно милой и оживлённой. Немудрено, что ей самой, преданной заботе о сиротах, не до него, рассеянного, незнающего быта, не умеющего устроиться в советской системе учреждений на выгодное место, скучного недоучки. Пусть теперь, когда последней весточкой от отца – смертное письмо, ей не до отклика на чужие чувства. Пусть не время, а всё же исходящее тепло, невероятная нежность и женственность Виты, греют и обнадёживают. И четвёртые сутки подряд ненадолго забываясь поверхностным, зыбким сном в хромоногом кресле, он с заранее ожидаемой теплотой и предвкушением нежности возвращался мыслями к домочадцам Большого дома. Вот наступят мирные безмятежные времена, и он решится спросить у Ландыша начистоту: любила ли она когда-нибудь. Она снится ему, как при первой встрече, в белой блузе и зелёном берете на пшеничных локонах. Она улыбается и что-то показывает в горсти. Каждый раз он пытается понять, что же в её ладошке. Но как только из соседней комнаты заслышится стон или кашель, сон рассыпается, Ландыш хмурится, закрывает ладонь. И он снова не получает разгадки.

Тоня часто просит воды. Доктор говорил давать дробное питьё. Дарка не жалуется на жажду. Он вообще не жалуется. Когда приходит в себя от жара, смотрит виноватыми глазами. Молчит. Однажды сказал: «Прости. Не враги мы». Лавр подушку больному взбил и чаю поднёс ближе: «Враги у тебя такие, что подло в спину не вдарят. Своих остерегись». В глаза поглядели, и простили друг другу. Но прежнего тепла нет. И не обида держит, а доверие ушло. Ведь и человек мирный со мной, на которого я полагался, вкушающий хлебы мои, поднял пяту на меня. Подсекло Дарку. А ну как выздоровеет, да не проймёт его? Но отступаться нельзя. У брата и душа, и тело нынче поражены, изранены. И сердце снова поверило, обойдётся: одумается братка. Эх, Лахтин, Лахтин! Иногда видно слезу в углу глаза; слеза стекает в серое пятно наволочки, потому что голова Дара часто повёрнута в сторону лежащей под окном Тонечки. Как трудно ставить девушке банки, но доктор показал и велел повторять через день. Тоня раздевалась сама, ничуть не смущаясь обоих, медленно задирая сорочку на шею. Лавр прятал своё смущение, а потом и вовсе забыл о нём, потому что не видел разводов сосков, как раздавленных слив, на пышной, колыхавшейся кашлем груди Тони. Он видел спёкшиеся губы, лихорадочный блеск зрачков, жаркий лоб, липкую рубаху и спину в синих вздувшихся кругах. Видел мальчишескую стрижку и не помнил Тоньку с косами. А девушка криво ухмылялась: «Срезать не придётся, нечего уже». Он видел ускользающие глаза Дара, следившие за ними. Дар совсем плох, говорит мало и неохотно. Изредка ругается, что сбился со счёту: то у стенки напротив выходит дюжина пальмет, а то на одну пальмету больше.

Попеременно кто-то из двоих лежавших впадал в забытьё.

Временами казалось, что Тоня болеет тяжелее, переносит сыпняк хуже. Но, возможно, больше капризничает, как сказал Клейнерс, и на поправку пойдёт быстрее. Дарка сильно ослаб, исхудал, ложку в руке держать не мог, хотя так не метался в жару, как жена его. Лавр ходил за обоими, словно исправная нянька, опытный медбрат, хотя прежде не приходилось ухаживать за больными и выносить судно или ведро, как теперь. Он не осуждал комсомольцев-швецов, Хрящевых-родителей, не пожелавших забрать дочь в барак. Изумлялся лишь Тониному старшему брату, осоловевшему, не видевшему угрозы: ведь сестра его в состоянии, сопряжённом с гибелью. Иногда девушка бредила и бессвязные слова на её губах, казалось, нельзя разобрать. Она часто повторяла одно и то же: «мох», «порох», «шорох», «плох», «всполох», «врасплох», «переполох». Когда приходила в себя, странным взглядом уставлялась на дремавшего рядом Дара, будто не узнавая в нём ни мужа, ни знакомого. Иной раз казалось, она и Лавра не узнаёт, глядит на него, как глухие глядят, ожидая повтора слов и пытаясь по губам прочесть, чего нужно. От тифа жди каверзы: и слепоты, и глухоты. Тоня привередничала, просила унести часы, они мешали ей спать, хотя ход стрелок совершенно бесшумен. Лавр стоически сносил придирки больной, терпеливо повторял свои вопросы, медленно, как бы по слогам произнося слова. Кротко считал с Даром узоры букетов на обоях. Строго следил за приёмом порошков, чтоб избежать припадка. Промакал полотенца холодной водой и менял высохшие на разгорячённых лбах. Забывал поесть. Доктора говорили, что продолжаться подобное положение может до двадцати суток к ряду. Иногда его настигало отчаяние, но он ждал от дьякона Лексея Лексеича обещанного гваякола и кодеина, от профессора Евсикова – два места в «тифозке», а больше всего – с опаской и надеждой – со дня на день ждал кризиса, который, как сказали эскулапы, решит дело. Давно забыты детские волшебные заклинания «алавар, алавар», остались лишь поддерживающие, настойчивые молитвы к Владыке Мира.

Часы на новом месте – в соседней комнате, где кемарил в кресле – бесшумно отстукивали старое время: сутки за сутками, сутки за сутками. Секундные стрелки шептали: «мох», «порох», «шорох», «всполох», «врасплох», «переполох», «плох», «плох», «плох»…

15

Минуты незнания. Дни наградные

В присутственных местах всегда особо жалеешь времени.

В длинной очереди мучительно сковывает ожидание и зависимость: боишься утерять свободу. Может быть, и дел особых нет вне присутствия. Может, очередь сейчас наиважнейшее твоё дело. Может, минуты незнания дают надежду. Но ощущение несвободы невыносимо тяготит. Здесь приходят на ум мысли, до поры отлёживавшиеся где-то неподалёку, но их черёд всё не наступал, вытесняемый суетой и спешкой. Может быть, ты прячешься за насущное, чтобы не оказаться беззащитным перед испытывающим, превышающим и неподвластным. А в долгом стоянии залежавшиеся мысли, наплывая, оттесняют сиюминутные, скорые, и овладевают тобой безраздельно. Похоже, так со всеми и происходит; очередь погружена в молчание и только изредка где-то возникает перебранка. Очнувшиеся от собственных размышлений прислушиваются к ссоре, с любопытством ловят подробности. «Бывалые» не дают ссорам перерастать в скандалы. Иначе «окно приёма» закрывается до следующего дня. Иногда стычки оканчиваются слезами, и тогда очередь надолго сосредотачивается на монологе плачущего. За время стояния все знают истории друг друга, подбадривают, дают советы, приводят примеры случаев соседей, дальних родственников, горемык и страдальцев. И только совсем бесцветные истории не привлекают внимания; как странно, «скучное горе» не вызывает сочувствия и поддержки.

Сегодня Вита стояла в необычном раздражении. Давно раздражал дортуар – убожество, уныние и скука. Временный приёмник-распределитель взрослых и детей-подростков, старше двенадцати лет, занимал бывший особняк лицея Каткова. Тут же расположился Совет детских приютов. Странное дело, при Советах пропали все люстры усадьбы: на лестничных пролётах, в рекреации и кабинетах, на сколько можно было видеть, всюду висели голые лампочки, кое-где прикрытые казённым раструбом из фольги. Устроители нового советского исправительного учреждения изрядно постарались испортить стиль ампир смелым пролетарским представлением о красоте и искусстве. Лепнина и пилястры ярко-красного цвета в сочетании с ядовито-жёлтыми, затёртыми верхней одеждой, стенами, лишь добавляли отвращения и тошнотворности напитавшимся их нелепостью, выходившим из духоты глотнуть воздух. Просителей удивляло, как сами они ещё не поглощены бесчисленными спальнями и гостиными особняка, превращенными в камеры каземата. Кабы не острая надоба, бежать бы отсюда, не оглянувшись.

Виту отворачивало от чужих, ненужных баек, но и на своём никак не выходило сосредоточиться. Пыталась вызвать во фронт отодвинутые мысли, ими огородиться от людского многоголосого, многоглазого существа, расползшегося по дортуару и лестнице здания. Взглядом то и дело натыкалась на примелькавшиеся за неделю лица, приметную одежду, застылые позы, отвлекалась на них. Вот старуха в капоте всегда сильно наклонена вперёд, как бы согнута пополам, и потому перед ней остаётся некое пространство, куда мог бы втиснуться ещё один проситель. Но так только казалось со стороны, потому как старуха почти всё время опиралась на посох, изредка выпрямляясь и высвобождая место. Сына её взяли за торговлю игральными картами. За спиной у Виты пыхтит женщина-гренадёр, потная и неухоженная. Она часто говорит о еде, часто жуёт корки, намазанные чесноком, чем вызывает неприятие или зависть некоторых из рядом стоящих. Ей положено раз в неделю свидание с сестрой, ожидающей приговора за спекуляцию сырыми спичками. За гренадёром прячется совсем юная женщина, востроносенькая, незаметная, и запоминается только тем, что похожа на мышь. Её мать обозвала пьяного милиционера жандармом. На площадке лестницы мужчина в драном френче затеял разговор о великой просветительской миссии большевизма. Впереди Виты сегодня прямая спина незнакомого мужчины. Мужчина, похоже, впервые «у Каткова». За полтора часа не шелохнулся, ну, кроме тех двух-трёх раз, когда очередь продвигалась на шаг-полшага вперёд. После ночных дежурств Вита дремала стоя, но через силу сбрасывала дрёму, всякий раз боясь уснуть по-настоящему и уткнуться в Прямую Спину. От человека исходило ощущение, что возле него кто-то только что умер. Прямая Спина и сам не походил на живого, из-под котелка виднелась нечувствительная бледно-землистая скула опущенной вниз, безвольной головы.

– «Кутьи» прошли. Опять одним кандёром кормять.

– А наш сказывал, кашу перловую носили, да ложки не выдали.

– Как же исть?

– Как хочешь, так и ешь. Вот те социальная справедливость.

– Я сваму прошлый раз утром ложку передала, так вечером упёрли.

Курить в дортуаре возбраняется. Курить возле парадного возбраняется. Курильщики уходят в парк под мокрые деревья. Возвращаясь, теряют очередь. Но «бывалые» всегда в курсе, отслеживают, зовут, указывают – «зелёный шарф за каскеткой стоял, не за картузом, а за каскеткой; да не впереди, а сзаду». Вита тоже иногда выходит с курильщиками под мокрые деревья. Просто чтобы глотнуть воздуху, потому что на лестнице и даже в промозглом дортуаре стоит отвратительный запах запустения: плесени, коммунальности, общественного клозета. Очередь не кончается у первого окошка с надписью «Список задержанных». Далее кишащая людская свалка разветвляется и доходит до второго и третьего окна, возится, шебаршит, точно разрубленная детским совочком гусеница. Над вторым окном надпись «Заявление на свидание с задержанными», над третьим – «Передачи для арестованных». Как всё бестолково устроено. Неразбериха. Вита дважды достаивала до первого окна и дважды доходила до второго. Не найдя в списках Сиверса, к третьему окну не обращалась. Во втором окне однажды попросила свидания с мальчиком Ковалёвым. Историю ребёнка знала из своей изначальной очереди в бывшем лицее Каткова, когда стоявшая впереди неё старушка в подробностях, слабеньким голоском рассказывала окружающим, что если уж нынче не достоится, то другим разом и вовсе не придёт – помрёт. Старушка оказалась соседкой семьи Ковалёвых, развалившейся в одночасье. Отца-кормильца застрелили рикошетом при поимке уличных грабителей. Мать на почве трагедии ослабла и подхватила заразу; её увезли в «тифозник» без памяти – не выберется. Мальчик с младшей сестрёнкой голодали пять дней, подьедаясь, чем Бог послал, у больной одинокой соседки. А после мальчишку схватили на краже бочковой селёдки. Девочку тем же днём люди в форме увезли в Дом малютки на Солянку, а мальчишку двенадцати лет доставили сюда, в распределитель.

В тот день старушка не успела до закрытия пробиться в «окно заявлений», хотя в списках ребёнка Ковалёвых нашла. А в следующий свой приход Вита действительно не обнаружила старушки и жалела, что не расспросила её адреса. Сиверса снова не отыскали в списках, но, как говаривали «бывалые», это ничего не значит, не поддавайтесь мерехлюндии. Из-за неразберихи в режимно-исправительных заведениях задержанный часто появлялся «на бумаге» лишь через две-три недели со дня ареста. Сегодня Сиверс снова не значился. Тогда Вита попросила свидания с ребёнком Ковалёвых. И тем же днём на Остоженку она пришла повторно со справками от директора приюта, дающими право забрать мальчика в Трудовую школу имени Коминтерна. Таким же образом спустя день получилось забрать второго мальчишку по указке Ковалёва – четырнадцатилетнего – но выглядевшего не старше десяти-одиннадцати. Дружок его по тюрьме попал туда и вовсе за нелепый проступок: ради шутки, на спор, стащил кисет у часового. Махорки в кисете с «гулькин нос», но так как солдатик «стоял на часах», дело спустить не могли. Шутник поплатился свободой и среди малолетней шпаны приобрёл прозвище «Антрацитов», как вор по табаку. Теперь оба мальчика пристроены в старшую группу приюта и выбирают себе занятие по душе в кружке художественной ковки, лозоплетения или слесарных мастерских.

Несвойственное раздражение сегодня отворачивало от ненужных, надоедливых баек. Испугали прошедшие от «головы» очереди слухи, что принимать будут «по букве». То есть вставай под ту букву, с какой начинается фамилия задержанного; и каждой букве назначат свой день. Если выглянуть из-за Прямой Спины, закрывающего необычным размером и ростом, пожалуй, повыше роста Лаврика, обзор, то можно видеть голову очереди перед «окном со списком». Господи, вот вспомнился Лаврик. Как странно, уход за больными и борение с чужой болезнью отвлекли Лавра от всего происходящего с его домашними дома и во вне. Спасительные минуты незнания. Знать, и не стоило и посвящать в её походы, не допустил бы.

В узком проломе-прямоугольнике, как обычно, виднеется грушевидное лицо писаря с идиотическим выражением и красными рыбьими глазами. В который раз на ум приходит мысль: гробовщики, копатели могил, охранники, надзиратели и писаря в тюрьмах есть заложники выбранной стези или даже самой судьбы. В «окне свиданий» – птичья голова с лицом несколько приятней. Тут писарь моложе возрастом и чище взглядом, с маленькими детскими губами. Видимо, пока не набрался ненависти к неубывающей очереди, исподволь разъедающей ядом горя его «должностное» нутро. Если посчитать по спинам, то до проёма оставалось семь человек. Возможно, и больше, за отходившими Вита не следила. Распределитель на Остоженке ей назвали, как самое вероятное место нахождения недавно задержанных арестантов. Сюда со всей Москвы свозят. Искать Бориса дома у m-me Сиверс неблагоразумно, да и нелогично по двум причинам: задержанных выпускают в исключительных случаях, тут не тот случай, не исключительный, и, должно быть, сама m-me давно вне города, если вспомнить рассказ директора о расчёте. Вита не задавала себе вопроса, что делать, если Сиверс не объявится в списках приёмника-распределителя и на следующий раз. Собиралась встать «на букву С», если слухи подтвердятся и очередь в действительности поделят. Пока предпринимала розыск, обнадёженная и утверждённая справками, выданными диром, как воспитателю детского приюта. Бьянка Романовна укоряла за самодеятельность. Приют и так регулярно пополнялся воспитанниками через Наркомат образования и ВЧК. Но чтобы воспитательнице добровольно посещать приёмник-распределитель, гнусную и мерзейшую инстанцию – где такое видано? Старый преподаватель словесности, ныне сотрудница красной трудовой школы, пеняя на излишность поступка, одновременно и восторгалась мужеством своей молоденькой коллеги. Вита же умоляла: «Прошу, никому не говорите! Вы, я и Несмеянов».

Свезло, семеро прошли торопко. Писаря Канцелярии готовились к перерыву на обед, гнали. Задержка произошла только с Прямой Спиной. У мужчины оказался неприятно-скрипучий голос, и вся его фигура не предполагала жалости; он как бы и сам в ней не нуждался. На отказ в свидании с невестой Прямая Спина яростно возмущался беззакониями и грозился жалобой в Наркомат внутренних дел. Из окна высунулась грушевидная рожа и вслед Прямой Спине орала, намеренно форсируя голос, что и самого «жениха» можно хоть сейчас закатать и упечь, как порочащего Советскую власть. Представитель той власти с отвратительной обнаженностью действий демонстрировал свою всесильность над беспомощным, громко выкликая часового. Мужчину быстро отпихнули от окошка «свои же» из очереди, едва убедившись в отказе: не задерживай, проваливай, не испытывай судьбы. Долго раздавались по гулкому дортуару возмущения скрипучим голосом. Той же силой очереди и Виту придвинули к «птичьей голове». Очередь недовольствовала предстоящей потерей трёх четвертей часа «на обед».

«Птичья голова», как правило, не поднимал глаз на посетителей, никогда в глаза ходатаю не смотрел, утыкаясь вперёд, примерно в середину туловища. Проситель сам вынужден низко склониться к пролому в стене возле двери с совсем несмешной табличкой «Вход воспрещён под угрозой расстрела». Расстрел. Расстрел. Расстрел. Самое гулкое, самое острое, оно же самое избитое нынче слово. Расстрел – слышишь и в очереди за хлебом, и в трамвае, и в спальне приюта. Расстрел – кричат афишные тумбы, листовки с забора и клозетные ямы. Не потому, что листовками теми и газетёнками-однодневками подтирается «новый человек». А потому как у выгребной ямы истреблять проще, издержек нуль.

Сегодня «птичья голова» дёрнулась, вверх, вниз… и вдруг снова вверх. Вита близко увидала заметавшийся взгляд, нос-клювик, детские губы. Голова покрутилась вправо, влево, чуть склонилась вбок, по-птичьи. Из-за бумаг, громко опускаемых на столешницу и сбиваемых в стопку, послышался свистящий шёпот.

– Я запомнил Вашу муфту. Не по погоде. Вы забирали двух беспризорных. Больше не ходите сюда.

Вита тоже перешла на шёпот.

– Почему? У меня есть справка…мандат от директора. Вот бланки, печать.

Бумаги из муфты сунула в проём-прямоугольник. Навстречу ей рука не протянулась.

– Не ходите сюда ни завтра, ни послезавтра. Большего сказать не могу.

– Но почему? Я сотрудница трудовой школы, детского приюта.

– Дело не в детях. Вами заинтересовались. Вы хлопочете об одном арестованном.

– Он здесь?!

– Я не знаю. Я ничего не знаю. Я ничего не говорил Вам.

Писарь наконец перестал стучать стопкой бумаги о стол. И повысив голос, пропел гундосо:

– Перерыв на обед.

Окно захлопнулось. Вита собрала справки в муфту и медленно, толкаемая недовольными, пошла дортуаром и лестницей вон, на воздух, на волю, под мокрые деревья. Нужно осмыслить две вещи: главное – Сиверс здесь, и попутное – справляться о нём небезопасно.

Дома бросилась в глаза бледность сердитого лица Найдёныша. И голос грозный.

– Где тебя носит в выходной?

– Мой выходной. Не твой.

Но тут же примиряюще, глядя на грустную фигуру Виты, с опущенными плечами, еле волокущую ноги.

– Есть будешь?

Только уселась Вита за стол, умывшаяся и переодевшаяся, но не избавившаяся от застрявшего в носоглотке запаха «красного дортуара», как Липа устроилась напротив и принялась делиться распиравшими её новостями. Над миской горячего кулеша курился легкий парок. Редкие часы дома. В тихом, нестронутом уюте. Не прислушиваясь, не ожидая ничего другого, кроме очередных рыночных баек, Вита жадно сглотнула бульон с ложки, обожглась, и задумалась, рассказать ли Лавру о Сиверсе или не беспокоить. Но что-то необычно-сбивчивое в голосе Найдёныша заставило вслушаться в её речи.

– Во, лаврушка те попалася. К письму ли? Нет, к новости… Федька Хрящ утоп. Дарку увезли в «тифозник». А Миррка, как есть, выздоровела. А тебя всё нет и нет…

– Погоди, тараторка. Давай по порядку. Что с Хрящёвым?!

– Да, говорю же – утоп! В евоной яме с карасями. Изрядно пьяный.

– Откуда известно?

– С базару.

– И как верить таким новостям?

Вита ложку отложила, отодвинула тарелку с лаврушкой на краю.

– Да как не верить?! Сказывали, пошёл с ведром. Зачерпнуть. А скользко же, сыро. Туда и ухнул.

– Как нашли? Кто?

– Не знаю. Не откачали. В бараки «карета скорая» приезжала, да поздно.

– Тоне сказали?

– А мне почём знать? Я не говорила.

– А Дара куда увезли? Кто?

– Да-к, Лаврик и увёз. Приехал доктор с санитаром. На носилки его уложили. Лавр тащил, и санитар тащил. А доктор указывал.

– На чём увезли? Куда?

– Да ты ешь. Остынет. Тарантас подъехал с крестом на боку. Возчик там такой – дедок маленький, что твой воробей. Лавр голову Дарки к себе на колени устроил. А тот спит будто…или без памяти.

– Когда это было?

– Да перед полуднем. Я только кулеш поставила.

– Значит, часа два с лишним прошло. Ладно, ждать будем.

– Дарка скоро ли оправится?

– Вот вернётся Лавр, и всё узнаем.

– Вкусный кулеш-то?

– Вкусный.

– Ага, тебе кипятку пустого налей…

– Нет, правда. А про Тоню откуда знаешь, что выздоровела?

– Так сама погляди.

Вита через остеклённую террасу вышла в сад и свернула за угол дома во двор. Мирра сидела на ступенях крыльца, держась одной рукой за перила, вытянув ноги в валенках на босу ногу, щурясь на солнце. Прозрачность её картофельного оттенка кожи не шла ни в какое сравнение со слегка побледневшим лицом Найдёныша. Вита встала напротив ступеней. Мирра даже не подтянула юбку на голые колени.

– Здравствуй, Тоня.

– Не Тоня, а Мирра.

– Выздоровела?

– Полегчало.

– Ну и слава Богу!

– Небось, не рада.

– Я за тебя молилась.

– На что мне твои молитвы?.. Присосалась. Паразитируешь на мне?

– Что за глупости…

– Глупая? А только он со мной всё время. На руках таскал. Скипидаром грудь натирал…голую. Сорочку на мне менял. Твоя сорочка-то?

– Моя.

– Ну, не обедняшь.

– Тебе рано вот так выходить. В больницу бы.

– Нет. Я тут поживу…с Лавром.

– Как знаешь. Не надо ли чего?

– Святая. Нам ли, грешным, просить…

– А ты и впрямь выздоровела.

– Твоими же молитвами… Тебе вон в окошко стучать.

Вита обернулась. В окне Липа корчила странные рожицы. Солнце ушло с крыльца. Не вышло разговора. Вита спустилась в тихий сад. Только теперь исчез и забылся запах лестницы общественного присутствия. В саду деревья ожили, хотя не облеклись в зелёное и пышное. Не расцвела ольха и дуб не развернулся. До яблонь не дошёл черёд. Но и здесь наметилась весна, заметная в городе. Нынешняя графичность и поэзия голых дерев и кустарника – невероятно продуманное изящество и гармония, великое успокоение человеку, искомая уверенность в непрерываемости круговорота существования живого мира, осенённого небесным сводом.

В сад выскочила Липа в накинутой на плечи кацавейке. Укрыла Виту шалью.

– Хорошо! Снег сошёл.

– Что ж ты в одной блузе-то …

– Как природа утишает противоречия…

– Сказала ей про брата?

– Нет, что ты.

– Знает?

– Не думаю.

– Чего она тебе говорила?

– Ничего. Желчная особа.

– Да… Ребёночка жаль.

– Какого ребёночка?

– Ты что же, учёная, глаз не имеешь? Понесла она.

– Кто?!

– Миррка.

В ту ночь Лаврик снова не пришёл домой ночевать.

Казалось невозможным оставить ослабшего Дара на казённой койке. Перевозка больного на освободившееся место в «тифознике» и кризис болезни неурочно совпали. Лавр остался в ночь на стуле тамбура приёмного покоя. После бессонной ночи доктор Клейнерс обнадёжил: дела пойдут на поправку. То же подтвердил и служащий в повязке, разбудив с рассветом задремавшего посетителя. Промелькнул Евсиков-старший, но торопился на операцию и к тифозным не заходил. Обещание Клейнерса, обнадёживающий вид профессора успокоили на утро. Чувство облегчения от передачи тяжкого груза души «на руки» медицине, предвкушение наметившейся весны, сделали сердце Лавра весёлым, походку лёгкой. Из лазарета отправился прямиком в музейное бюро, где встала инвентарная работа на время его отсутствия. Да и плата не идёт, брал дни без содержания.

Во флигеле осталась одна Тоня, но и той значительно лучше. Стала вставать, бросила капризничать и просит посидеть у неё в ногах на постели. Молчит. Улыбается. Ласково смотрит. Болезнь не испортила её привлекательности, даже, кажется, вернула былую, хоть Тонечка здорово похудела, осунулась лицом и не отрастила кос. И вообще, без анафемской кожаной одежды, вызывающей у всякого мирного горожанина страх и отвращение, такая Тоня, кроткая и слабая, больше не напоминает кентавра, вызывая из детства образ милой девочки с внимательными глазами. На днях заглядывали её сотоварищи из швецов. Обещали взять шефство над выздоравливающей. А ему, Лавру, пора возвращаться домой.

В музее кипела жизнь: одно за одним сменяли друг друга мероприятия, далёкие от искусствоведческой работы. Но, кажется, данное обстоятельство никого из работников не смущало. Вечером того же дня дома нагнала новость о нелепой кончине Фёдора Хрящева. Днём Тоню забрал отец, мать, говорят, слегла. Тоня, шаткая и сникшая, опираясь на руку отца, сухопарого слесаря Хрящёва, нёсшего дочерин тощий узелок, протащилась по двору, оглядываясь на флигель, как прощаясь.

Липа передавала произошедшее в подробностях, то и дело краснея. Ей на ум пришло, поскольку тиф благополучно отступил от их двора, можно снять блокаду с посещений. Пускай Хвилипп с бесстыжими глазами обратно их навещает. Липе казалось, все уже прочитали по её лицу о зазорных мыслях и оттого пуще пунцовела. Сидели втроём за картошкой «в мундирах», не готовые к пиру и отмечанию внезапного воссоединения. Говорили благодушно, наслаждаясь присутствием друг друга, соскучившись по прежним «семейным» посиделкам.

Лавр делился накопившимися музейными новостями, посмеиваясь: едва вернулся, в бюро вручили двухдневный наряд на пилку дров – древности обождут. А он по изысканиям своим соскучился, по запаху старинных книг, по пленительному русскому языку, каким нынче не говорят, разве что поморы на берегу Белого моря. Подвал его завалили ящиками новых поступлений: стеклянная, медная и глиняная посуда навалом, без разбору, видимо недавно реквизированная. Чарочки, ковши, бокалы. Накидали поспешными руками и оставили. А он в куче битого особую фарфоровую чашку приметил. Надо дотошнее разбираться, но, кажется, большая удача – предмет из группы сервизов берлинского императорского дома.

Липа торопилась выдать свои последние новости: почём сущик на базаре, почём требуха. И как невозможно смотреть на стариков, обманутых обстоятельствами. Старики плачут, горше детей, непоправимей. Дети быстрее утешаются. А утешающий неутешного сам утешается. Тут принёс старичок-вдовец кольцо обручальное супруги-покойницы – последнюю о ней память. А цены за ночь так подскочили, что за колечко вместо полфунта масла дают стакан семечек. То ли меняй золото на семечки, то ли пустым уходи с рынка. И страшно видеть беспомощность разочарования в подслеповатых глазах. Почему-то завсегда в таких нечаянностях старики тоненько воют, а старухи – ревут и рычат.

Вита решилась-таки рассказать про приютское пополнение – мальчишек-сирот, вытащенных из распределителя. Правда, не упирала на своём участии, что в том особого – обычное дело. Но и малая откровенность вела к делу запретному, потаённому. Так и не нашла в себе духу открыться о поисках Сиверса не Бьянке Романовне, не домашним. Как же радостно ей снова видеть дома Лавра, большого, взрослого мужчину-друга, брата, осознавать ощущение прошедшей мимо беды и начало новой, светлой полосы жизни. Вот сидит совсем рядом, близко-близко, слава Богу, вернулся здоровым. Большое дитя с добрыми руками. Щурятся смехом глаза его. Весь вечер дурачится с Липой. А перед ней, Витой, даже, кажется, слегка бахвалится.

– Жизнь не сложная штука.

– Не говорите так! Ударит.

Растормошив девочек и попрощавшись с ними на ночь, Лавр принялся перебирать на письменном столе брошенные инструменты, незавершённую работу – починку двоежирного терема-сундучка. Короткое время обособленности в Малом доме отчеркнуло чертою жизнь, прежде шедшую в доме Большом. И возврат к ней растрогал. Дом снова даёт ощущение спасения, прогоняет одиночество, горькую, горючую грусть отчаяния. Девочки открыто не упрекали его, но глядели примирённо-грустно и он чувствовал их сокрушения: одних оставил. Эх, знали бы, как из неуютного флигеля тянуло его на свет окон Большого дома. А о Ландыше он думал и думает каждую минуту, вставая и ложась, идя городом, корпя над талмудами, распиливая бревно, зажигая и гася свечу, меняя сорочку другой женщине – он неотступно думает о ней, потому что иначе не получается жить. Ему самому давно понятно свойство возникшего чувства. И пусть оно пока неизвестно его виновнице, но куда же денешь это в жизни?

Музейные весь день на подъёме от недавней статьи Ленина, от новой фазы вызревания коммунизма. Удивляются его равнодушию, обзывают малахольным. А ему нет до того дела. Не подлежит пониманию, как за три года эры попрания он должен поменять своё отношение к попирающим? А возможно ли, видеть триумф «красного» – революционных буффонад, гимнастических карнавалов, комсомольской пасхи, коллективных свадеб – и не восторгаться? Да, возможно: читать за бодрыми лозунгами и вывесками расстрельную подоплёку и кривду их слов. Он совершенно уверен, что и в нынешнее время повсеместного трудового энтузиазма вполне себе можно избежать стыдной подражательности и стадно-коллективной лихорадки. По крайней мере, избежать внутренне, духовно, не заражаясь пылкостью восторгов от процесса разрушения. Не представлять себя перед другими воином мира, легионером революции, а жить жизнью обыкновенного человека, без факела в руке, но с высокой ответственностью за созидаемое, творимое и отвергаемое. Если не бег с факелом, не роль поджигателя, а молитва доставляет ему радость, что же отказывать себе в той собираемой радости? В самом ли деле человеку возможно жить без веры? Но ведь живут же. Его, напротив, всем существом отторгает от деланного единства, с каким нынче принимаются общественные выпады, манифесты и ультиматумы. Отворачивает от того, с какой лёгкостью мнения, обличённые в решения, меняются, когда ими исковерканы судьбы в масштабах губерний, этнических общностей или профессиональных артелей. И не близкое ему общее отодвигается куда-то на десятый, не важный план. А впереди встаёт девичий страх перед грубой жизнью, твои собственные мольбы за недугующего брата-молочника, впереди встаёт неразрешённое, неразрешимое перед Богом, у Которого суды Его по всей земле.

От чрева матери нас принимает Бог. А может, и до того ты вложен в пригоршню Господню. В тебя вдунут Дух, и шлепок повивальной бабки сообщает тебе о приходе в мир. Ты – сосуд Господний. В тебе храм Его заключён. Ты одарен с рожденья, отмечен и не забыт. Очи Господни на праведных. Близок Господь сокрушённым сердцем. Согрейся сердце моё во мне. Скажи мне, Господь, кончину мою и число дней моих кое есть, да разумею, чего лишаюся я. И ныне кто терпение моё, не Господь ли? И состав мой от Тебя есть. Господь поможет ему на одре болезни его. Благословен Бог от века и до века, и будет, и будет.

Ночью вернулся к тревожащим мыслям о брате-молочнике. И после долгих молитв о нём, впервые почти с самой Пасхи, уснул спокойно в своём-отцовом кабинете, на своей постели, горячо благодаря Христа за вспомоществование: пристроен братка.

А ранним утром последнего дня недели святых жён-мироносиц мальчишка-посыльный принёс во владение Лантратовых записку о кончине в Шереметьевском лазарете Дара Лахтина.

В воскресенье хоронили Дара.

Мирра на похороны не пришла. Аркашка Шмидт рыскал на отпевании, но никому не до него. Отпевали по всем правилам, служили две панихиды. Убрали покойного в лучшее. И гроб сосновый добротный раздобыли, из монастыря: обитый бумагой и по углам украшенный пластинками металла. Сразу оттелеграфировали Улите в Селезнёво. Ответа не дождались. Взяли в Исполкоме разрешение на похороны и по прошествии трёх положенных дней Дара погребли на погосте у Рогожской слободы, там издавна тифозных хоронили. Как объяснили доктора Лавру, осложнение дала старая, запущенная Даркина болезнь – костный туберкулёз. И никакой возможности справиться сразу с двумя недугами тела не оставалось. На похоронах насчиталось не больше десяти человек вместе с отпевавшими церковниками и двумя парнями со швейной фабрики; рыжий сапожник и любопытствующие не в счёт. Швейники перешёптывались, возмущались решением родни отпевать, нынче не отпевают, да и вообще тифозных зарывают без особых церемоний; тут же всё по старинке – одно слово, атависты. Земля, оттаявшая, поддалась легко. Жгли и целые свечи, и огарочки, какие впопыхах удалось насобирать. Солнце холодно катилось; птицы кладбищенского сада пели сдержанно, приличествующе случаю. Кутьёй поминали, да блинами на воде.

Вот и вправду помертвел Большой дом.

В понедельник трое слонялись по комнатам вроде в делах насущных, а, натыкаясь друг на друга, глаза прятали и старались быстрее разойтись.

Молчали. Мучительнее остальных молчание сносила Липа. Руки её заняты стряпнёй, а сердце и голова всё одно в разброде. И больно глядеть на Виту, а на Лаврика и взглянуть страшно. Полежал бы, глядишь сон всё и покрыл бы. Так нет, ходит и ходит туда-сюда. О мёртвом думает. А живых людей будто не видит. Казнится. Ни слова не проронил.

Лавр в сад ушёл. Дверь так прикрыл, как если б прямо сказал: не надо за мной ходить. Сад неузнаваемый и не узнавший, холодный, отрешённый. Ветки голые как кресты и хоругви. Никакой весны, ни поэзии, ни гармонии. Одни острые страшные сучья, не подрезанные по осени. Неуютный сад. Встал спиною к домам, Большому и Малому, о каланчу таврическую опёрся. «Братка, сосчитана у Господа каждая жизнь. Настигнет и тебя милость Божья. И мы поставим ему там постель, и стол, и седалище, и светильник. Ничего не осталось, братка, в душе дурного. А ты помнишь, как в Лосинке качался на гамаке, как задумывали поменяться: я вместо тебя под одеяло, а ты вместо меня в лесу бегать? А как на бегунках катались в гимназическом саду? Ничего не осталось дурного, братка».

Вита вышла во двор. Прошла тропинкой до вишнёвого посада, чуть не доходя, остановилась у колокольни-груши. В саду как будто бы потеплело.

– Как день прибавился. На лето пошло. Даже холодное солнце утешает.

Лавр ничуть не удивился шагам и голосу за спиной, не осерчал. Откликнулся охотно, словно только и понадобился для разговора воздух сада, свет неба, а не комнатной лампы.

– Не ждал такого скорого конца. Жизнь при большевиках убийственная: эпоха муки и страдания. Сейчас как лежу без движения, без мысли, так затихает. Встаю, двигаюсь, смотрю – вскипает. Но что же лежать – это ведь слабость правда?

– Вы приметили, он улыбался?

– Покойники часто улыбаются.

– И так просто, безыскусно, что хочется тотчас разбудить, растормошить, проверить ошибку, удостовериться. А они…

– А они – в тихой дали, смиренные. Слова деваются куда-то, чтоб объяснить Вам сейчас моё недоумение. Он умер на руках у доктора Клейнерса. Обострение. А менее суток до того, его Костин отец смотрел, Леонтий Петрович. Сказал, плох, плох, но выдюжит. Два крупных доктора. Обнадёживание и тут же крах. Выхаживали, шёл на поправку и вот. Походит на то, что это и есть его смерть по судьбе, заготовленный конец. Иначе никак не объяснить видимое и ставшее.

– Так ведь смерть не поймёшь.

– Не могу говорить. Дыхания не хватает. Косточка какая-то встала в гортани. Он маленьким особые ботинки носил. Сапожники Шмидты на заказ шили. Смешные такие ботиночки, кургузые, из ума не идут. На толстой подошве, с высоким подъемом, так у него суставы меньше ломило.

– Кому простите грехи, тому простятся, на ком оставите, на том останутся.

– Что Вы, ничего плохого ему не помню. Колыхался он в стороны, а всё одно, при Боге остался. Не ждал я конца так скоро.

– Да, упокоился о Господе. Мёртвого Дара схороним, а живого – не станем.

– Третья смерть, какую вижу так близко.

– Они никто не умерли. Отжили. Не станем смущать покоя ему.

– Что я Улите, матери его, скажу? Такую беду на неё Бог обрушил. Поехать бы. Забрать её сюда.

– А Вы не знали? Улите ведь есть утешение.

– Какое?

– Тоня дитя ожидает.

Лавр повернулся в изумлении, пытаясь по лицу Виты прочесть – правда ли. Но со двора в сад донеслись резкие металлические звуки и перебранка. По тропинке, надевая кацавейку и на ходу скользя по грязи, спешила к чудикам Липа, а за нею, на взгорке, мелькали серо-мышиные фигуры не менее шести-семи человек.

– Солдаты! С винтовками! Ключи требуют.

– Вот всего три дня и постоял флигель пустым.

– Что делать-то? Может, квартхоза звать?

– Отдай ключи.

– Да как отдай, Лаврик? Не швецы даже. Бабы какие-то, с виду, затюремщицы, с вёдрами пришли. Разрешение бы стребовать?

Лавр молча повернулся, решительным шагом пошёл в сторону дома.

– А? Чего он, Виточка?

Вита только плечами пожала. От флигеля им нетерпеливо кричали конвойные, одновременно матюгаясь с арестантками.

– Чудик-то наш, отдаст ведь. Лучше б Миррка тама осталась.

– Тоня на самом деле спасла нас с клубом. Не то и Большой дом давно отобрали бы. И не называй Лавра чудиком, не хорошо это.

– Не буду. Только как же с флигелем?

– Липочка, по-христиански все имеют права на твоё имущество.

– И что, теперь острожных заселять?

– Лучше молчать. Не ныть. Не унижаться.

Едва девушки подошли ко двору, как Лавр передал ключи старшему конвойному и скрылся у себя. Следом за ним ушла в дом и Вита, не желая смотреть, как чужие люди бесцеремонно заглядывают в окна, в сарайчик. Липа упрямо собиралась выяснить суть дела. Вся ватага чужаков вместе со старшим громко и нахраписто завалила во флигель. На крыльце остался солдатик-первогодок. Уселся на ступени забить махоркой, как видалый, трубочку-носогрейку. Липа скромно пристроилась рядом. И стала издалека, ласково-умильным тоном, как бывало, на базаре прицениваясь к дорогой, не по карману, вещи, вызнавать обстоятельства дела. Через четверть часа вернулась вполне успокоенная: выкупила новость. С некоторым превосходством и довольством глядя на Виту, усевшуюся слушать, принялась пересказывать добытые сведения. Оказалось, наряд на работы по санобработке помещения дала фабрика швецов. Солдаты пригнали заарестованных женщин мыть стены и скоблить полы. Бабы требовали им воды кипятить. Но Липа обрезала, не обязаны своё топливо на них тратить. Жить острожные тут не будут. А вся суета затеяна, чтобы швецам вернуться в скором времени обратно в чистый, обеззараженный, клуб.

– Вот прямо так тебе солдатик и доложил.

– Ну так, не так… А картину я верную нарисовала. Жди, скоро Миррка обратно свои заседания производить будет. Где наш-то?

– В кабинете закрылся.

– А ты чего кислая?

– Липа, поверь, счастье – это минуты незнания.

– Случилось что?

– Тоню зовёт к нам жить.

16

«На невидимом Христе камень»

Вита в запальчивости приняла приглашение Руденского на свидание во вторник. Изначально глупо отвечать на записку о встрече, в сущности, с чужим тебе человеком. Ещё глупее убегать, согласясь, но не дождавшись. Сидя в бывшей галерее Лемерсье на Неглинной, нынешней рабочей столовой, думала о столь странном месте встречи, где и теперь есть на что обратить внимание, например, на мозаичное полотно, не будь она так сосредоточена на своём. Среди громкого гомона, позвякивания посуды и приборов, бесконечности передвижений голодных и полусытых людей мысли Виты занимал вовсе не запаздывающий Руденский, а человек, живущий с нею через стенку, но, кажется, находящийся на другом краю жизни и света, так недоступны ей его внимание и ласка. После смерти брата-молочника Лавр погружён в работу втрое больше против обычного. И со временем они не возвращались к тому разговору, когда требовался её совет: не должно ли теперь Тоню, вдову, ожидающую ребёнка, взять в дом. Вот пришло то подспудное, чего Вита всегда опасалась. Понимала и через понимание оправдывала: нынче вполне чётко проявилась тяга Лавра к девочке из его детства. А где же тогда место для неё, Виты?

Рядом за столиком двое рабочих нахваливали друг другу суточные «шти». По всей кубатуре галереи Лемерсье разносился мерзкий запах перебродившей квашенной капусты. Вениамин Александрович запаздывал. Нынче совершенно невозможно рассчитать время пути из одной точки города в другую. Когда наконец её визави появился, вид его вызвал недоумение у Виты. Неожиданно видеть Логофета без рясы, в задрипанной «женской» куртке из плюша. И даже повязки красной нет на рукаве. Вениамин Александрович нервно оглядывался, щурился в накуренном помещении, пытаясь разглядеть среди обедающей публики Неренцеву. Отыскав девушку за столиком и скомкано поцеловав руку, попросил поменяться местами: пересесть на скамью спиной к двери.

Руденский явно чем-то расстроен и имеет кислый вид овершей столовской капусты. Как он сер и безлик в цивильном. Неужели лишь шёлковое одеяние и наперсный крест превращали кутейника в именитого монаха? А ведь сама она попадала под его очарование. На квартире у адвоката Лохвицкого восторгалась Логофетом. Тогда каждый священник, непохожий на него, казался бесцветным, «неправильным». Тогда близка была подпустить и запачкаться.

Логофет уселся лицом ко входу и уверял, что страшно рад и счастлив свидеться. Причем, «р» произносил то усиленно резко, рыкающе, то с мягкой удвоенностью, гортанно, хотя прежде не грассировал.

– Ах, доягая Вивея Викентьевна, пьяошу пьящения за столь обыкновенное место. Вот на какое суаре мы с Вами собьялись, – вкрадчиво начал Руденский, постепенно сходя на шёпот.

Вблизи Виту ещё более поразил поблёкший вид Логофета, беглые зрачки, нервные жесты, отсутствие всегдашнего лоска. Что-то ощутимо неприятное подступило. Вита искала приличной причины тут же завершить встречу. Давно в прошлом те настроения, когда Руденский намеренно обострял отношения с Лантратовым, строил интриги, а для Виты их примирение казалось важным и непременным условием возможного счастья. Как малозначительны зачастую становятся по прошествии недолгого времени прошлые неурядицы, казавшиеся прежде обстоятельствами непреодолимой силы. Как мельчают при ближайшем рассмотрении люди. Пшют. Неглупый прежде человек – нынче пшют. Гуляка с маской провинциального жуира. Когда он так поиздержался?

