Место клизмы изменить нельзя

Рассказы морского доктора

Михаил Сорин

Редактор Владимир Алексеевич Мурзин

Оформление обложки Владимир Алексеевич Мурзин

© Михаил Сорин, 2019

ISBN 978-5-0050-1027-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Дорогой читатель!

Сегодня Вы держите в руках очередную книгу популярного балтийского автора, организатора и руководителя Литературного объединения «Остров Вдохновения», поэта, барда Михаила Сорина. Его первая книга с запоминающимся названием «Тот не моряк…» вызвала живой интерес читателей.

Врач по профессии, военный моряк, талантливый режиссёр Михаил Сорин обладает тонким чувством юмора и светлой, юной душой. В его рассказах живёт неунывающий герой, прошедший шторма и локальные войны, испытавший боль утрат и радость победы. То он попадает в людоедское племя, то – в самое пекло военного конфликта в Анголе. Но из всех испытаний выходит он победителем. Что поддерживает его, спросите Вы? Ответ на этот вопрос даёт книга, которую Вы держите в руках. И можно только позавидовать автору, ведь большая часть его рассказов автобиографичная.

Светлана Шулешова,

Секретарь литературного объединения «Остров вдохновения» города Балтийска.

Об авторе

Заслуженный врач Российской Федерации

Михаил Борисович Сорин родился в 1947 году в семье военнослужащего, участника Великой Отечественной войны, подполковника, штурмана морской авиации ВМФ СССР.

После окончания 10 класса поступил в медицинский институт города Владивостока, а параллельно заочно учился в Театральном университете искусств имени Крупской в Москве, отделение художественного чтения. В институте руководил студенческим театром миниатюр. В 1967 году перевелся в Витебский Государственный Медицинский институт. Пишет стихи, сценарии для театра. После окончания интернатуры по хирургии работал в Быховской районной больнице врачом-хирургом. В 1972 году призван в ВМФ – начальником лазарета авиационно-технической базы в Быхове-1. ведущий хирург гарнизона. В 1980 году переведён в г. Палдиски военно-морской госпиталь – старшим ординатором хирургического отделения, а в последующем начальником Корабельной группы специализированной медицинской помощи БФ.

За период службы на БФ провел обеспечение 28 боевых служб: Мозамбик, Ангола, Куба, Нью-Йорк, Средиземное море, Индийский океан, Карибское море, Иран, ЮАР,

Медицинское обеспечение всех ОБЭСК проходивших на Балтийском и Северных морях начиная с 1984 года и до развала СССР. Затем БАЛТОПС, совместные учения с Флотами НАТО. В 1991 году медицинское обеспечение перехода подводной лодки в Иран. В 1997 году по приглашению президента ЮАР участие в параде Флотов Мирового океана в честь 75 летия флота ЮАР. Большой опыт оказания неотложной медицинской помощи в сложных штормовых условиях дальних походов. В Африканских странах по борьбе с тропическими заболеваниями, работа в условиях ведения боевых действий. Общее количество времени, проведенное в походах – 9 лет.

После увольнения в запас в 1997 году, четыре года, работал судовым врачом танкера Ельня. Работа в районах Крайнего Севера. В 2002 году, навсегда оставив моря, назначен заведующим хирургического отделения 97 поликлиники Военно-морской базы г. Балтийска, где трудится по настоящее время. Хирург высшей категории. Указом президента от 20 ноября 2008 года присвоено звание «Заслуженный врач РФ». 9 ноября 1985 года награжден медалью «Воин Интернационалист Народной Республики Куба», член Союза ветеранов Анголы.

Более 15 лет возглавляет литературное объединение «Остров вдохновения» города Балтийска. Автор семи сборников стихов и прозы. Заслуживает внимание книга «Канцер – не приговор» в которой автор рассказывает о том, как сумел преодолеть тяжёлую смертельную болезнь. Несмотря на серьёзность и даже трагизм темы, книга пронизана мягким юмором и трепетной любовью к своим близким, пронизана той самой верой, надеждой и любовью, которые помогли ему выйти победителем из почти безнадёжной, по мнению врачей, ситуации.

Практика

Все мои невероятные приключения происходили со мной только по одной простой причине – я всегда хотел быть первым и добивался этого, чего бы мне этого не стоило. Я учился в Медицинском институте и уже на первом курсе, как только у нас началась санитарная практика, вместо того чтобы выносить судно, протирать полы и выполнять всякую другую не нужную, на мой взгляд, работу, стал учиться делать инъекции больным, в чем довольно быстро преуспел и сильно гордился этим своим достижением. Вообще к концу первого курса чувствовал себя почти врачом. Направо и налево раздавал медицинские советы, пытался всех лечить и страшно возмущался, если кто-то пренебрегал моей помощью. Осенью, как было принято в то время, нас отправили на картошку. Стояла восхитительная погода. Листва деревьев отливала золотым багрянцем. Лучи солнца купались в кронах деревьев и искрами скатывались вниз, прячась в еще сочной траве-мураве. Птицы создавали семейные многоголосья и пронизывали окружающую природу невероятными трелями. Нас привезли на автобусе и выгрузили возле правления колхоза.

Первый час прошел в томительном ожидании, но про нас, словно, забыли. Студенты народ, не унывающий, и уже скоро мы начали петь, играть в карты, поглощать взятые на первое время продукты. Всех охватило какое-то безрассудное веселье. Стоял такой хохот, что даже местные дворняги, возмущенно лающие на наше появление, смолкли. Как вдруг, словно из воздуха, перед нами появились две импозантные фигуры. По всей вероятности, это были две женщины, а может мужчина и женщина, разобрать было трудно, так как одеты они были одинаково, лица обветрены, растительности на лице никакой, голоса похоже охрипшие.

– Мы, стесняемся спросить, – обратились они к нашей компании хором, – кто тут из вас докторками будет?

Они так и спросили: – «докторками», – но у нас это, как ни странно, никакого удивления не вызвало.

– А все мы тут доктора, – нахально ответил мой голос -обращайтесь к любому.

– Тогда скажите нам, кто из вас по зубным делам мастером будет?

– Если по зубным, то это к Петьке Брюханову, он у нас разрядник по боксу, с зубами разбирается с одного удара.

– Зря ерничаете, – заметил или заметила одна из подошедших – у нас действительно проблема, нашего зубника на той недели проучить хотели. Так пострадавший удар не рассчитал или кол очень крепкий попался.

– Так кто пострадавший?

– Васька, конечно. Зубник крепко выпимши был и Ваське вместо заднего зуба передние два выдернул, а он свататься собирался. Ясное дело, что за щербатого ни одна девка не пойдет. Мы хоть и деревенские, а форс соблюдаем и марку держим. Так вот, зубника отпели, поминки, как положено, справили, а что дальше делать не знаем. Вдруг новость, говорят, докторков нам на уборку картошки прислали. Мы-то теперь после всех потрясений долго отходить будем, а урожай не ждет. Его убирать надо. Вот вас к нам на помощь и командировывают, – говорящая тяжко вздохнула.

– Да, ситуация, – посочувствовал кто-то из наших, – чем и помочь не знаем, вот если только Мишка, он у нас по лечебному делу большой мастер, ему что уколы, что зубы, раз плюнуть.

Я во время этого последнего диалога был занят светской беседой с первой красавицей нашего курса Галочкой Гордиевской и совершенно упустил нить последнего разговора, как оказалось зря. Очухался я только тогда, когда меня внезапно подхватили под руки и куда-то потащили.

– Эй, как вас звать? – заорал я истошным голосом, – куда вы меня тянете, хотелось бы мне знать, разьедри в двери ваше коромысло, – вставил я новое, только что услышанное, выражение.

– Не дуйся и не горлопань, – послышалось в ответ, – тебя нам отрекомендовали, так что будь любезен, приступи, а уж мы тебя отблагодарим, будьте спокойны.

– Ну-ну, одного уже отблагодарили, колом по голове.

– Это уж кто что заслуживает, тем более что предшественник твой, царство ему небесное, от самогона и не просыхал, где уж ему руками, трясущимися зубы рвать, тут бы стакан до рта поганого донести не пролить и то слава Богу.

Пока мы вот так мирно беседовали, меня куда-то продолжали тащить. Внезапно мои похитители остановились.

– Все, пришли, кажись, заходи и осваивайся, а мы народ пойдем обрадуем.

Меня втолкнули в дверь какой-то избушки. За спиной скрипуче лязгнула дверь и все стихло. Я огляделся. Изба, как изба, стены бревенчатые, полы деревянные. Все, как в старинных русских сказках. Даже на душе как-то спокойней стало. У окна стоит маленькая бормашина, рядом столик, а на нем инструменты разные, названия которых и их назначение, кроме щипцов, конечно, кто ж их не угадает, я со своим первокурсным образованием точно не знал.

Все, это конец, промелькнуло у меня в голове, и в это время раздался стук в дверь.

– Кто там? – громко прошептал я, – никого нет, все ушли на уборку картошки, а врача схоронили.

Дверь опять со скрипом отварилась и в кабинет вкатилась маленькая старушенция. Она была, словно игрушечная и какая-то не настоящая, пока не заговорила:

– Ты что ли новый докторка будешь?

– Да, как вам сказать? Если честно, то нет. Нас сюда на колхозную практику прислали.

– Вот и практикуйся, коль в докторки записался. Бабы сказали, что ты зубных дел мастер, так что давай, родимец лечи меня, а то вторую ноченьку не сплю, достал меня зуб окаянный. Да про своего предшественника не забудь.

Вообще-то я зубных врачей не то, чтобы очень боюсь, я их просто опасаюсь. Помню в детстве, меня так напугал вид этих явно средневековых инструментов, что я удрал прямо из кабинета стоматолога, когда надо было залечить маленькую дырочку в зубе, а потом этот зуб сгнил, и его пришлось удалять. Анестезия была сделана не очень качественно, поэтому больно было по-настоящему, в результате мое подозрительное отношение к этой древней профессии осталось.

Надо же было так вляпаться и все мое бахвальство виновато. Все, больше никогда – закрутились в голове благие намерения. Но не зря говорят, что ими выстлана дорога в ад. А бабулька в это время уже забиралась в кресло.

– Ну что, родимец, иди сюда, – раздался ее скрипучий, как дверь голос.

Я оглянулся. На меня из открытого рта негаданной пациентки глядел всего один зуб, но какой… Он был, как старое трухлявое дерево в непогоду.

– Господи, помоги, – прошептал я про себя, – ну с одним зубом я как-нибудь справлюсь.

– Ты что там шепчешь? – заинтересовалась опять бабка.

– Молитвы медицинские перед работой читаю.

– И то правильно, – одобрила нежданная пациентка, – хоть один благочестивый попался, а то все нехристи, да пьяницы горькие попадаются.

Подойдя к инструментальному столику, я еще раз огляделся, чего здесь только не было и почти все незнакомое.

Так, вот это точно щипцы, но какие из них мне понадобятся, а не все ли равно? Беру любые и к делу – мысли еще не успели остановиться, как я схватил самые большие – ими точно не промахнусь.

И не промахнулся! Когда я открыл глаза, бабки в кабинете не было. В тазике лежало что-то красное.

Надо бежать – была первая мысль – но куда? Если пациентки нет, значит, жива, а если жива, то за односельчанами помчалась, а те возьмут колья и сюда. Что делать?

И в это время дверь опять начала медленно отворяться. Я юркнул за шкаф и затаился. «Живым не дамся» – мелькнуло в голове что-то из последнего киносериала.

В образовавшийся дверной проем показалось сначала одно здоровенное плечо, затем другое, а вместе с ним громадная лохматая голова, потом и все остальное. Кола не заметил, зато под мышкой прятался большой пакет. Наверное, утюг – первое, что мне пришло на ум.

– А здесь никого нет – промямлил я прилипшим от страха к небу языком.

– А вы кто? – пророкотал басом мой вероятный киллер.

– Я? – совершенно искренне осведомилось мое трепещущее от ужаса существо, – мы тут на картошке, так вот решил зайти в порядке ознакомления.

– Да знаем, знаем. Уже наслышаны. Я вот тут с благодарностью….

Зубы заговаривает, гад.

– Нет, это все не правда, я тут ни причём.

– Еще как причем, – мужик раскинул руки и пошел на меня.

– Не дамся, нас медиков голыми руками не возьмешь! – Задушено сипел мой голос.

– Да уймись ты, скромняга. Ведь ты ж меня спас, ты моей теще – язык выдернул!

Как потом, оказалось, выдернул я все-таки зуб, но бедная старушка месяц не разговаривала от пережитого волнения и зять не зря мне «проставился». А в пакете у него бутыль с самогоном была. Все-таки месяц потом теща молчала.

Вот хвалиться с того случая я стал меньше.

Практика-2

В моей жизни самой прекрасной порой было студенчество, особенно его ранняя стадия, когда себя чувствуешь щенком, вырвавшимся на свободу, когда родительская опека осталась далеко и никто тебе не капает на мозги, что одеть, во сколько время придти с гулянки, домой. Какие у тебя текущие оценки за учебу. Короче говоря, свобода!

Хотя, если признаться, было много и отрицательного в этой, так сказать, свободе. Я, например, все время, ходил голодным. Деньги, которые мне регулярно высылали из дома, благополучно прогуливал в течении первой недели, а потом все время хотел кушать и бывали моменты, когда весь мой обед и ужин состояли из одного пирожка и стакана воды из автомата, без сиропа. Были такие раньше, когда всего за одну копейку можно было выпить стакан «газировки». Вот об этой поре своей жизни я и хочу рассказать.

В свои первые каникулы, после сдачи экзаменов за первый семестр я решил сходить на операцию, то есть в операционную и посмотреть «что почем». В смысле смогу ли я стать хирургом, а эта специальность мне нравилась больше всех. Во всяком случае, так, казалось, в то безоблачное время. Первые три дня я никуда не ходил, отъедался, блевал от пережора и опять ел. И еще сидел возле холодильника. Там у мамы всегда было что—то вкусненькое, и я ждал, когда предыдущая еда усвоится и можно все начать сначала. Наконец организм мой насытился, и можно было выполнять задуманное. Жили мы в маленьком авиационном городке на севере Дальнего Востока. Папа мой занимал определенную должность, и решить вопрос о моем посещении лазарета, с присутствием на операции, было пара пустяков.

Меня встретили с пониманием, обрядили в хирургические одежды и завели в святую святых – операционную. Больной уже лежал на столе. Пока хирурги священно действовали с простынями, отгораживая операционное поле, затем проводили местную анестезию, я мысленно пропитывался окружающей обстановкой и уже почти себя чувствовал таким же, как они могущественным и значительным.

Да, хирургия – это мое, думалось в этот миг. А на столе уже сделали первый разрез, и тут у меня внезапно все потемнело в глазах, и я потерял сознание. Очнулся от острого запаха нашатырного спирта. Надо мной склонились люди в белых халатах.

– Ну что? Очнулся? – Спросил хирург – ничего, это часто бывает по неопытности.

– А, что же теперь со мной будет? – Прошептал я, – мечта всей моей жизни рухнула?

– Ничего страшного, ты еще ты еще будешь хирургом, главное не отступай.

И я не отступил. После каникул, вернувшись во Владивосток, а учился я именно там, первым делом узнал у старшекурсников, где они проходят хирургическую практику. Выяснил, что самое лучшее место – травмпункт. Там и работы больше, и хирурги добрее, в том смысле, что не жадничают и позволяют работать самостоятельно и вообще для начала лучшего места не сыскать. Сказано, сделано. Через неделю я уже стоял в операционной, правда, с нашатырным спиртом, пока, но уже через две недели мне доверили наложить первый шов на рану, а потом я стал сутками там пропадать, не забывая при этом встречаться с любимой девушкой, тратить при этом последние деньги на кино и кафе – мороженное. Средств надолго не хватало. А надо сказать, что в травмпункте существовал неписанный закон. Бригада на дежурстве питалась коммуной, т.е. кое-что приносили из дома, а так в основном скидывались и закупали продукты в магазине. В те далекие шестидесятые годы продукты питания стоили дешево. На пятьдесят копеек в столовой можно было взять полновесный обед из трех блюд. А мы сбрасывались по рублю, так что можете себе представить какой у нас был ужин. Отправляли, как правило, самого молодого. В медицине, как и на Флоте, годковщину никто не отменял. Поэтому ездить приходилось мне. Забыл сказать, что поскольку магазин был далеко, то для этой цели выделяли машину скорой помощи. Я уже говорил, что деньги, которые мне высылались родителями, преимущественно почти все прогуливались, но выглядеть нахлебником мне не хотелось. И, чтобы собрать необходимую сумму размером в один рубль, мне приходилось поститься два, а порой и три дня. Так было и в этот раз. Я не ел – четыре. Пирожки не в счет. Поехать решили в гастроном. Там и выбор больше, и очереди поменьше. Оставив машину за углом магазина, я смело вошел в приветливо распахнувшиеся двери и сразу почувствовал ни с чем несравнимый колбасный запах. В те далекие годы колбаса еще пахла колбасой, а не туалетной бумагой и не надо было принюхиваться, чтобы уловить есть ли в ней мясо. А запах раздирал мои ноздри, расползался по всему голодному организму, проникал в желудок, заставляя его исходить соком, и ударял в голову. Меня слегка качнуло, но удержавшись на ногах, я двинулся со списком к кассе. Выбив чеки, купил с начала хлеб, сахар, молоко и лишь потом осторожно подошел к колбасному отделу. Там стояла очередь. Спросив последнего, я встал за атлетического тело сложения, женщиной. Она что-то жевала и не переставая, без умолку трещала, не обращаясь ни к кому. Есть такая порода людей, которые любят говорить со всеми сразу одновременно и обо всем. Моя задача была – выстоять, хотя голова от голода кружилась все больше и больше. И вот наступил ответственный момент, я подошел к прилавку и протянул приготовленные чеки:

– Мне, пожалуйста, три палки «докторской», – но тут терпенье моего организма от одуряющего колбасного запаха истощилось и я грохнулся в обморок точно так же, как когда-то в первый раз в операционной. Сознание возвращалось медленно, все покачивалось и казалось, что меня куда-то несут. Послышались голоса:

– Хорошо бы доктора, а то помрет ненароком, вон какой тощий, надо бы «скорую» вызвать.

Господи, это они о ком? Неужели обо мне? промелькнуло в оживающем сознании. Я открыл глаза. Меня действительно куда-то несли.

– На улицу, на свежий воздух – произнес, где-то ранее слышанный голос.

– Послушайте, я за углом видела машину скорой помощи. – Это уже был голос другой женщины, подумалось мне, вот уже и голоса начал различать, значит, пора становиться на ноги.

В это время в беседу вмешался кто-то третий, по голосу явно мужчина:

– Эй, куда это вы его волокете?

– Да вот, мальчонка сознание потерял, доктора бы ему, а тут как раз «скорая» за углом, не видели?

– А как же, конечно, видел, я водитель того транспорта, а доктор в магазин за продуктами побежал. Дежурство у нас ночное и кушать бывает, хочется. Послушайте, что-то лицо мне его знакомо. Да это же наш… доктор. Что вы с ним сделали?

– Мы? Да это вы его довели до голодного обморока – взвилась державшая меня на руках женщина. Теперь я узнал ее – это она общалась со всеми сразу, а теперь пыталась спасти мою оголодавшую душу.

– Со мной все уже хорошо – вмешался я в разговор, медленно сползая с рук моей спасительницы – большое вам всем спасибо, сейчас вот только чеки на колбасу отоварю, и мы поедем на работу.

– Уже все отоварили, держи свою авоську – произнесла другая женщина – и покормите вы его там.

– Спасибо вам за все, – дружно в один голос сказали мы с водителем, и пошли к машине.

В травмпункте, узнав о моих похождениях, началась суета. Меня немедленно усадили за стол, благо поступления больных не было, и долго кормили. Одна пожилая санитарочка, что-то бормотала о черствости человеческих душ и о несчастной судьбе всех тех, кто, таким образом, постигает гранит науки. А я совсем не унывал, поглощал невероятно вкусную колбасу с душистым хлебом и твердо верил, что обязательно буду хирургом.

Астма

Это было мое первое официальное дежурство по больнице после окончания интернатуры. Вообще-то дежурил самостоятельно я давно, уже через три месяца после моего появления в этой районной больнице в качестве врача-интерна хирургического профиля мне не двусмысленно намекнули, что, дескать, хватит валять дурака и пора заниматься делом. А дело состояло в том, что надо было дежурить по больнице наравне со всеми. И я встал в строй. Хотя, если честно признаться, меня постоянно опекали. Хирурги уходили домой поздно, не смотря на закончившийся рабочий день. Они «нянчили» своих послеоперационных больных, писали нудные протоколы операций и дневники в истории болезни, а заодно присматривали за мной. Да и ночью, когда я оставался один, по каждому случаю, требующему серьезного оперативного вмешательство, вызывался ответственный хирург, а то и целая бригада. И тогда до утра не гаснул свет в операционной, а утром, дружно выпив по кружке крепко заваренного кофе, все начиналось сначала. Платили врачу-интерну копейки, а у меня, как в прочем и у основной массы студенчества старших курсов, уже была семья. Была жена и еще маленькое прелестное создание – дочь Санька. Семью надо было как-то обеспечивать. И я стал подрабатывать врачом-педиатром, благо их тогда не хватало. Год пролетел, как один миг и я был оставлен в этой же больнице, как ни странно, районным педиатром и только на полставки хирургом, хотя интернатуру закончил по хирургии. И так это было мое первое официальное дежурство. В приемном покое врач, сдающий смену, сообщил, что ночь прошла относительно спокойно, травм и операций не было, в реанимации всего один больной. Это двухлетний мальчик с бронхиальной астмой. Привезли его сегодня ночью.

У него развивается отек легких и остановить его не удается ничем. Сегодня суббота, консультантов не вызвать и скорее всего он к утру погибнет. Главврачу докладывали, он сказал, что ты у нас теперь главный педиатр, вот и принимай решение, но особого героизма проявлять не следует, т.к. случай этот безнадежный.

– Как это, безнадежный, – взвилось в уме все мое молодое медицинское естество. А пробовали они? На вопрос, не успев его задать, получил сразу ответ:

– Пробовали все, никто не сомкнул глаз ни на минуту. Астматический статус длится уже третьи сутки, отек легких прогрессирует, развивается сердечная недостаточность.

– Но ведь есть же «область», почему не отправить ребенка туда?

– Пора летних отпусков, звонили туда, отвечают, мол, справляйтесь своими силами. Короче, не мудрствуй лукаво, сказано, что мы сделали все, что смогли. Все, я пошел.

В реанимационном отделении было почти пусто. Кровати в ожидании своих пациентов застыли, укрывшись белыми покрывалами. Тихо и равномерно гудел монитор. И тут я почувствовал на себе чей-то взгляд. Так бывает, когда ты считаешь, что вокруг тебя никого нет, и тут совершенно неожиданно тебя охватывает пронзающее ощущение чужого взгляда. Я резко оглянулся. С кровати, которую я сразу не заметил, на меня смотрели два огромных расширившихся от немого страдания глаза. Зрачки были такие широкие, что сразу невозможно было понять какого цвета радужка. Да это было и не важно, так как я услышал шумное, булькающее с присвистом дыхание. Так могут дышать только астматики. Это был он, несчастный, погибающий от удушья ребенок. Рядом на коленях, застывшая в безмолвном страдании, находилась его мать. Она понимала и в то же время не верила, что теряет свое любимое чадо. Ее губы что-то шептали, а по щекам беспрерывно катились крупными горошинами слезы. Я рванулся прочь, едва сдерживая рыдания.

Мне почему-то показалось, что на кровати лежала моя маленькая дочь. Господи, надо же что-то делать, этот ребенок не должен умереть. Не может помочь область, значит, есть кто-то по выше, республиканский центр на конец. Мысли вихрем закружились в голове. Только как туда добраться? И тут, словно внутри меня обозначился ответ: санитарная авиация. Да, именно она. Номер нужного мне телефона находился в приемном покое.

– Сан авиация слушает, – раздался в трубке приятный женский голос.

– Девушка, милая, это Быховская районная больница, я дежурный врач, у нас тут погибает ребенок с некупирующимся приступом бронхиальной астмы. Область нам в помощи отказывает. Что нам делать?

– Подождите минуту. Так все понятно. Мы вас сможем переправить в Минск, только вам необходимо доставить ребенка в аэропорт и по дороге взять направление в областной больнице города Могилев.

Дальше последовали вопросы чисто анкетного характера. Я передал трубку дежурной сестре, а сам стал лихорадочно думать, как довезти ребенка до Могилева, выловить заведующего отделением Детской областной больницы и взять у него пресловутое направление. В душе я понимал, что вся моя затея может лопнуть, как мыльный пузырь от любой случайности и тогда ребенок погибнет в дороге, и вся ответственность ляжет на меня. Можно запросто лишиться диплома, который только появился в моем кармане и еще пахнул свежей типографской краской, но могло все получиться так, как задумано, и я увижу настоящий цвет этих детских глаз. Малышу на дорогу сделали еще кучу всяческих инъекций. Его бедной и несчастной матери, которая теперь смотрела на меня с мольбой и надеждой, я объяснил все и разрешил ехать вместе с ребенком. Нам терять было нечего, а так была хоть какая-то надежда. Я дозвонился до главврача, объяснил ситуацию и попросил замену на дежурство.

Водитель санитарной машины был старый и опытный, он много лет проработал в этой больнице и на своем веку повидал всякого, поэтому лишних вопросов не задавал. Рассказывали, что во время войны он тоже крутил баранку и подвозил снаряды на передовую, а возвращаясь в тыл, эвакуировал раненых. Я сидел в салоне рядом с Кириллом, так звали мальчика. Только шумное и прерывистое дыхание говорило о том, что он еще жив. Детское личико носило на себе смертельную усталость тяжелобольного человека.

В детской областной больнице нам объяснили, что сегодня суббота и заведующий отделением, который может выписать направление вряд ли будет, поэтому выгружайте ребенка, раз уж приехали, и возвращайтесь назад. Случай действительно безнадежный. И в этот момент появился ведущий педиатр. Он внимательно выслушал обе стороны, глянул на больного и ни слова говоря, выписал документ. И только перед самым отъездом сказал:

– Удачи, я верю, что ты его спасешь. Введите ему еще эуфиллин с кордиамином, кислородная подушка есть с собой?

– Есть, все есть, спасибо вам и позвоните, пожалуйста, на Сан-авиацию, ждут ли они нас еще?

Нас еще ждали. По дороге в аэропорт Кириллу стало хуже. Мы выехали прямо на летное поле. Самолет с красными отличительными крестами на борту был готов взлететь в туже минуту.

Летчик попытался отругать нас за длительное ожидание, но увидев посиневшее лицо умирающего ребенка, прервал себя на полу-фразе, махнул рукой и тихо сказал:

– Взлетаем, и помоги ему Бог.

Самолет медленно набирал высоту. Нас слегка вдавило в кресло и стало тяжелее дышать. За иллюминатором кусками разорванной ваты стали появляться, а потом таять облака.

Господи, как там ребенок? Как он переносит эту перегрузку? Эта мысль выбросила меня из кресла, я подскочил к носилкам и оцепенел. На меня смотрели голубые, как ясное небо глаза и в них не было муки, исчезла синева и на щеках, проступил розовый рассветный румянец. Ребенок дышал ровно и спокойно.

Мама гладила его по спутанным волосикам на голове и что-то ласково шептала на ушко. Я где-то читал, что подобные состояния лечат с помощью баротерапии, но на практике не видел никогда.

– Доктор, – в салон выглянул второй пилот, – вас вызывает Минск, они хотят с вами переговорить по поводу больного ребенка.

– Доктор на связи, ребенку стало лучше, на мой взгляд, приступ купировался.

– Не тешьте себя иллюзиями, – прозвучал в трубке незнакомый голос, – то что ребенку стало лучше говорит о том, что есть шанс на его спасение, но впереди у вас посадка, готовьтесь, что он опять отяжелеет, но в любом случае мы вас встречаем, желаю удачи.

Трубка замолчала, а в кабине пилотов повисла напряженная тишина.

– Ничего, прорвемся, – разрядил обстановку штурман, – не таких доставляли и все живы, правда, командир?

– Да, наша санитарная птичка счастливая, на борту еще никто не погибал, не дрейфь, доктор. Вот увидишь, доставим мы твоего пацана в лучшем виде.

Я не дрейфил. Я надеялся и верил в удачу. И в это время из салона раздался крик матери:

– Скорее, Кирюше опять плохо, он задыхается.

Я метнулся из кабины пилотов, малыш был опять бес сознания.

– Ребята, через сколько времени посадка? – закричал я, прорываясь сквозь шум винтов.

– Уже садимся, держитесь.

Мы держались, я одел Кириллу кислородную маску и тут увидел, как оседает, не выдержав напряжения его исстрадавшаяся мать. Медицинская сумка была под рукой. Нашатырь быстро привел ее в чувство.

– Сынок, маленький мой, – произнесла она, едва придя в сознание.

В это время наш самолет мягко коснулся взлетной полосы. Мы долетели. Я видимо так устал от напряжения, что с трудом помнил, как нас выгружали и сажали в санитарную машину. Врачи тут же подключили капельницу. В реанимацию нас не пустили, а через два часа томительного ожидания в приемном покое сообщили, что приступ купирован окончательно, ребенок будет жить.

Через два месяца меня призвали служить на два года. Главным педиатром района я так и не успел стать, но остался хирургом, а Кирюшка выздоровел окончательно, и как мне стало известно стал врачом, кажется педиатром.

Июль 2005 года.

Урок лексики

Врач, режиссер, писатель

О морских путешествиях я в детстве мог только мечтать и грезить во сне. Начитавшись книжек Стивенсона, Майн Рида, Купера, Жюль Верна, представлял себя и отважным путешественником, и бесстрашным покорителем морей и океанов, но, чтобы это произошло наяву даже и не предполагал. А тут колесо фортуны завертелось с такой непредсказуемой быстротой, что я, не успев опомниться, с гражданским дипломом врача-хирурга в кармане, попал в водоворот военно-морской системы. И, отбухав восемь лет в морской авиации, «влетел» на флот. А через два года был направлен в командировку в Народную Республику Мозамбик.

Командировка предстояла морем, которое до этого я видел только с берега. Семья оставалась в Палдиски, а уходили мы из Балтийска и при взгляде на возбужденную толпу провожающих становилось тревожно и грустно. Меня не провожал никто. Гидрографическое судно, на которое я попал, называлось «Андромеда». Экипаж был смешанный, т.е. управление военное, а остальные были гражданскими моряками. Первым, с кем я познакомился, был старший механик, которого все величали «Дед». И лишь иногда по отчеству – Витаминыч. Вообще-то, честно говоря, он был Вениаминыч, но звали именно так, а он и не возражал. Он обладал энциклопедическими знаниями, писал стихи, фантастические рассказы, великолепно играл в волейбол на верхней палубе, что меня особенно поражало, потому что я первое время ужасно укачивался, но об этом потом. Короче говоря, этот человек вызывал у меня одновременно расположение и уважение. Казалось, он способен только на героические и великодушные поступки. Но внешность бывает, обманчива, в чем я скоро и убедился.

Командир нашего судна был капитан-лейтенантом, среднего роста, с аристократической внешностью. Он всегда подчеркнуто ревностно относился к соблюдению всех писаных и неписаных морских законов, и традиций.

Я принял медблок, состоящий из амбулатории и изолятора с одной кроватью или, как ее называли на морском лексиконе, койкой. Она была, как аэродром, и, когда я ложился спать, то оставалось еще очень много места, и можно было бы уложить рядом всю мою семью, но они были далеко. Стараясь не обращать внимание на легкое покачивание и на какую-то внутреннюю, почти незаметную тошноту, я готовился к приему будущих больных. Кажется, все сделано: хирургическая укладка на месте, растворы весело побрякивают в коробках, посуда аккуратно разложена по полкам, справочная литература лежит на столе.

Холодильник забит дефицитными лекарствами. Там же – спирт и банка с домашними огурцами. Дверца холодильника плохо закрывается, но это не беда, если под руками есть жгут. К сожалению – это единственное, на что у меня хватило ума приготовившись к дальнему походу. А пока, находясь в неведении, я мог расслабиться.

В дверь постучали, и в амбулаторию зашел командир, а с ним заглянул «Дед».

– Заходите, заходите, – радушно пригласил я, – вот привожу все в порядок, готовлюсь к работе.

– Вы уж, доктор, лучше оставайтесь без работы. Да, на камбуз надо заглядывать почаще и гонять наших кокш по первое число, – серьезно ответил мне Михаил Юрьевич, так звали нашего командира.

– Кого, кого? – не сразу сообразил я.

– Кокша – это производное от слова кок, повар на морском диалекте- пояснил Витаминыч, – только женского рода.

– Понятно и спасибо за подсказку, но еще рано, я обычно перед приемом пищи, так сказать, пробу снять и санитарное состояние «измерить», – попытался отшутиться я.

– Нет, уважаемый Михаил Борисович, тут необходим постоянный и жесткий контроль. Море поблажек не прощает, это вам не авиация, – продолжал меня воспитывать командир.

– Извините, – взвился я – в авиации с расстройством желудка много не налетаешь, туалета под боком нет.

– Я не хотел вас обидеть, во-первых, не туалет, гальюн, а во-вторых, на камбузе действительно творятся безобразия. Там опять «шпигат» несвежий… приготовили – командир посмотрел на Деда.

– Конечно – поддержал тот – людей потравим, вам работы прибавится, а нам отвечай, да еще под желтый флаг поставят, недельки на две пока понос не кончится.

– Есть! – по-военному, ответил я. – Сейчас же разберусь и об исполнении доложу.

– Уважаемый доктор, – с совершенно серьезным видом добавил Михаил Юрьевич, – не надо щелкать каблуками. Мы все здесь находимся в равном положении. И потом, я младше Вас и по возрасту, и по званию, хотя и старше по должности. Будем друзьями, но контроль с вашей стороны должен быть постоянным.

На камбузе царил свой, несравнимый ни с чем климат. В воздухе витал аромат предстоящего обеда. Клубы пара, вырывающиеся из-под крышек лагунов, несли в себе его полный букет. И несмотря на то, что оставалось еще часа два до приема пищи, живот охватила приятная истома, а во рту набежавшая слюна не давала вымолвить первое слово. Женщины, одетые в белые одежды, священно действовали, что-то добавляли, пробовали, периодически исчезая в клубах вкусного тумана, а потом вновь появлялись, как бы из не откуда. Анисимовна, так звали шеф-повара, повернулась в мою сторону:

– Вы что-то хотели, доктор? Пробу снимать еще рано.

– Понимаете, – обрел я опять дар речи, – до меня дошли сведения, что «шпигат», приготовленный вами на закуску не совсем свежий. Поэтому мне бы хотелось узнать откуда у нас появились не качественные продукты. Тем более, что я лично проверял их загрузку в наши кладовые.

Женщины, а их было трое, прекратили ли работу и ошарашено уставились на меня.

– А кто это до вас донес эту информацию? – совершенно невинно спросила одна из них.

– Это совершенно не важно, но я вам скажу. Командир и Дед только что посетили мою скромную обитель.

– Так уж и скромную, – съехидничала Анисимовна, – а про новое меню они ничего не говорили?

– Какое новое, я ничего не подписывал.

Как же, как же, а «комингсы» в тесте, а отбивные из «пилорусов» в сметанном соусе, а чай на клотике? Странно, вчера весь вечер обсуждали.

И тут до меня стало доходить, что это был обыкновенный морской розыгрыш. Я вспомнил рассказы Виктора Конецкого и все понял. Вообще-то краснею я редко, но тут краска ударила мне сразу в лицо. Комингс – это порог, а пилорус – опора на морском диалекте.

