Лиз Ньюджент

Разоблачение Оливера Райана

© М. Г. Шараев, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Иностранка®

* * *

1. Оливер

Ударив ее впервые, я ожидал большей реакции. Она же просто лежала на полу, держась за подбородок. И молча глядела на меня. Казалось, она даже не удивлена.

Зато удивлен был я. Мне вовсе не хотелось делать ничего подобного. Это как-то в стилистике пятидесятых: пьяный муж возвращается из паба к опостылевшей жене и обнаруживает, что ужин не готов. А это было 12 ноября 2011 года, в промозглый субботний вечер на южной стороне Дублин-авеню. Элис приготовила вкуснейшую еду: тушеную ягнятину с кускусом, питой и мятным йогуртом. И хотя поданная на стол ягнятина уже подостыла, в этом некого было винить. Пока Элис нарезала земляничный рулет на десерт, я запил ужин двумя бокалами сансерра. Я точно не был пьян.

Но вот теперь она лежит, скрюченная, как знак вопроса; нижняя часть ее тела почти скрыта под нашим обеденным столом цвета красного дерева, руки прижаты к голове. И как только она умудрилась свалиться в такой позе? Наверное, в моем сжатом кулаке скрыта немалая сила. А если бы у меня в руке был бокал, сообразил бы я поставить его на стол перед тем, как ударить? Или так и врезал бы ей? Разбил о ее бледное лицо? Изуродовал бы на всю жизнь шрамами?

В голову приходит фраза «обстоятельства, вышедшие из-под нашего контроля». Я подчеркиваю «нашего», потому что, хотя, конечно, зря это сделал, но и ей тоже не нужно было меня провоцировать.

Зазвонил телефон. Может, и не стоило обращать на него внимания, но это могло быть важно.

– Алло?

– Оливер. Это Мойя. Как дела?

Терпеть не могу риторических вопросов. «Как дела?», ну надо же.

Извини, Мойя, я только что ударил Элис по лицу, и она лежит на полу. Но сначала мы отлично поужинали.

Конечно, я не сказал этого, а сделал неуклюжую попытку попрощаться под надуманным предлогом. И надеялся на окончание разговора.

Мгновение тишины, а затем:

– А ты не хочешь узнать, как у меня дела? И где я нахожусь?

Я ответил кратко и по существу:

– Нет.

Вновь тишина. И затем шепотом:

– Ну ладно, хорошо, а Элис там?

Уйди, глупая надоедливая женщина.

Этого я тоже не стал говорить. Сказал, что сейчас не самое подходящее время. Она попыталась вовлечь меня в разговор, тараторя о своей новой жизни во Франции. Сквозь ее трескотню я почувствовал, что она хочет, чтобы я ей завидовал. Чертова Мойя. И закончил разговор вежливо, но непреклонно. Подумал, что правильно было бы уйти из дома немедленно. Не насовсем, ну, вы понимаете.

Наверное, Элис скорее встанет, если я перестану стоять над ней. Я пошел за своим пальто, висевшим на вешалке в прихожей. Застегнуть пуговицы оказалось занятием непростым. Руки внезапно стали слишком большими для моих перчаток.

Через два с лишним часа я приканчивал третий бренди в «Нэше». Нервно застегивал и расстегивал пуговицы на рукавах. Это у меня еще со школы привычка, всегда так делаю, когда расстроен. Даже Джон-Джо, наливая мне, поинтересовался, всё ли у меня в порядке. Обычно же я не пью бренди. Но тогда был, знаете ли, в состоянии шока. И вот теперь пьян. Я хотел позвонить Элис и узнать, всё ли у нее в порядке, но забыл телефон дома и подумал, что, если у кого-то попрошу мобильный, это придаст ситуации больше значения, чем она того заслуживает. Поймите меня правильно, я знал, что всё очень серьезно. Что произошло что-то не то. Что она не должна была оказаться там, на полу.

Знаю, я не самый легкий в общении человек. Элис говорила мне об этом. Например, у меня нет друзей. Когда-то давно были, но из этого ничего не вышло. Все разбежались кто куда, но я и не пытался их удержать – сознательно, как мне кажется. Друзья – это такие люди, которые напоминают о твоих неудачах. У меня есть несколько знакомых. У меня и семьи-то нет, о которой можно говорить. В самом важном смысле этого понятия.

Все эти годы Элис не пробовала совать нос в мои дела и проявлять излишнее любопытство. Думаю, можно охарактеризовать ее как женщину весьма послушную, редко выказывающую строптивость. А я никогда не проявлял и не проявляю склонности к насилию.