– Но Вы не пьедставляете моих обстоятельств и крруг напастей, обложивших меня. Мне угрожают лишением сана. В Казначействе при Синоде, куда прежде назначен, обнаружена недостача. Гьешен, гьешен. Но, дорогая Вивея, за отставку они ответят. Если «тихоновцами» отлучён буду – пятерых священников в ответ расстреляют! Фу, какая отвьятительная здесь капуста. А что Вы взяли? Пияжок с карртошкой и вот что это, что это несуразное? Омлет из яичного порошка? Съедобно ли… Я соверршенно не любитель пролетаррской кухни. В последнее время удручён и ввергнут в уныние. Мне важно с кем-то разделить ожидание крраха. И Вы, как никто иной, ангел в своей чистоте и непорочности, подходите на рроль сочувствующего. Слышали, в Москве участились случаи кражи икон? Есть эксцессы огьябления цейквей. В одних случаях – откьитый грабеж и бессмысленное оцепенение причта, в других – попытки оказать сопрротивление. Есть убитые. Это в храмах-то. Не слышали? Ну, как же… А власть наррочно замалчивает, пусть бы мы все друг друга истребили – ей только легче. Как подурнела Москва от подобного рода заведений, красных тряпок, плебейских ррож, не находите? Город трусов. Они и меня сделали трусом. Я ненавижу большевистскую доктрину и служу им. Гьешен, гьешен. И нездоров. Напросился на приём к одному светилу – профессор Евсиков, если угодно, так им обнаружена неизлечимая болезнь. За грехи. Гьешен, гьешен. В епископате происки, подсидки. Всё меньше дают лекций, а, следовательно, и гонорары упали. Оставили на окормление два храма. Оба обновленческие. Но народец гнил. Бегут из «Живой церкви», едва записавшись. То паломничества устраивают к «святым» ручьям. То секты заводят. Упрямо не становятся под омофор обновленчества. А в одном моём приходе, так и вовсе свинью подложили. Избрали «двадцатку», а после всей «двадцаткой»-то и вышли из обновленцев. Приходской совет постановил отделиться. Заявление в политотдел подали, что просятся к старообрядцам, тех, мол, не заставишь перебегать. Нечестивый народец, никогда ничему не научающийся, даже в подвиге собственного беспрерывного страдания. Да и от чего ему прозреть, если лучшее своё, достояние и капитал – аристократию, интеллигенцию и церковь – он профукал. Я истинный представитель моего народа, нечестив, глуп и гьешен, как нечестив, глуп и гьешен мой народ. И представьте дилемму: за мной следит ЧК, как за сочувствующим канувшей империи, и мне же затыкают рот на вчерашнем диспуте, захлопывают, как сочувствующего ВЧК. Это меня-то захлопывать, непревзойдённого декламатора, лучшего по Москве ритора и идеолога движения? Что они смогут членораздельно сказать без Руденского? К тому же очередная беда: женщина, какую я, отринув многих, слышите, многих, выбрал в спутницы, изменила мне и пьедала. Да, да, пьедала! Я и сам не святоша. Но такой подлой измены я не ждал от Марианны. Ждал бы измены от жены, так сказать, в отместку. Но от любовницы? Нонсенс. И с кем?! С тем же, кому пишет на меня доносы? Она дворянка. Вы понимаете, что они сделали с нами? Женщина, принадлежащая по крови к дворянскому сословию, пишет доносы! Нет, конечно, я и сам гьешен. Но дворянка на службе у ЧК, как Вам? Недурррственно, а? Я бы понял, если бы ей угрожал голод. Так нет, тут вряд ли со страху, тут как будто из вероломства, из игры в «кошки-мышки». Я застал соперника пьяктически у себя в доме. Если быть до конца честным, встретился с капитаном Варфоломеевым на лестнице парадного. И фраппирован его неожиданным смущением и тем, как по стеночке, по стеночке он обошёл меня. Капитан ВЧК априори, буквально, не может иметь смущения. Это меня сьязу насторожило. А потом комната… Постель и каждая материя источали интимный аромат тел, только что оставивших брачное ложе, маслянистую несвежесть разврата. Хотя Марианна объяснила ситуацию исключительно деловыми сношениями, она, знаете ли, с маклерами связана. И Варфоломеев там каким-то боком. Простите, что раскрываю подобное перед Вами. И тут гьешен. Но Вы – дама и лучше поймёте другую особь женского рода. Вы объясните мне, как же так, после почти двух лет задаривания и полного обеспечения, она предаёт меня? Нет, и Вам не ответить на подобные вопрошания. Марианна – дрянь, мошенница, патологически вероломная натура. Но телом хороша, ванны из лаврушки для возбуждения принимает, рardon. Представьте, недавно она выдала одного белого офицера, сослуживца её бывшего мужа – капельмейстера. Добавлю, при несколько книжных обстоятельствах. Внезапное столкновение героев истории на кладбище. Но жизнь иной раз – высоченный беллетрист, повыше выдуманных романов. Марианна сделала вид, что не узнала старого знакомого и тут же через сторожку вызвала наряд милиции. Офицер схвачен и, кажется, третьего дня по суду казнён. Но не стану ручаться. Замечали, самые незначительные действия не предполагают, но иной раз вдруг имеют последствиями окончательные трагические значения? Вот и в данном случае смею предположить, если бы тот офицер не столкнулся с la femme fatale, не видать бы его карательным органам. Я возмущён поступком Марианны, хотя и пытался как-то его оправдать. Но нет, не вышло объяснить подобное душеное движение просто страхом. Здесь примешено нечто иное, низменное, потаённое, душное, сродни гаденькому наслаждению. То, что подразумевается в каждом из нас, слышите, в каждом, в самых глубинах душевной тьмы. Знаете, мне на исповедях попадались любители издевательств, морально-духовных, имеется в виду. Оказывается, им весело подобное занятие. Весело. Пролетарии в массе своей – весёлые люди. У них отсутствует ген задумчивости и уныния, присущие русской интеллигенции. Нет. Я всё-таки не настолько гьешен, как иные, падшие пьедставители моего поколения. Я чист и искренен в своём самообмане. А некоторые торгуют дружбой и раздают иудины поцелуи. Свет не видел надёжных людей от сотворения мира. Пьедставьте, один из моей свиты, поэтишко, объяснявшийся в вечной любви, пока я присутствовал на самых высоких позициях, чуть дунуло низложением, подло бежал в Петроград. А ведь мужская любовь крепче женской. Другой обожатель, воцерковлённый человек, головщик хора, оказался приставным прровокатором. С Вами я могу говорить обо всём пьедельно откровенно, Вы не имеете отношения к данным событиям, не заинтересованы в моём падении. Вам дурно? Вы побледнели.

– Нет-нет. Здесь душно.

– Просто Вы едите то, что не может называться пищей. Вы не голодаете? Мы с Марианной берём неплохой провиант по знакомству на закрытом складе. И не по ценам вольного рынка, а по вполне приемлемым. Пьедставьте, там обслуживаются сугубо совслужащие. Каково? Впрочем, всё в прошлом, всё в прошлом. Прошлое так кровожадно по отношению к человеку, оно отнимает лучшее без права на возврат. Я напрасно пригласил Вас в слишком пролетарское место. Хотя, что нынче не осоветилось? Ностальгия прригнала меня сюда. Прежде художественная галерея Лемерсье славилась картинами, скульптурой и своим буфетом. О былом напоминают здесь лишь остатки настенной мозаики. Но повести Вас в ресторацию оказалось бы опрометчивым с моей стороны. Рестораны сплошь под наблюдением уполномоченных. Не знали? К каждому известному питейному заведению приставлен такой особый человечек – филёр, на большевистский манер – куратор. Собственно, и не к питейным также приставлен. На всякой швейной фабрике, во всякой гимназии, в каждом пароходстве, страховом обществе, в каждом советском бюрократическом учреждении есть человечек неприметной внешности. За три года после их революции…

– Их?

– Именно. За три года соткана широкая система, опутывающая паутина. И меня опутали, сыграв на тщеславии и амбициях. Но их давление, что-то надломило во мне и отныне я манкирую обязанностями. Раньше я ненавидел епископат действующей православной церкви. Нынче похудевшие, неприкаянные, передвигающиеся пешком по городу попы, епископы и архиреи, вызывают во мне, не злобу, а сочувствие и жалость. Мой идейный противник патриарх Тихон достоин подьяжания – готовит себя к великому крестному пути. Согласитесь, не каждое церковное лицо в силах подьяжать и надеть венец мученика. «Слава Избавившему сокрушённую душу от уст львовых и Поставившему ея в Раю сладости!»

Вита испытующе взглянула, пробуя понять, перед кем выступает её собеседник: не толпа ли пасомых ему мерещится в её лице. И как раздражает эта новая его привычка грассировать – зачем он так коверкает язык, модно, что ли, говорить «под Ленина»? Из фата в шута. Под внимательным взглядом собеседницы Вениамин Александрович будто бы отрезвился.

– Не стану впадать в патетику. У нас в обновленчестве, к сожалению, всё пошло не в ту сторону. «Хлебные» места захватываются, бесталанные выдвиженцы пьетендуют на роль в исторрии, хотят попасть под перо Иловайского, застыть в веках. Отсюда подсиживание и доносительство.

– Не попадут. Иловайский прошлой, революционной зимой скончался.

– Аминь. Нездоровое соперничество даже в новой церковной иерархии. Представьте, на днях меня невосстановимо опозорили перед публикой. На очередном диспуте прямо на сцене извлекли документ, подписанный мною просто, как памятка, формуляр действий для обновленческих миссионеров в губерниях. Там подрробно разъясняются меры, которые должно применять к староцерковникам в случаях их отказа от перекочевания приходов в обновленчество. Одна из мер – это немедленное обращение к органам власти и непосредственно к ЧеКа. И вот на том диспуте оппонент-старовер меня обвинил, так сказать, в сотрудничестве с чекистами. Сделали из фитюльки сенсацию.

– Вениамин Александрович, так Вы не подписывали того формуляра?

– Отчего же не подписывал, мадмуазель? Что за нелепая наивность? Естественно, подписал. Но зачем же прилюдно вскрывать подоплёку, обнародовать? Есть же правила игры на политических диспутах. Непорядочно. Кто же мог предположить, что мой оппонент – раскольник – окажется столь неразборчив в средствах! Какие-то дикарские методы: правдой тыкать. А теперь неприятности с ВЧК. Меня подозревают в умышленном раскрытии секретной информации. Говорю же Вам, Вивея Викентьевна, круговой заряд неприятностей. В «Живой церкви» недруги обскакали. Сана хотят лишить. Должность в Казначействе уплыла. С Марианной разрыв. Чекисты заляпанным сапогом наступают на светлую ризу мою. Я пережил дрогнувшие ночи. И кто бы на моём месте не дрогнул? Но миришко христианский ответит мне за это.

– А не поделом ли, Великий Логофет? Не заслуженно ли?

Руденский опешил, возмутился последним замечанием визави, и девушке причину завершения неприятного экскурса не пришлось выдумывать. Расстались, немедля и не прощаясь, Логофет выскочил из столовой первым, потом неспешно вышла Вита. Унылый дождик, начавшийся к вечеру, окропил Неглинный проезд с нелепым каменным рабочим на барельефе Фирсановского пассажа, и вывеску «Дирижабльстрой», и зданьица-шкатулки на улице Эжена Потье, и Салтыковский переулок, казалось, – окропил полгорода, полсвета.

Виту, укрывшуюся палантином поверх пиджачка, спешно нагнал Руденский. И на ходу, сниженным тоном просил извинений, относя некоторую грубость и вспыльчивость поведения на счёт крайне тяжелой личной ситуации. Был милосердно прощён. Расставались почти друзьями, тем более что Вениамин Александрович пророчил нынешней встрече стать прощальной. Напоследок поделился с нею, единственной его конфиденткой, планом исхода. «Бежать, бежать. Покинуть Родину. Подальше от гробов. Вот стал восстанавливать свой французский, вырабатываю прононс. Je te croyais partie pour la France. Но как развязаться с ЧК? Как избавиться от революционных parvenu?» И в знак примирения сообщил о намерениях политического и церковного отделов Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем обморочить староверческие приходы, следом за синодальными. Никакой передачи храмов группам верующих не предполагается до признания ими нового Синода.

«Прощайте. Распрощайте. И под занавес, милая Вивея, не умолчу. Сирота, что я просил в дом взять, мышеглотательница, наушничала мне. А Лантратов Ваш – пустышка. Обыкновенный, слишком обыкновенный. И палантин выбросьте, черезчур мещанский».

Ветер встречный и сквозняк из проходной арки облепили тело одеждами, заставили убыстрить шаг. «Под занавес». Артист. Надо же, грассировать перестал. Едва подумалось, вполне сносный, когда не юродствует и не ёрничает, и вот напоследок гадостей наговорил. В нём будто два человека: один – сильная личность, с внутренней позицией объективной правды; другой – перевертыш. Одному, даже путем поражения в правах, удается защитить собственное «я» и сохранить свое нутряное, сокровенное, неприкасаемое. А другому предстоит разувериться в самом себе, сломаться. Что выберет? Или выбрал? И вот он уже не герой, не победитель, а проигравший, потерявший себя имярек. И всё одно, человек нелишаемый жалости. Что же заставляет его грозиться расстрелами? Что же, что так его гонит из страны, из столовки, из рясы, из обличья Великого Логофета? Страх? Иудин страх. Он покровителей своих испугался.

Дорогу домой Вита не запомнила, столько поражающих мыслей крутилось перед ней: Руденский – информатор ЧК и признаётся в том, как в малозначащем; Сиверс выдан своей давней знакомой Марианной, нынешней пассией Логофета; властью готовится назначение нового Синода. Хотелось, чтобы её голову кто-нибудь взял холодными руками и удерживал, пока не добудется ясности мыслей и логики рассуждений.

Но и дома не вышло сосредоточиться.

– Липа, а давно ли ты видела Руденского?

– «Красного попа»? Так с осени, поди, не видала.

Всполошённая Липа тут же кинулась передавать «своё»: тревожащие мысли об очередном происшествии. Перед сменой на водонапорной станции к Лантратовым заглядывал Гора, взбудораженный ночным случаем. Договорились они с братьями Буфетовыми – алтарником и псаломщиком – ночами походить в караул на кладбище при церкви. Холода серьёзные стоят, хоть и весна календарная в правах. И слободской народец, за зиму растащив в округе все заборы, лавки, брошенные баньки, собачьи будки, повадился воровать на погосте. Сторож Калина, по возрасту ли почтенному, по болезни или со страху, однажды проглядел воришек-супостатов. И утром в день Жён-Мироносиц обнаружилась пропажа двух крестов на могилах с краю от входа. Вышли на дежурство. Видать слух о стражниках вперёд ветра по слободке разнёсся. Первую ночь алтарник не спал, изредка забегая к Калине в сторожку согреться – никого. Во вторую ночь псаломщик бродил меж оградок с колом на плече – никого. А в ночь караула Подопригоры на кладбище заявились двое. Гора в засаде засел. А как пильщики прицелились к здоровому кресту надмогильному, так побежал с рогатиной на врага, в окно сторожки набегу стуканув. Тут и Калина выскочил с лопатой снеговой. Ночные тати изгнаны, отдубашены черенками. А караульщикам достались брошенные на поле брани пила-двуручка и топорик с щерблёным топорищем. Наутро протодиакон вывесил на церковной ограде объявление «Приходское общество просит мазуриков-крестокрадцев не беспокоиться и оставить посягательства на кладбищенское имущество. Храмовая территория находится под охраной прихожан и Господа Бога».

– Да-к как же ты не испужалси-то? – дознавалась Липа у Горы.

– Кого? Воров-то?

– Да, не воров. А мертвецов-то?

– Ну, так покойники со мной в карауле стояли.

Липа восторгалась подвигом казачка своего, и горевала, что вовремя о страже той, ночной не знала. Ну, подсобила бы, не подсобила, а помощи Божьей просила бы для него. Рисковал смельчак. Тати ночные на всё готовы. Нынче со склада куб дров на корню под мильон стоит, прибавь распилку, укладку, развозку. Вот и идёт народец по городу, по округе. До могилок дошли, супостаты.

Едва герой её ушёл заступать в смену, на саму Липу свара свалилась. И что так странно устроено, всякий раз лихо в одиночку на неё нападает, когда чудиков дома нет.

Проводив Филиппа и не теряя времени, Липа уселась писать записки. Старательно выводя буквы и от усердия выставив наружу кончик языка, написала две: одну – «ехать», другую – «не ехать». Обе бумажки скатала в одинаковые трубочки, влезла на приставную скамеечку у себя в светёлке и закинула записки за образ «Похвалы Божьей Матери». Спустившись, помолилась земными поклонами. И снова полезла в красный угол. Достала одну скруточку. Не успев развернуть, услыхала сильный шум на дворе. Швецы вернулись. Заходили в помещение клуба шумной ватагой и под гармонь. Но предводительница их стихла, смотрела испуганной кряквой и, спешно пересекая двор, переваливаясь, старалась быстрее спрятаться во флигеле. И даже разбираться с жителями Большого дома по поводу пропажи не вышла. Швецы пошумели на дворе, препираясь и обвиняя хозяев в исчезновении красок, бумаги, жестяных кружек, кумачового полотна и всякого мелкого скарба. Да в перебранке сообразили про свою оплошность. Липа довольная победой: дом без призору – яма, неча затюремщиков пускать. Вернулась на кухню, бесцельно закрутилась на одном месте, припоминая, что недоделала: стряпню или стирку. И тут догадалась, достала записку из кармана, глядь – «не ехать». Всё так, всё так, что девке навязываться, коль парень не зовёт. Эх, Хвилипп, Хвилипп…

У вернувшейся к тому времени Виты пересказ последних событий не встретил понимания: не до швецов теперь, не до кружек и даже не до крестокрадцев. Липа недоумевала, что перекрыло её новости.

Виту пугало подспудное ощущение беды, подкрадывающееся и обездвиживающее своей неизвестностью. Будто страшное подступило вплотную и неясной перспективою затмевает житейские неурядицы. Казалось, грядут дни, когда ни бюргер, ни бюргерша не выйдут из домика. Ежедневно, три года как, ожидали плохого: прихода новых обрушающих жизнь событий, изредка отвлекаясь на блеснувший свет праздника, милости Божьей, глаз чистых.

Ты вдруг осознаёшь, что самое ужасное возможно каждую минуту.

Ты привыкаешь думать, что ужасное настигнет вот-вот, в ближайшие дни.

Но ты не понимаешь главного, часы незнания – это твоё самое счастливое время, – дни наградные.

И когда страшное внезапно обрушивается, ты всё равно оказываешься к нему близорук и не готов.

Вечером во вторник Лаврика, возвращающегося со службы, перехватил в тупике старший сын Буфетова, упредить: отец слёг, обезножил. Свалилось несчастье – минувшей ночью с понедельника на вторник настоятель Перминов арестован ЧеКой, а Толик исчез.

.

Муханов налетел на ведро уборщицы, идя мрачным коридором третьего этажа. В кабинетах яростное освещение, в коридорах потёмки. Электричество в городе дают с перебоями. Но только не в их здание. Здесь свет ламп сравнил день с ночью, не выключаясь сутками. А если в темноте с мостовой подходить, одно только здание и горит окнами так ослепительно ярко на всей улице – здание ВЧК. Ежеминутно кто-то пробегает по лестнице, гулко хлопают двери. Навстречу то и дело попадаются такие же бессонные, как и он. Теперь его не ждут дома, и вечера стали ненавистным временем. Вот конвоиры снуют с арестованными. Вот уборщица соскребает со штукатурки бурые брызги. Фельдшер с чемоданчиком к стене жмётся, глаза, падла, прячет. Руки не подаёт, мол, ни при делах, так за пирожком в буфет заскочил. При возвращении с полуподпольного существования обнаружились свои плюсы и минусы. Привык к свободе и бесконтрольности. А в конторе обязательное ношение формы, режим, распорядок, дисциплина, рапорты, доклады, вызовы «на ковёр». Зато и кривляться среди музейной контры не приходится, и истово верующего на клиросе изображать.

Около получаса назад, едва отгремел в кабинете смех после анекдота про Троцкого… ну того, где «любитель Растрелли»…как дверь отворилась нараспашку. Муханов и ещё двое вояк подскочили, замерли по стойке смирно. Вошёл капитан Варфоломеев.

– Анекдот не смешной. Политический, – строго взглянул на рассказчика. – Уж ежели берёшься рассказывать, делай смешно. Вот слушай.

И рассказал анекдотец про Ильича, совсем глупый и скабрезный. Смеяться вовсе не хотелось. Но трое подчинённых загоготали во всё горло. А капитан, повернувшись к маленькой сухонькой фигурке одного из них, подобострастно склонившегося вперёд – весь слух и внимание – произнёс:

– Вот так надо рассказывать, понял? Чтоб людям обмочиться хотелось. А ты, Муханов, позже ко мне зайди. По церкви в Алексеевой слободе потолкуем. А то в ночь у меня допросы. Всё сам, всё сам.

И вот Муханов идёт по третьему этажу. Что Варфоломееву на ночь глядя понадобилось по церкви в Алексеевой слободке? О том храме с начальством говорить неприятно. Потому что начальство знает слабое место Муханова – пение клиросное, знаменное, где голосом ты показываешь мощь физическую, какую в телесности твоей никто не ожидает. В тот храм он головщиком взят. И временами, запоешь «На невидимом Христе камень» или «Не отврати лица твоего», так забудешь, зачем здесь и кем поставлен. В последнее время носа на службы не казал. Некогда. Но вернуться можно в любое время, тем более что приход задолжал ему жалованья. Платят староверы сущие копейки, ни на одну безделицу в скупке не хватит. Но не забирать положенного – непорядок, нарушение легенды и принципа.

Напротив двери в кабинет капитана Варфоломеева стоит солдатик с «мосинкой» и седой старик в балахонистой одежде. Старик вроде и головой не повёл, взглянул лишь искоса, мельком на проходящего. Муханов за ручку двери взялся. И тут догадка с проколом в сердце: о. Антоний. Обернулся. Человек у стены глаз не поднимает. Но точно: иерей Ильинского храма; красивые руки в пятнах сургуча и тонко сделанное значительное лицо. Павел утвердился в догадке своей и прошёл мимо варфоломеевского кабинета, не заходя. Зачем же, зачем? Потом, позже. К себе Муханов вернулся неудобным путём, дойдя до конца коридора, спустившись на второй и снова поднявшись на третий с другого конца. И всё только чтобы не идти во второй раз мимо иерея под кабинетной дверью.

Наваждение прямо с тем попом. Лицо святоши походит на взыскательные лики в красных углах. Муханов прошёлся от карты на стене до шкафа, разбухшего делами: всё недосуг сдать в архив. И треснул ребром ладони по дверце: да, кто ты таков, попик, чтоб от тебя бегать. Шкаф от неожиданности крякнул, затрещал фанерой и петлями. Дверца со сломанным замком и перекинутой портянкой отворилась, противно заскрипев.

Когда покончили с формальностями: имя, фамилия, отчество, место проживания, год рождения, вероисповедание, занимаемая должность, писарь – молоденький вольнонаёмный – в полутёмном углу, далёком от люстры с кренделями, вставил ручку в чернильницу-непроливайку – приготовился слушать. Капитан предложил священнику Перминову присесть возле стола, освещённого помимо верхнего света зелёным плафоном настольной лампы. Хозяин кабинета давно просил Муханова, прощелыжника, добыть такую, как у Ильича, и вот Муханов расстарался.

– Поздненько, однако, первый час ночи.

Варфоломеев больно зевнул. Сморщился, потрогал скулу.

– Зачем же, гражданин Перминов, так народ волновать? Митинг зачем на Пасху устроили? Хороводы вокруг храма водили. Нехорошо.

Варфоломеев снова громко зевнул.

– Какой день мечтаю выспаться. Известно ли Вам, что происходит с церковными ценностями и прочей утварью после ареста настоятеля храма, если, конечно, вина его будет доказана? Я Вам расскажу несколько способов распределения. Самый распространённый – это публично-массовое мероприятие по утилизации. Следующий, не столь частый, передача в музей. Редкий – передача в другой храм по соседству. И редчайший, раздача по прихожанам. Достаточно ли понятно я описал перспективу церковных реликвий храма Илии Пророка в отсутствие действующего иерея? Вот это сейчас не пиши, Копылов.

Вольнонаёмный в углу дёрнулся на оклик по фамилии, захлопал по столу, ища под неярким свечным светом ручку, но тут же вновь затих.

– Я спросил, достаточно понятно?

– Где мой ребёнок?

– О, оказывается, мы не покончили с формальностями. Я не обязан отвечать на вопросы, но из уважения к возрасту и сану, так сказать, поясню. Мальчик в надёжных руках Советского государства. Беспокоиться не стоит. Ему дадут образование, сделают судьбу настоящего, правильного человека. Насколько Чрезвычайной комиссии известно, Перминов Анатолий, семи годов от роду, не является Вашим сыном, хотя и носит Вашу фамилию. Мальчик – сирота, не так ли?

– Это мой сын.

– Ребёнок в безопасности, в приёмнике-распределителе для несовершеннолетних. А после он попадёт в одно из детских учреждений города, над которыми ЧеКа держит шефство. Мы не могли позволить себе оставить сироту на улице и пополнить ряди беспризорников. Радуйся, он по крайней мере сыт и согрет.

– В семье и прах отца воспитает ребёнка. А в государственной общине кем он вырастет?

– Копылов, про ребёнка записал? Ну, добре. Навет на советскую систему воспитания. Нехорошо. Итак, по распределению храмового убранства мы пути выяснили. Какой вариант выбрали бы Вы? Догадываюсь, что не утилизацию, но из оставшихся, что именно?

– Я приговорён?

– Не передёргивайте. Социалистическая справедливость восторжествует вовремя и без моего участия. Разберутся. Вынесут по содеянному.

– Ребёнок мог бы остаться при храме.

– Я подумаю, что здесь можно сделать. Но уж и Вы… Политическому и церковному отделам нашего управления, как кураторам, не преминуло бы заблаговременно позаботиться о народной собственности.

– Храмовое имущество не принадлежит власти. Староверческие церкви не стояли на дотациях государства, как синодальные.

– Верно, не принадлежит. Но два-три дня и принадлежать будет. Как мне известно, прошёл почти месяц, а «двадцатка» не собрана. Отсутствует группа ответственных граждан прихода, следовательно отсутствует субъект по передаче в аренду храма. Вы думали, с вами шутят?

– «Двадцатку» соберу. Распорядитесь выпустить меня отсюда.

– Уважаемый, думаете, так просто выпустить из внутренней тюрьмы недоброжелателя режима? Я, конечно, уполномоченное лицо с правом решения, но… Что выше сказано, не пиши, Копылов. Вы – доказанный контрреволюционер. У нас имеются показания. Слишком громко поднимали голос против власти.

– Это писать, товарищ капитан?

– Это пиши. Так что, Вам сейчас дадут бумагу и перо. Набросайте перечень наиболее ценных предметов закрытого храма.

– Храм не закрыт.

– Так закроем. «Двадцатку» уже не собрать. Срок выйдет. Приход без пастыря что? Верно – разбредшееся стадо. Давайте подумаем вместе, что же делать. Копылов, вымарай слово «вместе» и дай задержанному бумагу, ручку и чернил. Я ведь, товарищ задержанный, совершенно в Вашу сторону не ангажирован. Мне до Вас вообще нет дела. Но есть линия партии. А помимо того имеется у меня личный интересец. Копылов, последнее сотри.

– Дозвольте ознакомиться с донесениями на меня.

– Сколько угодно. Вот, вот и вот. И тут.

– Здесь всюду подпись Регент. Аноним?

– Не будем нагнетать. Договоримся. Вам известно, как происходит по другим приходам нынешнею весной. Весеннее поветрие: в московских церквах ограбления. Обстоятельства краж весьма неопределённы. А настоятели храмов в рабоче-крестьянскую милицию не подают и собственными силами ведут розыск. Что сие, как не укрывательство пособников? Не контрреволюция? Полагаю, иерархи церкви инсценируют у себя кражи в целях сокрытия средств от большевистского правительства. Республика не может позволить себе разбазаривания и бесхозяйственности. О, второй час вовсю! Итак…я бы сходил в буфет перекусить. А вы с Копыловым по пунктам записали бы перечень. Ладушки?

– Писать ничего не стану.

– То есть… Вы находите возможным противиться требованию сотрудника Чрезвычайной комиссии?

– Да, если требования противоречат убеждениям моей веры.

– Да, веруйте на здоровье. Я даже завидую, если честно. Можно за кого-то держаться, на кого-то свалить неудачи, в ноги бухнуться. А тут только в домового веришь, в Бога как-то не получается.

– Подай руку твою и вложи в рёбра Мои, и не будь неверующим.

– Не обо мне речь. Я предлагаю Вам поверить в социалистическую справедливость и пойти навстречу следствию.

– К лукавнующим не пристану.

– Ну, так Вы, разве что, Копылова собъёте, меня нет. Я Вам дело говорю.

– Под языком его беда и горе.

– Я предполагал: наш разговор будет затруднителен. Вы же из непоминающих, так?

– Кого Вы хотите, чтобы мы поминали? Обновленческого клоунского епископа? Вашего предводителя Ленина? Луначарского? Выходит, атеистическая власть требует поминовения себя в молитвах?

– Вы – игрок. И в политике дока. И в других обстоятельствах мне интересным показалось бы поспорить. Но теперь недосуг. Церковь должна быть не для политики. Окститесь, попы, займитесь своими делами, неурожай там или засуху отмаливать, дождя просить. Не слыхали ли про наши подвалы?

– Слыхал.

– Надеюсь, спускаться не придётся. Покончим на третьем этаже. Ваши политические убеждения мне известны, потому не предлагал бы никогда сотрудничество на постоянной основе. Но вот сделку, почему нет. Копылов, пишешь?

– Пишу.

– Подаёте список ценностей, и Вы на свободе. Далее, выступаете публично, с призывом приглядеться к «Живой церкви» и я помогаю воссоединиться с мальчиком. Я не живодёр, понимаю…что делаем с людьми, то определяет нашу личность. Ну, скажите же мне правду, ведь Вы сейчас дрогнули? Захотелось ведь на свободу? И о мальчишке подумали – не погубить бы. Так? Ведь железных нет, мы пробовали их кожу. Ну, правду же, ну…

– А кроме правды ничего и нет.

– Есть! Есть много чего. Ну, из понятного Вам – жажда вечности. Она живёт в каждом человеке. Копылов?

– Слушаю, товарищ капитан.

– Да ты сиди, чего вскакиваешь? Есть в тебе жажда вечности?

– Не могу знать, товарищ капитан.

– Ну молод и юн, простительно. А Вы-то уж не юлите, настоятель. И не обеляйте людей. За причисление к вечности пойдут и на уголовщину. И праведник дрогнет. Вам-то – раскольникам – всё про червивое нутро человека доподлинно известно, за три века-то.

– Скажите, наконец, в чём меня обвиняют.

– Ни в чём.

– Позвольте, ну что-то же нужно вменить?

– Ничего и не нужно.

– За что же взят?

– Допустим, за разговоры.

– Какой вред от разговора?

– Служили ли Вы по домам? Копылов, вот сейчас внимательнее. А то в прошлый раз такую ахинею написал, что «тройка» протокол допроса забраковала.

– Служил.

– С целью?

– Исполнял требы.

– По каким домам?

– Моего причта.

– А не по тайным ли моленным?

– О тайных молельнях мне ничего неизвестно.

– Про «Чёрную моленную» тебе известно? Про неокружников?

– Ничего не слыхал.

– Не крестил ли подпольно?

– Нет.

– Не принимал ли участия в собраниях церковников, имеющих антибольшевистский характер?

– Не принимал.

– Листовки приходу раздавал?

– Не раздавал.

– Не исполнял ли церковных ритуалов, противоречащих законам большевистской власти?

– Не исполнял.

– Не состояли ли в сговоре с Рогожскими архиреями Мелетием и Илларионом?

– Не состоял. Я замкнут на своём храме и чересчур редко бывал в Рогожской митрополии. Не перечил ни вашим законам, ни церковным уставлениям, ни собственной совести.

– Из вашей Рогожки мы театр сделаем. Пролетарский. Или обсерваторию. Во, планетарий.

– Люди идут за звёздами. Только одни за Вифлеемской, а другие за красными.

– Варьете сделаем. Или нет. Безбожникам под клуб отдадим. Баптистов запустим.

– Кощунники.

– Вот и донесения характеризуют попа Перминова воинственным.

– Анонимок сексотов не признаю.

– Обвиняете ВЧК в подтасовке? В фальсификации?

– Я не сочувствую коммунистам. Но революционного строя не подрывал.

– В колокола звонил?

– Тут не отрицаю. Звонил.

– Звонить запрещено, знаешь?

– Знаю. Людей пробудить. Закисли люди.

– Закисли?! Революционный подъём кругом! Мы урегулируем колокольный звон. А ведь донесения говорят точно: проповеди твои крайне обострены и нацелены на одного противника – Советскую власть.

– Сам я – противник вашего режима. Но в верующих, к коим обращены мои проповеди, не искал подрывника для Советской строя. Лишь взывал к пробуждению, к внутреннему восстанию. Православный должен соответствовать ожиданиям Господним. А иначе, зачем мы просыпаемся по утрам?

– Копылов, записал?

– Так точно.

– Ну и дурак. Вычеркивай весь кусок. А Вы бы заканчивали проповедовать. Нас всего двое: я и вольнонаёмный. Конвойный за дверью нас не слышит.

– Вы ошибаетесь. Нас всегда на одного больше. Христос с нами! Есть и будет!

– Довольно, довольно, не на амвоне. Меня обращать поздно.

– Церковь не может отойти. Она – не сторонний наблюдатель. Ваша революция вытравила в людях нормальные человеческие чувства и подавила сопротивляемость, критичность, соотношение себя с Божьим делом. Революция подавила человека в человеке. Лозунги о свободе – враньё. Человек должен восстать против поголовного осчастливливания.

– Не спешите, задержанный, я не успеваю. Что там про сопротивляемость? Товарищ капитан, чего он…

– Значит, церковь присвоила себе роль обличителя? Доброделателя?

– У Бога нет на земле других рук, кроме наших.

– Те люди, которые верят в бессмертие, в большинстве случаев мучительно в нем сомневаются. Кто сказал? Луначарский.

– Глупец. «Врачу, исцелися сам».

– Копылов, запиши про оскорбления. Так что же, не выйдет у нас понимания?

– Не губи твоею пищею того, за кого Христос умер.

– Не выведешь митинг?

– Нет.

– Не напишешь списка?

– Нет.

– Засужу тебя за антипролетарское свободомыслие! Приход ваш, дырников и капитонов, разгоню. Все в домзак пойдёте, долгогривые.

– И возлюбил он проклятие, и оно придёт к нему.

– Конвойный! Арестованного в камеру. Муханова ко мне.

17

«Точить ножи, бритвы, ножницы…»

Вечером в среду собрались у Буфетовых.

Варваруня, скорбная и встревоженная событиями, арестом настоятеля, внезапным недугом диакона своего, чуть воспрянула, обрадовавшись гостям. Беда бедою, а привычка, что родинка – редко сходит. Утром руки опустились, а вечером угощать благоверных тянутся. Да чем такую ораву накормишь? Выставила груздей солёных прошлогодних и картохи варёной. Нынче, чтоб чугунок картошки начистить, два выбросить надо – мёрзлой торгуют, аспиды. Что за гости: за столом сидят, а к еде не притрагиваются. Сыновья перенесли отца на руках в горницу. Младшие дети под столом лазают, не прогнать нынче. Сотоварищ их игр – дитя настоятеля – запропал. Помимо домочадцев за столом «свои»: доктор с сыном, двое с водокачки – инженер с казачком, соседи Лантратовы – также двое, сторож церковный, да хозяин типографии. Отступнику, вероотметчику Платону Платоновичу сегодня никто не пенял за метания, кто ж в беде с нравоучениями полезет. Хоть бы квартхоз не нагрянул, а то собранием тайным сочтут, заговорщиками против власти объявят. Протодиакон шикнул за суету, и Варваруня покорно уселась на уголок табурета в дверях, готовая вскочить всякую минуту к самовару. А на уме прикидывала, внакладку не наберётся сахару, а уж вприкуску напоит.

– Я спал. А тут стук в окно. Калина: Ляксей Ляксеич – бяда. Голос страшный. Кое-как оделся. Третий час ночи. А там у них уже вовсю. И видно, что с полчаса, не меньше, шуруют – столько сразу не разрушишь. Книги, свечи, одежда, постели – всё на полу в обеих комнатах. Не могу сказать, видел ли Толика в тот момент. Но рисуя в памяти картину, припоминаю своё спокойствие об ребёнке, будто мальчик – не главная беда, будто тут он и всё с ним по-доброму. Я больше на иерея нашего глядел: не лицо, а курульный слепок. Калина во дворе остался. Там двое на часах. Меня одного пустили. А в комнатах шестеро чужих, все в кожаном. Прежде я их не видал. И зачем столько нагнали? Разбойники ли мы? Роман Антонович взглядом меня упредил: не рвись, хуже не делай. На столе бумаги и один из «кожаных» зачитывает список какой-то, а чего, я не усёк за волнением. И тут вспомнил я слова Романа зимой, в самые морозы, сказанные: «Если совсем худо станет, дома служи. И Всенощную и обедницу. Суточный круг блюди. Семьёй пойте». Предугадал. Завтра в храме служить будем. Без литургии. Подымусь, подымусь, не шумите. Храм закрыть не дам. А уж добровольно и подавно не закрою. Как о. Антоний говорил, хоть один человек придёт: всё одно служи. А завтра, чаю, прибудет народец-то. Как же не прибыть?! Взропщут. Самого иерея храма Илии Пророка забрали. Заграбастали чёрные люди. И за что? За веру его. Ничего, люди добрые, угаснет светильник у беззаконных, угаснет. Уводили, прихватив узелок, что о.Антоний себе наспех собрал, и пару журналов, рукописи забрали. Мне сказали, можешь еды принесть, а то, мол, у него одни грузди сырые. Груздями солёными сердешного нашего на той седмице диаконица моя угостила. Побежал я домой. Вроде и близко, а пока сложили в туесок, пока перебрался через Таракановку, слышу, один мотор отъезжает. За ним второй. Только фары и плеснули в лицо. Надурили они меня, нарочно отправили и ждать не собирались. Видать, чтоб поменьше причитаний. А Калина тоже Толика из виду упустил. Ему велели ворота отворять. Подогнали мотор к самому крыльцу и затолкали отца родного – сокровище наше. Туда-то они тихо кралися, а обратно громко съезжали. А уж с дитём или нет, то не видали. Так ведь, Калина? А может и иное быть. Может, спугался мальчонка и драпанул от «кожаных». Сегодня весь день мы ждали с Варваруней, вот вернётся, вот вернётся. Ведь наш дом не чужой ему. Да и вся слободка иереева воспитанника знает. Но не наградил нас Бог. Проводил я машины, да поплёлся обратно «на пепелище». Кто-то из клирошан проснулся, беду почуяв, свечи замелькали по окнам. А в комнатах бедлам, разруха. Ребёнка нет. Книги старопечатные пропали. И крестов нету: двух наперсных и киотного. Может, ещё чего недостаёт, да то хозяину лучше знать. А в мирском смысле брать там нечего: одни книжки, да церковное одеяние по священническому сану. Беден иерей наш, а душа высокая, как у апостола. Супружница моя отмечает, початый горшочек груздей унесли. Так, Варваруня? Не погнушалися чужой еды, не побрезговали. Ну, прибрали мы разор, как могли, огни загасили и заперли комнаты. Не опечатано, нет.

Гости засиделись у Буфетовых допоздна. Чаю с луковником напились, чтоб уж совсем не забижать хозяйку. Пирог разделили поровну, каждому по ломтику досталось, всего пятнадцать частей.

Назавтра в храме ожидался приток прихожан. Буфетовы станут за службу, сторож – при своём деле. Колчин с Евсиковым-старшим вызвались ехать к тюрьме, просить свидания и передачи, как ходоки от общества. Тут дело тонкое, чтоб не навредить – родственников-то у Перминова нет. Молодёжь: Костик, Филипп, Лавр и Вита договорились завтра, кто как сможет, искать по слободке пропавшего ребёнка. Территорией поисков наметили церковную горку с зарослями, мост через Таракановку и прибрежные спуски, платформу у железки от мазутных ангаров до водонапорной станции. Опрашивать народ, окликать, может, забился малой в какую дыру или к цыганам попал. Хозяин лито-типографии Платон Платоныч Вашутин повторял не к месту своё обычное «и то-то, и то-то… так вот так… ясно несомненно…». Никто не понял, что Вашутину ясно, но обрадовались, когда тот вызвался в помощь Липе искать пропавшего ребёнка на базаре.

При муторных смущающих мыслях заснуть невозможно. Ночью действительно никому из «заговорщиков» не спалось, в доме Лантратовых так точно. Ожидающим и пребывающим в неведении всегда хуже самого попавшего в беду. Горемыка знает о себе всё, как бы плохо ему не было, оценивает давление обстоятельств и свои силы, запас противодействия. А страдающих за него изводит полная неизвестность. И тот, и другие бессильны, пока не наступит пора измениться обстоятельствам.

Вита ворочалась в кровати и всё пыталась открутиться от прилипчивых обрывков фраз «кругом разгром… работают полотёры, кругом работают одни полотёры… в жанре контр-реализма, против реальности». Мысли восстанавливали картинки событий вчерашнего и сегодняшнего дней – что делала, когда произошло страшное: арест человека. А сердечное желание одно: отыскать мальчика. И сердечное пересиливало благоразумное. Решила, если завтрашние поиски результата не дадут, никому не говоря отправиться по знакомому адресу, Остоженка, бывший особняк Каткова – в приёмник-распределитель.

Липа долго молилась Богоматери, Заступнице Тёплой и Скоропослушнице. Плакала, вспоминая сперва вихрастого борца с Арсенькой-нечистиком, потом свои скитания по пожарищу в Шелапутинском переулке. Уговорившись с Приснодевой о мальчике, легла и тоже измяла всю постель, прежде чем уснула.

Лавр ходил по залу, библиотеке, кабинету, вышагивал гулко по пригнувшемуся под бедой дому. Готово сердце моё, Боже, готово сердце моё. Восстани слава моя, восстани псалтырю и гусли, восстану рано. Вознесися на небеса, Боже, и по всей земли слава Твоя. Вставала и твердела в нём жаркая потребность в действии. И шаг из задумчивого, сбившегося, с каждой решительной мыслью становился твёрже и уверенней:

делать,

делать,

делать,

делать сейчас,

делать самому,

делать то,

на что не решатся другие.

Я встану рано.

Следующий день не принёс послабления, только усилил тиски. Толик не нашёлся. Ребёнка иерея не видали ни на базаре, ни за пакгаузами, ни на платформе, ни у водонапорки. Не объявился пропавший ни у кладбища, ни в храме. Кануло дитё. И взрослым стыдно глаза друг на друга поднять – не сгиб ли малец по их вине и недогляду. Нежданно, до истечения срока ультиматума к церкви Илии Пророка вернулись двое службистов, заявлявшие прежде требования по аренде – те же вислоносый горец, и флегматичный латыш. В новом споре на обстоятельство времени усердно напирал протодиакон. Горец предсказуемо горячился, латыш оставался бесстрастным. Убрались представители Исполкома и ГорФО восвояси ни с чем; то ли логику рассуждений приняли, то ли вид дьячка-калеки смутил, а, скорее, те двое не посвящены в планы начальства и дело своё исполняли формально. Увещевающий их Буфетов выторговал право представить список ответственных мирян ровно в срок. А сроку оставалось один день и одна ночь: четверток и ночь до утра пятницы. В тот день подняться у обезножевшего так и не вышло. Пилюли Евсикова и отвары Варваруни не помогли. Храм не открыли. Промолчали тем днём и Полиелейный с Косоухим, будто проглотив свои медно-литейные языки. Лексей Лексеич плакал и причитал: «Не смог я, отец родной. Не справился. Не оправдал. Но чист, чист перед тобой и Господом. О храме не забывал. Забыл я съесть хлеб мой».

Толпу бородачей и белоплаточниц у закрытой церкви, бурливую, гневную, разогнали четверо конных из третьего участка уголовного розыска Ржевского административного отдела рабоче-крестьянской милиции. Сперва толпа прибывала с рынка мостком через Таркановку и ближе к церковной горке разрасталась. Но как стали конные, с винтовками за спиной, носиться, лошадей направляя в самую людскую гущу, так по тому же мостку народец хлынул обратно. В узком месте создалась давка. Кто-то с перил рухнул, а кто и вброд перешёл на другую сторону, промокнув и хлебнув ледяной талой водицы. Между лошадиных крупов по краю толпы металась женщина в шинели, налысо бритая – назначенный накануне новый квартхоз Алексеевского тупика. Лысая хрипло кричала конникам: «Зачинщиков выглядай, активистов. Я кулугуров знаю. Вредные элементы»

В четверг Муханов закончил с описью.

Подсушивал чернила над лампой без плафона, нещадно слепившей глаза. Вроде ничего не упустил из того, что удалось разузнать в староверском храме. Получилось неплохо, даже красиво. Варфоломеев редко расшаркивается с задержанными священниками. Потому что никогда больше те священники, не возвращались к своим престолам. Напрасно, иерей Перминов повёл себя опрометчиво, небережливо. Метод Варфоломеева предполагает на предварительном допросе извлечь как можно больше выгодной информации. Достигается выгода первой степенью устрашения: когда арестанта из камеры предварительного заключения намеренно водят на третий этаж кружным путём, через подвалы. Доведённого до кондиции допрашиваемого легко расположить к себе. Такой «променад» и «миндальничанье» называлось у Варфоломеева «ходить в носках». Получив искомое и сочтя его недостаточным или, в иных случаях, не получив, далее капитан применял средства второй степени устрашения. Тут к делу не в носках подступали, тут допускались к телу заплечных дел мастера. Как, например, имеющий спрос на все этажи здания – турок Пехлеван, букленистый уголовник из бывших пупкарей-надсмотрщиков. На выступлениях Пехлевана с трёхконцовым адамовым лыком в удушливых подвальных «муфелях» капитан Варфоломеев присутствовал лично. Другое дело, что до второй степени доходило не всегда – не много их, геройствующих, строптивых и независимых, а в сущности, глупых и гордых, не смиряющихся с предрешённой участью.

Чернила просохли. В описи числилось тринадцать пунктов.

«Опись ценных предметов приходского храма Илии Пророка, что в Алексеевой слободе на церковной горке.

Первое.

Запрестольная оборотная икона. На лицевой стороне «Спас в силах», на тыльной – «Ангел пустыни» без крыльев, стало быть, древний образ.

Второе.

Богородничная икона, похоже, с золоченым басманным окладом. На ней сканая вызолоченная цата. Сверху коруна с тёмно-красными анмальдинами. В руках держит скипетр и державу. Есть привесы с золотыми крестами нательными, с кольцами венчальными, с серьгами из изумрудов и сапфиров, но мало, счетом не больше десятка.

Третье.

Образ Спасителя с врезкой и медным складнем, с «рубашкой» – чёрной тканью на тыльной стороне.

Четвертое.

Резной ковчежец для Креста. По виду золотой, но не сильно тяжёлый в силу размера, что в нём, не имею сведений.

Пятое.

Икона «Воскресение Словущих» со ставротекой из позолоченного серебра, сзаду с малиновой бархатной подкладкой.

Шестое.

Ларец золотой, филигранный, с частицами Честного Древа. И, видно, стенки полые, облегчённые.

Седьмое.

Миниатюра с чудесами в серебряной кивотке, похоже, строгановского письма. Фигуры святых с маленькими головами, длинные и тонкие, звери мелкие.

Восьмое.

Икона «с чудесами». Редкий образ примерно шестнадцатого-семнадцатого веков «Принесение Божией Матери в церковь» с мощевиком внизу. На заднем виде вырисованы столы с трапезой.

Девятое.

Образ «Похвалы Божьей Матери» храмового размера, с резными оплечками, жемчужной обнизью. Ликом сильно закоптелая, как из годуновского времени.

Десятое. Дароносица и дарохранительница.

Одиннадцатое.

Икона «Огненное восхождение пророка Илии», без ризы.

Двенадцатое.

Выносной крест с серебряной иконой Илии Пророка.

Триннадцатое.

Остальное: крест напрестольный «Распятие Христово», должно аршина в три. Киотные кресты и по мелочи: минейные иконы, неокладные образы, шестидневы с дешёвым бисерным шитьём по «ризе», но древние. Кадильницы медные, серебряные лампады на цепях, потиры, звездица. Привесов дорогостоящих «с комарову ножку», потому как у местных не особо почитаются привесы. Несколько серебряных стаканов: для пшеницы, для елея, для кагору.