– Милый доктор, – прошелестел над моим загоревшимся ухом бархатистый голос кокши, – шпигат, это дырка в палубе, а остальное…

– Остальное я знаю, – покричал мой голос за дверью.

– О комингс не споткнитесь, – доброжелательно пропели женщины мне в след.

Я, как ошпаренный вылетел на верхнюю палубу. Там с совершенно независимым видом прогуливались командир со старшим механиком.

– Ваше указание выполнено, – взяв себя в руки, бодро доложил я, – только прошу в следующий раз об изменении в меню сообщать судовому врачу, то есть мне. Я понимаю, что цепелины это вкусно, но делать их из сухой картошки, а форшмак из вяленой трески, но если так нравится командиру, то кушайте на здоровье сами, а экипаж я травить не дам. Поэтому обед задерживается на два часа. Это все, что мне хотелось вам доложить, приятного аппетита.

– Какой форшмак? Какие цепелины, из какой трески?

Но я уже ничего не слышал. Мои ноги несли меня в каюту, где в чемодане лежал незаслуженно забытый томик Виктора Канецкого. Надо было подкреплять свои знания. Но впереди еще был Бискайский залив и была качка.

Качка

Вам когда-нибудь было плохо? Я имею в виду, по-настоящему, например, после серьезной мужской пьянки. Когда даже одно воспоминание о спиртном вызывает головокружение и тошноту. Когда вы даже не можете слышать запаха еды, а унитаз укоризненно смотрит на вас, так как вы его всю ночь пугали, стоя на коленях, крича: «Ихтиандр», «Ихтиандр». Но это состояние через день-другой проходит. А вот качка для начинающего моряка, это как беспробудное похмелье, не кончающееся никогда, пока не стихнет шторм.

Я пребывал в радужном настроении. Солнце светило ярко. Поверхность акватории, по которой летело наше гидрографическое судно «Андромеда» была зеркально гладкой. И я, с видом бывалого моряка повторял где-то услышанные слова: шлепаем, как по болоту. Я обнаглел до такой степени, что даже курил со всеми вместе на юте. Бискайский залив, никогда не отличался покладистым характером. Он имел нрав капризной женщины, которая устраивает скандалы неожиданно и по любому поводу, и без повода. Циклон не ожидал нас несколько дней, он просто прибыл к нашему появлению и, раскрыв объятия, закружил по заливу. Небо, внезапно потемнело, по воде пробежала рябь, а затем все вокруг превратилось в большую стиральную машину. Я почувствовал, как палуба стала уходить у меня из-под ног. Переборки завертелись в разные стороны, наступила резкая слабость, и холодный пот прошиб меня с ног до головы. Тошнота подступила к горлу, желудок стал медленно выворачиваться наизнанку. Гальюн был рядом «Очистившись» от обеда, а заодно и от завтрака, я упал на койку. Громадный поролоновый матрац, гордость польского изготовителя, не хотел принимать меня в свое лоно. Я вместе с простыней заскользил по нему в ритме начинающейся качки. Судорожно зацепившись за бортик, попытался устроиться в одном из уголков моей кровати. Не тут-то было. Корабль подпрыгнул на волне, и я, на секунду повиснув в воздухе, опять заскользил куда-то в неизвестное. Над головой, как большие птицы, хлопая обложками, летали мои книги. Что-то с грохотом разбилось. Кресло, развернувшись ножками вперед, пыталось забодать меня на моем полигоне. Тошнота и спазмы в животе вновь кинули меня к унитазу. Кажется, что из желудка вытекло уже все, что можно было вытечь. Боже, когда это кончится? Мимо прогрохотало ведро и половая тряпка, летучей мышью, влажно опустилась ко мне на голову. Сколько времени длился этот кошмар я не помню. Сил больше не было ни на что и я, мысленно попрощавшись с родными, провалился в небытие.

– Доктор, а доктор? – Услышал я чей-то голос. «Значит, жив» мелькнуло в сознании. Я приоткрыл глаза. Надо мной склонились две сочувственно разглядывающие меня головы

– Эк, его раскорячило, сказала одна голова.

– А в медблоке что творится, – посочувствовала другая.

– Опыта нет, по-штормовому ничего не закрепил, вот и результат.

– Да, опыт не пропьешь!

Головы опять склонились и стали пристально меня разглядывать.

– Кыш, – сказал я и, достав запутанную в прутья спинки кровати руку, махнул в их сторону.

– Глянь-ка, оживает, – головы начали обрастать деталями и у них появились туловища. Теперь я их сразу узнал. Это были командир Михаил Юрьевич и стармех Витаминыч.

– Что, докторишка, бокс? – сказал свою излюбленную фразу из кинофильма «Айболит-66» командир.

– Какой ему бокс, его сначала умыть надо, – посочувствовал «дед», – у него вид, как у алкаша, доставленного в вытрезвитель.

Я попытался сползти на палубу, но тошнота и слабость вновь припечатали меня к кровати, но уже не качало.

– Мужики, – простонал я, – пристрелите меня, чтобы не мучился.

– Ишь, чего захотел. А кто же нас лечить будет? – нахмурился командир.

– Какое лечить, когда я сам уже почти не живой, – ныл я.

– Это ты пока не живой, а мы сейчас тебе, докторишка, реанимацию проведем, и будешь ты у нас живее всех живых. У тебя «шило» – то осталось? – Михаил Юрьевич внимательно огляделся вокруг.

– Я спирт в холодильник поставил. Должен был сохраниться. А вы меня, что растирать им будете?

– Угу, – промычал «дед», – Но только изнутри.

Он ловко отстегнул жгут, который, как удав, зажимал дверцу холодильника.

– Да у него тут и огурцы в банке сохранились, – радостно возвестил Витаминыч. – Сейчас мы тебя доктор, быстро на ноги поставим.

– Лучше выкиньте меня за борт, – молил я, – Какой вовнутрь, тут водичку бы пропихнуть – все челюсти судорогой свело.

Меня никто не слушал. Добровольные реаниматологи готовились к оживлению.

– Так, – огляделся командир, – а у него и пить-то не из чего, все разбилось. Придется вычесть из зарплаты стоимость посуды в валюте, потом, а сейчас что будем делать? Не с горла же его поить. Это не интеллигентно. Хоть какой-то «хрусталь» у доктора остался?

– Я думаю, что, остался, – согласился «дед». – Банки он, чем будет ставить? А медицинские банки – это лучшие рюмки.

И они начали проводить обыск.

– Да здесь они, подо мной, в рундуке, – эхом отозвался я.

– Давно бы так. – Витаминыч ловко протер «посуду» медицинским халатом. – Ну, Борисыч держи!

Я упрямо замотал головой, говорить уже не было сил.

– Так, – с профессорским видом сказал командир, – приступим!

Мне зажали нос, дышать стало нечем, и в открытый для вдоха рот, полилась огненная влага. Пока я прислушивался к своим новым ощущениям, ожидая ответной реакции измученного организма, новоявленные доктора уже весело хрустели огурцами.

– Медицинское «шило» оно вкус другой имеет, – с видом знатока, рассуждал «дед», – наше, техническое, то же ничего, но это с кислинкой и запаха почти никакого. А доктор-то наш уже и глазки открыл и дышит вроде ровнее. Надо ему еще одну плеснуть. Вот, молоток! Сам уже в руки взял баночку. Не пролей, ишь, ручонки-то как трясутся.

У меня от такой заботливости слезы навернулись на глазах, и я одним махом выпил вторую банку. Тут же в руках оказался соленый огурец. Желудок осторожно принимал пищу. Сразу стало теплее. Тошнота, сидевшая где-то рядом, стала медленно отступать, сдавая завоеванные позиции.

– Можно я сяду, – пролепетал мой голос.

– Конечно, садись, – сказал Михаил Юрьевич сейчас еще по одной, и пойдем в кают-компанию. Сегодня на обед «Электролит», а это первое средство от укачивания.

«Электролитом» на «Андромеде» называли консервированный борщ в банках, который был такой ядрено-кислый, что, наверное, если бы в него вставить лампочку, она обязательно бы загорелась.

После третьей, которая традиционно была за тех, кто в море, я сумел стать на ноги. Колени мои подгибались, во всем теле сохранялась какая-то дрожь, но я стоял. Подождав, пока я умоюсь, мои спасители повели меня на обед. Съев несколько ложек «электролита» и обозначив свое присутствие вернулся в мед. блок. Кое-как собрав осколки стекол, книги и стулья, я рухнул на постель. Сон окутал мое сознание мгновенно. Мне казалось, что прошло совсем немного времени, вроде бы только уснул. И вдруг голос:

– Докторишка, бокс!

Открываю глаза. Опять две головы, но уже с туловищами и совсем не страшно светит солнышко.

– Ребята, я ведь только уснул.

Ничего себе только что, – промолвил «дед», – сутки проспал. Лечение-то прерывать нельзя, иначе перейдет в хроническую форму.

Я, ни слова не говоря, потянулся к холодильнику. На третий день моего «лечения», уже сам ожидал своих «лечащих врачей». Стол был сервирован по первому классу, а рюмки опять традиционно – медицинские банки. В иллюминаторе, изумрудно переливаясь, играла Атлантика. Впереди еще было масса неизвестного.

Борода

БОРОДА росла буйно и густо. Я даже не предполагал, что она появится так быстро. А волосы на голове совсем наоборот. Они не собирались отрастать. Мне их подстригли очень коротко и даже спереди, где был чуб, выстригли залысину. Так уж получилось, потому что, когда корабль качает, ножницы в руках парикмахера качаются тоже. А борода росла. Она прямо-таки неистовствовала на моем лице. Сначала было очень колюче, и лицо страшно чесалось. Я ее аккуратно подбривал, расчесывал, но кололась она от этого не меньше. У меня было такое впечатление, что она растет вовнутрь щек, и скоро во рту у меня будут сплошные волосы. Я с тайным ужасом проверял щеки изнутри языком, но они были гладкими, и язык, пройдя по кругу, спокойно возвращался на свое законное место. Через три недели моих мучений неожиданно борода перестала колоться и мягко закурчавилась.

За иллюминатором ярко светило тропическое солнце, и прошел этап излечения от морской болезни, отчего я пребывал в радужном настроении. Меня, видевшего море только с берега, прикомандировали в качестве судового врача на гидрографическое судно с экзотическим названием «Андромеда», следовавшее в Мозамбик.

Будучи в недалеком прошлом гражданским врачом-хирургом, я волею судьбы получил погоны, прошел этап службы в авиагарнизоне, а затем попал во флотский госпиталь и теперь оморячивался по полной программе.

Больных на борту «Андромеды» не было. Экипаж серьезно готовился к дальним странствиям.

Все прошли медицинскую комиссию и не так, как это делают военнослужащие на диспансеризации, когда на любой вопрос врача вам, достаточно отрицательно покачать головой, и вы тут же получаете краткую запись: здоров, годен. Тут же надо было сдать все анализы, к вам заглядывали во все мыслимые и немыслимые физиологические отверстия. После этого вам, как элитному псу с родословной, делали разные прививки и только потом давали заключение о годности к плаванию в районах с жарким климатом.

В нашем случае не обошлось и без курьезов. Молодой старпом нашего судна Юрий Иванович, холостяк и отчаянный повеса довел до истерики медсестру из кабинета функциональной диагностики, когда пришел на кардиограмму. Молоденькая медсестричка предложила ему раздеться по пояс, а брюки – до колен. Старпом тут же выполнил эту команду: он снял рубашку, а брюки опустил до колен. Бедною девушку потом долго отпаивали валерьянкой, а Юрий Иванович строил недоумевающую физиономию и, оправдываясь, гудел:

– Как велели до колен, так я и сделал.

У нашего стармеха Витаминыча, которому решили не измерять объем легких, учитывая его опыт плавания и толстый медицинский паспорт, просто спросили:

– Какая у вас спирометрия (объем легких)?

«Дед» наивно изумился и, сделав обиженно подозрительное лицо, поинтересовался у врача:

– А что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, – ответил доктор, – сколько вы выдуваете?

– Если честно, – озаботился Витаминыч, – то литра два смогу.

Здрасьте, – сказал врач, – а у вас в амбулаторной карте написано: три пятьсот.

– Во дают! И откуда это они все знают. Так это красненького, – наконец сознался он.

Комиссию прошли все, и поэтому мне практически пока делать было нечего. Я занимался отращиванием бороды. Впереди был экватор. Честно говоря, я побаивался его перехода. Так как готовилось ритуальное празднество, и меня как новичка, должны были прокатить по полной схеме, а желающих порезвиться было предостаточно. В этом я убедился в самом начале моего путешествия, но, видимо, не полностью.

В этот день, совершив свой ритуальный обход камбуза, я собирался забраться в укромный уголок и позагорать. В изолятор, где жил, без стука влетел командир. Что было необычно, так как Михаил Юрьевич, так звали командира, был ревнивым приверженцем писаных и неписаных морских традиций и уж без стука никогда и ни к кому не вламывался.

– Доктор, – заявил он прямо с порога, – у меня для вас две новости: одна плохая, а другая очень плохая. С какой начать?

В предчувствии беды у меня что-то екнуло в районе селезенки.

– Давайте сразу с самой плохой.

– Значит, так. – командир присел на стул. – Вас хотят оставить в Мозамбике. – И, глядя на мое ошарашенное лицо, добавил: – Уже пришла радиограмма.

Он отстегнул пуговичку на кармане рубашки и достал оттуда сложенный пополам листок. Радиограмма гласила: майора медицинской службы Сорина М. Б. по прибытии в порт Мапуту откомандировать в распоряжение командира гидрографической экспедиции на период отпуска врача экспедиции.

– Так ведь у меня даже загранпаспорта нет и паспорта моряка также, одно удостоверение личности офицера, – неожиданно нашел я спасительную лазейку.

– Это не беда, – произнес грустно командир. – Вам там прямо в посольстве выпишут все необходимые документы. Вы разве не помните, что вопрос о замене доктора экспедиции обговаривался перед выходом в море?

– Да, – пригорюнился я, – разговор такой был, но поскольку у меня не было загранпаспорта, то…

– Видите ли, там, наверху- Александр Юрьевич многозначительно глянул на подволок, – уже все решили и с посольством связались. Да, а бороду придется сбрить.

– Как сбрить? – оторопел я. – Причем здесь борода? Перенести столько мук и теперь на тебе. Не согласен.

– Это уж как получится, – сокрушенно вздохнул командир. – Но мы с вами люди военные, и приказы надо выполнять. А по поводу бороды не горюйте – новая, вырастет. А на паспорте вы должны быть без нее. Фотография в личном деле без бороды? Значит, и на паспорте должно быть то же самое. Тут по этому вопросу специальный документ в секретной части имеется. Вас разве с ним не ознакомили? Я совершенно ничего не помнил по поводу документа, но на всякий случай согласно кивнул.

– Но ведь все можно сделать по прибытии, а сейчас-то зачем?

– Нет, все-таки вы как были, так и остались сугубо штатским человеком, – сказал командир, намекая на мое недавнее гражданское «происхождение».

– Фотографии надо сделать заранее, потому что в Мозамбике у вас на эти мелочи времени не будет. Короче, доктор, брейтесь, а фотографа я вам сейчас пришлю.

Я отупело смотрел на закрывающуюся за Михаилом Юрьевичем дверь.

Господи, ну почему мне так не везет? Только вошел в режим, сдружился с экипажем, перестал укачиваться, отпустил бороду. Кстати, о бороде. Как ее брить-то? Надо, видимо сначала состричь волосы на лице, а потом уже сбривать щетину. Я поплелся за ножницами, В дверь постучали.

– Да, – отозвался я.

В изолятор вошли электрорадионавигатор Иван Иванович со свертком в руках и стармех Витаминыч.

– Вот, фотографа привел, – радостно сообщил «дед», -пусть устраивается, простыню вешает для лучшего фона, аппарат настраивает, а я, Борисыч помогу тебе бороду сбрить. Простыня висела на переборке, фотограф уже приготовился для съемки. А я все никак не мог решиться поднести ножницы к бороде.

– Какой ты нерешительный, – проявлял активность Витаминыч, – если у тебя руки дрожат, то давай я тебе ее почикаю. И он, решительно взяв ножницы, пощелкал ими для убедительности у меня под носом.

– Не дамся, – заорал я. – не созрел я еще психологически!

Дверь опять отворилась, и на пороге застыл старший перехода капитан 2 ранга Музаев Виктор Бисаевич. Он был ненамного старше меня, но, как все кавказцы, имел раннюю седину, а разговаривал с легким акцентом. Это был очень грамотный и тактичный человек, обладавший к тому же тонким чувством юмора. Меня он называл просто: дохтур.

– Что здесь творится, – раздался его спокойный голос, – дохтур, что с вами собираются сотворить эти архаровцы?

«Дед» и навигатор оторопело застыли, один с ножницами, а другой с фотоаппаратом. И тут я, как незаслуженно обиженная собака, воем выражающая свою боль и обиду хозяину, взвыл:

– Что же это вы меня так? Не успели прийти, а уже оставляете! Да еще бороду сбриваете, чтобы на паспорт фото сделать!

Виктор Бисаевич в недоумении уставился на меня:

– Ничего не понимаю, кого оставляют, какой паспорт, при чем здесь ваша борода?

Я начал сбивчиво рассказывать и про радиограмму, и про замену, и про все остальное. Пока я изливался возмущением старшему перехода, «дед» и навигатор куда-то испарились. И тут, видя совершенно недоумевающее лицо старшего перехода, я начал кое-что понимать: до меня медленно стала доходить суть очередного розыгрыша и все еще продолжающийся столь откровенный процесс моего оморячивания.

– Вот черти, – восхищенно сказал он, – это же надо, даже радиограмму сочинили. Ну, дохтур, с тебя причитается. Вечером придем твою спасенную бороду обмывать.

Он дружески похлопал меня по плечу и вышел за дверь. Я теребил начавшую чесаться опять бороду и облегченно думал, что в Мозамбик я приду настоящим мореманом.

Рыбалка

В старые добрые времена, как гласит история, все дворцовые интриги разборки разрешались с помощью шпаги, кинжала и, конечно, яда.

Самым опасным было последнее, так как от шпаги и кинжала можно было отбиться, а от яда – вряд ли, хотя было одно средство – подставить кого-нибудь вместо себя. Сначала это была любимая собака, затем – слуга, жена, друг, и уж совсем недавно эту миссию возложили на врача. Он должен был первым снимать пробу с еды хозяина. К сожалению, эта дурная привычка – заставлять врача первым снимать пробу – докатилась и до наших дней.

Я был врачом – хирургом, прикомандированным для медицинского обеспечения гидрографического судна «Андромеда». Мы шли в Мозамбик, где без нашего присутствия эта разваливающаяся африканская страна просто не смогла бы двигаться дальше по пути прогресса. Стоял июль месяц. Тропическое солнце жарило нещадно. Мы уже по несколько раз облезли и, загорев опять, выглядели, как свежие, хорошо испеченные булочки. Иногда, а это бывало нечасто, наша «Андромеда» замедляла ход, чтобы дать экипажу возможность отдохнуть и половить рыбу. Все свободные от вахт доставали свои снасти, и начиналась рыбалка.

Вообще, рыбалка – это целый ритуал со своими законами, условностями и принадлежностями. Здесь кроме оснащения обязательно должна присутствовать удача, потому что рыбацкое счастье дается один раз и на всю жизнь. Я был обделен этим счастьем. У меня обязательно путалась леска, и бывшие еще вчера благодарными пациенты начинали меня тихо ненавидеть и посылать в места не столь отдаленные. Я, как доктор, быстро разбирался в состоянии их рыбацкой невменяемости, совершенно не обижался, «сворачивался» и переходил на сторону любопытствующих наблюдателей.

Рыбалка в тропиках отличалась еще и тем, что здесь ловились доселе никому неизвестные и никогда невиданные рыбы. Тут попадались иногда такие экземпляры, что на трезвую голову на их страшные морды, и смотреть-то было жутко, а тем более – пробовать.

Заводилой во всей этой рыбацкой «орде» был наш старший перехода – Виктор Бисаевич. Со своим кавказским темпераментом он успевал ловить рыбу с правого и левого бортов одновременно. Каждую удачную подсечку воспринимал, как призовой выигрыш, быстро снимал улов с крючка и закидывал еще «не остывшую» снасть снова в воду. Внезапно его восторженный вопль перекрыл весь рыбацкий гомон на юте.

– Скорее сюда, вот это экземплярчик! Нет, это надо видеть! – Виктор Бисаевич буквально танцевал в диком восторге, а у его ног билась большая рыбина пурпурно-бордового цвета с каким-то необъяснимым фиолетовым оттенком, вся чешуя, которой переливалась и горела в лучах тропического солнца.

– Несите ее на камбуз, – скомандовал он. – Быстренько смотрим в справочник – определитель тропических рыб, и, если эта красавица съедобная, мы ее сегодня же попробуем. – Он мечтательно прикрыл глаза и прищелкнул языком. – Я думаю, что и на вкус она будет фантастической.

Рыбу отнесли на камбуз и, еще трепещущую, оставили ожидать решения ее судьбы. А все рыбаки ринулись в кают-компанию смотреть в справочнике, что за чудо попалось на крючок, и можно ли его кушать. Я, немного приотстав, остановился. Поражала одна мысль: ярко окрашенные водоплавающие практически всегда ЯДОВИТЫ! Об этом предупреждало «Руководство по тропическим болезням». Пусть они там себе определяют, а я знаю, что делать. Быстро скользнув на камбуз, оглянулся по сторонам – никого. Тропическое чудо, переливаясь всеми цветами радуги, возлежало в раковине. Открыть иллюминатор было делом одной минуты.

– Плыви-ка ты, рыбка золотая, на… хорошую глубину и больше не попадайся, – сказал я рыбе и выкинул ее в синь морскую.

Моего исчезновения, так же, как и появления, в кают-компании никто не заметил. Все лихорадочно листали книгу и оживленно обменивались мнениями.

– Ее здесь нет, – с какой-то торжественной обреченностью возвестил Виктор Бисаевич и, скорбно глянув на меня, сказал: – Тогда так, пусть ее приготовят, «дохтур» снимет пробу и, если с ним ничего не случится, мы ее съедим за вечерним чаем. Толпа одобрительно загудела:

– Принимается, так и сделаем, подождем до чая.

Я тоже присоединил свой голос к общему хору, тем более что моего мнения никто и не спрашивал.

…Анисимовна, наша судовая повариха, виновато вытирая руки о передник, стояла перед начальством и испуганно докладывала, что красавица – рыба непонятным образом «испарилась» с камбуза. Ее внимательно слушали, но никто не верил. Были проверены все закрома, вычислялись вероятные похитители. Тень подозрения падала и на меня, но кто-то вовремя вспомнил, что доктор неотлучно находился тут же, в кают-компании и – главное – не отказывался от снятия пробы с теперь уже пропавшего деликатеса.

– Ничего, «дохтур», не горюй, – утешал меня и, в первую очередь, себя, Виктор Бисаевич. – Со следующего улова ты обязательно снимешь пробу.

Я делал сокрушенный вид, а в душе радовался, как ребенок, что чаша сия миновала меня в этом случае, а случаи бывают разные, в чем я убедился через несколько дней.

Мы бросили якорь на рейде порта Мапуту и ожидали «добро» на заход. Экипаж, уставший от длительного перехода, отдыхал. На юте забивали «козла», из кают доносилась музыка, несколько человек испытывали рыбацкую удачу. Виктор Бисаевич был в их числе. Вдруг леска на его удилище сильно натянулась, спиннинг резко повело вниз. Леска была толстая, специально для крупной добычи, но и ока не могла тянуться бесконечно. Азарт охватил удачливого рыболова. Он двумя руками ухватился за снасть и стал медленно выбирать ее на палубу. Рыбаки вокруг замерли в трепетном ожидании. Неожиданно раздался мощный всплеск и, перелетев через фальшборт, к ногам изумленного Виктора Бисаевича свалилось огромных размеров извивающееся тело змееподобного существа. Это был монстр метра три в длину и толщиной в руку взрослого человека, а из пасти, усеянной частыми и острыми зубами, торчал рыболовный крючок. Эта скользкая тварь ползла к счастливцу и, подняв голову, лязгала челюстями, явно намереваясь его покусать. Виктор Бисаевич, бросив удочку, рванул по трапу вверх на шлюпочную палубу. Змеюка ползла за ним, но подняться ей было не дано. И тут со зрителей как бы спало оцепенение. На ползущую гадину быстро набросили петлю, стукнули обухом по голове, благо пожарный щит с топором был рядом, и подвесили злодейку на балке. Я сидел в каюте и, ни о чем, не подозревая, читал какой – то детектив. Вдруг по громкой связи раздался голос вахтенного помощника: «Доктору срочно прибыть на ют!» Для меня эта команда прозвучала, как сигнал бедствия. Схватив сумку скорой помощи, я пулей выскочил на палубу. Пробившись сквозь толпу зевак, увидел громадного монстра, подвешенного на шкерте. Внизу с победоносным видом стоял наш старший перехода и, показывая пальцем на все еще извивающееся в воздухе тело, сразу задал мне провокационный вопрос:

– Дохтур, как Вы думаете, оно съедобное? – и, не слушая моего ответа, заключил: – Я думаю, что да! Сегодня же нам его поджарят к вечернему к чаю, и когда «дохтур» снимет пробу…

Дальше можно было и не слушать. «От судьбы не уйдешь», – мелькнуло в моей голове.

…А ужасная змеюка оказалась обыкновенным угрем, только гигантским, и мы его с удовольствием съели.

Улыбка каннибала

Вы когда-нибудь видели, чтобы земля была ярко-красного цвета, а урожай на ней созревал три раза в год, и чтобы при этом его почти никто не собирал. А воздух здесь носит удушающий запах копры, этого драгоценного кокосового сырья, картофель-батат, сладкий на вкус, и сажают его не клубнями, а ботвой, а чернокожего населения больше, чем в Америке, женщины здесь здоровее мужчин, детей они носят за спиной, а корзины с продуктами на голове. Не видели? А зря. Значит, вы никогда не были в Африке, а я там был, и скажу вам, что этот континент контрастов поразил меня до конца моих дней. Здесь можно было встретить и высокоразвитую культуру со всеми вытекающими последствиями в виде электроники, ядерной физики, химии и ещё чёрт знает чего и с совершенно невероятными проявлениями первобытнообщинного строя, племенным укладом жизни и даже каннибализмом. Да, именно его, и об этом я и хочу рассказать.

Наше маленькое гидрографическое судно «Андромеда», преодолев труднейший трансатлантический переход из порта Балтийск, ошвартовалось у причала одного из городков Республики Мозамбик. Стояла невыносимая жара. Рядом с нами, на стенке, грузили уголь и его, влажная от сырого воздуха, пыль мгновенно въедалась в кожу. Кондиционеров в каютах не было, а «Рашен кондишен» – так мы называли свернутые листы картона в иллюминаторах и которые так нас выручали в море, здесь не действовали. И только тараканы, которые, как рассказывают очевидцы, живут даже в ядерном реакторе, блаженствовали. Они нагло носились по палубе, устраивали побоища с местными собратьями, которых тут называют «Кукарача», вероятно за чёрный цвет и гигантские размеры. Наши «Стасики» храбро нападали на пришельцев, мгновенно разрывали их на части и куда-то утаскивали, вероятно, создавали запасы продовольствия. Через несколько дней томительного ожидания к нам наконец-то прибыл представитель посольства, который провёл инструктаж по поводу предстоящей работы, и о правилах поведения в чужой стране. И, как бы, между прочим, сообщил, что в приграничных районах зафиксированы случаи агрессивного поведения местного населения и даже элементы каннибализма. Так, например, несколько месяцев тому назад был съеден небольшой отряд кубинцев, которые выполняли здесь свой интернациональный долг. Виновники этого беспрецедентного случая вскоре были отловлены, строго наказаны, но факт остаётся фактом и нашей гидрографической экспедиции ухо надо держать востро, тем более что и работать предстоит как раз в этих районах.

Прошло время, страсти улеглись. Мы уже привыкли и к местному климату, и к местному колориту жизни. Гидрографы вовсю рисовали свои карты в различных районах Мозамбика и, как ни странно, на них ни разу не было произведено даже попыток «кулинарного» насилия, мы уже было решили, что над нами просто пошутили, как вдруг однажды…

Для общения с местной администрацией и населением к нам был прикреплён офицер связи – мозамбиканец. Он прекрасно говорил по-русски и в своё время закончил Военно-Морское училище в тогда ещё нашем городе Баку. Звали его Сандрос. Это был типичный представитель негроидной расы, высокий молодой человек лет тридцати. Несмотря на то, что к нам он относился очень дружески и с удовольствием не только переводил, но и участвовал в мелких меновых операциях с местным населением, Сандрос никогда не улыбался, возможно, скрывал свой стеснительный характер.

Однажды он преподнес нашему экипажу сюрприз: предложил проехаться в джунгли для посещения мастерских по изготовлению масок и разных фигурок, которые местными умельцами изготавливались с особым изяществом из разных и ценных пород деревьев. Покупка их на городском рынке обошлась бы нам очень дорого, и мы с завистью смотрели на счастливых обладателей этих вещиц – ребят из экспедиции. Они рассказывали, что выменять маски можно было на одежду, одеколон и просто на зубную пасту, но всё это там, в глубинке, и тут такое предложение.

Мы, конечно, обрадовались возможности вырваться из пыльного порта и прокатиться на машине и не куда-нибудь, а через савану в настоящие джунгли, где возможны любые встречи и даже приключения. Дорога через савану была проложена «проклятыми» португальскими колонизаторами, так во всяком случае, считали местные жители, я имею ввиду «проклятые», а так это было великолепное асфальтированное шоссе среди совершенно дикой природы. Трава по краям нашего пути достигала двухметровой высоты и, казалось, что сейчас оттуда выскочат страшные звери и нападут на нас, но наши ожидания не оправдались.

Дорога умчалась дальше за горизонт, а мы свернули в джунгли. Мастерская, если можно было так назвать небольшое сооружение под навесом, укрытым пальмовыми листьями, стояла под громадными тридцатиметровыми пальмами и выглядела неправдоподобно сказочной. Несмотря на жару, здесь в тени великанов-деревьев пахло прохладной свежестью с примесью чего-то пряного. Мастера в набедренных повязках, которые, как, оказалось, были просто остатками шорт или брюк, выглядели волшебными «голиафами». Тугие мускулы перекатывались под сверкающей эбонитовым цветом кожей. Но самым удивительным был деревообрабатывающий станок под навесом: между двух остро заточенных, как карандаш, брёвен был зажат круглый брусок какого-то дерева. На нём по-хитрому была наброшена верёвочная петля, один конец которой был зажат в руке негритоса. Он постоянно тянул за веревку, и брус крутился. Мало того, между пальцев его огромной правой ступни, торчал (ещё одно чудо) металлический резец, которым мастер, восседающий на каком-то чурбаке, ловко вытачивал фигурные болванки. Мы, как завороженные, пялились на это производство. Рядом другой умелец вырезал из этих заготовок невероятной красоты маски и фигурки, лица у которых были как живые. Особый колорит придавали породы деревьев, тут было и чёрное дерево, которое африканцы называют «грустным» из-за толстой, белой коры и отсутствия почти круглый год листвы, сандал с его неповторимым запахом смеси лаванды и муската и, конечно, красное дерево. Неожиданно наше благостное состояние было нарушено прибытием новой группы аборигенов. Они привезли материал для изделий. Сандрос объяснил, что сандал и чёрное дерево растут только где-то на приграничной территории, и сейчас мы будем свидетелями торговли между пришельцами и мастерами.

Прибывшие выглядели ещё беднее «наших негров», у некоторых даже не было набедренных повязок, вместо них, дабы сохранить приличия, были прилеплены аккуратные кусочки глины, которые непонятным образом держались и даже сохраняли «форму».

Мастера что-то залопотали, показывая на нашу группу. Сандрос перевёл: – они говорят, что смогут расплатиться с продавцами материала только после того, как «белые» купят у них товар. Так что, пожалуйста, поторопитесь с выбором, чтобы ни те, ни эти не нервничали.

Я сразу не обратил внимание на эту последнюю фразу, а зря… Мы подошли к выставленным изделиям и стали торговаться. За белые брюки мне досталась красивая композиция из чёрного дерева, представляющая собой шесть негритят в разных позах с проказливыми мордашками, верхнюю часть венчала собой фигура матери-негритянки.

– Вам повезло, – сказал переводчик, вы приобрели символ семьи, который здесь очень ценится.

Мои товарищи тоже время не теряли даром и, как дети, радовались каждому новому приобретению. В это время из толпы вновь прибывших отделился один абориген, он остановился в метре от нас и стал внимательно рассматривать нашу компанию, потом, повернувшись к «коллегам» по бизнесу, стал что-то объяснять, отчаянно жестикулируя при этом. Потом взгляд его остановился на моей персоне, и он улыбнулся.

– Чоп-чоп, – сказал африканец. Я, не оставшись в долгу, тоже улыбнулся в ответ, затем прижал правую руку к сердцу и отвёл в сторону, как делали индейцы в одном приключенческом фильме, как бы символизируя своё сердечное и дружеское отношение к незнакомому собеседнику. Мой собеседник в ответ на мои действия улыбнулся ещё шире. И тут, словно мороз пошёл у меня по коже. Я сначала не мог понять причину своего беспокойства, но затем… в глаза мне бросилась его улыбка: зубы у этой сияющей добродушием физиономии были остро заточены, как будто два ряда частокола торчали изо рта.

– Сандрос, – прошептал я переводчику, – что это у него с зубами?

– Ничего особенного – отвечал тот, – просто эти люди из «древнего» племени «Каннибалов».

– Каннибалов»? – ужас сковал моё лицо.

– Да, а что тут такого, их тут много, – но, видя моё состояние, продолжил, – людей, правда, они уже давно не едят, но обычай затачивать зубы остался.– Он грустно вздохнул, – не бойтесь, доктор Мигель, это очень мирные люди.

– Мирные? А как же съеденные кубинцы.

– Вот, вспомнил это единичный случай, так сказать, исключение из правил и потом, может быть, их загрызли дикие звери, а свалили на этих.

– Чоп-чоп – опять произнёс «мирный каннибал» и протянул мне свою сжатую в кулак руку.

– Чоп-чоп, – ответил я, не понимая точного значения этого слова, но, воспринимая его, как приветствие, и в ответ слегка стукнул сверху и снизу своей сжатой ладонью по его кулаку. Я видел, что так здороваются местные жители. Мои товарищи уже заканчивали меновую сделку, но что-то тормозило нас. Они ещё и ещё раз брали в руки и рассматривали эти поистине самобытные произведения искусства, мы незаметно смешивались с местными жителями, начались уже взаимные дружеские похлопывания по плечу, всё чаще стало звучать непонятное: «чоп-чоп». Как вдруг переводчик Сандрос что-то резко произнёс на непонятном для нас языке. Наши новые друзья замолчали и отступили в сторону.

– Ну что, амигос, я думаю, что нам пора возвращаться, – произнёс он по-русски, – дорога дальняя, а темнеет здесь очень быстро.

Мы нехотя согласились, помахав на прощание мозамбиканцам. Сели в автобус и тут я задал вопрос, который мучил меня всё это время:

– Скажи, пожалуйста, что обозначает фраза: чоп-чоп? Это что приветствие?

– Нет. А что?

– Чоп-чоп – это на местном наречии еда, пища. Или дословно по-русски: ням-ням. Сандрос впервые улыбнулся, весело глянув на меня. И тут я опять обомлел, знакомая улыбка с остро заточенными зубами сияла на лице нашего чернокожего, но уже почти обрусевшего, на наш взгляд, переводчика. – Чоп-чоп, ням-ням, – пролепетал мой почему-то охрипший голос, а в голове мелькнуло – так вот почему он так редко улыбается, интересно, пробовал ли сам Сандрос человечину, ужас, и я невольно отодвинулся от него.