Я подошел к барной стойке и купил пачку сигарет. Крепких. Мне не нравилось, что руки всё еще дрожат. Считается ведь, что бренди должен помогать в таких случаях? Или это бабушкины сказки? Ох уж эти бабушки…

Выйдя из пивного садика (двора с полунавесом у входа), я прикурил первую за много лет сигарету. Из бара показался Барни Дуайер, наш сосед по Виллам, и подошел ко мне. Барни проводил больше времени в пивном саду, чем внутри бара.

– А я думал, ты завязал? – спросил он.

– Так и есть.

– Иису-у-усе, – протянул он чванливо, посасывая свой «ротманс». – Им меня не сломать.

Ну, сейчас начнется. Барни кичился тем, что его зависимости уже сорок лет. Когда были введены запреты на курение, большинство из нас постарались бросить. С гордостью сообщаю, что был первым, кому это удалось. Про меня говорили, что я «человек со стальной волей». Барни же решил, что напрягаться не стоит. Но даже если бы этот балбес не курил вообще, то начал бы в день, когда был объявлен запрет. В нем сидит настоящий бес противоречия. Худая башка, большие уши.

– С возвращением, – ухмыльнулся он.

– С каким еще возвращением? Просто решил выкурить одну. Паршивый выдался денёк.

– Иису-у-усе, Оливер, так не бывает! Ты снова куришь сиги. Признайся уж.

Я бросил окурок на землю. Наступил на него. Кинул пачку с девятнадцатью сигаретами Барни.

– Оставь себе, – сказал я. – Давай, травись на здоровье.

В конце концов моя жена смогла пробудить во мне самое худшее. Это было так неожиданно. Я ведь по-своему гордился ей. Например, после всех кулинарных курсов, которые мне удалось заставить ее окончить, она прекрасно готовила. К тому же Элис была весьма искусна в постели, что довольно мило с ее стороны. Как ужасно грустно думать об этом сейчас, учитывая ее нынешнее состояние.

Мы познакомились в 1982-м на презентации какого-то издания, которое она иллюстрировала. Мой агент хотел, чтобы я встретился с ней по поводу картинок для моей детской книги, которую он пытался пристроить какому-нибудь издателю. Поначалу я иллюстраций не хотел вообще. Они же будут отвлекать от текста, думалось мне тогда, но, должен признать, агент оказался прав. Рисунки придали книге продажный вид. Нас представили друг другу, и мне нравится думать, что между нами возникло… что-то такое. Искра – не совсем подходящее слово, но – нечто вроде взаимопонимания, если можно так выразиться. Некоторые люди называют это любовью с первого взгляда. Но я не так наивен.

Оба мы уже вышли из возраста первого цветения юности. Нам было, кажется, под тридцать. Но она была прелестна в своей мягкости. Мне нравилось ее спокойствие и то, что она почти ничего не требовала от меня. Она принимала как должное внимание, которое я ей оказывал, а затем безропотно отходила на задний план, когда ее присутствие не было необходимо.

Свадьба состоялась очень быстро. Смысла тянуть не было. Ее хрупкая мать и братец-идиот стояли за нами у алтаря. И никого с моей стороны, конечно. Нам не хотелось связываться с отелем. Мы устроили шумный ужин в центре города, в ресторане, принадлежащем моему старому приятелю по колледжу Майклу. Барни тоже был там. Тогда он еще мне немного нравился. На свадьбе он вел себя эмоциональней других. В чем, полагаю, его трудно винить.

Мы сняли на несколько лет просторные апартаменты на Мэррион-сквер. Я настоял на большой квартире, потому что мне нужно уединение, чтобы писать. Я могу работать только за закрытыми дверьми.

Хорошее времечко было. Мы заработали немного денег тогда, когда никому это не удавалось. Финансовую ситуацию значительно улучшило то, что плоды нашей работы скоро начали превращаться в довольно популярную серию. Днем мы расходились по разным углам и работали. Я писал свои книги. Она умело подбирала картинки к моим словам. У нее это тоже неплохо получалось. Ее работа подчеркивала достоинства моей.

Я стал довольно известен как критик, изредка появлялся на телевизионных шоу и периодически писал статьи для воскресных газет. В те времена люди были как-то более сдержанны в бахвальстве своими успехами. Не то что сейчас – я уже со счета сбился, сколько раз за прошедшие десять лет меня звали участвовать во всяких реалити-шоу. Боже упаси!