Составил Павел Муханов, на четвёртом году от сотворения Великой пролетарской революции».

Павлец, довольный проделанной работой, лихо преодолел тёмный изломанный коридор третьего этажа до распахнутой двери кабинета начальства. Варфоломеев глядел попеременно в опись и на лицо Муханова стеклянным взглядом бычьих круглых глаз. «То ли подшофе, то ли с перепоя» – оба подумали друг о друге одно и то же. Начальник заговорил первым:

– На псула?!

– Товарищ капитан?

– На псула , я тебя спрашиваю? Что ты мне принёс?! Икона «с чудесами»?! Документа составить не можешь? «Кадильницы медные, лампады на цепях, потиры, звездица… серебряные стаканы…». Это всё в лом пойдёт.

– Товарищ капитан!

– «С маленькими головами…звери мелкие»? Ни веса, ни размера, ни стоимости. Я что из той летописи временных лет понять должен? Ты свои музейные штучки брось. Тут легенду коммивояжерскую исполнять не нужно. Я сам тебе её придумал, искусствовед пшиковый.

– Товарищ капитан! Я всё покажу, каждую вещь знаю, где у них и что.

– Думаешь, я не слыхал, что такое строгановское письмо и годуновское время? Ты с тремя классами церковно-приходскими меня учить будешь? От кого набрался?

– Лантратов разъяснял. Он дока, знаток. Из гимназёров. Ну, помните, тот, что икону на Крещенье из музея изъял.

– Нашёл учителя-самоучку. Он ещё за то самоуправство не ответил. Запомни, Муханов, чистого…

– Чистого проще замарать.

– Усёк. Так что у нас на того прыткого?

– Ничего. Примерного поведения.

– Примерного поведения? Да ты дурак, что ли? Искал худо. Ну!

– Ну… живёт с двумя девками…

– Вот. Ещё!

– Одну из них в дом приставил наш общий знакомый.

– Гений, что ли? Так ты через него и действуй. Хотя он сам нынче облезает.

Варфоломеев уселся на подоконник и бешено карандашом взбаламутил чифирь в стакане, поглядывая, как внизу у входа нагружают тюками грузовик. Все в управлении знали, если капитан за чифир взялся, стало быть, не отошёл. Не доверяет докладу? Тут не в списке дело. Видать, не идёт у того с попом: не будет громких заявлений о смычке староцерковников с живоцерковниками.

– Всё учи вас. Всё сам за всех. И по подвалам, и по амвонам. И донесения за вас пиши. Сейчас испытаем, верен ли твой список.

Павлу грузовика не видать, но слышно, подгоняют, гудят в клаксон, откидывают борта. Четверг – обычный день для завоза белья из прачечной. В пятницу тюремное бельё многим больше не понадобится. В форточку влетали звуки города и весны: сквозь визг точильного станка изредка слышался голосок робкой пичужки из парка. Сквозняк то и дело хлопал дверью.

Муханов выжидательно держал паузу. Второй день болела пятка, причем ни с того, ни с сего. Вечером лёг с секретаршей политотдела, побарахтался недолго, спал крепко. Утром на службу идти – на пятку не наступить. Павлец пытался сосредоточиться на мысли о дебелой секретарше и перебить боль, но не выходило. Ждал приглашения сесть. Заметил, в последнее время Варфоломеев чаще на часы поглядывает, уходит со службы раньше. В управлении смакуют слух: любовницу завёл, якобы, отбил у своего же агента, высокопоставленного должностного лица. И чего капитану сдалось, такой список красивый вышел. Оценивать и описывать приятно, словно вещи те, с анмальдинами, в своих руках держишь. «Жизнь по легенде» и тесное общение с знатоками антикварного дела утвердили в желании идти дальше по торговой части. Коммивояжеры могут быть упразднены, зато вот открыли торговые классы в МОРПКО – московском обществе по распространению пролетарского коммерческого образования. Туда бы податься, а после в Практическую академию коммерческих наук. Сейчас такому ушлому парню, как он, Муханов, дорога всюду открыта. Без экзаменов берут. В коммерции он разбирается, подучиться бы тонкостям искусств. Ему, Павлецу, в дальнейшем не по пути с варфоломеевыми и пехлеванами, несмотря на могущественность конторы.

Капитан кособочился от визга станка и зазывных криков точильщика за окном: «Точу ножи, бритвы, ножницы направляю. Точу ножи, бритвы…». Захлопнул форточку. Сквозняк унялся, птаха захлебнулась, а противный визг точилки всё одно достигал слуха, подбешивая.

– Присядь, Муханов. Смотри и слушай. Сегодня без писаря. Для трибунала материала набрали.

Заглянул конвойный.

Хозяин кабинета кивнул.

Муханов, припадая на пятку, проковылял к стулу у стенки, уселся, закинув ногу на ногу. Приготовился смотреть и слушать, оставаясь в стороне. Весна во всех проявлениях и вчерашнее облегчение, первое за холостой период после бегства Гадины, несмотря на тупую боль в ноге, создавали благодушное настроение. Впрочем, оно без остатка исчезло, едва в кабинет вступил человек в тёмном одеянии до пят, подгоняемый конвоиром с «мосинкой».

Человек сделал несколько неуверенных шагов к центру комнаты. Ноги его были босы, одежды разорваны. Сутулость и опущенность всей фигуры выдавала, как сильно человек устал. Солнечный свет из окна сбивался верхним светом раскалённой подпотолочной лампы, нещадно палившей жаром. Только зелёный плафон на сукне стола молчаливо остывал. Человек в чёрном заметно шатался, едва удерживась на ногах. Голова его, склонённая, подбородком касалась грудины, а вытянувшиеся до несоразмерности руки висели почти до колен. Казалось, у вошедшего нет глаз. Между красно-синими полушариями надутой кожи на лице виднелись две щели, две прорези, где у людей предполагаются глазницы с очами.

– Ну что, поджарили в «муфелях»? На огонёчке-то как?

– У старовера с онгём счёт особый.

– Сегодня, Перминов, отдаём тебя Ревтрибуналу. Там рассудят, ошибся я или верно врага углядел, – Варфоломеев закурил и принялся ходить возле письменного стола от одного окна до другого. Точильщик орал, станок визжал.

Муханов и Перминов одновременно вскинули головы.

Выходит, снова Павел не узнал иерея. Или самого себя хотелось убедить, что не узнал. Да того и трудно узнать в стоящим под лампой с кренделями седом согбенном старике. Старик отвернулся от сидящего и уставился в простенок между окон, где висела репродукция «Ленин на баррикаде».

– Вот посмотри, Муханов, на бессовестный экземпляр, пережиток царизма. Попы – есть термиты, вредители большевистской власти, подтачивающие её здание изнутри и отвергающие неоспоримые достижения. Злостный контрреволюционер. Стоит такой попик на солее и с амвона проникновенно вещает: «Терпели мы большевиков достаточно. Должен же христианин бросить вызов антихристам, скрывающим под неизбежностью и повседневностью возможность свободы? Помните, безбожники против божников стоят». Вещал, Перминов?

– Вещал.

– Антихриста поминал?

– Поминал.

– На проповеди собирал?

– Собирал.

– А положено по сколько человек в одном месте собираться?

– До пяти.

– Разрешение в Исполкоме брал?

– Не брал.

– Ну, всё как ты писал, Павел, в точности. Не отпирается. Вроде бы о культе с паствой говорит, а ведь получается – хулу на власть гонит. Под антихристом Ильича подразумевает. Вождя рабочих и крестьян, борца за справедливость, гегемона мировой революции в такую уничижительную ипостась помещать?!

Муханов покраснел: зачем открыто перед арестованным донесения поминает? Попик – ясное дело, труп, но он-то, Павел, живой, с чувствами души.

– А как победившая Народная Республика с железоклювами эдакими поступать должна? Правильно, уничтожать.

– Свет не загасишь, – прохрипел Перминов.

– Чего, чего?? Ты, падла, гоношишься? Судить тебя будем за антисоветскую пропаганду.

– За чаяние воскресения мёртвых вы меня судите.

– Не гони арапа. Как противника режима тебя взяли.

– Меня не сможете взять.

– Взяли. Оглядись.

– Только Господь возьмёт. Как призван буду.

– Мы твоего Господа упредим. Но прежде, чем Святую Троицу узришь, перед «тройкой» революционной предстанешь. А сщас вот сюда глянь.

Капитан поднёс документ к лицу раскачивающегося старика, всем видом своим грозившего рухнуть на пол без чувств.

– Смотреть, смотреть, говорю! – капитан сунул листок под нос арестованному. – Муханов, иди зачитывай вслух свою «Временную повесть». Он ничего не видит. Гладиатор из него очковую змею сделал…ха-ха…кхе, кхе…перестарался Пехлеван.

Павел вскочил, резкая боль в пятке дала себя знать: как шпору в мякоть воткнула. Дохромал до середины комнаты. И встали они втроём, высокий, тучный и малорослый, под люстрой с кренделями, близко-близко друг от друга. Один глядел в лист бумаги пустыми глазами. Другой уставился стеклянными бычьими в запавшие щели, где у арестованного, как у всякого человека, должны быть глаза. А третий – будто и вовсе без глаз – вдруг вскинул голову куда-то выше портрета штатского в кепке, забравшегося на трибуну, как на гору черепов.

– «Резной ковчежец для Креста. По виду золотой, но не сильно тяжёлый. Резной ковчежец…», – начал почему-то Павел не с верхнего пункта. Буквы у него прыгали в строчках, губы склеились.

Капитан пружинисто прошёлся до окна, вытряхнул в форточку пепельницу, впустив в кабинет вместе с ветром визг точильного станка. «Арестовать, чтоб под окнами не орал?» И пуще набычившись, прошёл до двери в коридор.

– Вестовой! Прими там на улице горластого. Голова болит. Куда? В подвал, куда. Ну! Живо, мне…

Вернулся.

Снова трое мужчин, двое в военном защитного цвета и один в церковном облачении, стояли посреди комнаты и несколько секунд молчали.

– Дальше? – уточнил Муханов.

– Видишь, иерей, там всё описано… «с привесами, с красной бархатной подушечкой, строгановского письма, годуновского времени». Зря ты молчал, упрямец. Напрасно. Выломиться хочешь? А выпусти тебя, ты же враз спрячешь ценное и ГорФО при заключении договора представишь один лубок. Знаем, попадались случаи: до ареста поп – ухарь, после ареста сам ведёт и схрон показывает. Не успел спрятать-то, гражданин Перминов, а? Или зажухал?

Дожидаясь ответа, капитан взглянул на ручные часы.

– Продолжай, Муханов.

– «Девятое. Образ «Похвалы Божьей Матери» храмового размера, с резными оплечками, жемчужной обнизью. Десятое. Дароносица и дарохранительница…»

Старик вдруг слегка развернулся всем туловищем в сторону читающего и даже, показалось на минуту, раскачиваться перестал.

– Тебе храм жалованье задолжал? Ты зайди к диакону, разочтись.

Муханов немедля кулаком с зажатой в нём бумагой ударил иерея в лицо. Обдало редким запахом, как кисло пахнут потные подмышки или мокрые ладони. Старик рухнул на колени. Муханов снова размахнулся, что-то упрекающее послышалось ему в голосе, что-то знакомо библейское, обидное. Но капитан удержал, отвёл руку.

– Ну ты жиганул, Павел. Подымайся, поп, не в алтаре. Тут молиться некому.

Капитан подтащил упавшего за ворот, непочтительно пиная коленом в спину. Иерей распрямился в полный рост и снова заметно закачался.

– Давай, Муханов, с самого начала. Чтоб знал он, как бесполезен его гонор. Чтобы знал, все кадила его, все лампады посчитаны. Все кресты в переплавку заберём.

– «Первое. Запрестольная оборотная икона…»

Роман Антонович слышал грозное бормотание то над одним, то над другим ухом. Глядел сперва в простенок, но выше репродукции с полоумным мужичком в кепке. А кто, как не полоумный, тронутый умом, умалишённый, врождённо бессовестный и безбожный мог затеять такое измывательство над своей Родиной. Потом перевёл взгляд вправо, на выложенный крестом оконный переплёт. Удерживал крест переплёта перед глазами. Мысли уходили в сторону от главаря разбойников ко второму, иудствующему рядом. Покою не давала мимолётная встреча, какая случилась накануне в «муфельных печах», как прозывались на предвариловке жаркие подвальные камеры. Там вышла какая-то, впрочем, довольно обычная для тюрьмы, заминка с одним из подследственных, ещё не осуждённых людей. И пока конвойные убирали с прохода бездыханное тело, арестанты, предоставленные самим себе, вполголоса обсудили происшествие. Голос одного из них показался Перминову знакомым. Он попытался разглядеть человека, но темень коридора и заплывшие от ударов веки не давали. Также вполголоса решился спросить:

– Борис, Вы? Сиверс? Вот где привело свидеться.

– Вас-то за что? О, Господи! А мальчик…

– Толик у Буфетова. Запомните, у диакона Буфетова!

Они обменялись буквально парой взглядов и фраз, как их развели в стороны. Больше им не свидеться. Роман Антонович понимал, дело к концу идёт. Возможно, так же и у Сиверса. И если встретятся, сегодня ли, завтра, послезавтра, сколько Ты отпустил мне, Господи, то во внутреннем дворе здания, в «смертнике» – деревянном сарае с наклонным полом, куда сгонялись по пятницам отобранные на расстрел, отделённые от живых, запертые для завершения смерти полумёртвые. Мучительно терзала мысль о мальчике. Когда «кожаные» уводили из дома, попрощаться с ребёнком не дали. Мельком видел полные понимания происходящего распахнутые глазёнки. И что-то ещё в тех глазах осело, какое-то тяжёлое выражение. Тогда не волновался так смертно, как сейчас. Брезжила надежда: всё обойдется, мальчик обретёт отца. Теперь же, кажется, обоих не примирившихся спорщиков примирит Господь. Но, может быть, может быть, вырвется Сиверс!

Роман Антонович упустил, когда перестали зачитывать список.

Кажется, стали что-то спрашивать у него, принялись кричать и бить с двух сторон, то капитан, то его подчинённый. Почувствовал горячее на шее, как ожёг, тут же прыснула и полилась жидкость за шиворот, на грудь. Крест с гайтана сорвали. Быстро пронеслось памятное «и, закрыв Его, ударяли Его по лицу и спрашивали Его: прореки, кто ударил Тебя?»

– Крест в «чёрную кассу».

– Золото?

– Чистое. Пятьдесят шесть золотничков. Акуратненько его, аккуратненько, оботри.

– Иерейский, увесистый.

– В сейфик определим. Мантулишь, ишачишь, вкалываешь и вот инда получаешь наградку.

– Жалованье – гроши.

– Молодое государство, не суди. А мы вот сами поправим свое положеньице. Никогда не брезгуй мелочами, Павлик.

Продолжили бить, когда осел, и даже опрокинувшегося ничком, смотревшего на паркет «в ёлочку», искавшего крест на шее и не находившего, били. И закрывшего глаза всё били.

Роман Антонович ухватывался за мысль, расплывчатую, расползающуюся красной пеленою, превышающую его самого. Главное не в криках и ударах, главным было сосредоточиться на трёх вещах: «двадцатка – успеют ли», «святыни – сохранят ли», «сынок – уберегут ли». Господь обещал дать светильник в детях. Толик, мальчик, безотцовщина, теперь полный сиротинка. И не впервые пришли мысли о близости смерти: привлекающая неизбежность встречи с Богом. Близко-близко до Него, а всё продолжает испытывать. Вот ведь непостижимая вещь – само несчастие приближает к спасению. С годами и нарастанием ощущения близости смерти, ощущал и как растёт любовь к тому, что забирает тебя. Не страхом неведомого прирастал, а любовью и приоткрыванием достигаемого. И как раз в последнем испытании нельзя серчать и сокрушаться, какие бы великие испытания ни обрушились. Не роптать. И не забыть помолиться о тех – о мучителях, капитане и головщике, с голосом выдающимся, кажется, его имя Павел. Вспомни, Господи, помяни всех, сопротивная нам хотящих, всех призывающих имя Твоё во истине: вспомни всех, желающих нам враждебного, ибо все мы люди, и суетен всякий человек.

– Ты чего застыл над ним, Муханов? Кончился?

– Да вот… чего бы ему не согласиться-то…не понимаю я…вот искренне не понимаю…просто же, так просто всё.

От шпарившего в окна солнца и раскалённой лампы исходил удушающий жар. Подступали чёрные на красном, обморочные круги перед глазами. Крики, удары и боль отходили всё дальше. Шептал себе: «Заклан агнец, двери помазаны, Египет оплакивает первенцев, мимо проходит погубивший».

И вот уже налегке гулял Роман Антонович летним городом: бульварами, садиком и парками, пересёк булыжное шоссе с автомобилями, пыльные трамвайные рельсы. Вышел к монастырскому саду на горке и спуску к реке. Пахнуло прохладой. Где-то за спиной кричал точильщик «Поточаем ножи, бритвы, ножницы…» и тоненько визжал точильный станок. Но визг резко оборвался, не истончав. А навстречу вышла необыкновенно красивая женщина. Не в бушлате, не в шинели, не в кирзовых сапогах, не в красной косынке, а в ажурной шляпке с полями, бело-белом муар-антик платье с воланами понизу, с белым кружевным зонтиком, в белых шёлковых перчатках до локтя.

Шла молча и улыбалась.

Улыбалась и молчала.

И он понял: кто, как не она встречает, – его Лиленька.

18

Писать в раскол

Тем же четвергом в приюте образовались две хорошие новости.

Первая, у воспитанника Ковалёва мать нашлась. Выбравшись из «тифозника», мать бросилась разыскивать детей. Дочь нашла в Доме малютки и вот отыскала в приюте им. Коминтерна сына. Ковалёв неохотно разлучился с дружком Антрацитовым. Но как раз с тем горе-воришкой связана вторая благополучная новость. Весельчака Антрацитова усыновляет Бьянка Романовна – милая и чистая душа. Шустрый, смешной мальчишка – круглый сирота – приглянулся одинокой преподавательнице словесности. Собирается перевести его на фамилию Таубе. Первой об изрядно непростом решении узнала Вита, потом одобрил директор Борис Борисыч. Судьба двоих детей, вызволенных Витой из приёмника-распределителя, как-никак определилась, что давало косвенную надежду на счастливый исход и с пропавшим ребёнком иерея. На том хорошие новости сошли, и в остальном радоваться нечему: Колчину с Евсиковым-старшим отказано в свидании с гражданином Перминовым, правда, передача принята. С опасным делом посещениях здания на Остоженке у Виты обошлось без накладок. По подсказке писаря-«птичьей головы» девушка сделала паузу в посещениях. Но вынужденная возобновить свои походы и отстояв очередь затылок к затылку, от незнакомой «говорящей головы» получила сухой ответ: Анатолий Перминов в списках приёмника-распределителя не значится.

Когда после службы, под вечер, Лавр пришёл навестить занемогшего протодиакона, неожиданно для себя застал у Буфетовых Виту. Старик по-прежнему не поднимался, сидел в постелях. Варваруня настаивала на лазарете, а супруг ей противился: сколько дадено, столько и взято. Втроём, Лавр, Вита и Буфетов, обсуждали утверждение Руденского, о каком за горькими событиями девушка позабыла. Логофет, в свойственной ему манере трибуна, ритора, политика-Демиурга, манере приятной далеко не всем слушателям, но позволяющей всё же за шутовством, напыщенностью и остракизмом видеть суть и верность его суждений, умел доносить мысль и овладевать умами. Мысль, какую он впроброс, напоследок подкинул девушке, несла в себе немалую долю истинного провидчества. Все действия по образованию «двадцатки» совершенно тщётны, потому как выказывающих лояльность власти и взявших в пользование собственный храм, уговорившихся с молодым советским государством об аренде на кабальных условиях, то самое государство непременно и надует, обмишурит, забрав права и самостоятельность. Государство заставит согласовывать каждое решение приходского совета с уполномоченными органами и, возможно, даже не дозволит исполнять действия церковного культа до признания клиром нового Синода, образуемого из обновленцев в сговоре с ВЧК. То есть, заключила Вита, прав Руденский, собирать «двадцатку» бессмысленно и, по всей видимости, о.Антоний так и рассудил, ничего не предпринимая.

– А вот и нет! Не собирать приходской совет никак невозможно, дочка. Через соблюдение их правил мы храм не дадим закрыть. А отступим, беду на приход навлечём. Как там, Лаврик, ты говорил, нельзя, но сделаем вид, что можно?

– Так. Но, Лексей Лексеич, они страну забрали. Храмы ли не отберут?

– Договор оставляет за нами право выкупа. Поторгуемся. Время потянем. А пока «двадцатка» нам необходима. Возглавить бы её человеку опытному, духовно зрелому, с чистыми руками. Раньше бы я Вашутина назвал. Он ктитор, поболе других личными средствами в храм вложился. Но вот как времена наизнанку душу-то человеческую выворачивают. Переметнулся наш «ананасовый купец». Эх, посоветоваться не с кем. Как о.Антония не хватает, как не хватает! Но думаю, совет возглавить мог бы Леонтий Петрович или Николай Николаич. А?

– Достойнее некуда. А пойдут прихожане в «двадцатку»-то?

– А ты пойдёшь?

– Я-то пойду.

– А что ж ты о людях хуже себя думаешь? Кто мог – испужался, кто пугаться не стал, того нынче не испугаешь. А ты, дочка, как думаешь? Устоит храм?

– Устоит.

– И я мыслю – устоит. Илия наш Пророк – крепость Господня. Вот кумекаю я, надо бы кое-что из ценностей временно подальше от чужих алчных глаз убрать. На сохранение.

– Да, к нам можно.

– Эк, ты, Лаврушка, скор на добро. Ежели что, мой дом, Колчина, Евсикова, твой и Вашутина в первую очередь досмотру подвергнут.

– А мы во флигель уберём. На чердаке спрячем. Ночью. Швецы и знать не будут.

– Опять не то. Заманчиво, но опасно. Найдут, не упредишь, снесёт какой вороватый к себе молча и концов нету.

– А если к Гравве? К часовщику? «Вера, Надежда, Любовь и отец их Лев».

– А что, дело. Он ведь неверующий, его не заподозрят. Да надёжно ли?

– Лев Семёнович порядочный. Просто принимают его за рехнувшегося.

– Он, может, назло юродствует? В юродстве, бывает, подвиг сокрыт. А приступающий во грехах хуже бесноватого.

– Он – светлая голова, к нему снести можно

– Дело, дело. Ну, коли надумали, сходишь как парламентёр? Не откладывая.

– С Костиком и наведаемся. Они бывшие соседи.

– Ну, тут с души сошло. Хорошо, хорошо. Хужее другое, ребятки. Завтра утром приходят уполномоченные. Истёк срок-то. На что надеялся? На чудо. На случайность. На неожиданность. Ан нету ни того, ни другого, ни третьего. Народ сильно напуган арестом пастыря своего.

– Лексей Лексеич, а бумага у Вас есть?

– Варваруня! Варвара!

Диаконица где-то замешкалась, не сразу отозвалась, а как заглянула в комнату, так всем бросилась в глаза растерянность её лица.

– Вашутин!..

– Пусть проходит. Зови.

– Так нету его. Ушёл.

Оказалось, приходил хозяин лито-типографии, переодетый под дворника. Якобы, проведать. Как узнал, что у больного двое сидят, так заходить передумал. А перед уходом огорошил диаконицу: лито-типографию закрывает, в дом пускает жильцов, сам съезжает в деревню. Боится в городе оставаться, в округе знают его как больше всех вложившего в ремонт храма. Спасаться надо, не то заарестуют, навроде иерея. А чего ради жисти лишаться? Вера-то есть, да сомнения иной раз всё сметают. «Так вот так… И то-то и то-то… бежать надо, ясно несомненно…» Дьяконица не удержалась и отповедь дала пришедшему: «Э, нет, врёшь, братец, не спастись тебе, не видать спасения Вышнего при таких-то скачках».

– Ну, дай Бог спасётся. Варваруня, тут бумага потребовалась. Найдётся ли у нас?

Когда диаконица принесла разлинованные листы, вырванные из гроссбуха, и чернила, Лавр аккуратным, без помарок почерком вывел: «Список приходского совета храма Илии Пророка, что в Алексеевой слободе». Ниже поставил цифру один и вписал свою фамилию – Лантратов. Передал ручку Ландышу. Вита вписала под вторым пунктом – Неренцева. Буфетов глядел на них мокрыми глазами, что-то дрогнувшее в грудине заставило прослезиться. Диаконица не поняла, чего старик плачет, должно расстроился приходом вероотметчика, отступника Вашутина. А как не сказать? Она и сама плачет день и ночь, только по другой боли. Сердце разрывается, где же мальчонка-то иереев? Вот так вернётся днями Роман Антонович и спросит их всех, а где же мой Толик? Вот что ответишь? Проморгали? Упустили дитя. Знакомая прачка, прежде, до кражи козы Аделаиды, поставлявшая козье молоко младшим деткам Буфетовых, пугала слухами о повсеместных расстрелах попов. Да, неужто? Амнистию все ждут. И ходят слухи, на следующий праздник Дня Парижской коммуны расстрелы вовсе отменят. Да сколько же до того расстреляют?! И за что священников стрелять, скажи на милость?

– А справишься, Лавр Лантратов?

– Именем Господним благослови, отече.

– Бог благословляет. Сынов моих в помощники зови. Их весь приход в лицо узнаёт. А то ведь ночью-то не отворят.

Варваруня, отвлекшись на свои мысли, упустила, о чём говорят, всего и услыхала конец разговора. А расспрашивать не решилась, супруг её какой день не в духе и серчает по ерунде, что возьмёшь с больного.

Ночь с четверга на пятницу просидели в кухне.

Сожгли полдюжины свечей.

Сегодня электричество не подавали в тупик. Щёлкали, щёлкали выключателем, потом отстали от безвинного рычажка. Сна вечно не хватает. А как силишься не спать, так ночь кажется бесконечной. С течением времени лунные блики с их рук, скучающих на столешнице, соскальзывали на скатерть, с кручёной бахромы скатерти – вниз к половицам. Тревога не давала уснуть, хоть веки тяжелели и глаза слипались. Попеременно бегали в библиотеку и прислушивались к звукам из кабинета. Но в кабинете стояла крепкая тишина. Каждая отпускала другую первой спать, но обе не уступали. Как ни храбрились, а всё же под утро обе девушки заснули за столом.

Лаврик вернулся домой до рассвета, в час, когда почти черно, но мрак прорежен и рассеян. Тупик мутно просматривался до бугра. По-прежнему не горели два оставшихся фонаря на столбах. Окна Большого дома со стороны улицы встретили Лаврика чёрным блеском и ночным покоем. Спят. И слава Богу. Дверь, отомкнутая ключом, распахнулась без щенячьего взвизгивания, и он осторожно, стараясь не стучать сапогами и не скрипеть половицами, прошёл верандой мимо входа в зал, мимо слепого окошка девичьей. Выключатель кухни громко щёлкнул под его рукой и вдруг дал ослепительный свет под потолком, совершенно неожиданный для рассветного часа. И от стола на него смотрели два дорогих смущённых сонным видом лица.

– Разбудил?

– Простите, не дождались. Уснули всё ж таки.

– А вы чего же на кухне дремлете?

– Вас ждём.

– Зачем же? Ну, вот сколько неудобств я вам причинил.

– Что же там? Как вышло?

– А хотите, я вам обеим чаю налью?

– Ой, Липа, спросонок не сообразили. Человек, всю ночь на ногах.

– Садись-ка. Чаю он нальёт. Сами как-нибудь сообразим.

Липа взялась за самовар, но передумала и начала переливать воду из чана в чайник. Вита достала запечённую с вечера картошку.

– А я по Вашему лицу вижу: выгорело дело. Так?

– Так!

– Трудно шло?

– Не просто. Но ребята Буфетовы подсобили.

– Расскажете потом?

– Да нечего и рассказывать. Хороший народ у нас. А патрулей ночью полно. Не от всех ушли.

– И вправду народ хороший. Я вот сегодня незнакомую фельдшерицу хвалила.

– Чем же она Вас порадовала?

– А вот идёмте за мной, идёмте! Покажу.

Вита смело взяла Лавра за руку и пошла вперёд. Липа бросила чан и чайник, поспешила за чудиками: самой любопытно, как Лаврик новость встретит.

– Посвечу вам.

В кабинете на диване Лавра спал ребёнок.

– Вот только у Вас и уснул. Ни в какую не хотел с Липой ложиться или ко мне в спальню идти. Говорит, к келье привык, а у вас цветочки и пальметты на стенах.

– А что с его волосами?

– Обрили наголо. В детприёмнике.

На цыпочках втроём вернулись в кухню.

– Где же Вы отыскали?

– Не я вовсе.

– Да, Бьянка Романовна привела.

– Липа, дай рассказать! Несмеянов наслышан от меня об истории с воспитанником иерея. Ко второй смене в приют фельдшерица окружного надзора привезла мальчиков из Воспитательного дома.

– Троих привезла.

– Да, троих мальчиков. У них там в Воспитательном эпидемия желтухи. А трое здоровых детей, незапущенных, домашних, поступили из приёмника-распределителя. И вот этот разумный человек…

– Фельдшерица.

– Липа, дай же рассказать! Эта молоденькая девушка, взяла на себя ответственность, отделила здоровых от больных и перевезла к знакомому заведующему. Несмеянов сразу увидел документ на Перминова. И вот Толик у нас.

– Как он?

– Плохо, ой плохо.

– Липа! Действительно, не особо хорошо. Всё время про дяденьку своего спрашивает.

– Трясётся весь, дрожит. И согрели его, и накормили. А он трястись не перестаёт. Не лихоманка ли?

– Доктору бы показать.

– Непременно.

– Так и до грудной жабы ребёнка довести можно, ночами-то в дом врываться. Ну, давайте, что ли, чай пить?

За столом не переставали удивляться закономерности случайностей. Вита пораньше сбежала со смены в приюте, чтоб успеть в дом Каткова на розыски мальчика. А мальчик объявился как раз в приюте после её ухода. Вот нечаянная радость! Лавр радовался и тому, как открыто, без смущения Вита вложила свою руку в его ладонь, повела в кабинет. И по-особому радостно ему от сделанного ночью важного дела.

Едва по первой чашке выпили, прибежал Буфетов.

На слабых ногах, а светится весь, ликует и пританцовывает. Все трое с изумлением заметили, но так и не спросили, почему на одну ногу надет валенок, на другой – сапог, да подпоясан наспех бечёвкой. А душа – не скрыть, озарена.

– Ляксей Ляксеич, Вы что же, больше не калека? – изумилась Липа, как если бы увидела ожившего Лазаря.

– Липа! Ну неудобно же.

– «Забыл я съесть хлеб свой». К вам понёсся. И не докторами поднялся, не пилюлями, не отварами. Одной чистой радостью! Как весточку про Толика получил, да как сыны мои возвратились и не с пустыми руками, так встал и пошёл. Забыл, что обезножил. Исцелён! Исцелён! Сыны наперебой рассказывали, как всю ночь из дому в дом, из дому в дом… Полгорода, почитай, обошли. Собаками облаяны, постовыми допрошены, хозяевами пуганы. А всё прошли: и смущение, и возмущение. Часто стал я плакать, прощения прошу.

– Есть «двадцатка»? – Вита улыбалась навстречу детской радости протодиакона.

– Какая двадцатка? Тридцатка есть! И больше сорока есть… Ни один не отказался. Ни один! Знал я: надеющийся на Бога не посрамится.

Лексей Лексеич опустился на сундук на входе и, не стесняясь, расплакался.

– Ноги не держат. И не от болезни. Сил в ногах от счастья нету. За веру-то люди как, а? В чёрные-то наши времена. Семьдесят пять человек набрали! Как спрашивал, Лавр?

– А так и спрашивал: в какой вере вы?

– И как ответствовали?

– Как в старину: пишите в раскол.

– Ого, пишите в раскол! Ого! Большое дело сделали. Большое дело! Дело особое, Божие. Вы даже не поняли, что сделали.

– Не желает народ, Лексей Лексеич, в обновленцы идти. Наслушался я всего за ночь. Чуют люди кривду. А ищут правду.

– А кроме правды и нету ничего.

– Живоцерковников подозревают. Да те и не особо скрывают адрес конторы. И в каждом доме один и тот же вопрос: про иерея нашего, когда о.Антоний вернётся?

– А Вы, гостюшка, с сундука-то слезайте и за стол садитеся. Всё готово.

Буфетов уселся к окошку. Остальные – за столом вокруг него. Горячий парок над чашками с петухами придавал уюта. Ровный рассвет наступал своей победительной мощью на город. И ток ровный шёл, без перебоев, несмотря на ранний час. Протодиакон водрузил на нос очки и принялся торжественным голосом зачитывать:

«1. Лантратов Лавр

2. Неренцева Вивея

3. Шурашова Олимпиада

4. Евсиков Леонтий

5. Евсиков Константин

6. Евсикова Прасковья

7. Колчин Никола

8. Подопригора Филипп

9. Косарев Калина

10. Конов Вавил

11. Конов Пимен

12. Морозов Клим

13. Морозов Кон

14. Морозова Матрёна

15. Морозова Акилина

16. Сомова Ефросинья

17. Сомова Мавра

18. Каплин Алексей

19. Каплина Евдокия

20. Ливадин Афанасий»

А дальше шли Бурмистровы, Титовы, Щечилины, Досужевы, Ленивовы, Мневы, Грошиковы, Паромовы, Татарниковы, Ахромешины, Андронниковы, Криулины, Латрыгины, Порубовы, Поганкины, Метановы, Немиловы, Леляновы, Левтеевы, Берсеньевы, Штукины, Иголкины, Шамшины, Банкетовы, Кирьяновы…». Люди семьями писались и ближайшую родню заочно записывали, ручаясь накрепко за родную кровь. Когда список в двадцать человек набрался, стали писаться в подписной лист добровольных взносов и «ходокам» наказывать: ты к нашим-то на Маросейку всенепременно сходи, сходи, говорю, не то обиды не оберёмся, что обошли их нынче ночью. И в Марьину Рощу сходи. В Левонову Пустошь. И на Большую Почтовую. И в Гавриков переулок. Запиши «в раскол».

Почему людям особо из всех времён года любо лето? Летом дом, комната, двор, сад – одно пространство. Летом окна раскрыты прямо под яблони, сучья, ветки, стволы. Зимой дом отгорожен от света белого и дверью, и гардиной, и сугробиком из ваты, и пламенем свечи. Зимой в доме стоит запах плавленого воска, печных труб, щёлока, золы и соды – постирушек в тазу, а не в речке, запах сырой доски и мёрзлого подпола. Лето высушивает дом, вытесняет зимнюю сырость духмяным травянистым сквозняком, яблочным духом, раскалённым суриком железных крыш, клейко-липким листвяным ароматом и нежнейшим благоуханием бусин смородины.

До лета рукой подать. Солнце на тепло пошло. Радость новая грядёт.

Утром пятницы в Большом доме выставили двойные рамы; в комнатах рано, а на кухне в самый раз. Рамы снесли на чердак. С крыши Большого дома Лавр и Толик глядели как город, соседские сады и церковная горка переменились – облеклись пушистыми почками, молодой порослью – о весне извещают. Близко под крышей заверещали птенцы стрижей – весну привечают. Не успеешь оглянуться, а уж Никола Летний в дверях.

Толик не плакал. Терпел и молился. Не просился домой. Протодиакону сказал, что станет дяденьку ждать у Лантратовых. Попросил принести куколку китайскую с младенчиком в капюшоне. Сам без дяденьки в дом клира возвращаться страшился. Протодиакон и куколку нашёл и метрику мальчика отыскал.

Глядя с крыши, двоим друзьям – малому и старшему – вдруг показалось, вот сейчас с мосточка тропинкой под горку к храму сойдёт пешеход. А едва приблизится, они по долгополой чёрной одежде монаха издалека узнают его. «Взошли грешники, как трава. Слепцы, проходящие, как деревья…». Но никто похожий на монаха так и не сошёл с мостка, так и не объявился у церковной горки. Только ветер гулял по крышам, куполам, верхушкам деревьев с гнёздами, нёс новую радость, волю, весну.

Лавр за обедом сообщил о взятом на службе отпуске. Выдал финотделу расписку, что три недели не будет заниматься никаким другим оплачиваемым трудом. Он собирался отправиться в Селезнёво, взяв с собой к Улите и Толика. Вина за преждевременную смерть брата-молочника не давала покою и, казалось, привези он Улиту на могилку, оставь жить у себя, так и вина частично простится, а может, сойдёт на нет. Другая вина, за арест иерея, давила хлеще. Будто он сам, Лавр, повинен в непротивлении и недогляде и, казалось, само собой разумеющимся хотя бы ребёнка в той взрослой истории уберечь.

Девушки озадачились новостью, каждая по-своему. Толик рад путешествию. Но взял с Лантратова слово, что тот не оставит его в рязанской деревне и непременно вернёт через три недели в слободку. К тому времени Толик рассчитывал застать дядюшку Романа дома. Составить им компанию решилась и Найдёныш: куда собрались ребёнка увозить? Тем более, Гора уведомил о своём отъезде в Чершавскую, но с собой не позвал, да всё глаза виновато прятал. Лето грядёт, все разъезжаются. Но Филипп, должно, не по своей воле. Его родня вызывает в станицу по неотложной причине. Молчали о поездке и Вита с Лавром: он не решался просить, а Ландыш не присоединилась так непринуждённо и запросто, как Липа.

Дело решённое: собирать вещи. Но вот с того обеда что-то неуловимо грустное и тягостное поселилось в комнатах Большого дома, что-то недоговорённое и труднопроизносимое.

Пока у Лантратовых меняли рамы, в доме клира протодиакон и трое уполномоченных – вислоносый, флегматичный и новенький из Инспекции НКЮ – заключали договор аренды. Второй час сидели, усердно пыхтели все трое, не особо скорые на письмо. Вислоносый нетерпеливо курил. Дьякон смиренно ждал, довольно прищуривался и наблюдал, как двое более усидчивых коллег вислоносого корпят над текстом. Уполномоченные в первую голову затребовали список «двадцатки» с географией проживания, сословием: какой верующий поставил подпись, горожанин ли, крестьянин, мещанин, какого возраста. Всем известно, третий год как дворянами никто не записывается. Пришедших интересовало, кто из списка староста, кто помощник, где ктитор, где глава приходского совета. На иконографии и фресках не остановились. Сделали замеры площади. Приказ измерить храм Божий и жертвенник. Ценностями храмовыми интересовались вяло. Инспекция НКЮ – юридическая инспекция – учёт ценностей оставляла за ГорФО, ограничиваясь заключением договора. Затребовали казну подсчитать. Подписав договор с двух сторон, забрали оба его экземпляра с собой для постановки исполкомовской печати, сделав приписку: казну для пересчёта предоставить отказались.

А после завели разговор, что храм мог и не подписывать с Исполкомом такого договора вовсе, потому как на исторически ценные, культовые здания договоры аренды составляются в добровольном порядке, и стоят таковые здания на учете вместе с имеющимися предметами музейной и художественной ценности в Главнауке или Наркомпросе. По составленному же договору все культовое имущество, состоящее из золота, серебра, драгметаллов, и хозяйственное имущество: люстры, ковры, мебель, передвижные лестницы, колокола, свечи, ладан, дрова, посуда, мука, вино, масло на общих основаниях отходит в собственность ГорФО как финансовый капитал. Но даётся в пользование приходу под некий налог. Общие собрания верующих, митинги, они же крестные ходы, агитационные речи, они же проповеди – запрещаются. Заседание «двадцатки» могут происходить исключительно с предварительного утверждения её повестки дня Исполкомом. Двадцать людей, подписавшихся отвечать за храм, несут ответственность перед государством за нарушение закона, которое может выражаться в волнении народа набатом и произведении колокольного звона вне церковных праздников, а также препятствии осмотру членами Исполкома во внеслужебное время имущества церкви, в проведении политических диспутов враждебного толка, в речении проповедей, порочащих отдельных представителей большевистского государства, в неуплате налога. В случае неисполнения условий договора культовое здание передаётся Жилищному управлению Исполкома для нужд трудящихся.

Огорчённый ловкой манипуляцией Буфетов вскинулся расторгаться. Но утешился мыслью: отказаться в любой момент можно, теперь же самолично не накликать бы на храм беды. Но тут же сбило с ног другое: новый ультиматум. Уполномоченные заявили о двухдневном сроке сдачи списка ценностей храма и выставили требование: приходскому совету в лице «двадцатки» до Николы Летнего предоставить в Исполком предложения по новой кандидатуре настоятеля храма. До назначения приходом переизбранного священника отправление культа в церкви не приветствовалось. Уполномоченные, явно довольные выполненной миссией, уговаривали стушевавшегося дьячка сплотить прихожан на почве сочувствия избавлению от вековавшего и довлеющего цезарепапизма. Самим им такая утешительная, объединяющая идея приглянулась, и они громко хохотали, собирая бумаги.

По уходу весельчаков хотелось протодиакону выдохнуть с облегчением, да не выходило:

– Ну вот, и следовало ожидать. Не довернёшься бьют, и перевернёшься бьют! Начинается прижим.

После ранней субботней обедни Буфетов, завершающий службу и недовольный полумерами – какая служба без литургии, через просфорника передал Колчину и Подопригоре, чтоб задержались, дождались его. А пока те ждали протодиакона у дома клира, греясь на неверном майском солнце, к ним присоединился сперва мрачный Евсиков-старший, а затем подоспели и взволнованные Лавр с Константином. Расположились в келейке первого этажа, ровно под пустующими комнатами иерея.

– И чудно же, братия, что Господь привёл вас всех сюда этим часом. Имею вам сообщить, не хороши дела храма. Вчера только договор заключил с «исполкомовцами». Думал продохнуть. Вчера же получил от них два дня на подачу в ГорФО списка ценного имущества. И до Николы Летнего срок дали на выдвижение кандидатуры иерея. Второе меня не сильно заботит. Там, глядишь, выпустят о. Антония, его же «двадцаткой» и переизберём. Хужее иное. Вечером вчера скандал, прямое покушение. Но прежде, выгорело у вас парламентёрство-то, Лавр? Согласен часовщик на сохранение взять?

– Нет его, – Лавр, наконец, приступил к своей новости. – Не застали дома Льва Семёновича. Стучали и в дверь, и по окнам.

– Ппошли к ппарадному входу. Открывают нам, – Костик спешил и сбивался. – Жена ддворника или возчика…сварливая тётка.

– Водовоза жена. Семья подселённых, по всей видимости, заняла весь дом часовщика. Куда перебрался Гравве, якобы, не знают. Похоже, он выселен не без их помощи.

– Дальше крыльца нас не ппустили. Разговариваем, а из комнат курантный бой. Часы на месте, а часовщика ннет.

– Худо, худо, ребятки. Опять на шаг опаздываю. Мыслил, к началу следующей седмицы кой-какой список им начертать. А самое-самое наше сегодня же хотел к часовщику переправить. Да, вот что вечером-то в пятницу приключилось. Отслужил позднюю вечерню. Часу так в девятом, подъехал автомобиль с открытым верхом. В нём дама. Не из рабочих. Не из старорежимных. Затрудняюсь сказать, какая. Сытая дама – вот. Сама осталась сидеть в авто, а солдатика бритогубого ко мне направила с запиской. Записка от большого чина из ВЧК. Я, по чести, не упомню табеля о рангах. Да, парнишка мне в руки-то депешу и не давал, зачитал вслух. По той депеше требовалось в срочном порядке, не дожидаясь ГорФО, выдать под расписку представительнице ВЧК Богородничную икону с золоченым басманным окладом и привесами, резной ковчежец и ларец золотой, филигранный, также под расписку. Народ со службы разошёлся. Помощи ждать неоткуда. И тут мы какой-никакой шум подняли. Сыновья с подателем записки, назвавшимся Копыловым, заспорили. Я к даме вышел. Копылов к ней обращался, Марианна Леопольдовна. Кто, что, фамилию не выяснил. Калина хотел шину у их мотора проколоть. Да я остановил, что же бесчинством на бесчинство отвечать.

– И стоило бы проколоть! Открытый грабёж! – горячился Подопригора. – Такого прежде не бывало.

– А что же они хотели?! – Колчин оглядывал всех недоумевающим взглядом. – Неужто вот так беззазорно, не скрываясь грабить?

– Не первый случай. По городу слышно: где ВЧК отбирает, где ростовщики скупают. А в договоре указано, запрещается церковное имущество перепродавать прихожанам. Приходу, стало быть, шиш, кукиш, а маклерам без препон. Вот как, братия.

– Всё хуже, чем предполагал, – молчавший до сих пор Евсиков-старший произнёс с удручением и на него обернулись остальные. – У меня новости не радостней. Потому и поспешил к вам.

– Ппогоди, отец. Так чем кончилось, Лексей Лексеич?

– Уехали ни с чем. Дама, Марианна Леопольдовна, кричала шибко, грозилась храму закрытием. Но почём мне знать, кто на службе ВЧК состоит, кто нет. Попадёшься мошенникам на зуб. Так что у тебя, Леонтий Петрович? Выкладывай.

– Не читали ли вы романа французского писателя Дюма?

– О мушкетёрах? Кконечно, читали. Я прочёл за одну ночь, гимназистом, ппомнишь? Ты меня потом разбудить не мог.

– Кажется, я не с того начал. Есть у меня пациент, гебефреник. Давно его наблюдаю. Да вот от обследования он всё отказывается, а на дому даёт за собой наблюдать. И с каждым разом под воздействием нашей мифологической эпохи и невероятно нервической ежедневности состояние его ухудшается. Так вот, сегодня он заявился рано-рано, в неурочное время. Начал с воровства лампочек в парадном, а закончил «варфоломеевской ночью», гугенотами и католиками. Да вы его знаете. Черпаков, бывший ветеринар.

Сырой кадушкой пахло отвратительно.