– Не волнуйтесь, доктор, – словно прочитав мои мысли, сказал наш офицер связи, – я же предупреждал, что это только ритуал.

– Ритуал – то, ритуал, а зубы точишь, – укорил я его.

– Да это так, на всякий случай, – и Сандрос от души рассмеялся на весь автобус.

– А случаи разные бывают, – добавил кто-то из нашей дружной компании. И уже вся наша группа, которая, как оказалось, давно прислушивалась к диалогу, грохнула от хохота, Улыбнулся и я. Забегая вперёд, скажу, что до конца нашей экспедиции Сандрос в каннибализме замечен не был, а вот что хотели сказать аборигены из джунглей своим: «чоп-чоп», так я и не понял, может быть приглашали нас на завтрак, а может… не знаю.

«Ченч» по-африкански

Скажу честно, что перед этой загранкомандировкой в африканскую страну Мозамбик нас проинструктировали, что «ченч» и измена Родине, приблизительно одно и тоже, т.к.«ченч» без контакта с лицами иностранного государства невозможен. При этом не исключались провокации темных сил вероятного противника, и даже вербовка в пользу их разведки.

Этот день начался с того, что к нам на судно заскочил врач Гидрографической экспедиции Амиго Москито. Вообще- то он не был никаким ни Амиго, тем более, Москито; звали его просто Станислав Павлович Комар, с ударением на первом слоге, но местное население, которое часто прибегало к его услугам, быстро раскусило истинный перевод фамилии, и на португальском языке Комара стали звать просто – Москито.

Заглянув ко мне в медпункт, Станислав Павлович сообщил, что в местной аптеке по рецепту, буквально за копейки, можно купить до трех литров спирта, что качества он и вкуса просто необыкновенного. Я сразу обрадовался, т.к. за период перехода, сильно поиздержался, было много больных, да и сам вылечился от качки только благодаря спирту. Об этом мой правдивый рассказ: " Качка». Надо было быстро сколотить пятерку добровольцев, потому что в город выпускали только группами, пока солнце еще не вошло в зенит, успеть добраться до аптеки.

Добровольцы, узнав истинную цель прогулки, нашлись немедленно.

И вот наша группа, обливаясь липким потом, вышагивает под лучами палящего солнца, по раскаленной мостовой маленького приморского городка с соответствующим погоде названием – Накала. Вот и здание, на фронтоне которого красуется вывеска – «Фармация».

– Пришли, – сообщил доктор Комар, – в разговоры не встревайте, я сам обо всем договорюсь, тем более что вы по- португальски ни бум- бум.»

Все согласно закивали головами. Мы вошли. Помещение аптеки сверкало ослепительной чистотой. Работал кондиционер и можно было перевести дух после этой непривычной для нашего организма жары. За стойкой, в белоснежном костюме, с глянцево-черной физиономией возвышался аптекарь. Его громадные иссини – карие глаза лучились доброжелательностью. Вежливо поздоровавшись, Станислав Павлович приступил к главному: он достал рецептурные бланки, предусмотрительно заполненные нами еще на пароходе, молча, положил их на прилавок. Внимательно изучив написанное, Аптекарь удивленно уставился на нашу группу:

– Зачем вам так много «алко пуро», – произнес он португальское название спирта, – больных много?

– Да, почти весь экипаж, – услышав перевод, присоединился к разговору я, – жаркий климат, смена воды, продуктов, в результате – солнечные ожоги, понос, лихорадка.

– Лихорадка? – забеспокоился чернокожий коллега. – Если лихорадка, необходимо срочно в госпиталь. Это может плохо кончится, нужен врач. У вас есть врач?

– Есть, – ответили мы со Станиславом Павловичем хором.

– А еще мы его пьем от укачивания, – неожиданно встрял в разговор, молчавший до сих пор, наш радионавигатор. Комар механически перевел.

– Что пьете? – не понял африканец.

– Спирт конечно, – навигатор не обращал внимания на наши предостерегающие жесты, – вот и доктора нашего судового, – он показал пальцем в мою сторону, – только спиртом от морской болезни и спасли, пусть хоть у командира, хоть у стармеха спросят. Если бы не «шило», давно бы рыбам скормили, правда, Док?

До меня только сейчас дошло, что Иван Иванович, так звали навигатора, перед нашим походом в аптеку уже остограмился.

– Но «алко пуро» – смертельный яд, его пить нельзя! – пытался нас наш оппонент.

– Чего? «Шило» – яд? Мужики, – икнув, обратился к нам навигатор за помощью, – они тут, что все на солнце перегрелись? Корче, амиго, давай на спор, ты наливаешь мне стакан спирта, я его на твоих глазах выпиваю, если останусь живой, то ты выкатываешь нам… Док, сколько у нас там по рецепту?

– Три литра, как автомат, ответил я.

– Отлично, три литра вашей «пуры», и разойдемся красиво.

– Иваныч, ты что охренел? – зашипел на него Комар, – закрой рот, все испортишь, и потом, стакан спирта в такую жару, а нам потом тебя на себе через весь город тащить.

– Сам дойду, – насупился Иван Иванович, – я же не для себя, для общества стараюсь. И потом, если не нравится, мог и не переводить, за язык никто не тянул.

Аптекарь больше не противоречил, видимо азарт спора захватил и его грешную душу. Он, молча, налил стакан спирта и протянул его нам. Навигатор выдохнул воздух и одним махом выпил огненное зелье, затем, отдышавшись, закусил услужливо предложенной кем- то конфеткой.

– Класс, – причмокнул он губами, – как наш, медицинский, только аромат другой, можно повторить.

Глаза африканца медленно выползали из орбит, челюсть от удивления отвисала и казалось, что язык вот – вот выпадет наружу: русский моряк совершенно живой нахально закусывал, и, кажется, готов был спор повторить снова.

– Ченч! – неожиданно, но достаточно твердо произнес запретное для нас слово фармацевт, – ченч: камиза; сапаты, парфюм!

– Чего, чего он сказал? – забеспокоились наши, – он что отказывается «шило» по рецепту отпускать? Это не честно, Иваныч – то живой остался, как договаривались.

– Все нормально, ребята, – Станислав Павлович кивнул в сторону хозяина аптеки, – он просто обмен предлагает – взамен спирта от нас рубашку или туфли, или парфюмерию, короче говоря- «ченч», а я вас предупреждал, что добром это не кончится.

Минут через пятнадцать наша пятерка двинулась в обратный путь. Двое из наших, шли с обнаженным торсом, заплатив нахальному негру за дефицит. Мы с доктором Комаром несли три литра спирта в мелкой посуде; навигатор, с чувством исполненного долга, слегка покачиваясь, сам шел впереди и во всю глотку распевал русские народные песни. А я думал о том, что мой первый «ченч», о котором дома так строго предупреждали, все- таки состоялся и Родину никто не предавал.

Саванна

Я постоянно возвращаюсь к теме африканских событий, потому что полтора года проведенные там оставили в моей душе неизгладимый след. Это был период моей молодости и возмужания одновременно. Я увидел мир, о котором можно было только прочитать в приключенческих романах, где цивилизация тесно переплеталась с первобытным строем. Я столкнулся даже с проявлениями каннибализма. Но к нам эти люди отнеслись с дружеским пониманием и всем своим поведением дали понять, что все их внутренние дела нас абсолютно не касаются. Страна, куда была направлена наша экспедиция, шла по своему пути развития, пытаясь отряхнуть с себя все навязанные нами и другими противоборствующими государствами правила поведения. Поэтому и принимать их нужно было такими, какими они были на самом деле и ничему не удивляться.

Был 1982 год. В Мозамбике шла гражданская война. Обе воюющие стороны боролись за независимость. От кого они хотели быть независимыми, сказать было трудно. Главным лозунгом было одно: – «Долой колониализм». Отличались воюющие стороны только спонсорами. С одной стороны были мы, а с другой ЮАР. Наша экспедиция была гидрографической. Мы помогали молодой республике восстанавливать карту побережья страны и подводного шельфа, а заодно избавляться от ракушек и кораллов, которых до нашего появления здесь было великое множество, а местное население даже не представляло, что они могут быть предметом бизнеса. Их вылавливали, моллюски поедались, а раковины выбрасывались просто так. С нашим появлением все резко изменилось. Мы начали коллекционировать это все. Негритосы быстро поняли, что просто так отдавать нам то, что раньше шло в отходы не выгодно и стали совершать с нами меновые сделки. С начала это были предметы гигиены, т.е. зубная паста, одеколон, душистое мыло. Аппетиты росли и затем в ход пошли нитки, иголки, а затем одежда. Забавно было видеть черную рожицу на голове которой красовалась наша пилотка или лучше того бейсболка с надписью: – «Слава Октябрю». В то время промышленность выпускала подобные опусы. Но я хотел рассказать совсем о другом, хотя и об этом тоже. В стране, как я уже говорил, шла гражданская война. Экипаж на борту нашего гидрографического судна в основном был гражданским. Военными были командир, старпом, зам по науке, старший перехода, другие прикомандированные лица, и я в том числе. Все имели паспорта моряков и числились «пиджаками», т.е. тоже гражданскими лицами. Один я такой паспорт не получил, время было такое, мешала определенная графа в личном деле. Хотя за границу меня выпустили. С этим моим положением постоянно происходили разные курьезы, иногда анекдотичные, о которых я писал в своих предыдущих рассказах, а иногда и не очень. Зав. продом на борту была женщина. Да, я забыл сказать, что в составе экипажа их было трое, две поварихи или, как их звали на морском диалекте – «кокши» и зав. прод. Дина Ивановна. Да простят меня читатели, особо те, кто был свидетелем тех событий за то, что я умышленно меняю имена и некоторые названия, т.к. пишу рассказы, а не документальные очерки. Шла вторая половина нашего пребывания в командировке. Мы привыкли к невыносимой жаре, научились бороться с местными болезнями, которых тут было великое множество. Я престал укачиваться, научился часами плавать, правда, в маске и ластах. Вечерами со всем экипажем, в свободное от работы время, обрабатывал «дары моря». Чистил ракушки, «надувал» и формалинил экзотических рыб и очень скучал по дому, где оставалась жена и двое еще очень маленьких девочек, моих дочерей. Близился конец сентября, лето здесь было в самом разгаре. Вода в некоторых лагунах достигала температуры сорока градусов и при купании не освежала, а совсем на оборот еще больше разогревала уставший от постоянного зноя организм. Ребята из экспедиции, которые в отличии от нас большей частью находились на земле, болели малярией и мне приходилось в плотную заниматься и этой патологией. В конце сентября внезапно заболела наша Дина Ивановна. У нее появились боли в животе, которые начались постепенно, но ничем не снимаясь, приняли угрожающий характер. Появилась горечь во рту и боль начала концентрироваться в правом подреберье. На лицо была клинка острого холецистита. В течение трех дней я героически пытался побороть этот недуг. Ставил капельницы, но болезнь не отступала. В конце – концов, я сдался. Тридцатого сентября, хорошо помню эту дату т.к. в этот день мне исполнялось тридцать пять лет, я подошел к старшему перехода и сказал:

– Виктор Бисаевич, состояние больной угрожающее, если мы ее не переправим в интернациональный госпиталь, то мне придется оперировать здесь на борту. Мало того, что мне понадобятся ассистенты, так еще будет необходим наркоз, потому что под местным обезболиванием идти на такую операцию можно только по жизненным показаниям, а они назревают.

Конечно, брать на себя такую ответственность стал бы не каждый, но обстановка в стране нашего пребывания была соответствующей и выхода практически не было.

– Что-нибудь придумаем и как сказал один мудрец: «безвыходных положений не бывает», – Виктор Бисаевич поднял указательный палец в верх, он у него был слегка деформирован, как следствие чьей—то хирургической неопытности, – я попробую связаться с нашим посольством, может быть они пришлют врачей сюда или на крайний случай выделят какой-то транспорт. Короче, доктор, потерпи еще немного.

– Я- то потерплю, но больная вряд ли, если в течение двух-трех часов помощи не будет… короче, инструменты пока готовлю.

Дина Ивановна была интересной женщиной, среднего роста с копной рыжих волос на голове. Ее совсем не портили веснушки, беспорядочно рассыпанные по всему лицу и телу.

Сейчас она лежала под капельницей у меня в мед- блоке и мужественно переносила свалившееся на нее несчастье:

– Доктор, миленький, не переживайте вы так, справлюсь я как-нибудь. Мы, женщины, народ стойкий, вот увидите, все будет хорошо.

Господи, она еще меня успокаивает, – промелькнуло в голове,

– Дина Ивановна я нисколько не сомневаюсь в хорошем исходе, иначе для чего я здесь нахожусь? Ракушки собирать, так у меня их просто девать некуда, кораллы я уже тоже все обработал. Половину хлорки экипаж растащил, скоро дезинфекцию делать будет не чем. Надо прекращать это безобразие. Запах по пароходу стоит такой будто весь океан сюда перетащили. Как только вас вылечу, возьмусь за наведения порядка на борту.

В это время гримаса боли исказила и без того измученное лицо больной:

– Боже, как больно, – прошептала она, – и очень хочется пить.

– Нет, пить вам ни в коем случае нельзя.

Я поменял раствор в капельнице и пошел готовиться к операции, кажется другого выхода не было.

Уже закипели инструменты, а стерилизоваться они должны были еще час, как минимум. Уже были назначены два ассистента, и я начал проводить с ними инструктаж, как ко мне в каюту вошел командир Михаил Юрьевич.

– Доктор, нам выделили машину, правда, не медицинскую. Госпиталь находится на расстоянии двухсот миль отсюда, это приблизительно четыреста километров. Мне приказано вас сопровождать.

– Я что сам не справлюсь?

– Миша, тезка, – перешел на ты капитан, – случай не рядовой, во-первых, у тебя нет паспорта моряка и в случае чего тебя могут взять в плен, а при другом раскладе просто шлепнут. Далее, ты в такой командировке в первый раз, есть особенности и в составлении соответствующих документов при передаче наших поданных в иностранные госпиталя.

– Но он же интернациональный, – попытался возразить я.

– То-то, что интернациональный, никто не знает кто им управляет. И последнее, ты человек военный, а это приказ и приказы, как известно не обсуждают.

– Хорошо, а сколько времени мы затратим на поездку.

– Понятия не имею. Дорога пролегает через саванну, ее еще португальцы строили. В каком она состоянии никому не ведомо. Единственное, что сказали наши представители это то, что она охраняема и запретили брать с собой оружие, – и предугадывая поток моих возражений добавил, – если нас поймают те, из другого лагеря, то с оружием расстреляют на месте.

Возражать было нечего. В стране шла война. Я пошел собираться. До берега нас доставили на промерном катере. Есть такие в гидрографии – непотопляемые и не переворачиваемые в любую погоду. Дина Ивановна лежала на носилках, морской бродяга ветер шевелил золотую копну волос у нее на голове, как бы успокаивая перед дальней дорогой. Ласковые океанские волны окатывали нас брызгами соленой купели. На берегу нас уже ждали. Аккуратно выгрузив носилки с больной, мы увидели предоставленный нам автотранспорт. На удивление им оказалась наша отечественная «Нива», только выглядела она, как Джип.

– Умеют делать, когда вопрос стоит о продаже, – заметил Михаил Юрьевич.

Мне, честно говоря, было не до разговоров. Я прикидывал, как мы туда поместим носилки с больной. Водителем был молодой, нахального вида, мозамбиканец. Он был одет в пятнистую форму. Не смотря на жару, на нем была куртка из-под которой выглядывала красная футболка с фирменной надписью: «Спартак-чемпион». Он нам стал что-то объяснять по португальски, но видя, что мы ничего не понимаем, перешел на английский язык. Командир стал тут же переводить:

– Он говорит, что носилки не поместятся, придется откинуть переднее сидение и уложить больную, а мы устроимся сзади, рядом с ее головой.

– Нет проблем, спроси у него на счет амортизаторов, дорога дальняя, Дина может не выдержать тряски, хотя я на дорогу ввел ей большую дозу обезболивающих и дал снотворное.

– «Амиго» заверяет, что все будет «О, кей».

– Посмотрим. Он нам не хочет помочь с погрузкой?

Водитель не хотел. Он только откинул сидение и отошел в сторону. Зав. прод наша была, как и положено женщине ее специальности, упитанной не смотря на тяжелую болезнь. Хорошо, что с нами было два человека с катера, потому что мы на братьев Голиафов не походили. И были тезками и по имени, и по росту.

– Ну что, «докторишка», бокс? – произнес свою излюбленную фразу командир из известного тогда и всеми любимого фильма «Айболит- 66».

– Конечно бокс, что нам еще остается, поехали.

Сопровождавшие нас ребята пожелали удачи и скорейшего возвращения на борт. «Нива» медленно тронулась с места. Больная, не смотря на все наши действия, спала.

Господи – подумал я, хотя бы она так же перенесла всю путь-дорогу, что нас там ждет впереди? Сплошная неизвестность, а впереди ожидала саванна, дикая и не предсказуемая.

Часть вторая

В Африке никогда не бывает слишком холодно и не бывает слишком быстро. Неторопливый образ жизни, который в некоторых местах не изменился за тысячи лет, позволяет ощутить ритм мировой истории.

Название «саванна» происходит от испанского слова «сабана», что означает дикая первобытная равнина. По внешнему виду саванна – это степь, покрытая слоновой травой, достигающей 3—5 метров в высоту. Вдали просматриваются чарующие горные хребты.

Дорога, по которой мы ехали, совершенно не вязалась с этой дикой природой, т.к. была вся современная и уложенная асфальтом. Чернокожий водитель пояснил, что построили ее проклятые колонизаторы – португальцы, которые угнетали все местное население и заставляли их работать и на этой дороге, в частности, но сейчас всему этому положен конец. Произошла революция, а всех угнетателей выдворили из страны и теперь каждый волен делать то, что ему нравиться, а не из-под палки, как раньше.

– Правильно, – заметил мой компаньон, – поэтому у них вся страна и разваливается. Лежат они себе под кокосами и ждут, пока плоды им на голову свалятся, зачем работать?

Впереди показался огромный баобаб. Я читал, что баобаб самое удивительное дерево саванны. Оно достигает в высоту до 25 метров. Ствол очень толстый. В обхвате до 45 метров. Верхушку такого ствола венчают распростертые во все стороны крупные ветви, образуя крону до 50 метров диаметре. Этот был такой же, как из книги.

– Слушай, доктор, а что это за история у вас с «дедом» произошла, когда вы ездили на остров за ракушками, говорят, что там тоже был баобаб замешан.

«Дедом» на судне называют старшего механика. Вениаминыч или, как его все называли – Витаминыч, он был моим самым лучшим другом, как говорится и в беде, и в радости, и в горе. Как-то мы с ним поехали на один остров добывать редкую даже для этих мест раковину, которая называлась «трубач». Если вы помните фильм «Человек амфибия», то там он подает сигнал дельфину с помощью такой раковины. Так вот, пока я торговался с аборигенами, «дед» по моей просьбе полез на растущий не по далеку баобаб за цветами, которые были необычайной красоты. Представьте себе кувшинки, растущие на дереве. Когда я вернулся к катеру, после удачно совершенной меновой операции, где мне удалось за одну пару солнцезащитных очков выменять два «трубача», Витаминыч стоял уже там с цветами в руках, но почему-то весь сам был пепельного цвета и на мои вопросы практически ничего членораздельного ответить не мог, только давал понять, что с острова надо немедленно убираться. Он даже не среагировал на мою добычу и только потом в каюте поведал, что, когда забрался на баобаб и встал на мощную ветку с цветами и уже сорвал один из них, ветка вдруг хрустнула и отломилась, а он полетел с трехметровой высоты вниз. И все бы ничего, но под деревом рос громадный куст в центре которого была небольшая полянка, на которой млела на солнышке громадная змеюка. Сделать ничего уже было нельзя. Встреча была неминуема. Оставалось только надеяться на чудо. И чудо состоялось. Когда «дед» сверзнулся задницей на бедное пресмыкающееся, оно видимо решило, что наступил конец света и рвануло в одну сторону, а бедный Витаминыч в другую, считая, что уже смертельно ужален, но укус не состоялся, консенсус не получился, к счастью, обоих не договаривающихся сторон. Друг мой потом неделю заикался, но об этом случае мы никому не рассказывали, дабы избежать запрета от начальства на посещение подобных мероприятий. Но слухи видимо достигли ушей отцов командиров.

Я в двух словах поведал эту печальную историю Михаилу Юрьевичу. Впереди показался контрольно-пропускной пост. Люди в пятнистой форме проверили документы у водителя, глянули на больную, дружелюбно помахали нам руками в след.

– Ну вот, кругом порядок и дисциплина.

– Не спешите радоваться, доктор, лучше посмотрите направо.

Дорога делала изгиб, а за ним начинался громадный каньон, который обрывался вниз крутым склоном справа от дороги, в глубине узкой синей лентой сверкала в лучах тропического солнца неизвестная речка. Водитель начал притормаживать и в это время откуда-то снизу живым потоком выскочила большая стая обезьян. Они были рыжего цвета с большими собачьими мордами. Машина резко затормозила, опасаясь встречного удара. Мы от неожиданности вскрикнули и оцепенели. Мозамбиканец побледнел и прижал палец к губам, призывая нас, таким образом, к молчанию. Животные облепили нас со всех сторон, они прыгали по машине и даже попытались ее раскачивать. Негритос побледнел еще больше и стал что-то бормотать. Посмотрев на командира, я понял, что мы тоже выглядим не лучшим образом. Одна Дина Ивановна пребывала в неведении, она просто спала. И вдруг вся эта свора, как по сигналу, бросила нашу машину и умчалась, как будто их тут и не было.

– Кто это был? – произнес, заикаясь, мой голос.

– Гамадрилы, – без перевода поняв мой вопрос, ответил водитель. Он еще что-то добавил.

– Что он говорит?

– Он говорит, что еще немного, и они могли сбросить нас вниз. Видимо что-то помешало или испугало стаю, короче говоря, нам просто повезло, – Михаил Юрьевич тяжело вздохнул и добавил – ну что, докторишка, бокс?

– Бокс, конечно, бокс, хорошо, что не нокаут. Что нас еще ожидает впереди? Одному Богу известно.

А впереди нас ожидала нарастающая жара. Солнце поднялось в зенит и палило нещадно. Это теперь новые типы автомобилей оборудованы кондиционерами, а тогда, тем более на «Ниве», мы себя начали чувствовать, как в мартеновском цеху. Стала просыпаться и больная. Она застонала и открыла глаза:

– Доктор, где мы? У меня опять начинает болеть живот и очень хочется пить.

– Потерпи, милая, уже скоро приедем, а пить тебе совсем нельзя.

Я подумал, что пора подключать капельницу иначе не дотянем и тут впереди показались первые строения.

– Город Нампула, госпиталь, – радостно возвестил наш водитель.

Неужели добрались?

– Дина Ивановна, мы почти приехали, молодец, выдержала, – я благодарно сжал руку больной, как будто не мы, а она нас привезла сюда. Но это уже было неважно. Самое главное, что мы доехали.

Часть третья

Госпиталь представлял собой несколько одно и двухэтажных зданий. Здесь работали по контракту врачи из разных стран мира. В приемном покое нам сразу повезло. Дежурил врач из России. Мы сразу нашли с ним общий язык. Дину Ивановну положили на каталку, у нее тут же взяли все анализы и повезли в рентгенологическое отделение, а оттуда в палату.

– Ребята, не волнуйтесь, все будет хорошо. Тут даже при ведении боевых действий нас не трогают – сообщил мой коллега – и потом о ней сегодня же будет сообщено в наше посольство.

– А как мы узнаем о ее судьбе?

– Я уверен, вам сообщат. Вы же оставили свои координаты, да и ваша больная не без языка.

В помещении было прохладно. Жара, царившая за стенами больницы, сюда не проникала.

– Как на счет чая со льдом?

Мы не отказались. Вообще это божественный напиток особенно в жаркое время года, а тем более в тропиках.

Покончив с формальностями, я имею в виду с оформлением необходимых документов, и немного отдохнув, мы зашли попрощаться с нашей спутницей. Она лежала в отдельной палате. С потолка, окутывая белой вуалью ее кровать, свисала противомоскитная сетка.

– Это, чтобы еще не подцепить малярию – пояснил доктор – сейчас мы ее еще немного подлечим, дообследуем, а потом уже будем решать вопрос об операции, пока угрозы для жизни нет. Вы очень вовремя доставили ее сюда.

– Не волнуйтесь, я живучая и спасибо вам за все, – прошептала Дина Ивановна, – передайте нашим привет.

– До встречи на земле, – произнес командир, – а нам пора, необходимо еще доложиться Главному военному советнику и засветло выехать.

У меня на душе было светло и пасмурно. Светло, потому что мы все-таки довезли нашу больную до места, пасмурно т.к. впереди была полная неизвестность, что с ней будет дальше и, как мы об этом узнаем, потом впереди была обратная дорога, которая таила в себе сплошную неопределенность.

Советник нас совершенно огорошил сообщением, что район, по которому мы добрались сюда захвачен сепаратистами и вообще мы везучие, т.к. захват произошел буквально после нашего прибытия. Возвращаться нет никакой возможности, а освободят интернационалисты нашу дорогу недели через две. Так что надо ждать.

– Как это ждать? «И сколько?» – произнесли мы в один голос.

– Не знаю, я же вам сказал, что возможно недели две, может быть немного меньше.

– А связь? Связь есть с тем районом, где находится наше судно? – ошарашенно спросил Михаил Юрьевич, – мы же обязаны сообщить о случившемся, иначе нас сочтут пропавшими без вести.

– Связи нет, сообщить невозможно, но как появится первая же возможность мы вам поможем переправиться, а пока идите и располагайтесь, мой помощник вам все покажет.

– Какой располагайтесь, – взвился командир, когда мы вышли на улицу, – мне же погоны снимут, если узнают, что я оставил корабль. Что же нам делать? Одно ясно, что оставаться нам нельзя.

На улице уже начало смеркаться. Густые тени африканских сумерков медленно опускались на землю. Стала спадать жара и в голове стали проясняться разумные мысли, которые до этого находились в расплавленном состоянии.

– Давай спросим нашего чернокожего водителя, – подал я первую восстановленную идею.

– Давай. Амиго, как ты думаешь, если мы останемся здесь недели на две, тебя не сильно будут ругать?

– Думаю не сильно, т.к. я не останусь. Мне все равно у кого служить. Сепаратисты, как вы их называете, а вообще у них такая же освободительная армия, как и у нас. Только там кормят лучше и платят больше. Так что, если что, я просто перейду на их сторону. Поэтому вы оставайтесь, а я поехал, тем более мне земляка подвести домой надо.

Диалог шел по-английски, но, как ни странно, я все понял, о чем шла речь. В это время к нам подошел еще один африканец и устроился на сиденье рядом с водителем. То есть вопрос был уже решен и, причем без нашего согласия.

– Едем, – высказал свое мнение я, – у меня сегодня День рождения, причем круглая дата. Ангелы хранители должны быть на моей, то есть на нашей стороне.

– Какие на хрен «ангелы хранители»? – Взвился, было, мой тезка, но услышав звук заводившегося двигателя «Нивы», решительно произнес: – едем, «Бог не выдаст, свинья не сиест.

И мы прыгнули на заднее сиденье. Саванна проглотила нас вместе с дорогой. Узкий луч, светящихся в кромешной темноте фар, вырывал участки змеившегося под колесами асфальта. В наступающей по краям высокой траве что-то чавкало, подвывало и булькало.

Лишь бы не стреляло, мелькнуло у меня в голове, и в это время впереди раздался треск ломающихся сухих веток.

– Где-то стреляют, – произнес водитель и начал сбавлять ход.

И тут из-за поворота показалось зарево пожара. Деваться было некуда, и мы подъехали поближе. Горел блок – пост. Людей не было видно. Прямо на дороге валялся сломанный шлагбаум. Он преграждал нам движение. Машина резко затормозила. Мы с Михаилом Юрьевичем выскочили на дорогу и стали убирать препятствие. Вдруг опять раздались выстрелы. Стреляли явно в нашу сторону. Одна пуля просвистела прямо над моей головой.

– Бьют прицельно, уходим, – закричал командир.

Мы бросились к машине, которая уже медленно начала движение. Выстрелы приближались. Нас явно брали в кольцо. Паники в голове не было, нужно было просто успеть. И мы успели. Машина сразу начала набирать ход, как только мы оказались на заднем сиденье.

– Гони, мать твою, – заорали мы в один голос.

Водитель понял нас без перевода, тут было не до выбора, на чьей стороне служить лучше. Пуля, не выбирает кто за кого и какие у вас в голове перспективы. В воздухе стоял запах гари и дыма, к которому примешивался неистребимый привкус копры. Так здесь называется сушеный кокосовый орех, который своим специфическим ароматом пропитал всю африканскую атмосферу. Выстрелы постепенно стихали. Погони за нами не было. Часа через четыре мы прибыли на место. Наш лихой водитель подъехал к причалу. Где-то там в дали мерцали огоньки, возможно, там были наши. Тихо и ласково шумел прибой и совсем нереальными казались предыдущие события. Только сердце продолжало биться гулко и тревожно, и ноги не хотели идти, словно кто-то наполнил их ватой вместо мышц.

– Мульту убригаду, асталависта (спасибо, до встречи) – произнес водитель.

– Буэнос ночи (доброй ночи) – ответил командир.

«Нива» прощально моргнула фарами и растворилась в тропической ночи.

– Где-то тут должен стоять польский сухогруз, я знаю капитана. Мы от него выйдем на связь и вызовем катер.

Через полчаса блуканий по пирсу мы наконец-то наткнулись на стоящее у стенки судно. Вызвав через вахтенную службу капитана, поднялись в его каюту.

– Что паны такие бледные? – начал он после обыкновенных слов приветствия, – может вам налить водки?

– Конечно, налить, – потеряв всякую совесть, сказал я, – и желательно в стакан.

– Видимо дорога была не из легких, – проявил он опять свою догадливость.

Я, молча, взял предложенный стакан и залпом выпил. Михаил Юрьевич сделал тоже самое.

– Вода? – спросил я, не почувствовав вкуса.

– Какая вода? – оскорбился поляк. Он тут же налил себе из бутылки, сделал глоток и покачал головой, – совсем не вода, «Кристал», лучшая польская водка, еще налить?

– Конечно, – вступил, наконец в разговор командир, – и где у вас, если можно, связь, мне надо связаться со своими чтобы вызвать катер.

– Нет проблем, вот еще водка, а вот «Моторолла».

Выпив по второму стакану, я опять не понял вкуса, но, чтобы не обидеть радушного хозяина ничего не сказал.

– А вот, кажется, и ваши.

За иллюминатором раздалось знакомое тарахтение движка нашего катера.

Через двадцать минут мы поднимались по трапу родного плавучего дома. На шкафуте собрался почти весь экипаж.

– Как добрались? Что с Диной? Доктора качать, у него сегодня День рождения.

Мы не успевали отвечать на вопросы, а нас уже куда-то тащили. В конце концов, я и мой спутник, он же командир, оказались за празднично накрытым столом. Я налил себе русской водки и, не дожидаясь тоста, выпил и через несколько минут она меня достала. В голове зашумело, лица друзей куда-то поплыли, напряжение спало и мне вдруг по-настоящему стало страшно. Почему-то показалось, что если бы нас захватили в плен, то обязательно должны были убить и съесть, или нет, сразу съесть. Я попытался встать из-за стола, рассказать какая нас ожидала страшная участь, но Витаминыч, внезапно поняв мое состояние, дружески обнял меня за плечи и произнес:

– С Днем рождения и того, и этого, а все подробности потом.

Через три месяца перед самым нашим уходом к родным берегам привезли нашу Дину Ивановну, живую и здоровую, а подробности мне разрешили рассказать только сейчас, когда все уже давно позади и даже нет той страны, которой мы присягали и честно служили.

Крыса

Глава первая

К крысам у меня особое отношение. Нельзя сказать, что я их боюсь, просто не люблю или точнее сказать опасаюсь. Все началось со случая, о котором я вспоминаю с легким ужасом. Детство мое прошло в маленьком военном городке на севере Дальнего Востока, кругом были сопки и вековая тайга. Дома, в которых мы проживали, были, мягко выражаясь, с минимальными удобствами. Свет чаще всего был от керосиновой лампы, а обед мама готовила на керогазе, еще где-то надо было хранить дрова, поэтому наши папы соорудили сараи, где были и дрова, и керосин, а в специальных вырытых в вечной мерзлоте погребках хранили кое-какие продукты. Однажды мы подверглись нашествию крыс. Они не пошли в дома, а оккупировали сараи. Заходить туда стало просто опасно. Во-первых, размерами они были с большую кошку, грязно рыжего цвета и очень агрессивные. В первую очередь ими были уничтожены все наши продовольственные запасы, после чего они расположились в поленницах дров, помещаясь в них самым непонятным образом, вывешивая наружу только хвосты. Мы, дети, ужасно боялись этих шевелящихся розовато-колючих придатков и прежде, чем войти в сарай, брали с собой камни и бросали их в сторону поленницы, пока хозяева хвостов не убирались куда-то вовнутрь, сопровождая свое отступление ужасным визгом. Иногда после отступления могла последовать и ответная атака. Кто-то посоветовал поймать одну из них, облить керосином и поджечь, якобы остальные после этого сбегут. Взрослые попробовали, кончилось тем, что от горящей крысы половина сараев просто сгорела. И тогда вспомнили об Орочах. Орочи были представителями местного коренного населения, короче говоря, аборигены Дальнего востока. Откуда они пришли и когда, никто не знает. Известно только, что, когда русские мореплаватели открывали эти земли, Орочи здесь уже жили. Они, как тогда, так и сейчас занимались рыболовным промыслом и охотой. Ходили в красивых одеждах, сшитых из оленьих шкур и расшитых затейливым орнаментом. Говорили даже, что это потомки североамериканских индейцев, не знаю, но у них был свой шаман, который заменял и верховный совет, и юридические органы, и медицину. К нему-то мы и обратились, шаман, попыхивая трубкой глядя на костер, долго раздумывал, прежде чем ответил:

– Надо, однако, делать «крысоеда», т.е. поймать штук десять, пятнадцать крыс, посадить их в железную бочку, кушать, не давать. Одна оставшаяся в живых и будет «крысоед». Потом выпустите её на свободу, «крысоед» начнет пожирать своих соплеменников, оставшиеся в живых, убегут – он крепко затянулся трубкой, вздохнул и замолчал, теперь уже надолго.

На том и порешили. В бочках недостатка не было. Крыс наловили, как было велено и на две недели закрыли. Сдохли все. «Крысоед» не получился. Но рыжие оккупанты неожиданно куда-то сами по себе исчезли, и никто так и не узнал причины их внезапного отступления. Прошло много лет.