Элис же избегала всего этого, что меня полностью устраивало. Ей не нравилось быть в центре внимания, и она всегда недооценивала свой вклад в успех моих книг, настаивая на том, что писательская работа важнее, а она просто иллюстратор. Она была очень скромной и вообще не хотела, когда ее пытались «вытащить на телевидение», чтобы стало известно, что мы работаем семейной командой. Довольно мило с ее стороны, потому что это значило, что я могу продолжать жить, сохраняя видимость неженатого человека. В этом есть свои преимущества. Искренне считаю, что ее помощь была неоценима.

В 1986-м, в конце четвертого года нашего брака, у Элис внезапно умерла мама. Ну и слава богу. Терпеть не могу стариков. И сейчас, когда я и сам превратился в одного из них, не люблю их еще сильнее.

Я всегда находил разные предлоги, чтобы не ходить в гости к ней в этот дом с покрытой кружевами мебелью. Делал вид, что слишком занят, чтобы не садиться вместе с ними за стол, когда она приходила в гости. Мне никогда не доставляло удовольствия наблюдать, как она возится со своими зубными протезами, а этот ее идиот истекает слюнями рядом. Ее смерть была, с одной стороны, благословением, потому что мы получили дом. А с другой – несчастьем, потому что к дому прилагался придурочный братец Элис. Дом на Пембрук-авеню довольно внушительный. Братца зовут Юджин.

Элис умоляла меня разрешить оставить его у нас. И это стало на тот момент самой большой размолвкой в нашем браке. Завести ребенка – достаточно ужасно само по себе, но тут речь шла о здоровенном двадцатисемилетнем стокилограммовом остолопе. В конце концов я пристроил его в дом для умственно отсталых, или людей «с особыми потребностями», как это сейчас модно называть, и это обошлось мне недешево.

Когда мы с Элис обручились, я достаточно ясно дал понять, что о детях не может быть и речи. Прямо так и сказал, а она согласилась. Эх, почему я не потребовал подтверждения в письменном виде? Видимо, она была по уши влюблена, раз пожертвовала чем-то настолько для нее важным, чтобы выйти за меня замуж.

Может, Элис надеялась, что я передумаю, потому что, кажется, со многими мужчинами такое происходит. Или чувствовала, что если она сейчас не свяжет меня узами брака, то я женюсь на первой тихоне, которая встретится на моем пути.

Конечно, через пять лет совместной жизни Элис начала хныкать, и с каждым месяцем всё надоедливей. Я напомнил ей о нашем соглашении. Она заявила, что тогда она была с этим согласна, а вот теперь отчаянно хочет ребенка. Но я не тот человек, который не держит своего слова.

Поскольку мне нельзя было больше полагаться на то, что она должным образом предохраняется, пришлось взять это на себя. Я придумал ритуал ежевечернего какао в постель, с предварительно накрошенной в него таблеточкой. Элис это казалось очень романтичным.

Конечно, я не был святым. Женщины, откровенно говоря, проявляют ко мне интерес, и я не люблю их разочаровывать. Самые неожиданные типы женщин. Даже Мойя, боже ж ты мой! В конце концов мне приходится отшивать слишком прилипчивых.

В последнее время я начал удовлетворяться шлюхами, работающими у канала. Всегда неплохо к ним относился, еще до того, как стал пользоваться их услугами. Их было интересно изучать. Они были дешевле прочих и выглядели совершенно пропащими: в основном наркоманки с изуродованными телами и вздутыми венами. Но они вполне удовлетворяли мои потребности. Прежде всего, я заставлял их принять душ и всегда давал им новую зубную щетку. Некоторые из них принимали ее за подарок. Жалкие существа. Обычно они были слишком измождены, чтобы казаться привлекательными. Возможно, им стоило бы прикладывать некоторые усилия к тому, чтобы выглядеть получше. Увы, они продавали только свои отверстия; упаковка не имела значения. И всё же в них было нечто притягательное для меня. В конце концов, моя мать была одной из них, по словам отца.

Вернувшись в дом той ночью, когда Элис зашла слишком далеко, я долго возился с ключом в двери. Потом зашел в столовую. Слава богу, она больше не лежала на полу, а сидела на кухне с чашкой чая в руках. И в том, как жена смотрела на меня, не было никаких следов симпатии. Я заметил, что ее подбородок покраснел с правой стороны. Но синяка не было. Пока что. Я посмотрел на нее. Улыбнулся.

Деревянная шкатулка, в которой я хранил свои самые заветные секреты, стояла распахнутой на столе – крышка открыта, замок сломан, содержимое осквернено.