Даже примесь плесени пробивалась. Леонтий Петрович раздражался неожиданным визитом. Планы посидеть семьёй за завтраком и прочесть недельный ворох газет рухнули. Тётка впустила банщика и ретировалась с поджатыми губами. Хорошо изучив тёткин характер, профессор легко догадался: не устраивает расхристанность пришедшего. На дворе холодная весна, а чудак отправляется в гости полуголым: в подштанниках и сандалетах на босу ногу. Сверху надет залоснившийся лапсердак, подпоясанный солдатским ремнём с грубой металлической бляхой. Но под лапсердаком как будто бы и нет ничего, торчит стебельком шея из голой чахлой груди. Череп лысый, а от уха до уха, как бы в противоположную сторону роста, закинуты длинные хлипкие пряди немытых волос.

Профессор одёрнул полы домашней вельветовой курточки, подтянул воротник отутюженной сорочки, как бы убедился в собственном порядке, и уселся в кресло, отложив газеты до следующего выходного дня. Гебефреники любят разглагольствовать, сочинять и присочинять, стоит запастись терпением и понаблюдать за поведением. А на кухне, должно быть, идёт подготовка субботнего чаепития. Ожидается в гости Мушка, и Костик должен вот-вот вернуться, куда-то спозаранку унесшийся с Лантратовым. Как больной, Черпаков, конечно, достаточно любопытен. Болезнь его протекает необычно, скачками, и, можно сказать, в замедленном темпе: наступая и отходя. Организм в силу диетического питания – нынче время повсеместной вынужденной диеты – или в силу врождённой устойчивости упорно сопротивляется недугу. Непосвящённому сразу и невдомёк, кто перед ним, а вот практикующему опытному лекарю разобраться не сложно: больной в предкризисной стадии.

– Как поживаете? Хотя вижу, комната просторней стала. Распрощались с мебелишкой?

– Да, нынче все вынуждены что-то продавать.

– А что же с утра лампады жгёте? Не экономически. Масло-то нынче – нещечко. Цены руки грызут.

– Что-то тётушка замешкалась с чаем.

– А я чаю и не стану. С утра шесть стаканов залил.

– Тогда закуски какой спросить? Наверняка найдётся что-то готовое.

– Нет, сыт. Еду на службу. К вам по пути. Я же вращаюсь в высоких кругах. Меня там деликатесами накормят.

Замолчали. Профессор внимательно вглядывался в лицо гостя. Глаза бегают. Руки постоянно что-то перебирают: край лапсердака, бахрому скатерти, носовой платок не первой свежести. Чего пришёл, и посулить-то нечего. От лазарета опять откажется, а, значит, визит его бесполезен.

– День прибавился, а всё одно рано темнеет, поздно рассветает. Вот, едва поднялся, а зажигай свечу. Снова наш Последний переулок обесточен. И в парадном темень.

– Воруют лампочки.

– Кто ворует?

– Почём мне знать? Воруют у вас, вот и темно.

– Господи, Господи!

– Кого Вы зовёте? Двое нас тут.

– Наш иерей говорит, где бы мы ни были, всюду нас на одного больше, чем видимо.

– Кто третий? – гость беспокойно заёрзал на стуле и оглянулся назад.

– Исус.

– Где он? Не вижу его, не слышу. Тот выскочка, какого слушали

всего двенадцать человек? И Вы взываете к нему?

Взгляд профессора вдруг упёрся в запястье гостья: без часов. А

прежде сменял не одни. И цепочки от «луковки» не видать, и запонок, да и

самой сорочки с жилетом не наблюдается.

– Долгий разговор. Я несколько тороплюсь. Гостей жду. Мы договорим после. А Вам следует показаться специалисту и хорошенько подлечиться. Вот что, дам-ка я Вам записку к профессору Подснежникову. Екатерининскую больницу знаете? На Третьей Мещанской. Там храм заметный и родовое отделение напротив через дорогу.

– Зачем мне в родовое?

– Вам не в родовое. Вам к профессору Подснежникову, – Евсиков написал несколько слов на карточке. – Вот, отдадите от меня. Ежели ко мне ложиться не собираетесь, может быть, предпочтёте другого эскулапа.

– Зачем мне в лечебницу, коллега? Я и сам доктор. Моё медицинское образование ценят клиенты бани – уважаемые люди, впрочем, и неуважаемые тоже ценят. А может, Вы меня в «скворечник» упечь хотите? Так я к умалишённым не пойду. Матери с сестрой на руку. Говорят, будто в детство впадаю. Но я дитя времени. С богатой родословной греха. Меня для матери нет. Вспоминает о мне в день получки. Одной жизни не хватит, чтоб мы с её дочерью признали друг в друге сестру и брата. В банях у меня только и свет. Все ко мне с уважением, Док, товарищ Черпаков. В банях всё не дурственно устроено, на современный лад: свой Совет, я в помощниках. Не лидер, нет. Но помощник. Я и в психбольнице создал бы комитет или «Союз психически расстроенных». Таких, как я, охотно продвигают в коммунисты. Я бы коммунистом сразу и заделался бы. Но не заделался. А потому, что не желаю вступать в ряды марвихеров. Они покупкой тувилей занимаются. Вот мы всю ночь играли втроём в кабалу и безик. Мне живая карта досталась, но нет-с, ободрали Черпакова, как мочало. Бумажник увели, смеха ради. А потом спрашивают, здоров ли ты, Док?

– Кто спрашивает? Медики?

– Нет, чекисты. Партнёры по картам. Давние мои клиенты. «Капитан» Варфоломеев только от Черпакова массаж принимает. А второй, безглазый…

– Чекист-инвалид?

– Отчего же-с. Просто глаза без цвету, пустые и неподвижные. Безглазый ниже рангом. Но большевику Варфоломееву выказывается почёт, значит, и его сотоварищу, будь любезен, услужи. Я же – холуй. Смирна и бальзам, и кассия – от одежд твоих… смирна и стакти, и кассиа. У того нижнего чина так дурно пахнут ладони, кабы Вы знали. Уж с чем только я не советовал ему ванночки принимать, а всё бесполезно. Не встречал я в своей практике столь резкого запаха, его и в двух метрах слышишь. Кислятина. Резко, как терпентинное масло пахнет или вот скипидар живичный. Играли ночь напролёт. С утра и поспал пару часов, да к Вам. Наврал я, не был дома. И про бани наврал, будто сладко мне там. Они ведь меня, Леонтий Петрович, за обслугу держат, нет уважения, нет. Ах, я помню, как меня ценили в доме у вас. О, что за «четверги» бывали у Евсиковых! Дамы, приятные разговоры, угощение… А сегодня, случайно, не четверг?

– Суббота.

– За психа держат, за коридорного. Черпаков, ноги мой, задницу подтирай пипифаксом, веником хлещи. Чуть не грязную воду из шайки хлебай. Форменное издевательство, форменное. А я ведь ветеринарный врач, с практикой, с клиентурой. Я в высших кругах общался.

– Зачем же, голубчик, Вы взяли на себя такую муку?

– Да разве же мы сами выбираем?! Признаюсь, на прежних ваших «четвергах», тогда, в четырнадцатом, до переворота, я ведь всех вас порицал и презирал даже. Чувствовал, не гожусь в святоши. А старообрядцы одним видом своим, строгостью, чинностью, надутостью некой, мне о том и напоминали. Мол, знай своё место, грешник-ветеринар. Большевики меня свободно в своё общество впустили. И возомнил свободу. А нынче чувствую себя там червём в гумусе. А чекистики меня за червя и принимают, за ветошь, за мочало драное. Не стесняясь, обсуждают такое… В присутствии…моём. Вам и в голову не придёт. К примеру, у дам обсуждают-с форму vagina dentata. Какая длина, какая изогнутость…

Леонтий Петрович засмотрелся на ветку рябины за окном, раскаченную нарядной пичужкой, вцепившейся коготками в кору. Бессмысленное бормотание ветеринара шло ровной баритонной волной и не мешало думать о своём. Вот говорят, русский призывает зиму. Может, и призывает. Но как долго сердце ждёт тепла. Как устаёт русский человек от стужи, от забирающего силы и жизни мёртвого холода. Впрочем, и от иссушающей жары устаёт. Русский настроен на сменность времён, на очередность погод, на разницу ландшафтов, на своевременность и сменяемость. Как иной раз раздражает затянувшееся межсезонье, слюнявость слякотной осени, когда организм мается в предчувствии холодов и маета отпускает лишь с приходом первых морозов. То же и с ожиданием весны: невыносимы резкие повороты на зиму, на холода, туда, обратно во вьюгу.

Ветка вдруг спружинила под лапками, и пичужка непостижимо чудесно опираясь о воздух, взметнула ввысь. И профессор, будто уходил, снова вернулся в комнату. Через ничего не значащее, балагурное, пустозвонное про варфоломеевскую резню, гугенотов и католиков, смутно уловил новое в монологе гостя, подспудно тревожащее сообщение.

– Грядёт в чекистских рядах большое аннулирование. В открытую сплетничают про своих: фанатиков и нуворишей-временщиков. Думаю, сами относятся как раз ко вторым. Уж больно жадно о барыше толкуют. Под ногами у них горит землица-то. Недавно дебатировали о модном священнике из «Живой церкви». Не поверите, на банном полке и за карточным столом в предбаннике решаются судьбы людей. Лидера живоцерковников на днях сана лишат. Да-с. А я пока одному пятки отпариваю, а другому массирую его радикулит, слушаю, слушаю и поражаюсь. Перескажу потом матушке и сестрице за чаем – не верят. Обзывают психом, наветчиком на Советскую власть. А с неделю назад обсуждали в парилке одну каверзу. Слыхали Вы про церковные «двадцатки»? В приходах набирают двадцать человек, берущихся ответствовать за храмовое хозяйство. А после тех самых людей и сажают, как членов контрреволюционных организаций. Так списком и идут людишки в острог. Иной раз видится мне, я – в аду. Обречён наблюдать их голые тела, слушать сладострастные речи или, того хуже, речи инстинктивных человеконенавистников. «Капитан» часто рассказывает второму, безглазому, про некого Пехлевана. Изуверу-кнутобойцу всё одно чьи косточки раздробить: священника или офицера – оба враги победившей власти. Варфоломеев упивается рассказами о средневековых пытках своего подручного. Тот волосяными полотенцами протирает свежие раны мучеников или граблями, сколоченными из палки с гвоздями, сдирает им кожу. По-моему, слушающий его сотоварищ каждый раз вздрагивает, и ладони его пахнут резче при одном имени кнутобойца. А рассказывающий наслаждается видом дрожи у визави. Моих рефлексов они в счёт не берут. Я всего лишь услуга, человек без плоти. Но Леонтий Петрович, может быть, я и раздёрганный неврастеник, а всё же имею душу. Я тип русского неудачника, но не по своей вине. Это ведь так Вашему Богу угодно.

Профессора смущало нечто пропущенное, на чём внимание споткнулось, но покатилось вслед безостановочной словоохотливости гостя. «Начитался про резню. А все-таки спросить».

Вошла тётка, неся блюдце с морковною пастилой. Поставила молча и с поджатыми губами вышла.

– Ну, вот не просили, а угощение получили. А что Вы говорили о гугенотах?

– А я думал, Вы совсем не слушаете меня. Я говорил о «варфоломеевской ночи». Чекистики говорят, одним выстрелом двуглавого орла убьём. Кража. Вызнают, что в церкви имеется ценного. Засылают гонцов – евреев-маклеров, торгашек, пробуют с их помощью выкупить стоящее. Если с клиром не выходит сговориться, то инсценируют кражу. Ценное себе, а причт и клирошан обвиняют в неумении вести хозяйство и сохранить культовые ценности – государственное добро. Стало быть, расторгай договор. На этот раз в храм Илии Пророка идут.

– …Как Илии Пророка? Когда?!

– Хотел я спросить Вас, Леонтий Петрович, пусть я и роковой тип, несчастен от рождения, но почему всё же не подался в коммунисты в ячейке нашего банно-прачечного треста? Не потому ли, что прежняя тяга к интеллигентности спасла? И не подвиг ли это нашего времени, в некотором роде?

– Не вступить в коммунисты нынче подвиг?

– Я совсем другое сказал. Вот заходил я намедни в ваш храм. Погреться. Не пустили дальше апостольских колонн, хоть и литургия не шла. Часы кто-то читал. Ходят бородачи подпоясанные, косматые. А на меня один в кафтане с газырями кэк… надвинулся и ну, гнать. А дьячок местный, хиленький, заступился. Пусть, говорит, греется. Понял, замёрз я. Не от стужи. Хотел лица увидеть и лики. Мужики ваши заросшие, а лицами чистые. И дьячка лицо светится внутренним светом против озверевших рож. Слушайте, а у меня к Вам предложение. Давайте обменяемся. Я вот такую штуку Вам, а Вы мне вон то красное яичко, пасхальное.

Черпаков вытащил из кармана лампочку-пятиватку и положил её в вазочку на комоде вместо деревянного яйца. Яйцо рассматривал на ладони.

– А?

– Берите, берите. Зачем же лампочку выкрутили?

– А в виду эгоистического чувства.

– Наверняка знаете, что в храме Илии Пророка кража готовится?

– Наверняка.

– Когда же?

– А сегодня какой день?

– Суббота.

– А не четверг? Через три дня собирались. Вот с воскресенья на понедельник и будет «варфоломеевская ночь». Однако, форсироваться мне надо, спешу в бани. На трамваи рассчитывать не приходится.

Уходя, Черпаков замялся на порожке. Выглядывал Прасковью Палну, попрощаться из приличия. Но тётка нарочно не показывалась. По тишине в квартире профессор понял: ни Мушки, ни Костика. Да и к лучшему, потому что новости получены поражающие, срочно бежать к Буфетову или Колчину.

– А Бог Ваш такой, что от Него защищаться надо.

– Не каждому.

– Каждому. Не верю я, не верую!

– Все люди Божьи. Просто некоторые ещё и христиане.

– Бог ваш и священников не бережёт. Иерей-то слободской вчера расстрелян. Да-с. Смирна и бальзам, и кассия – от одежд твоих… смирна и стакти, и кассиа.

Последние слова уходящего гостя словно пришпилили хозяина дома, копьём пронзили наскрозь и прикололи к половицам. Гость на крыльце швырнул с досадой что-то под ноги и не затворив подъездной двери, пошёл проулком. А хозяин всё паралично стоял в дверях квартиры. На сквозняк и хлопанье рам выглянула в коридор тётка. «Что, что?» Пихнула легонько в спину. Тогда только профессор на деревянных ходулях вместо ног, спустился по ступеням внутренней лестницы, затворил входную дверь, подняв с порога бумажку. В руках оказалась его карточка с просьбой к доктору Подснежникову принять пациента. Евсиков вставил лампочку в пустой патрон над дверью и только тогда ответил тётке.

– Ничего, ничего.

После оглушительных новостей Евсикова-старшего в келейке первого этажа несколько минут стояла тишина. За стенкой угадывалось чужое присутствие, кто-то из клирошан – уставщик иль свечник – чугунками гремели. Ветер порывами игрался с распахнутой форточкой, раскачивая её, что колотушечную трещотку, издающую треск и всхлипы. Как тяжёл бывает груз тишины.

– Да, не вверю я, что вот ттакое ввозможно, был человек, исповедовал, ппричащал, благославлял…жил и нету. Вот так легко взяли, изничтожили? – первым нарушил тягостное молчание Костик.

– Я вообще не верю этому трепачу. Сами же говорили, больной он – сумасшедший, – Подопригора обращался к профессору, надеясь, что и тот сомневается. Но поддержку получил с другой стороны.

– Что же я вчера делал? Запамятовал… Растерялся… Что делал, когда страшное произошло? Пяток вчера был? А…служил, как мог, как мог… С уполномоченными по договору бодался. Радовался, что сговорился с ними, не отдал казны церковной, что образа не тронули, ограничились замерами площади и разошлись. Как радовался! И ничего, ничего из тревожного и смурного не подступало. А оказалось, горе-то под горло подошло. Я такой неизлечимой грусти никогда прежде не переживал. Мальчонку-то иереева увезти отсюда надо. Не то сгибнет за отца. Да когда же они напьются крови-то? Да будет двор их пуст, да в жилищах их да не будет живущего. И предай граду скот их и имущество их – огню. Да будут пред Господом всегда, и да истребится с земли память о них. Их эта революция, советские их порядки, насаждения общественного рушат личную жизнь отдельного имярека. Вы думаете, отстроят? Дом сожгли. Потом его же строят заново. А душу сожгут? Отстроят ли душу? Человек – свет миру. А нелюди свет тот гасят. Да будет трапеза их перед ними в сеть, и в воздаяние, и в соблазн. Может, то вовсе и не наш иерей. А? Может, другой какой иерей? Мало ли что болящему померещилось. Нет, я не верю, не верю. Настоятелей положено хоронить под особый колокольный звон, с особым чинопочитанием. А тут не отпетого… Если его в ЧеКа расстреляли, нам же и тело не выдадут. Да за что?! Нет! Нет! Я отказываюсь думать о таком. Наврал, спутал ветеринар. Мы бы знали уже. Мне бы вчера уполномоченные сообщили. Ну, конечно, не наш! Они же вчера срок мне дали: до Николы Летнего переизбрать о.Антония и утвердить заново настоятелем храма. Фу…испужал ты, Леонтий Петров.

– Я и сам напугался, Лексей Лексеич.

– Постой, погоди, Леонтий, как он тебе сказал? Ну, вспоминай, вспоминай. Повтори в точности, – Колчин напирал в привычной манере.

– Сказал, иерей слободской расстрелян. Вчера.

– Ну, вот. Может, Мещанской слободы. Почему ты решил, что наш?

– Сам не знаю. Почему-то сразу подумал про о.Антония. А на кого ещё я должен подумать? Что вы налетели на меня?

Всем вдруг стало как-то легче. И вправду, чего это они так сразу своего настоятеля-то схоронили? Задвигались, задышали, отдуваясь, за бороды взялись в раздумьях. Лавр встал, затворил визгливую форточку.

– Так что же? В воскресенье воров в храме ждём?

19

Дожди даны и даримы

Почему в самые зловещие ночи непременно тухнет над миром луна,

налетают квадригами тучи, опускаются хлёсткие дождливые завесы и

ветер бьёт в окна с разбегу, намереваясь разбить стекло и ворваться, и

заполонить, разворошить письма на столе, сбить флёр накидок на подушках,

затушить свечи?

Хорошо и уютно в непогоду дома. Вита примостилась на венском стуле возле кабинетного дивана, где на тюфячке под ватным одеялом свернулся калачиком Толик. Ребёнок спал беспокойно, ворочаясь и просыпаясь. А проснувшись и увидав Виту рядом, снова засыпал. Зелёный свет лампы освещал лишь письменный стол, кресло и книжный шкаф у окна, а до угла кабинета со спальным местом не добегал, оставляя кожаный диван в тени. Днём Толик держался стойко, подхватывал заботы всех домашних: шустро помогал Лавру с самоваром и рамами, Липе со стряпнёй, а с Витой прыскал водой и утюжил матросский костюмчик в дорогу. К позднему часу мальчик грустнел и по-прежнему, правда, едва заметно, начинал дрожать. Липа и Вита делили дежурства, приходилось каждый вечер стеречь дрёму ребёнка, пока не засыпал крепко.

Не читалось.

С колен дважды падала книжка Степняка-Кравчинского, и глухой стук её об пол разбивал задумчивость Виты. Безлистная сирень карябала сухими ветками о стекло. По дому ходили сквозняки, выветривая уютность. Дождь тоскливо лупил в бочку у сточной трубы. Охлаждение с Лавром быстро прошло. Потому как объяснилась внезапность решения об отъезде. Помимо долга сообщить кормилице о смерти сына, на чужбину гнало опасение за судьбу Толика. Большого дома достигло тревожное известие. Мальчиком интересовались в трудовой школе им. Коминтерна. Люди в форме, не отыскавшие приёмного сына ирея в приёмнике-распределителе и Воспитательном доме на Солянке, явились к Несмеянову. Проявив неслыханную смелость, Борис Борисыч доложил военным, что из приюта прошедшей ночью бежало трое новичков, приписав к действительному случаю побега на одного из беглецов больше. И примирившаяся Вита сразу решилась бы ехать, позови её Лавр. Но тот не звал. Побуждение должно исходить от юноши, что ж девушке напрашиваться. Да теперь вовсе и не до соперничества, не до девичьей гордости, не до уязвлений достоинства. Теперь что-то пугающее подкатило, что-то страшное происходит, чего не можешь объяснить, лишь ощущаешь приближение. Боишься страшного, не зная, как оно близко и неотвратимо. Подспудное ощущение грядущей неотвратимости повлияло на её решение.

Весь субботний вечер Лавр ходил сосредоточен и молчалив. Отказался с девушками вечерять. Будто прислушивался к дождю. Кого-то ждал? Или, наоборот, не хотел дождаться. Шутил с Толиком и Липой, но на Виту не решался взглянуть. Она сразу уловила его замешательство, даже спросила «что происходит?». Но кроме ласкового короткого взгляда и притворно беззаботной улыбки не получила в ответ ничего. Такая «ласка» не утешила, напротив, больше насторожила. Лавр балагурил, отвлекал, переходил на малозначащие темы. То интересовался швецами, то расспрашивал Толика, не боится ли тот пчёл, то вдруг просил Ландыша сыграть на пианино, что-нибудь минорное. Потом заговорил о поездке в начале следующей недели. Но как не заметить: развлекая, о чём-то важном, тревожном, единственно волнующем его сейчас, он неотступно молчал. Дождавшись восьми часов вечера, когда в городе закрываются лавки, цирюльни, храмы и парки, Лавр, наконец, спешно оделся и, не прощаясь, вышел в дождь. Показалось даже, что перед тем кто-то стукнул в раму терраски, но поручиться Вита не смогла бы: ветер ли бил ставней, ветки ли, дождик или условный знак.

И Вита не открылась Найдёнышу, замолчала тревогу. Смысл досаждать нелепыми догадками, если девчушка ничего из немой дуэли «чудиков» не приметила. Та, улыбаясь чему-то своему, устроилась в кабинетном кресле за штопкой дырявых чулочков Толика. Липа шила, Вита читала. Никак не читавшаяся книжка Степняк-Кравчинского упала с колен в третий раз, когда в окошко, горевшее зелёным светом, осторожно стукнули с улицы.

От Буфетова с утра разошлись возбуждёнными и решительными. Евсиков-старший заступал на дежурство в ночь с субботы на воскресенье. А по поводу выяснения судьбы арестованного наметил после суток, в понедельник, пройти инстанции: распределитель, пересыльную тюрьму и контору ЧК. Колчин, напротив, в субботу отдыхал. Накануне снял с души неподъёмный груз. И теперь собирался хорошенько выспаться после короткой ночи и ранней обедни. Поздним вечером накануне и почти до полночи сдавал дела новому управляющему водонапоркой. От Исполкома Моссовета на Алексеевскую станцию откомандирован инженер с Московского газового завода. О, наконец-то, технический человек, а не лектор-популист и не дилетант-недоучка из бараков! И пусть он больше знаком с хранением в газгольдерах, чем в водохранилищах, всё же Колчин радовался приходу коллеги-технаря. А уж вера нового управляющего в Красную власть не касается временного управляющего – всякому своя дорога на Голгофу. Есть убеждённость: сойдутся на вере в разум, технику и прогресс.

Расходились из дома клира спустя час и наметив план действий: каждому по силам. А когда распрощались с Евсиковыми, отцом и сыном, проводили Буфетова до его домика за кладбищем, Колчин вдруг резко развернулся к Лавру и Подопригоре.

– Наконец-то поговорим трезво, без всяких пардон муа. Ну, что, донкихоты, до вас дошло, в какой переплёт мы попали?

– Вы про банщика? Думаете, ЧеКой подослан? – Гора опёрся о чугунную кладбищенскую ограду.

– Я про Советы. Вляпались мы. И надолго. Вы хоть понимаете, что банщик открыл?

– Самое страшное про настоятеля. Это ведь нашего о.Антония расстреляли, – ответил Лавр.

– Никто верить не хочет. Страшно верить в неприятное. И про контрреволюционный список не менее страшно. Кто там у нас в «двадцатке» первым идёт? Лантратов? Вот какая западня: вы запишитесь, не то храма не отдадим в ваши руки. А записались – так вы враги Красной власти. Страшно?

– Нет.

– Вот и говорю, что донкихоты. Не страшно им. А раз не страшно, так сегодня ночью нужно сделать важное дело. Важнее того, ребятки, у нас сейчас и нет ничего. Святыни отдать – невозможно. Если отдадим, нам жить после того нельзя. Ты, Филиппка, один домой иди, до вечера не понадобишься. Сынов Буфетовых сейчас подыму, растормошу Лексей Лексеича. Сник наш дьячок от жуткой новости. А надо собраться. Времени у нас сколько?

– Ночь и день.

– Верно, Лаврик, ночь и день.

– Ночью лучше.

– Верно, лучше. Темнота всё покроет. Меньше глаз любопытных. Надо бы выспаться. Но какой теперь сон. Я побегаю по своим, пока Буфетовы собирают. К жёниной родне наведаюсь. Может, к ним и снесём на время. Люди не верующие, но не чужие. Вечером часов в девять приходите к храму, должно поспеют Буфетов с сыновьями. Хотя тут дело-то такое… сокровенное… священные ценности собирать, не барахло.

– Я Евса упрежу, что сегодня идём. Его в трусости не обвинишь, – Лавр тут же оправдался. – Не простит, что без него.

– Знаю, Лаврик, знаю. Но вас двоих мне хватит в помощь. Со сторожем обдумать. Калина свирепый, да бестолковый. Как бы не напортачил. Круг должен быть узким. Да, вот что, вы не сомневайтесь, дело наше святое, правильное. Но расстрельное. Из Лавры, слыхали, голову Сергия Радонежского вывезли?

– Нееет…

– Вот то-то, что не слыхали. А я вам говорю, подменили. И никто теперь не знает, где преподобного голова. Чисто сработано: чему уцелеть – тому спастись.

– Да как же решились на такое? – Подопригора откачнулся от ограды и приблизился к инженеру, будто за грудки того взять хотел.

– Ты, Филиппка, молчи, раз не понимаешь. Большевички надругались бы или в музее на кол выставили бы – любуйтесь своими нетленными.

– Да доподлинно Вам известно, Николай Николаич? – поддержал недоумение Горы и Лавр.

– Не слышали вы ничего. А я не говорил. Только знаете, не один человек под красной смертью ходит, трое их было. Я только потому и знаю, что на ночь давал им ключ от квартиры на Мещанской. И мы долг свой выполним. Теперь Богу надо помочь. А то всё Он нам, да Он нам. Лишь бы сумел дьячок наш очнуться. Много на него свалилось в последние дни: и храм одному держать, и договор аренды, и убийственные вести. Ну, что, до вечера, донкихоты?

Расходились по одному, в разные стороны: Лавр – к тупику спустился, Гора к мосточку побрёл, а Колчин вернулся в дом протодиакона за ключами от храма. Едва Гора отошёл от кладбища, навстречу попалась лысая женщина в солдатской шинели. Разошлись, оглянулись друг на друга. Гора приметил, какие глаза больные, тошные, да рот злой. Баба, а ничего бабьего. И тут же будто взглянули на него глаза добрые, тёплые, губы, приоткрытые в детском старании и любопытстве к миру. Обижается Липа. Делать нечего, ехать надо. Колчин обещал походатайствовать перед новым управляющим и отпустить на месяц с дорогой туда-обратно, да место за Филиппом сохранить. Взять бы и Липу, но до сих пор неспокойно на Дону. А ехать надо. Дон нынче Красный, но на дорогах шалят: добраться живым не все сто из ста шансов выпадут. Дорога на перекладных и не одним днём. Куда ж девчушку за собой тащить?! А ехать надо. Нет, Олимпиада Власовна, не пришёл черёд с родителями Филиппа знакомиться. Вот закончить тут с делами и выдвигаться тебе, Филиппка. Нет охоты расставаться. А ехать надо.

Степняк-Кравчинский упал с колен в третий раз, когда с улицы коротко стукнули в окно, горевшее зелёным светом. Липа, штопая чулочки Толика над столом, мгновенным движением загасила лампу. В зале «Макарий» хрипло пробил десять с четвертью. Обе испугались и обернулись на мальчика. Но ребёнок не проснулся ни от стука, ни от сиплого боя. Выглянув из-за шторы, Липа разглядела сквозь разводы на стекле две фигуры: повыше и пониже и ей показалось, что в одной она узнаёт Гору.

– Хвилипп, похоже. С кем-то ещё.

Снова вернули зелёный свет и вместе пошли отворять двери на веранду. Вымокшие, даже под шапкой-апашкой и курткой-норфолк, под капюшоном прорезиненного дамского макинтоша, на крыльце стояли Костик и Мушка.

– Обозналась, – разочарованно протянула Липа.

«Как некстати» промелькнуло у Виты недовольство. И устыдившись за свою эгоистичность, мало ли что у людей, обняла тут же в мокром и поняла, как соскучилась по Мушке.

Расположились на кухне у печи: уютно и подальше от кабинета, чтоб не разбудить спящего громкими разговорами. Где Костик, там тихо говорить не выйдет. Липа приняла влажную одежду и развесила на крючках над кухонным ларём. Вита подала продрогшим гостям две кружки и поставила на стол неостывший самовар.

– Ох, ппогода грозная. Дороги в пполную негодность придут.

– Отвратительная ночь.

– Оставалась бы с тётушкой, я гговорил тебе.

– Льёт-то, льёт! У нас бюргерша из дома нос не кажет, надолго, знать, затянуло, – Липа вслед за Константином глядела на чёрные окна флигеля сквозь ручейки на стекле. – А вы чего по ночам-то шастаете?

Вита, вялая, ослабленная тревогами, даже замечания не в силах сделать. Захотелось вдруг остаться с Мушкой наедине, забраться на кровать, укутаться в шали и шептаться под шорохи ливня за окнами. Но тут Константин, и нужно поддерживать разговор.

– Мы ненадолго, я, ппо крайней мере. Уйду скоро. А вот Милицу возможно ли у вас оставить заночевать? Ккак узнала, что я к Лантратову, непременно захотела со мной.

– Виточка, ты же не станешь сердиться, что мы поздно? Я вот напросилась.

– И непременно заночуешь! Сколько же мы не виделись, Мушка? Что дома? Что в театре?

– И не сосчитать, сколько. Дома как у всех, перебиваемся. У папы в лазарете большой наплыв больных. La Grippe Espagnole. А в театре премьера за премьерой, революционные будни. Приходится много рисовать. Руки вот краской изъело.

– И что, всё пейзажи да натюрморты, как обещалась?

– Нет, матросы и красноармейцы, пулемёты и даже бронепоезд. Но я тем матросам такие свирепые рожи малюю, что умный зритель всё понимает. Ой, а мы ведь вам от Прасковьи Палны варенья принесли, смородиновое. Доставай, Костик.

– Ччёрной смородины или красной? А то и есть откажутся.

– Чёрной.

– Давай, давай. Мы всякую смородину уважаем. Вот сухарей я в дорогу насушила. Берите, намазывайте. Вкусно будет!

– Да, Виточка, я события от Костика знаю. И про «двадцатку», и что Лавр в деревню ребёнка везёт. Скажи ему от меня, какой он большой молодец!

– А что тты ссама не скажешь? Где он? Чего не идёт чай пить? Гостей не встречает? – Костик поднялся из-за стола. – Ппозову его.

– Стой, – Липа удержала Константина за полу длинной вязаной кофты на пуговицах. – Тама ребёнок спит.

– А Лавра нет дома, Костик, – Вита обронила ложечку, и та резко стукнула о блюдце. – Нынче, что ни возьму, всё из рук неприютно выскальзывает.

Костик резко развернулся на каблуках высоких сапог.

– Как нет дома? А что свет в ккабинете горит?

– Там Толика уложили.

– Он ссказал куда ушёл?

– Нет.

– Давно?

– С час, как уснул.

– Лавр давно ушёл?

– После восьми.

– Как?! Два с лишним часа прошло? Так он вернётся? Мы должны были вместе идти… Я всё понял: он и ппрежде мне говорил, что я своими энергичными сборами распугаю…

– Куда? Костик, куда идти вместе? Скажите, ради Бога! – Вита поднялась со стула и сделала несколько шагов к Евсу, будто её что-то неотвязное влекло. Липа и Мушка недоумённо смотрели от стола на двоих стоящих напротив друг друга посреди кухни.

– Этого я не ммогу Вам сказать.

– Но куда он в такую непогоду, мог пойти?

– А я знаю, куда, хоть и не сказал, а я знаю, – Липа заулыбалась. – К антикварам пошёл.

– С чего ты взяла? Вот с чего? – Вита опустилась на стул, как сдалась твёрдому отказу Евса.

– Потому как коробку с ножом взял.

– С каким ножом?

– Ножик красивый такой, с рукояткой резной. Я у него давеча просила дать мне на хозяйство, картошку таким хорошо чистить. Да он не дал.

– Сафьяновая коробка, синяя?

– Она самая.

– Вита, что в той ккоробке?

– Морской кортик. Из лантратовских вещей. Он с ним расставаться не собирался. Вещь дорогая и памятная.

– Я видел его. Ккинжал в ножнах. Но не морской. Дядька Лантратовых в лесничих хходил. И это больше охотничий нож, чем кортик.

– В родне химики у него.

– Двое в химиках, а в лесничих третий дядька. Корпусу лесничих пположен кортик. Вещь опасная. Холодное оружие.

– А что вы всполошились? Из-за ножа? – Мушка в руках с сухарём, густо намазанным вареньем, упорно сопротивлялась подсказывающей мысли, что идиллии в такой дождь быть не может. – Не понимаю, к каким антикварам на ночь глядя можно пойти?

– Это ломбардные лавки закрыты, Мушечка, а частники-коллекционеры, и ночью отворят. Лавр действительно недавно ходил к знакомому маклеру. Именно ночью.

– Ложки серебряные снёс. Полдюжины. Жалко мне, страсть. Зато на базар выделил.

– При чём тут базар? Понадобилось подростку одежду купить. Бьянка Романовна сироту усыновила из приюта.

– Милая старушенция. Господи, когда же это закончится? Как долго мы будем разносить семейные вещи по ломбардам и скупкам? Разбазариваем родительское имущество, да его и не осталось вовсе. Костик, ты куда?

– Я гговорил тебе, у нас с Лантратовым дело.

Костик засобирался спешно и судорожно. Натянул непросохшую куртку, застряв в рукаве, раздувшемся из-за шапки-апашки. Мушке передалось волнение Виты, и она, наконец, приметила, как бледна подруга, как расстроен Костик.

– Нет, ты никуда не пойдёшь, пока я не узнаю твоего секрета.

Мушка встала перед Костиком на пути к двери на веранду.

– Я не ппопаду ни в какую беду. Это я тебе обещаю, Милица.

– Ты никуда не пойдёшь!

– Я не могу не пойти. Дело мужской чести.

– Это опасно?

– Нисколько.

– Не лги.

Константин повернул в обратную сторону и, быстрым шагом пересёкая кухню, вышел через дверь терраски в дрожащий под дождём сад. Мушка побежала за ним, но дверь хлёстко стукнула перед её лицом. Девушка обиженно вернулась к столу. Липа вышла на террасу и заперла дверь на засов.

– Его убьют, убьют! – Мушка уткнулась в плечо Виты и расплакалась.

Четверть часа спустя дождь только усилился.

Липа заглянула в зал, направо, налево – тишина – и отправилась к себе в светёлку в большом недоумении: что же такое стряслось, о чём её не упредил Подопригора? И надо ли теперь беспокоиться о нём самом или его вовсе нет там с ними, Лавром и Константином. А Костику и действительно не следовало никуда выходить в такую непогоду, простудится, чего доброго. Или запросто в переплёт попадёт. За таким, как за дитём беспомощным, догляд нужен. Таким и на военную службу нельзя. Таких первым выстрелом свалят. Таких, таких… Каких таких, Липа не могла себе обрисовать. Но точно знала, Костик, милый Костик, он совсем не то что большак – Лаврик или вот Гора. Лавр – больше не чудик, он – в силе. Оба они иное дело, за них что ж бояться. А Вита пускай с подружкой шепчется, и вовсе не обидно ей, Липе. Ей и так есть, кем мысли занять. Только мысли в такой дождь непременно печальные, никак иначе. «А надо ли ехать, Хвилипп? Надо ли?»

Вита с Мушкой перебрались в спальню, оставив дверь приоткрытой, чтобы слышать звуки из кабинета. Кабинет молчал, но еле-еле доносился звон посуды из кухни; Липа разбирала стол. Потом и кухня стихла. Мушка залезла с ногами на постель, укуталась выданной ажурной шалью. Вита присела на край кровати и свою шаль держала в руках, забыв, зачем взяла её.

– Раньше вы с Диночкой говорили, что у меня дар переживаний. Сегодня я тоже самое могу адресовать тебе. Твоё бледное лицо заставило и меня разволноваться и устроить Костику некрасивую сцену. Лучше бы я ничего не знала. Померещилось, что убьют его. С чего глупости в ту минуту пришли в голову, не объясню даже.

– Ты тоже считаешь, что минуты незнания – это счастье?

– Тебе изрядно идёт бледность. Ты необыкновенна притягательна, хоть и утомлена. Но зачем чёрное платье? В тебе как будто дух страдания. Ах, как хороша шея и поворот головы, как прекрасны твои локоны и линия скул. Люблю твой профиль. Я бы непременно рисовала твой портрет, не будь здесь так темно.

– А у тебя, художница, нет никаких предчувствий этой ночью? Липа всегда пребывает в бодрости духа. Неужто одна я так мнительна…

– Не знаю. Я наблюдала сборы Костика: перед выходом он прибрал в карманы куртки фонарик, верёвку, спички. Но я не придала значения. Его фонарь нам пригодился по пути. Дорог действительно нет. Который час подряд льёт… Что же ты такая мрачная?

– Если можешь, отвлеки меня доброй вестью.

– А вот тебе и добрая весть. Я ведь в храм ходила к о. Антонию. Теперь даже немного дуюсь на него, что не доведено моё дело до конца. Глупо, да? Человек в застенке, а я на него в претензии. Вот выпустят его и продолжим. Остановились в преддверии окончательного. Конечно, не он мой должник, а я его.

– Выпустят? Мушка, о. Антоний расстрелян!

– Да как же мне Костик не сказал?! И Прасковья Пална.

– Да знает ли она?

– Когда же?!

– Днями.

– А наверняка известно?

– Один человек рассказал. Правда, он душевнобольной.

– Да за что же?!

– Разве я найду ответ?

– Милая. Милая моя. Вот как же жить? Только я стала утверждаться в вере. Встретила священника, глазам которого можно доверять. Это ведь так важно, доверять глазам. Я и Костика через глаза полюбила. Таких глаз ни у кого не видела: детскость, романтизм, флибустьерство и врождённое благородство. Ты знаешь, а в рисунке он гораздо способней меня. Берёт простой карандаш или уголь и легко рисует исторические сценки из готики или Ренессанса, создаёт любой реквизит: оружие, доспехи, головные уборы, костюмы с чёткой принадлежностью к эпохе… Что же я говорю?.. Нет, горло сжимается от подобных известий. А мальчик знает?

– Ему пока не сказали. Да и сами не утвердились. Вот узнаем наверняка, тогда уж. Ты расскажи, исповедовалась? Причастилась?

– Исповедовалась. А до причастия не дошла. Две службы отстояла, но до литургии. Пели что-то очень красивое, чему радуются реки и горы. Иерей говорил со мной долго. Он давал мне часы вслух читать, да я такая неверная чтица. Ударения всё не там ставила. Поправит легонько и дальше слушает. А потом растолкует непонятное место. До сих пор каждое его слово помню и в памяти крест мировый на лбу.

– Всегда одно и то же: когда уходит человек, ты укоряешься, как мало уделял ему внимания, как недооценивал, как плохо умел любить. А ведь не виноваты люди, это ведь во мне на них любви и времени не хватило. Но безвозвратного не поправить. Он ушёл.

– Мы холодны, как рыбы. Неужто не увидимся с Романом Антоновичем?

– Нам ли знать, дорогая моя. Всё выяснится, всё непременно выяснится. Только не останавливайся. И ты из-за апостольских колонн выйдешь когда-нибудь. Главное, это сердечное делание. Все мы ходим перед Богом. Нет настоятеля с нами. А ты перед Богом ходи.

– А я хожу, Виточка.

– Вот, «Макарий» двенадцатый час бьёт. Когда часы бьют полдень, на душе весело, когда полночь бьют, что-то рушится внутри человека. Будто душа ухает в погреб.

– Не пугай же меня. И так зловещий ливень тоску наводит.

– Дождь иной раз в очищение. Природе так точно. А может и людям.

– И мужчины наши куда-то сорвались, запропастились. Напустили тайны. А что у тебя вещи разбросаны?

– А я решилась ехать. Но Лавру, умоляю, ни слова. У дира в приюте отпросилась на две недели. Лето ведь подступило. Рвётся сердце куда-то. Ну как я тут одна останусь?

– И зачем вам вообще ехать? Ты хочешь вырваться?

– Нет, другое. Иногда бывает очень важно людям быть вместе.

– Так трудно сейчас по «железке».

– Пусть. Быть вместе.

– Поездом до Петербурга прежде сутки уходили, а при Советах три-четыре дня уходит. Больше стоят, чем едут.

– Но нам южнее, не севернее. Лаврик считает необходимым мать молочную к себе забрать. Ей и о смерти сына, должно быть, не сообщили. Не дошла, похоже, телеграмма.

– При Советах и телеграммы не ходят.

– Не преувеличивай. Просто в той деревне, вероятно, почта закрыта. Возможна любая накладка. Время такое, пробное. На нас как будто опыты ставят. Да, вот ещё новость. У Лавра идея: жену Дара взять под своё покровительство. Она в положении.

– Ту большевичку? Чужую?

– А кто ему я, Мушечка? Не чужая? Оттого, должно быть, и хочет привезти Улиту сюда. А то уж совсем странная семейка выходит.

– Модно, по нынешним временам. А как ты на подобные его идеи смотришь?

– Что-то затихло во мне, что-то остановилось, когда он так сказал. А потом я подумала, он прав. Это ребёнок его брата-молочника. Но если Мирра станет тут жить, я уйду. Так будет правильнее.

– Вот так оборот… Виточка, извинишь ли меня, я прилягу и лёжа стану тебя слушать? Плохо высыпалась все дни перед премьерой, едва успела работу сдать. По ночам с Костиком разукрашивали… Какой у него чудный нрав. Он не может противостоять чужой агрессии и чувства ненависти не знает. Но никогда не отступится от своих убеждений. Он совершенно покорный ребёнок и в то же время рыцарь и защитник. Одержим своим делом, сейчас новое увлечение – покрытосеменные растения из мелового периода. Ты знаешь, у него есть идея составить фармокопею и даже, кажется, начал подготовлять. Он говорит, вот уйдут большевики, а дело сбора документов по лекарственным травам пригодится новой старой России.

– Твой Костик просто замечательный, это давно всем известно. Блестящ и фееричен. Вы схожи отчасти. И у тебя есть замечательная лёгкая черта – призывать всех к шалостям.

– И вы схожи с Лавром. Ты самая безупречная из нас троих. И Лавр твой – чистая душа.

– Я всегда недолюбливала безупречных. Мушка. И для Лавра это не комплимент, а упрёк.

– Никаких упрёков. Просто нам с Диночкой приходилось тянуться за тобой и исправляться.

– В том нет моей заслуги. И знаю, как Лавр сердится, когда его нахваливают. А ведь он по-настоящему заслуживает похвалы. Как никто, понимаешь?

– Понимаю.

– Нет, Мушечка, вряд ли понимаешь. Да и я полностью не понимаю.

– Что ты шепчешь? Я едва слышу.

– Ты задумайся: трудно быть всегда готовым к поступку. К выходке какой, к проделке, к демаршу, к хулиганству и готовиться не надо. К большому поступку – как к подвигу – невозможно ведь подготовиться. А у него как-то выходит быть в постоянной готовности.

– Ты не можешь помочь подвигу, какой вершит другой.

– Верно, его стезя.

– Не сберечься ему.

– А он и сам не бережётся. Всё о нас с Липой печётся. А ведь таким, как он, трудно живётся.

– Каким?

– Правильным. Рослым. Их всюду замечают. Пальцем тычут: не как все. Раздражают.

– И ты такой уродилась: знаешь, как правильно. И душою сильна.

– Никому без урока от судьбы не остаться. Для взыскательной души урок может быть даже более страшным, чем для легковесной.

– Нет-нет, о страшном говорить я отказываюсь. Мне кажется, я пока в Ветхом Завете, а Костик уже в Новом. Внутри меня борьба идёт.

– Так внутри человека и есть: два мира, два царства.

– И Страшный суд внутри?

– Будет. Не увильнём.

– Я на меже.

– Ну, ты-то. Не верю. Дина и та выбрала сторону. Ты-то!

– А что я? Театр… И вся жизнь до Костика – сплошной кардебалет. Не могу вспоминать. Стыдно.

– Как у тебя с Леонтием Петровичем? Налаживается?

– Не люблю медицины. И терпеть не могу докторов, за исключением папы. Слышишь, дождик шлёпает в окно, как неуверенный младенец босыми ножками?

– Пойти, проверить мальчика.

После кабинетной тиши, где мирно посапывал Толик, на крылечке показалось шумно и беспокойно. Дожди даны и даримы. Вита куталась в крупной вязки шаль, ёжилась и до рези в глазах вглядывалась в тени изгороди: не идёт ли. Но никто не шёл. Фонари в тупике снова не горели. Неосвещённый, пустовавший флигель под завесой дождя казался приземистым игрушечным домишкой рядом с Большим домом. Бочка под жестяной трубой переполнилась, вода из неё, пузырясь и хлюпая, хлестала на отмостку и шла широким ручьём на открытую лужайку палисада, где косил траву спорый колкий дождичек. Деревья и кустарник осыпались крупными бусинами дождя. А на небе ни просвета, ни щелочки, одна чёрная, слабо натянутая от края до края, провисающая парусина. И через весь этот шорох, шуршание и хлюпанье наползает жуткая надмирная глухота. Глухота неизвестности.

Вернувшись в тепло комнат, Вита застала Мушку спящей. Укрыла одеялом, как только что, заботливо и ласково, укрывала дитя на кожаном диване кабинета. И теперь, без дел в руках, без необходимости держать себя перед Костиком или вести разговоры с подругой, вдруг ощутила пустоту и звенящую зуммером тревогу. Ноги сделались слоновьими, заныли в икрах. Когда наступает время бездействия, человек невольно склоняется перед Святителем. Бессильные просят сил у Силы: обрати взгляд на души Твоя.