Глава вторая

Я закончил медицинский институт, и совершенно неожиданно для себя и, наверное, и моих близких, стал профессиональным моряком. И тут мне пришлось столкнуться с крысами еще раз и не единожды. На кораблях, где я теперь проводил большую часть своей жизни, проводя медицинское обеспечение дальних походов, эти мерзкие твари шли вторым экипажем, я не оговорился, т.к. организация их жизнеобеспечения была организованна лучше нашей. Количественный их состав четко регулировался и, как я узнал уже потом, все зависело от наличия продуктов питания на корабле. А его, на их крысиный взгляд, заготавливали предостаточно. Они проникали в самые закрытые помещения. Разведчики собирали и сообщали сведения в центр, а там уже принимались решение увеличивать популяцию или нет. Очевидцы рассказывали, что их видели даже в ядерном реакторе, правда, там они были белого цвета. Не жили крысы только в холодильных камерах, поэтому мясные и рыбные продукты не подвергались нападению. Зато все о стальное, даже растительное масло, которое они нормально выуживали из бидонов своими хвостами, поедалось или портилось с молниеносной быстротой. Эти серые бестии, а после посещения Африканского континента и черные, научились воровать даже куриные яйца. Одна крыса брала яйцо в лапки, лежа на спине, а другая утаскивала её за хвост ближе к семейному очагу, где добыча принималась и складывалась. В их крысином царстве – государстве были даже свои ясли, где воспитывалось подрастающее хвостатое поколение. И очень часто среди ночи над головой был слышен визг и топот маленьких «ножек» – это воспитатели выводили «детвору» на прогулку. Мне, как доктору, вменялось в обязанность вмешиваться в растущее хвостатое поголовье. Я готовил приманки – отраву с кашей, раскладывал их на пути передвижения крыс, но у них были особи, назначенные для снятия пробы новых «лакомств» и если наступало отравление, больше к приманке никто не прикасался. Все, как у людей. Я вспоминаю, как меня заставляли снимать пробу с неизвестной, ярко окрашенной рыбы, пойманной в Индийском океане. Я знал, что ярко окрашенные водоплавающие зачастую ядовиты. Отказываться, не смотря на весь трагизм ситуации, было просто неудобно. Я согласился, но пока шли дебаты в кают-компании по данному вопросу, тихонько отлучился на камбуз и выбросил рыбёху за борт. Потом так же незаметно вернулся. Слава Богу, этого никто не заметил, настолько бурная была дискуссия, а исчезновение несостоявшегося деликатеса свалили на крыс. Ну что же, в этот раз они сохранили мою честь и достоинство, а я сам себе, возможно, здоровье. Борьба с грызунами продолжалась. На кораблях был объявлен приз: за каждые десять хвостов предоставлялся отпуск с выездом на Родину.

Ставились петли, капканы, приносились хвосты, матросы ездили в отпуск, но грызунов от этого не становилось меньше. «Лариски», так их стали называть после известного мультика, обнаглели настолько, что приходили даже на просмотр видео фильмов и их уже никто не прогонял в это время. Разгуливали по коридору и огрызались на замечания.

Крысиные блохи не давали спать по ночам. Меня самого как-то раз ночью крыса укусила за палец высунутой ноги из-под одеяла. А однажды я проснулся среди ночи от того, что меня кто-то нюхал. Открыв глаза, я сначала оторопел от ужаса, а потом заорал, что было мочи, т.к. на моей груди сидела нахальная усатая морда и почему-то обнюхивала мою персону. Наглая тварь спрыгнула и исчезла где-то за переборкой. Утром отыскали дырку в палубе и тщательно ее заделали, Ужас от этого посещения преследовал меня долго, пока не произошла еще одна встреча, если можно назвать так мое новое общение с представителем этого необычного класса животною мира и мнение о них у меня несколько изменилось.

Глава третья

Я был откомандирован для медицинского обеспечения танкера в дальнем походе. Рейс был рассчитан месяца на три, так что обустраиваться нужно было основательно. Меня поселили в лазарете, который находился на нижней палубе и занимал три каюты: кабинет, он же операционная, изолятор и санблок с ванной и туалетом, короче говоря, каюта класса «люкс», если представить себе современный лайнер. Мне помогли занести ящики с медицинским имуществом и оставили одного. Я присел на стул, огляделся по сторонам и обомлел. Вся палуба была усеяна, как мне на первый взгляд показалось, мелкими металлическими опилками. Наклонившись пониже, я понял, что это были за опилки. Все было усеяно крысиным пометом.

Господи, сколько же здесь должно было быть этих мерзких созданий, если они так все изгадили. Наверное, у них тут был клуб или даже спальня. Эдак они меня ночью и сожрать могут – молнией сверкнула в голове ужасная мысль. В памяти всплыли вспоминания из далекого детства и события последних походов. Я рьяно принялся за дело. Сначала подмел и выдраил палубу, затем начал проконопачивать все возможные щели и отверстия в переборках. О своих опасениях я, конечно, никому не рассказал, опасаясь потерять уважение в глазах экипажа. Но за мной наблюдали.

– Доктор, что это вы там мастерите – поинтересовался капитан, видя мою кипучую деятельность – если вы в плане крыс, то у нас, их практически нет. Здесь недавно очень активно эпидстанция поработала, может, где одна-другая, остались, так это не опасно.

– Что вы, что вы – начал оправдываться я, – то, что мной делается, так это в плане перспективы развертывания операционной.

– Если так, то тогда, конечно, – почему-то быстро согласился капитан, – но лучше без операций.

Больше мне никто вопросов по этому поводу не задавал. Ночью снились полчища грызунов, они обнюхивали мое лицо и пытались куснуть за ноги. К утру я уже совсем четко услышал писк маленьких крысят, с чем и проснулся. За иллюминатором серыми бликами играла Балтика, мopе, на удивление дышало ровно и спокойно. Успокоился и я, и стал постепенно втягиваться в корабельный ритм жизни. Крысы меня не беспокоили, видимо их просто не было.

Экипаж был гражданским, команда за многолетние плавания отработана. Это не военные корабли, где экипаж меняется практически каждые два года, когда увольняются одни «срочники», а им на смену приходят другие, плюс офицерский состав, который уезжает на учебу, идет на повышение. Практически неизменным остаются только мичманы. Но я, кажется, отвлекся от темы.

Больных было мало. На авралы меня не привлекали. Писка крысиного выводка я больше не слышал, а потому решил, что это мне все пригрезилось. Мне было чем заняться. Я осваивал игру на гитаре, писал стихи. В море почему-то всегда хорошо и легко пишется. Готовили на танкере по-домашнему вкусно и сытно. Повара, или как их называют на флоте – «кокши», вкладывали в свой труд душу и это чувствовалось. Желудки не болели, изжога, постоянный спутник моряков, не беспокоила. Камбуз находился как раз над моим пристанищем, и я часто по запаху узнавал о готовящемся меню. Однажды сверху потянуло жареными семечками. Во рту от желания «полузгать» и ощутить неповторимый вкус детства, набежала слюна. Попросить горсточку подсолнечника было как-то неудобно. Я замкнул каюту мед-Блока и пошел погулять на верхнюю палубу, благо погода к этому располагала. Вернувшись через» полчаса, я с удивлением увидел у себя на столе небольшую кучку жареных семечек. Вот это да, подумалось мне, кто-то прочел мои мысли и принес угощение. Если бы я знал кто… Семечки были на редкость вкусно поджарены, не было ни одного подгоревшего зернышка. Немного поблаженствовав и убрав за собой мусор, я взял в руки гитару. Сегодня все получалось, как нельзя лучше, аккорды брались легко, слова чудесным образом ложились на музыку. На следующий день история с семечками повторилась снова. Я их благополучно пощелкал. Но когда и на третий день меня ожидало угощение, любопытство взяло верх, и я пошел на камбуз.

– Девчата – обратился я к хозяйке камбуза, – не знаю, кого благодарить за угощение.

– Какое угощение? что вы имеете в виду? – Хором отреагировали женщины, – наши обеды, ужины или вечерний чай?

– Я имею в виду семечки, которые мне кто—то тайно приносит в каюту.

– Семечки? В каюту? – Удивление было неподдельным, – шутите, доктор. У нас было желание угостить вас, но мы как-то постеснялись, ведь эта забава больше для женщин и детей.

С камбуза я ушел обескураженным. Поспрашивал у матросов, командного состава, но все клялись, что в мед-Блок без разрешения ни—ни. Позже, в судовой пекарне испекли хлеб. Боже мой, какая это была вкуснятина. Булки были пушистыми и ноздреватыми, и источали такой аромат, что кружилась голова, а желудок исходил голодными спазмами, хотя и был накормлен до отвала. Я знал, что свежего хлеба много есть нельзя, но соблазн был велик и пару ломтиков все же съел. Каково было мое удивление, когда я, вернувшись в свою каюту, увидел на столе два кусочка свежеиспеченного хлеба. Кто же меня подкармливает? И тут я почувствовал, что нахожусь не один. Резко повернувшись, увидел ЕЁ.

С начала мне показалось, что это черная кошка, которая непонятным образам оказалась здесь на судне. Непонятным, потому – что за период моего пребывания здесь я ее ни разу не видел. Но, приглядевшись внимательней, понял, что это создание далеко не кошачьей породы, а совсем наоборот. И ласковое: «кис-кис», которое попытался произнести мой голос, замерло у меня на губах. Это была самая настоящая крыса, только очень больших размеров, черного окраса с каким-то серебристым отливом. Ушки у нее были округлой формы и отливали розовым цветом в лучах проникающего через иллюминатор солнца. Усики топорщились в разные стороны и странно шевелились. Казалось, что она что-то хочет мне сказать. Черные бусинки глаз, смотрели на меня, не мигая. Ужас сковал мое тело. Я сидел словно парализованный, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой, дар речи и дар воплей был потерян напрочь. Сейчас прыгнет – почему – то навязчиво стучало в мозгу. Но она не прыгнула. Посмотрев еще несколько секунд в мою сторону, крыса фыркнула, может, вздохнула, медленно развернулась, и внезапно исчезла. Оцепенение прошло не сразу, я долго приходил в себя. Когда ко мне вернулся дар речи и способность двигаться, я еще раз посмотрел на лежащие, на столе кусочки хлеба и тут четко увидел по краю горбушки следы маленьких зубов.

Так вот кто меня подкармливал все это время – запоздало догадался я. Нет, не подкармливал, а задабривал или просто крыса пыталась меня, наверное, отравить.

Кто много времени провел в море, знает, как изменяется психика у человека, выдали от родных берегов. В голову часто лезут всякие нелепицы, короче, одна из них крепко застряла у меня в мозгу. Ночью начали, сниться кошмары. Перед сном я крепко закрывал двери в каюту, их было две. Еще раз переконопатил все щели и дырочки. В конце концов, вспомнил про крысиную отраву. На камбузе по моей просьбе была сварена пшеничная каша, говорят, что грызуны ее очень любят, не знаю, я лично ее терпеть не могу. Но раз любят, сварили. Туда я намешал специального яду. Все это разложил по пакетикам, а уж их порассовывал во все места вероятного передвижения «противника» и стал ждать результата. Кстати, ожидать пришлось не долго. Через два дня, вернувшись в свою каюту, я увидел на столе, выложенные в один ряд, почти все мои пакетики с крысиной отравой. И тогда я …сдался. Перестал закрываться на ночь, сам стал оставлять на столе кусочки всякой вкуснятины, например, кусочки сыра, сала, а иногда и колбаски. Угощение была принято, мировое соглашение «подписано».

А однажды, когда я взял в руки свою постоянную спутницу дальних походов – гитару и стал напевать песни о доме, о родных и близких, оставленных, где—то там, на берегу, почувствовал чье-то присутствие. Слегка повернув голову, увидел – ЕЁ. Моя негаданная спутница, отливая черно-серебристой шубкой, восседала на палубе и внимательно слушала, о чем я пою.

Мы потом часто коротали вместе вечера. Шушарка, так я окрестил свою гостью, молча, присутствовала. Особенно ей нравилось пение под гитару. Но стоило появиться в каюте кому—то третьему, как она тут же исчезала, поэтому вместе нас никто не видел, а соответственно моим рассказам не верил.

Опять прошло много лет.

Я давно успокоился, «завязал» с морями, да и в личной жизни произошли такие катаклизмы, что сравнить можно только с самыми сильными штормами, которые мне пришлась пережить в моих морских путешествиях, но это другая история. Однажды я проснулся среди ночи в своей квартире от звука, разгрызаемого дерева. Это ни с чем несравнимый звук. Ощущение такое будто бы дерево одновременно пилят, разламывают и обо что-то трут. Звук доносился из кухни. Я поднялся, осторожно подкрался и включил свет. Конечно, никого не было. Но под мойкой, в углу, лежала груда опилок, а в полу зияла огромная, размерами с большое куриное яйцо дыра. У меня гости, хорошо, если одна, а если семейный «подряд»? Ужаснулся я. На следующий день, придя с работы, было обнаружено нападение на кухонный шкафчик, где хранились сыпучие продукты. Дверца была распахнута, мешочек с гречневой крупой валялся на полу, он был разорван, а крупа россыпью валялась вокруг. Я произнес молитву с проклятиями, в адрес появившейся у меня собственной крысы. Взял цемент, набил стекол и аккуратно заделал «входные ворота». Утром точно такая же дыра зияла в коридоре, а днем, когда я сидел в комнате, то услышал, как кто-то по- кошачьи, мягко, пробежал по коридору. Очередной крысиный лаз был замурован, а в качестве угощения в специальной коробочке оставлена новомодная отрава. На следующий день меня ожидал изгрызенный линолеум на полу в кухне, а баночка с ядом красовалась на столе. Я вспомнил Шушарку, свою давнюю морскую подругу, но здесь был другой случай, другое время и место. На лицо была явная агрессия. Все, надо ставить капкан. И я пошел к соседу, который занимался перестройкой своей квартиры.

– Выручай, – начал я свою просьбу прямо с порога, – замучила крыса. И подробно рассказал ему свои, так называемые, приключения за последние несколько дней.

– А ведь у меня практически, то же самое, – откликнулся сосед, – Ко мне ведь тоже приходила хвостатая «подруга», я ее в комнате и запер, а она на дверь стала бросаться и не куда-нибудь, а прямо на ручку и открывать ее пыталась, до чего умная тварь оказалась. Я двери во всех комнатах запер, а оставил только входную и только после этого выпустил ее из плена, так она, зараза, молнией мимо меня пролетела, успел только и заметить, что окрас у нее был какой-то черный с серебристым отливом, может домашняя, сейчас многие ручных крыс держат. На, держи, крысоловку, – и он протянул мне маленький, металлический, капкан, – только вряд ли у тебя что-нибудь получится, хитрые они бестии.

У меня в голове мелькнула странная мысль, но я ее тут же отбросил – не может быть, тем более прошло столько времени, да и мало – ли на свете похожих, даже люди двойники встречаются, а тут крыса.

– Спасибо, – сказал я соседу и, взяв ловушку, пошел домой, зная уже заранее, что никогда ее не поставлю

А крыса исчезла так же внезапно, как и появилась. Недавно позвонили дети и радостно сообщили, что собираются купить ручную крысу. Это – судьба, подумалось мне, а от судьбы не уйдешь.

Ангола

Государство на западе Африки. 1246 км². Население около 7 миллиона человек. Официальный язык португальский. Столица – Луанда. Климат экваториально- муссонный. Растительность – тропические сухие редколесья, саванны, на крайнем юге пустыня.

Эта сухая характеристика Анголы из энциклопедического словаря. А мы тут стоим третий месяц и все эти характеристики нам до лампочки, т.к. все это видим воочию и даже больше. Мы – это четыре боевые единицы советских кораблей. В стране идет гражданская война и им необходимо наше присутствие. Кому им, тоже не понятно. Кто с кем дружит? Я до сих пор не разобрался. Кругом свирепствует малярия и тропическая лихорадка, достает амебиаз. Выпил воды из-под крана и пожалуйста: амебная дизентерия. Поэтому пьем воду только кипяченую. Два-три раза в неделю, по ночам, видимо для проверки нашей бдительности, нас обстреливают трассирующими пулями, а мы для профилактики с наступлением сумерек каждые тридцать минут бросаем гранаты за борт. Еще ни один подводный диверсант не всплыл. За день палуба на корабле раскаляется так, что прожигает подошву наших тропических тапочек насквозь. Поэтому все передвигаются скачками, как кенгуру. В обеденный перерыв экипаж, свободный от вахт, по очереди водят купаться на залив от Атлантического океана. Ходим в сопровождении отделения автоматчиков. Но, не смотря на все это, мы не унываем, и даже тут происходят всякие почти комические истории, о которых я и хочу рассказать.

История первая: «Серпинтариум»

Я очень сильно храплю, это у меня наследственное и избавиться, от этого недуга видимо можно, только оторвав мне голову или намертво заклеить рот скотчем, но т.к. я страдаю аллергией и нос постоянно забит, то эти два варианта приведут к одному результату, поэтому я храплю. Плюс ко всему отряд кораблей потерял бы тогда хирурга. Один офицер, заставший меня, когда я спал в каюте, потом восхищенно говорил:

– Это же надо, никак не пойму, как в таком маленьком теле такой могучий храп помещается!

Каюты на нашем корабле были в основном двух местные, во всяком случае, для командного состава. И со мной вместе жил доктор «северян», который здесь «отбывал» второй срок боевой службы, звали его Андрей. Он так устал от безысходности своего пребывания, что на такие мелочи, как мой храп, не обращал никакого внимания. За переборкой была каюта корреспондента газеты «Страж Балтики». Поскольку ему нужен был простор для творческой мысли, он жил один. Звали его Вячеслав, а кличка у него была «корик». И так все к ней привыкли, что стали забывать его настоящее имя. Даже комбриг, как-то на совещании, сказал:

– Что-то я давно не наблюдаю капитана третьего ранга Корика, не съели ли его акулы во время очередного купания в океане?

А Славик, кроме того, что строчил свои корреспонденции в центральную прессу о нашем житье- бытье, увлекся коллекционированием местной фауны. У него в каюте в разных баночках жили сверчки, светлячки, жуки разных мастей и размеров, несколько местных ящериц – «гекконов». Все это светилось, стрекотало, особенно с наступлением сумерек. Ящерицы лазили по веточкам, приспособленным в трехлитровых банках. Наш «Корик» готов был сутками наблюдать за всей этой живностью и засыпал, как правило, под утро или днем, сославшись на занятость в составлении очередного очерка о наших боевых буднях. Как-то по секрету поведал, что очень хочет поймать местную змею Эфу, но боится мести ее сородичей, которые обязательно будут искать родственницу и найдя похитителя обязательно его накажут. Так, во всяком случае, рассказывали аборигены. Однажды он пришел к нам в каюту злой и невыспапвшийся:

– Представляешь, – обратился он к Андрею, я в это время корпел над отчетом, – какая-то сволочь, стоит мне только после трудов праведных лечь спать, прямо под ухом включает дизель генератор, раздается невообразимый рев, уснуть нет никакой возможности.

Поскольку вопрос был обращен не ко мне, то я на него соответственно не среагировал, но Андрей ответил мгновенно:

– Ты знаешь, Славик, я тебе открою тайну, это не дизель генератор, это так храпит наш уважаемый Михаил Борисович.

– Кто храпит? Борисыч? Но этого просто не может быть. Человеческий организм выдавать такие звуки просто не в состоянии.

– Так это человеческий, – притворно вздохнул мой сосед, – представь себе, что ты это слышишь через переборку, а я каждый день в каюте.

– Вообще это наговоры, – вмешался в диалог я, – не хватало, чтоб вы меня обсуждали здесь, да еще в моем присутствии, поскольку годковщину на флоте еще никто не отменял, а нетто марш из каюты, причем оба два.

Да, годковщина великое дело и поскольку я был старше и по возрасту, и по званию, мои приятели умолкли, но как оказалось потом, только в каюте.

На следующий день мой уникальный храп стал достоянием с начала походного штаба, а затем и всего экипажа, т. к. Корик, делая страшные глаза, поведал всем о своем горе и бессонных ночах по известной теперь для него причине. И однажды я проснулся от чувства, что на меня кто-то смотрит. Открыл глаза и увидел у себя в каюте пар пять внимательно разглядывающих меня глаз. В руках одного любопытствующего был диктофон. После этого случая каюту пришлось на время сна запирать.

Я выждал, некоторое время, пока страсти по поводу меня успокоились и как- то раз, когда корреспондент не прибыл на утреннее совещание, на вопрос комбрига:

– Где капитан третьего ранга Корик? – спокойно заметил:

– Наверно убежавшую змею ищет.

– Какую змею? – замерла в ожидании ответа кают – компания.

– Обыкновенную, Эфу, он ее у местного населения сменял на две банки сгущенки и персиковый компот, а сегодня утром что- то лихорадочно искал, и, я думаю, обязательно найдет и змея никого не успеет укусить, он парень ловкий и с этой живностью управляться умеет.

Комбриг сначала побелел, а затем начал покрываться красными пятнами:

– А что, корреспондент давно увлекся сбором местной флоры и фауны?

– Давно, – хором ответили офицеры, – мы ему и сами в этом помогаем, он о нас даже статью обещал напечатать, с указанием фамилий, опять же весточка домой будет через газету.

– Я вам покажу «весточку через газету», старпом, объявляйте большой сбор, будем искать Эфу! Представляете, если она кого-нибудь ужалит?

– А у нас и противоядия нет, – добавил масла в огонь начмед корабля Володя Корзинцев.

– Что же вы не побеспокоились заранее?

– Так ведь никто и не думал, что тут на корабле «юные натуралисты» появятся.

Короче говоря, через несколько минут частые звонки объявили: Большой сбор! Весь экипаж начал выполнять поставленную задачу и в это время на верхней палубе, с самым благодушным видом появился наш герой.

– Слышь, док, чего это они все разбегались по кораблю, ученья какие-нибудь? Так вроде в плане не было.

– Не знаю, – с невозмутимым видом ответил я, говорят, змею, какую-то ищут.

– Змею? А как она сюда забралась? Вот бы поймать и ко мне в каюту, вдруг это Эфа, – и тут он увидел идущего на встречу комбрига, – товарищ командир, если ее поймают, то пусть мне отдадут, у меня и место для нее приготовлено.

Дальше, как вы понимаете, пошла череда непереводимых слов и междометий.

После этого случая мы два дня не разговаривали, но зато этот случай обсуждал весь экипаж, а про мой храп забыли и со Славкой – корреспондентом мы то же помирились. Кто же ему будет веселые истории поставлять, вроде этого.

История вторая: «Не стрелять!»

Единственное лечебное учреждение в Луанде, куда мы обращались за помощью, была поликлиника нашего посольства в Анголе. Там была своя клиническая лаборатория, без которой невозможно было бороться, точнее будет сказать, правильно лечить малярию и тропическую лихорадку. Клинические проявления у этих заболеваний были очень схожими, а вот лечение совершенно разное. Плюс там были врачи и медицинские сестры – женщины, а вот этого нам как раз очень недоставало, хотя бы в общении, но сейчас речь не о том.

Мы с Андреем сопровождали больных в нашем санитарном «уазике». Последний месяц было относительно тихо, и охрану мы с собой не взяли. Дорога пролегала вдоль океанского побережья. Обочины были завалены разным мусором, убирать который, видимо, никто не собирался. Плюс в воздухе носился смрад от гниющей рыбы, которой торговали местные рыбаки. Вообще морепродукты здесь были основным источником питания, и это чувствовалось всюду. В день нашего прибытия, представители консульства предупредили, что купаться стало опасно, т.к. вдоль побережья появилась белая акула – людоед и уже много случаев нападения на человека. Мы почти месяц парились на корабле, боясь попасть на обед этой твари. Потом страсти улеглись, нам сообщили, что акула поймана. Радости нашей не было предела, и вот нас под охраной привели на пляж. В это время к берегу подошла группа рыбаков на своих утлых лодчонках, чуть ли не на пирогах и стала выгружать улов. Подойдя ближе, к своему ужасу увидели, что он почти на сто процентов состоял из акул. Какая из них была «белая», не знаю, на мой взгляд они все были серого оттенка, но то, что каждая из них могла стать людоедкой – это точно. Громадные пасти с зубами в несколько рядов, на радость, наверное, только стоматологам. А у одной из представительниц голова была похожа на громадный молот только с глазами по обе стороны. Как оказалось – это была рыба – молот. Африканцы, видя наш не поддельный ужас, стали объяснять, что эти твари совершенно не опасны, а ловят их только из кулинарных соображений. Один из них в подтверждение своих слов даже попытался засунуть свой палец в пасть, на вид совершенно дохлой акуле и чуть было не поплатился им, т.к. она неожиданно ожила и щелкнула зубами, тот проворно выдернул руку под одобрительные возгласы своих собратьев. Нас этот пример совершенно не воодушевил, и купались мы потом с большой осторожностью и только у берега, где вода была не выше колена.

И так мы ехали по улицам Луанды, как вдруг нам наперерез выскочил человек в пятнистой форме размахивающий автоматом. Он что-то кричал на своем языке, но нам, честно говоря, это было все равно, что на марсианском, мы не могли понять ни слова.

– Гони! – закричал старший машины, – это «унитовец», он может открыть по нам огонь.

Водитель нажал на газ, и тут чернокожий военный вскинул автомат и дал очередь по колесам нашей машины. Санитарная машина пошла юзом и затормозила.

Андрей, который в этот день исполнял обязанности старшего машины, неожиданно для всех выскочил наружу и стал кричать почему- то на немецком языке:

– night schiesen! Не стрелять!

Негр почему- то понял и опустил автомат:

– amigo, wot taim o ̉cloce? – спросил он у Андрея на английском языке. Мы все замерли в ожидании, ожидая дальнейших действий.

– Сколько времени? Половина второго, – ответил Андрей уже на чисто русском языке и показал на циферблат.

«Унитовец» внимательно посмотрел на его часы, а потом на нас и неожиданно сказал:

– О key. No problem. – и пошел прочь вихляющей походкой победителя.

А мы еще несколько минут стояли на месте, ожидая пока наш водитель сменит пробитое пулей колесо и, честно говоря, совершенно не понимая или это был хулиганский поступок, или просто демонстрация силы в стране, в которой мы так тщетно старались построить социализм, но уже где знали, что у нас началась «перестройка».

Гамбургер по-русски

Спор шёл по-взрослому. Страсти накалялись с быстротой нарастающего снежного кома. Каюта у старшего помощника, застарелого капитан-лейтенанта Сергея Петровича, была маленькой, и в ней было душно. Пот градом катился по разгорячённым лицам спорщиков, вторым был молодой помощник по снабжению лейтенант Володя, которого все просто звали «Помоха»

– Гамбургер это не «шведский бутерброд», – горячился «помоха» – а просто булка, разрезанная пополам, а внутри котлета, сверху лист какой-нибудь зелени, затем немного кетчупа или горчицы.

– Да едали мы ваш «шведский бутерброд» и ваши драные гамбургеры, – не сдавался старпом, – что мы на визитах не бывали. На боевую службу не пускают, а визиты по два раза в год, ходи не хочу. Настоящий «шведский Бутерброд» и в рот-то сразу не запихнёшь, он длинный, примерно вот такой величины, – Сергеи Петрович ударил себя по согнутой в локте руке жестом, который одновременно мог обозначать и категорический отказ, и пятидесятипроцентную оплату услуги или просто размер, как в данном случае.

– На нём, на бутерброде, понемногу закуски разные разложены. Тут тебе и салаты всякие, и колбасы, а мяса диковинного не перечислить: крокодилятина, лягушачьи лапки и буженина, и бекон. Короче говоря, этим бутербродом можно весь вечер закусывать.

– Да не может такого быть, – кочевряжился лейтенант, – прямо вам крокодила с лягушками шведы подавать будут, да у них там кроме рыбы и тюленей замученных, и нет ничего.

– Салага, он и в Африке салага, – мудро изрёк старпом. Он был уже в солидном возрасте. Ему недавно стукнуло тридцать. Петровича несколько раз пытались представить на должность командира, но всякий раз с ним происходили непредвиденные случайности, которые, как блохи выпрыгивали в самое неподходящее время, и он опять оставался при своих интересах, – будет очередной визит, я возьму тебя с собой, и тогда ты поймёшь кто из нас прав. А сейчас «руби поляну» будем ужинать.

«Рубить поляну» – на морском диалекте значило накрывать на стол, т.е. готовить нехитрую закуску под символичный сто грамм. Идти было некуда, т.к. оба холостяковали и жили в своих каютах на корабле. «Помоха» не смотря на молодость, – был опытным в вопросах «рубки полян» к чему и должность обязывала, поэтому через минут пятнадцать стол был накрыт. После традиционных трёх рюмок разговор вернулся в прежнее русло.

– У меня есть предложение, – прожевав бутерброд с килькой в томате, вернулся к старой теме лейтенант, он хитро прищурился и продолжил, – давайте создадим свой русский бутерброд с поэтическим названием: «Вротбургер».

– Вротбургер? Интересно, – сразу заглотил наживку старпом.

– Да, да именно так мы его и назовём, – помощник мечтательно прикрыл глаза, – «Вротбургер», как символ новой закуси.

– Закуси, накуси – выкуси, – в рифму добавил Петрович, – а когда нас окончательно сократят, мы откроем свои трактирчик с идентичным названием, а сейчас пропустим ещё по одной, для освежения мозгов.

Мозги освежились, и разговор покатился дальше, лейтенант Володя привстал со стула:

– Значит так, берём буханку хлеба и тонёхонько нарезаем её вдоль.

– Точно, на четыре равных и длинных ломтя, – внес свою лепту старпом.

– Это, смотря каким ножом резать, – не согласился помощник, – ежели взять японский, самозатачивающийся, то получится все шесть.

– Ладно, пусть будет по-твоему: «джопан» так «джопан», – показал свои знания в иностранном Петрович. Глаза у него заблестели, а щёки стали покрываться румянцем. Напряжение текущего дня медленно отпускало его израненную начальством и личным составом, душу.

– Затем, – продолжил свою тираду лейтенант, – мы эти ломтики обжариваем в растительном масле, посыпаем солью и только потом начинаем готовить шестислойный «Вротбургер». Каждый слой, которого будет состоять из отдельного блюда, например, первый ломоть мы уложим сыром.

– И капустный лист, – вмешался старпом.

– А пусть бы и он, – дружелюбно согласился «Помоха», – зато следующий слой мы укроем колбаской, желательно копчёной.

– И капустный лист, – опять поступило предложение.

– Угу, – буркнул лейтенант, – третий слой украсим селедочкой.

– А капустный лист? – Попытался опять навязать свою волю старпом.

– Пошел ты, со своим капустным листом, – совсем уже фамильярно отреагировал лейтенант, – на селёдочку мы нарежем кружочками свеколку, вкус сразу станет специфический.

– Тошнить не будет, – буркнул Петрович.

– Согласен, следующий ряд будет с икрой заморской, тобишь баклажанной, затем с мясным паштетом и, наконец…

– С салом! с салом – заорал старпом, – ты чуть самое главное не упустил и капустный лист сверху.

– Достали вы меня, Сергей Петрович, с вашим капустным листам. Вы случайно не «Козерог» по гороскопу?

– Да, – изумился проницательности помощника старпом, – а как ты догадался?

– А птицу видно по помёту, ну что утверждаем блюдо?

– Утверждаем и приступаем к его изготовлению, но с начала еще по одной за удачу.

Через тридцать минут вседразняший запах чего-то съедобного пополз по коридору. У каюты старпома засуетились, непонятно откуда взявшиеся в это время матросы – приборщики, они безо всякой команды драили палубу, но носы их были направлены в одну сторону туда, откуда неслись эти раздражающие аппетит флюиды.

– Тащ! – перед дверью старпома появилась ещё одна одиозная фигура матроса, – тащ, а тащ, шу – ше, – и он робко постучался согнутым пальцем.

Обращение: – Тащ, у нас на флоте появилось совсем недавно вместе с новым обращением среди гражданских лиц. Люди с трудом привыкали к таким словам как господин сударь, дамочка. В новом уставе было сохранено привычное – товарищ, но и оно претерпело изменения, стали обращаться кратко: Тащ! И это было похоже на английское – Сэр! Появились и другие сокращения, например вместо обычного: прошу разрешения, стали говорить: шу – ше. Появились иностранного происхождения слова – паразиты, так японское «джопан» имело в виду и класс стиля, и созвучное выражение, подразумевающие провал задуманного мероприятия, и внезапное появление проверяющего или старшего начальника. А пока у каюты старпома стоял матрос и жалобно канючил:

– Тащ, шу – ше, Тащ, «джопан», «джопан».

Дверь с грохотом отворилась:

– Какого? – Заревел было оторванный от священнодействия старпом, но, увидев перепуганную физиономию вестового матроса и вникнув в интонацию его голоса, спросил: – кто? сколько их? цель прибытия?

– Тащ, крысы, «джопан». – лицо матроса исходило красными пятнами.

– Что, кабель трассу?

– Да нет, Тащ, сало.

– А причём тут Япония? – Вмешался в разговор, неискушённый в новом сленге помощник, – сало, что ли японское? так я получал, по накладным вроде наше.

– Какое к хренам японское? – Повернулся к нему Сергей Петрович, – он говорит, что крысы наше сало сожрали и нам теперь нечем шестой слой намазывать. А ты – «джопан», Япония, да это они так задницу называют, лингвисты фиговы. Знаю я этих крыс.

– А ты, – повернулся он к матросу, – лови их хоть всю ночь, иначе, сам понимаешь…

– «Джопан», тащ, – продолжил его мысль матрос и исчез.

– Тогда намазываем тушёнкой, – неожиданно совершенно спокойно продолжил старпом, – тушёнка, если не импортная, тоже свой колоритный вкус имеет.

– А то, – согласился «помоха».

«Вротбургер» был готов. Он выглядел очень импозантно, а размеры вызывали смешанное чувство восхищения и вкусового восторга. Влюблённый в своё произведение лейтенант Володя, ощущал себя самим Андреем Макаревичем из популярной телепрограммы «Смак», он суетился вокруг стола, ожидая признания от восхищенной публики. Публикой было его непосредственный начальник, что было тоже не маловажно.

– Приступим, – произнес киношно-известную фразу старпом. Он наполнил рюмки и, проглотив одним махом свою порцию, взял «Вротбургер» в руки. Теперь предстояла задача сделать первый откус. Не смотря на большие габариты самого Сергея Петровича, рот его никак не раскрывался на ширину шестислойного монстра, а помощник, медленно трезвея, с ужасом наблюдал, как его творение с большим трудом проталкивается в пасть» старпома.

А ведь доктор наш на сходе – запоздало мелькнуло в мозгу и в это время раздался хруст, «помоха» увидел, как из широко раскрытого рта старпома медленно вываливается чудо кулинарного искусства, а нижняя челюсть почему-то напоминала выскочивший во время шторма рундук. Бедный Петрович силился убрать её на место, слезы градом катились из глаз, но все усилия были напрасны – челюсть заклинило насмерть.

В это время в каюту кто-то робко постучал, дверь приоткрылась и в образовавшуюся щель робко просунулась рука с зажатым в ней хвостом дохло болтающейся крысы, а затем показалась сияющая улыбкой голова вестового:

– Во, тащ, поймал, а вы не верили, – но тут он увидел перекошенное лицо командира и остолбенело спросил, – тащ, что это с вами, джопан?

– А, ё – ы – ы – ы, – заревел в ответ несчастный старпом, матрос пулей выскочил из каюты.

– Сергей Петрович, товарищ капитан-лейтенант, не волнуйтесь, сейчас что-нибудь придумаем, я «скорую вызову, потерпите минуту, – лепетал помощник. Он уже не чувствовал себя Андреем Макаревичем.

Когда приехала «Скорая помощь», бедный старпом истёк слюнями и лицо его от непроизвольно и постоянно катящихся слез, было, одуревши – благостным. В госпитале дежурный хирург, накрутив на большие пальцы рук полотенце, дабы не быть случайно укушенным во время манипуляции, в несколько секунд вправил челюсть. Сергею Петровичу вернулся дар речи, и он рассыпался в благодарностях. А мед персонал, узнав, о причине, приведшей к столь пикантной травме, давился от хохота. «Помоха», а это он рассказал о предшествующих событиях, опять чувствовал себя героем.

«Скорая помощь» увозила пострадавшего, но уже спасенного старпома в гавань, и он шёпотом проговаривал вернувшейся на своё штатное место челюстью, все приходящие на ум слова и выражения, явно не литературного характера, в адрес «Вротбургера» и кулинарного изобретателя молодого помощника по снабжению лейтенанта Володи.

Консультация

I

Случай, о котором я вам хочу рассказать, произошел во второй половине девяностых годов.