– Лжец! – сказала Элис срывающимся голосом.

Было очевидно, что она собирается уничтожить меня.

Когда я вновь ударил ее, то уже не мог остановиться. И по-настоящему сожалею об этом. Мне приходилось держать себя под контролем с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать. Потому что потеря контроля означает поражение. Конечно, мне не разрешают посещать ее в больнице. Это очень глупо. Сейчас февраль две тысячи двенадцатого, так что прошло уже три месяца. В ее состоянии она даже не узнала бы о том, посещал я ее или нет.

Так что, получается, я все-таки склонен к насилию. И меня эта новость потрясла. Я прошел психиатрическую экспертизу. Решил рассказать им почти всё. Похоже, что в детстве я «испытывал горечь, обиду и разочарование». Ну надо же!

Что же подумают соседи? Что подумают все?

На самом деле, мне совершенно наплевать.

2. Барни

Элис О’Рейли жила на Авеню, а мы на Виллах. В нашем районе это имело огромное значение. Имеет и сейчас. Дома на Авеню вчетверо больше, и их задние дворы примыкают к нашим стенам. Виллы – это такое дурацкое название наших домов, будто мы живем за границей, греемся на солнышке на пляжах, начинающихся прямо за порогом, хотя на самом деле это всего лишь облицованные галькой муниципальные дома.

Пижоны (так мы их называли) с Авеню не очень-то общались с нами. Мы ходили в разные школы, тусовались в разных местах, но семья Элис отличалась от остальных. Они не были заносчивыми и не смотрели на нас свысока, как остальные на Авеню. Мою младшую сестренку Сьюзен приглашали к О’Рейли на чай, и мама хвасталась этим перед другими мамами.

Когда мы были мелкими, я на это особо не обращал внимания, но знал, что это, типа, важное событие, когда Элис приходит к нам в гости, потому что тогда мама заставляет нас чистить обувь. Честно говоря, меня это раздражало. Будто Элис приходила проверять нашу обувь. Она казалась тихой и не то чтоб прямо красивой, по мне так нормальной такой, обычной.

Ее мать, Бреда, была сильно верующая, и Элис не разрешалось часто выходить из дома. Она никогда не бывала на танцах или местных праздниках, ни наших, ни в этих их пижонских теннисных клубах, о которых мне рассказывали. Может, из-за Юджина. Мне кажется, Юджин родился таким из-за возраста своей матери. Мама Элис была самой старой из всех матерей в нашем районе. Когда родилась Элис, ей уже было около сорока, а Юджин родился еще через пять лет. Пока он не подрос, мы ничего не замечали. Он научился ходить только около семи и говорил как-то странно. Думаю, может, из-за этого пижоны с Авеню не хотели дружить с О’Рейли – а то вдруг Юджин придет и обслюнявит им мебель. Точно не помню, когда помер его папа, но это было вскоре после рождения Юджина. Даже не помню, видел ли я его. Вроде бы он был каким-то чиновником. Какой-нибудь шишкой, типа. Кажется, в земельном кадастре, и неплохо зарабатывал, судя по всему.

Некоторые из наших чуваков дразнили Юджина и высмеивали его, но Элис всегда его защищала, и почему-то никому не хотелось огорчать ее. Она и сама была странной, такой застенчивой и воспитанной, прям и гусыне «кыш» не скажет. Много времени проводила, уткнувшись в книги. Мы думали, она окажется в монастыре. У них дома толпилось столько монашек, что мы решили, что ее мама собирается и дочку туда сдать. Сьюзен сказала, что у них дома полно картинок со святыми. В основном нарисованных Элис. Сьюзен несколько раз была там на обеде; она сказала, что Элис кормит Юджина с ложечки, как ребенка. Еда была ужасной, сказала она, все было переварено и слиплось в кашу. Мы удивились. Мы-то думали, у них на Авеню едят сэндвичи с огурцами на серебряных тарелках и всё такое. Теперь я думаю, что простая еда была у них из-за Юджина. Он терпеть не мог ничего непривычного, кроме разве что печенья или кремового торта, но такое, конечно, можно только на Рождество или в день рождения. Бреда, наверное, думала, что это, типа, великая католическая жертва, которую все они должны приносить. Я точно помню, что в тех редких случаях, когда Элис приходила обедать к нам, она съедала всё подчистую и всегда хвалила еду моей матери. Мама была в восторге.