Сперва стояла на коленях перед образом Нерукотворного Спаса, просила не оставить без призрения раба Божьего Лавра во царствии Сим. Рассеивалась вниманием, отвлекалась мыслями от лика. Стыдилась, возвращалась обратно, просила прощения за рассеянность. Но вновь вспоминался Лаврик на переполненном вокзале, встревоженные глазёнки, тонкая шея, не сдающаяся гордая посадка головы. Лаврик – у Политехнического, удивлённым лицом повернувшийся к ней, не верящий встрече. Лаврик – увозящий от Логофета, тёплым взглядом утешающий: ничего не бойся со мной, всё будет хорошо. Лаврик – счастливо уставший, совершенно не имевшей гордыни, за одну поворотную ночь решивший, казалось, неразрешимую задачу.

Вернулась к сборам: собрала сорочку, лиф, чулки, юбку. Завертелась по комнате, вспоминая, что хотела положить в саквояж. И ничего не могла вспомнить, не шло в голову: ни молитвы, ни сборы. И сил оставалось лишь пойти на слоновьих ногах в кабинет, присесть там и затихнуть, прикасаясь к его вещам. Сосредоточиться на одном, превратиться в часовой механизм или в игрушку – «медведь и кузнец», раскачиваясь: вперёд – назад, вперёд – назад. И внутри себя ощущать пустые качели, рассекающие воздух. И не чувствовала, как затекает спина, как до боли сжимает запястья. Только сосредоточенно раскачивалась маятником: вперёд – назад, вперёд – назад. И просила защитить своего единственного, кому сейчас, должно быть, в ту самую минуту, вот в ту самую минуту грозит опасность от нераспознанных врагов его.

Вперёд – назад, вперёд – назад.

«Дивен Бог. Услышь, Господи, голос мой. Тебе рече сердце моё… Ты – Бог, судящий их на земле. Они думают, их никто не слышит… А Ты осмеёшь их… Не убивай их, чтобы не забыли они закон Твой. Рассей их силою Твоею… Но порази Крестом Своим борящихся с ним, да разумеют: велико может православных вера. Господи, не минуй меня бедами, его оставь. Господи, не уведи его, ему жизнь оставь. Я покоряюсь неизбежному, но сохрани его живым. Дай ему силу и крепость. Ослаби, остави, отпусти. Боже, согрешения его, вольная и невольная, иже в слове и в деле, иже в ведении и в неведении, иже в уме, и в помышлении, иже во дни и в нощи, вся ему прости… Научи меня оправданиям Твоим. Прими молитву обо всех ожесточённых сердцем. Господи, Господи, всё же ведь все мы Твои, все – в Тебе, все – о Тебе, все – Твои, помни нас».

Дождик шлёпает в окно, как неуверенный младенец босыми ножками.

– Сестрица, слышишь, сестрица! Что с тобой? Ты заболела?

– Толик, ты почему босиком?

– Зачем качаешься, как Ванька-встанька?

– Иди ко мне в кресло. Вот, укрывайся шалью. Разбудила я тебя?

– Я давно не сплю. И слышал. И понимаю. Я – большой.

– Что ты слышал?!

– Ты поплачь, сестрица, глыбко поплачь. Дяденька Роман на Небесах, к Боженьке ближе. Что же горевать? Даже я давеча поплакал, а больше не стану. Или ты из-за братца? Лаврик скоро в окошко постучит, вот увидишь, и пойдём ему отворять. Потерпи Господа, и да крепится сердце твое, и потерпи Господа – так дядюшка говорил.

Вита обняла стриженную головёнку с двумя рыжими макушками, прижалась щекой и действительно вдруг заплакала, кротко и неудержимо.

20

Варфоломеевская ночь

Жутко тихо.

Как зашли, по обычаю поклонились иконам Спасителя, Девы, Николы, Илии, как старым знакомым, мимо которых не проходишь, не раскланявшись. Так и шли гуськом за встречающей свечкой Лексея Лексеича. Теперь протодиакон в алтаре. Там теплятся свечи, должно быть, не меньше трёх-четырёх, потому в щели вдоль царских врат струится шёлковой нитью свет. С четверика до солеи Лавру несколько шагов. За спиною Крест Распятия и высокие стрельчатые проёмы окон, в какие нещадно хлещет дождь. Звук ливня не доходит сквозь двойные рамы с ажурной решёткой. Впереди, напротив, саркофаг с мощами святого. Столько раз молиться тут рассветными службами, днями, и никогда не замечать гробного беззвучия рядом.

Жутко тихо.

Священная тишина. Из алтаря ни звука. Страх делает взрослого ребёнком. Ужас зазмеился на спине. Рука сама потянулась ко лбу: избави от бед, Боже, раба Твоего, к Тебе прибегающего. Иногда слышишь от людей, «поджилки трясутся», вот как теперь – неожиданной беглой дрожью. Но страх ещё не слабость. И что за предубеждение…в своём-то храме.

Из правого придела со спуском в подклет слышатся неровные шарканья: там с чем-то возится Подопригора. От солеи Лавру, ожидающему протодиакона, сперва был заметен светящийся вдалеке огарочек в руках Филиппа. Потом огарок ли потух, Гора ли свернул за печь изразцовую, отработавшую всю зиму и замолчавшую до следующих холодов, тут-то и наплыла полная тьма. Потеряв из виду плывущий слева огонёк, Лавр держался взглядом за светящуюся алтарную нить. Груз тишины. Как тяжела бывает тишина. Лексей Лексеич просил в средней части огня ночью не зажигать. А огонь у него в алтарной мог показаться кому случайному не столь необычным: делают святые отцы своё дело в поздний час. Старичок любил повторять: тьма даётся задаром, а свет – с усилием.

Протодиакон отпустил сынов до прихода двоих мирян. Сам заканчивал оставшееся и ждал Колчина с ребятами. Лантратов и Подопригора пришли вовремя, но вдвоём, без инженера. Отодвинув засов на калитке, спешно прошли в храм. Не знали, что сторожка пустует. Буфетов сторожа отослал с вечера, сославшись на сынов, мол, за него подежурят. Лаврик отдал Горе приготовленную сафьяновую коробку с кортиком лесничего – предмет ценный и больше казачку подходящий, чем реставратору. Дорога на Дон долгая и, кто знает, в какой непредсказуемости может понадобиться такая вещь, как кортик с рукоятью из буйволова рога. Колчин изрядно запаздывал. Решили действовать втроём, запершись изнутри. Инженер загодя получил ключ от дьяка.

Действовать. Но Лавр бездействовал. Подопригору протодиакон отправил в подклет, а Лавру указал куда-то под ноги за спиной: «Здесь два места. И третье – ручная кладь». И когда свеча в руках дьячка уплыла на амвон, захотелось нащупать, что за два места. Повернулся и почти тотчас натолкнулся на что-то увесистое на полу, споткнувшись и едва удержав равновесие.

Возле лестницы за печью вновь послышались шорохи, бормотание, сверкнул огонёк. Чирканья спичек не расслышать с такого расстояния, но заметно искрение. Тут же полная темень. Должно, у Горы тяжёлая поклажа, одному тащить несподручно. В подклете как в остывшей преисподне, ни искорки. Лавр обернулся на алтарь и, увидев незыблемое свечение нити в щели, решился пойти на подмогу Филиппке, продвигаясь в темноте по наитию. Примерно под северным концом хор и есть поворот к печи и спуску в подклет. А на хорах над входом в придел едва угадывается блестящая балюстрада, отражающая блики мокрых стёкол верхнего яруса.

На повороте левой рукой нащупал гладкую поверхность керамики, закруглённый бок печи. Сразу в глазах, наполненных тьмою, возникла привычная цветная картинка: зелёно-голубые весёленькие кирпичики, горка полешек под чугунной дверцей, иконы Святителя Николая: справа от печки Никола с мечом в руках, слева – Никола Мирликийский молящийся, а в углу рядом со ступенями вниз подсвечник напольный.

– Чёрт, чёрт…

– Негоже в храме нечистого поминать… Чего ты, Гора, давай подсоблю.

Филипп затих.

Лаврик до рези в глазах вглядывался в темень безоконного придела. Ни бликов стёкол, ни блеска балясин, ни фитилька. Впереди еле угадывались очертания согнутой фигуры. Из лаза показался, чего мешкает?

– Подсоби, – просипел голос из подклета.

Лавр наклонился вперёд, нащупал чужие руки и ткань не связанного по горловине мешка. Втащил поклажу за горловину с последней ступени на пол придела. За поклажей, отдуваясь, поднялся и человек.

– Что здесь?

– Ни…не…

– Чего шепчешь?

– Жутко там…

Постояли молча. Лавру, стало казаться, будто темнота наполняется враждебностью, из мягкой и бархатистой превращаясь в колкую и острую, пробиваясь под кожу неприятным шевелением. Глаза заслезились от напряжения. Силуэт напротив придвинулся.

– Ну вот зачем, зачем ты… Что теперь делать-то будем?       – просипела фигура сфальшивившым голосом.

– Ждать.

– Кого?

– Не понимаешь?..

– Может, сами? Без капитана Варфоломеева. С ним тебе не договориться.

Лаврик, выпрямляясь, напрягся, постарался слева отыскать керамические кирпичики, но рука ни на что не наткнулась, повисла плетью в недоумении. Захотелось отступить на шаг-два, присесть, нащупать полешки в вязанке или кочергу, да нельзя подавать виду.

– Павел, ты? Здесь?!

– А я тебя сразу признал, Лантратов. По росту, – человек заговорил обычным голосом, выдававшем в смутном образе головщика церковного хора. – А ты меня что же?

– Не сразу… по запаху…

– Вона, и ты узнал.

– Выглядел всё с клироса? Перемётчик!

– Смешно, ей-ей…С чего мне перебегать-то? Я – не от вас к ЧеКе переметнулся, я – из ЧеКи к вам, – Муханов чиркнул спичкой и посвятил в лицо Лантратова.

Близко запахло серой.

– Убедился? Я, я, Пашка Муханов. Без формы сёдни. Но у тебя будет час при мундире меня увидать, – Павел подул на обожжённый палец и чиркнул следующей спичкой. – Пока от старика с деревяшки подачек ждёшь, я коммунистом заделался, повышение светит. Но у меня к тебе, Лантратов, классовой ненависти нету. Ты просто не стой на пути в моих делах.

– Мы же молились вместе. Христос видел!

– А ты в свидетели Его приведёшь?

– Не пойму я: ты верующий или чекист?

– Наивен ты до глупости. Мне не то, не то не дозарезу. Одно скучно, другое – хлопотно.

Спичка догорела.

– Слышу тон радостного торжества. Но не маловато ли, Павлец? Всё же на Божье дело покусился. Большего бы просил, а то звание – пшик.

– С начала знакомства нашего чувствовал твою издёвку: и ростом мал, и знаний нет, и веры слабой. А тебе, оглобле, – всё.

– Не росту в тебе мало, а души.

– Мы, Лантратов, в разных мирах живём. От твоего мира объедки остались, а в моём – душа не нужна. С сильными надо быть рядом – всё просто.

– Это капитан твой сильный? Ты трепет перед ними чувствуешь, потому что они оправдание твоему иудству.

– А ты, лакировщик, может, сам храм-то обнести хочешь?

– А не ты ли разорить пришёл? Но уйдёшь с пустыми руками.

– Это кто ж так постановил?

– Здесь я постанавляю.

– Тихоня, а разговорчики контрреволюционные. Тебе, долгогривый, не чашки разбирать, в священноиноки податься. Начётчик. Святоша. Праведник.

– Чужая правда кривде глаза застит? Запах с ладошек не сойдет, никакими примочками не выведешь… Осиной пахнут.

– Надоел ты мне, Лантратов. Ну, слушай, попа-то вашего – контрика – мы вчера придавили.

– Вот чем твои ладони пахнут: горячими брызгами.

– Зря ты про ладони. Частности про конец иерея хочешь? Может, на лавку присядем, побалакать?

Лавр туловищем дёрнулся вправо, и вправду собираясь отыскать лавку. Но боковым зрением уловил промельк тёмной фигуры в свою сторону, молниеносный звериный бросок. Чуть успел спиной развернуться к печке и тут же ощутил удар в шею чем-то тупым, железным. Задело ключицу, левая рука как одеревенела, иголочками закололо. Присел от боли и угодил в поленницу. Загремели дрова и кочерга о железный настил перед топкой. Одно полешко здоровой рукою ухватил за шершавый край. Промелькнуло, не дотянул тот росточком…а кабы в висок угодил…

Муханов головой саданул в живот и как пополам переломил долговязое тело противника.

Полешко из рук Лавра вылетело, дыхание перехватило. Лавр ринулся вперёд, не разгибаясь, в темноте вцепился чекисту в ворот, потом перехватился за грудки. Но тот оступился на полене, падая, утянул и опрокинул на себя Лавра. Они катались по полу на выходе из придела. Сопели, больно барахтались по разбросанным поленьям, бились о чугунную дверцу, о массивный напольный светильник. Не уступали. Не расцепились и когда снизу, из подклета, послышался сухой треск и вслед за ним гул.

Выстрел. Там внизу Филипп. Кто стрелял?.. В стороне пятно света. Растёт. Из алтаря? Поберёгся б дьячок.

Снова треск и гул эхом.

Второй. Третьего жди… Запах. Нет, не порох… Противный… Близко… Запах мокрых ладоней, непростиранности и чужого пота. Светлое пятно ближе. В лицо край облачения. Ушёл бы ты, старик. Не суйся, без тебя проще. А чекист вёрткий…

Поднялись на колени, за грудки друг друга схватили и давай тянуть вниз оба. Потом вскочили на ноги, ударили по два раза. Лавр первый раз промазал, широко, неумело размахнувшись. Муханов оба раза попал: по губе и в скулу. Второй раз и Лавр попал, разозлившись и тыкнув с силой, не разбирая куда. По боли в костяшках пальцев понял: сильно ударил, должно, до крови.

И снова сцепившись и громко дыша, повалились на пол. Неожиданный свет близкой свечи выхватил из тьмы испуганное лицо дьячка, искажённое лицо Филиппа, потом багровую осоловелую физиономию тучного человека, на полтуловища вылезшего из проёма.

Начальствующий окрик: «Муханов, в сторону!»

Филипп и тучный устремились к дерущимся в приделе. Но тучному на пути неловко подставился протодиакон. Тучный что есть сил отпихнул старика, старичок охнул и беспомощно осел на пол возле печки. Свечу выронил. И тут же огонь взялся на пакле, стружке и щепках для разжигания. Спорым огнём озарились зелёно-голубые «лимончики» на изразцах, медные пуговицы-держатели, лики двух Никол: с мечом и молящегося, а в центре придела высветились лица пятерых человек. При свете огня Гора мигом бросился на противника, целившего в сторону двоих на полу. Вдарил по ногам того, с оружием, напольным подсвечником, как гирей пудовой. Третий выстрел попал в ризу Николы с мечом. Револьвер вылетел из руки стрелявшего. Уши заложило.

Человек, сбитый разом с двух ног, рухнул, вскрикнув:

– …Аа…Какого псула…

На голову ему со всего маху опустилась кованая кочерга. Филипп застыл над осевшим телом, опустив кочергу, как шашку опускал в двух руках, после сложной джигитовки, и взглянул на массивный подсвечник, гулко покатившийся пустой катушкой в сторону.

Лавр тут же вскочил на ноги. Отдалённо, будто вовсе и не он думает, изумлялся, почему дьячок завалился, отчего стрелявший повалился. За Лавром вскочил и Муханов, пустые глаза его будто ввалились, в полутьме вместо глаз оставляя провалы глазниц. Какие-то секунды они – Лавр, Муханов и Гора – втроём смотрели друг на друга, стоя, пытаясь отдышаться. Становилось заметно светлее, по лицам забегали отблески всполохов. Муханов выхватил из-под мышки револьвер и целился то в Лантратова, то во второго, чернявенького, выбирая, кто из них опаснее ему. Все трое слышно дышали. Тишины давно нет. На полу стонет тучный. У печи поп бормочет. В углу потрескивает огонь. Муханов наставил дуло на чернявого, вскинул руку.

Похоже, и четвёртому выстрелу быть. Лавр закрыл собой Гору, за высоким ростом и широкоплечестью своею и двоих бы упрятал. Вот он и последний выстрел…сей…час…Вита – жизнь…

По полу храма загрохотали сапоги. Рывком, до визга, распахнулась чугунная решётка в центре. Трое разом, машинально, нервически, обернулись на визготню. У придела объявился запыхавшийся Колчин, с наганом в руках. И уставился инженер не на лежачего, не на троих, готовых броситься, а в стену.

Лавр взглянул следом за прибежавшим. Языки пламени стелились по киоту, забираясь внутрь створки. Лантратов сорвал с себя куртку, кинулся спасать Николу Мирликийского. Муханов, смекнув перевес сил, проворно нырнул в лаз с лестницей; за ним, чуть помедлив – гасить или бежать, спохватился Подопригора. Лавр сбивал огонь задымившейся курткой. Огонь жарил дерево, лик, лицо и руки – не поддавался. Колчин за подмышки поднял протодиакона и усадил на лавку возле медленно раскачивающейся решётки.

– Да цел я, цел. Бросьте. Гасите…

– Лантратов сам… Дыму больше… Уйдём, Лексей Лексеич, задыхнёшься тут.

– Оттащите, оттащите подальше его. Я один собью.

Наверх поднялся разочарованный Гора.

– Утёк. Вёрткий! Но башку ты ему здорово расшиб, Лаврик.

– Мой бегает, а твой лежит. Не шибко ли ты?

– К ним всё дозволено, как они себе всё дозволяют…

– Подгорел угол-то. Еле сбил огонь.

Закашлялись один за другим. Снова тьма осела на плечи, теперь удушливая.

– Свечу вот зажигайте, да подсвечник поднимите. Господи, Господи…что деется! Вы, чада, бегите немедля, говорю вам, бегите, бегите!

– Верно. Вы вот что, ребята, давайте-ка отсюда. Где поклажа, Лексей Лексеич?

– Ты, Никола, с ними. Сейчас люди… Стреляли тут. И огонь… У тебя оружье. Дыму-то, дыму… А всё ж спас Илия Пророк, огнь остановил. Господи, Господи…

– А ты как же, старик?

– Мне тут домовина. Куда я? Вон мёртвого того сдам и ответствовать стану за учинённое. В храме-то что устроили?! Стреляют в доме Божьем.

– Живой он. Просто скажи – вора сдаю. Пока разберутся, кто да что. На военного он в своём кафтане не походит. Вор как вор.

– Вам до людья уйти бы. Берите у солеи два баула да саквояж. Филипп, где саквояж-то? Не пострадал?

– Чекист втащил сюда. Вон притулил.

– До лавочки я давеча кое-что донёс… А вот оно, в саквояж вложить бы. Никак нельзя допустить отдать им вместилища святых мощей. Слышите?

– Кричат.

– Идите низом. Через дверку дровяную. С Богом, с Богом! Да как же вы теперь, касатики?

– Я всё упрячу. Увезу в деревню. Берегитесь сами.

– Упрячь, Лаврушка, упрячь. Богу помочь надо. Благослови, душе моя, Господа. Ох, горе, горе горькое…

Трое, взяв по вещи в руки, спустились в подклет.

Протодиакон встал на колени возле распластавшегося на полу. Наклонился над человеком, голову приподнял. «Господи, Господи! Что же это мы делаем? Что делаем?! Что творим?» В свечном мареве высвечивалась макушка лежащего, в чём-то густо-липком. Ладони диакона стали мокрыми.

Послышался топот ног нескольких человек.

– Горим!

– Пожар!

К решётке выбежали наскоро одетые сыновья Буфетова, сонный Калина-сторож, лысая женщина в мокрой шинели и за нею два вымокших милиционера. Закашлялись. Ноги у протодиакона ослабели, остатки дыма и запаха гари в ноздрях забил запах, какой не спутать ни с одним другим – запах крови. В голове помутилось, шлёпнулся мягко на пол.

– Поп, что ты шепчешь? Поп! – женщина-квартхоз наклонилась над сидящим. – Кто тут? Лежит кто-то… мёртво лежит.

– Воры, воры, – слабыми губами ответил ей старик. – Криптия. Головорезы.

– Да тут убитый! Солдаты!!

– У попа руки в крови!

– Гля, робята, вона нож валяитьси.

– Вставай, старик, ты арестован.

Милиционеры рывком поставили ослабевшего дьячка на ноги.

Бежать с увесистой поклажей в руках по разбухшей почве не выходило, всё медленнее шли и скользили по наклону церковной горки. Замедляли шаг, оглядывая тьму и оборачиваясь друг на друга: подсобить? Пару минут назад выбрались из дровяной дверки подклета на задний двор и почти сразу за оградой кладбища услыхали выстрел и вскрик. Остановились.

– Костик!

– Ты что, Лантратов? Откуда? Спит твой Костик в такой дождь. Должно, милиция предупредительный даёт.

– Идёмте… Полночь скоро. Часа три льёт…

– Рассказывайте, что и как.

– Они же завтра… должны были… завтра!

– А тебе, Филиппка, чекисты ничего не должны. Тем более, докладываться.

– Я Филиппа с головщиком… спутал… Муханов наверх вещь… втащил. Я помочь… Потом драка…

– А я в подклет полез… Там оторопь взяла. Жутко. Колоды и надгробия. А как дверца заскрипела, думал, гроб открывается… Струхнул, осел наземь.

– А свет?

– Дак там сквозняки… Задуло. Ну, один мимо меня прошёл на лестницу. Думаю, живой, не мертвец же спичками чиркает… Вещь готовую на ходу прихватил, ушлый.

– Жох-парень.

– Ну, я слышу, наверху Лавр с ним сцепился… Думаю, что же я-то струхнул?! Вылезаю, да второго не ожидал. А тот меня не ожидал. Со страху палить взялся.

– Старшой?

– Ну да, толстый. Бух…над ухом. Тоже, видать, гробов не любит. Ты чего, Лаврик, смеёшься?

– Да с детства не дрался. А тут во второй раз вот. Слюна солёная, губу разбил, видать. А ты сам чего смеёшься?

– А ведь не страшные они, чекистики… Я старшому кэк… по ногам врезал…

– Ты что, Гора, не страшные? Страшнее их нету. Деревянные к чужому горю.

– А чего ж ты не испужался?

– А души их на всю глубину не видать. Кабы увидали всю, до дна, вот тогда жить бы не захотелось на свете. Чтобы они прихватили, не окажись нас, представить больно.

– Молодцы вы, робята. За донкихотиков не серчайте.

– Да что мы?! Побитые вон.

– Побитые – не побеждённые. Не вышло у их.

– Господь усмотрел. Не мы.

– А я-то, я-то, вот расскажу вам… Погодьте, отдышуся. Попался, как подпасок, нынче. Добрался к жёниной родне, да бесполезно. У них на постое чужие: подселение с уплотнением. Ехал с Таганки на трамвае, укачало, приснул маленько. А потом кто-то хвать за плечо. Вскакиваю, облава. Забирают мужское население. На ходу присудили принудительные работы. Я отбрёхивался, да не вышло. А кабы не сдался, зацапали бы – у меня ж револьвер в кармане. Погнали на Яузу, там казарма большевистская, протекла крышей. Солдатики на выезде. Так они гражданских хапать с улицы. Крышу худую затягивали брезентом. Думал, не вырвусь.

– А дождь зря мы кляли. Он с улиц народ прогнал.

– Верно, Лаврушка, ни души. Погодите, дайте передохнуть. Не поспеваю я за вами.

– И вот зачем мы схлестнулись?

– Стой, Филипп. Как зачем? Жалкуешь?

– Да не жалею я. А ведь они и завтра придут изымать, что толку от нас.

– Нет, Гора, что ты. Мы что-то тут сделали, а где-то в другом сдвинется. Авось, не придут.

– Никто не умеет понять свершившегося. Головщик-то теперь за подмогой побёг, к своим. Нельзя вам тут оставаться. Всем тикать надо. И нынче же ночью.

– Фонари у вас вдругорядь не горят.

– Нынче оно кстати. И всё же зайдём-ка из саду, через терраску.

– Лавр, крикни мне в ухо чего. Будто вата застряла.

– Давай ухо сюда. Не полюбит она тебя…

– Кто?!

– Слышишь, значит.

– Да почему же не полюбит? Нет, ты стой, стой. Не скользи.

– Потому что глухой на одно ухо.

– Да, оба вы стойте. Чего скалитесь? Скажу вам, бойтеся их – чекистиков – людей с разломом.

– Да, башку я знатно разломил толстому.

– Не хвастай, Филиппка. Души у них с разломом. То поопаснее будет. Ты по людским меркам к ним. А там людского не наблюдается.

– Господи!

– Ты чего, Лаврушка?

– Да только вспомнил. Муханов сказал… Иерея-то нашего нету больше.

В доме не спали.

И откуда столько воды у Небес?

Может, в небесах тоже есть моря? Только пресные.

Дождь шуршал в ветках сада, размочил древесину скамьи, единственной уцелевшей после зимы из четырёх садовых лавочек, переполнил бочку и ведро, отмыл окна Большого дома и флигеля от зимней копоти и грязи. Дождь шпарил, шкварчал на поверхностях, пузырился в лужах как негашёная известь, и не истончался.

Двое с вещами остановились под дождём, ждали сигнала. Третий, высокий, без шапки, постучал осторожным стуком, боясь напугать, в окошко с зелёным светом, выходящее в палисад. Тут же в окне вспорхнула большекрылой птицей тень и через минуту вымокших путников впустили в дом через терраску, из сада.

В доме не спали.

Мушка, едва задремав, вскочила посреди ночи с ощущением выспанности и невозможности дольше оставаться в чужой постели. Пробудившись от общего ощущения беспокойства, с вечера возникшего в Большом доме, присоединилась и Липа к остальным. Всем казалось важным оставаться в кабинете Лаврика и ждать, ждать. И всё же острожный стук застал врасплох.

Трое, замешкавшись в проёме двери, внесли в дом что-то увесистое. Им дали время сложить вещи на террасе, сбросив промокшую одежду. Верхнего света не зажигали. В кухне при свечах, не так привлекающих внимание, начался сбивчивый разговор, когда говорят все разом, не всё произносится вслух, а главное, как бы подразумевается или утаивается. Колчин говорил с Толиком, одновременно Подопригора с Липой, Лавр с Витой. Между слов легонько звякала посуда, гудел самовар. А за рамами выбивала дрожь о карнизы нескончаемая вода небесная. И свет счастливых глаз Виты сопровождал все неловкие, будто скованные движения Лавра. Вдруг разом осеклись, стихли, когда Мушка подала высокий, чуть дрогнувший голос:

– А Костик? Где Костик? Его убили?

Все обернулись на худенькую подростковую фигурку со стульчика в углу.

– Господи, Мушка, что приходит тебе в голову? Неужто ты не имела бы права узнать о горе первой?

– Брось, Вита. Где он? Лавр, где Костик?

– Я не сообразил сразу, Вы ждёте здесь Евса?

Стали выяснять обстоятельства. Успокоили Мушку тем, что с ними при событиях в храме, о каких теперь при ребёнке говорили скупо и сдержанно, Константин не присутствовал. Вероятно, разминулись. Не застав их, найдя храм запертым, Костик направился домой, не решившись возвращаться на ночь к Лантратовым. Мушку, кажется, слабо убедили доводы, но успокоило, что жених её не участвовал в заварухе.

– Хозяюшки, кипятку бы. Продрогли мы.

– Что ты, Лаврушка, кипятку. Погорячее чего имеется?

Быстро-быстро, обжигаясь, на ходу и не присев, прихлебнули кто спирту, кто чаю. Подопригора вспомнил о синей сафьяновой коробке, оставленной в приделе. Инженер обещал позже отыскать кортик лесничего. В чаепитии мужчины втроём обсуждали, сколько времени есть на сборы, как действовать дальше, куда девать женщин с ребёнком. Не дав договорить, не выслушав мнений, решение объявил Колчин. Инженеру представлялось всё дальнейшее ясным, не подлежащим обсуждению.

– Не время соборно решать. Теперь доверьтесь и примите. Филиппу и Лавру отъезд не откладывать. Ты, Филиппка, прощайся, да ступай. Вот ключи. В башне геппнеровской переночуешь. Завтра воскресенье – отправлю тебя поездом с Виндавского. Имею знакомства в конторе вокзала. Билет до Воронежа добудем, одного-то и без билета сунешь. В Воронеже с нужным человеком встретишься. А с тобой, Лаврушка, сложнее, груз при тебе больно заметный. На вокзалы соваться не стоит. Сейчас же поклажу снесём на акведук, к сторожевому домику. Там баркас дежурит от речной флотилии. Речники знакомые по Мытищинскому узлу, думаю, сговоримся. Не один год знаемся, да и свои – старой веры. Ты тоже прощайся, Лавр. А вы, барышни, с молодым человеком добро пожаловать на время ко мне на Вторую Мещанскую. Тихо, тихо…не возражайте. Совсем не стесните. Квартира служебная, холостяцкая. Пустует, как мои на юг опрометчиво подались. Кто ж знал, что Советы так затянутся… Я в башнях, в келейке вот вдвоём с Подопригорой проживаю. Люди бывают так связаны с вещьми или с местом… Мне уже с геппнеровскими башнями не развязаться. А Вы, гостьюшка, стало быть, едва хозяева в путь-дорожку, домой возвращайтесь. Вот Филипп Вас и проводит. Я отправлю Лавра с грузом, да к протодиакону наведуюсь, ключ от храма сдам. Разузнаю, что там да как, и про Костика Вашего спрошу, и кортик лесничего отыщу, если утихло. Добро?

– Нет, Николай Николаич, не пойдёт.

– Не время перечить, Лантратов.

– Не оставлю я своих. Липа и Толик со мной едут, уже обговорено. Собирались мы днями по «железке». Но, быть может, и вправду, рекою лучше, – Лавр понизил голос и, затаясь, надеясь на один лишь возможный ответ, обратил взгляд на Виту, – Вы ведь едете с нами?

– Еду.

– Вон как у вас? Ну, и нечего медлить. Лаврик, идём-ка поклажу проверим, не промокла ли. Да в уборную бы заглянуть. А вы, девицы, вещички-то поживее собирайте, поживее. Спаси Христос за стопочку!

– Во славу Божию!

Мушка ринулась к Колчину, Вита удержала.

– Куда ты?

– Я сама сейчас туда побегу. К храму.

– Что ты, Мушечка, погляди дождь-то какой, едва до дому добраться. И нет Константина там. Вот Филипп отыщет попутку и проводит. А утром уж…

– Домой ни за что не поеду. Лучше к Евсиковым в Последний переулок.

– Делай как знаешь.

– Всё-таки едешь? Дина. Ты. Все уезжают…

– Я могла бы остаться, но что-то влечёт неостановимо. Иногда вдруг без твоей воли приходит внезапная решимость.

– Как знаешь…

– Идём собираться, Толик.

Когда проходили верандой в зал, Вита увидала свет в светёлке и двоих близко-близко друг от друга. Филипп одевал Липе на шею монисто. Видно, как юноша нежен, как девушка ласкова, как понятна и нескрываема обоими печаль расставания. Постаралась отвести взгляд, не смущать. Но почему-то долго щемило сердце. Будто закралась лукавость в ту картинку мимолётного счастья, обещание скорой встречи несло в себе обманчивость – расставание необратимо.

21

«Фильянчик»

Ближе к пойме Яузы, на спуске, земля стала вязкой и облепила ботинки и сапоги тяжёлой грязью; путники еле ноги передвигали. Сторожка смотрителей акведука, как и прежде, стояла на шишке-островке возле тракта, но в половодье к ней с дороги или с моста приходилось добираться лишь водой, на лодке. От высокого шеста на берегу до окошка домика протянута верёвка с колотушкой. Верёвку с берега дёргаешь, колотушка стучит в окно: будит смотрителя.

Огонёк в сторожке увидали издалека и дружно обрадовались. Прошли всего-то ничего: от тупика до реки, а вымокли насквозь, ступая неторопливо с драгоценным грузом. Потому стены крошечного домика пятерым путникам, перевезённым лодкой за два раза, показались Ноевым Ковчегом – тесным, тёплым и спасительным. От плеска в стены, от вида высокой воды повсюду, казалось, будто Ковчег и впрямь плывёт, а не стоит на крошечном островке.

– Ну, набилось душ Христовых, – смотритель уселся на ящик, поставленный на попа, наблюдая, как гости расселись на топчане, стуле и порожке.

– Ты, нонче дежуришь, Бармин? – стряхивая воду на пол с промокшей фуражки, поинтересовался Колчин.

– Не то ты на вахте, инженер. Дело говори.

– Назар Климыч, а дело такое: ничего не спрашивай.

– Так оно и понятно. Не станут люди ночью с дитём без резону блуждать.

– А выручить сможешь?

– Ну, коли по силам.

– Надо братию от Москвы подальше перевезти. Им бы до причала ближайшего. А там на пароходик и с Москва-реки на Оку.

– Вона, как далече.

– На ялике своём свезёшь?

– А ты чаво ж?

– Я остаюсь.

– Всё одно яликом пятерых не свезти.

– Климыч, как же?..

– Разве что баркасом?

– Да ты баркасом-то развернёшься? Яуза давно не судоходна.

– Весной нонешней как разлилась-то, сам видел. На пятьдесят саженей вышла. Берега прорвала. Баркасом пойдём.

– Ну, то лучше, от дождя укроетесь. Нет ему ни конца, ни края.

– К утру и вспоминанья не останется.

– Докуда подкинешь?

– Вот Копытовку пройдём, Хапиловку, думаю, пройдём. А у Сыромятни встанем. Там гидроузел, сам знашь, плотина. Не спуститься мне на нижний бьеф.

– Добро. На Сыромятне и развернёшься.

– Про меня не думай. А вот компания твоя тут же на причал и переберётся. Слышь, большак?

– Переберёмся, – с порожка откликнулся Лавр.

– Там контора и кассы лёгкого пароходства. Аккурат в пять утра по воскресеньям первый «фильянчик» отходит. Человек под сорок наберёт и тронется.

– До пяти успеете?

– Второй час-то? Ага, второй. Ну, с запасом. Кругом топляк. В темноте шибко не пойдёшь, глядеть надо. Давай, большак, веди своих.

–– Господи, путешествующим спутешествуй, – Колчин поднялся со стула и перекрестился в угол, где плыла кувшинкою возжённая лампадка.

Когда перелезли через деревянный борт баркаса, стоявшего на якоре и качавшегося течением на привязи за домиком, сразу потеряли из виду Колчина на берегу. Но Толику хотелось думать, что их провожают, что дяденька Никола не уходит, машет им рукой. И Толик махал в ответ тёмному берегу, старательно выискивая ряды золотых пуговиц на двубортном кителе инженера. На баркасе не так уютно, как в сторожке, да хоть не лило сверху. Будка на носу наглухо закрывалась со стороны форштевня, а с противной стороны дверей не имела. Липа обняла мальчика и крепко к себе прижала, молясь: Троица Простая, Нераздельная, Единосущная, Единая Естеством, Светы и Свет и Три Святы и Едино Свято, Бог-Троица, сбереги людей, плывущих на водах Москвырекаю… Рядом на скамье примостилась напряжённая Вита, а глаза счастливые. Вещи бережно составили на скамье напротив. Девушки пробовали усадить ребёнка между собою, но Толик упрямо вылезал к краю, оставляя себе обзор за Лавром и лодочником под вихлявшимся на ветру фонарём. Старик-лодочник командовал рулём и покрикивал на Лавра, подливающего в бак солярку. Кораблик, добродушно пофыркивая, будто застоявшись и обрадовавшись заправскому делу, развернулся и встал на курс. Разбивая носом барочный лом, мусор и деревянную топь, прибитую к домику на воде, баркас повернул от сторожки к римским аркам екатерининского акведука и ходко пошёл вниз по течению.

Бармин громко что-то говорил помощнику, Лаврик так же громко отвечал. Но под крышу к троим сквозь ливень долетали лишь обрывки: буксировщик…восемь метров…Яуза-Гряуза…речной буксир… пожарное плавсредство…Яуза-Язва…паромная переправа… Дождь шкрябал крышу будки. Дерево баркаса навек пропахло рыбой, смоляной пропиткой и пенькой. Бармин, оставив управление на большака, заглянул к пассажирам, присел напротив, на лавке с вещами.

– Не сыпет на вас? Крыша-то худая.

– Спаси Христос! Не беспокойтесь.

– А ты капитан? – Толик внимательно оглядывал бушлат речника и фуражку.

– Капитан.

– А у тебя свисток есть?

– Свистка нету.

– Тогда ты не настоящий капитан.

– Может, и баркас тебе не настоящий?

– Я на большой пароход хочу.

– Вот на «фильянчика» пересядешь, там тебе настоящий и будет. Там и паро-винтовые, и всякие, с Волги весною нагнали.

– А мне братец купит свисток, и я стану – настоящий капитан.

– Э…колючка, ты сначала куклы брось, апосля поглядим.

Толик спешно упрятал в карман курточки фарфоровую китайскую куколку с младенцем.

Бесконечная ночь сочилась плотной темнотой и ливнем, тогда как по часам наступил новый день – воскресенье. Спустя время к Сыромятне подошли в полутьме и с дождём, но почти просохшие. Даже Лавр временами отвлекался от бочонков с соляркой и укрывался под крышей. Толик спал на руках у Липы; всем жаль будить его. Но за плотиной в выцветающем небе наметились очертания крыш и труб трёх «фильянчиков», стоявших на якоре ночью у бортового причала и ждавших первых утренних пассажиров.

Бармин взял мальчика на руки, ребёнок в руках старого речника качался, как на волнах Яузы-Гряузы, не просыпаясь. Девушки подхватили вещи и тронулись за Климычем. Замыкал Лавр, нагрузивший спину и две руки.

– Там на пути местечко одно будет, должно, к обеду завтра дойдёте, а по правде, так сегодня – воскресеньем. «Тихие пристани» называется. Поклонитесь от меня, оттуда я родом. Недалече, а навещаю редко. Ну…спит, капитан?

– Спаси Христос Вам, Назар Климыч.

– Во славу Божию!

Лавр с вала высокого берега, поверх плотины и здания конторы Сыромятнического узла, долго следил, как баркас старика, мерно пофыркивая, аккуратно разворачивался в узком полноводном русле и тронулся в обратный путь.

Заспанная кассирша в прорези закрытого окошка щурилась на непонятную троицу среди корзиночников, рассевшихся на длинной скамье под навесом напротив кассовой будки. У тех троих есть лица, не рожи. Всё пыталась понять, кто кому из троицы кем приходится. Из ранних пассажиров, ожидающих посадки под хлипким навесом, едва сдерживающим ливень, с дитём обреталась лишь одна девушка, чернявенькая, по виду, сама недавний ребёнок. За старшего у них, похоже, парень, видный, с русой бородкой, со статью, породой витязя былинного. Да, видно, зубами мается, раздуло щёку. Девушка, с выбившимися из-под зелёного берета русыми волосами совсем не схожа лицом с чернявенькой, что помоложе. А мальчик при них и вовсе рыжий. Наблюдения за очередью, выдумывание историй пассажиров – единственное условие, что примиряло с посменной работой на дальнем причале и положением служащей бывшую приму малаховского камерного театра. «Прима» прежде перешла со сцены в билетёрши. А теперь вот села в «слуховую будку» билетами торговать. Подальше, подальше от примитива, кустарщины и дикости происходящего в рабочем театре. Боярыню Мамелфу Димитровну, княжну Плавутину-Плавунцову, упразднили. Играют буффонаду с площадной лексикой, агит-балаганчики. До времени отворив дверцу кассы, подозвала высокого паренька – пригожий – выдала три взрослых билета на «сто девятый» в «капитанские» каюты нижней палубы, дитю билет не требуется. И перед следующим – акефалистой рожей – захлопнула окошко: осади, пролетарий, ещё три минуты до открытия.

Катер-пароход с наспех замазанным бортовым номером «сто девять» – новый для Москвы водный трамвайчик с двумя палубами отошёл от берега на середину реки, сдал назад малым ходом и ловко подкатил к самому дебаркадеру. Теперь в свете береговых фонарей на его борту выше ватер-линии отчётливо читалось новое название «Нинель». Дебаркадер под ногами пассажиров заходил ходуном и покачнулся; корзиночники из-под навеса толпой ринулись на берег. Но у трапа сорока осчастливленным пришлось выстроиться гуськом и, несмотря на ливень, проходить на борт мимо нахохлившегося вахтенного строго по билетам. Толик не проснулся ни под крики боцманмата, оравшего из тьмы во всё осипшее горло, словно в рупор, на замешкавшихся сигнальщика и матросов, ни под отправной гудок при отходе «фильянчика» от причала. Намаялся малец.

Когда задули свечи и лампады, проверили вьюшки и окна, заперли двери, тогда Большой и Малый дом, а за ними двор и сад, погрузились в абсолютную тьму, не нарушаемую ни единым проблеском света. Уличный фонарь напротив полисада повесил колокольцем ржавую вымокшую шляпу. Вишни-вековухи и груша-каланча стали будто ниже ростом и разбухли под тяжестью излившейся на них воды. Луна зародилась в тучах, да так и не взошла в ночь с субботы на воскресенье. Люди торопко прошли мимо флигеля, пересекли сад, вышли через дальнюю калитку в проулок и, не прощаясь и не оглядываясь, разошлись в разные стороны. Четверо взрослых с ребёнком свернули направо, вниз, к акведуку. Двое других, парень и девушка, повернув налево, пошли вверх по Ярославскому тракту в сторону Виндавского вокзала и Мещанских улиц.

Молчали.

Ни Подопригора, ни Мушка не расположены болтать; дождь, поздний час и события ночи тому не способствовали. Каждый оставался благодарен другому за молчание. Дважды встретили транспорт, идущий навстречу, катившийся с прихолмья: сперва неспешного водовоза с бочкой, потом визгливый военный автомобиль. А попутки не сыскалось: ни мотора, ни телеги. В ложбинах трамвайные пути залило, а с пригорка, от центра к окраине, вода шла потоком по мостовой и тротуару, заранее упреждая: трамваи тут пойдут не скоро.

Дождь как будто бы тоже клонил к низине, к окраине, к пойме реки; и двоим, идущим навстречу, противно бил в лица хлёсткими струями. Гора лицо прятал, Мушка, словно назло, выставляла – бей больнее. И всё же порядком вымокшим путникам повезло: у Пятницкого погоста нагнала попутка. Едва достигли Крестовской заставы, за которой показались зубцы близнецов-башен Геппнера и вокзальный шпиль с флагштоком, как с ними поравнялась карета «скорой помощи». Несуразный крытый тарантас с крестами по бортам едва тащился на взгорке. На козлах под козырьком ютился встрёпанным воробьём дедок, и сердито правил скользящей на подъёме лошадью. Подопригора пустился наперерез. Фургонщик останавливаться не хотел, указывал на красный крест, пенял на отсутствие всего святого у нынешнего горожанина –в будке больной и дохтур. Но сунутый в карман кредитный билет, убедил старичка-«воробья» взять попутчицу. Скорость у повозки невелика, и Мушка, поддерживаемая Филиппом, на ходу вскочила на облучок, махнув рукой провожатому. Гора побрёл через «железку» дожидаться Колчина в их с инженером келейке, грустя и не веря, как зачастую ни за что не хотят верить неприятному; не веря ни в свару, ни в кражу, ни в расставание, ни в скорый отъезд. В скверную субботу не веря.

– Вот непогодь. Четвёртый час кряду льёт, – обрадовался возчик попутчице. – Дожжь. Акромя дожжя и немае ничаво в мире. А ты, тае, глыбже-глыбже сидай, вымокла вся. Сёдни цельный день туда-сюда, туда-сюда – без отдыху. Как мой дежурит, завсегда так. А нас на фургон пересадили, тихоходный. Забижають. Новые моторы пришли, да мому разишь дадут. Ты, говорят, Полуторапавлов – стар, и профессор твой – песочные часы. А Полуторапавлов других стариков хуже? Я из «шуваликов», мы народ ловкай. «Шувалик» даже исть без работы останется, так побирушничеством прокормится. О, у меня дед был – завзятый попрошайник. Прадед – работник, из усмарей, а дед ужо «шувалик». Бывалыча сани зимой пожжёт со всех сторон, да с горелыми санями в Москву-то и отчалит. Да так складно расскажет, мол, погорелец, от пожара одне сани-то и осталися. И ведь подавали. И хорошо подавали. А как не подать, сани-то – вещь, факт, доказательство. За зиму насобирает, бывало, денег, да барином возвращается. С неделю гуляет, но всё никогда не спускал. Потом к попу пойдёт. Тот его за пьянство пожурит-пожурит, да и отпустит грехи-то. И всё село так, «шувалики». Молчишь, дочка? Не антиресно тебе? А ты, тае, молчи-молчи. И я смолчу. Или вот тайное те поведаю. Под нашей-то богадельней подземный ход имеется. Настоящий, с привидениями, как положено. И знашь, куды ведёть? На ту сторону, в саму сердцевину Сухаревой. А там Тита Окаянного клады. Во как. Молчишь? Ну, молчи. И я помолчу. Весь день говорить не с кем: одни больные, да мёртвые. А вот у нас прежде один мертвец выдающийся фигурировал. Фокусник. С цирком приехал. Человеков обманывал, а смерть не обманул. От болезни печени помер. Его апосля смерти никуда пристроить не могли. Японец, потому. Кто ж японца-то возьмёт? Никониане не взяли, староверы не взяли, магометане не взяли. Хотели у себя в подземелье зарыть, да всё ж сговорились с мусульманами. За их кладбищем, под курганом и зарыли. Молчишь? Ну, тае, молчи-молчи. И я молчать стану. И об чём гуторить-то. Разве нынче жисть? Невезенье одно. А почему Полуторапавлову не везёт? Да-к потому, что крещён «бабкиным погружением». У нас в деревне тогда попа не было. Ну така сами и крестили. Молчишь? Эх, не с кем говорить-то: одни больные, да мёртвые.