В стране смута соревновалась с демократией. Западные страны, не уставая, праздновали победы над «коммунистической заразой» и уже практически обращали внимания на нас, как на серьезного противника, но в то же время беззаботно вкладывали инвестиции в растущие, как грибы, «ООО» и «МММ», не предполагая, какого монстра они подкармливают себе на голову. А наш первый всенародно избранный российский президент, периодически впадая то в маразм, то в кому, и иногда приходя в сознание, подписывал указы, тасовал членов правительства, плясал на площади, воевал на Кавказе, короче говоря, правил государством. Задружился, а затем забратался другом Колей и по-человечески сочувствовал Блину, то бишь, Биллу Клинтону, осуждая не умеющую хранить строгую мужскую тайну Монику Левински. А однажды, в период очередного просветления в голове, вспомнил о существовании Флота Российского и призвав государственных мужей, коварно поинтересовался:

– Как там наши корабли?

Государственные мужи, зная непредсказуемость характера Хозяина, тем более в период просветления в его уме, сказали со всей прямотой и решительностью:

– Хорошо, т. е. в том смысле, что Флот стоит под парами и только ждет указания свыше, дабы тут же начать бороздить просторы морей и океанов, как это было раньше. А бездействует он пока, так как врагов и вероятных противников у нас уже практически нет, все вокруг братья и сестры, и в настоящий момент, если и нужен Флот, так только для того, чтобы наносить друг другу дружеские визиты.

Но у президента ясность ума в этот период времени явно прогрессировала. Вероятно, кто-то, отвечающий за его здоровье, забыл или пропустил время кормления подопечного очередной порцией «гербалайфа» или какой другой пищевой добавкой, коих распространилось у нас стране великое множество. И люди, как наркоманы (и не без основания), платили сумасшедшие деньги, чтобы за несколько дней похудеть, помолодеть, сексуально возродиться, а в итоге толстели еще больше, мозги заплывали какой-то мутью, а секс оставался только в воспоминаниях и на видеокассетах.

Так вот, президент требовал доказательств дееспособности Флота.

– Где наши эсминцы, где авианосцы? – Капризничал он, – немедля показать миру, на что мы способны, пусть все увидят и узнают, понимаешь, что мы все еще можем, а иначе…

Окружение знало, чем может закончиться это «иначе». Президент очнулся. После недолгих дебатов «вспомнили» про тяжелый авианесущий крейсер, который медленно замерзал на рейде крупного северного порта. И имя крейсер носил одного знаменитого в свое время морского полководца, о котором сначала забыли, а потом внезапно вспомнили и даже назвали корабль. Воистину все подчиняется кармической судьбе своих имен, даже корабли.

Через несколько месяцев авиагиганта вытолкали в море, посадили на него отряд морской авиации. А он, тяжело отдуваясь своими паровыми котлами, двинулся в Средиземное море.

II

Флагманский штурман походного штаба сторожевого корабля от Балтийского флота Олег Скворцов бы молодым человеком высокого роста – 2 м 10 см, о чем в медицинской книжке была даже сделана специальная запись, видимо, чтобы в лейтенантские годы не было инцидентов по поводу положенного дополнительного питания. Олег обладал тонким чувство юмора. Мой рост составлял «метр с кепкой», и иногда, чтобы побеседовать, а больше для разрядки обстановки, я становился на стул, и мы с совершенно серьезными физиономиями предавались дискуссиям. Народ, вокруг, конечно, угорал от смеха.

Наш СКР, назначенный в отряд кораблей северян, головным которого был пресловутый авианесущий крейсер, 30 декабря пересек Гибралтарский пролив и вошел в Средиземное море. Стояла влажно-липкая тропическая жара. Личный состав, свободный от вахт, мучительно рассматривал берега, чтобы узреть знаменитые Геркулесовы Столбы, которые, как гласило предание, пытались помешать Ясону пройти узкость на паруснике, носившем название «Арго», а почтовому голубю, посланному с письмом, прищемили хвост. Но все было напрасно, столбов, как таковых, мы не увидели, и нашему проходу никто не мешал. Средиземное море переливалось изумрудом волн, высвечивалось из глубины чем-то таинственным и необъяснимым. Стали появляться стайки летучих рыб, которые, словно сказочные птицы, порхали над водой.

Два месяца пролетели в тренировках, учениях, демонстрации сил и средств вероятному противнику. А они, вероятные противники, шастали вокруг нас на яхтах, нагло демонстрировали нам своих супостатских женщин в немыслимых купальниках, а то и вовсе без них, и наша истосковавшаяся по домашнему очагу душа начинала восставать всем своим мужским естеством.

Так вот, начала болеть душа и у нашего штурмана, он стал донимать меня жалобами на какое-то томление в груди, раздражительность и плохой сон. Я, как доктор и человек, проведший более двадцати обеспечений дальних походов, прекрасно знал этот симптом «третьего месяца», когда окружающий мужской коллектив вызывает негодование, а томление в груди объясняется отсутствием прекрасного пола, который является только во сне или в скупых мужских грезах. Но объяснять «заболевшему» товарищу все эти тонкости я не стал, да и не понял бы он меня, а решил разнообразить нашу службу, отправившись на консультацию к терапевтам корабельной медицинской группы, обосновавшимся на крейсере. Нам был выделен катер, и мы с Олегом рванули на авианесущее «чудище».

III

Катер быстро доставил нас к морскому «небоскребу». И действительно, это было величественное сооружение. С катера, чтобы увидеть хотя бы край верхней палубы, надо было так закинуть голову, что казалось, что она вот-вот оторвется. Что творилось наверху, снизу не было видно. Причалив к борту, мы поднялись на верхнюю палубу. Там, вовсю кипела работа. Каким-то образом, причудливо сложив крылья, чинно выстроились в ряд НАШИ самолеты. Я подчеркиваю – наши, так как у американцев, которые «паслись» неподалеку на своем авианосце, не было даже аналога таких летательных аппаратов. Дело в том, что их самолеты взлетали с помощью катапульты, а наши – с разбега и трамплина. И вообще на фоне неуклюжего крейсера стальные птицы выглядели сказочными эльфами. А когда они взмывали в небо и там, в лучах тропического солнца, вырисовывали фигуры высшего пилотажа. Мы с гордостью говорили, что и у нас еще кое-что осталось от долбаной перестройки и опостылевшей всем дерьмократии, и на крейсере вот-вот введут в строй замороженные в длительном северном отстое котлы, и он не будет ползать на потеху супостату, а еще покажет себя, но пока…

Американцы откровенно завидовали, но только нашей морской авиации, И, как-то пригласив русских летчиков к себе на борт (да, было и такое), предложили в качестве хитрого хода прокатиться на их самолете. Наши с удовольствием согласились, полетали, заметив потом, что «американка» машина хорошая, но тяжелая и неуклюжая. Тогда коварные хозяева попросились полетать на русских самолетах, на что получили простостодушный ответ, дескать, что на них летать, самолет – он и есть самолет, все то же самое, как и у вас получилось, как в том анекдоте про сало. Итак, работа на крейсере кипела вовсю. Что-то крутилось, вертелось, делалось, не сразу было понятно – что, но это уже неважно. Нас встречали – это были мои коллеги. Мы тут же отправились в мед-Блок. Конечно, по сравнению с нашей маленькой амбулаторией здесь было целое царство и аппаратуры, и людей, да и нелепо было бы на такой громадине с экипажем почти в две тысячи человек иметь слабую медицину. Олега сразу взяли в оборот, и уже через несколько минут он был обмотан лентами кардиограмм, из пальцев брали на анализы кровь, что-то простукивали, прослушивали и мяли. Доктора обменивались мнениями – и для большего психологического эффекта – на латыни. Обалдевший от всего этого гигант-штурман притих, что на него было совсем не похоже, и даже стал как-то меньше ростом.

Оставив его на откуп терапевтам, я со своими прямыми коллегами-хирургами отправился, якобы, на консилиум – к ним в каюту пить кофе. Ребята делились своим нелегким житьем-бытьем и, между прочим, поведали о том, что у них, кроме основного экипажа, сидит масса москвичей, т.е. представителей из Центра, в том числе и корреспондентов, которые чувствуют себя здесь, на борту, весьма независимо. Старшим перехода от северян шел уважаемый человек – адмирал по кличке «Конь». Это прозвище он заработал, когда однажды, делая обход корабля, увидел сквозь иллюминатор «нарушающих безобразие» журналистов, которые, по словам адмирала, «приводили себя в нетрезвое состояние, употребляя спиртные напитки вовнутрь». Он их «построил», громко кричал и топал ногами, а в заключение предупредил, что ближайшей оказией отправит домой, но так как ближайшая оказия была только та, на которой они находились, и об этом все знали или догадывались, этой угрозы никто не испугался. А на следующий день на иллюминаторе провинившихся москвичей красовался нарисованный ими же дорожный знак: «Проезд гужевому транспорту по правому шкафуту запрещен!» А бедолага старший, стал «Конем».

Время неумолимо летело вперед. И когда терапевты вынесли свой вердикт штурману – «патологически здоров» – солнце начало клониться к горизонту. Мы распрощались с гостеприимными эскулапами и попытались отправиться на свой корабль. Но не тут-то было. Наш катер самым подлым образом, т.е. даже не поставив нас в известность, кем-то был отправлен обратно.

Мы с Олегом принялись выяснять, что нам делать дальше, и, хотя Средиземное море было теплым и ласковым, вплавь добираться до «своих», как нам советовали местные доброжелатели, не было никакого желания.

Выяснив, что вахтенная служба находится на ходовом мостике, мы отправились туда. Помещение, куда нас занес случай, было больше похоже на кабину фантастического звездолета. Оно было таким огромным, что в нем немудрено было заблудиться. Столы, карты, приборы, электроника, все перемигивалось лампочками и таинственно гудело. Мой недавний подопечный, забыв о своих жалобах, мгновенно исчез из моего поля зрения. Вероятно, увидел новую электронную карту – мелькнуло у меня в мозгу. Я немного постоял и, придя в себя, сделал пару шагов в сторону величественного иллюминатора, как вдруг заметил чью-то склонившуюся над приборами фигуру с адмиральскими погонами. Адмирал что-то внимательно рассматривал или читал, но вдруг нажал на какой-то тумблер и закричал в микрофон кому-то невидимому мне, но явно присутствующему где-то на связи. Честно говоря, сам грешен и даже являюсь автором словаря нетрадиционной лексики, но такого узорчатого переплетения слов и выражений не слыхивал. Заслушавшись, я на минуту потерял бдительность, а зря.

– Вы кто такой? В чем дело? Почему без доклада? Дежурный!!! (дальше из разряда нетрадиционной лексики), – и все это явно в мой адрес.

– Подполковник медицинской службы такой-то, – скороговоркой затараторил я, – с больным на консультацию, а тут какой-то хрен отправил наш катер…

– Это я отправил, – заревел на меня трубный голос начальника, – а Вам за организацию двойка, так и доложите своему старшему.

– За что? – обиделся я.

– Вы не доложили мне о своем прибытии.

«Это – Конь, – мелькнуло у меня в сознании, – собственной персоной, ну и влипли, а тут еще штурман куда-то пропал…»

– Так, «тащ», – заблеял опять я, – решил, зачем беспокоить по пустякам, доложил вашему флагманскому…

– Я сказал – двойка! – не унимался Конь.

В это время – откуда-то из-за переборки показалась долговязая фигура моего подопечного. Он был в диком восторге от увиденного, и у него, как у ребенка, получившего новую игрушку, сияли от радости глаза.

– Борисыч, там у них… – начал, было, Олег, явно не замечая адмирала.

– А это что за чудило? – заревел с новой яростью тот, откуда? Почему не стрижен?

К слову сказать, наш штурман не баловал себя частыми подстрижками и носил довольно-таки вольную прическу, которая даже слегка прикрывала верхние кончики ушей, что для северянина, тем более адмирала, было, как красная тряпка для быка.

– Совсем совесть потеряли, – распалялся он, – Вы, доктор, какого хрена привезли его сюда?

– На консультацию, – пытался оправдаться я, – больной он.

И в это время Олег, пришедший в себя от неожиданного нападения, взял инициативу в свои руки.

– Тащ адмирал, – начал он, жуя начальство глазами, —

так что разрешите доложить, потому и привезли…

– Почему потому? – обалдев от такой наглости, начал снова заводиться Старший начальник.

– Потому что, потому – из-за волос, – шел ва-банк штурман. Я совершенно ничего не понимал и заворожено слушал его, на мой взгляд, совершенно бессмысленную тираду.

– Каких волос?! – рев Коня, видимо, достиг уже нижней палубы, так как на ходовой уже стали заглядывать перепуганные офицеры.

– Из-за моих волос, – Вы же не даете доложить.

– Докладывайте, – ошарашено разрешил адмирал.

– Короче, мы все устали от меня, то есть от моих волос, – Олег тяжело вздохнул и продолжил, – их вечером стригут, а к утру, они снова отрастают.

Секунд тридцать Конь только и мог, что хватать ртом воздух и косить в нашу сторону «лиловым глазом», затем последовали выражения, которые потом я с удовольствием поместил в свой словарь. В заключение прозвучало:

– Вон!!! Вам всем двойка, чтоб я вас… больше не видел и не… – дальше мы не слышали, так как кинулись выполнять первую команду.

Наш катер уже к тому времени ожидал нас, качаясь у борта крейсера.

– Олег, – задыхался я от бега и от хохота, – как это ты сообразил насчет волос?

– Доктор, а что было делать? Я чувствовал, что еще минута, и он лягаться начнет, вот и ляпнул первое, что на ум пришло, тем более, идею он сам подсказал – насчет прически…

Пропуск

Эта маленькая белая картонка, моя бородатая физиономия на фотографии, текст на португальском языке и большая круглая печать гласившая: Консульский отдел посольства СССР в Народной Республике Мозамбик, целых семь месяцев были для меня и пропуском и удостоверением личности в выше указанной стране, а затем предметом моих очередных приключений в ситуациях, в которые я по воле проведения постоянно ввязывался.

Все началось с того, что все участники экспедиции имели гражданские паспорта моряков заграничного плаванья, а я не имел. С собой у меня было только удостоверение личности офицера, а с ним в той стране, где мы изображали гидрографов, с моими документами разгуливать было, по крайней мере, просто опасно, а порой и безрассудно. Там шла гражданская война и я должен был иметь такой же, как у всех «Паспорт моряка». Почему? Объяснять долго. Время было такое. Слава Богу, что выпустили, а там как знаешь. Сиди себе на борту гидрографического судна и бойся сойти на берег. Но доктору в стране, где болезней столько и таких, о которых и в учебниках не все написано, долго в затворниках не усидишь.

Короче говоря, после того как я двум важным особам из нашего посольства позвонки на место вставил, избавив их, таким образом, от радикулита, пропуск мне этот и выдали. После чего я обрел свободу к передвижению, и множество чудесных разностей успел повидать, но об этих африканских приключениях я расскажу в других своих повествованиях. А сейчас мой рассказ о «пропуске».

Итак, стоял теплый декабрьский вечер. Теплый, потому что это было в городе Харькове, а там погода сродни с нашей Прибалтикой, когда на Новый год идет проливной дождь, набухают почки, распускается верба и зеленеет под окнами трава. Мы стояли на вокзале и молча, взирали на очередь за билетами в железнодорожную кассу. Сказать, что это было большая очередь, значит, ничего не сказать. Это была громадная, живая, змееподобная страна. Со своими законами и жизненными правилами. Она постоянно перемещалась с места на место, нечленораздельно гудела, агрессивничила, периодически отрыгая счастливых, а чаще несчастных и замученных пассажиров. Люди стояли, сидели, спали, что-то порой жевали, все ждали одного – билетов на поезд, а их почему-то не было. Наступал 1996 год. Моя боевая непромокаемая Группа медицинского усиления, пыталась вернуться домой из дальнего похода. Группа состояла из трех человек, я – командир этого формирования, майор Володя Литвиненко, он же стоматолог, анестезиолог; капитан Игорь Губиев, он же терапевт, кардиолог, инфекционист и мой ассистент на всех хирургических операциях, проводимых нами в море. Мы возвращались из Севастополя после месяца скитаний по Атлантике, Северному и Черному морю. Ровно месяц назад приказом оперативного Флота нас отправили сопровождать Плав-мастерскую, которая, возвращалась из ремонта в Лиепае, тогда ещё нашего порта. На борту был больной с острым аппендицитом. Мы их догнали у мыса «Скаген». И ночью, в четырех бальный шторм, с Малого противолодочного корабля, который нас доставил из Балтийска, с помощью баркаса, пересели к ним на борт. Помню боцмана- «юмориста» с МПК, который на мою просьбу выдать нам спасательные жилеты, ответил:

А если вы утонете, как я их списывать буду?

Учитывая погодные условия, в которых мы находились, вопрос был более чем резонным. Мы согласились, что списывать будет очень тяжело и дружно отказались от жилетов. Потом нас пытался раздавить Датский сторожевик, который никак не мог понять, что мы тут делаем в такую погоду. А так как баркас был очень маленький и в штормовой непогоде совершенно ненаблюдаемый, то нас просто не замечали, а тут еще заглох движок и если бы не ракетница, то списывать действительно было бы нечего. Как мы забирались по штормтрапу на высоту трехэтажного дома, лучше не вспоминать. Короче говоря, помощь мы все-таки оказали и ПМ-ку до Севастополя сопроводили. По дороге еще умудрились загореть в Средиземном море и выглядели весьма импозантно на Харьковском вокзале в декабре месяце, правда, на нашу импозантность никто внимания не обращал, люди стояли за билетами насмерть. Надо было что-то делать. Я был старший, значит и решение принимать мне.

Итак, Игорь остается с вещами, а мы с Володей идем к Железнодорожному военному коменданту.

Возражений не последовало. У окошка к коменданту, а сидел он почему-то за стеклянным барьером, как рядовой кассир, в словесной перепалке сражались два «пехотинца». «пехотинцами» мы называем всех тех, кто не одет в морскую форму. Один из них носил погоны полковника, а второй, как и я, подполковничьи звезды. А вершитель судеб имел три маленькие звездочки, но он имел нас всех в виду. Мокрые от напряжения и совершенно осипшие от словесной перепалки, неудовлетворенные спорщики отвалились от окошка. И тут у меня мелькнула совершенно фантастическая идея. Я смело подошел к амбразуре, где восседал нахальный узурпатор судеб человеческих.

Товарищ комендант, – произнес я независимым голосом – мне срочно нужно три билета до Калининграда и обязательно в купированном вагоне.

Может вам СВ. и личную проводницу на каждого? – невозмутимо вялым голосом последовал ответ, – вы что, об луну ударились? И от сотрясения единственной извилины не видите, что здесь творится?

Я все вижу и слышу, но в противном случае предоставьте мне и моим офицерам отдельную комнату с охраной, – и не дав опомниться наглому оппоненту протянул в амбразуру его выгородки мой мозамбикский пропуск из порта. Блефовать, так блефовать и потом, мы ничего не теряем, а наглость, как говорится, второе счастье.

Что это?

А вы откройте и ознакомьтесь.

Но тут все написано не по-русски.

Прочтите, что написано на печати.

Прочитал, и что дальше?

А дальше – вмешался в разговор, до сих пор оторопевши, молчавший Володя. Он сразу узнал мой документ и решил немедленно вступить в игру, почему он догадался о моей безумной затее я расскажу вам ниже, – мы летим из одной африканской державы и у нас с собой груз, требующий отдельного помещения и, конечно, охраны.

Какой еще груз? – оторопело, недоумевая, начал заглатывать наживку комендант.

Оружие и вакцина, и еще кое-что, что составляет строгую государственную тайну. Да вы печать внимательно читайте.

«Консульский отдел, Мозамбик», – по слогам прочитал военный чиновник, – а вы тут каким боком?

А военные атташе? – Я опять включился в диалог.

А причем тут медицинские погоны?

А потому, что «крыша» и вообще, старший лейтенант, вы не слишком много задаете вопросов? Вам и так выдали информации больше, чем положено при вашей должности.

Комендант молча поднял взгляд. Несмотря на невысокое звание – это был уже не очень молодой человек и, как теперь было видно, очень уставший, но нам нужно было уехать, и мы устали не меньше.

Черт с вами, охраны у меня, конечно, никакой нет, да и связываться с вашим братом не охота, – он поднял трубку телефона – Маргарита Петровна? Да, комендант, что у нас с бронью? Обкомовская? Хорошо, даже прекрасно, мне нужно три номинации. Не придут, а я говорю, не потребуется, они заранее всегда сообщают, короче это не ваше дело, а мне связываться с этими «органами» тоже не хочется. Вас в одном вагоне, но в разных купе устроит? – наконец обратился он в нашу сторону.

Конечно, в вагоне будут небольшие проблемы, но я надеюсь, что мы с ними справимся.

Ну и молодцы. – Что-то человеческое промелькнуло в его взгляде и тут же потухло. – Идите в военную кассу, вас там уже ждут.

Очередь напоминала Брестскую крепость в период ее осады.

«Не пробиться будет», – прошептал мне на ухо Володя.

Не успел я и слова сказать в ответ, как очередь пронзил властный женский голос:

Товарищи с Мозамбика подойдите к окошку, вас ожидает «бронь».

Очередь оторопело замерла, а затем, как по команде, образовала узкий проход к амбразуре. Мы, едва не срываясь на бег, устремились к кассе. И только когда билеты были в руках и наши фигуры выскользнули из узости, за нашими спинами раздался чей-то очнувшийся от массового гипноза голос:

Какая, на хрен, «бронь»? Они же очередь за нами занимали?

Дальнейшие дебаты мы уже не слышали, так как мчались выручать совсем околевшего от холода на перроне Игоря, которого, как оказалось, оставили именно там.

Ну что? – пролязгал он посиневшим от стужи ртом.

«А то», – сказали мы хором.

Значит едем?

Значит… – потянули мы немного резину – едем! Вон уже и посадку объявили.

Зайдя в вагон, мы все остальное поручили Игорю. В плане что-нибудь обменять, или достать он был виртуоз, короче говоря, через каких-нибудь пятнадцать минут наша непромокаемая группа сидела в одном купе и «рубила поляну», так у нас у моряков называется накрывать на стол. Одного мы еще не знали, кто будет четвертым, и тут вошла она… черные, как смоль волосы, сверкающие глаза, ярко красная кофта, небрежно наброшенный на плечи цветастый платок и невообразимой ширины юбка, завершала этот потрясающий ансамбль.

Ой, какая веселая компания. – начала на распев свой монолог цыганка, а это была она, представительница этого неунывающего племени.

Господи, только нам еще ее недоставало. – Мелькнуло в моей уставшей голове, еще и погадать предложит.

А не погадать ли вам, мальчики, всю правду вам, касатики, расскажу.

И тут она замолчала, потом схватилась за сердце.

Вам плохо? – озаботился Володя.

Ой, как же мне плохо, – вдруг заныла наша нечаянная попутчица, – детки мои в соседнем вагоне, а меня, враги-кассиры, сюда определили, господи, да помогите же мне люди добрые, служивые….

До меня медленно начал доходить весь комизм происходящего, наша форма, которую мы успели снять, переодевшись в спортивные костюмы, резко изменила настроение нашей попутчицы.

Игорь, одевайся и меняй ее на кого хочешь. – произнес я голосом, не терпящим возражений. Игорь не возражал.

Через каких-нибудь полчаса мы сидели вчетвером за столиком в купе.

Четвертым был солдатик, уволенный в запас, согласно приказу Министра обороны, Игорь «махнул» его «не глядя» на цыганку. Мы пили любимый напиток моряков – «шило», закусывая вкуснейшей того времени настоящей тушенкой.

Шеф, – пережевав очередную порцию, обратился ко мне Володя, – а помнишь, как ты отбился от контролеров с помощью этого же пропуска в ленинградской электричке?

Я, конечно, хорошо помнил этот случай.

Рассказ второй

Промежуточный и окончательный.

Это была середина восьмидесятых годов. Перестройка только начала разъедать наше государство, встряхнул экономику сухой закон, а потом начал медленно ее «опускать». Было запрещено курение в общественных местах и в поездах, в частности. Но корабли еще бороздили просторы мирового океана, я имею ввиду – наши, тогда еще Советские корабли. Курсанты военно-морских училищ проходили настоящую морскую практику на специальных учебных судах. Так вот, наша медицинская группа усиления была откомандирована для обеспечения такого похода, который начинал свое путешествие из Кронштадта. До Ориенбаума, ныне Ломоносова, мы добирались на электричке. Позади сутки в поезде «Калининград-Ленинград». Никто не устал. Я вообще люблю путешествовать в вагоне. Лежишь себе на полочке и в ус не дуешь. Тебя слегка покачивает, проводница чайком балует, а если еще попутчики интересные, незануды, попадутся, а если попутчица. Никто ни чем себя не обязывает.

Говори или рассказывай, о чем хочешь, все равно никто не проверит, да и кому это надо, а сколько услышишь откровений, но я не об этом, хотя об этом тоже не лишнее.

Итак, мы уже ехали в электричке. Настроение было классное. Володя и Игорь сходили покурить в тамбур, затем настала очередь моя, «главаря», как поется в одной бардовской песне. Одному стоять было скучно, а тут как по заказу появился собеседник, мужичок неопределенного возраста и слегка поддатенький. Мы с ним закурили из моей пачки, и он тут же стал рассказывать, как служил на Флоте и, хотя это было очень давно, все очень хорошо помнит и готов, если Родина скажет, надо, тут же ответить: есть!

В самый разгар нашей задушевной беседы, открылась дверь, и вошли контролеры. Я, сладко затянувшись сигаретным дымом, не обращая внимания на вошедших, попытался продолжить беседу. Но мой оппонент внезапно съежился и стал лихорадочно прятать дымящийся окурок в рукав.

Так, – раздался строгий и в тоже время ехидный голос за спиной, – значит, нарушаем постановление нашего правительства, не боимся штрафных санкций, отравляем людям окружающее пространство и поэтому будем оформлять протокольчик.

Я, не опуская руку с зажатой в ней сигаретой, с удивлением повернул голову. Говорил человек в форме железнодорожного контролера.

Настроение у меня было радужным, впереди нас ожидал круиз до Туниса на учебном корабле, и я вообще не был расположен к ссоре.

Простите, вы меня ни с кем не перепутали, если вы обращаетесь именно в мой адрес?

Нет, я вас ни с кем не перепутал, – последовал ответ, – вы и будете оплачивать штраф за курение в электропоезде, везде висят объявления и касаются они всех и даже военных.

Где это везде? Ничего не, вижу, тем более мы не местные и находимся здесь в командировке.

А незнание не освобождает от ответственности- последовал казенный ответ, – есть приказ местного управления, он расклеен по всем вокзалам, так что будьте добры. А не то мы будем вынуждены…

Дальше слушать было бесполезно, нужно было реагировать. Решение пришло мгновенно:

Да, Вы, наверное, правы, – Обескуражил я наглого контролёра и полез во внутренний карман тужурки, достал оттуда портмоне. А из него мой знаменитый пропуск из Мозамбика, – думаю, что на дипломатов ваше постановление не распространяется.

«Каких дипломатов?» – оторопело произнес вымогатель.

А вот, каких, – ответил я и протянул свой документ в развернутом виде, – читайте, правда, текст по-португальски, но печать специально для таких как вы, по-русски.

Посольство СССР в Народной Республике Мозамбик, – по складам прочитал он.

Военный атташе, он же дипломат – нравоучительным тоном произнес мой голос, – пользуется особыми правами…

Знаем мы все это, законы нарушать не в наших правилах.

А деньги вымогать у наших атташе сами не свои? – неожиданно произнес, доселе молчавший и тихо дымившийся в углу мой сотоварищ, – у нас у дипломатов, если хотите знать, такие права?!

Какие у тебя права? Отвянь и притихни, а не то мы с тобой быстро разберемся. Сигарету затуши, дымишься весь, алкаш несчастный.

Да, с него брать было нечего, контролеры с позором отступили и накинулись с проверкой на безбилетное вагонное братство, а так как первыми были мои коллеги, которые «кисли» от хохота, наблюдая за происходящим, то атака опять захлебнулась.

В Вильнюсе, тогда еще нашем городе, можно было наблюдать картину, как три офицера прощались с сержантом. Солдатик вытирал слезы и приговаривал:

Почему я два года прослужил в «сапогах»? Я так ненавидел офицеров, вы – моряки, совсем другие, – а потом повернул слезящиеся от хохота лицо добавил:

Подарите мне этот пропуск, я про него такое расскажу и про вас тоже.

Фингал

Если бы кто-нибудь услышал, о чем думает врач на приеме, уверяю вас, прием больных был бы в несколько раз короче. Он думает: как все надоело, зарплата маленькая, зачем я столько лет учился в институте, а потом на разных курсах, защищал категорию и все напрасно – это никем не оценивается. Больные требуют внимания и хорошего к ним отношения, а как, если лекарств нужных им в нашей ведомственной аптеке с каждым годом становится все меньше и меньше и все, что рекламируют с экранов большей частью больным не по карману. Не все же у нас инвалиды, имеющие право на бесплатное медицинское обслуживание, а те, у кого карман соответственный, боятся купить какой-нибудь мел, толченный с ванильным сахаром в подворотне. И вот приходят они к тебе на прием и начинают дискутировать, что же можно приобрести при данном заболевании с меньшими потерями для кармана, а главное для здоровья. А в коридоре в это время толпа народа с не менее важными проблемами, плюс люди которым надо пройти только комиссию и у них ничего не болит, во всяком случае, на этот период времени, да еще «срочники», так мы называем военнослужащих срочной службы. Короче говоря, больных много, проблем еще больше, а времени мало и усталость к концу рабочего дня берет свое.

Так было и в этот раз. Этот лейтенантик, появившийся у меня в кабинете за пятнадцать минут до окончания рабочего времени, никаких положительных эмоций не вызвал. Первое, что я увидел, так это был громадный фингал под правым глазом. Он был великолепен, синюшно – фиолетового цвета, с небольшим красноватым отливом, просто, как редкий драгоценный камень аметист. К сожалению, оправа у него была не качественная.

– Где заработал? – спросил я владельца этого уникального приобретения.

– Не поверите доктор, это была пробка от шампанского.

Конечно, не поверю. Чтоб в такое место и пробкой, придумал бы чего-нибудь пооригинальней, какой смысл скрывать? Вы же не матрос.

– Да точно пробкой, понимаете, с женой решили годовщину свадьбы отметить, вот и отметили.

– Ну-ну, неужели жена вам такую красоту подвесила, интересно за что? – продолжал ерничать я.

– Честное слово, поверьте. Мне бы освобождение, дня на три, а то на службе неудобно появляться.

– Теперь все ясно – злорадничал не понятно почему я -сначала драка в нетрезвом состоянии, а теперь освобождение, чтобы больное здоровье где-нибудь в шалмане пивком поправить. Вот уж дудки!

Лицо молодого офицера начало покрываться красными пятнами.

– Если вы так, то мне ничего не нужно. Он вскочил со стула и выбежал из кабинета.

– Боже мой, какие мы нервные, – крикнул я в след, – пить меньше надо!

Домой я пришел уставшим, в полном нервном расстройстве. В душе оставался неприятный осадок, что я сделал что-то неправильное и быть может, даже кого-то обидел, но больных было так много…

А дома был праздник, пахло чем-то вкусным и чувствовалась какая-то веселая суета. В коридор выбежали дети и сразу хором пропели:

– Папуля, мы вас с мамочкой поздравляем!

– С чем? – не сразу вспомнил я.

– Мама сказала, что у вас годовщина свадьбы.

Господи, как я забыл, даже цветы не удосужился купить. Совсем с этой работой отупел.

– Дорогая, извини меня, пожалуйста, все помню, поздравляю, но цветы не успел, – прокричал я из прихожей.

Жена выбежала в коридор в новом платье и защебетала:

– Ничего страшного, главное, что ты помнишь и вообще, мой руки, иди за стол и открывай шампанское.

Стол был накрыт по-праздничному. Всего было вдосталь, а дети себя чувствовали, почему-то, именинниками.

– Ну, что же, начнем? – спросил я, когда все уже расселись и взял в правую руку бутылку с шампанским. Вино было наше любимое – полусухое, французского разлива. Металлическая оплетка медленно раскручивалась, освобождая нетерпеливую пробку, вдруг она качнулась и, вырвавшись из моих рук, с громким хлопком вылетела, врезавшись мне прямо в нос. В глазах сразу потемнело, и я чуть было не грохнулся на пол. Нос сразу же опух и стал похож на большую сливу. Из него что-то текло и капало на пол.

Вся присутствующая родня и гости сразу же, как только прошел шок, кинулась мне на помощь. Все охали, суетились и делали что-то не то, во всяком случае, не медицинское.

– Может, вы все успокоитесь? – прогнусавил я, как только обрел дар речи, – дайте мне лед, а сами продолжайте или начинайте пировать.

И тут я вспомнил бедного лейтенанта – вот она кара Господня за неверие мое и черствость. Нос становился все больше и больше, слезы застилали мне глаза, а мне казалось, что это были слезы очищения.

Утром, несмотря ни на что, я пришел на работу и сразу кинулся к амбулаторному журналу. Нашел фамилию того бедолаги с фингалом под глазом, узнал его войсковую часть и стал звонить дежурному, затем командиру, короче офицера разыскали и прислали ко мне на прием. Когда он вошел, я сидел, отвернувшись, прикрыв раненный нос салфеткой.

– Зачем вы меня вызвали? – спросил он вместо приветствия с порога, – я сказал вам правду и мне ничего не нужно.

– Конечно, конечно, – гнусаво ответил я через марлю, – вчера мои действия были несколько не адекватными, в результате наступила расплата.

Я повернулся к нему лицом и отнял салфетку. В кабинете повисла пауза. Лейтенант ошарашено разглядывал мою физиономию, ничего не понимая. Наконец до него что-то стало доходить:

– Так вас что, то же пробкой?

Да, только по носу и у нас тоже была годовщина свадьбы. Давай медицинскую книжку, и вместе пойдем на освобождение, а вечером приходите с женой к нам в гости. Должны же мы закончить это мероприятие. Только пить будем на этот раз коньяк, он и солиднее для такого случая и пробка безопасней.

– А то, – согласился мой подобревший пациент.

Рябчики

Глава первая

Это был простой вызов на консультацию. Медсестра, просматривая назначения лечащего врача, увидела запись: консультация хирурга, что же делать? Рабочий день закончился, оставалась только дежурная смена, а завтра на пятиминутке… страшно подумать. Оставался только один выход – вызвать дежурного хирурга. Дежурным хирургом был я, и вызывали меня в терапию на простую консультацию. Беззлобно ругнувшись, я поднялся на четвертый этаж. Сестра, виновато улыбаясь, показала мне запись.

– Так ведь «хирурга», а не дежурного «хирурга», – пытался отбиться я.

– Ведущему не докажешь и потом вы такой добрый – польстила мне она.

– Ладно, – вздохнув, я поплелся в палату «ветеранов».

Ветераны, кто сидел, а кто лежал, но все внимание было приковано к одному из них, который увлеченно рассказывал о событиях давно минувших дней. Рассказ был очень красочным, и я невольно увлекся повествованием, тем более что сюжет напоминал мне что-то знакомое.