Сьюзен и Элис были в одном классе, но в разных школах, так что иногда делали домашку вместе. Элис совершенно точно не была такой умной, как Сьюзен, по крайней мере, если судить по оценкам. Сьюзен считалась самой умной у нас в семье, хвасталась передо мной своими пятерками и четверками. А Элис постоянно получала трояки. Пятерки и четверки у нее были только по рисованию. Мне вот сдается, это не потому, что ей не хватало мозгов. Просто времени не хватало делать домашку, потому что уход за Юджином отнимал всё время. У ее мамы был артрит, обострявшийся с возрастом, но, думаю, она поняла, что заставлять Элис ухаживать за Юджином всю жизнь несправедливо, поэтому предложила ей выбрать себе специальность в колледже. Когда Элис сообщила нам об этом, я был уверен, что больше мы ее особо не увидим. Никто у нас на Виллах не ходил в колледж. Мне было жаль Сьюзен, потому что она потеряет хорошую подругу.

Элис поразила всех нас, поступив в художественную академию. Я страшно удивился, что из всех мест она выбрала именно это. Мне кажется, ты либо умеешь рисовать, либо нет. Она сказала, что дело тут в «технике» и прочих штуках, но, по мне, она рисовала до академии так же хорошо, как и после. Сегодня почти все молодые люди носят цветные волосы и одеваются так, что не поймешь, парень это или девушка. Может, это теперь и называется модой, но в семидесятые только студенты художественных заведений таким увлекались. Некоторые из них вообще были вегетарианцами. Что уж тут добавить.

Я сказал, что она не протянет и недели, но, похоже, у нее там всё сложилось, потому что она проучилась в этой академии три или четыре года. А еще я ошибся насчет того, что Элис исчезнет. Она всё так же жила дома из-за Юджина, и это Сьюзен, а не Элис охладела в дружбе, потому что начала встречаться с Дейвом.

С руками у Элис было всё в порядке. Я помню ту скульптурную штуковину, которую она сделала на день рождения Сьюзен, – вроде керамической статуэтки лебедя. Я тут же сказал ей, что это так круто, что запросто можно продать. Она улыбнулась мне.

Тогда я впервые понял, что она и близко не подойдет к монастырю. Эта ее улыбка была такой, немного вызывающей. Наверное, годы в художественном колледже вытряхнули из нее монашку. Хотя она по-прежнему одевалась очень скромно, и я не уверен, что в колледже у нее было много парней. И вообще кто-то был. Наверное, эти парни пугали ее своей наркотой и громкой музыкой.

Через несколько лет Сьюзен уехала за Дейвом в Лондон, устроилась на работу в больницу поварихой, в конце концов вышла замуж. И после этого больше не возвращалась сюда. Сейчас она всё еще там, замужем за Дейвом-Самоделкиным, мать четырех взрослых детей. Чизвик. Произносится: Чиииз-уууик!

В то время я выучился на механика и работал в гараже моего дяди Гарри. У меня завелись кое-какие деньжата. Я снял квартиру в городе. Была у меня и машина. Классная тачка, «Форд-Гранада». Самое то, чтобы производить впечатление на девушек. Теперь, когда Сьюзен уехала, а я жил в городе, то редко встречал Элис. Изредка, приезжая навестить маму, видел ее, ведущую Юджина за руку в местный магазин. Мне казалось, они слишком возятся с ним. Может, он лучше научился бы заботиться о себе, если б его так не опекали.

Мама сказала, что у Элис была какая-то работа, типа картинки для календарей рисовать, что-то такое. Она сказала, что одну из комнат в доме она превратила в «студию». В этом доме были комнаты, которые не использовались годами, так что почему бы нет.

Потом мама сказала, что мне стоит пригласить Элис на свидание. Это меня немного изумило. Она была с Авеню. Я жил на Виллах. Мама сказала, что непохоже, будто кто-то другой собирается пригласить ее, так что я могу попробовать. Не думаю, что мама имела в виду, что у нас будет большой роман и всё такое; просто, что Элис было бы неплохо проводить с кем-то время, и вообще это будет любезно с моей стороны. Сам-то я не был в этом уверен. Мне тогда исполнилось двадцать восемь, ей чуть меньше. Такая тихоня – я не знал, о чем с ней говорить, к тому же не был уверен, что мы сможем выбраться куда-нибудь без Юджина, но мама настаивала. Будто это проявление милосердия. Но это точно не было актом милосердия. По крайней мере, не для меня. Мне-то она всегда нравилась.

Позвонив в ее дверь, я почувствовал, что нервничаю. Это было немного необычно для меня. Обычно я держу себя в руках в любой ситуации. Просто я ее совершенно не знал, хотя мы были знакомы всю свою жизнь. Она была непохожа на девушек, с которыми мы барахтались на заднем сиденье «Гранады».