Дедок-возница притормозил, не доезжая Сухаревой площади, ему сворачивать к Шереметьевскому лазарету. Но попутчица сходить отказалась – передумала. Увидав сквозь завесу дождя жёлтые окна больницы, и горящим окно на третьем этаже возле водосточной трубы, какому она, проезжавшая мимо, каждый раз непременно молилась – спаси, спаси, Господь, хворающего там, Мушка надумала заглянуть к Леонтию Петровичу. Фургон свернул к открытой недавно в левом крыле станции «скорой помощи», подъехав к зданию с тылу. Здесь у распахнутых настежь дверей двое санитаров встречали будку с крестами. Они деловито и слаженно вытащили носилки с больным из тарантаса; оттуда же спрыгнул и врач с докторским саквояжем. Мушка, заскочившая от дождя под крышу и стоявшая в дверях, собралась у доктора спросить, как найти профессора Евсикова, как вдруг тусклый подъездный свет упал на восковое лицо мужчины, плывущего на носилках. Женский крик, помноженный гулким эхом парадного, разбудил дремавшего в ординаторской первого этажа дежурного эскулапа, услыхавшего в чужом ужасе, недоумении и боли имя собственного сына.

– Костик!..

Не разбудил тот крик лишь самого качавшегося в руках санитаров.

Места оказались совсем не выигрышными, у самой рубки, где первое время после отправления стоял гомон и топот, да всё казалось безразличным – лишь бы голову, где прислонить. «Капитанскими каютами» назывался отсек, разделённый переборками на две крошечные комнаты, видимо, в прежние времена бывший одним помещением, принадлежавшим капитану, да теперь сдавался за плату трудовому люду. В дальней каюте разместили Виту с Липой и вещи, а в проходной устроили Толика с Лавром. Когда разобрались со спальными местами, из иллюминаторов в каюту просочился сизый свет.

Дождик измельчал и сёк яузскую воду мелкой сечкой, но останавливаться не спешил. Вот тебе и Никола Летний. «Фильянчик», пыхтя и погуживая, отбивая склянки, позвякивая палубным колокольцем, скрупулёзно выруливал тесным руслом мимо фабричных построек и заводских зданий. Справа и слева по ходу дымили цеховые и котельные трубы. С мостов пароходику махали идущие с ночной смены рабочие.

– Чисто прошёл.

Кто-то одобрительно заключил и растаял в тумане рядом с Лавром и Витой, поднявшимися на верхнюю палубу, когда судно вышло к Москва-реке.

– Вам бы обсохнуть и поспать.

– А Вам бы умыться. Лицо у Вас разбито.

– Голова болит.

– Ударили?

– Сам. О притолоку. Когда дверкой низкой из подклета вылезали. Да я часто головой бьюсь. Рост такой, что поделаешь.

Лавр пощупал щёку, распухшую, как при флюсе. Ныла рассечённая губа, скула двигалась с болью. Затылок гудел. Но хуже обстояло дело с ключицей, как бы не трещина. Всю дорогу, поднимая тяжёлые вещи, заваливая Липин мешок на спину, чувствовал острую боль с проколом под шею и ни за что не дал бы сейчас ни доктору, с лёгкой рукой, ни женщине с рукою ласковой, дотронуться до воспалённого места.

– Надо нам, Вивея Викентьевна, легенду придумать. А то на дебаркадере кассирша меня про Вас расспрашивала: наречённая ли? А тут вон и боцманмат косится, и матросы любопытничают.

– Они Вашим ростом любопытничают. Верстовым столбом назвали и грот-мачтой.

– Ну, и пусть их. А Вам придётся ко мне в суженые идти. Скажемся молодожёнами. В городе сочетались, едем в деревню. Пожитки и скарб везём.

– Зачем эта фальшь?

– Виточка, мы не должны своими громоздкими вещами ни у кого вызывать лишнего внимания. Липа – моя сестра, Толик – брат Ваш.

– Почему же Липа именно Ваша сестра?

– Потому что никто в иное не поверит. В Вас даже в этом сарафане и пиджаке крестьянки не разглядеть.

– Ну тогда расселились-то мы неверно. Переезжать нужно. Обручные в разных каютах не живут.

– Всё верно. Вынужденно. Чужих брата и сестру в одну каюту поселить нерезонно. Что ж так сердиться на меня?

Вита промолчала, счастье в глазах как не бывало. Лавр продолжил тише, но твёрже.

– Ночь тяжёлая выдалась. Да что ночь – вся седмица не добрее: горе за горем. И завтра не легче ожидается: девятый день по брату. И с тем я к матери его приду.

– Простите.

– Да за что же? Умолить бы Бога, чтоб выгорело дело наше. Передадим ношу надёжным людям, Улита укажет. Там всё село – староверы, не выдадут.

– Из-за того мы так спешно снялись?

– Ну да. Сейчас очухаются. Муханов с Варфоломеевым искать примутся. Дома не застанут, могут по вокзалам облаву объявить.

– Павел?! Да за что же? Мы разве преступники?

– О вас и речи нет. Меня могут искать и Филиппа. Ну, ему-то одному скрыться проще. Я за Гору спокоен. Колчин устроит.

– Что же произошло, Лавр?!

– Да худо вышло из рук вон. Схватка. Стрельба. Пожар.

– В храме-то?

– В храме. Упредить мы хотели. Не ждали сегодняшней ночью. Вышло скверно. Но ничего не отдали им.

– Что же теперь?

– Теперь, как и раньше: под Богом останемся. Знаете, ездил в Селезнёво с мамой, должно быть, трёхлетним. Смутно помню. Всё лесом, лесом. Потом озеро и храм. Но тогда впервые в жизни ко мне пришла память.

– А я последний раз была в речном путешествии с мамой и Аликом. Мы тогда в Астрахань плыли на пароходе владельца Телятникова. Трёхпалубник лёгкий, быстрый, красивый. Одно название чего стоит – «Иван Царевич». А этот наш – «Нинель», странное имя.

– А Вы его с другой стороны перечтите.

– Ленин?!

– Ленин.

Мимо протопали два матроса с тяжёлым, набухшим водою канатом в руках. На ходу один из них откликнулся:

– Ленин – жизнь, театры – в гроб.

Вита отпрянула и пошатнулась, Лавр бережно удержал за плечи.

– Что за странный лозунг?

– Нынче многое не вмещается.

Пароходик обрывисто гуднул протянувшейся по левому борту встречной барже с песочными дюнами.

– Всё же доспать бы ночь, пока совсем не рассвело.

– А «Тихие пристани» когда?

– В полдень. Там стоянка с полчаса будет.

Ложась в своей узкой полукаютке, где едва двоим повернуться, где спит Липа, где жмутся в углу два баула и саквояж, особый груз, как говорит Лаврик, и впопыхах схваченные их носильные вещи, Вита загадала: пусть будет полное и скорое примирение, пусть через боль, через печаль, но только без фальши. И не задирать его – большака – потому как видно: разговаривая с встречными, заботясь о своих, отвечая на вопрошания ребёнка, думает он поверх того о чём-то более важном, превышающем тяготы их пути. Идёт в нём трудная работа, какой не мешать, помочь нужно.

А за перегородкой Лаврик наклонился над спящим под девичьей кацавейкой мальчиком – крепок детский сон в дороге: укачало. А дома, сказывали, всё вскакивал ночью. В каюте от развешанной на просушку одежды пахло сырой шерстью и влажными стельками. В борт говорливо плескалась вода. Через стекло иллюминатора сочился сизо-жёлтый рассвет. Вот и все детали ухода трудной ночи, последних её часов. Лавр уселся на своей койке, вытянуться в полный рост не выходило. Так и уснул сидя, облокотившись о стену, собираясь наконец подумать: что же происходит с Витой, как понять её строгость и недосказанность? Отчего же сердится? И ведь поехала. Как выразить его решимость ждать сколько угодно… Как…

Бывает, ночное ненастье, совершенно безысходное, обрекающее, ветхозаветное, буквально одномоментно, непреодолимым восходом сменяется на яркий, прозрачный, живительной силы день, и наутро не остаётся следа от мокреди, хмури, отчаяния ночи. Душа, придавленная в чёрный час тьмой и мукой, с рассветом распрямляется, окрыляется, восстаёт, дышит пространством. А то пространство необъятной громадой бездонного, без весу, чистого, спасённого воздуха окружает мир человека. Величь, душа, Господа. Дыши, душа, да радуйся. Люби, да будь счастлива. А любовью такой – честной – многие дела в мире сотворяются.

Первым на палубу выбрался Лавр.

Не спалось, ноги скрюченные затекли. А за ним следом приплёлся Толик, неумытый, сонный личиком, жадно озирающийся по сторонам. Тепло, но не знойно. И оба стояли, поражённые громадой воздуха и простора. Толик взволнован пароходом, звуками палубы, командами капитана и боцманмата, сигналами встречного речного перевоза, расплывшегося над водою с берега благовеста, из стоящей в едва распустившейся дубраве церквушки.

– Что брат, мощь?

– Силища.

Лаврик радовался мальчишечьей восторженности. Колоссальная животворящая разнообразность окружающего поражала и его, взрослого. Немного отвлекали громкие пассажиры верхней палубы, замёрзшие ночью и с прекращением дождя снующие вдоль борта, согревающиеся движением и разговором. Без них бы лучше, совершенней, тише сердцу. Но мир Божий не одному ценителю красоты создан, он принадлежит и тому, кто красоты не замечает. И страшно видеть благодатное совершенство, заливные луга по низкому берегу, зелёно-молочный кустарник по высокому, лимонного сока солнце, безмятежное голубой воды небо, а рядом с совершенством – чёрно-серую массу измождённых человеков, на время приободрившихся, обманутых свободой реки, но голодных, трясущихся за свои узлы, корзинки, деревянные чемоданчики – за последнее, чем выжить. За сидор вцепятся и лицами свирепыми в мир глядят. Про такого скажешь, у последней черты человек, умереть готов за поклажу. Все захлебнулись гнусностью и бедами. Голод прёт, да никак не остановится. А прорва неживого всё требует новых жертв.

По берегам, навстречу пароходишку, проплывали ельник, березовая роща, пыльцовые поляны жёлтого первоцвета, мельница, часовня. Острозубый частокол деревьев, обновлённых ливнями, напоминал храм, монастырь с островерхими куполами, голубец староверский. Спускались по теченью, а, казалось, большая вода реки наплывает, вознося кораблик на гребень волны. Леса ожили, обсохнув. Небо, воды, птицы, люди, берега возникали как свидетели и вестники обещанного Воскресения.

– Гляди, баржа! То и дело снуют.

– Что ты, против прежнего оживления это вовсе и не движение.

Потом и Вита вышла, прибранная, свежая, с виноватым взглядом за вчерашнюю резкость. Толик повёл её показывать пароходное хозяйство, нахватав от матросов и взахлёб повторяя разные флотские словечки: галс, кильватер, планшир, туманный горн. Почти тут же их разыскала Липа, звавшая в каюту завтракать. Домовитый Найдёныш прихватила в поездку варёной картошки, бочковых солёных огурцов и сухарей из пеклеванного хлеба. Кипяток на судне раздавался задаром.

Ровно в полдень, когда солнце, заявляя права на лето, пекло нещадно и истово, «фильянчик» пришвартовался к «Тихим пристаням». Народ бывалый выскочил на дощатую пристань, не теряя ни минуты из получаса остановки, и толпой ломанул влево к сельской воскресной ярмарке. Впервые плывшие засомневались, выбирая между шумным базаром и прогулкой по земле, без качки, в ближайшем лесочке. Справа от причала вальсировала на лёгком ветру белоствольная берёзовая роща. Липа наотрез отказалась сходить на берег и оставлять вещи без присмотра. А Толик увидал две чудные, кривые берёзки над крутым обрывом: одна обнимала другую, как бы усадив на колено. Мальчик потащил к обрыву Виту. За ними и Лавр поспешил.

Грациозную тонкоствольную рощицу обступил полукруг молодого низкорослого ельника, укоренившегося на песчаной почве. Толик с весёлым страхом пролез по стволу по-над обрывом и уселся на «кривулю», зависнув в воздухе как на летящих качелях. Вита боялась высоты и за ребёнка боялась, мальчик звал её и шутил над взрослым страхом. Они вдвоём смеялись радостно и довольно, словно третий им лишний. А Лавр упивался видом скинувшей обычную озабоченность и серьёзность Виты. Остросамолюбивая, страдающая несправедливостью жизни, чересчур честная, не имеющая ни малейшей хитрости девушка. Из тех, кто любит преодолевать. Сколько он ждал, когда Вита вот так легко станет улыбаться, вернётся к шалостям, скинет груз измучившего её нутро девятнадцатого года. Трепетание его нежности, сдерживаемое при их съёженной жизни в городе, тут на воле, ослушавшись, вырвалось. Оно изливалось в волнении сердца, без примеси чего-либо мутного и скабрезного. Лавр собрал в охапку ландыши и понёс их девушке, окликающей Толика. Мальчуган убежал вглубь рощи, нашёл себе новое занятие – муравейник в раскрошившемся пне.

Лавр и Вита стояли на краю обрыва, прижавшись спинами к одному стволу, и одновременно почувствовали, сейчас минута самого главного, ради чего и стоит жить.

– Почти год хочу сказать. Я нашёл тебя. Я нашёл тебяяяя….

Крик Лавра совпал с гудком идущей против теченья, натужно вспенивающей воду баржи. Лавр развернулся и обнял тугой ствол за спиной девушки. Их глаза так сблизились, что показалось, солнечное затмение наступило: всюду всё померкло, а за чёрным стёклышком только и горят что глаза-солнца. И мир умолк, стих. И тишина осела. И березняк почернел.

– Я не хотел насильно вызывать тебя на объяснение. Не смел… принуждать.

– Я бы сама ни за что…

– Никогда?

– Никогда.

– Я знал, должен сказать первым. Сегодня слишком определённо почувствовал – скажу.

– Сегодня? Что за день сегодня?

– Воскресенье.

– Я ничего не вижу, только твои глаза. И ничего не слышу, кроме твоих слов. Даже себя. Я будто эхо.

– Сколько раз мы говорили о пустяках. Нет, даже больше о вещах серьёзных. И я благодарен тебе за каждый наш разговор. Хоть ни слова не проронили о том, что давно живёт между нами.

– Но всё, что было и есть – всё хорошо, да?

– Я впервые говорю тебе ты.

– И я тебе.

– Я сплету тебе венок.

– Из ландышей не плетут венков.

– Я сплету.

Осторожными, внимательными касаниями юноша стал расставлять столбиками в распушившихся после дождя кудрях Виты кисточки белых ландышей. В ладонях девушки оставалось всё меньше цветов, в волосах прорастал полукруг веночка.

– Пароход уходит! – Толик подскочил к изломанным березам, и тут донёсся сердитый сигнал «фильянчика». – Якоря выбирают!

Хохоча, бежали втроём по песку что есть силы. Держались за руки. Бубенчики ландышей дрожали в волосах девушки, но не выпадали. «А от Бармина-то поклониться?!». Когда влетели на трап и закачались между водой и сушей, Вита где-то над макушкой услыхала еле-еле слышное: я люблю тебя. На пароходе Лавр уже руки Виты не отпускал. Беспокоившаяся Липа приготовила им выговор. Но через ландыши угадала, и встретила своих чудиков радостью, какая всё-всё разом прочла на смущённых лицах и оправдала, и простила, и приняла.

Вечером снова остались вдвоём на открытой верхней палубе, где народу всё меньше с каждой остановкой на пути.

– Уснул пароходик.

– В дождь хорошо спится.

– Звёзд не видать.

– Вон одна. Низко.

– Это не звезда. Должно, баржа навстречу идёт. Или трамвайчик на Москву.

– Я столько раз там, в городе, в твоём доме ложилась спать с мыслью, что ничего у нас не будет.

– А я верил и знал.

– И ширила глаза в темноту. И не давала себе заснуть… Всё хотелось больше побыть с тобой, хоть в мыслях. Там, в твоём кабинете, где ты над иконой корпишь…над сундучком двоежирным…

– Я много раз представлял, как это будет.

– Так и вышло?

– Нет, не так. Не ждал, что поедешь. Ты молчала.

– В молчании у девушки много всего написано.

– Озябла?

Прощались на палубе под светом корабельной лампы. Ветер гнал в укрытие.

– Не верил, что могу полюбиться тебе. Что во мне?

– А я ревновала к другой.

– Столько раз мы расходились по две стороны зала.

– Оба сердились.

– И оба ждали. Те неприкаянные ночи кончились.

Прощались в дверях каюты. Шептали.

– Мне казалось, надо уйти. Съехать.

– Не пустил бы. Останусь без тебя – растеряю силы.

И возле койки Толика прощались. Всё не могли расстаться.

– Не хотела мешать. Поначалу. А потом всё про нас знала.

– Не смог бы один. Взошло твое солнце во мне и встало в зените.

Мальчик вдруг всхлипнул; тогда только двое расцепили руки.

Вторая ночь на корабле прошла стремительней: едва укрылся курткой, как река темнотой, вот и утро в разгаре. У счастья бешеная скорость. Вот и всё, вот и произошло, во что верилось и что ждалось. А главного всё равно не передать, главное на кончиках пальцев, на губах, на сердце. Лавр гнал время. Не мог дождаться подъёма девушек, увидеть в родных глазах одной из них подтверждение счастия, прерванного часами сна. Как сдружились девочки, Вита не верховодит, а нежно голубит младшую. А Липа – хороший друг и товарищ в горе, и в счастье, где подчинится, где на своём настоит. Сколько скрытой любви заложено в их простых отношениях. Намного позже других стали ему известны обстоятельства, и та решимость Виты, с какой она, по сути в одиночку, подалась на розыски сослуживца отца по тюремным присутствиям. Даёт ли ей внутреннюю неуходящую свободу – вера? Или собственное, от рождения, желание высвобождения не позволяет оставить в несвободе другого человека, не попытаться, не предпринять возможное к его спасению. Риск собственной жизнью не остановил. И лишь высшее покровительство сберегло.

Утренние родные глаза смотрели со встречным вопрошанием: ты нашёл меня, нашёл? Вчерашнее потрясение давало тем глазам силу смотреть на будничный неприязненный мир с большим доверием. Взошло твое солнце во мне и встало в зените.

– Мне радостно и одновременно тоскливо. Будто есть между нами сомнения.

– О чём ты?

– Проснулась. И не верю во вчерашнее. Сейчас, думаю, выйду, и у него на лице всё прочту.

– Прочла?

– Прочла.

– А ведь и я сомневался. Не бывает так хорошо. Искал подтверждения в глазах твоих.

– Нашёл?

– Нашёл. Гони сомнения.

Липа, любопытничая, ревниво следила за неприкаянными чудиками: вот как бывает, оказывается, да видать, не у всех. Толик дождался отходного гонга и свистка боцманмата, долго махал вслед «фильянчику» с высокого берега.

У причала наняли телегу с вырёхой – впряжённой худющей кобылой. Хозяин гужевой повозки, бородатый неразговорчивый мужик, распродавшись, возвращался в Селезнёво из Спас-Клепиков порожним, и по дороге завернул в поисках попутчиков к пристани. Сговорились недорого, уместили и вещи, и пассажиров.

Безветренно вокруг и поразительно тихо. Ельник на жёлтых песках и верхушки дерев смешанного леса стояли просохшими, как давно не видавшими влаги. Вдоль дороги ни луж, ни болотин, словно сюда бесконечная ливневая, чёрная ночь не добралась. А докатилось сюда лето, слабое, прозрачное, нежгучее. Лето, не подпалившее местный ельник и торфяники до белых дымов и курений.

Ехали весело, посмеивались над Толиком, то и дело поражавшимся то дятлу, то кукушке, то причудливому облаку. За всю дорогу одного пастуха видали с тремя коровами, да одного путника встречного с набитой котомкой, в город шёл. Липина печаль на просторе и ликующем солнце будто совсем сошла. Все чувствовали счастливую усталость: вот ещё часа с три до озера Лебединого, а там за озером и село. Лавру предстояло трудное дело: быть вестником беды, причинить дорогому человеку самое большое земное горе – рассказать матери о смерти её ребёнка. Лавр хмурился и крепче обнимал облокотившуюся на его плечо Виту. И в спокойствии их рук, в их молчании ощущалось единение со спокойствием окружающего извилистую грунтовку перелеска. Природа окраины будто отгораживалась от изуверства и надлома нынешнего существования в городе. Природа будто оставалась непобежденной территорией, как и души с неукротимым желанием высвобождения, с невозможностью мало мальского пригибания перед узаконенной чертобесией.

Толик не подавал виду, что заметил перемену между «братцем» и «сестрицей». И смотрел на них понимающим взглядом: жениху с невестой так должно. Вита весь путь чувствовала особую защиту большака, выказанное им мужское начало, решительность и осознание старшинства, главенства. В бережных объятиях Лавра на людях есть новое, волнующее, определённо высокое, не грубая страстность и чувственность, а нежность и трогательность, пусть и не просто братские, как прежде. И давно ею ожидаемое, но заставшее врасплох вчерашнее признание его – чудо как хорошо, глубоко и честно. Она придумывала, что умеет любить. А по-настоящему ещё и не любила. Теперь и чуть возбужденный тон Лаврика, и смех, и появившийся блеск извечно мужского, незнакомого в его глазах, и неподдельная радость подробностям, мелочам дня, и шутки с серьезным выражением лица, заботливость и мимолётные тени озабоченности на лице, особая нежность к ней, без истребования признательных слов выдавали истинные чувства – он любит. Лавр спиной упирался в саквояж, каждую минуту чувствуя, будто перепроверяя, тут вещи, тут, а лбом упирался Ландышу в затылок, в ложбинку на шее, дышал запахом её волос. В носу щекотало и в глаз набегала слеза нежности. Солнце-Ярило ровно в правый глаз и метило, дразнило.

Возчик, всю дорогу погружённый во что-то своё, ухмылялся лишь громким вскрикам городского пострельца, дивившегося простым и привычным для крестьянина вещам. Вокруг безветренно, тише к вечеру. Где шли, где ехали, где бежали вровень с повозкой наперегонки. Липе с Витой, обрядившимся в сарафаны до пят, бегать неудобно, Толик опережал обеих. На вырубке в редколесье набрели на полянку земляницы. Доели без остатка картоху с огурцами. Липа с Толиком и поспать успели за целый день-то. Счастливая усталость. Конец долгого пути.

– Эй, вестовой, не проспи. Держи, щавель тебе канинай сорвал.

Хозяин повозки к концу дороги пообвык к городским: чужие, а как свои.

– У Лахтиных в соседях Коновы-пасечники. Кто у вас глазастый? Как ульи рамчатые углядишь, там два дома будеть. Поболе, в два света и пятистенок – то Коновых-пчеловодов, а рядом кургузый – Улиты.

Первой на взгорке за Лебединым показалась каланча колокольни, потом луковки куполов, куда красным пасхальным пряником нанизалось вкусное закатное солнце. А затем и весь Покровский храм выдвинулся на большак, встречая заезжий люд у перепутья трёх дорог, бугристых, кривых, как пальцы старика. Когда въехали в село, Толик раньше других заметил пчельник и возле забавных одинаковых домиков на ножках – пасечника в смешной шапке с широкими полями и сеткой на лице. Двор перечёркивала надвое веревка с пересохшим, «мёртвым» бельём, как вывешивание, как знак чужим. А у крыльца напротив прислонилась к срубу крышка гроба.

– Покойник в доме.

И солнце зашло.

22

Праздник обретения

Воздушный чёрный флёр как чёрная фата на зеркале в простенке.

Посреди горницы на длинном дощатом столе гроб плывёт челном в мареве сорока свечей. Челн, неправимый Перевозчиком, сплавляется не по Ахерону, а идёт земным руслом, но от земли почти отъят. Свечи всюду: в красном углу, в подсвечниках на окнах, в головах покойницы, на аналое, где лежит раскрытая Псалтырь перед читающим. Дьячок, облачённый по-простому, в азям, бубнит кафизмы возле покойницы: воистину суета всяческая, житие же тень и соние, ибо всуе мятется всяк земнородный, якоже рече писание: егда мир приобрящем и тогда во гроб вселимся... Ветер балует с занавесью, то распахнёт створки, то затворит окошко. Дьячок сбивается, но находит строку и продолжает с нажимом: егда мир приобрящем и тогда во гроб вселимся, идеже вкупе царие и нищии. Тем же, Христе Боже, преставльшиеся упокой, яко Человеколюбец.

На лавке вдоль двух окон восседает старуха Мавра с восковым лицом – родня Андрейки Конова. В руке затрёпанная лествица с остатками продольного и круглого разносцветного бисера. На голове платок чёрный, богатый бахромой, боярский, из-под платка торчит шитьё белого чепца. Кацавейка стёганая, чёрная же, но узорной красной лентой отороченная по горловине, запаху и отворотам рукавов. Ног старухи не видать, может, не достают половиц с высокой лавки, но чёрные юбки свисают до пола. Напротив старухи-боярыни, на такой же лавке, Лавр, Вита и Найдёныш. Все сидят, оцепенев, как озябшие, продолжающие остывать и ничего не предпринимающие для согрева. Одной Липе не сидится: ёрзала-ёрзала, отлучилась из горницы. В приоткрытое оконце вместе с сырым воздухом вечера доносились детские разговоры, но голоса Толика, оставленного на десятилетнего Климку Конова, не слыхать. Мальчика нарочно отпустили с ребятнёй знакомиться, сколько можно дитю со смертью в переглядки играть. При дьячке и старуха Мавра сидела неподвижно, будто дремала. А как дьячок отчитал, как открытую Псалтырь, тяжеленную кожаными корочками и латунными застёжками, меж двух подушек пристроил, чтоб корешка не мять, и едва нырнул в темноту заоконную, так тут же Мавра Ивановна ожила, будто и не дремала смертно. Через гроб заговорила с приезжими.

– Дожжи шли жуть. Изо дня в день, изо дня в день. Хорошо. Чёрпай, чёрпай, не вычерпашь. Всё ждали Дара. Изо дня в день, изо дня в день. Кумекали, поди, в городе урядчиком заделалси. Он развытной, Дарка-то. Улита писала в город, как слегла. Можить, кила у её, сердешной, а можить, иной недуг. Звала сынка домой. И поп наш сельцовый открытыим письмом отбил из Спас-Клепиков: возвращайся, мать слегла. Не получали? Нашу-то почту заколотили при большевиках. Бают, недоходно в селе почтарей держать. В девятьсот пятом, как алтари открыли, село наше более пятисот дворов имело. Этыми душ-то, скольки, сказать вам… По семи-восьми душ в кажном доме, самое малое. Мне числа не сосчитать. Тада всё у нас имелося: и лабазы, и мельница, и почта, и больничка. Нынче за хлебом, за мукой, за мелочью на базар в Спас-Клепики езжай. И то верхома. А лет мне сколько? Сто пять годков. На лошаку не взобраться. Андрейка-то не внук, правнук мне. Нынче палец нарыват, подушь-подушь, «буровой жидкостью» покропишь и ждёшь, само пройдёт. А не пройдёт, стало быть, вот и смерть твоя назначенныия. Всё гадашь, какую смерть тебе Творец-Вседержитель сочинил. Да какая не придёть, всё твоя, не чужая. Ох, лихо моё тошно… Спаси Христос, церкву не закрыли. Зарятся, зарятся на неё, да мешкают. Всё село у нас старой веры, ну, окромя трёх-четырёх дворов. Вот безбожники, ашеулы, и баламутять. Их красная власть головными тута поставила. Винтуют, имущество церковное переписать норовят, а запереть храм-то бздят. Люд Божий вздыбится. Да поп у нас больно лужёный. Поди, двадцатый год окормляет. Я тогда молодуха была, лет восьмидесяти пяти никак, когда о.Владимира в настоятели-то возвели. А оскоблённые ныне зажили на зависть. Отцы ихние из портков драныих не вылезали, а энти в кожах ходють. Один комбед – сын пастуха, другой – подёнщика. Да как Давыд поёт, не соревнуйся с творящими зло и не завидуй делающим беззаконие. Чего нам их кожанки. Я вам скажу, робята, про комбедов энтих: хороших людей бедами не назовуть. А как мы Дарку-то ждали, как ждали. Изо дня в день, изо дня в день. И всё дожжи. Ничаво окромя дожжей. А инда пройдёть и сушь, на песчанике живём, вода в песок уходить. Так и горе уходить, а радость держитси. Дом лахтинский обиходить надобится, ремонтёрить. Улита и картошки семенной припасла, сажать некому. Ох, лихо моё тошно… А вишь, как Господь распорядилси: ни матери, ни сына, ядна картошка. Чего я тока не видала за сто лет, быват такое, что не знамо нам, а есть. Оно и вершит видимое и невидимое. События идуть чередом: один на Суд вызван, другого очередь пошла. Уходящие уходили и плакали, бросая семена свои, а приходящие придут в радости, поднимая снопы свои. Не знаю, чего вас сюды, касатики, привело, а попали вы на своё место, в свой час. И что случилося, как случилося, то не ваша вина. Никто не виноват, промысел таков. Вот сидим мы супрядь-насупрядь и тоскливимся. Умирающий – тута, да Там-то он – народившийся, именинник. Не тоскуйте. К Вечной жизни просыпаются человеки Твоя, Господи. Господи-Велец, справи шаги мои на стезе Твоей. Всем нам раскол нынче сносить, всем прещения перетерпеть. Каждый свой крест несёт, ага. Не чужой же схватил? Ну так и неси, не слёзся. А Дарка-то теперича во второй раз к Богу пошёл, коли девятый день нынче. Анделы его под ручку водють то в рай, то в ад. Ходи да выглядай. Потом по мытарствам пойдёть, как по ступенькам. А уж Улите догонять сынка-то. Бознать, вместе окажутся, в одном наделе? Ничего-ничего, что при покойнице про всякое такое балакаем. Ей и послушать антиресно, и вас повидать как хорошо-то, как хорошо. Ох, лихо моё тошно… Ноги передвигать трудно, да ходила к суседушке кажный день, вособину как слегла ёна. Андрейка сведёт меня через двор, а сам на пчельник. Мы уж и пчелиной огнёвкой, сердешную, пользовали, и пергой, и читали над ней. Да с Богом не поспоришь. Вот втямилось мне, перед кончиной ёной воды стакан в головах поставить. Дьяку, должно, не ндравится. Да у нас завсегда так делали, бабушка моя и ёная бабушка то ж ставили, чтоб душа напоследок перед отлётом полоскалась. А как закрыли оци, так обмыли упокойницу, обрядили. Саваном гроб выстелили. Одели в рубаху, рукава из бумажной рединки, навершник холщовыий, праздничныий, повойник и венчик. На ноги нагавицы мягкие натянули и калиги. Сперва, казалось, не по размеру, мала будто обувка. Но так завсегда быват, капризничает упокойничек. А ежели к нему с подходцем, с уважением и попросить ласково, уступит. Лестовку новую дали. В левую руку взяла. Вот ёна этамой уряженной и встречат гостей. Нынче всюду наспех умирають-то. Хто в ямине выгребной, хто в болотине, хто на огне. Не по-Божески. Ну, будет вам тут со мной старовать. Идите. Тамо-тка Андрейка звал вас Христовы онучки исть, да с мёдом. А я суседку без вас покараулю. Бессонница-старуха у меня, болесть. Ох, лихо моё тошно…

Старушка умолкла, будто задремала. Лаврик с Витой, как сидели, так и остались сидеть, словно совсем окоченевшие от холода. Ландыш вспоминала, какой день сегодня, понедельник ли, вторник, и какому святому молиться надо. Небесным силам – в понедельник молятся, Предтече – во вторник, Пресвятой Деве – в среду, в четверг – апостолам и святителю Николе, епископу Мирликийскому, заслонившему в храме многих иных святых и мучеников, в пятницу – Кресту Господню, всем святым – в субботу. Какой же нынче день? Впрочем, за окном разлита ночь. Спросить бы у Лаврика, но он всё молчит, всё смотрит мимо покойницы, выше кимарящей бабушки Мавры, упираясь взглядом в стык между стеной и потолком. И здесь ли он, в избе ли? Или на руках у кормилицы своей засыпает, убаюканный?

У Лавра и вправду возникло ощущение попадания на свое место. Вторая утрата дома. Скорбный праздник обретения. Поди ж ты, не видел Улиты почти семь лет. А как рассорился с Даром, так думал, теперь наверняка не увидит. Нет, не потерял. Обрёл. Вместе они: и мама, и отец, и брат молочный, и кормилица. Все родные его вместе встали рядышком. Московские обстоятельства, долги да случаи привели в дальнее село, где думал он зимовать. И, выходит, оказался тут в урочный час, в последний. И всего-то успел сказать над нею: не привёз я сына тебе. Ты дорога мне. Я люблю тебя. Прости меня. Прощаю тебя. До встречи Там.

Тишину звенящую, какая встала над гробом после рассказа Мавры Ивановны, прервала Липа, свистящим шёпотом из дверей горницы вызывая в сени. Голосить Липа не смела, но лицо её, даже в полутьме показавшееся зелёного цвета, кричало громче сдавленного голоса: Толика нет.

Трое взрослых не разбудив, кажется, задремавшую вновь караульщицу, поторопились из горницы, в сенях заговорив в полный голос.

На дворе Андрей Конов допытывался у своего Климки и двоих его сверстников, куда делся приезжий оголец. Ему сбивчиво отвечали, наперебой размахивая руками. Когда взрослые услышали слово: Лебединое, Андрей крикнул «напереймы» и бросился в темноту, за ним Лавр, Липа, мальчишки один за другим. Вита, внезапно оставшись одна, озиралась на огоньки коновского дома, на маячившие свечным огнём окна дома Лахтиных. Осталась ждать на дворе; ребёнок может вернуться на место, откуда ушёл – кто же встретит? Через четверть часа искавшие наткнулись-таки на пропавшего. Толик, в мокрой насквозь одежде, брёл в полной темноте и вышел к пасеке. Андрей забрал в свой дом ребят и учинил им допрос да наставление за дело, что хоть и сошлось на добре, а могло бы горем закончиться. В Улитином доме, в проходной комнате, соседней с той, куда вернулся дьячок читать, устроили своё дознание. Толика переодевали, вертели, рассматривали, искали подтверждения, что с ним и вправду ничего не случилось. Проснувшаяся Мавра Иванна, как купчиха или посадница, безмятежно восседала на лавке и с любопытством через дверной проём следила за суетой. Не выдержала, перебралась в проходную.

– Что за кулемесица? Хлюпец-то искупатый. В куфайку мою его телешом заверните-тко. Пиглявый он у вас, лопатки вон выглядают.

Допытывались, что случилось, как от дома ушёл, как один остался, как вернуться сумел. До озера недалеко, но ведь место незнакомое и ночь. Толик виновато голову опустил, насупился и не откликался.

– Лысанькой, как стрыгун.

В сухой одежде усадили «героя» на койник в углу. В дом, кашлянув у порога, вошёл Андрей с сыном.

– Вы уж простите. Вот что мой-то рассказывает. Играли они сперва в жут с верёвками. Ваш-то шустрый, выигрывал. Наши осерчали. Они давай друг другу подыгрывать. Тогда он осерчал. Не сдаётся.

– Огурный… Чем себя выставляет?

– Ты помалкивай, дерзец, когда отец говорит. Да, упорный парнишек у вас. Наши-то дурни решили городского проучить. На озеро позвали. Хошь я и не дозволяю поздно со двора уходить. Не те времена.

– А чё? Мы до озера токмо. Оборота искать. Оборот ночью в кота двухвостого делается.

– Никакого оборота нету тама. Вот дурни. Повели мальца вашего на озеро. Сами же там чего-то испужались и врассыпную. А паренька бросили.

– Он сам замеженился…

– Сам? А ты и рад. Вот, винись теперя перед ним, винись.

– Да чего я… Он сам…

– Винись, Климка, говорю.

Лавр вступился за Клима, обнимая дрожащего Толика.

– Да чего там. Разобрались и ладно. Так, брат Анатолий?

– Ттак… Не сержусь я.

– Гляди-ка, задобный какой.

– Мальчишка-то у вас не робкого десятка. Вишь, не испужался, вымок тока. Мал годами, а унюхал сторонку. Ну, что же, идёмте в дом. Жена повечерять собрала. Баушка, давай и тебя отведу.

– Идите, идите. Мы тут с бессонницей поворкуем. Ох, лихо моё тошно…

– Сменить бы дьяка надо, – засомневался Лавр, – Почитать.

– Сменим. Вот подкрепитесь с дороги-то, и сменим. Хошь ты, хошь я. Возвернёмся к тётке Улите, беспременно.

Когда пошли в соседнюю избу чай пить, Лавр, позади всех шедший, снова приобнял Толика:

– Как же ты так-то, братец?

– Врёт он.

– Кто?

– Климка ихний. Говорит, погляди-ка, погляди-ка, нет ли там под мостками оборота. Ну, я зашёл на мостки, а он и толкнул меня в воду. И ну бежать.

– Это за что же?

– За правду. А чего они жулят?!

– Ты плавать-то умеешь?

– Там мелко.

– Страшно было?

– Страшно. Но гроб на столе страшнее.

Сельцо во тьме ночи рассеялось безжизненными остывающими домиками вкруг озера – не соберёшь воедино до рассвета. У Коновых в пятистенке, наоборот, вспыхнули все окна, хозяева гостей принимают, за стол усаживают. На столе пшеница с мёдом в помин души Раба Божьего – Дара. А в доме напротив – на столе челн плывёт в мареве свечном, и дьячок бубнит: «Помяни, Господи душу, рабы Своя – Иулиты. Ходящии в законе Господни всем сердцем взыщут Его. Научи мя оправданиям Твоим. И законом Твоим помилуй мя. Яко заповедям Твоим веровах паче тысящь злата и серебра. Во веки не забуду оправдании Твоих, яко в них живил мя еси…»

Толик на крыльце коновском встал, упирается, не заходит.

– Чего ты?

– А что за бикфордов шнур, братец?

– Ты где слыхал такое?

– Там на тракте два мужика шли, хоронилися… Я в кусток присел со страху. А они про шнур бикфордов и церкву…

Андрей с крыльца втолкнул мальчонку за плечики на свет горницы. На порожке сеней Толика подхватила Вита. А Конов и Лантратов со всех ног бросились по тракту к церкви, во второй раз за вечер внезапно исчезая во тьме. Нету людям покою. Лишь челн на столе плывёт.

Утром глядела Улита на восток, на восход.

В головах крест-голубец восьмиконечный.

В ногах кто-то мать-и-мачеху положил, первый цветок.

Прежде чем из дому покойницу выносить, ульи все летком отвернули в противную сторону. Несли по петляющей дороге. По пути люд деревенский под ноги еловые ветки кидал. Плыла Улита в челне до кладбища за околицей, оставляя за собой вихлый зелёный след.

Солнце на лето, а ветер – на зиму. День студён выдался, знобен. Лица холодит, руки, да и сердца не греет. Клиросные с иконой топчутся, зябнут на ветру. Пономарь с кадилом едва управляется. Священник затянул «Глубиною мудрости человеколюбно вся строяй…». Литию пели, тропари. Стройно, слаженно, до души доставая.

«Не оставь меня до конца».

Народу не мало набралось: родня дальняя – Лахтины, а кто не родня, соседи – Лахтины, а кто не в соседях – так в однофамильцах – Лахтины; весь левый край села собрался.

«Открой очи мои».

Улиту тут и за свою почитали, и одновременно в уме за городскую держали. И скорбевшие землицу пухлую кладбищенскую месили, и любопытствующих сполна набежало. Всякого народу по горстке.

«Не скрой от меня заповедей твоих».

Без плача не обошлось, но рыдать громко и горестно, с завыванием и вопленицами некому: мала семья из двоих-то. Настоятель завёл: «Со святыми покой, Христе, душу рабы Твой, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная». И ектинья прошла, и отпуст, и поклоны положили в помин души. По двое подходили слева от гробу, ко кресту прикладывались и покойницу целовали в венчик на лбу. Удалялись парами, не задерживая, следующим двоим уступая место. И каждый с прощением подходил:

Прости мя, Улита, Христа ради.

А тебя Бог простит.

Ежели поимеешь дерзновение ко Господу явитися,

помолись о мне грешнем.

И разрешительную молитву зачли и грамотку покойнице вручили. Всё как положено уставом и памятью людскою. Спеленатую лентой белой по груди, бёдрам, коленям, завалили тяжести неподъёмной, непрогретой землёй.

Не продыхнуть.

«Услышь голос мой».

И одну оставили.

«По суду Твоему оживи меня

».

Разошлись с поникшими головами.

«Взыщи рабу Твою».

Расход. Кончилось всё. Тишина. Кадило на цепях беззвучно раскачивалось всё медленнее и медленнее, засыпая сном вечным. Голоса клиросных удалялись. Вороны в тополях, как кладбищенские псаломщики, отпели свои псалмы и стихли.

Всё кончилось, помимо одного. Помимо, не требующего людского присутствия – воскрешения. Воскрешение наступало.

После похорон и панихиды хоть ненадолго, но у всякого провожавшего в последний путь наступает облегчение. И Лавр с отданием долга облегчение временное нашёл. «То ты меня носила на руках, то я тебя нёс». Ныло левое плечо, с больной ключицей. Не догадался правое подставить гробу, да всё одно его – дылду – быстро сменили, выровняли по плечам других несущих. Думалось о разности смертей, не всегда радостных: о торжественных, о мерзких, безобразных, иногда ожидаемых, как благо, о неожиданных и тоже данных во благо. Думалось о схожести всех разных смертей: о предстоянии в одном шаге перед тем, что прежде грезилось или во что не верилось, а вот-вот наверняка открыто будет. Ушедший всегда заслоняет собой кого-то следующего. Да мать впереди сына встать не сумела.

Как бабушка Мавра говорит, бывает такое, что не знамо нам, а есть. Как порою смешиваются события живых и мёртвых. У покойницы переход, прощание, тихий вечер, тихий свет. А у них, провожающих, крики, яростное пламя, пожирающее штукатурку стены церковной. Поздно прибежали с Андрейкой, огонь к тому времени крепко взялся. Чтобы Толику раньше про бикфордов шнур спросить! Неслись в темноте, понимая одно – беда есть. И тихо так кругом, собаки не брешут, набат молчит. Слыхать лишь громкое дыхание набегу. А вдруг беззвучно из тьмы зарево вывалилось и чёрные клубы дыма в чёрном воздухе. Тут и закричали, и в драку бросились. Тех тоже двое. И видать, не задалось у них, взорвать тоже уметь надо, поджечь решили. Лавру почти ровня достался по росту, Андрейке – здоровый мужик, увалень. На одной стороне внезапность, уверенность, отвага, на другой – страх, хмель, злоба. То одна сторона перевешивала, то другая. А как набат застучал, как крики вдали послышались, те двое драпать, догонять пришлось. Не догнали. Андрейка осёк – в душу их… гонять как зайцев…церква сгорит! Обоих в лицо узнал – местные, нехристи. Тут и люди подбежали; выстроились в цепочку из ближайшего колодца воду подавать. В людской цепочке той и настоятель храма – о. Владимир – наравне с другими тяжеленные вёдра таскал. Выстояли Покрова. Уберегли всем миром. Пожарная команда прибыла, когда пожар полностью потушили. Обожжённый придел стал предметом разбирательства двух утренних комиссий из города. Милицейские из Спас-Клепиков собирали свидетелей и искали участников. А любопытствующих желания раздирали: куда идтить: на похороны али под окна конторы, иде антиреснее?

С кладбища до пасеки Лавр дошёл, глядя в пыль. Плечо снова ныло от драки ночной, от вёдер переполненных, расплёскивающих воду. Сколько же всего произошло, не вмещается в понимание; не здесь ли искал тишины и покоя? И вот баркас, река, пожар, похороны. Верно говорит Ландыш, всё убыстряется, всё понеслось ужасающими скачками. В толпе у дома Андрейки очнулся, нет руки Виты в его руке. Нельзя задерживаться в несчастьях, надо своих искать. За главным пропустил, были ли его девочки на панихиде. Народ кучковался на дворе между домами Лахтиных и Коновых. Лавр свернул к замолкшему дому, прибранному тишиной, дому с недошитым рукодельем. Тут на пороге снова встретили родные глаза, пугливые. Господи, который год глазам тем покоя нет? Неужто, беда обратно ударила кого-то из них четверых? Вита, обмерев от своих же произносимых слов, едва выдохнула: вещи, вернее, особый их, ценный груз, пропал. А Липа своей новостью довершила пробуждение Лавра к жизни живой, не щадящей, без перерыва досаждающей, сообщив колко, с упрёком: у Толика жар.

Сосед Андрей навещал заболевшего по два раза на дню.

– Ну, что, герой, сдался?

Мальчика уложили на застеленный койник в доме Лахтиных. Через отворённую дверь в горницу заглядывала Липа, суетившаяся по хозяйству и ревниво следившая за Коновым. Толик слабо улыбался. С утра больного осмотрел лекарь, оставил порошков. Прошамкал под нос: переохлаждение, остуда. Смущённо склонил голову вбок, прихватив баночку гречишного мёду и банкноту, сунутою в ладонь Лавром. Из церкви святой воды передали с мальцами коновскими, которые от себя, в знак примирения, земляницы лесной насобирали. Приезжий мальчик теперь стал героем, все только и говорили что о бикфордовом шнуре. Соседских огальцов вытуривала та же Липа, считавшая их виновниками болезни. В карауле у постели больного восседала Мавра Ивановна, подрёмывая и не слыша прихода своего правнука.

– Спит баушка. Вот выздоровеешь, я тебя поведу с пчёлами знакомиться. Эт, знашь, какой мир? Ээ… замечательный мир, особый. Божьи птицы. Почему, думашь, молния никогда в ульи не бьёт? Потому как под защитой Илии Пророка. Умные они очень, пчёлки. Вот откуда им знать про Дарку? А они в тот день, как его не стало, я уж теперь подсчитал, носились через дорогу, так носились. Роем…фшиг сюда, фшиг туда. Так завсегда с ними быват, как смерть чуют. А перед вашим приездом попрятались все. Ну, думаю, чужие на подходе. Не ждём никого. Разве что Дара Лахтина. Тут вы вчетвером. Во, видал, брат, какой зверь пчела? Обо всех событиях важных знает. А чего не знает, хозяин сам пчёлкам поведает. Так принято: с пчелиным семейством важным делиться. Ты не грусти, занемог, да не на всю жизнь. У меня пчёлы тоже болели. В декабре нынешнем дело было. Зимовник, знашь, как гудел, так провода на морозе не звенят, так волки не воют, как ульи мои гудели. И крылышки у них развернулися кверху. Думал, пропадёт всё семейство. А за ними и мы. Мёд-то нам: и хлеб, и сахар. Да обошлось. С тёткой Улитой вместе выхаживали. Пчёлки любили её. Потому вчерась отвернул их, чтоб не видали, как выносят её из дому. Ты земляницу-то ешь, эт мальцы виноватятся перед тобою. Прими уж. Ну, ладно, пойду. А то сестрица у тебя строгая, всё косится на меня. Не ровен час, ухватом погонит. А ты вот и медок кушай – лекарство почище порошков тех. И Спаси Христос те от настоятеля нашего, упредил беду-то. Баушка, баушка, просыпайся, домой отведу, обедать.