Самой последней точкой нашей затянувшейся командировки по авиационным гарнизонам, – продолжал рассказчик, – был небольшой городок в Белоруссии под Могилевом, Быхов. В этом древнем поселении, а иначе его никак не назовешь, т.к. он, как был глубинкой – при «царе Горохе», так таким и остался и в наши дни, прилепился авиационный гарнизон. Теперь-то об этом можно, т.к. после чернобыльских событий и сам гарнизон расформировали, да и страна там теперь другая, – ветеран горестно вздохнул, – а тогда среди местного захолустья это был, как оазис в пустыне. Красивый ряд домов, четко очерченные тротуары, полосатые столбики на перекрестках. Вдоль дороги величавые липы и кокетливые красавцы клены. В их зеленых кронах гнездились немыслимое количество грачей и, как все пернатые, они очень красиво парили в воздухе, и не менее грациозно гадили вниз, доставляя немало хлопот обладателям белых форменных фуражек, совершенно не разбирая ни звания, ни ранги. Перед приездом любой мало-мальски значимой комиссии несчастных птиц пытались хоть на время изгнать с насиженных мест, поливая для этих целей из брандспойтов пожарных машин, грачи, возмущенно крича, взлетали и даже делали пару кругов над домами, но потом возвращались на места обетованные и «обстреливали» прохожих с новой силой. Но история моя не об этом, хотя и касается птичьего племени. Служил в этой дивизии, – продолжил рассказчик, – прапорщик Точеев. И прославился он, как непревзойдённый охотник, поставлявший к приезду «высоких» гостей дичь разную и прочие дары природы. В этот наш визит стол просто ломился от закусок диковинных. Тут были и соления в виде грибов, капусты с клюквой и с тмином, яблоки моченые. Рыба разная, квас березовый, который могли делать только местные умельцы, рецепт передавался по большому секрету и то только родственникам. Но главным сюрпризом или украшением стола были рябчики. Я никогда раньше, да и потом не видел такого количества этой птицы на столе. Их было, наверное, сотни полторы или две. Они были крупные, упитанные, с поджаристой золотистой корочкой, посыпанные зеленью, уложенные по краям жареным картофелем вызывали у нас усиленное соко и слюноотделение. Когда мы расселись за столы, председатель комиссии произнес тост за славных авиаторов, похвалил их за достигнутые успехи в боевой и политической подготовке. А затем, загадочно улыбаясь, попросил подняться прапорщика Точеева, у которого, как оказалось, был юбилей. В торжественной обстановке юбиляру было вручено охотничье ружье. Мы зааплодировали и дружно приступили к трапезе, – рассказчик на минуту остановился и сглотнул слюну воспоминания, окружающие сглотнули тоже?

Я так увлекся дичью, что не заметил дробинку, которая с хрустом обломила мой зуб, – повествование опять было прервано, открылся рот и нам было представлено доказательство: золотая коронка вместо обломанного о дичь зуба.

Глава вторая

И тут воспоминания нахлынули на меня.

Простите, пожалуйста, – прервал я ветерана, – в каком году произошел этот случай?

Где-то в середине семидесятых, а что? – нисколько не смутился он, – Вам знакомы эти места?

– Дело в том – ответил я, – что в это самое время пришлось мне там служить начальником лазарета и очень хорошо помню эту историю. И если вы не против, внесу некоторые дополнения в ваше повествование.

Слушатели дружно закивали головами и, позволив мне говорить, замерли в ожидании, а главный рассказчик обиженно затаился.

– Лазарет нашего гарнизона размещался в двухэтажном здании с высокой крышей, сейчас такие не строят. Крыши теперь плоские и под ними ничего хорошего не разместишь, А у нас там было громадное чердачное помещение. Мы там хранили старые кровати, аптечные ящики с чем-то ужасно пахнувшим карболкой и прочее барахло, которое накапливалось годами и которое почему-то жалко было выбрасывать. Кроме всего прочего там жили голуби. Я не знаю сколько их было, но то что очень много – это уж точно, – видя недоуменные взгляды мох слушателей я пояснил, – наберитесь терпения, и вы все поймете. Приняв дела начальника лазарета, я пытался с ними бороться. Мы выгоняли голубей с чердака, слуховые окна забивали досками, но на следующее утро доски непонятным образом были выбиты, птицы мирно ворковали в своих гнездах. Так продолжалось раза четыре, пока я не махнул на них рукой: живите, фиг с вами. Единственно с вентиляцией пришлось расстаться, т.к. только мы ее включали, в помещения летел голубиный пух и санитарочки, яростно ругая бестолковое начальство, голубей, а заодно и грачей, целый день размахивали тряпками.

– А что было дальше? – заинтересованно спросили пациенты палаты.

– А дальше было следующее, – и я продолжил свой рассказ.

Глава третья

В тот день стояла изнуряющая жара. Медицинский персонал потел в своих белых одеяниях. Больные отлеживались в тени плодовых деревьев, которых во дворе лазарета было великое множество. У больных был тихий час. Им было разрешено провести его на свежем воздухе. Я работал с документами, т.е. сидел в кресле у стола в темных очках и дремал. На столе кроме телефона и папки с документами стоял графин с «шилом». Вам не надо объяснять, что на флоте так называют спирт. Ни для кого не секрет, что спирт в те годы в авиации лился рекой. Его использовали, как по прямому назначению, т.е. в технических целях, так и в качестве валюты, расплачиваясь за различные виды услуг.

Я дремал, мухи лениво жужжали за окном, больные не беспокоили, впереди был долгожданный конец рабочего дня. Как вдруг услышал шум подлетевшего УАЗИКА. Визг тормозов и первая мысль, которая обожгла и сорвала сонную одурь – привезли тяжело больного. Но это был не больной. В кабинет вихрем влетел командир базы, то был лысеющий, но еще не старый, энергичный человек.

Доктор, – заорал он с порога, – ты мне вот как нужен, – и он рубанул воздух рукой возле шеи, затем подбежал к столу, и больше не говоря ни слова, схватил со стола стакан, налил из графина и залпом выпил. Несколько минут мы смотрели друг на друга вытаращенными глазами. Я от испуга, а командир от неожиданности. Столбняк прошел и послышался рев. Так, наверное, ревут слоны в брачный период. Я метнулся к крану и подал стакан воды.

Знаешь, ты кто? – отдышавшись, прохрипел Виктор Михайлович, так звали моего командира.

Догадываюсь, – подобострастно пролепетал я.

Нет, ты даже не догадываешься, – и он в двух словах объяснил мне, что я из себя представляю, я, конечно, не согласился, но оставил благоразумно свое мнение при себе.

– А теперь о цели моего визита. Видишь ли, доктор, к нам едет «Сам» со свитой. Будет грандиозная проверка, сам понимаешь, что и твои капитанские погоны зависят…

Неужели едут проверять только меня? – съехидничал я.

Нет, – вздохнул командир, – всех, короче, на заключительный этап подведения итогов нужны рябчики.

Кто?! – изумился я, – но причем тут…

Сейчас все объясню. Ты Точеева знаешь?

Знаю.

– Тем более, так вот этот хваленый охотник загубил все наше правое дело, – глаза у Виктора Михайловича странно заблестели, видимо давали о себе знать или жара, или «шило», которое, как говориться, в мешке не утаишь, – так вот, охота не удалась, рябчиков нет, короче выручай.

Но. о.о, – опять заблеял я.

У тебя кто живет на чердаке?

Никого, – стал защищаться я, – мы там храним…

Знаю, – отрезал Виктор Михайлович, – а голуби?

Голуби?!

Да, да, голуби, именно они и мне известно, что вы с ними делаете по праздникам.

Враки и наговоры завистников.

Короче, «склифасовский», сколько ты можешь дать рябчиков, т.е. голубей.

До меня медленно начало доходить сказанное – так вы их вместо… классно! Конечно, дадим, что за вопрос.

– Моя идея, – хохотнул командир, «шило» медленно продолжало всасываться, – после вечернего доклада пришлю гонца за дичью…

– А дальше вы знаете, – закончил я свое повествование, – голуби сошли за рябчиков, а Точеев получил в подарок охотничье ружье, которое по праву должен был получить я.

Палата грохнула от хохота, Испуганная медсестра вбежала узнать, что случилось, но, увидев наши веселые лица, махнула рукой:

– Опять, вы доктор байки рассказываете.

– Но как же так? – Вдруг опомнился главный рассказчик – ведь зуб то я сломал о дробинку, откуда дробь в голубях? Палата настороженно замолчала, все вопрошающе повернулись в мою сторону.

– А дробью, – ничуть не смутившись, продолжал я, – были специально начинены тушки голубей, чтобы эффект достоверности не вызывал никаких сомнений. Вот и ваш зуб этой достоверности пример. Так кого я должен был здесь проконсультировать? – Наконец – то вспомнил я цель своего визита в эту палату, герой – рассказчик медленно начал натягивать на себя одеяло.

Лампочка

Проработав много лет в стационаре хирургом, я привык к этой установленной и в чем-то даже размеренной жизни. Отделение, палаты, больные. В основном плановые операции, вовремя оформленные документы, но существовала еще одна жизнь, точнее обязанность – это дежурства по госпиталю. Тут, конечно, вся размеренность резко нарушается. Никогда не знаешь, что тебя ожидает через пять минут или больной, с которым ты будешь» кувыркаться» всю ночь, или какой-то совершенно анекдотичный случай из практики. Вот об этом я и хочу рассказать.

Это дежурство не отличалось от десятка таких же, подобных. Прооперировал больного с острым аппендицитом, вскрыл два абсцесса, купировал одну почечную колику и госпитализировал пять плановых больных. Заполнил кучу историй болезни, все свои деяния записал в операционный журнал и к двадцати трем часам все уже, как я думал, успокоилось, но мои надежды на спокойную ночь оказались напрасными. Только я прислонил голову к подушке в ординаторской, как трель телефонного звонка сорвала меня с дежурного диванчика.

– Дежурного хирурга просят срочно прибыть в приемное отделение, – прозвучал в трубке приятный женский голос. Поскольку еще была не поздняя ночь, то голос был действительно приятным.

– Бегу, – ответил я и стал медленно спускаться на первый этаж. Опыт показывает, что торопиться никогда не надо, просто все надо делать вовремя.

В приемном покое меня ожидали два офицера. Один нервно расхаживал взад и вперед, другой сидел на стуле, широко раскрыв рот, шумно изображая носовое дыхание. В зубах он сжимал что-то блестящее, похожее на металлическую соску, а щеки, наоборот, скрывали что-то округлой формы.

– Ну, наконец-то, а то мы думали, что вы с другого корпуса идете, – произнес нервный посетитель.

– А вот хамить, не надо, – парировал я его выступление, – каждый занят своим делом, у меня масса больных по все отделениям, которые требуют моего наблюдения. Что у вас случилось?

– Вон, придурок, решил поспорить на ящик коньяка, что электрическую лампочку засунет в рот, а потом безнаказанно вытащит.

– Что значит безнаказанно? – вмешалась медсестра.

– А то, что, вставив лампочку в рот, вытащить ее уже невозможно, это уже сотни раз доказано, а этот… решил перепроверить, завтра выход в море, а он у нас штурман, хотя и молодой. Видимо придется его в электрики переквалифицировать.

– Ладно, хватит тут жертву изображать, – вмешался я в разговор, – Леночка, дай, пожалуйста, полотенце будем инородное тело изымать, тем более что лампочки нам нужны.

Я обмотал большие пальцы своих рук полотенцем – эта мера безопасности обязательна, т.к. больной после моих манипуляций может запросто хотя и не произвольно меня укусить, засунул их в рот несчастного штурмана и нажал на коренные зубы.

– Быстро вынимайте лампочку, – отдал я команду сестре. – Все, концерт окончен, – зубы лязгнули, но я был на страже, – вызывайте такси и марш на корабль, нам тоже отдыхать пора. Лампочку, хоть я и обещал оставить у нас, заберите, плохая примета оставлять у себя удаленные инородные тела.

Офицеры уехали, а я поплелся в ординаторскую, в тайне надеясь, что на этом все закончилось, но не тут- то было. Не успел я сделать запись в журнал приема дежурного хирурга, как телефонный звонок опять позвал меня опять в приемный покой. Там ожидали уже два знакомых по предыдущему случаю офицера плюс незнакомый гражданский, у которого изо рта… торчала лампочка. Кстати, как потом оказалась, та самая. Это был таксист, который по своей наивности не поверил этим шалопаям в форме и решил на халяву выиграть ящик коньяка.

Так ему и надо. В этот раз лампочка осталась в отделении, не смотря ни на какие приметы. И в дальнейшем дежурство прошло спокойно.

После стоматолога

Проклятый зуб не давал покоя три дня и три ночи. Он ныл, стонал, пульсировал через десну, щёку. Боль пробиралась до глаза, выглядывала наружу, а потом вползала в голову и там вела себя как самый распоследний террорист – камикадзе. Не помогало ничего: ни самые новомодные обезболивающие таблетки, ни старинный способ с кусочком сала на больную щёку, ни бабушкины волшебные заговоры, записанные по случаю и впрок. Видимо, сказывалось политическое или партийно-реалистическое прошлое – не знаю. Зуб рвал бедную женщину на части, а идти к доктору, было страшно и денег на лечение было жалко, и все расчёты на простое русское «авось» вдруг оказались напрасными. Наконец решение было принято. Слегка подвывая от боли и прискучивая от жалости к самой себе, она стала одеваться. Сапоги с трудом натягивались на отекшие ноги.

Вот сейчас вырву проклятый зуб, заплачу за лечение, а потом за протезирование и новых сапог опять на купить, – почему-то закрутилось в очумевшей от боли, но способной ещё рационально мыслить, голове – надо хотя бы крем купить для обуви, но это потом, а сейчас срочно избавиться от мучений.

Шуба привычно застегнулась, укутав её располневшую фигуру.

Хорошо бы зарядкой заняться да похудеть, – всплыло что-то по-женски многообещающее своему организму, но новый виток боли заставил ускорить сборы.

Как она вошла в стоматологический кабинет, помнилось с трудом. Кто-то принял шубу, кто-то принял сумму денег. Куда-то вели, попросили надеть бахилы, причём всё это вежливо и почти не навязчиво. Потом кресло, укол и всё…

Из кабинета она вышла слегка пошатываясь. Язык и правая половина лица онемели или от анестезии, или от восторга. В голове шумело, как после хорошей женской пьянки, если таковая у женщин бывает, говорят, что бывает, – неважно.

Лица прохожих, идущих навстречу, казались очень милыми и приветливыми. Почему-то все они улыбались, глядя на неё, и было на душе ощущение какого-то праздника. В микроавтобусе, куда она с трудом забралась, все пассажиры тоже почему-то обрадовались её появлению, заулыбались и даже немного пообсуждали между собой, но как-то приветливо и даже немного сочувственно. «Наверное, жалеют меня из-за моей припухшей щеки, потому что каждый когда-нибудь в своей жизни переносил зубную боль,» – ей захотелось поделиться с этими милыми людьми своей радостью и… но тут маршрутка остановилась, и надо было выходить.

– «До свиданья,» – сказала женщина пассажирам и зашаркала к выходу. На остановке, она начала вспоминать какой сегодня день. Оказалось, что среда, то есть середина недели, и ничего примечательного на этот день не выпадало. «И чего они все улыбаются, глядя на меня? Неужели я вся такая несчастная и всем меня жалко?» И тут она вспомнила что-то очень важное, и это важное – была мысль о какой-то покупке. Да, надо было что-то купить, вот только что? Ах, да, новые сапоги, но дотронувшись языком, что, кстати сказать, было строго – настрого запрещено зубным врачом, до саднящей ранки во рту, она чётко вспомнила, что денег на обновку уже нет. Они вылетели вместе с вырванным зубом. Сделав ещё один шаг вперёд, женщина чуть не упала, так как что-то явно мешало её передвиженью. Господи, сапоги, что ли разваливаются на ходу? Глаза попытались взглядом скользнуть вниз, но мешали две веще: во-первых, опухшая щека, наклоняться было действительно больно и, главное, неудобно, а во-вторых, всему прочему мешала её высокая грудь. Так что взгляд заскользил вдаль, а там опять были улыбающиеся прохожие.

Вспомнила! – крем для обуви, раз уж нельзя или не на что было купить новые сапоги. Ноги, несмотря на какую-то путанную тяжесть, сами понесли в новомодный магазин, который переливался витринными новшествами, соблазнительными рекламами, а главное, дешёвыми распродажами. Но даже на это падение цен денег решительно не было, а на крем было.

В отделе, где продавалось всё для обслуживания кожаных изделий, можно было совершить любой выбор.

Мои сапоги будут выглядеть, как новые, мелькнуло во всё ещё шумевшей от наркоза голове.

– Девочки, – попросила она продавщиц, – подберите мне, пожалуйста, что-нибудь новомодно красящее для мои сапожек.

Девочки, разодетые по последней моде, с неестественно длинными, как у вампиров, видимо наклеенными, ногтями, нехотя отвлеклись от обсуждения чего-то лично – интимного и в четыре глаза уставились в её сторону.

– А покажите-ка вашу ножку с обувью, мы под неё и крема соответствующие подберём.

– Пожалуйста, – женщина с трудом приподняла полу шубы.

Продавщицы разом смолкли, потом переглянулись и, вежливо улыбнувшись, ответили хором:

– Вы знаете, на вашу обувь крем ещё не придумали.

– Как это не придумали? Среди такого разнообразия? Вы что, издеваетесь? Господи, что это у меня за кожа на сапогах такая, между прочим, обувка самая что ни на есть турецкая, мне её соседка – челночница из самого Стамбула привезла пять лет тому назад. И цвета они были «кофе с молоком», ну, повытерлись немного, так что же у вас на них краски коричневой не найдется? Что тут необычного?

Продавщицы опять переглянулись, разом втянули носами воздух возле совсем обалдевшей покупательницы, потом понимающе покачали головами:

– Наверное, Вы по ошибке не то «колёсико» проглотили или травки какой в гостях покурили, сейчас это у многих бывает

– Какое «колёсико»? какие травки? Я вообще не курю. Зуб мне недавно вырвали, анестезию делали, вы что, меня за наркоманку принимаете? – Стала доходить до женщины вся нелепость ситуации, только почему?

– Нет, ну, что Вы! Просто у Вас сапоги, так сказать, не «кофе с молоком», а «море синее», да ещё с вуалью, и вообще не сапоги это и крема для них, действительно, ещё не придумали.

– Синие? С вуалью? – Покупательница, превозмогая все свои внешние и внутренние препятствия, с трудом вытянула ногу на досягаемую для обзора высоту и тут увидала такое, что сразу стало понятно и весёлое настроение прохожих, и обалдевшее изумление продавцов. На её ногах красовались одетые в зубном кабинете… бахилы. Да, да, те самые, в которые её обрядили услужливые медработники. А снять их она забыла. А напомнить ей об этом никто не удосужился.

– Боже мой! Это всё проклятые зубы, они во всём виноваты! – Женщина решительно расстегнула шубу, содрала проклятые бахилы, – Вот вам, – она гордо выставила сначала одну, а затем другую ногу, – бежевые, «кофе с молоком», Турция. Крем, я надеюсь, вы мне подберёте?

А потом, с трудом ворочая языком, она рассказала ошалевшим продавщицам всю историю с начала и до конца.

Крем для сапог был найден, тут же нанесён, и выглядеть они стали как новые. А на обновку деньги она когда-нибудь соберёт, если очередной зуб лечить не надо будет.

В ночь под Новый Год

Новогодняя ночь выдалась на удивление ясная и морозная, хотя, как утверждают классики, она всегда отличалась низкими температурами. Но сегодня было что-то особенное, и Левка Ермолаев чувствовал, что замерзает по-настоящему и на помощь к нему может явиться только чудо. Он стоял на балконе девятого этажа в форме капитана лейтенанта, без шинели, но в фуражке и с чемоданом в руках. Хотя, если точнее, то чемодан стоял у ног, так как руки окоченели, и держать уже ничего не могли. Вокруг десятки окон светились разноцветными огоньками праздника, там стояли новогодние елки, а за столами празднично одетые люди готовились открыть бутылки с шампанским. Нужно было проводить Старый и достойно встретить Новый Год. Женщины были в шикарных нарядах, купленных специально для этого случая и одетых в первый раз, их глаза светились радостью и любовью. Женщины, женщины? Сколько мужчин пострадало из- за вашей красоты и коварства? Вот и теперь один из лучших представителей сильного пола погибал, вернее, замерзал в новогоднюю ночь на чужом балконе. А так все хорошо начиналось.

Левка, точнее Лев Николаевич Ермолаев, прибыл в этот самый западный город России в командировку. Год тому назад он уже был здесь, правда, это было летом, и тогда он познакомился с ослепительной женщиной по имени Надежда. Муж ее ходил в море и по восемь – девять месяцев отсутствовал дома. Жена, страдая от одиночества, находила утешение в легких романах, которые ни к чему не обязывали, и так же легко заканчивались, как и начинались. Они встретились на пляже. Женщина была такая одинокая, хотя и вся очень загорелая, видимо тоже от одиночества. Левка, который был на пляже всего только второй раз в этом году, предложил ей поделиться «кусочком» загара, на что она сразу согласилась. Роман был бурным. Тут было все и море цветов, и игра на гитаре, и романтические ночи при свечах, и клятвы о том, что такое с ними происходит в первый раз, а до этого ничего настоящего не было. Утром надо было бежать по служебным делам, а рабочий день начинался в восемь утра, поэтому вставать надо было очень рано. Бессонные ночи, не смотря на молодой организм, давали о себе знать, и однажды Левка уснул в кабинете во время изучения секретных документов, после чего он стал уходить часа в три ночи, чтобы, добравшись до гостиницы, можно было немного поспать. Однажды, пробегая мимо «Старой почты», так здесь называли почтовое отделение построенное еще в пятидесятые годы и которое долгое время было единственное и главное, он услышал чей-то призывный голос:

– Каплей, каплей, помоги собрату.

Левка остановился, ему показалось, что он видит приведение. Из-за большого куста сирени выдвинулась чья-то обнаженная фигура, прикрытая в интимных местах газетными листками.

– Почему собрату? – Ермолаев оторопел от неожиданности, – еще не хватало, чтобы какой-то бомжара ему в друзья набивался.

– Погоди, не оставляй меня, сейчас все обьясню. Я такой же офицер, как и ты. Понимаешь, в кабаке познакомился с девушкой, она меня к себе в гости пригласила, кто же откажется, а дома меня встретила «группа товарищей»… короче говоря, второй час тут «загораю», боюсь помощи у кого-нибудь попросить. С минуту на минуту рассвет начнется, люди на работу пойдут, а я в таком виде, выручай.

– Чем же я тебя выручу?

– У тебя мобильник есть?

– Допустим, только я его тебе не дам, знаю я вашего брата.

– Да не давай, сам позвони, а пока за мной приедут постой рядом.

Поразмыслив немного, что он в принципе ничего не теряет, позвонил по указанному номеру. Минут через двадцать действительно приехала группа офицеров, они переодели неожиданного подопечного в форму капитана третьего ранга.

– Ну что? Теперь ты поверил, что спас собрата? Поехали, отметим мое освобождение, а заодно и наше знакомство. Свободу отметили по-взрослому, и на службу он тогда опоздал.

А теперь Лев Николаевич Ермолаев, капитан- лейтенант Флота Российского, за несколько минут до начала Нового Года, замерзал на балконе девятого этажа и выхода не было никакого.

И надо же было в этом году опять встретить старую любовь, и опять муж был в плавании. Праздник решили отметить в домашней обстановке. Надежда отправила милого друга в душ, а сама за это время постирала его рубашку. Когда он распаренный, в домашнем халате вошел в комнату, стол ломился от закусок, а в центре красовалась запотевшая бутылка шампанского от мадам Клико.

– Ты меня балуешь, – произнес он разомлевшим голосом и в это время раздался требовательный звонок в дверь.

– Кто это может быть? И какого черта? Я никого не приглашала, все знают, что я у мамы в Калининграде.

Звонок заверещал еще раз, теперь он не требовал, он настаивал.

– Господи, кто это хочет нам испортить праздник?

– Надежда, открой дверь, я все знаю, – заревел густым басом кто-то на лестничной площадке.

– Это что твой муж вернулся? – заикаясь, спросил Ермолаев, – ты же говорила, что он в морях.

– Я сама ничего не понимаю, голос вроде не его.

В дверь посыпались яростные удары и казалось, что она вот – вот сорвется с петель.

– Кому сказал, открывай, а то хуже будет, убью обоих.

– Так, одевайся и выходи на балкон, а я сама разберусь, – решительно произнесла Надежда.

– Но ведь он тебя может… -начал было Левка, – а то давай уж лучше вместе.

– Никаких вместе, меня одну он не тронет, одевайся. Рубашка, правда, мокрая, ну ничего не поделаешь, терпи.

Вот так он оказался на балконе. Рубашка быстро заледенела и начала стягивать кожу на спине, зато плечи стали шире.

Вот так и заледенею тут на устрашение всем неудачливым любовникам, и неверным женам. Нет, надо что-то делать.

И первое что он сделал – это перелез на соседний балкон, благо расстояние между ними было небольшое, да и руки не совсем окоченели от мороза.

В это время в соседней квартире муж и жена готовились к встрече Нового Года. Она была в изящном платье с блестками, игривом вырезе сзади и сбоку по всей длине бедра. На голове, после трехчасового пребывания у парикмахерши, красовалось что-то наподобие Пейзанской башни. Ногти «выросли» в несколько сантиметров, зато в кошельке уменьшилось на несколько сотен рублей. Он был одет, как теперь одевались практически все мужчины: в черные брюки типа «стрейч» и белую рубашку от «Кардена». Стол ломился закусками, но собирались они быть только вдвоем.

– Милый, – щебетала она, – правда, нам никто не нужен, я так по тебе соскучилась, ты неделями не бываешь дома, а когда приходишь то часами сидишь у своего компьютера, говорят, что как проведешь Новый Год, так и весь год пройдет.

– Любимая, я совершенно с тобой во всем согласен. Это праздник семейный, и мы его проведем вместе, и никто нам не нужен.

В это время раздался стук с балконной двери.

– Родная, ты слышала?

– Да. А что это может быть? Ведь мы живем на девятом этаже.

Они подошли к балкону и отдернули штору. И о, ужас! За стеклом двери стоял морской офицер и лихо, улыбаясь, держал правую руку под козырек. В левой, у него был небольшой чемоданчик.

– Ничего себе, новогодний подарочек, – произнес мужчина и подозрительно посмотрел на жену.

– Я тут совершенно ни причём.

– Ну, конечно, это вероятно Карлсон, который живет на крыше и носит морскую форму.

– Ребята, пустите меня к себе, я вам все объясню, честное слово, замерзаю. Не дайте превратиться в айсберг, – заорал Левка из последних окоченевших сил.

Балконная дверь отварилась и он, с трудом держась на ногах, ввалился в квартиру:

– Вы тут действительно ни причём, отлепите, пожалуйста, мою руку от козырька, достаньте из чемодана бутылку коньяка и налейте мне стакан, все. С Новым Годом!

В это время раздался бой Курантов, хлопнула пробка шампанского, в освобожденную руку незваного гостя вставили бокал с коньяком, мужчина с женщиной обнялись и на двенадцатом ударе все хором выпили.

– Ура!!! Всех с Новым Годом! «А теперь рассказывайте, – сказала хозяйка, – и поподробнее, и преданно взглянула на мужа».

Через полчаса, укутанный в махровый халат Ермолаев, закончил рассказ о своих приключениях.

– Да! – сказали дружным хором хозяева, – что с вами делать, придется оставить до утра, хотя мы планировали по-другому.

И в это время раздался звонок в дверь.

Дверь открыли, и в квартиру вбежала Надежда:

– Ребята, – начала она с порога, – вы тут морячка случайно не подбирали, с балкона?

– Случайно подбирали, вон он, оттаивает.

– Слава Богу, а то я уже чего только не передумала, уже и вниз бегала, думала выпал.

– А где муж?

– А никакого мужа и не было. Это сосед из соседнего подъезда двери по пьянке перепутал, а жену его, как назло, то же Надеждой зовут. Ермолаев, одевайся, пошли домой, пусть люди празднуют одни, как видимо и запланировали, или я не права?

– Лукавить не будем, конечно, права, а вас с наступившим Новым Годом!

– И вас так же, – сказал уже на прощанье опять переодетый в морскую форму Левка, – и спасибо вам за все.

Вот такая получилась Новогодняя история.

Стриптиз

Рассказано в задушевной беседе с электрорадионавигатором Сашей М, свидетелем и участником нижеописанных событий.

Шел 1983 год. Мы еще не предполагали о грядущей в нашей стране перестройке. Дружили между собой, наивно продолжали строить Социализм, верили в светлое завтра. Не догадывались, что эротика и порнуха, совершенно разные по значению слова, но абсолютно одинаковые по смыслу. На наших экранах шли великолепные отечественные фильмы, была ругаемая всеми и только по достоинству оцененная сейчас цензура. Было очень много запретного, которое сейчас на любом углу и в любом замурзанном кафе. Я не буду перечислять это великое множество различных запретов, а расскажу только об одном – о «стриптизе». Волею судьбы и высокого начальства мы оказались в тогда еще нашей Польше, в городе Гданьске. Дело в том, что тогда на верфях этого славного города строились гидрографические суда и для Советского Флота, в частности. Вот за одной из этих новостроек и прибыла наша команда. Поселили нас в многоэтажной гостинице «Хевелиуш». Говорят, что название она получила в честь польского астронома, который был знаменит так же, как Коперник, но в виду сильного пристрастия к «Зеленому змию» в мировую историю попал как-то однобоко. И вот почему. Однажды он совершил открытие мирового значения. В телескоп увидел сразу две новые планеты и уже думал, как бы назвать этих новорожденных близнецов. На презентацию открытия были приглашены именитые астрономы, которые, как ни смотрели в окуляры, видели только одну планету. Разгорелись страстные споры. А на утро, протрезвевший Хевелиуш, в свой телескоп к своему ужасу, тоже увидел только одну звезду, другая куда-то закатилась. Но имя его осталось, правда, в виде названия нашего отеля. Кроме имени знаменитого астронома была еще одна вывеска, которая гласила, что здесь на первом этаже с 22 часов до 6 утра работает «стриптиз-бар». Мы все сделали вид, что это нас совершенно не интересует. Да и вообще, голых баб не видели, что ли. Но у каждого в душе затаилась тайная надежда, а вдруг там можно увидеть что-нибудь этакое, короче сработал «пляжный синдром». Когда на пляже все раздетые, то на это практически никто не обращает внимание. А вот когда у женщины высокий разрез на платье или юбке и в него игриво выглядывает стройная ножка то мужики, как завороженные, не могут оторвать от нее взгляд. Ничего не поделаешь – природа. В общем, к вечеру мы знали все, то есть, сколько за вход, какая выпивка, что никакой закуски, зато потом там показывают такое… Решили идти втроем, втайне от начальства, выпив и закусив предварительно в номере, для храбрости. Для этого на рынке были куплены грибы-шампиньоны и килограмма три помидоров. Почему именно мы купили шампиньоны, не помню, видимо они были очень дешевые. Водка у нас была с собой. Дальше начались наши приключения. Во-первых, как оказалось, грибы сварить было не где. Во- вторых, нас зачем-то собрал уже назначенный на новостройку командир и долго рассказывал про честь и достоинство советского моряка, и особенно обращал внимание на его моральный облик. В заключении он добавил, что дома нас ждут родные и близкие, и то, как мы будем им смотреть в глаза, если уроним наше достоинство. На что мы все, твердо, пообещали не поддаваться ни на какие западные соблазны и провокации. В номер мы влетели за пятнадцать минут до начала нашего запланированного заранее «падения». Была срочно открыта бутылка водки. Выпивку закусывали помидорами и сырыми шампиньонами, присыпав их, слегка солью, отважно решив, что гриб этот безвредный поэтому есть его можно в таком виде. Ровно в 22 часа, предварительно обманув бдительное начальство, мы стояли перед входом в неизвестное. Заплатив за вход по пятьсот злотых на каждого, нырнули в «звериную пасть» искушения и разврата. Зал был наполнен шумом голосов, тонувших в сизом мареве табачного дыма. Негромко играла музыка. К нам подскочил юркий официант и что-то спросил на польском языке, но увидев наши непонимающие лица, спросил:

– Столик на троих или…

– Никаких «или», – сказал Толик, – когда стриптиз начнется?

– Стриптиз? После одиннадцати. – Он с ловкостью фокусника достал от куда-то бутылку с водкой и разлил ее в три бокала. – еще что-нибудь заказывать будете? – И воткнул в наш» коктейль» соломинки.

– Не будем, мы сюда не жрать пришли, а разлагаться, – с нарочитой беспечностью заявил третий наш спутник Лешка.

– Как паны пожелают, – любезно осклабился официант и растворился за нашими спинами.

Глаза постепенно привыкали к полумраку. Стала вырисовываться сцена, по краю которой бегали цветные огоньки. В центре, непонятно для каких целей, стоял золотистой окраски высокий шест.

– Наверное какие—ни будь садистские номера показывать будут, – сделал предположение Толян, отхлебнув изрядную порцию, – а вообще чего это я, так на весь вечер не хватит, надо по тихому через соломинку, – и опять припал к бокалу.

– Мужики, ведите себя интеллигентно, вы же не в каюте, в конце концов, но выпить за нашу храбрость надо, – я поднял свою порцию и тоже выпил.

Через минут пятнадцать у нас уже было пусто. Мы закурили.

– Что-то не раззадоривает, – заявил Леха, – надо еще заказать, по маленькой.

Официант объяснил, что по маленькой тут не выдают, порции всегда одинаковые и цена та же самая – пятьсот злотых. Поскольку две водки уже начали смешиваться, то нам уже было все «по барабану». Денег становилось не жалко. К тому моменту, когда громкая музыка возвестила о начале представления, нам уже ничего не хотелось. Глаза слипались, столы почему-то начали медленно вращаться в разные стороны, в животе что-то предательски урчало, причем у всех троих сразу, а у Толика началась икота, да такая громкая, что за соседними столиками на нас стали оборачиваться. Пора было уходить, пока мы еще могли это сделать окончательно. В лифте силы начали нас оставлять и в довершении всего мы там «потеряли» нашу «честь и достоинство». Говорят, что лифтеры всю ночь оттирали следы нашего отступления, крепко матерясь по-русски. Утром, поправив свое пошатнувшееся здоровье пивом, решили, что все произошло от отравления грибами, которыми мы вчера закусывали. Надо было все-таки их отварить. Да и видимо польская водка была не свежая. В довершении всего приняли решение больше не соблазняться западными извращениями. Все, кроме меня. Я решил испытать судьбу еще раз. Целый день, не смотря на тошнотворное состояние организма, я занимался тем, для чего мы сюда прибыли. К вечеру мой тренированный организм вошел «в меридиан». Я был готов к новым испытаниям. Учитывая печальный вчерашний опыт, в рот не брал ни капли и в бар отправился к двадцати трем часам. В кармане лежали две пачки «Примы» и пятьсот злотых. Больше ни копейки. Зачем искушать судьбу. Столик взял практически возле самой сцены. Водку тянул маленькими глотками и через соломинку. Нервы были на пределе, поэтому первую пачку «Примы» выкурил практически за час. Публика весело переговаривалась, и казалось совершенно не обращала внимание на сцену. Нервничал один я. И тут темп музыки изменился. Появилось что-то нежное лирическое, тревожно заговорили скрипки, зал замер и на сцене появилась она. Красивая высокая, стройная женщина. На ней было легкое прозрачное платье, вышитое золотистыми нитями, которые переливались в цветных лучах прожекторов. Она протанцевала несколько па и замерла возле шеста. Умолкли скрипки и в зал ворвалась лихая «самбо». Женщина внезапно преобразилась, она ухватилась за шест и стала извиваться вокруг него. Движения становились все более и более откровенными, напоминая яростную любовную сцену. Если добавить немного воображения, то казалось, что в руках она держит громадный «фаллос». Раздалась барабанная дробь и в публику, легкими мотыльками, начали слетать предметы ее туалета. Я начал потеть от напряжения. Дело дошло до бюстгальтера. Он расстегнулся с грохотом пистолетного выстрела и тут погас свет. Зал заревел от восторга. Вспыхнули лампы, но на сцене уже никого не было. Во рту почему-то стоял горький табачный привкус. Я посмотрел на пачку сигарет и все понял, половину из них просто нервно сжевал во время необычного зрелища. Что же будет дальше? А дальше, зрители постепенно успокоились, и вновь полилась музыка. Только это было танго. На сцене появилась пара: мужчина и женщина. Одеты они были в строгие костюмы для бальных танцев. Он во всем черном, она вся в белом. Танцевали они здорово, но зрители ждали другого. Темп музыки начал нарастать и вдруг партнер начал раздевать свою даму. Сначала с нее слетели перчатки, затем белая вуаль с головы. Потом, якобы нечаянно, отстегнулась юбка. Женщина в смущении попыталась прикрыться руками и тут же потеряла верхнюю часть туалета. Она оставалась в трусиках, бюстгальтере, черных чулочках и в таких же туфлях на высоком каблуке. Бюстгальтер был оторочен кружевами, которые, спускаясь к низу, спадали игривыми волнами, закрывая часть ее живота. Партнер не унимался. Страсти достигли своего апогея. Я чувствовал, что теряю контроль над собой. Вдруг все замерло, музыка на секунду остановилась, а затем опять раздалась барабанная дробь. Женщина оттолкнула нахала, и сама сбросила остатки одежды. И, о, ужас! Перед изумленной публикой красовалась волосатая мужская грудь. Да, да, перед нами стоял мужчина, которого мы наивно принимали за прекрасную Нимфу. В зале раздался рев публики и гром оваций, а у меня внезапно появилось чувство досады и состояние внезапно обманутого ребенка. Стриптиз закончился обыкновенным розыгрышем. Прошло много лет. Сейчас можно увидеть много такого, не выходя из дома, на экранах своего телевизора. Но меня это все уже давно не трогает, сам не знаю почему.