Она открыла сама, Юджин стоял позади нее в коридоре. Я не знал, что сказать. Мне было, типа, неловко. Но она снова улыбнулась этой улыбкой. Господи, какая же у нее милая улыбка. Я спросил, не хочет ли она прокатиться со мной в воскресенье, прогуляться по пляжу в Киллини, а затем выпить чашечку чая в кафешке. Она спросила, имею ли я в виду их с Юджином или только ее. Я сказал «только тебя». Тогда она улыбнулась и сказала, что это отличная идея, и мы договорились, что я заберу ее в три часа в воскресенье.

В субботу я вымыл машину и постригся. Помню это, потому что парикмахер зацепил мне ножницами левое ухо. После этого я перестал к нему ходить. Сидя с перевязанным ухом рядом с Элис и пытаясь поддержать разговор, я чувствовал себя придурком. Она накрасила губы и надела коричневое платье с цветами. Очень милое. Разговаривать с ней оказалось легче, чем мне казалось, хотя о чем именно мы говорили, я не помню. На самом деле, в основном говорила она. Пока мы пили чай в кафе, я использовал возможность хорошенько ее разглядеть. Довольно привлекательная, но не в голливудском стиле. Она никогда не красилась в блондинку, как те актрисы. В конце концов почти все они становятся блондинками. Из тощей угловатой девицы она превратилась в девушку со всеми нужными округлостями, пополнев как раз где надо. Вовсе не толстая, уверяю вас. Довольно стройная. Ее лицо будто озарялось всякий раз, когда она улыбалась, а потом, заметив, что я смотрю на нее, она краснела и переплетала пальцы друг с другом. Тогда я понял, что Элис мне действительно нравится.

Она спросила, не могу ли я научить ее водить машину. Боже мой, конечно!

Вот так всё и началось.

Уроки эти стали откровенным ужасом. Она была чудовищно плохим водителем. После первого урока мне пришлось менять решетку радиатора машины – моей радости и гордости. И я боялся за себя даже больше, чем за машину. Но оно того стоило. Она стала более непринужденной со мной, не прочь и поболтать. Всё еще застенчивая и всё такое, и кокетливой ее тоже назвать было нельзя, но нам было весело вместе, и потом мы часто шли пить кофе с пирожными. Сьюзен не ошиблась по поводу того, что она любительница поесть. Я немного беспокоился, что ее мать будет настроена против меня, потому что, ну, знаете, Виллы, Авеню, всё такое. Но, надо отдать ей должное, она была очень мила со мной, а Юджин всё время хотел заняться со мной армрестлингом. Я тоже полюбил его. Не его вина, что он был таким особенным, но его манера ржать, как осел, казалась мне очень смешной, хотя я и не знал, над чем он смеется. Уверен, что и он тоже.

В конце третьего урока я поцеловал ее и попросил выйти за меня замуж. Элис рассмеялась, но поцеловала меня в ответ, что было уже неплохо. Так у нас начались уже настоящие свидания, но мое предложение она больше не вспоминала. Думаю, решила, что я шучу, но это было не так. Какое-то время у меня не хватало смелости спросить ее снова. Я уже знал ее лучше, чем любой другой в то время.

Мне казалось, что мы с Элис подходим друг другу, хотя, наверное, остальные думали иначе. Мы ходили на местные дискотеки и в танцевальные залы. Она сшила себе платье из розового шелка. Она сказала, что это «пепельно-розовый», но, по-моему, это был просто розовый, и всё. Мы начали слегка обжиматься, если вы понимаете, о чем я, но не прямо чтобы. Я боялся слишком давить, чтобы не спугнуть ее, потому что думал, что она сильно религиозная, как и ее мама. Мы были вроде как все немного религиозные в те дни. Не так, как сейчас. Мне показалось, что у нас получится довести дело до конца, во время поездки на гонки в Голуэй.