– А ты дяденька пчёлок мне в Москву дашь? Я и купить у тебя могу.

– Эк ты сказал… Пчёлы не продаются. Вот сменять на что, можно подумать. Да они переездов не любят.

– А я вырасту, пасечником стану.

– Братец твой сказывал, будто речником.

– Сперва речником, потом пасечником. На старости лет.

– Ну, это ты разумно рассудил. Так можна, и так можна. Баушка, баушка, просыпайся.

– Да-к я и не сплю. Я Богу молюсь. Сто лет Ему молюся, говорю-говорю, а Он всё-ить меня не слышить.

– Баушка, а ты помолчать-то не пробовала? Может, тогда услышит.

– Некогда мне молчать. Времени моего мало. Сходит. Нынче вот при деле: дитя караулю. Чуть не уморили в воде дитя-то. Городской, нежнай.

Мавра Ивановна под руку с Андреем шла, переваливаясь, запнулась у порожка, наблюдая за проворной Липой.

– Стой, Андрей. Спрошу-ка. Тот высокуха твой, что ли? Нет? А…личманистый, лобастый. Всю жисть одну любить будет. Ох, лихо моё тошно…Распоследняя старость пришла. Жалюсь, жалюсь. А радости-то, что светлой Пасхи. Вечная моя Паска – не исчерпать, как дожжи. Ишшо б пожила. Радуйтесь, людья, свету энтому! Радуйтесь, християне! Да, не тащи ты меня, Андрейка, как девку на сеновал. Неси, как скудель.

– Нет баушки, так купил бы, есть баушка, так убил бы, – Андрейка и сам смеялся, едва ли не на себе вынося старушку, еле ноги передвигающую, и бабка Мавра ему вторила хитреньким девчачьим смешком.

– Уснул, чё ли? – справлялась о Толике беспокойная Липа. – А то ведь вчерась притворился, будто спит. А сам под одеялкой и давай реветь. Кинулась, чаво, чаво, горлышко или в грудях больно? Или, говорю, дяденьку сваво вспомнил? Так ён одеялку откинул и так близко взглянул на меня, аж, до сердцу достал. Я, говорит, и не забывал об нём и не забуду. Во как, и детская-то чистая душа мается.

Следующие дни Лавр и Вита на дальнем огороде сажали картошку. Ежели зимовать, не имея возможности возвращаться по московским обстоятельствам, то и самим картоха приходится. Ежели уезжать, то соседям благодеяние. Не бросать же и вроде как долг исполнили, надобу Улитину. Лавр припоминал, как сажали картофель на хуторе в Айзпуте, а Вита видела впервые. Юноша перетаскивал полные вёдра с места на место вдоль межи. Шёл впереди по борозде, выкапывал лунку, Вита старательно и ловко выкладывала проросшие корнеплоды отростками вверх. Лавр забрасывал клубни землицей и раскапывал следующую лунку. Ветер утёк с поля, сдавшись под жаром зноя. Работать было радостно и не трудно, казалось, сразу всё получалось, как надо, будто сызмальства в крестьянах ходили. Вита, раскрасневшаяся и подгоняющая Лавра, скинула кофту с длинным рукавом. В белой, с прожелтью, сорочке осталась. Косыночка узкая, девчачьи сбилась на затылок, косы пшеничные внизу в одну связаны, так Липа надоумила. Ничего греховного в человеческом теле, в обнажённой коже под солнцем, в работающей плоти – ничего. И даже немного смешны первые минуты смущения Лавра, тут же стянувшего через голову косоворотку. И какое же есть упоение в простом труде, без выдуманных собраний и митингов, без фальшивых повесток дня и ложных резолюций. Упоение благодатию первозданного мира: бушующим солнцем, сферой двухмирного неба, запахом живой земли и пыльной картошки.

В полдень сосед Андрей наведался взглянуть на Улитин надел, не требуется ли подмога. Сидят двое городских на корточках, чудные. Уселися посреди огорода, у ног вёдра перевёрнуты и картошка рассыпана. И парень девушке ладонь целует, в пыльной картофельной пыли ладонь. Чудные. Смутились оба, завидев соседа, и давай, смеясь, собирать убежавшие клубни. Андрей похвалил городских и в обратный путь развернулся. Споро у них идёт, к сумеркам закончат. Чудные. Вот вроде свои же – старой веры, а всё как-то по-иному у городских, не так строго, что ли. Семья, не семья, не поймёшь. Чудные-то, чудные, а люди хорошие, верные. И не смог сказать, чего приходил. Съезжать им надо, в дорогу трогаться. Домой али куда дальше от дома. Донёс кто-то уполномоченным про москвичей в лахтинском доме. Интересовались у Андрея конторские, с кем на пожар прибежал, с кем спина к спине дрался. А за столом комиссии сидели, лыбились те двое, сельских, что на пожаре ночью застал. Да вот по всем разбирательствам выходит, поджигатели не они, а клонят, будто из пришлых кто. Едва сдержал возмущение, да, поостерёгся, смекнул: не к месту, не ищут тут правды. Уполномоченные ищут подставного виноватого. И не скрывают: как по ним, так и сгорела бы церва – не велика беда. Из лахтинских гостей проще виновников сделать, они в ночь пожара объявились и в их защиту никто не встанет: чужие. Нет, ехать москвичам надо, ехать.

И ведь тут в округе не тихо, не благостно с самой зимы. То из Спас-Клепиков, то из Касимова слышишь холодящие кожу на макушке новости. Бьют советские и комитетские по верующим да по духовенству. К примеру, в одном селе попадью за границы волости отправили, детей мал мала меньше с попом оставили. Что за измывательство? Или вот: назначили дьяку в суточный срок сдать контрольную меру пеньки и шерсти. Откуда у дьяка шерсть? Не сдал в сутки – в кутузку. В Шевелёво, сказывают, пришли к попу ночью, крест с шеи сняли и ушли. На следующую ночь пришли икону из красного угла вынули и ушли. На третью ночь пришли, а поп мёртвый. В Кабылинке попа местного из дома выселили без обвинений вовсе. И дом забрали, и в сарай с семьёй заселиться не дозволили. И весь скарб изъяли: и зеркало травлёное, и половую щётку, и купель, и таз, где полуда сошла, и мороженое бельё с верёвки. В Деево семье староверов, где дети старшие в псаломщиках, дали три дня на выплату налога в тридцать пудов семенного материала. Семья продала корову, купила семян, сдала в срок. Им следующим днём выставили гарцевый сбор за мельницу. Пошли по родне побираться – собрали. Выплатили. Так сельсовет обязал за ночь остатки прошлогодней картошки в город сдать. Повезли, под угрозой выселения-то куда денешься. Ночью в городе никто на заготпункте картошку не принял. Братья-псаломщики к утру обратно с той картошкой на телеге вернулись. Сельсоветчики их заново погнали. Так три дня гоняли по жаре. В городе своя неразбериха была, не принимали. Картошка тряслась и прела. Пока Совет не арестовал братьев и в городской домзак не отправил за неподчинение решениям власти и вредительство: подгнил овощ. С самой зимы гонения пошли и остановки не видать. Ну как такой жистью пугать гостей городских? Им и так досталось: похороны «праздновать». Нет, ехать москвичам отсюда надо, ехать.

Лавр смущённым ходил, как в горе можно быть счастливым – а был ведь. У Виты лицо подвенечное, подсвеченное изнутри, как яблоко розовым под белою кожурою светится. Близость счастья и насущные дела отвлекали Виту от мыслей о горьких событиях приезда. Но не отступало беспокойство за Толика, болевшего который день – не выходит у них, взрослых, за ребёнком должного догляда: то пропадёт, то едва не утонет, то заболеет. И приласкать не умеют, разве что Липа, да и та сдержанно, пряча ласку по староверской привычке и не целуя лишний раз.

А внезапный провальный страх за вещи вышел нелепицей, никакой пропажи вовсе не случилось. Оказалось, Лаврик в час рассветный, час между пожаром и похоронами, вместе с соседом и настоятелем снёс тайный их груз в укромное место. Липа пыталась расспросить, как же, раз она не видала, что же ей не сказали… Лаврик ласково-ласково взглянул на Найдёныша: «А тебе, Липочка, и не надо того. И не пойму про что спрашиваешь. Не было никакого особого груза. Не было». Липа и осеклась. И вопросов больше не задавала, как не задавала и Вита, зная, вот теперь их миссия исчерпана. Сделано дело. Окончено. И Животворный Крест Господень с девятью частями мощей святых угодников, и ковчежец со святыми частицами в воскомастихе и антиминс льняной с зашитыми в уголок частицами святых мощей упрятаны так надёжно, что память трёх прятавших забудет про схрон до времени. А подробнее и произносить нельзя: что там ещё укрыто. Пусть молчит память. Развернётся, как время придёт, и то, если живы те трое останутся. Если же теперь в слободской Алексеевский храм придут нелюди в кожаном, то им отдадут всё ими возжеланное: золотые лжицы, серебряные оклады, парчу и бархат. Пускай заглотят. Пускай насытятся.

Тянуло обратно в столицу, к приютским, к маленьким лысым головёнкам. Тебе всюду больно, да там больнее твоего. Но московские обстоятельства не пускали. Неужто и зимовать в деревне? Люди-то здешние – милые, располагающие. Бабушка Мавра какая замечательная. Давеча Вита спросила её, правда ли в сто пять годков возраст, ведь получается, при Пушкине жила. А Мавра Ивановна отвечает: «Не я при ём, а ён при мне. Уж сватался Пушкин дважды. Да на кой мене за бондаря идти, ягда я за лучшего в округе сапожника выйти могла. Так и стала Коновой. У нас вон сколько машин ножных имеется. Ремесленники мы. Али упёрли у нас те машины, ревизоры красные? Ить пчельник аще осталси. И вера при нас. Старую веру храним».

В конце седмицы нежданно на имя настоятеля селезнёвского храма доставили странное телеграфное письмо. «Корсаку тчк возвращайтесь зпт ибо умерли искавшие души младенца тчк диакон». Телеграфистке и другим непосвящённым текст и впрямь мог показаться чудным. Для Лавра Лантратова и Виты Неренцевой вполне понятное, внезапное и радостное послание: неужто тревога снялась, неужто причина снеслась?

И влажные радостью девичьи глаза.

Ехать.

Возвращаться.

Домой.

23

Оглушительные новости. Исполать

Путешествие в три недели оканчивалось хлопотами обратной дороги. Возвращались на перекладных: сперва телегой, купейным проходящим поездом, с пересадкой в Коломне, в общем вагоне пассажирского прибыли, наконец, на Рязанский вокзал, встречавший фанфарами. Оказалось, в одном с ними поезде ехали бывшие политкаторжане-ссыльнопоселенцы, «отцы двух русских революций». С вокзала безстекольным дребезжащим трамваем добрались до Сокольничей рощи. От «Воробьихи» случайной попуткой прямиком до Алексеевой слободы, подальше от рукоплесканий, величаний и радостной толпы с подведёнными голодом животами.

Трамвайная публика громкими репликами обсуждала полёт четырёхмоторного биплана «Илья-Муромец» и ниже голосами слухи о крушении на Оби двухпалубного колёсного парохода «Совнарком». На попутке ехали молча, троих взрослых не оставляли мысли об увиденном в деревне. Чуть сытнее у них, чем в городе. Но едва ли спокойнее. А прежнего счастья и там нет.

Толик притих при чужом. Возница попался хмурый и с голодными глазами. Довёз за пол-литра мёду. Может и дорого, да брать сдачи с такого рука не протянется. Лавр вперёд расплатился, отдал, не задумываясь, не разглядев Липиного ревнивого взгляда. На пустыре у мазутных пакгаузов, возле «железки», новое: развешаны тряпичные плакаты с лозунгами «Создадим Коммунистический университет трудящихся Востока!» и «Заменим продразвёрстку натуральным налогом!». Странное место определили, да у товарищей не мало абсурдно-нелогичного в активе. Как ни хотелось завернуть к «Илие Пророку» и Буфетовых проведать, а всё же с дороги домой тянуло более. Потому лишь издали поклонились куполам чёрным в золотых звёздах, да на подъезде в другую сторону пытливо вглядывались: изменений искали. Фонари-журавли покосившиеся, не подвязанные чугунные ворота – опять стащили бичеву, палисад, заросший высокими стеблями и золотыми шарами рудбекии – привычные приметы осёдлости. Оба дома – Большой и Малый – встретили плотно затворенными окнами, в такую-то жару.

Трое взрослых сгружали с повозки скарб, гостинцы селезнёвские в мешочках и туесках – прошлогодний картофель, репу, сушёные грибы, корень калганов, щавель, зверобой, липовый цвет; мёду – на всю зиму хватит, ежели с умом тратить. Всё оборачивались на флигель; пусть бы швецы радости возвращения не испортили. Двор встретил приятною тишиною: одни! На крылечке, за створкой двери торчал углом жёлтый конверт в штемпелях. Липа вещи из рук выпустила, бросилась по ступеням первой, а Толик опередил. Выхватил из-за створки письмо, обернулся вокруг Липы и удрал во двор. Липа, бранясь, за ним. Оставив вещи у запертой двери, пошли за своими и Лавр с Витой. Баловник гонял вокруг козел, вновь брошенных не на месте. Ловкая Липа всё же выхватила конвертик, а прочитав на нём по слогам «Неренцевой или Лантратову» и не найдя фамилии «Шурашова», всплакнула и обиженно вложила письмо в руки Виты. Толик унёсся в низину и глубину, громко дивясь на ходу обновлённому, неузнаваемому саду. На лавке под первой яблоней Вита, аккуратно вскрыв конверт, зачитывала: «Дорогая Виточка, Лавр, Липа, совершенно не понимаю, когда вас достигнет моё заказное письмо. Но в одном уверена, если вы читаете его, значит, вернулись домой».

– От Мушки. Её почерк. Странно, отчего письмом?

«Вот сейчас Вита осторожно вскрыла конверт и сказала что-то вроде «странно, отчего же письмом». Не удивляйтесь. Нам пришлось на время уехать из Москвы.

Как только Константин стал вставать и выходить на прогулки, правда, на недалёкое расстояние, мы решились на отъезд. Костика уволили из Аптекарского огорода за отсутствие на работе длительный срок. Но мы думаем, причина в ином. Уткин не выносит сомнительных историй. Леонтий Петрович самостоятельно занимался раной сына и почти не позволял мне выхаживать Константина. Хотя я и рассчиталась из декораторов и нанялась палатной «сестрой милосердия», чтобы день и ночь не разлучаться с раненым. Знающие люди, из высшего состава, которых профессор когда-то пользовал, намекнули, что лучшим для его сына будет на время покинуть город, что мы и сделали. Ах, да, вы же ничего не знаете из-за своего спешного отъезда.

В Костика стреляли. Из Worcester.

Ваш дорогой Евс в ночь больших дождей наткнулся у храма на человека, перелезающего через церковную ограду. Узнал его, окликнул. Тот выстрелил и с близкого расстояния не промазал. Но так угодно, видимо, Создателю, во тьме и дождевой завесе попал всего лишь в бок. Костик закричал и рухнул. А человек перескочил через него и бежал. Не думайте, что сбежал от страха быть обвинённым в убийстве. Вероятно, подобное обвинение его не остановило бы. Но он вообще исчез из города. Откуда мне известно, прочтёте ниже. Пуля прошла навылет, попав в ткани возле подмышки и не задев мышц. Раненого обнаружила женщина-квартхоз, она же вызвала карету «скорой помощи», на какую, по стечению обстоятельств, как на попутку, посадил меня Филипп…».

– Хвилипп? – Липа вскинулась при имени Горы и глаза, бывшие «на мокром месте», переполнились.

– Не перебивай, пожалуйста, – нетерпеливым тоном одёрнула Вита и, жадно ища глазами место, принялась с него бегло читать дальше. «Я доехала до лечебницы, сопровождая раненого Костика и даже не подозревая о том. Но как вы поняли, рана оказалась неопасной. Костик на удивление быстро пошёл на поправку. Его допрашивал милиционер прямо в больничной палате. Представьте, палата оказалась той самой, на окошко какой я молилась, всякий раз проезжая мимо Шереметьевского лазарета. Профессор категорически против допросов больных. Но милицейский чин ни с чем иным помимо цели своего прихода считаться не захотел. Правда, служивый попался довольно толковый и, кажется, углядел в нашем Евсе физиологическую неспособность соврать. И как мы поняли, по второму визиту того же чина, стрелявший и сам интересовал органы, но не найден. Костик, конечно, зол на Лавра. Совсем не из-за того казуса, что привёл его в лазарет. Но изрядно раздосадован проявленным к нему недоверием. Обо всём случившемся с вами в ту ночь нам известно из первых рук. Колчин, едва проводив вас, вернулся в храм, где тут же узнал о продолжении ночного инцидента – аресте протодиакона.

А вот вам последние здешние новости. Некоторые – совершенно оглушительные.

Бьянка Романовна Таубе разыскала в Шереметьевском лазарете профессора Евсикова. Надеялась, что профессор или его сын имеют с вами сношения. От Бьянки Романовны сразу два известья. На Воронцовом поле, где она проживает в «Доме беседующих змей», произведён обыск в одной из квартир верхнего этажа. В памяти посвящённых свежа история про сбежавшую «наложницу» тамошнего жильца. Но на этот раз искали не беглянку, а самого хозяина – снимавшего там площадь чекиста. Имущество его конфисковано. Вывозили на грузовике. Когда грузили, весь дом сбежался глазеть на «музей». Говорят, в толпе пихались невесть как пронюхавшие об изъятии антиквары и маклеры. Но выделиться никто из них не решился. В толпе поговаривали, что «хозяина» квартиры накануне видели у себя и, скорее всего, самое ценное ушкуйник всё же вывез перед тем, как податься в бега.

Вторая новость состоит в том, что в приют приходили из ЧК. У Несмеянова спрашивали про m-me Сиверс. Объяснили свой визит тем, что она пропала, съехала и по старому адресу не проживает, а ей надо выдать тело покойного мужа. Теперь, говорят, тела из ЧеКи вывозят и распихивают по лазаретам, чтоб родственники забирали из больничных покойницких. Заведующий приютом охотно поделился, как даже не успел расчесть m-me, так быстро она исчезла, поставив его в неловкое положение. Дорогое приобретение, не используемая социалистическая собственность – рояль – сочувствия не вызвало, и чекисты ретировались.

Перед отъездом мы наведывались в храм Илии Пророка, попрощаться. От Буфетова новость: на окормление храма прибыл новый настоятель, достаточно молодой годами и охочий до благочестия. «Двадцатка» ревниво его приняла, следит за каждым шагом новенького, сравнивая со служением прежнего иерея. Протодиакон несказанно рад возобновлению полнокровного церковного устава. Но сильно озабочен прижимом. ГорФО затребовал сдать несколько позиций из имущественного списка в пользу города под неким надуманным мотивом. Но «двадцатка» встала горой и пока ничего не отдано. Над обстоятельствами, сложившимися с горе-ворами – чекистами, не брезгующими подобными делишками, Лексей Лексеич посмеивается: «Как бесы, впряглись в упряжку, а пёрышка свезти не смогли». И смеётся заразительно. Потому говорит, промысел видит в том, что люди из совсем не смешной конторы оказались несостоятельными и посрамлёнными, а Бог поругаем не бывает. Говорит, невидимый суд над посягнувшими начался, вовсю идёт, они его испытывают, но до поры не осознают.

Видимое же разбирательство с причтом по сию пору не окончено. Буфетов был арестован, но через три дня чудесным образом отпущен. Милиционеры, расследующие попытку кражи церковного имущества, сперва собирались привлечь протодиакона к ответственности за «недонесение о контрреволюционном преступлении и ненадлежащее сохранение, разбазаривание соцсобственности», нанесение повреждений тов.Варфоломееву. Но нынче обвинение с диакона снято, как с потерпевшего лица, проявившего бдительность.

Право слово, особо огорчает Буфетова и нас незнание места погребения иерея. От Евсикова-старшего известие огорчительное: тело о. Антония получить не удаётся, как и официальной бумаги о вынесении наказания. Неразбериха. Или намеренная провокация в отношении церковных лиц. От повторения попыток и проявления излишней настойчивости профессора отговаривают коллеги по лазарету: как бы самому правдоискателю не угодить за решётку. Но Леонтий Петрович, провожавший нас на Виндавском вокзале, обещал вопроса этого так не оставить. Дела у храма и общины не вполне благополучны по нынешним «счастливейшим» временам. Буфетов, хоть и радуется исходу, однако в свете происходящих событий и окружающей обстановки ожидает короткого служения молодого священника и новой угрозы закрытия храма.

Мой папа приглашал к себе в Екатерининский лазарет профессора Евсикова на консилиум по поводу некоего больного, кажется, ветеринара или банщика, в коем Леонтий Петрович принимает участие, и помещённого ныне под врачебный присмотр. Оба наших эскулапа пришли к одному выводу: хроник бежит от работы в банях не столько, имея к ней отвращение, сколько от обострения запущенного недуга. В клинике больной собирается заняться организацией «Союза психически расстроенных». Уже за пеленой, уже за пеленой, говорит о нём Леонтий Петрович. Этот предводитель психических интересен тем, что устроил в лазарете дебош, когда возле хирургии столкнулся со знакомым – другим больным, поступившим с разбитой головой. И образовалась страшная буза с криками о гугенотах, Сен-Жермене и варфоломеевской резне. Больной из хирургического сперва лежал без сознания, потом пришёл в себя под крики о парижском побоище. Грязно матерился и непонятно, кого более испугался: ополоумевшего банщика или визита сотрудников, беспрепятственно учиняющих допросы в больничных палатах. Дело связано с незаконной торговлей церковными ценностями; по выздоровлении больного с разбитой головой возможен его арест. В городе, говорят, слишком много случаев самочинной конфискации храмового имущества. И, якобы, власть взялась с каждым отдельным случаем мародёрства и превышения в своих рядах разбираться с оглаской, чтоб иным неповадно было.

Диаконица Варваруня поделилась известьем о Мирре Хрящёвой. Оказалось, Мирра устроила возле лито-типографии драку с Аркашкой-сапожником, хотя буквально на днях, ну, около трёх недель как, родила недоношенного ребёнка. Хрящёвы родители грызут дочку за постоянные исчезновения. Но Мирра, вероятно обретаясь на швейной фабрике, продолжает оставлять младенца на родителей. Одно спасает, к соседке их по бараку – прачке – вернулась коза Аделаида, истощённая и неухоженная. Говорят, привёл человек, то ли из Левоновой пустоши, то ли тот, что весной пугал женщин и девушек безобразным видом в Ерденёвской слободе. Привёл и бросил, сказав, что его ждёт казённый дом. Прачка радуется своей Аделаиде и поит козьим молоком грудничка Хрящёвых.

Что-то все мои новости безрадостны и нелепы.

Вот чем могу порадовать, так доброй вестью об инженере Колчине. К нему чудом и наконец-то, с отвоёванных Красной Армией территорий вернулась жена. Такова сила надежды. Правда, одна, без детей. Два юных инженеровых сына ушли глубоко на юг, за море, не пожелав возвращаться. А жена инженера несколько не в себе после долгой и страшной дороги, увиденного и пережитого. Безвылазно сидит дома, в служебной квартире на Первой Мещанской, неспособна к работе и даже в храм не ходит. Колчин хоть и вдохновлён её возвращением, а всё же сильно обеспокоен таким «уходом в себя». Леонтий Петрович осматривал супругу инженера, говорит, дело выгорит – поправится. Просто нужно время и вера, время и вера. Всем нам нужно Время и вера. «А надежда не постыжает».

Когда же увидимся? На Троицу вряд ли. К Казанской уж точно. А хорошо бы – на Яблочный Спас.

Буфетов в случае благополучного разрешения дел и стаянья причины собирается вызвать вас телеграммой. В ответном письме напишите, как ваш Толик.

Передаём всем знакомым приветы и до скорой встречи.

Мушка и Котька, г. Лодейное Поле, до востребования.

Котька жутко рвётся обратно в Москву.

Да, вам от Дины привет. Она научилась варить щи из крапивы, довольно сносно. Отлично изучила скупки и ломбардные магазины города. Но вышел очередной дикий декрет, запрещающий пользоваться услугами ломбардов не членам профсоюза. В связи с чем, Дина собралась вступить в профсоюз при бывшем «Викжеле». А с Сашкой они разъехались. Он пишет страдательные стихи и вынашивает идею «Союза советских поэтов». Диночка одинока и носит на себе печать Орлеанской девы.»

Письмо поразило всех троих «оглушительными новостями».

– Ну вот оно и есть: «возвращайтесь, ибо умерли искавшие души младенца», один в бегах, другой под следствием, – задумчиво откликнулся Лавр.

Вита смотрела в беглые строчки, как будто они могли рассказать ей что-то заново. Мушка будто бы исчезла и одновременно объявилась, приблизившись из неожиданно далёкого далека. Подтверждение смертей иерея и Сиверса, ранение Костика, арест диакона, новый настоятель, чудесное, но так просто объяснимое отпадение угроз чекистов, возвращение супруги инженера – как череда поворотных событий вместилась в столь короткое время, оставалось непостижимым. Вдобавок щи, стихи и коза Аделаида.

Толик аукал взрослых, зазывал Липу, обнаружив в гуще сада поспевшую жимолость – первую ягоду. Липа, едва поднявшись на крики мальчика, удивила Виту и Лавра вмиг высохшими глазами, словно что-то поражающее завидела. Обернулись. Возле дома топчется женщина из «краснокожих», в полном военном обмундировании, будто в поход собралась. Вроде бы, Мирра, а чудно ведёт себя, неубедительно для победивших: смотрит на три фигуры в саду, нерешительно мнётся, то за угол зайдёт, то вернётся.

Вита с письмом в руках пошла навстречу прячущейся. Мирра стала отступать. Вита, поднимаясь вверх по тропике, приближалась к дому, Мирра удалялась. Лавр и Липа от скамейки наблюдали странную картину: чем ближе одна, тем дальше другая. Наконец, «кожаная» скрылась за углом дома в палисаде. Вита, подойдя к терраске, собралась догнать «гостью», что ж человеку прятаться. Но на ступенях террасы разглядела оставленный тряпичный кулёк.

Когда подошли Лавр и Липа, а с ними и запыхавшийся Толик, из канёвых одеялок на руках Виты жалобно запищал ребёнок. Матери его ни на дворе, ни у крыльца, ни за воротами не отыскали.

– Малец? – Лавр с любопытством и улыбкой взглянул в сморщенное личико.

– Девочка, – ответила Вита, с нежностью всматриваясь в черты лица, – видно же.

– Девочка. Шмидтовская порода, сразу видать, – убедительно подтвердила Липа.

– Да, что ты, Липа! Не тащи чужие толки в дом, – Лавр строго взглянул на Найдёныша.

– Я и прежде про Тоньку с Аркашкой слыхивала. А тут факт в одеялах, – Липа обиженно губы поджала.

– Брата моего дочь, – Лавр обеим девушкам открыто в глаза поглядел. – Если откажусь от неё, и ошибёмся, как жить стану дальше?

Когда, наконец, внесли в дом вещи и убаюкали младенца, Толика отправили к прачке за козьим молоком и к Буфетовым: оповестить о приезде. Когда Липа принялась за стряпню, Вита взялась отворять нараспашку все окна и проветривать комнаты. Странно, ваниль давно кончилась, а в доме пахло счастьем, как пахнет только в счастливых домах. Лавр проверил маятник у «Макария», поздоровался с «бюргершей», зажёг остывшие елейники и вернулся в сад.

Сад действительно стоял обновлённым и неузнаваемым. Тремя неделями назад – сирый и жалобный, так стремительно потерял свою обнажённость и весь, весь до последней веточки занялся молодой зеленью – радость-то какая. Лавр неспешно прошёлся от яблонь к вишнёвым посадкам и дальше, в низинку. И подойдя к груше Таврической, имел твёрдое решение по обескуражившему его событию: пускай и не Лахтина, пусть будет Лантратовой – сестрёнкой Толику. Разгородить кабинет и устроить комнатку для мальчика, а детскую отдать девочке.

После горестной поездки ощущалась недостаточность чего-то; вроде, большое, главное дело сделано, а недосказанность какая-то осталась. А теперь вот с появлением дитя и недосказанность ушла. И смешны собственные детские моленья: «Алавар», «алавар». Кого кликать, когда всё одно самому с делами управляться. С воскресенья по воскресенье – неприкаянное житьё, словно вышиваемое ржавой иглою: то гладью, то крестом. Невыносимые седмицы одна за другой, тяжкая весна, сосредоточившая в себе и смерть, и воскрешение. Брат. Первые похороны. Белый офицер. Аресты. Ультиматум. «Двадцатка». Спасительная ночь. «Пиши в раскол». Поиски ребёнка. Ночь больших дождей. Бегство. Кочёвка. Счастливая усталость. Утрата. Вторые похороны. Праздник обретения. Дорога домой. Возвращение. Жизнь.

Откричали времена. Откричали матери на улицах. Вспухла земля холмиками с крестами. Согнули человека три года проклятых. И жить теперь надо полусогнутым, не распрямляясь. Да, как же возможно?! Скажут тебе, поздно спохватился, где раньше был, чего не отвоёвывал. Ничего не поздно, ничего. Не всё решается в бою. Немощный подпояшется силой. Жизнь есть промежуток, единожительство. Все мы в одном мире: люди живые и люди мёртвые, только одни другим невидимы, а другие тем – как на ладони, да недосягаемы. Вдоволь мы наплакались, когда конец слезам? Самое неоправдываемое на свете – страдания. Сказано же, бойтесь слез плачущих, обидчики их наказаны будут. Заслужили люди глаз сухих и каждому по солнцу! И никаких тяжелых седмиц! И жизни будущего века, Времени и веры.

И пусть вокруг другая жизнь течёт, не твоя. Такая, где и прещения, и гибель. Такая, где и помолиться человеку нельзя ни на собор, ни на могилку, ни на помин души, ни на прощение. Всё надо вечера ждать, чтоб, устав за день от сокрытия чувств подлинных, неподдельных, пришёл человек домой, встал в свой угол и перекрестился без опаски. Нынешние верующие, словно первые христиане, прячутся от язычников «краснокожих», уходя с молитвами в свой малый мир внутри бескрайнего мира безбожия, уходя из города прельщённых на свободы окраины. И праздники у них разные. Одни в фанфары трубят, другие перед образами ликуют. У одних восторг на передовицах и комсомольские пасхи под искажённым «шагреневым» солнцем, у других восторг от почек зелёных – чуда зарождающейся жизни или пения знаменного. И те, и другие – люди этого Света. Два разных мира, не закрытых, но не проникающих – нестыкующиеся эпохи. Зазор всегда есть. Отворена дверка. Горе поднимает дух, на счастье не возвысишься. Не многим удаётся в счастии к Нему прийти, не в горе. Но делающим беззаконие низринутыми быть, пусть помнят. Придётся и им мышей продавать. Да будут перед Господом всегда. Истребится с земли память о них.

И пускай другая течёт жизнь вокруг, не твоя. Бог награду дал – жить со своими. Тебе сюда возвращаться. Здесь возжигать лампады. Отсюда радость черпать и веру отсюда – из этой земли. А вера не побеждена и непобедима. Бери светильник – чтобы горел светильник во всякое время – и ходи освещай светом Господним тьму египетскую. Оглядись, где стоишь. А где стоишь, там и помощи дай. Тут она – родина, обожжённая красными звёздами, тут: за спиной, под ногами, над головою, за плечом, под локтем, в трамвае, на лестнице тюремной, в приютской столовой, в музейном подвале. Недобрая родина твоя. Гонит, гонит… Как объяснить им – теперешним собственникам земли твоей, что ты не враг городу, стране, в которой пророс травою погостов нескольких поколений предков? Как донести, что по-иному чувствуешь родину? Почему твоя любовь делает тебя изгоем? Но в тебе нынешнем будто другой человек заговорил, не изгой. Они хотели старого изгнать. Они хотели нового человека. Вот он вам – новый. И новый смотрит на окружающее безобразие не как тот безусый корсак, дрогнувший неумеха, а как мужчина ответ держащий за ад кромешный. Он не случаен тут, он – хозяин места, какой силён любовью к женщине, ребёнку, дому, слободе, городу. Любить – постоять за своё, своих, драться, жизнь отдать, сердце вынуть. Любить – когда вступиться, когда отступить, но не отвернуться.

Таврическая слушала мысли высокого человека, почти под стать ей самой, величаво высилась над садом, как колокольня Воскресения Христова, соперничавшая в росте с самим Иваном Великим. С её высоты видно, как Липа сызнова всплакнула, но уже не катастрофически, вытерла слёзы и вот возится на порожке террасы с ребёнком, уложенным в большую кошницу, как в люльку. Вернувшийся Толик ёрзает возле «сестрёнки». Ну, вот и дома. Сейчас станут греть воду и купать ребёнка в тазике, мыть волосы с дороги. Как красивы женщины, купающие ребёнка.

А в Костика стреляли. Котька, Котька, Чепуха-на-чепухе… Скучно тебе жилось, искатель?

Из отворённых окон в сад льётся музыка и достигает яблонь, вишнёвых посадок, груши и даже берёзок, перескочивших самосевом через забор из перелеска возле тракта. Молодняк перескочил, старый сад посторонился. Дома. Вита играет. Сабанеев, кажется, десятый опус. Музыка оседает в саду меж дерев. Вот так и жизнь их осядет в саду том, и встанет память о жизни прошлой. Но пока дом возвышается над садом – полон голосов взрослых и детей.

Вот и Троица подступила. Зелёные Святки. Бежать в деревню, чтобы так быстро вернуться. Стремиться на окраину, чтобы, кажется, навсегда задержаться в городе. Вот и Троица. Непредставимо, что храм со дня на день может быть закрыт, а нечистый город в победители выйдет. Но завтра всё же будет возжён светильник Богов. Завтра храм будет убран березовыми ветками: иконы увиты молодой листвой, полной зелёного сока, половицы устланы живыми зелёными половиками. Мощный дух берёзовой зелени перебьёт дух свечной и ладанный, смешавшись с ним, выйдет за пороги, окна, и подхватит его ветер и понесёт дух очищающий по окрестностям. Над храмом с вопиющей молчанием колокольней встанет молодильное солнце, не раз видавшее смуту, кожаных кентавров, конников с лисьими башками, радостно хулиганящих разрушителей, не замечающих, что себя и детей погребают под развалинами дел своих. Под лучами мудрого солнца скорее растают и видимо поклонятся каменные церкви, чем сдвинется камень сердца человеческого.

Лавр ломал ветки берёз, складывал в охапку. С возрастом больнее и осязаемей приходит к человеку ощущение природы. Кто-то через мощь да через красоту природы держит и человека. Если задуматься, и так жить можно: в одной маленькой семье посреди прельщённых и разрушающих, посреди вселенского горя. В том пропащем, искорёженном, что повсюду. В том неисправимо безнадёжном, что не очистилось, никуда не делось из города. В том необоримом, что подминает, да никак не подомнёт: душа по-прежнему устроена и жива. И пусть не спасут друг друга и вовремя себе спасения не добудут. Но, может так статься, успеют помочь одной единственной нужде, что рядом. И всё, что случится дальше, так знакомо и так незнаемо, так устрашающе и так нестрашно, как смерть и смерть. Как устрашающа смерть и как она не страшна. Беды нелегко человеку перекрыть любовью и счастьем. Но человек в горе видит лишь само горе, а Отец Миров во всё вложит иные смыслы. Человек горюет и скорбит о том, чего не знает. А по ту сторону, должно быть, идёт праздник обретения.

Казалось, не быть дням, когда бюргер и бюргерша не выйдут из домика.

Казалось, нынче время перевеса незаметных дел.

И ты не достигший, ты идущий.

И нужно жить, не принимая несправедливости, не став ею.

Жизнь есть единожительство, но не единый громкий поступок героя.

Жизнь – долгое искание правды и противобортсво с кривдой.

Жизнь на земле идёт, а судится над землёю.

Никому не миновать жизни своей. И ничего не кончилось. Ничего.

И, кажется, не пресекающееся пространство дарит тебе доверие, даёт время и трепет существования. И кто-то поблизости говорит ободряющие слова: оглянитесь, вы не одни, вас всегда, везде и всюду на одного больше.

Глава В ПРОДОЛЖЕНИЕ ВРЕМЕНИ, ВРЕМЕН И ПОЛВРЕМЕНИ

1991-й год

1

Беглец и беглянка

И все же, и все же.

Должно быть, крайняя, младшенькая, Шуша – лицом копия Ландыша, успела в детстве нацедить в себе любви дедовой, потому и вернулась из Гатчины в Алексееву слободку взрослой барышней, спустя почти что десять лет разлуки. Возвращение вышло через одну тонко обставленную аферу.

Богам принято приносить жертву.

Шуша отправилась в Мышиные Слезки – дачный поселок под Гатчиной – и к ногам двух домашних божков: матери и старшей сестры Веки возложила свиную вырезку на два с половиной килограмма, куриные крылья килограмма на полтора, два лотка с куриными желудками, кило говяжьей печени, ведерко молдавской черешни и торт-пралине с миндалем. Вырученными отпускными заплатила за коммунальные расходы и внесла первый взнос на постройку дачного водопровода. Заработала молчаливую индульгенцию за предстоящую поездку на юг, к Чермному морю, как говорил деинька, к Чермному. И, получив амнистию до осенних дачных работ, с трепетом нашкодившей школьницы вместо поезда «Ленинград – Симферополь» села в поезд «Ленинград – Москва».

Месяц ее не искали.

А в начале осени Шуша открылась отцу, что с работы она рассчиталась, уходя в отпуск, в институте перевелась, и уехала жить к деиньке; кто же скоротает с ним его золотой век. Отец немедленно был снаряжен в столицу в погоню. Переговоры затягивались, Мышиные слёзки и Гатчина строчили гневные телеграммы в Москву.

Москва держала паузу.

Гонец прижился в родовом доме и, по всей видимости, не спешил завершать свою миссию по возвращению беглянки. В натиске и обороне прошли осень, зима, весна, запылило лето – почти годовой круг.

Время уходило.

И без расспросов домашним ясно стало, отчего Евгений не возвращается в Гатчину. Жена его красавица Муза Форточкина – маникюрша – третьего года сорвалась в загул: увлеклась проезжим воздушным акробатом из гастролировавшего в Гатчине шапито.

Объявившись воскресным утром через год, медлила на половичке с чемоданом в ногах. Решилась. Евгений отворил дверь на резкий звонок. Гастролерша готова к расспросам: «Здравствуй, Жека!». Евгений спросил без любопытства: «А где твой…?». Запнулся. Форточкина тут же подсказала: «Пахарь?», ожидая более хлёсткого слова. Но муж досказал: «Концертант». И отступил на шаг, пропуская. Муза без тени смущения с того же дня продолжила царить в своей вотчине. Старшая дочь Века глазами пожирала подурневшую мать, подшучивала над отчимом, младшая – Шуша, напротив, не могла смотреть матери в глаза и всё старалась быть полезной отцу, хоть в мелочи. Форточкина подвизалась ездить в Польшу с «челноками», часто брала с собой Веку – вдвоём увезёшь больше. Квартира стала смахивать на Бюро находок, «комиссионку» и никак не походила на жилище, в понимании Евгения достойное названия дом. Муза перепаковывала товар, таскала тюки, налаживала сбыт, собачась с делягами и махнув рукой на зарплату мужа-гравёра. Сам Евгений слышал в душе звук расстроенной гитары, но натянуть струны и настроить, не находил сил. Вина жены списана за течением событий и дней, но не оправдана, не забыта. Все чаще уходил вечерами, гулял бульварами под непогодой и совсем бы ушел, да куда? От отца ждал упреков. Ведь именно Лавр Павлович когда-то обронил: «Форточкины не бывают музами».

Едва представился случай – забота вернуть дочь-беглянку, Евгений спешно собрался в Москву, при сборах бесповоротно решив не возвращаться. «Съездим и мы с тобой, Шушка, к Чермному морю, в самом деле, съездим, не понарошку». Отец тогда и словом не попрекнул сына. А в дому лантратовском прибавилось мужского духа и духа молодости, стало шумно и весело. Старость дорожила присутствием молодости, молодость грелась возле, но при первом весеннем ветре рвалась из дому куда-то далеко-далеко, к югу, к морю, к чуду.

Уходило время. Время уходило.

И вышло вовсе.

2

Мефимоны. Последние времена

Надтреснутыми голосами обычно говорят старые девы, работающие в ЗАГСе, или завучи школы, пережившие трёх директоров, вечные «неназначенки».

– Липа, опять по базару бродила?

– Что ты, Милочка…я на мефимонах была. Спасться надо.

– Ты же вроде третьего дня спасалась?

– Так нынче каждый день – последний. Времена-то какие… окончательные. Шатания языческие. Только и уходу, что в огонь, да в воду.

Мила, обманутая кротким видом няньки и озадаченная собственными тревогами, быстро сдалась, в спор не вступив. Няня Липа сокрушенно вздохнула:

– Только под домашний арест не садите. Вот листа лаврового добыла вам…свежего.

– Какого же свежего, когда он сушеный?

– А не скажи, зато свежего урожая…из самого Тифлиса.

– Лист лавровый в пищу не употребляется…– отстраненно обмолвилась Мила.

– В муку от паразитов положь, – нашлась нянька.

– Лист лавровый в пищу не употребляется. Лавр – это дафния, доживает до ста лет, – продолжила Мила и тут же опомнилась под изучающим взглядом няньки. – А лаврушку ты с мефимонов прихватила?

Ко спасению смущённой Олимпиады Власовны в кухню вбежала Шуша, крича что-то нараспев. Обняла няньку и закружилась с нею.

– Ну, взялась канонаршить. Да стой ты!

– Лето ведь! Сапоги в починку и айда!

– О, ты ещё мастера отыщи. Ныне ремеслу-то кто обучен? Одни законники кругом, авокады. А каблук починить некому. Или стельку поменять. Вот был у нас сосед-сапожник, Аркашка. Вот он руки имел.

– Адвокаты, – строго поправила Мила.

– Нянюшка, иди к окошку. Иди, иди. Вон ту башню видишь? Девятиэтажку? – Шуша звала няньку и посмеивалась. – Там сапожник Аркадий Иванович и живет.

– Все говорили, Аркашка-дурак, Аркашка-дурак… А он вон какие хоромы себе отгрохал, в девять этажов.

– Там и Буфетовы живут.

– Аркашка с дочкой Ляксей Ляксеича что ль снюхался?

– Липа, что ты несешь? – недовольно перебила их Мила. – А ты, Александрин, почему в сапогах?

– Достала. Австрийские.

– Красные? Сомнительный цвет. И слово какое противное «достала».

– Да, ты что! Я четыре часа за ними в «Обувном» за горкой отстояла.

– И в починку уже?

– Это к слову. Поговорка такая.

– И где ты тепло учуяла? Холодно, будто не лето. Впрочем, мне всё равно. Как надоели ежедневные разговоры о погоде! Будет ли нынче дождь, не будет ли нынче дождя… Выйдет бюргер, не выйдет…Спрячется бюргерша, не спрячется. И почему людей так занимает погода? Скучнее могут быть только чужие сны и письма.

– Дожди даны и даримы, тётя.

– Милочка, тебе бы в церкву сходить. Попросить Марию Деву.

– Что мне просить? Всё и так даётся. Без молитвы. В моём случае – на несчастье.

– Что тётя сердится? – прошептала Шуша вслед удаляющейся Миле.

– Не понять тебе, колотырке, – нянька потуже перестегнула булавку на платке под подбородком и сокрушенно пригорюнилась. – Не девкина кручина, бабья. Теперь поздно о том спохватываться.

– И чего Мила себя заморила?

– И ты себя блюди.

– Ради кого?!

– Ради чистой души.

– Липочка, чистые души давно сошли. Лаврик и Ландыш – последними были.

– Ээ… герои не повыведутся на Божьем свете.

– Для меня, знаешь, кто герои? Те, что в мороз, в стужу, в голод сидят в красной Москве и глубокомысленно обсуждают приёмы кьяроскуро, полисный строй Древней Греции, шуммерскую клинопись, лекарственную фармокопею.

– Это ботаник-то? Чепуха-на-чепухе, что ли?

– Да, Константин Леонтьевич, герой, профессор. У себя на кафедре, говорят, строгий и нетерпимый был к «блатникам». А перед Мушечкой своей такой ласковый и преданный.

– Ну с ней попробуй, не будь ласковым. Заколет своими инъ-ек-ци-ями.

– Евсиковы оба и Колчин люди выше среднего. Теперь кругом середнячки по учреждениям. Не человек, а штамповка с конвейера. Средние люди – просто и скучно. Теперь и женщин, как Вивея и Милица нет.

– Милица всё от Леонтия Петровича переняла.

– Да, эпидемиологи особая каста.

– Какой там! Артистка она и есть артистка, хоть и врачиха. В самодеятельности играла, в драмкружок аж на пенсии бегала. Врач, он сурьёзным должен быть. Вот как святой Лука.

– Валентин Феликсович? Где я себе отыщу такого?

– Девке не должно искать. Блюди себя, да и всё. Само найдёт.

– Вот тётка блюла себя и вековухой осталась.

– Нет, тут другое… И жаних был у ей. Только он в попы подался. А за иньшего она не пошла.

– Это о. Ульян? Буфетов?

– Всё-то ты знашь. Дедушка твой говорил: жизнь есть единожительство. О, как! И борьба-то вся, что в Книге Книг прописана, в храме Божьем проходит – внутрях у человека, в утробе его.

– Мила извечно сердитая, боишься пуще рассердить. Будто и вправду постоянно с кем-то борется. Но, сдаётся мне, что сама с собой.

– Да такой род у Хрящёвых нескладный. Да, тебе, поскакухе, не понять.

– А… не понять?! Ну, так и я уйду. Вы скажете душе моей: "летай на горы, как птичка". Улечу этим летом…к Чермному морю.