ШУРИК

(сказка – быль)

Его с самого рождения звали «Болл» и готовили стать настоящим рыбаком. Там, где Болл появился на свет, у него было много братьев и все они становились рыбаками. Работа была интересная, но тяжелая, связанная с большим напряжением и риском. Надо было, например, долгое время удерживать громадную сеть на плаву, а когда в неё попадал косяк рыбы, не упустить улов. Но зато море было ласковое и теплое, вода приятно обволакивала его пурпурно-красную оболочку, выполненную из высококачественного пластика, ведь Болл был рыбацким буйком и его сразу же намертво прицепили к большущей рыбацкой сети и, не смотря на это, он был очень доволен своей судьбой. Однажды во время шторма, мощной волной его оторвало и течением унесло в непонятную даль. Было очень страшно оставаться один на один со стихией, но скоро ветер, поднявший эту бучу, куда-то унесся по своим, известным только ему одному делам. Море опять приобрело свой обычный изумрудный цвет и Болл, заигравшись в нежных морских объятьях, быстро забыл о своих неприятностях, как вдруг прямо над собой услышал чьи-то возбужденные голоса. Он высунулся из воды наружу и тут же был схвачен цепкими руками. Говор, поймавших его людей, сразу показался понятным, т.к. рыбаки, с кем Болл работал, были разных национальностей.

– Етит-твою маковку, вот это шарик, – возбуждённо сипел чей-то голос.

– Да лопни мои глаза, – согласился другой, – просто охренеть, как он весь переливается, но здоров, просто, как у нашей поварихи, – говорящий наклонился к уху сипатого и что-то шепотом сказал, оба заразительно засмеялись.

– Сломать мой кнехт! – вдруг заорал спускавшийся по трапу человек. – Я вижу вам языки не обо что почесать, так я быстро место найду, а ну быстро берите этого, тут он сказал такое, что, если бы Болл был белым шаром, он обязательно покраснел, – и киньте его в кладовую.

В кладовке или, как её здесь называли – «шкипёрке», было темно, пахло пеньковым канатами, кожей и чем-то резким, видимо краской. Боллу, привыкшему к свежему морскому воздуху, было очень плохо, но заточение оказалось длительным. Он покрылся густым слоем пыли и, смирившись со своей участью, надолго замер. Болл не знал и того, что за это время, «Ельня», так звали танкер, куда он попал, сменила Чёрное море на Балтийское и бросила свой якорь в самом западном порту России. Экипаж на танкере был очень – был очень занятой, над головой «шкиперки» постоянно кто-то топал, что-то страшно гремело и скрежетало. Рядом за переборкой два разных голоса постоянно спорили о «танках», что их нужно почистить, затем, залить топливом и при этом всё время фигурировала чья-то мать», которую видимо нельзя было прокатить на этих самых «танках», но она этого, наверное, очень хотела.

Однажды Болл проснулся от качки, палуба под ним уходила куда-то вниз, и сквозь щели стал проникать свежий морской воздух. А ещё через несколько дней его вынесли на палубу. Стоявшие вокруг люди были, тепло одеты и рассматривали с большим интересом.

– Глядите-ка, шарик, – сказал один из них.

– Шарик, Шурик, – поддержал разговор другой, – нам один фиг, сейчас боцман подойдёт и решим, что с ним дальше делать. В принципе, этому Шурику надо прицепить проводник, скинуть за борт и пусть его рыбаки ловят на здоровье, а за ним бакштов потянется.

Кто такой «Бакштов»? – мелькнуло у Болла в мыслях, надо узнать, может быть такой же узник, как и я, а рыбаки – это хорошо, глядишь, знакомых встречу. Мечты надолго увели его от действительности. Внезапно воздух взорвался металлическим звоном, и чей-то леденящий душу голос возвестил:

– Аврал! Судно на бакштов принимать, топливо отдавать!

Болл возвратился к действительности. Ют ломился от хлынувшего на него со всех сторон народа. На палубе теснилось человек пятнадцать. Одеты были все хорошо, но не одинаково. Толпились люди тоже по разному: одни – суетились, растаскивали канаты, выполняли какие-то команды другие стояли в стороне и независимо взирали на всю эту суету, как будто были совершенно не причем, хотя на голове у них были такие же, как у всех каски.

Видимо надсмотрщики или хозяева, но что-то их много, – думалось Боллу, а может быть вообще с другого парохода пришли просмотреть, как эти работают. Командовал этим всем человек в белой каске и полушубке, в руках он держал портативную радиостанцию, и всё время с кем-то шепотом переговаривался. Начальник или даже старпом, – догадался буёк.

Показалось рыбацкое судно, не узнать его было невозможно.

– Шурика за борт, разобраться по своим местам, – раздалась команда грозного на вид старпома. Мгновенно все, даже те, кто, казалось, был тут не причём, разбежались по юту и палубой выше в каком-то, известном только им порядке и работа закипела.

– Боцман, бросай Шурика, рыбак уже на подходе, – отдал снова команду старпом.

Шурик – это видимо я, – успел подумать Болл. Он увидел, как над ним наклонилось лицо внимательно разглядывающего его человека. Казалось, что он хочет поцеловать Шурика на прощание. Но этого не произошло, палуба ушла, куда-то зовя, и он оказался в ледяной воде.

– Свобода, отпустили – возликовал Болл, но мощный рывок проводника рассеял последние иллюзии, – привязали, как последнюю собаку, на поводок.

Волны тащили упирающегося Шурика прямо под острый, разрезающий собой воду нос, громадного рыбацкого судна.

Врёшь, не возьмешь! Красный, сверкающий в лучах восходящего солнца, шарик ловко вильнул в сторону и, устроившись на гребне пробегавшей мимо волны, заскользил вправо. С «рыболова» кинули «кошку» – так называлась трезубая лапа на тонком прочном канате. Вокруг, оглушительно крича, летали чайки, эти жирные неповоротливые птицы, привыкшие паразитировать за счет рыбаков, мало походили на легендарных скитальцев морей – Альбатросов.

Меня ловят, понял наконец-то Шурик, когда «кошка» в очередной раз пролетела над его головой. Пусть поймают, они, как и я рыбаки-братья, не дадут в обиду и ловко подставившись, он «попал» под очередной бросок. Надежда на спасение пропала сразу, как только его вытащили на палубу и бросив на кучу тухло пахнувших канатов, плюнув сверху добавили:

– Попался, прыгучий засранец!

Он понял, что навсегда стали «Шуриком» и путь к свободе отрезан.

Рыбаки долго и нудно привязывались к танкеру, затем, приняв, таскали по палубе шланг, при этом кто-то сверху очень сердито и грозно ругался. Затем на долго всё стихло и появилась мысль, что все куда-то исчезли и про Шурика забыли, но тут снова все засуетились. Ему показалось, что кому-то очень плохо, а может даже всем, так как голос по трансляции очень громко закричал:

– Отдаём концы!

Отовсюду неслось: – привязывай, да не тот конец отдал, а хрен с ним, к последнему, оставшемуся, не забудьте этого буя привязать и за борт его и тогда только отдаём бакштов.

Господи, и бакштов у них в заложниках был, могли и порезать, если бы что не так, – подумал Шурик и полетел в воду.

На танкере его неожиданно приняли, как родного:

– Дорогой ты наш, умница, теперь отдыхай, ишь промок-то как весь, к ночи надо будет тебе «фонарей» навешать, – приговаривал боцман, опять низко наклоняясь и рассматривая Шурика, как будто первый раз его видел. А тот, уже было начавший млеть от такой встречи, насторожился: – «фонарей» – то за что? неужели бить будут? Но фонари оказались обыкновенными светящимися для лучшей видимости в воде огоньками, эх, богат и разнообразен Русский язык!

Дни пролетали быстро, работы было много, скучать было некогда, появились новые знакомства, первым был Бакштов. Он был похож на длинного толстого и очень добродушного змея. Во время заправок ему приходилось, зацепившись хвостом или как называют моряки «огоном» за танкер, тащить за собой «рыбака» и в тот первый выход Шурика «в свет», он не был никаким заложником, а теперь, рассказывая, скрипел:

– Я большой и сильный, люди на танкере, хоти маленькие и слабые, но меня на руках из воды домой выбирают, раскладывают, крепят во время шторма, что бы за борт не улетел.

Однажды ночью Шурик очнулся от боли, словно кто-то пытался прокусить его крепкое пластиковое тело – неужели крысы, испугался он – вроде бы их раньше не было. Крыс он боялся панически, так как еще в той прошлой жизни видел, как они расправились с его собратом, разгрызя его на мелкие кусочки, но это были не крысы.

– Что испугался? – раздался чей-то злорадный голосок, – сейчас прокушу тебе бок и весь воздух выйдет из тебя наружу, а затем выкинут за борт на съедение рыбам за ненадобностью, сколько ты их в молодости загубил?

Присмотревшись, Шурик увидел рядом с собой маленькое мерзко выглядевшее существо, оно было одновременно похоже на крысу и человечка.

– Я местный хозяин, – бахвалился незнакомец, – матросы меня зовут «Карамба». – Ух, сколько я им тут гадостей устраиваю, не перечесть. Хочу – воды в солярочку добавлю или в борту дырку проковыряю. Могу в форсунки механикам нагадить. Ночью женщин щекочу, развожу тараканов, одного недавно штурману в суп кинул, так тот потом три дня молчал, и первое есть боялся. Работы невпроворот. Всех мерзостей не переделаешь. Давай будем дружить, знаешь, сколько мы с тобой вдвоем плохих дел сможем натворить?

– Я-то, что могу – начал хитрить буёк, – ты хоть бегаешь, а мне безногому кататься за тобой что ли.

– Зачем кататься, – обрадовался Карамба, – ты рыбакам подольше не давайся, наши мерзнуть начнут, час – другой подрожат и станут начальство ругать, тут у меня и в экипаже свои люди есть, они подтолкнут остальных от злости водочки выпить, а это дня на три затянется, капитан узнает – премии их лишит, все разругаются и перессорятся, а мне от этого вредная радость получится. А если откажешься – опять озлобился карлик – я тебя обязательно прокушу

Он опять больно куснул Шурика за пластик и растворился темноте. Тишину утреннего полумрака разорвал звон авральной команды. Люди, одеваясь и досыпая на ходу, выбегали на ют.

– Ёлки-палтус, – беззлобно ругнулся, в двух недельной щетине, вечно не унывающий, электрик, – кто будит утром на аврал, тот поступает мудро, то тут аврал, то там аврал и вот пропало утро, – мурлыкал он себе под нос, готовясь к работе. Два докермана, как близнецы-братья, оба высокие, в синих одинаковых касках, тезки деловито раскручивали шланг: – Памперсы приготовили? – сурово интересовались они, – а то шланг поцарапаем.

«Памперсами» называли специальные резиновые прокладки, чтобы не попортить кормильца экипажа – шланг итальянского производства, кстати говоря, приходился дальним родственником Боллу родственником Боллу.

– Разобрались по бакштову, выйдите из петли, – скомандовал в белой каске старпом, – не щелкайте клювом, а то будет, как в прошлый раз. «Прошлый раз» – был ужасным случаем случившемся лет двадцать назад, оставившим зазевавшегося матроса калекой.

Какие они все добрые и как заботятся друг о друге, и я должен делать им гадости. Да никогда. И сейчас у меня последний шанс уничтожить противного Карамбу, другой возможности не будет – подумал Шурик,

– Карамба, ты где? – позвал он ночного Демона.

– Тут я, чего тебе? – Отозвался вездесущий проказник.

– Плывём вместе, рыбаков позлим, проводники им запутаем, бакштов отцепим, а потом я тебя назад доставлю.

– Давай, – обрадовался Карамба, – а ты оказывается молодец, а я в тебе сомневался. Ох, что мы им сейчас устроим?!

Злобное существо незаметно зацепилось за буек, и они вместе полетели за борт. Ты куда поскакал, я же замерзну, пусть нас уже выловят, – почуяв что-то не доброе, выл Карамба

– Мы там, у рыбаков, отогреемся и потом гадости делать начнем, ты же обещал, неужели обманул проклятый пузырь!

Но Шурик его не слушал, он со всех сил выгребал туда, к корме рыболова, где под мощной струёй прятался большой и острый винт. Карамба вцепился когтями и зубами в пластик, пытаясь ещё что-то сделать, но было уже поздно – острая лопасть винта рубанула по проводнику и зацепила злого домового, Шурик отлетел в сторону, погрузился в воду, а затем вынырнул где-то далеко за кормой. На танкере, махали руками, слышались огорчённые крики кто-то звал его по имени, но обратной дороги, как этого Шурику не хотелось, не было. Холодные волны Баренцева моря уносили его всё дальше и дальше от друзей туда, где была неизвестность, а может быть, итак, давно ожидаемая свобода.

Аллергия

Скажите, Вас когда-нибудь мучила аллергия? Нет, я не имею в виду какой-нибудь дохлый диатез, которым сейчас маются все от мала, до велика – и не напрасно. С появлением на нашем рынке, а соответственно и в нашем рационе, всяческой экзотической диковины, организм среднего россиянина, привыкший к картофельно-гречневой диете, да еще сдобренной добрым кусманом сала, от всяческих там «киви», «манго», «ананасов» и, не дай Бог, «папаи», конечно, начинает покрываться коростой еще в утробе матери. И все разговоры о скрытой инфекции, нарушении энергетического поля, применении новомодных антибиотиков какого-то «третьего поколения» не дают никакого результата. Но стоит только отказаться от африканских деликатесов, как болезнь исчезает сама, а если еще подключаются бабки-знахарки, проклинающие в своих тайных никому не понятных молитвах «проклятую синтетику», то тело становится чистым и на ощупь бархатным. Нет, дорогие мои читатели, я имею в виду настоящую аллергию, которую знавали и предки наши, и величали ее, голубушку, «сенной лихорадкой», а теперь к ней слово иноземное приклеили и кличут не иначе, как «поллиноз»! И поллинозит наш народ почем зря. А начинается эта зараза как раз тогда, когда вся природа оживает, цветы и травы распускаются. Тут бы только и гулять по лесам и полянам, веночки плести, с девушками хорошими знакомиться. Ан нет, стоит только ступить на ковер из разноцветья, так тут этот полиноз и начинается. И ведь не зря его так нарекли, вслушайтесь в это название «поллиноз». «Поли» – много, а дальше все понятно: носов много, и из всех насморк истекает. И становишься ты «соплеменником» в прямом и переносном смысле этого слова. А ритуал чихания?! Да в старину все табаконюхатели от зависти бы усохли! Такого чиха им бы в веки веков не испробовать. А табак, какой дорогущий был, рассказывают! А тут чихай себе бесплатно до полного помрачения мозговых извилин! Так это еще не все. Ко всем прочим удовольствиям слезы прибавляются. Сморкаешься и плачешь. Как будто близкого родственника потерял или зарплату к сроку третий раз не выплатили. А в завершение всего кашель начинается, и окружающие подозревают у тебя тайное заболевание – туберкулез, и шарахаются, как от прокаженного. Короче говоря, на придумывать можно разного и всякого.

Так вот, сподобился заболеть этой дрянью и я. Хоть и был доктором дипломированным, а понял причину своего недуга не сразу. Дело было в середине семидесятых, и мудреных этих единиц нозологических мы еще не знали. А кто знал, тот помалкивал или втихаря кандидатские диссертации кропал, а затем и докторские, и деньги на нашем невежестве зарабатывал немалые. А я чихал каждое лето, и становилось мне все хуже и хуже. Зимой хоть в проруби купайся, никакая лихоманка не берет. Как лето – гриппую! Так я думал, во всяком случае, пока не обнародовали болезнь эту странную, и стал я ходить в респираторе и дома, и на улице.

Страху тут большого нет. Подумаешь – респиратор! Японцы, те уже давно к этому делу привыкли. У них на островах промышленности столько, что дышать нечем. Вот и пользуются всякими защитными средствами. А поскольку мне дальневосточные привычки дальше, чем, скажем, ближневосточные, хотя и те как-то по барабану, поэтому к моему респиратору окружающие, как и я, сам, привыкали весьма неохотно.

Как сейчас помню свой первый выезд на велосипеде – в хорошо и прекрасно выглядевшем зеленом респираторе, и дышать было не очень трудно, и ликовать я начал внутренне, что поллиноз проклятый обманул, пока не встретил едущих навстречу двух офицеров на мотоцикле. Водитель оторопело глянул на меня, затем развернулся к сидящему сзади и попытался знаками показать на встречное зеленомордое чудище. После чего мотоцикл потерял управление и свалился вместе с седоками в придорожный кустарник. Когда я их оттуда спас и объяснил в чем дело, оба, облегченно вздохнув, возрадовались, несмотря на ободранные носы и помятую от падения форму, так как уже решили, что им инопланетяне чудиться начали. И решили они, поэтому больше на грудь столько с вечера не принимать и вообще – пересмотреть свое отношение к жизни. А поскольку все разъяснилось наилучшим способом, то тут же опять произошла переоценка ценностей, и мне было предложено немедленно обмыть это обстоятельство. Через пару дней в такой же ситуации оказался «газик» с начальством. Водитель так смеялся, когда меня увидел, что бросил руль и заехал в канаву. В довершение всего, – уже в другом городе, и ехал я на стареньких, раздолбанных «Жигулях», но все в том же респираторе, – встречная машина ГАИ врезалась в бордюр, и мне потом долго пришлось объяснять, что я ничего не нарушал, а вид у меня такой, поскольку страдаю болезнью аллергической.

Казалось, выхода никакого нет. От всех новомодных лекарств спать хотелось невероятно! Но лечить людей и в тоже время спать невозможно, тем более, если у тебя скальпель в руках. Но, оказалось, что человек привыкает ко всему, и все ко мне привыкли. А я, привыкнув, обнаглел, да настолько, что за грибами стал похаживать в респираторе. Раньше мне это удовольствие было не по здоровью. Люблю я это дело – грибы собирать. И не столько их потом кушать, а сам процесс собирания, трепетного поиска, кураж наживы. Порой десять раз пройдешь мимо одного места, на одиннадцатый – на грибок наткнешься. Стоит он под листочком и над тобой издевается: поклонись мне, толстопятому, может, и дамся я тебе, нерадивому, в руки! И кланяюсь я, и приседаю перед господином грибочком! Вот только вдохнуть его лесной аромат нет у меня никакой возможности, маска проклятая мешает.

Так было и в этот раз. Грибная пора была в самом разгаре, а я, как прокаженный, сидел и сморкался дома. Грибной дух полз по всему городу. Тут смешивались и жареные, и маринованные, и просто отварные грибные наслоения. Терпение мое лопнуло. Я надел самый, на мой взгляд, незаметный респиратор черного цвета с каким-то умопомрачительным серебряным фильтром, резиновые сапоги, взял корзину и рванул в лес. Боже! Какое это было счастье! Правда, я ничего не чуял, зато все слышал и видел. Лес был наполнен пением птиц, звоном насекомых, цветом очарованной ранней осени. Грозди рябины пламенели горько-сладкими каплями, зелено-рыжая листва кленов переливалась в лучах радостного солнышка. Пауки развешивали серебряные нити паутины и те, не выдержав общего осеннего восторга, срывались с места и носились по лесу, окутывая все и вся своей липкой тонкостью. Грибы радостно приподнимали свои шляпки, и сами просились в корзину. Я забыл про свою маску и пребывал в радужном настроении азартного грибника. Очарование счастливого одиночества рухнуло в один миг от скрипучего голоса, раздавшегося за моей спиной:

– Мужчина, а мужчина, скажите, который час?

Я распрямился и резко обернулся. Передо мной в немом изумлении стояла пожилая женщина. Глаза ее, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Рот шевелился в немом вопросе, а из пальцев медленно выскальзывала корзина с грибами. Я попытался что-то сказать, и тут стала доходить вся нелепость происходящего Респиратор!!! Я сорвал маску, но было уже поздно. Женщина отпрыгнула в сторону и спряталась за куст.

– Не подходи, – заорала она очнувшимся истошным дискантом.

– Бабуля, – ласково пролепетал мой голос. – Вы меня не бойтесь.

– А-а-а-а, – заорала бабка вновь. – Злодей!

– И никакой не злодей, – попытался в ответ обидеться я.

– Просто у меня аллергия, сенная лихорадка, так сказать, и дышать могу только таким образом.

– Значит, террорист! Вон и морду свою под маской прячешь, типичный Игиловец[1]!

– Да какой я «Игиловец», – обалдел от такой политической грамотности я. – У них борода и рост повыше.

– Бороду сбрил, сам пригнулся, чтоб не узнали. Мало вам Сирии, сюда перебрались, места им не хватает.

– Вы что – с ума съехали?! – взвился от такой напраслины я. Обида жгла сердце флотского офицера-запасника.

– Доктор я, хирургом в поликлинике работаю, у кого хотите, спросите!

– Значит, уже и туда пробрались! То-то я гляжу, к вам на прием не попасть! Очередь,

– А за грибами, за каким хреном, если террорист, меня понесло? – Выдвинул я последний аргумент.

– А, может, вас тут целая банда! И прячетесь вы в старых немецких укреплениях. Жрать вам нечего, вот тебя за грибочками-то и послали!

– А не пошла бы ты, бабка, – высказал я свое возмущение полновесным русским языком. И это, как ни странно, подействовало.

– Кажись, наш! И ругаешься правильно, – смилостивилась старушенция. – А ну, отойди от моей корзины на десять шагов!

– Да, пожалуйста, – я отошел в сторону. Бабка одним прыжком оказалась рядом со своим «богатством», подхватила корзину, отбежала за дерево, выглянула оттуда и опять заорала:

И все-таки ты злодей и террорист! Ишь, аллергия у него! Сена, они, видите ли, нюхать не могут. Туда же – грибочков захотелось!

И тут она меня совсем добила своей последней фразой:

– Димедролом питайся, тогда и добрых людей пугать не будешь! – И скрылась за кустами.

Совершенно обалдевший, я стоял посреди леса без маски и дышал полной грудью свежим лесным воздухом, и мне совершенно не хотелось ни чихать, ни кашлять, моя аллергия куда-то исчезла. Не сойти мне с этого места, колдунья, истинный крест – колдунья, и я, атеист, в третьем поколении, на всякий случай перекрестился.

Террорист

Глава первая

Гости бывают разные. Они могут быть желанные, долгожданные и не очень. Этот гость был из ряда вон и его приезд, точнее прилет ожидали все. Все буквально стояли на «ушах». Из Пятигорска прилетал отец, тесть и дедушка, он же потомственный князь Малого Кабардино-балкарского народа, о чем все узнали по великому секрету и то совсем недавно, когда об этом можно было уже узнать. Документов, правда, соответствующих не представлялось, но это, впрочем, никому и не требовалось, т. к. вся родня в эту новость поверила сразу и безоговорочно, а что до остальных, то им это никто и не навязывал, тем более что наследства никакого не было, так что завидовать было нечему. Да, к тому же гость был настоящим художником и в этом был балагур и весельчак, душа любой компании. А любили его родные совсем за другое и, как говорят на Кавказе – да потому что! И так все суетились и томились в ожидании одновременно. Глава дома, он же – любимый зять, наводил последний лоск на машину, которая стояла под домом в ожидании торжественного выезда, встречать дорогого гостя и вся, словно изнутри, переливалась таинственным темно – синим блеском французского лака. Старенькая «Пежо», проданная к нам в Россию по ненадобности, выглядела здесь дорогой иномаркой. Марина, хозяйка дома, она же – дочь, прилетающего гостя, которого в миру, кстати говоря, звали Виктором Николаевичем. Я говорю «в миру», потому что было и другое имя, но о нем знали немногие.

Имя это дано было Виктору Николаевичу инопланетянами, с которыми он встречался неоднократно и учили они его всякому и даже с собой однажды забирали, правда, ненадолго, так что никто и не заметил. Но все это было взаправду, во всяком случае, он сам нам об этом рассказывал и верил в это свято, ну а мы соответственно. Вообще его в нашем городке знали многие, потому что в каждый свой приезд он не сидел дома, а бродил по окрестностям, знакомился с людьми, рассказывал им свои невероятные истории и приключения, рисовал картины, в которых, если присмотреться, всегда можно было найти что-то неожиданное и таинственное. Да и выглядел он необычно, был одновременно похож и на старика Хоттабыча, и на индийского мага, т. к. носил длинные волосы и короткую бороду-эспаньолку – абсолютно седые.

Я немного отвлекся, так вот. Марина хлопотала по хозяйству, готовила торжественный обед и одновременно раздавала всему семейству ценные указания. Досталось и мужу, который по её мнению не особенно торопился в аэропорт и мог, конечно, опоздать. Наконец-то машина была готова, Володя, так звали любимого зятя, вставил ключ в замок зажигания, дал многообещающий гудок и тронулся в путь.

Глава вторая

Стоял май. Если в Калининграде природа только просыпалась от зимней непогоды, то в Минеральных. Водах уже стояло жаркое лето. Давно отцвели сады, а природа томилась в летнем зное. Радовались только отдыхающие. Одни, которые только прибыли, возбужденно галдели, предвкушая счастливые минуты предстоявшего отпуска. Другие, разомлев от полученных удовольствий, хватали последние куски загара на уже много раз облезшие телеса. Известно, что предвкушение лучше, чем вкушение, и это было так.

В аэропорту, несмотря на потуги кондиционеров, было очень жарко. Виктор Николаевич только что прошел регистрацию, сдал свой чемодан и спокойно ждал приглашения на посадку. Он был местным, и его не беспокоила жара, не волновали отдыхающие, он был весь там, где его ждали дети и любимые внуки. Время было тревожное, все боялись террористов, и поэтому с билетами на самолет проблем особых не было. Строгие, неулыбчивые таможенники прозвонили одежду, и просветили сумку с бутербродами. Все чисто, можно было идти на посадку. И уже когда пассажиры стали занимать места, согласно купленным билетам, таможенная служба получила информацию, что этим рейсом, возможно, будет переправлена партия наркотиков или, что еще хуже, оружия. Все засуетились. Вещи из грузового отсека были досмотрены еще раз, и в Калининград полетела ориентировка: на борту – террорист, везет в багаже автомат «УЗИ», боекомплект, возможно и наркотики, номер билета такой-то. Приказываем взять с поличным. Самолет набирал высоту.

Володя приехал в аэропорт за час до прилета самолета. Он сидел в машине и в томительном ожидании наблюдал за вороной, которая раскачивалась на краю мусорной урны. Она воровски оглядывалась вокруг и, убедившись, что за ней никто не подглядывает, начала клювом торопливо выбрасывать содержимое ящика. Разбросав все, подхватила кусочек фольги от шоколадки, взлетела на соседнее дерево и вовремя, т.к. сюда направлялся технический работник с метлой. Он громко высказал свое мнение по поводу «негодяев», разбрасывающих мусор, перечислил всю их родню до седьмого колена и почему-то подозрительна посмотрел в сторону Володиной машины, убрал мусор, а затем, с чувством исполненного долга, отправился наводить порядок дальше. Не успел он завернуть за угол, как на край мусорного ящика опять опустилась ворона. Она громко каркнула три раза и начала снова выбрасывать все на асфальт, а, закончив свое «черное» дело, подхватила какой-то блестящий предмет и взлетела на дерево. И тут, как нарочно, опять показался технический работник. Он удивленно уставился на разбросанный мусор, потом на стоящую рядом Володину машину и… в это время объявили, что самолет «Минеральные. Воды – Калининград» наконец – то приземлился. Какие тирады неслись в след ни в чем неповинного человека, из-за шума винтов турбин так никто и не услышал, если только не ворона, которая, свесившись с ветки близ стоящего дерева, ехидно каркала в ответ.

Любимый зять мчался на встречу с любимым тестем. В лучах весеннего солнышка вереница пассажиров, спускающихся по трапу, была хорошо видна даже через стеклянную перегородку, отделявшую их от встречающих. Седая борода и грива волос импозантного художника выделялись из общей массы своим неповторимым серебряным блеском. Еще пару шагов, вот они уже увидели друг друга, руки взметнулись в радостном приветствии…. И в это время к спешащей толпе пассажиров подошли двое. Лиц было не видно. Они, как две темные тени, на миг приклеились к двигающейся веренице и тут же отстали от нее, но их уже было трое.

Глава третья

В небольшом помещении с решетчатой дверью находилось четверо. Один, в форме майора милиции, сидел. Трое стояли. Посреди двух спортивного типа молодых людей, стоял пожилой, но не потерявший внешнего достоинства человек.

– Чем обязан такой торжественной встрече? – вежливо осведомился он.

– Сейчас узнаешь, – проскрипел прокуренным голосом майор, – что у вас в чемодане? – И он ткнул, правда, очень осторожно, в саквояж Виктора Николаевича.

Когда его, бегущего к зятю, выхватили перед самым носом у Володи, кроме чувства досады ничего в мозгу не возникло, но когда какой-то плюгавый «ментяра» так неуважительно отнесся к его вещам, кровь далеких предков вскипела по – настоящему.

А вы откройте и посмотрите сами, – ехидно предложил он.

Игра проиграна, дедуля, мы знаем, кто вы, и цель вашего приезда нам тоже известна. Быстро отвечайте, что у вас в чемодане.

Дрель, краски, кисти, смена белья, подарки детям, – почему-то четко, по-военному ответил совсем обалдевший от происходящего дед.

Дрель? Какая дрель? – Вдруг озаботился один из молодых мордоворотов.

Маленькая такая, двуручная.

Двуручная?! – хором переспросили все трое,

Двуручная, а что?

Майор обреченно махнул рукой, затем неожиданно для всех перекрестился и открыл чемодан. Сверху на белье первой лежала книга в цветной обложке, и название у неё было соответствующее: «Мент поганый».

Володя видел, как двое незнакомцев подхватили под руки Виктора Николаевича, вырвав его из толпы приезжих, и быстро куда-то повели: «Господи, он опять куда-то встрял!». Подумал он.

Но это явно были не инопланетяне, что-то очень земное, и попахивало спец органами.

Казалось, прошла целая вечность, уже все встречающие перецеловалась с прилетевшими, забрали багаж и куда-то растворились. А деда все не было. Неизвестность давила, и узнать было не у кого. В это время сзади раздались шаги.

Володя, сынок – как гром среди ясного неба, раздался знакомый и такой родной голос тестя, – а мы тут с ребятами коньячка по случаю выпили, ты уж извини, менты знакомые оказались. Мы тут вместе одну операцию «Антитеррор» провели, вот они мне по случаю и налили. Правда, мужики?

Мужики с виноватыми лицами, а это была та самая троица, во главе с милиционером в майорских погонах, согласно закивали головами.

Ну что же, я очень рад, – лицемерно улыбнулся зять. – И думаю, что за орденом мы заедем в другой раз, поехали что ли. А то дома заждались, – он подхватил любезно протянутый спецслужбами чемодан, прижал к себе дорогого гостя и повел его к машине.

Алешка

Когда его внесли в приемный покой госпиталя, было ясно, что – это утопленник.

Стоял холодный месяц ноябрь. На улице еще не было снега, но небо свинцовыми гроздьями облаков предупреждало о его скором появлении. Деревья натужено скрипели под порывами осеннего ветра. Дюны кидались в окна промерзлым песком, пытаясь пробраться сквозь щели и устроиться в теплых палатах. Дежурство было на удивление спокойным, и мы уже стали надеяться, что так оно до конца и пройдет. И тут во дворе загудела, завыла сирена подъезжающей машины скорой помощи.

– Кажется, кого-то привезли и, наверное, тяжелого, раз они так сообщают о себе, – глубокомысленно произнес дежурный врач нашей смены.

Через минуту в коридоре затопали, зашумели сразу несколько голосов:

– Да скорее же вы.… Открывайте вторую дверь.… Несите его сюда!

Дверь резко распахнулась, и в приемный покой ворвался мужчина с ребенком на руках. Следом за ними, не отставая, а, держась обеими руками за свою голову, шла женщина. Лицо ее выглядело смертельно бледным. Было слышно, как она громко шепчет:

– Правда, он живой? Ведь, правда?

Я в этот злополучный день был дежурным хирургом. Не люблю работать в выходные дни. В будни время как- то бежит быстрее. И врачи все на местах и лаборатория тут, как тут, и рентгенологи, короче, когда все вместе, то и вопросы решаются быстрее.

– Куда? – сипло произнес мужчина, – Куда мне его? Помогите, пожалуйста, вы же наши, военные, вы же все можете…

И заплакал.

Все как будто очнулись от оцепенения:

– Давайте несите ребенка на кушетку, – резко произнес старший нашей смены врач, – дежурный хирург, осмотрите ребенка. И пусть на всякий случай подготовятся реаниматологи.

Я глянул на ребенка, и перед глазами возникла другая картина.

Год тому назад у меня было такое же дежурство. Стоял декабрь месяц и на улице, как ни странно, для нашего города, лежал снег. В приемный покой обратилась буфетчица нашей госпитальной столовой. Она просила разыскать сына. Он пришел к ней после детского садика и, пока мама еще на работе, убежал покататься на санках. Прошло больше двух часов, на улице стемнело, а ребенок все не возвращался. Мы подняли всю дежурную службу, попросили поучаствовать в розысках выздоравливающих больных, обошли всю территорию и только глубокой ночью обнаружили, что в закопанной цистерне с резервной водой, открыта горловина, а рядом с ней – следы от санок. Ребенка достали, но было уже поздно. Он и одет был точно также, в синюю курточку и меховую шапочку, завязанную под подбородком. Все было, как тогда, даже возраста они были одинакового.

– Сколько прошло времени с момента, как вы его нашли?

– Не знаю, – ответил отец ребенка, – его обнаружили соседи в канаве с водой и он еще, по их словам, подавал признаки жизни. И потом в машине ему делали искусственное дыхание…

– Все понятно. Пожалуйста, отойдите в сторону. Коллеги, – это уже дежурной смене, – займитесь родителями.

Я осмотрел малыша, и первое что сделал- снял его шапочку и расстегнул куртку. Личико было синюшным, зрачки широкие и не реагировали на свет, пульс и дыхание отсутствовали.