Мы поехали туда на «Гранаде». Я забронировал ночлег в небольшом отеле, в разных номерах, естественно. Элис, должно быть, была особенно очаровательна, потому что я крупно выиграл аж в трех гонках. Никогда раньше мне не везло так. В конце дня я заказал бутылку вина к нашей еде (на второе она заказала всё, что можно). Тогда я не имел привычки к вину, знал только, что оно бывает красное или белое и что красное, типа, более изысканное, поэтому указал на самую дорогую в меню бутылку красного (я уже выпил несколько пинт обычного и потому расщедрился). Хамоватый официант спросил, уверен ли я. Ну конечно сказал, что да. Элис тоже к вину не привыкла. Через полчаса она начала нести чепуху, что хотела бы жить в доме, сделанном из книг, и всё такое. И, что было необычно для Элис, начала заигрывать со мной довольно развязно. Я не знал, что делать, но она вдруг как-то так распутно перегнулась через стол и звонко поцеловала меня в губы. Я был на седьмом небе от счастья, но потом подошел официант и всё испортил, сказав, что мы мешаем другим клиентам. Другими клиентами была среднего возраста пара и две пожилые леди. Думаю, мы и впрямь им мешали, но мне было плевать.

Мы плыли вверх по лестнице рука об руку. Я подвел ее к двери ее комнаты, и мы несколько минут страстно целовались. Она спросила, не хотелось бы мне провести ночь в ее комнате. Ну, я вряд ли стал бы возражать, правда? Она плюхнулась на кровать и катапультировала туфли, одну за другой, целясь в мусорную корзину и промахиваясь каждый раз на километр. Боже, она была великолепна. Я извинился и побежал в душ в конце коридора (скажем прямо, это был не «Хилтон»). Стоял в пластиковом поддоне душа и лихорадочно намыливал себя в предвкушении. Несколько раз ополоснулся под струей теплой воды, текущей из ржавой насадки душа, и в яростной спешке вытерся полотенцем, таким жестким и тонким, что практически содрал с себя шкуру. Накинул халат и направился обратно в комнату. Я поймал свое отражение в зеркале на середине лестничной площадки – зубы и губы покрыты красновато-серым налетом от вина. Я подумал, что Дракула выглядит лучше. С грохотом вернувшись в ванную в поисках зубной щетки, я, будто в мультике, поскользнулся в луже и, схватившись за умывальник, приземлился на правый локоть, под фонтаном воды из вырванной из стены трубы. Господи, какая боль! И унижение – подняв глаза, я увидел менеджера и пожилых дам и понял, что мой халат распахнулся, открыв меня на всеобщее обозрение.

Что еще хуже, каждый выигранный пенни пришлось отдать гостинице и врачу. Когда в конце концов в полчетвертого утра я вернулся в комнату Элис, она была там, где я ее оставил, полностью одетая и слегка похрапывающая. Я был слишком устал и похмелен, не говоря уже о боли в ушибленном локте, чтобы испытывать какие-либо чувства по этому поводу. Так что вернулся в свою комнату и плохо выспался.

Путешествие домой было ужасным. Элис пунцовела от смущения из-за того, что она считала своим позором, а я не мог вести машину из-за руки, поэтому ей пришлось сесть за руль. Я почти разлюбил ее по дороге домой. У нас было пять смертельно опасных ситуаций. Я думал, мои плечи навсегда окаменеют в ужасе, и до сих пор вспоминаю тот поворот в Киннегаде. После этого в наших отношениях наступило явное охлаждение.

Неделю спустя я рассказал своему другу Джерри о происшедшем в отеле и показал ему счет, чтобы он увидел, во сколько обошлась мне та ночь. Он долго прикалывался надо мной за то, что я заказал целую бутылку портвейна.

Постепенно наши с Элис отношения вернулись к обычным, но вопрос о том, чтобы провести вместе ночь за городом, больше никогда не поднимался. Когда я в конце концов признался, что по ошибке заказал портвейн вместо вина, это растопило лед и позволило нам обвинить в событиях той ночи алкоголь.

Моя мама была в восторге от того, что мы встречаемся. Она часто приглашала Элис на чай. Иногда Элис приводила с собой своего брата, и тогда мама начинала ужасно суетиться, ставя меня в неловкое положение и крича Юджину, будто он глухой. Юджин посмеялся бы над ней. Ему вообще плевать на то, что ему говорят.

Мы прекрасно ладили с Юджином. Я действительно считаю, что он отличный парень. Такой забавный счастливый ребенок во взрослом теле. Всегда улыбающийся. Но это не значит, что с ним всегда легко. Например, он любит танцевать. Прилюдно, на мессе или, обычно, в Квиннсуорте, на глазах у всех. Но люди понимали, что он всего-навсего безобидный дурачок, да поможет ему Бог. Мы с ним играли в такую игру: он садился в свое любимое кресло, а я подходил к нему сзади, поднимал ему руки, и мы притворялись, что летаем по гостиной. Ему нравилась эта игра, он любил ее и никогда от нее не уставал, и, знаете, мне было приятно с ним играть и вызывать его смех. Надо сказать, что не так уж много людей смогли бы поднять Юджина. Я хоть и силен как бык, но и он далеко не перышко.