– Бознать, как ты личиком на бабушку свою – Вивею – похожа, на Ландыша-то.

– Какая она была?

– Так сто раз рассказывала, неужто зачинать в сто первый?

– Я их историю знаю, как будто свою. Лавр и Ландыш, красная Москва, «борьба снеговая», стены дома промерзают до инея, а он ей кампанулы цветущие дарит. И про тиф знаю, и про приёмник-распределитель. И про «двадцатку», и как книжки из библиотеки сдавал на подарки детям к Рождеству. И как признаться друг другу не смели. Снизились у них потом отношения?

– Никогда. Так друг с другом охранительно! Он на колени вставал и одевал ей шерстяные носочки, когда полы студёны. Глянешь на такое, и слёзы сами собой из глаз брызнут. Иии…скольки всяго перевидали-то.

– Всё знаю. Как он упустил её? Как отпустил?

– А как не отпустишь? И сама она вольна птица – никому не удержать. И промысел таков. Всё удивлялся, как схоже вышло с его отцом: мать-то первой у них ушла. И чего ты меня сёдни раздёргала? Ну, лети, лети, к морю. А у меня, должно, обратно ревматизма разыгралась. Всю грудину сжимает.

– А давай-ка, Липочка, свезу я и тебя на море?

– Вот чё выдумат ведь, чумичка. Мне-то уж приведи, Господи, встать на утро. Вот свезла бы ты меня на Рогожку, бо с самой Паски тама не были. А как прихожу в Покровский собор, любуюсь на детишков в кафтанчиках и в сарафанах, с косами до пят, с лентами шелковыми. Крепка старая вера. Травили её, не вытравили. Залюбуешься – в нонешней Москве, где все в энтих ходят…в варёнках. Ить чё выдумат, портки варить, да с пемзой и хлоркой.

– Я в джинсах не хожу, Липочка. Вот давно спросить тебя хочу…

– Чего это, чего это, двери-то закрывашь?

– Поясни мне, Липочка, пока мы вдвоём, отчего дедушка так распорядился?

– Да ты никак обижена им?

– Обижена.

– Как же?!

– Что рано ушёл.

– Ээ… рано… Почти век прожил.

– Скажи, почему дяде Анатолию, детям его, Мике и Тусе, Веке – папиной приёмной дочери – всем что-то ценное, весомое, дорогое. Монеты золотые, запонки, перстни. Даже Миле – серьги с горным хрусталём, полуимпериал. А папе – часы без боя, барометр, какой давно врёт, чернильницу…пустяшное. И откуда те полуимпериалы?

– Ой, с монетами забавно вышло. Самые голодные годы в нужде прошли. А уж когда жисть наладилась, тогда и обнаружился тайник.

– Где же?

– В сундучке двоежирном. Сперва Лавр всё откладывал его починку. Бралси, сызнова откладывал. Потом как-то, уж Толик с меня ростом вытянулся, они с Лавром повздорили, ну и малой назло сундучок тот об стенку. Так и обнаружилось: не два, а три дна. А теремок не собрать: развалился.

– И сколько там было?

– А вот скольки отдал, стольки и было. Ну, считай. Арифметику-то знашь?

– Миле, Тусе, Веке, Мике, Товке – пять всего.

– Вот пять золотых монет и сыскали.

– Дедушке трудно с Толиком приходилось?

– Лилечкин сын, вот всё и сказано. Да и с Милой не легче. Там такие кровя…

– Многое объясняет.

– Про себя что же не спросишь? Хочешь ведь?

– Хочу. И знаешь, почему?

– Почему же?

– Потому что догадалась я об одной вещи. И ты мне скажи, правда ли то. Ведь дед мне сломанный фантаскоп, альбом с карточками, иконы потому и отдал, что самое дорогое оно и есть для него? Потому и вручил нам с папкой «Макария», домик с бюргерами, «Спас–Эммануил», «Спас – Лоза Истинна», «Спас – ярое око» и «Матушку-Елеусу»? Потому что, любя?

– Лавр так и говорил: у Женьки и Шуши-Души немало есть для счастья. Про тебя, бывало, скажет: у Александрины нашей всё превосходящая женская прелесть имеется.

– А остальные, что же?

– Как уехали из лантратовского гнезда, так не собрались больше для счастья. Товку он звал-звал, ждал-ждал, всё ходил встречать за ворота. А тот или в плавание закатится, капитанит, или, на старости лет, лесничим заделается, бирюком бродит в лесах. В Чершавском заповеднике.

– В Филипповых краях?

– В Хвилипповых. Понятно чего туда подалси, да всё бестолку. Товка семьёй обзавёлся, но характером больно заковыристый: всё наперекор. Ведь и Толиком просил больше его не называть, лишь Анатолий или вот Товка. Мику так вырастил, что и тот бродяжит: пылкий, неусидчивый. И Туся, вся в братца, перекати-поле – геологи оба. Сводную твою – Веку, Форточкина увезла. И тебя у нас перехватила. Ты-то вот вывернулась, а сестрица твоя при материи вековушит, чужую жизнь проживает. Века всю дорогу ни горячая, ни холодная – ни характеру, ни породы. Из-под материного догляда никуда. А сколько Лавр Павлович сыну сваму Женьке говорил: не бывают Форточкины музою. Да тот всё одно взял за себя бабу с дитём. Онако и пожалел апосля, пожалел. Чужая, всем чужая, из весёлых она, навроде Тоньки Хрящевой. Перезнакомить, так сдружились бы. Обе мшелоимки и конкубинки, Лавр Павлович их так прозывал. Вот ненароком все как-то и разбежались. Хоть вы с отцом одумались и возвернулись. А мы с Милой никоже Большой дом не покидали. Всё наше земное путешествие тута и проходит.

Вернулась Мила в кухню, подозрительно оглядела притихших няньку Липу и Шушу.

– Вот здесь талоны кладу на сигареты и водку. Не троньте. Сама отоварю. А то знаю, чуть отвернёшься, уже на базар талоны уйдут.

Едва строгая Мила вышла, разговор продолжился.

– Хошь бы Милка когда в замуж-то сходила бы. Хошь ненадолго, хошь по-современному: туда-сюда – долю женскую оправдать. Уж простил бы ей Господь, а? Она добрая, но почему-то всех вокруг себя мучает: и в школе своей, и дома. Дитя я подмогла бы вырастить, как вас всех вырастила. Но давно поздно. И ей жизнь без приключеньев досталась, а всё одно между Буфетовыми и Шмидтами так и прошла.

– Я ведь знаю, мать её жива. И отчего так устроено, иные тёмные люди долго живут, а славные рано уходят? Вот Николай Николаич или Леонтий Петрович, зачем так рано ушли?

– Кажному своя подорожная выписана. Бьянка Романовна, на што в словесности разбиралась, а кончила из рук вон плохо. Прибил её воспитанник – Антрацитов по кличке – и ограбил. Не справишь нутро, не справишь.

– Светлые могли бы подольше пожить, а тёмные, как эта…

– Ну-ну! Твоё ли дело?!

– Живёт, не бедствует.

– Неприбранная наша Милка.

– Как это?

– Ну, не прибрал к рукам никто.

– А, это называется – люди в перманентной неопределённости.

– Мудрёно. Мила наша – сирота. При живых-то родителев. Аркашка объявлялся, как девочке годик или два сравнялось. Да забрать никто не схороводился. Тонька письмо прислала. Уезжаю, мол, по комсомольской надобности, девочку поручаю Лантратову, названа Людмилой.

– А как Мила узнала, что приёмная?

– Иии… Лаврик с Аркашки слово брал. Да у рыжего слово недорого стоит. А Милка как узнала, будто засолили её. Трудный разговор вышел. Хотела убежать. Набычилась. Озлилась на Лавра и на Бога. Примирилась на том, что дала себе клятву помочь, может нищенка – мамочка. Вот, говорит, вы как-то нищую одну выгнали, мать, наверное, мою. Когда это мы Божьих людей прогоняли? Разве что пьяненькая какая стучалась… Апосля Милка пробовала искать мать.

– Нашла?

– Сама объявилась. Долго в слободе не показывалась, лет двадцать, должно. А потом швейной фабрикой стала заведовать. Депутатка местного совета. В Париж ездила по линии партейной. Встречалась с Милой в забегаловке, тайком. Знашь, там за вашутинской лито-типографией?

– Липа, там давно нет никакой типографии.

– Ну, рынок-то есть?

– Рынок есть. Тебе ли не знать.

– Вот за рынком родительный дом нынче. А возле – чебуречная. Тама они и встретились, на ходу, стоймя. Лавр мучился, всё вышагивал по кабинету. Я в библиотеке подслушивала. Должно, думал, заберёт Миррка девку.

– Антонина Хрящёва?

– Она самая. Так Мила через час возвернулася. Куражистая. Без подарков. Говорит, заплатила там за чебуреки. Смеялась долго, ложкой стол деревянный расковыряла. Ничего отцу, Лавру-то, не рассказывала. Да я всё одно потом выдразнила. Всплакнули вместе.

– И что же? Давай, давай, не молчи.

– А что? Миррка дочке говорит, мол, двадцать лет тебе почти, подам на алименты, чтоб ты меня обеспечивала. Самая одинокая, холостая. И ведь при должности. Хвартиру где-то в Сокольниках заимела.

– И правда оформила?

– Нет. Вроде как с Аркашкой Шмидтом сойтись хотела. Ну, тому жена гульнуть не дала. Аркашка, видать, вразумил Миррку. Отстала она. Аркашка хоть в отцы не лез, но к девке нашей захаживал, бывало. Обувку ей завсегда бесплатно латал. Конфекты носил. Лаврик не возражал.

– Несчастная она, наша Мила.

– А я тебе что полчаса преподаю? Род ихний такой, нелепистый. Аркашку-то Бог больше детьми не наградил. Рождались у Шмидтов мальчики и все как один мёрли. Зато Буфетовых столько, что две хвартиры занимай, не хватит. А Милка на меня за то и серчает, что из храма обрадованная прихожу. Нету у ей той радости. И как мне не ходить-то? Ты, помысли, перепёлка, сколько я в храм наш не заглядывала? Да почитай сорок лет. Закрыли его тогда в двадцать втором-то. И всё зазря сделалось. И на «двадцатку» начихали, и на приход, и на обчество. Протодиакон тайно иконы по домам раздал, особо верным на ответственное хранение, о, как. Правда, заарестовали тогда одного лишь Вашутина… «то-то и то-то…так-то вот так, ясно несомненно». Да ты не знашь яво. Он отвернувшийся, перебежчик к единоверцам. А власти его сцапали, как титора.

– Ктитора, Липочка.

– А, значит, знаешь Вашутина. Ён и поплатилси, деньгу-то давал, ремонт затевал. Кожаные не разбирались, хватали жизни людские крючком и за шкирку в печь. В храме, слава Те, Господи, одно время мастерскую какого-то скульптора определили – не спортзал, не теантер. Я подглядела, тама всё заставлено головами Ленина и Сталина. Да одного лохмача иностранного, чья башка заместа головы енерала Дорохова приставлена в Верее. Ты того енерала-спасителя не знашь. Скульптор энтот шибко хорошо зарабатывал, потому как пил много, откуда иначе деньги. Но в алтарь, сказывали, не лазил – опасался. Шторочкой завесил. А потом и пустым простоял наш храм с десяток лет, а как открыли тут уж мы бросили в моленную на Вековую ездить. К себе перебрались, и праздник запрестольный отметили. И народищу набралось! Вся округа сошлась полюбопытствовать – не перемёрли староверы-то? Полиелейный с Косоухим уж задали перезвону, цельный день звонили. Крестный ход с хоругвями пошёл. Из окон людей повылазило…

– А мне казалось, церква наша всегда была. Вот просто всегда.

– Ну, при тебе-то уж да. Деинька водил тя с малых лет, причаститься-то, как же. А токо если б не ён, не Лавр Павлович наш, не так скоро и открыли бы. Как Лексей Лексеич преставился, как Леонтий и Никола ушли один за другим, так догляд за «Илией Пророком» Лаврик на себя взял. Кабы не его прошения и досмотр, одним из первых в городе не открыли бы «Илию Пророка». И святыни в церкву нашу возвернулися. Кто увёз, тому и возвращать, а как же. Он, Лавр да Андрейка Конов знали, где почивший селезнёвский священник схрон исделал. Привезли с Костиком. Да, святыни не сразу в открытый храм взошли, со временем. Оглядывался о. Ульян на власти. А иконы до сих пор потихоньку из домов прихожан к «себе домой» возвращаются. Так что нынче мне службы пропускать нипочём нельзя. Все знають меня тама, все злоровкаются – Олимпиада Власовна, Христос Воскресе. Бывает, сам о. Ульян мне просфору выносит. А Милка хотит его видеть, да гордость не позволяет решить свои отношенья с настоятелем и с Христом Богом. Чистая она дева, безгрешная? Ан нет. Гордость перечёркивает людям их чистое девство напрочь. Невиданное дело, как высокая гордость людей принижает. А настоятель у нас суровый такой, такой суровый. Старухам приходским поблажек не даёт: как солдат их строит.

– Мне кажется, он самый большой друг Милы. Иногда они вдвоём так гуляют…

– А ты видала? Она же прячется, скрытничает.

– Видала. По набережной у акведука идут рука об руку. И можно было бы подумать… Только вот он ведь в рясе всегда. Тоже мне, ухажёр. Монах-старикашка.

– Мила, что ль, молода? Старуха. Они давно так… дружать.

– Дружба без радости и без надежды.

– И у ей надежда есть. Вот у твоей бабушки ухажёр был в рясе. А потом с Лавриком встренулись и все жанихи кончились. Миле нашей, какие нынче жанихи? Сама старуха. Вот уйду я, втроём останетесь, без присмотру. Она тут у вас старшей будет. Одним днём живу. Угли горя сердце жгут.

– Не говори страсти, Липа. Ничего слышать не хочу. Скоро по дедушке сорок дней. Мы от того не отошли. Он от нас отошёл.

– А мы помянем. В церкву пойдём. И отца тваво с собой позовём, Евгения. И Милу возьмём. Вспомянем нашего Лавра Павловича. Ми́ра сего́ красоты́ убежа́в, я́ко уме́ты вмени́ преподо́бне, и́нок бы́сть и нра́вом и о́бразом, и о ве́ре Христо́вой ревни́тель изря́ден, те́м я́ко венце́м от ла́вр Лавре́нтие увязе́ся, сла́вою нетлен́ною от Христа́ Бо́га на́шего, Того́ непреста́нно моли́ за душа́ на́ша. Ближе души у меня не было. Он да Вита. Брат и сестра мне.

– А Филипп твой?

– Ну, Хвилипп, то иньшее.

– Совсем другое?

– Совсем.

– Так и пропал?

– Зачем бередишь-то? Как вернулись мы из села, Лексей Лексеич открыл про Хвилиппа. Понадобился тот самому Мелетию. Архиепископ на Дон отбывал. Спешно и секретно. Дружина Святого Креста, слыхала? Свой человек нужон. Мелетий и прежде туда ходил, когда Дон под белыми лежал. В девятнадцатом в Царицыне власть кожаных анафеме предал. И оба канули. Несть могилки им.

– Почему ты за другого не вышла?

– Да как же? Гора сосватал меня. Монисто видала?

– Видала.

– Вот те вещественное доказательство. А мы искали яво. Писали туда, в Чершавскую-то. Письмо за письмом.

– И чего?

– И ничего.

– Совсем?

– Вовсе.

– Я бы столько не смогла ждать.

– А я жду.

– До сих пор?

– До сих пор.

– А вот как же так без детей?

– Тю, да что ты, донечку, я-то без детей? Не понимаю даже. У меня ведь шестеро деток-то.

– Липа, а что есть жизнь?

– Это в скорлупочке у Бога.

– А смерть?

– Вылупился.

– А любовь уходит?

– Любовь – та, что приходит. А уходит – то не любовь. Вот у Диночки така страсть была. Стреляли в жаниха её за страсть ихнюю. И что?

– И про Диночку знаю. Ведь они с Милицей встречаются то в Питере, то у нас в Москве.

– Всё реже, да реже. Дина она такая стала…чужая, почти весёлая. Живёть-то хорошо. За чина высокого вышла, из чекистов.

– Липочка, ЧеКа давно отменена. Теперь МГБ.

– А всё одно, при большой должности. И детишков не родила. Всё только с Мушкиными возится. Подарками задаривает.

– Липа, дети Мушки и Константина Леонтьевича давно выросли.

– Так-так, выросли. А у меня вся жизнь долгая вот здесь, в переднике. Вот руки-то и перебирают цельный день. То мыслю, как зиму переживём, лавки в саду пересчитать бы. То думаю, как гречу растянуть до следующей выдачи по карточке. То кажется Толик, малой, вбежит, то Милочка в люльке заплачет. А то вдруг ты по полу ножками шлёпаешь мне навстречу. Видела я, много раз видела Диночкин глаз завидущий на деток наших. А сама-то она не злая, добрая и красивая по сию пору.

– А тот жених её…

– Поэт-то?

– Поэт.

– А ён, как все. Погиб в сорок первом. Родина гибла и его погубила.

– На войне?

– Если бы… Заарестовали его за стишки. Под Казанью где-то погиб на этапе.

– Диночка говорила мне, что любовь – неконвертируемое чувство. Папа мать мою двадцать лет любил, и вот стёрто вчистую. Видно, так и есть – не получил сторицей, отступился.

– Папа твой возле тебя грелся восемнадцать лет. А как ты сбежала, тут и сам уехал. Нет. Не дал ему Бог любви такой, как евоным родителям. С того и мучается, поди. Всё ходит, ходит, думат, карябает чё-то на бумажках. Женьку нашего энта Форточкина окрутила, когда ён, должно, навсегда холостяком принял остаться. Ан, нет. Вона, какую радость последнюю нам подарил, Саша-Душа у нас в доме.

– Почему же последнюю? Будет радость, будет.

– А ты чего? Только канонаршила, а вдруг ревёшь?

– Дедушку вот с тобой вспомнила. Скучаю. И папку жалко.

Нянька держала голову Шуши на коленях, запихивала упрямую её прядь за ухо и шептала, как дитю малому, скороговоркой: «Одно горе прошло; вот, идут за ним еще два горя. Второе горе прошло; вот, идет скоро третье горе. В продолжение времени, времен и полвремени. И смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, все прежнее прошло».

И правду нянька сказала: пришло второе горе.

За деинькой и сама Липа вскоре отошла. Схоже уходили. Мирно. Лавр Павлович утром на Троицу не вышел к завтраку. А как Мила не дождалась отклика на свой стук в кабинетную дверь, так всё и выяснилось. Приснул в кресле под зелёным светом. Мила свет выключила. Тихо отошёл. На столе открытый синодик, клюкарза и галтель, прокопчёный образ «Спаса Нерукотворного». И ландышевыми каплями пахнет. Также тихо отошла нянька. Пролежала в постелях недолго, дней с пять. Никого своим уходом не нагрузила. Расставаясь, шептала: «Дышу, дышу, а до души никак не достану». И затихла. Померла, не дотянув до страшного дня – «Ивана Пролетного». Каждую осень Липочка праздника того страшилась. Как подходит, велела ножи прятать, капусту не рубить, яблоко с ветки не снимать, картохи из подпола не подымать, нож острый после полуночи в руки не брать. Да всё за елейником следила, не угас бы под иконою Иоанну Крестителю. Мила подсмеивалась над нею. Зря, выходит, боялась Липа «страшной осени». Отошла в конце лета.

После похорон Николу дырявого и Николу паленого из нянькиной светлицы Шуша переселила в свою комнату – бывшую Вивеину. И теперь на неё со стены смотрел Николай Угодник, ликом расстрелянным и ликом прожженным. Надо в церковь снести. Теперь можно.

А в доме оставить всё как есть, как было при деиньке и Липе. Жить как внутри старинного романа, в древней усадьбе посреди современного города с гигантскими светящимися панно рекламы, заглядывающими в лантратовский двор и сад. Город пульсирует электричеством, неживым светом, запитанным в цепь событий и обстоятельств, силой и уймищею которых снесена Сухарева башня и Крестовские водонапорки у Виндавского вокзала, заброшена Бахрушинская богодельня, взорван собор Александра Невского на Миусе. Но подаёт в город воду Алексеева водонапорка. Перекинулся через ленточку Яузы арочный Катенькин акведук. Спит в усыпальнице голова инженера-строителя на Пятницком погосте. Закольцовыны тропинки в Сокольничей роще возле Чёртова пруда. Принимает больных Шереметьевский лазарет. А в Аптекарском огороде поблёскивают стеклышками оранжереи, наполняется водой и заморскими рыбами имплювий. Пусть слобода зарастает вокруг каменными башнями, как зубцами крепостной стены. Пусть вечерами окна Большого дома слепят огни девятиэтажек, неоновые вывески. Среди новостроек до скончания века своего будут ютиться не покинутыми два осевших, вросших в землю дома, с дубовыми ставнями и резными наличниками, с навершиями и кокошниками, с берегинями и прибогами. Будут смотреться со стороны как захолустное умирающее поместье, как палаты древнего городища на краю овражка, оставшегося от пущенной под землю Таракановки: и снести недосуг, и оставить не к месту. И флигель пусть до времени пустует. Его будут содержать в порядке на случай приезда кого-то из родни: зимой протапливать, летом проветривать; в нем лелеять надежды на воссоединение во имя жизни будущего века большой, разлетевшейся по миру семьи.

3

Гравёр. Запах серы

Поезд мчался на долгих ночных перегонах, как убегающий от погони, как чудом успевший хвостовым вагоном перескочить горящий мост, не провалиться всем составом в пропасть. Окунутая в синьку, с подтёками, луна держалась стоповых огней, металась то на правую, то на левую сторону по ходу. Казалось, блестя своим перламутром, спешит заглянуть во все окошки купейного, ничего не упустить.

В четвертом купе прицепного вагона ехали трое, с утра перезнакомившиеся, наладившие дорожный быт, выспавшиеся днем, напившиеся чаю, насытившиеся промасленной молодой картошкой в патине кожуры и вялого укропа, сторгованной через окно на коротких дневных остановках. Настал час вечерний, нехлопотливый, разговорный. Мужчины сидели друг против друга на нижних полках. Загорелая девушка в ситцевом сарафане на бретельках лежала на верхней, подперев щеку рукою, глядя вниз на попутчика и не видя отца. Попутчик, лысый, старомодный человек, протирал очки оконной шторкой с полинялым логотипом и изредка всхахатывал, слушая соседа. Четвертое место пустовало, и за ним с неустанным интересом следил проводник. Удивительное дело нынешнего «бархатного сезона»: билетов не достать, а вагоны идут полупустыми.

Отец рассказывал, как три недели назад они с дочерью, отринув всё тяжкое, что налегло тем летом, решились-таки на поездку к югу, дикарями к Чермному морю. Как вышли на прогретый перрон Рижского, бывшего Виндавского вокзала с билетами в нагрудном кармане, с баулами в руках, с провиантом в авоське и соломенными шляпами на резинках за плечами, так и встали на месте, ошарашено озираясь.

Навстречу им, пихая и толкаясь, шла толпа раненых. Солдаты в выжженной солнцем и потом форме, с пыльными угрюмыми лицами, с глазами каликов перехожих брели куда-то в конец перрона. Конечности у солдатни кровоточили, неумело перемотанные несвежими бинтами. Между ними металась, кружась на месте, сестра милосердия в спаржевого цвета платье под белым замызганным фартуком, с крупным вышитым крестом на груди. Где-то гремел литаврами и трубами духовой оркестр. И от перрона мягко, отдуваясь паром, как поспевший самовар, отходил бронепоезд. За пыльными пятнами солдатского обмундирования в глаза резко бросилось кипенно белое кружево платьев, шляп и зонтов дам из встречающих, золото офицерских погон, кантов и аксельбант. Отъезжающие с баулами и авоськой вопрошающе смотрели на свои шаровары и резиновые вьетнамки-лягушки, медленно продвигаясь вперед по перрону, изредка встречая такие же недоуменные лица пассажиров с чемоданами. В торце перрона им открылся полукруг военного оркестра с дирижирующим капитаном и возле – высокая открытая бричка с парой впряженных лошадей. В бричке сидел человек в клетчатой рубашке с засученными рукавами и сипло, сорванным голосом в рупор перекрикивал оркестр: «Перекур тридцать минут. Далеко не расходимся, товарищи». Локомотив подавал к перрону купейный поезд.

Когда угнездились и состав тронулся, духовой оркестр заиграл бравурный марш, заржали лошади у перрона и удаляющийся вокзал снова запестрел серым, алым, золотым и кипенно белым. А отъезжающие пассажиры, глядя в вагонное окошко, вдруг притихли. На миг показалось, и та, другая жизнь, горько-соленая, с кровцой венозной на замызганных бинтах могла быть их жизнью.

– Удивительно складно рассказываете, Евгений Лаврович, как по писанному. По профессии кто будете?

– Гравёр.

– А, гравёр… «Сколько светлых лучей ты даришь моим ночам». Вот это вот всё?..

Отсмеявшись, лысый, перехватил почин и принялся за байки литфондовского санатория в Пицунде. А после вдруг посерьёзнел, надел очки с толстыми линзами в роговой оправе, сделал актёрскую паузу и стал зачитывать из тетради в коленкоровой обложке милым людям, будто посланным в спутники добрым дорожным ангелом: ««Люблю огни малые: ночники, настольные лампы, матовые светильники в дребезжащих вагонах (как задраенные иллюминаторы), люблю свечи и лампады – свет утешающий. Люблю свет, дающий призрачность покоя в круге своем, обещающий увод от напастей, что во мраке за ним. Тихий свет – дар и благодать, точка притяжения: тянет из темноты вынырнуть в его круг под абажуром, под благодатью. Люблю тлеющие угли, светотени, блики, светлячковые переливы…

Люблю время между волком и лисицей, когда мощь дневного солнца притушена, когда сумерки встают, неполный свет, когда замедляется течение минут, когда виден сам переход от света к тьме. Выпадает суета из рук; и руки вдруг без дела лежат на коленях, а взгляд устремляется в листву, в кроны и выше, выше.

Люблю весну позднюю – заминку, задел, паузу перед буйством цветения. Люблю предвкушение тепла, надежду на последующую ярость солнца, веселящий зной. Черновик лета…

«И услышал я голос с неба, говорящий мне: напиши, отныне блаженны мертвые, умирающие в Господе». И написал так…»

– Там много чего ещё. Представляете, Шуша, какою рукою это выведено? Не перевелись на земле люди, Слово несущие.

– А какою рукою, Артем Артёмыч? – девушка пыталась наклониться так, чтобы помимо лица спросившего разглядеть сверху и лицо отца.

Но отец, как назло, откинулся спиною к стене, и тень от верхней полки скрывала его фигуру по пояс, оставляя на свету только замкнувшиеся в замок пальцы рук на сведенных коленях.

– Евгений Лаврович, вот молодежь не представляет, но мы-то с вами – почти ровесники, люди пожившие, повидавшие, нам-то понятна глубина, редкость, – говоривший вытер вдруг вспотевшую лысину носовым платком, будто четверть часа назад не помнил о нем, протирая стекла колыхавшейся шторкой. – Мне по роду занятий приходится вычитывать несметное количество строк, пока найдешь слово, наотмашь бьющее, обжигающее, сердце пристыдившее или примиряющее с непоправимостями жизни, обнадежившее. Я работу золотоискателя люблю. Но читать ненавижу. Издержки работы издателя. И дня не смею пропустить. Не читал день – вроде как поистратил зря, не намыл.

– Книга – дух, книга – душа, воздух. Так отец мой говорил, Лавр Лантратов.

– Да, деинька так говорил…

– А у меня оскомина книжная, знаете откуда? Со студенчества, с филфака… Ты прочти-ка тысячу страниц за день. И в нынешний отпуск дал себе слово: ни одну рукопись в руки не возьму, ни одну книженцию не открою. Сначала держался. Экскурсии там, солнечные ванны, душ Шарко. Но окружение, знаете ли, санаторское не способствует. Окружение подвигло к уединению. Люди искусства… Все великие, вот все, даже не через одного. Через неделю стал с рассвета от тех мудрых ликов и благолепных разговоров сбегать и объявлялся в апартаментах за полночь. Меня даже выселить грозились. Но потом оставили в покое. И скитался по городку, у моря часами блуждал. Вот лысина репою запеклась. Пару романов в уме сочинил. Про наше издательство, но оба почему-то на шеридановскую «Школу злословия» походят. И устал отдыхать. Жена телеграммами закидала: скучает. Решил раньше в столицу сорваться, не догуляв неделю. Сдал билет в «СВ», чудом удалось достать в прицепной вагон. И буквально за день до отъезда в руки мне совершенно нелепым образом попадает вот эта вот вещь. На последней странице инициалы Е.Л.Л. То ли Еремеев Леонид Леонидович, то ли Еланский Лука Лукич, то ли Ефремов Леонтий Львович…

Артем Артемович бережно ладонью ощупывает тетрадку, как будто пытается убедиться в ее вещественности, разглаживает загнувшиеся кверху уголки страниц. Шуша в «отпускном» сарафане ловко, как юнга, спускается сверху на нижнюю полку. Накинув кофточку на голые плечи, усаживается рядом с отцом. А прижавшись к пижамному плечу и подсунув руку под отцов локоть, с трудом размыкает сжатые «в замок» его пальцы.

– А что за нелепая история?

– Да принялась там за мной одна дамочка увиваться – раскрахмаленная. Каюсь, поначалу, как бес попутал, загляделся в синие очи. Но потом мне сосед по палате, старикашка, так себе лирик, доставляет слушок-с. Активные наши литфондовские дивы, бухгалтерша и профсоюзная лидерша, женсовет, ядрёна корочка, решили, отшельника проучить. Это меня. И вот той самой синеглазке доверено обольстить зазнайку, как опровергающего их постулат о стопроцентной неверности мужского курортного населения законным женам.

– Что же, устояли? – поинтересовался Евгений, не выбираясь из тени.

– Представьте, устоял. Они мне свидание с синеглазкой устроили возле куртины. А я начеку. Сидели на уединенной скамеечке. Лавр благоухал. Жара египетская. Синеглазка обмахивается, кофточку расстегивает. Вот-вот с обмороком ко мне в объятья завалится. А лавр шевелится и благоухает. Тут я на лавку вскочил и как заору первое в голову пришедшее – из Гаудеамуса: Gaudeamus igitur, Juvenes dum sumus!

В купе встревожено заглянул проводник, зардевшийся свежими пятнами, и тут же захлопнул металлический замок двери. Рассказчик продолжил.

– Синеглазка вмиг очухалась, пальцем у виска покрутила и бегом тропинкой к корпусу, кофточку на ходу застегивая. А из кустов лавровых такой прононс рязанский раздался, что и в колхозной скотобойне не слыхивал. Слез со скамейки. Вижу лежит тетрадка, какой дамочка обмахивалась. Вот ту ночь я не спал. Оторваться не мог. Я же его всю жизнь искал, человека такого. Е.Л.Л. Евстратов Лев Лазаревич?..

А утром вызвал с гимнастики бухгалтершу и профлидера, объяснил муку свою. Они вошли в понимание, отыскали синеглазку – оказалась местной парикмахершей. И почему парикмахерши вечно сами с какими-то непотребными прическами? Вобщем, выяснилось, тетрадку забыл в кресле один отдыхающий, вроде бы, поэт. Потому что, когда она его под полубокс стригла, он ей всё Есенина, Блока зачитывал, а после на свои перлы перешел. Объяснил я ей, как важно найти хозяина той тетрадочки. В обед у столовой всех мужчин после сорока по полубоксам отлавливали. Народ эпидемию заподозрил. И что думаете? Нашли-таки. Он, правда, от нас чуть наутёк не пустился; такими алчными взглядами мы в него вперились. Но оказался вполне приличным человеком, чего не скажешь о нем, как о поэте. Стишки эпигонские, дрянь стишки. Оказывается, тетрадку заполучил как нагрузку к призу в шахматной партии. Играли они с одним…временным трезвенником. Тот часы проиграл, панаму новую, галстук и вот тетрадку эту. Поэт собирался из беллетристики, как он выразился, чужие крупицы извлечь и слепить собственную нетленку. А вот зачем ему панама чужая нужна, не скажу.

– И шахматиста нашли? – не выдержала, забегая вперед, Шуша. Евгений Лаврович вдруг легко рассмеялся.

– К вечеру. Обнаженным и едва живым. Обобрали его, видимо, партнеры по доске. Поэт говорит, не осталось ни парусиновых тапок, ни рубашки, ни майки. На трусы сатиновые, правда, не польстились. Если б не мы он так на лавочке и заночевал бы. Ночи-то теплые. Но гнусная мошкара места б живого на нем не оставила. Когда привели гроссмейстера в чувство, кончился сеанс в кинотеатре. У нас там день танцы идут, день кино крутят. Одинокий народ расходился по корпусам, а парочки на берег шли. Так оказалось, утром накануне шахматист играл партию с молодым дарованием, мальчишкой, заглянувшим на санаторную кухню к тетке-поварихе.

– И повариху отыскали? – Шуша прыскала со смеху.

– Шурочка, с Вашей стороны, это не комильфо. Целый день поисков и такое фиаско…

– Провал в финале? – уточнил Евгений.

– Повариху знал шахматист. На опохмел ему я подкинул. До её хибарки добрались довольно быстро, улицею все вверх и вверх, мимо калиток сплошь с табличками «Злая собака». Там на распев тявкали какие-то болдыря и выборздки, будто одна и та же перебегала от плетня к плетню. Где вино в разлив дают, утерял я шахматиста. Дом поварихи стена в стену с кафе-шантаном. И тут знатно облаен. Повариха расспросам не удивилась. Тетрадку не опознала, а парнишку племянником признает. Но юное дарование тем же днём отправили то ли в «Орлёнок», то ли в «Артек». Ну, тут уж я сдался. И кто бы на моем месте не сделал того же? До поезда оставалась одна ночь. Теоретически можно было бы пройти весь город, спуститься сверху почти к берегу моря, дальше снова подняться – на бугор, отыскать смотрителей маяка – родителей мальчишки, добраться до лагеря…Но что-то меня остановило. Иногда, знаете ли, стоит опустить руки.

– Может, та рукопись не стоит подобных усилий? – Евгений улыбался, переводя взгляд с Артем Артёмыча на краснорожего проводника, снова заглянувшего в купе.

– Отдыхайте товарищи…отдыхайте.

– Нет, не то. Какое-то странное ощущение предчувствия: не время, мол. Полезешь, а яйца нет в ларце, а иглы нет в яйце… Из рук уходит. Жизнь научила: оглядеться, оправиться. Может, парнишка сам объявится? А? Но ведь так не бывает. Уехал в пионерлагерь. Стоит сейчас на линейке. Даже имени не знаю.

– Славик.

– Что Славик? – Артем Артёмыч взглянул на собеседников, цепко, сощурясь, не поняв, но будто догадавшись. – Ага… вот оно, началось: «И иудеи требуют чудес, и еллины ищут мудрости». Пододвигает жизнь, пододвигает…

Отец и дочь улыбались, сдерживаясь и едва не хохоча.

– А собачку поварихину зовут Гай. Он сын Цезаря – сторожа на маяке – тоже знатный пёс.

– И хозяин у Цезаря хорош. Морячок с траулера.

– Пап, ну причем тут морячок?..

– Так-так…ждал чего-то такого-эдакого. И вот попутчики…Целая история получается.

– Пап, можно я? – Шуша, не дожидаясь согласия, затараторила. – Мы спонтанно собрались. Лето у нас гибельное вышло: двое похорон. Опущу, потому что о том бегло не смею. Приехали дикарем, устроились. Комнату сняли у смотрителей маяка. Дружная семья, муж с женой, старший сын на тральщике ходит и младший, шестиклашка. Родители его нарочно к шахматам приохотили, математику подтянуть. Я его натаскивала вечерами. Тетрадки у него есть такие вот, в коленкоровых обложках, как эта, папкина. А инициалы Е.Л.Л. – Евгений Лаврович Лантратов. Вот он Вам – собственной персоной. Гравёр.

Поезд прибывал к узловой станции, к большой ночной стоянке, и постепенно сбавляя ход, выдохшись, затих. Сгущалась горячая темнота. В высоте над перроном хрипло и тревожно через шорох помех переговаривались диспетчеры: «Лебединое озеро»… «Белый дом»… «кантемировцы». Мирно спали в поезде, не прислушиваясь, продлевая настроение лени и неги, отпускники, командировочные, путешественники. По составу перебегали из вагона в вагон проводники, спускались по ступеням на щебень, сонные и встревоженные кучковались у вагона-ресторана. Дежурный электрик что-то горячо объяснял повару и официантам. И все затихали, когда над ними через треск и шуршание снова вскипала перекличка: «Форос»… «Горбач»… «ррреволюция»…

Поезд встал, и обгоняющая луна прекратила метаться. Застыла, растеряв перламутровую синь и белила. Словно подпаленная, словно пеплом подёрнутая среди безводных облаков, носимых ветром. Ночь прошла, а день приблизился. И всякий остров убежал, и гор не стало. И семь светильников светило будто семь церквей. Состав замер; люди спали крепко как в детстве, когда Николай Угодник младенцев рукой по спинке постукивал: «Баю-бай, баю-бай».

Люди спали.

А один, из четвертого купе хвостового вагона, лежа на нижней полке, слыша далекий запах серы, но не разобрав металлического скрежета голосов переговорной рубки, уставился в темень, и всё шептал, опасаясь забыть до утра и боясь разбудить фонариком соседей по купе: «Время. Время низких стрижей или ласточек, время дождей не пролившихся, время семечек на скамейке, девичьих посиделок и грёз, время отдыха, время гроз, стороной проходящих. Время яблочек – слаще нет и не будет уже. Время сумерек на меже между лисицей и волком. Быстрый почерк иголки на зажатом в пяльцах холсте. Шелест в конце огорода в парниках под рогожкой – еле слышно там что-то растет…Мошкара, будто рой скомороший, над бутонами пляшет. Время бутонов. Не раскрывшихся в цвет. Еле видимый след – тоже время – облаков, выглянувших наружу. Целый мир уместившийся в луже, а начавшийся где-то вовне. Время тикает слева во мне. Одни люди живые, другие мёртвые, а те и другие – люди. Время бродит, время всегда в крови человека бродило. И не раз человек услышит запах серы. Но если сам себе не подивится однажды, спасён не будет».

Или мир, или жизнь, или смерть, или настоящее, или будущее, – все ваше. Кроткие унаследуют землю и насладятся множеством мира. Время жизни проходит, как сновиденье, как цвет.

Время жизни проходит, а люди изводят его на тлен. Редко кому удаётся всё: и человеческое слепить, и Богово построить. Счастье по наследству не передаётся, по завещанию не переходит. И глупо ждать, что и тебя накроет любовь в точности как у Лавра и Ландыша. Может, ему, гравёру, даны другие эмоции – равные любви: он умеет сочинять. А любить нужно одну. Всю жизнь любить одну. И разве может быть иначе? Следующих ты не любишь, долюбливаешь. Но пусть его девочка, его дочка, всё же сумеет получить любовь настоящую, не заменяемую. Пусть у неё сложится свой роман, ничем не осложнённый. Пусть вызреет первое чувство, которое так вдруг возникло у нынешним летом, у моря на маяке. А как возникает настоящее – только вдруг. Дочь напоминает его самого, молодого, когда его первую любовь, его единственную любовь, увезли родители из города. Тогда только шептали слово алия. Думали, расстаются ненадолго, а вышло навечно. Пусть у дочери всё сложится с тем пареньком – старшим сыном служителей маяка. Как странно им выпало полюбить – почти с горя, с нелепой ссоры. Шушка отлично плавает с детства. Ей показалось, что человек, заплывший за буйки, тонет. Она ринулась спасать. Далеко в море очень тихо. Нет прибоя, нет чаек. И утопающий не кричал. Он молчал. Только уходил под воду, потом выныривал. А когда Шушка подплыла, схватил её за волосы. Они боролись. Пока она не ослабла, не затихла и не отдалась тишине и сильной руке. Уткнулась в плечо его, куда съехал крестик на гайтане, знакомый, восьмиконечный. Он вытащил её на берег у заграждения дикого пляжа. Тут мало народу и им никто не мешал приходить в себя. Оба еле отдышались, смотря в небо. Потом она села, махнула мокрой косой, обдав его холодными брызгами. И никак не хотела поверить, что он уберёг её, что не тонул. Шуша скептически относилась к спасателям городского пляжа, заводящим романчики каждым курортным сезоном. Но оказалось, парень – мореход и лишь подрабатывал на берегу между рейсами своего траулера. Невозможно портить им первое чувство, как испортили ему, Евгению-Жеке, когда им обоим говорили: ищи свою, ищи своего. Ей запретили общаться, упоминали гиюр. Его родные внушали собственное понимание лучшего, но прислушались бы, можно было бы что-то придумать, переубедить. Но её родители назвали свою девочку олой и стремились в молодое государство, собирающее своих граждан по всему свету. Снялись внезапно, так до сих пор и не узнал, добрались ли до границы. Казалось, забылась история их побега, как и его история увольнения. Тогда в редакции газеты появился чудесно компанейский парень, весёлый, с немного навыкате, бычьими глазами. Быстро сошлись с ним, удивляло родство совпадений: много общего во взглядах на жизнь страны. Однажды на кухне у коллеги, где шумно отмечали очередной юбилей, закадычный друг позвал покурить. На лестнице с подожженными, свисающими с потолка спичками весёлый предложил повышение должности до замглавреда. И всёго-то малость взамен потребовал: рассказывать. Просто рассказывать про дела редакции. Как бишь его фамилия, да, Варфоломеев. Литературная фамилия, не смешная. А вот имени не упомнить. И он так заливисто смеялся на всё парадное, когда Женька послал его к растакой-то матери, что выглянула соседка напротив и пригрозила милицией. Больше они не встречались; а через два дня главред, пряча глаза, посоветовал уволиться по собственному и уехать на время в Братск или Тайшет. А почему уехать, если тут земля твоя, откуда и силы и любовь, и веру черпаешь. Уволился, да не уехал. Ушёл в кулисы, в будку гравёра. Подальше от развращающих правду. Не прививалось ему советское. И он не дворянин по рождению – что ему сословия – обмирал над судьбою русского дворянства, оплакивал не отпетых, ставя памятную надпись на серебряной табакерке. И долго ещё думал над странной породой новых людей – изощренцев, с переходящим в поколения образом мыслей абсолютно ледяных людей, с атавистическим признаком отсутствия души. И снова те воспоминания причиняют боль, надо же. Нынешнее летнее чувство Шуши так невозможно-неистово напоминает его собственное чувство тридцатилетней давности, что хочется, чтобы непременно сложилось у девочки с тем матросиком. Людям не требуется много времени понять, что они любят. Больше времени уходит, чтобы понять, любят ли их. Иногда уходит вся жизнь, чтобы найти себя в другом человеке. То, как дети расставались, взрослым на маяке всё сказало про их любовь. У влюблённых нет сомнений: они свидятся после прихода из рейса. Но он, старый циник, неудачник-гравёр, царапающий чужие признания любви на странных предметах, он – безвестный, бессовестный сочинитель романов, вдруг верит, что так и будет. Горе ходит по пятам за влюблёнными. Но и ему хочется, до темноты в глазах хочется, чтобы свиделись. Потому что через их молодость, их счастье, встаёт перед ним его молодость, такая же бездумно бесшабашная, схожая и несхожая с их историей. Потому что тогда счастье восторжествует над несправедливостью. Потому что в них есть побеждающее начало. Потому что тогда надежда не посрамится, в безысходности найдётся выход. Кажется невероятным, что нас не будет когда-то, а светило в окне не потухнет. Удастся ли разгадать что-то – что пока постичь невозможно? Хочется думать, как только дойдёшь до способности принять и понять, непременно получишь ответ, расшифровку и тогда станешь смиренным, кротким и утверждённым.

Настоящее – неразличимо. Будущее – доступно. Недосягаемо – прошлое. Как близко, как сильно, иной раз до боли встаёт прошлое. Так никогда не обжигает болью будущее. Но будущее уже существует. Оно непереносимо. Неотменимо.

Время снова пахнет серой и бедою.

Но вы не бойтесь. Ничего не бойтесь. Нечего бояться. Ни мора, ни смерча, ни серы. Идёмте по сердцу-Солнцу, идёмте на зов любви.

И сами ищите, с кем вы, где вы, чьи будете. Сами решайтесь сказать: когда светильник Его светил над головою моею… Сами спрашивайте, что скажет Он во мне и что отвечать стану?

Не бойтесь.

И будет, и будет.

Мы станем счастливы. Мы летим».

Content

Галина Калинкина
Лист лавровый в пищу не употребляется…

ПРОЛОГ. Глава НОВЫЕ ЧИСЛА И ДНИ 1 Смертный список 1991-й год

2 Пустые стулья 1991-й год

Глава СТАРЫЕ ЧИСЛА И ДНИ 1 Проходящие как деревья. 1913-й год

2 Связывать и разрешать 1915-й год

3 Дрездо и мыльник

4 Рояль под снегом

5 Больше, чем жизнь

6 Мышарник

7 Мировая революция

8 Непоминающие

9 Уплотнители и уплотнённые

10 Фребеличка и поборщики

11 На Талановской даче

12 «Щепотница»

13 Гайде-Гадина

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. 1921-й год 1 Топор. Топливо. Тепло.

2 Кудесы

3 Адька. Козу не сглазишь

4 Дом превозмогает

5 Спички. Масло. Свеча

6 «Есть и будет!»

7 Воевода больше болярина

8

9

10 Подмётные письма

11 Ультиматум

12 Праздник Праздников. Всенощная

13 Праздник Праздников в Последнем переулке

14 «Мох, порох, шорох…»

15 Минуты незнания. Дни наградные

16 «На невидимом Христе камень»

17 «Точить ножи, бритвы, ножницы…»

18 Писать в раскол

19 Дожди даны и даримы

20 Варфоломеевская ночь

21 «Фильянчик»

22 Праздник обретения

23 Оглушительные новости. Исполать

Глава В ПРОДОЛЖЕНИЕ ВРЕМЕНИ, ВРЕМЕН И ПОЛВРЕМЕНИ 1991-й год 1 Беглец и беглянка

2 Мефимоны. Последние времена

3 Гравёр. Запах серы