– Из него воду удаляли?

– Кажется, нет.

Все понятно, ему проводили искусственное дыхание с легкими, наполненными водой. Господи, услышь меня, помоги, не дай повториться случаю с тем ребенком!

Я перевернул малыша лицом вниз, подставил свое колено и несколько раз нажал ему на спинку. Вода так и хлынула из его ротика. Потом уложил на кушетку, сделал принудительный вдох и трижды нажал на грудную клетку, помогая маленькому сердцу разогнать кровь по сосудам.

Время холодное, возможно, мозг еще не погиб. Бывали же случаи, когда люди под снежной лавиной сохраняли искорки жизни больше суток… Эти мысли надежды не покидали меня все время, пока я пытался вернуть к жизни ребенка.

Стрелки настенных часов медленно отсчитывали минуты – две, три, пять… И вдруг, что- то ожило там, внутри. Это было похоже на мурлыканье котенка под рукой.

– Господи, неужели ты услышал мои молитвы? Маленькое сердечко откликнулось, оно еще живое…

И тут ребенок издал громкий, с каким- то нечеловеческим надрывом, вздох. Будто с силой выбирался из цепких лап смерти.

– Скорее в реанимацию, его нужно перевести на управляемое дыхание. Сам он долго дышать не сможет.

– Алешенька, сынок! Он жив? – очнулась от оцепенения, как от глубокого обморока, молчавшая до сих пор, мать ребенка, – Доктор он правда живой? Вы спасете его?

– Теперь уже будем надеяться. Коллеги, необходимо вызывать по санавиации детскую реаниматологическую помощь.

Алешу, на руках понесли в реанимацию. Теперь оставалось ждать специалистов из области.

В палате, куда поместили малыша, стояла напряжённая тишина. Задумчиво мерцали лампочки монитора и натужено сопел аппарат искусственного дыхания, помогая маленькому организму выстоять. Узкие зрачки небесно- голубых глаз показывали, что ребенок жив, что организм борется с навалившейся на него бедой.

Врачи «Санавиации» прибыли через два часа. Областной специалист, войдя в палату и осмотрев ребенка, вынес свой вердикт:

– Ребенок не жизнеспособен. За то время, что он был в состоянии клинической смерти, мозг его погиб. Отключите аппарат и ждите исхода.

От неожиданности все, находящиеся в палате, потеряли дара речи:

– Коллеги, вы что? – наконец-то обрел голос наш реаниматолог, – если зрачки узкие и реагируют на свет, значит, мозг жив.

– Не обязательно. Сколько времени прошло после утопления? А транспортировка? И вы сами говорите, что вода присутствовала в легких. Следовательно, реанимационные мероприятия, проводимые кем- то в машине, были не эффективны. Да у него уже наступили необратимые явления. Не работают почки и…

Я не дал закончить областному специалисту:

– Давайте проверим. У нас, правда, нет детского катетера, но у вас, надеюсь, найдется?

– Конечно, найдется, но что это даст? – начал ворчать кто- то из приехавшей бригады.

– А давайте попробуем! – почти хором сказали женщины из той же команды.

Они достали тоненький детский катетер и только попытались вставить его, как вдруг, малыш будто услышал нас. Упругая струя, соломенно-желтого цвета, словно вырвавшись из плена, забрызгала всю группу склонившихся над ним людей.

– Живой, живой, громко заговорили наши.

– Хорошо. Мы остаемся еще на пару часов, потом отключим ребенка от аппарата и, если он будет дышать самостоятельно, заберем его с собой.

Через три часа Алешку увезли.

Прошло два года. Случай с Алешкой стал стираться из памяти. Я не знал о дальнейшей судьбе ребенка. И вот однажды, в один из выходных дней, в дверь моей квартиры позвонили. На пороге стоял высокий мужчина. Что- то очень знакомое было в его лице и взгляде.

– Вы меня не узнаете?

– Извините, что- то припоминаю, … Вы у меня лечились? Или мы вместе моря бороздили? Да вы проходите.

– Не то и не другое! А этого мальчишку Вы не помните?

И тут из – за его спины выглянула улыбающаяся детская физиономия.

Вот его я узнал сразу – это был он, тот малыш.

– Алеша? – начал неуверенно я.

– Да он это, он! Алексей, иди и поздоровайся со своим спасителем. Вы извините, что мы так долго не появлялись. Год реабилитации, потом адрес ваш не могли найти, да и по морям вы любитель путешествовать. Ничего, зато теперь встретились! В дом можно войти, если не возражаете?

– Конечно, конечно, проходите! – Почему- то растерялся я.

Алешка читал стихи, бегал по комнате, рассматривал мою коллекцию раковин, прикладывал их к уху и слушал шум моря.

– А я в бассейн хожу, – вдруг, остановившись, сказал он мне, – папа сказал, что человек обязательно должен уметь плавать, чтобы не утонуть. А вы умете плавать?

– Конечно, умею, – неожиданно осипшим голосом ответил я. И добавил:

– Счастливого тебе плавания, малыш!

Прошли годы. Я давно уже снял погоны и работал хирургом в военной поликлинике. Как- то, вовремя проведения очередной диспансеризации, ко мне подошел высокий, стройный капитан третьего ранга.

– Здравствуйте, Михаил Борисович, – произнес он красивым густым баритоном, – давно мечтал с вами встретиться.

– Здравствуйте, Алексей Иванович, – ответил я, взглянув в медицинскую книжку, – мы с вами знакомы?

– Еще как!

Я внимательно вгляделся в его лицо, и что-то неуловимо знакомое промелькнуло в его больших голубых глазах:

– Алексей? Алешка? – неуверенно начал я, – это ты?

– Да я, конечно, я! Только что прибыл из академии и вот.… Сразу Вас разыскал. Ваше пожелание выполнено. Я – морской офицер!

Хонька

Домовой (славянская мифология) – дух бескрылый, бестелесный и безрогий, который живёт в каждом доме в каждом семействе. От бесов он отличается тем, что не делает зла, а только шутит иногда, даже оказывает услуги, если любит хозяина, или хозяйку. Если домовой полюбил домашних, то он предупреждает в несчастье, караулит дом и двор; в противном же случае, он бьёт и колотит посуду, топает.

Говорят, что он не любит зеркал, также козлов, а равно тех, кричит, кто спит около порога, или под порогом. Иногда слышат, как он, сидя на хозяйском месте, занимается хозяйской работой, между тем, как ничего этого не видно. В простом народе к домовому питают уважение, так что мужичок боится его чем-либо оскорбить и даже остерегается произнести его имя без цели. В разговорах не называют его домовым, а «дедушкой, хозяином, набольшим или самим».

При переезде из одного дома в другой, непременною обязанностью считают в последнюю ночь, перед выходом из старого дома, с хлебом-солью просить домового на новое место. Хозяйство каждого, по их мнению, находится под влиянием домового. Говорят, что домовой не любит ленивых. Если домовой не будет любить хозяина, то он начинает проказить, в этом случае пред порогом дома зарывают в землю череп, или голову козла.

С тех пор, как в домах перестали ставить печь, за которой, по поверьям, и жил домовой, место его жительства переместили за батарею отопления. Появилось понятие «Барабаш-ка».

Все эти все сведения мне удалось почерпнуть в Интернете. Конечно, никаких коней в нашем хозяйстве нет, а если и были, то только в прошлой жизни, и то со стороны моей дорогой мамы, которая родилась в татарской семье. И голову козла я бы не стала закапывать перед порогом. Во-первых, где ее взять, а во-вторых, если бы и был, я бы его никогда не стала убивать, т.к. очень люблю всех животненьких. На сегодняшний день у меня из хозяйства: пес породы «Шелти» по имени Чиф, волнистый попугай Ромка, аквариум с рыбками… И домовой по имени Хонька. Почему Хонька? Не знаю, так мне кто-то сказал… Или во сне привиделось…

Но эта история началась не сегодня, а давно, когда дети были еще маленькими, собак было две, породы – «Ризин шнауцер». Мы получили новую квартиру в старом немецком доме, восстановленном в пятидесятые годы. Муж был в командировке, поэтому переезжала я сама. Квартира была громадная, особенно если сравнивать с «хрущевками», которые в то время росли, как грибы. Комнаты в них были маленькими и проходными (их так и называли: трамвайчик), кухни крохотными, коридоры – никакими. Вот в такой квартире мы и жили, а тут – хоромы. Быстро сделав ремонт (тогда еще не знали про «евро»), я с детьми и собаками переехала. Стали обживаться – и тут началось что-то необъяснимое. На кухне, когда там никого не было, сами собой взлетали и разбивались на мелкие кусочки стаканы. Собаки рычали на пустой угол в зале, при этом у них на загривке вздымалась шерсть. Ночью, мне казалось, что кто-то ходит по квартире. Я стала бояться спать одна, а муж все не возвращался. К детям переселяться было неудобно. Во-первых, в одной комнате для троих мало места, а во-вторых, как им все объяснить, еще перепугаю.

В отчаянии обратилась за советом к местной знахарке – бабе Зине. Жила она в отдельном домишке со старой, еще от немцев, красной черепицей. В прихожей меня встретил громадный черный кот. Он зыркнул в мою сторону желтым глазом и важно удалился. В маленькой чисто прибранной комнате пряно пахло травами, за большим круглым столом, укутавшись в белый вязаный платок, сидела пожилая женщина. Густые морщины покрывали ее лицо, но глаза были ясными и по-молодому небесно- синими. В углу комнаты висели старые иконы, от них исходило какое- то необъяснимо доброе тепло. Я успокоилась и, робко поздоровавшись, рассказала ей все. Она меня внимательно выслушала и сказала:

– Ты, когда из старой квартиры выезжала, Хозяина забрала с собой?

– Какого хозяина? – ошарашено переспросила я.

– Ясно какого, домового.

– А что, они бывают? Ведь это только в сказках…

– Наивная душа, – пожалела меня баба Зина, – еще как бывают. Вот ты своего из старой квартиры не забрала, а здесь местный живет, тоже не забранный, вот он и лютует. Сходи по прежнему адресу, повинись перед домовым и предложи ему перейти, вместе с тобой, в новое жилье.

– Но я даже не знала о его существовании.

– Значит, ему у вас было хорошо. Иди, девонька, исправляй ошибки. Только не забудь перед тем, как зайти к себе домой, пропустить его вперед.

Я вышла от знахарки, как в полусне.

– Господи, неужели все это правда? И если все- таки да, то что-то нужно делать?

Мысли плутали в моей голове и не находили выхода. Вечерело, деревья отбрасывали густую тень. Казалось, что за каждой веткой прячутся домовые или лесовики. Все, иду к подруге, а с ней на старую квартиру. Буду просить прощения и звать домового с собой. Подруга была надежная и, не задавая лишних вопросов, пошла вместе со мной. Зашли в знакомый подъезд. Вот и она, много лет служившая моему семейству, дверь. Я решительно позвонила. Дверь открыла незнакомая женщина.

– Здравствуйте, – прямо с порога начала я, – вы извините, пожалуйста, мне только нужно забрать моего домового поэтому проходить не буду.

Глаза открывшей дверь женщины начали округляться и медленно выползать из орбит:

– Кого забрать?

– Домового. Я раньше жила в этой квартире. Мы не давно переехали, а его забыли. Теперь у меня дома черти что творится, так что извините, – и, без всякого перехода, продолжила- Хонька, прости меня, пожалуйста, пошли со мной!

В это время за спиной, оторопевшей от всего происходящего женщины, появился ее муж:

– Дорогая, что происходит? Что это за люди и почему ты их не приглашаешь зайти? Господи, Людмила Георгиевна, что случилось, нужна какая- то помощь?

Передо мной стоял подчиненный моего мужа. Я совсем забыла, что они въехали в нашу квартиру. Переезжал он один, поэтому я не знала его жену. Еще раз извинившись перед совершенно обалдевшими жильцами я, не став ничего объяснять, круто развернулась и, подхватив под руку подругу, помчалась домой.

По дороге мы бурно обсуждали происшедшее. Подруга называла меня молодчиной и давала советы, как себя вести дальше:

– Нужно его обласкать, налить молочка, положить корочку хлебушка…

– Он что, кошка, чтобы молочка? Может, лучше водочки?

– Водочки – это нам, чтобы обмыть мероприятие, а Хоньке, обязательно, молочка.

В подъезде нашего дома мы столкнулись с соседом по лестничной площадке.

– Вы что, девчонки, такие взбудораженные? Небось, уже знаете, что скоро ваши мужья из командировки возвращаются?

– Когда скоро? Неужели правда? – мысли завертелись в предвкушении предстоящей встречи. Обо всем забыв, мы вошли в квартиру и… закрыли за собой дверь. Я быстро накрыла на стол, затем взяла блюдечко, налила туда молока и тут вспомнила, что Хонька- то остался за порогом.

– Все, стратила, столько пережить и тут, на последнем этапе, так опростоволоситься- начала причитать я.

– Успокойся, – остудила меня подруга, – иди на лестничную площадку и умоляй его зайти в дом. А, впрочем, идем вместе.

Мы вышли, и если бы кто – ни будь увидел меня в позе кающейся Магдалины, то точно б решил – крыша поехала. Я причитала на весь подъезд, опять прося у домового прощения, умоляла зайти первым, клялась в верности и искушала его молоком с черным хлебом.

Уже потом, выпив по рюмке и немного успокоившись, решили: будь, что будет.

Дети в домового не поверили. Они и раньше посмеивались над моими страхами, а тут еще эта история с домовым…

В это время вернулся из командировки муж. Радость встречи стерла все мои страхи и волнения, только через несколько дней я решилась рассказать ему все. Он меня внимательно выслушал и сказал:

– Конечно, в наше неспокойное время бывает все. У нас, например, заведен журнал дежурно – вахтенной службы, где мы должны фиксировать все неопознанные летательные и плавающие объекты. Поэтому и полтергейст тоже возможен. Давай проверим.

Он вошел на кухню и сказал:

– Хонька, если ты не выдумка моей жены, то ответь мне.

И три раза ударил по столу пальцем. Мы замерли. Прошла минута, вторая…

Вдруг четко раздался ответный троекратный стук. Муж повторил эксперимент, через пару минут мы опять услышали постукивание.

– Возможно, это просто совпадение и стучит ветер в дымоходе, а возможно, действительно твой Хонька. Не будем торопиться с выводами.

– Давай не будем торопиться, – робко согласилась я.

Жизнь катилась своим чередом, страсти улеглись. Правда, дети вступили, как им казалось, в нашу игру и, при каждом удобном случае, все неприятности относили к проказам домового. Так, например, находило оправдание разбитая посуда, потерявшиеся вещи или переведенные стрелки часов, когда кто-то из них опаздывал с прогулки.

А мои страхи не прошли. Наоборот, я стала бояться одна принимать душ. Даже заходя в туалет, смотрела, не спрятался ли кто-нибудь за трубой. Хонька явно не проказничал, но его присутствие чувствовалось постоянно. И тогда муж пошел на крайние меры. Он пригласил священника. Квартиру освятили. Я успокоилась. Нельзя сказать, что после этого перестала биться посуда или, прекратили пропадать, а потом, каким-то необъяснимым образом, находиться вещи. Нет. Но всему этому теперь было логическое объяснение У всех, кроме меня.

Прошли годы, изменился мир, в котором я жила… Но, по-прежнему, мне кажется, что рядом живет Хонька, маленький, постаревший домовенок, который охраняет квартиру, показывает мне цветные сны и тихонько постукивает в трубе, как бы говоря:

«Не бойся! Я здесь, я с тобой!».

Лёгкие скафандры

Взлетную полосу нашего аэродрома в Быхове решили перестроить для посадки тяжелых самолетов. Поэтому все авиационные полки было решено отправить на запасной аэродром.

Случай, о котором я хочу рассказать, произошел в то счастливое Советское время, когда мы еще верили в светлое будущее, получали небольшую, но достойную зарплату, медицина была бесплатная, но кое- что было в дефиците. Вот об этом дефиците и пойдет речь.

Запасной аэродром находился в маленьком городке Витебской области и назывался – Миоры. Когда-то, до войны, он входил в состав Польши, поэтому, несмотря на небольшое количество жителей, здесь был свой костел с прекрасным, еще довоенного производства, органом. За забором храма размещалась городская больница, пациенты которой, после осмотра лечащим врачом, ходили за благословением к ксендзу. Он им отпускал грехи и укреплял веру в выздоровление.

Военный городок базировался в пяти километрах от города. Личный состав размещался в казармах. Аэродром в то время был грунтовый. Наши «ТУ-16» учились с него взлетать и, соответственно, садиться. Время тянулось долго, очень хотелось домой, но возвращаться было некуда. Там шла большая работа. Мужики изнывали от безделья. Вечером после обязательной программы, т.е. после полетов и занятий по специальной подготовке, все, свободные от несения службы, уходили в город «отдыхать». Из спиртных напитков, почему-то, кроме «Стрелецкой водки», ничего не продавали. В единственном ресторане ассортимент был тот же. В 17 часов городишко вымирал. Ни на улице, ни тем более, в ресторане не было ни души, все прятались по домам. Говорят, эта привычка сохранилась еще с довоенных времен. Поэтому мы гуляли и веселились сами с собой. Возвращались чаще всего пешком, но иногда и на попутном транспорте. Автобусы в сторону военного городка не ходили, поэтому попутным транспортом было – кто что достанет. Чаще всего это были велосипеды, которые местные жители легкомысленно оставляли на улице возле домов. На следующий день мы их честно возвращали с извинениями. Нас прощали, но потом все повторялось. Однажды угнали лошадь с телегой. Вернуть не успели, т.к. хозяин кобылы прибыл к утреннему построению и успел нажаловаться командиру полка. В результате нам запретили выход в город.

Тогда на горизонте появилась баба Гнашка, которая жила на хуторе за взлетной полосой. Все было, как в хорошем детективе. Ночью нужно было подойти к окошку ее домика и постучать. В открытую створку протянуть рубль, получив взамен стакан самогона и бутерброд с салом. Но скоро и эту лавочку прикрыли. Тут личный состав от безысходности вспомнил, что когда-нибудь длительная командировка закончится, а дома их ждут истосковавшиеся жены… Короче говоря, ко мне потянулись ходатаи с одной и той же просьбой:

– Доктор, помоги достать «индивидуальные средства защиты».

Просили, потому что это средство, или по аптечному, «изделие номер два», было тогда в большом дефиците. Я отговаривался, как мог, но кто-то узнал, что в местной больнице работают мои однокашники, поэтому напор на докторскую совесть усилился. Пришлось сдаться.

Главврачом был мой однокурсник Генка Шкраб-ков. Правда, теперь он был не Генка, а Геннадий Николаевич, но это сути дела не меняло. Я был одет в форму морского офицера, поэтому в его кабинет проник беспрепятственно. Секретарша только проводила меня завороженным взглядом, даже не спросив, по какому вопросу. И хорошо, что не спросила, иначе я бы не знал, что ей ответить.

– Мишка, привет, откуда ты тут взялся? Да еще в такой форме! – заорал явно обрадовавшийся сокурсник. – Тебя что, на флот призвали?

– Какой флот? Ты разве не знаешь, что у вас тут базируется морская авиация?

– Не знаю, да и некогда мне знать. Тут столько работы, что не до авиации. Представляешь, кроме этой больницы, еще куча фельдшерско-акушерских пунктов. Тут недавно такой случай произошел, обалдеешь! Садись, попьем чайку. А может, что покрепче? Я тебе так-о-е расскажу…

– Давай, – сразу согласился я.– Попьем, что покрепче и рассказывай, а то я совсем одичал.

Мы выпили все той же «Стрелецкой».

– Два года назад наши хирурги оперировали больного с опухолью желудка. Случай оказался неоперабельным. Зашили и отправили домой, в деревню, умирать, под наблюдение фельдшера. Год проходит, сообщения о смерти не получаем. Послали запрос, ответа нет. Уже собрались медика тамошнего на ковер вызывать, как он сам явился, да не один. Приглашают меня как-то в хирургическое отделение и больного показывают. Стоит у них в ординаторской здоровенный, такой мужик, косая сажень в плечах, и во всю мордуленцию улыбается. Вот, говорят, полюбуйтесь – это тот, «неоперабельный», явился.

Короче говоря, когда его домой, привезли, жить ему, по нашим понятиям, оставалось не больше месяца. Боли страшные, а уколов для этого дела не так уж и много. И решила его женка самостоятельно провести автоназию. Набрала в лесу мухоморов, сделала из них отвар и давай мужа им поить. День поит, другой, третий… Поначалу он сопротивлялся, хотя сил особых не было. А когда у него уменьшились боли, да аппетит появился, он со смертного одра встал и допрос ей учинил с пристрастием. Бедная женщина на колени перед ним упала и во всем созналась. Но, вместо наказания, была отправлена в лес за новой порцией грибов. Так и поправился. И теперь, при обследовании, никаких признаков заболевания нет.

В этом году опять приезжал, грибов да ягод привозил – чудеса и только.

– Грибов каких? Мухоморов? Сам-то пробовал?

– Нет! А зачем?

– Говорят, от них большая мужская сила происходит. Например, лоси перед гоном две недели их едят. А потом лосих гоняют что есть мочи. Так что, если есть проблемы, могу рецептик дать. Мне одна бабуля в Быхове присоветовала. Кстати, о лосях. Просьба у меня к тебе от всего моего летного коллектива.

– Говори, если смогу, то, конечно, помогу.

Я рассказал. Генка на минуту задумался, а потом, неожиданно, спросил:

– Слушай, а что, ваши летчики тоже на мухоморы перешли, что у них такая надобность возникла?

– Какие мухоморы? Нам через неделю домой возвращаться! Три месяца воздержания, сам понимаешь.

– Что же я, не мужик, что ли, – согласился коллега и взял в руки телефон. – Петрович – это я, Шкрабков. Понимаешь, тут у меня в гостях однокашник по институту, морской офицер. Конечно, доктор, призвали его, как и многих наших, на два года. Просьба у него насчет «легких скафандров»…Сколько штук? – он повернулся ко мне. – Сколько нужно, спрашивают?

– Не знаю. Штук, наверное, двести.

– Сколько?!

– Хотя бы двести, нас же много.

– Слышь, Петрович, просит двести. Ну не знаю, соскучились мужики. Хорошо, я ему скажу, – однокашник положил трубку. – Они, т.е. фармацевты, в шоке от ваших запросов. Здесь по этому вопросу тоже дефицит намечается, но коллеге отказать не могут. Значит так, найдешь одноэтажный домик с надписью «Аптека».

– Понятное дело, что не гастроном.

– Не ерничай, у нас эти «скафандры» тоже не на каждом углу продаются. Зайдешь в аптеку, спросишь заведующего. Там тебя уже ждут. Не волнуйся, конфиденциальность будет соблюдена.

Мы выпили за наш институт и за удачу. Простившись, я пошел искать аптеку.

На улице был в самом разгаре август. Солнце сквозь багряную листву кленов пробивало свои летние лучи, пытаясь прошить белый чехол моей фуражки. И только вековые дубы, сохранившиеся еще с довоенных времен, создавали надежную тень, но прятаться было некогда. Я искал злополучную аптеку. Чувство необъяснимой тревоги терзало мою душу.

А вот и она. Маленькая бревенчатая избушка, чуть ли не на курьих ножках, но вся ладненькая, будто только что срубленная. Но бревна темные, значит, сделана давно, но на совесть.

Я вошел. Небольшое помещение, круговой прилавок, над ним стеклянная выгородка с тремя окошками. Отдельно- кассовый аппарат. И из каждого окошка выглядывает очаровательная головка.

– Здравствуйте, милые девушки, – произнес я.– Мне бы вашего заведующего.

– Сейчас позовем, – ответили они хором. – Иван Петрович, к вам пришли!

Я особенно не стеснялся, т.к. секретность мне была гарантирована. Дверь внутреннего помещения открылась и оттуда выглянул высокий мужчина в белом халате:

– А, морячок! Сейчас вынесу твой заказ. А пока будь любезен, оплати в кассу. Машенька, двести «легких».

– Как прикажите, – ответил ангельский голосок – и уже мне- Подходите к кассе, не стесняйтесь.

Меня будто кипятком ошпарили:

– Они точно все знают, – мелькнуло в голове, – стыд-то какой.

Вдруг за спиной кто- то шепотом произнес:

– И росточком не очень, а силен…

– Ага, у них, у моряков, рост не главное, а вся сила…

В это время, на мое счастье, показался Иван Петрович с пакетом:

– Забирай, пользуйтесь на здоровье.

– Удачного времяпровождения, – опять хором произнесли женщины.

Этого уже почти не слышал, т.к., схватив пакет, попытался выскочить на улицу.

Не тут-то было. Дверь аптеки распахнулось. В помещение вошел высоченный мужчина. Седая грива волос опускалась ему на плечи.

– Девчонки, а я опять за «скафандрами» пришел. Уж больно они моей бабке понравились.

– Опять «неоперабельный» явился, – произнес кто- то за стойкой.

Я остановился.

– Какой, вы сказали?

– Какой, какой, «неоперабельный». Его тут вся округа знает. Как жена ему опухоль мухоморами вылечила, так такой силой наградила, что и с тобой, морячок, померяться сможет.

Я ничего не ответил и выскочил на улицу.

На вечернем докладе у командира полка было отмечено, что доктор с поставленной задачей справился на «отлично»!

«Аврора»

Моя служба начиналась в маленьком авиационном городке Быхов-1.

Почему Быхов-1? Потому, что есть еще просто город Быхов, не большой районный центр в Могилевской области. С древней историей, со своими привычками и укладом жизни. А мы находились за железной дорогой, которая разделяла сам Быхов от авиагарнизоне Быхов-1.

Военный городок был чистенький, ухоженный. Я командовал базовым лазаретом, который располагался в двухэтажном здании на большой территории с садом. Яблок хватало всем – и больным, и персоналу. А вдоль забора каждый год высаживались цветы. Такого разноцветья, на зависть всему местному населению, не было ни у кого. А вот как я добывал рассаду к этому цветнику, и пойдет мой рассказ.

Прошел почти год после моего назначения на должность. Я, к этому времени, уже почти освоился с положением военного человека. Дело в том, что меня призвали по окончании гражданского института, поэтому привыкать было к чему. Но это другая история.

Так вот, вызывает меня как-то командир авиационной базы к себе в кабинет и говорит:

– Ты что это, доктор, устава не знаешь? Или гражданские привычки еще не выветрились из твоей кудрявой головы? Кстати, и постричься бы не мешало.

Я молча, как положено по уставу, «ем его глазами» и пока не встреваю в полемику.

– Звоню я тебе в лазарет, – продолжает командир, – а там надо мной пытаются шутки строить. Дневальный у телефона выдрючивается. Вы там что, совсем наглость потеряли?

– Прошу объяснить, в чем, собственно, дело? – решился уже возразить я, – кто мог посметь? Тем более, что вся служба проинструктирована.

– А вот и посмели. Я звоню и слышу:

– «Дневальный по лазарету матрос Вчерашний». Я ему: мол, с вами говорит командир базы, доложите кто вы такой? И опять получаю в ответ: «Дневальный по лазарету матрос Вчерашний». Я, конечно, трубку бросил и тебя, соответственно, на ковер вызвал.

– И что?

– Как это – что? Откуда мне знать, кто у тебя там со вчерашнего дня, дневалит. Людей необходимо менять вовремя. Может быть, он устал, поэтому и ведет себя подобным образом.

– Товарищ командир, разрешите все объяснить.

– Попробуй, только все равно будешь наказан.

– Согласен, если найдете за что. Так вот, дневальным стоит матрос Вчерашний.

– И ты туда же? – уже взревел командир.

– Вы опять не дослушали. У матроса фамилия такая- – Вчерашний! Фамилия – понимаете?

– Дурдом какой-то! Так бы сразу и говорил. А ты, как лицо ответственное, подбирай людей с понятной фамилией.

– Так точно, товарищ полковник, будет исполнено.

– Ты мне каблуками здесь не щелкай. А вдруг позвонил бы не я, а кто-нибудь повыше? Ладно, я тебя не по этому поводу вызвал. Комиссия к нам едет.

– Опять мои голуби понадобились?

Был у нас случай, когда голубей, живших на чердаке лазарета, приехавшей комиссии вместо рябчиков к столу подали. А для понта дробью начинили. Вот один из проверяющих себе зуб и сломал. Зато все получилось, как взаправду.

– Нет, тут совсем другое дело. Нужно съездить в Могилев за рассадой.

– За чем? За рассадой? Я вам что, агроном?

– Да погоди ты, доктор, не кипятись. Ты же местный. У тебя там кругом знакомства. И потом, тебе, для лазарета, тоже ведь рассада цветов не помешает. Мы тут тебе и денег выделили. Сумма, правда, небольшая, двадцать пять рублей всего, но если посчитать, что в ресторане можно и на трояк посидеть…

– Так-то в кабаке, там и «шило» с собой можно пронести… – но, увидев взгляд командира, добавил, – все понял, прошу добро выехать на санитарной машине, а то растения грузить некуда будет.

– Так-то оно лучше. Езжай на чем хочешь. Деньги получишь сегодня, выезд завтра.

В Могилеве было только одно место, где можно купить рассаду – «Зеленхоз». Находился он в черте города, причем рядом с психиатрической больницей. Я потому и знал это место, что часто возил туда больных. Была еще одна причина, по которой я с удовольствием ездил в этот город. Там жили мои родители, можно было попутно заскочить и к ним.

В «Зеленхоз"мы приехали в самый разгар работы. По всей площади, а занимала она несколько гектаров, трудились женщины. Здесь выращивали и хвойно-лиственные саженцы, и плодово-ягодные, но меня интересовали цветы. А вот и они.

Вы когда-нибудь видели, как молятся мусульмане? Вот, приблизительно, в такой же позе трудились и работницы. Казалось, они беседуют с маленькими ростками, сообщая им радостную весть, что жизнь только начинается и будет, хоть короткая, но радостная.

Не зная, с чего начать, я просто громко поздоровался. Что тут началось. Работа сразу остановилась. В одно мгновение мы, т.е. я и мой водитель, оказались в кольце разгоряченных представительниц прекрасного пола.

– Ой, морячки! И откуда же вы такие нарисовались? – запели девушки на разные голоса.

– Боже мой, морской десант, в плен хочу, – жарко дыша, на меня надвигалась большегрудая брюнетка. – Морячок, увезите меня в жаркие страны.

И тут у меня мелькнула дерзкая идея:

– Да запросто. Мы тут у вас проездом, т.е. проходом, идем на Кубу крейсером «Аврора», стоим у первого причала. Так что желающих прошу на борт.

– На Кубу? – не поверил кто-то. – У нас же нет моря, один Днепр.

– А мы специально по рекам, чтобы противник не заметил Из Невы и прямо в Днепр. А реки куда впадают? Правильно, в море. А там и океан близко.

– А к нам- то зачем?

– К вам? За рассадой.

– За рассадой? Девчонки, вот умора. Морячки, а куда вы ее сажать будете, на мачты, что ли?

– Глупенькие, – совсем не обиделся я, – что вы можете понимать в морской практике. Вдоль бортов и высадим. Пока до Кубы дойдем, все в цветах и будем. Во – первых празднично, а во- вторых, маскировка.

Я врал так вдохновенно, что сам поверил в свои выдумки. Водитель от всего услышанного, да и увиденного, пытаясь не расхохотаться, весь покрылся красными пятнами.

– Ой, бабы, а давайте мы их здесь на ночь оставим. «Аврора» подождет, а они нам про жаркие страны до утра рассказывать будут. Гляньте, как матросик краснеет, видать неопытный совсем.

– Ладно, угомонитесь, – вдруг вступилась за нас молчавшая до этого женщина, – может быть, они действительно на Кубу собрались. Грузите, девчата, рассаду. Ты, морячок, – обратилась она ко мне, – сходи в контору и расплатись, а мы уж постараемся, чтобы братья кубинцы не в обиде были от вашего прихода. Правда, девчата?

Пока я бегал в управление и вернулся с квитанцией об оплате, салон санитарки был битком набит ящичками с аккуратно разложенными в них маленькими растениями.

– А где это первый причал? – опять посыпались вопросы.

– Да прямо в центре, где большой мост… Извините, нам к спуску флага успеть нужно. Все, заводи, поехали.

– Приезжайте еще, – закричали девчата на прощание.

– На обратном пути зайдем, – пообещал с наглой физиономией я и почувствовал, что краснею.

Все лето и до глубокой осени ярким укором моего обмана пламенели на территории лазарета очаровательные головки разноцветий.

Зима со своими капризами отступила и опять пришла долгожданная весна. Однажды меня срочно вызвали к командиру.

– Заходи, заходи, – загудел он укоризненно, – опять шалишь, доктор?

– Не понял… Что стряслось в моем «государстве»?

– Не в твоем, а в моем. Я здесь начальник и ты, со своим коллективом, в моем подчинении.

– Так точно, как прикажите.

– А вот и прикажу! Но с начала спрошу. Почему у тебя гражданские лица дневальными по лазарету назначаются?

– Какие гражданские? – оторопело спросил я. – С утра матрос Штацкий был назначен.

– Так и я об этом! Откуда у тебя в лазарете гражданские лица взялись? Ты их что, по дороге с Кубы притащил?

Та прошлогодняя история, видимо, с подачи водителя, быстро стала достоянием всего гарнизона.

– Никак нет, товарищ командир. Вы, наверное, имеете в виду матроса Штацкого?

– Угадал, его и имею, а сейчас тебя…

– Погодите, так это фамилия у него такая – Штацкий. В прошлом году был матрос Вчерашний, а теперь Штац-кий.

– Фамилия, говоришь? Ты их что, специально подбираешь, чтобы начальство злить? А тебе фамилия Цветков ничего не говорит?

– Говорит. Это представитель политуправления Авиации Флота.

– Правильно. Так вот, он с проверкой к нам через неделю прилетает.

– А я здесь причем?

– А притом, что опять за цветочной рассадой поедешь. И не возражай. У тебя – Штацкий, а у меня – Цветков.

– Так что, если бы его фамилия была бы Птичкин, мне пришлось бы на птицефабрику ехать?

– Зачем на птицефабрику? У тебя голубей достаточно…

Поехать пришлось. Когда меня увидели добрые дев-чата, я думал, разорвут на части. Пришлось сознаться, что в прошлый раз мы ушли темной ночью, чтобы соблюсти секретность визита. Теперь, через год, возвращаемся в Ленинград и хотим опять выглядеть так же красиво, как в прошлый раз. А в гости я всех могу пригласить, но только в порт нашей постоянной приписки. Короче говоря, рассадой меня отгрузили опять по полной схеме. Но Боженька – он все видит, все слышит и вранья не прощает. На Кубу я, все-таки, попал, правда, уже несколько в другом качестве. И в моря отходил целых семнадцать лет. Так что думайте, прежде чем обманывать, потому что мысль бывает материальна.

Хотя, если честно, я совсем не жалею о том, что случилось впоследствии и какие мне пришлось пережить приключения.

Примечания

1

Здесь и далее: ИГИЛ – организация запрещена в РФ.

Content

Место клизмы изменить нельзя
Рассказы морского доктора
Михаил Сорин

Дорогой читатель!

Об авторе

Практика

Практика-2

Астма

Урок лексики

Качка

Борода

Рыбалка

Улыбка каннибала

«Ченч» по-африкански

Саванна

Часть вторая

Часть третья

Крыса

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Ангола

История первая: «Серпинтариум»

История вторая: «Не стрелять!»

Гамбургер по-русски

Консультация

I

II

III

Пропуск

Рассказ второй

Фингал

Рябчики

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Лампочка

После стоматолога

В ночь под Новый Год

Стриптиз

ШУРИК

Аллергия

Террорист

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Алешка

Хонька

Лёгкие скафандры

«Аврора»

Примечания