В доме О’Рейли время, когда Юджину пора в кровать, становилось таким чудесным ритуалом. На стол выставлялся чайник чая нам, стакан молока для Юджина, и тарелка бутербродов передавалась по кругу. Потом, когда посуда была вымыта и стол вытерт, наступало время молитвы, все стояли на коленях за кухонным столом и постукивали четками, после чего Элис читала Юджину, обычно сказку или детский стишок. Она была прекрасным чтецом. В историях, которые она читала, люди были как живые, с разными голосами, акцентами и прочим. Мне нравилось слушать ее почти так же, как и Юджину.

Через некоторое время мама начала расспрашивать меня. Серьезные ли у меня намерения насчет Элис? Понимаю ли я, что мне придется взять на себя? Я думаю, мама хотела как лучше, но несколько раз мы поругались. В конце концов, это было не ее дело. Мама считала, здорово, мол, что я разочек вывел Элис прогуляться и купил ей пирожное, но хотела напомнить мне, что Элис будет отвечать за Юджина, когда умрет ее мать. И, если я женюсь на ней, мне придется взять на себя их обоих. Я решил, что меня это вполне устраивает. К этому времени я действительно полюбил Элис, и, если уж на то пошло, Юджин стал бы бонусом.

И, хотя мы ни о чем не договаривались, я считал, что мы понимаем друг друга. Мы были вместе уже больше года. Я не принял в расчет Оливера. Элис могла бы сейчас разгуливать в добром здравии, если бы я принял в расчет этого Оливера.

3. Майкл

Прошло, наверное, лет пять с тех пор, как я видел последний раз Оливера Райана, которого многие знают под именем Винсент Дакс. Я следил за его успехами в новостях, но весть о совершенном им в ноябре прошлого года чудовищном поступке стала для меня полной неожиданностью. Говорят, Элис может уже никогда не поправиться.

Впервые я встретил его, будучи студентом Дублинского университета в семьдесят первом году. Мы готовились к получению степени по искусству и вместе изучали французский и английский языки. Оливер был тем типом юношей, на которых мне нравилось смотреть: красивым в поэтическом смысле этого слова. Вероятно, мне следовало бы оценивать девушек на своем курсе, но для меня всё это работает иначе.

Обычно Оливер держался особняком, но на лекциях по французскому сидел позади меня, и мы иногда обменивались конспектами. И только в конце второго года мы немного сошлись. Хотя с Оливером это было возможно только поверхностно. Например, я не помню, чтобы он когда-либо рассказывал о своей семье. До сих пор не знаю, были ли у него братья или сестры. Учитывая то, что о нем сейчас пишут в новостях, странно, что о его прошлом известно так мало. Никого из нас он никогда не приглашал домой и вообще создавал вокруг себя атмосферу, исключавшую вопросы о личной жизни. Оливер был и впрямь немного загадочным – что в сочетании с яркой внешностью и безупречными манерами привлекало к нему много внимания со стороны девушек, и не в последнюю очередь моей младшей сестры Лоры.

Лора была звездой своего выпуска. Она проявляла отличные способности к учебе и обладала потрясающей красотой в стиле Дикого Запада Ирландии. Я всегда терялся в ее тени. Внешность Лора унаследовала от нашей матери, а мама происходила из длинной линии черноволосых красавиц из Западного Корка, где когда-то испанская кровь, возможно, затемнила светловолосые ирландские гены. Я же получил внешность отца из графства Лаоис. Его семья была фермерами на протяжении многих поколений. Они сажали картофель, и в точном соответствии с теорией, что вы становитесь тем, что употребляете в пищу, мужская часть нашего рода напоминала именно картошку: бледные, рябые, с неправильными чертами лица. Все любили Лору.

Оливер несколько раз приходил с ней на ужин к нашим родителям. Моя мать обожала его до такой степени, что это могло бы Лору испугать. Но та была влюблена, хотя ей долго удавалось скрывать это, прежде чем наконец поддаться чарам Оливера. Они стали частью компании, вместе ходящей по пабам или проводящей выходные на нашей даче в Уиклоу. Лора была по-настоящему счастлива с ним. И я ревновал.

Я никогда не понимал, что же случилось с Лорой. И ее уже не спросить. Оливер, кажется, был так же поражен происшедшим, как и мы. И мы так и не докопались до сути. Сейчас я часто думаю о ней и о том, что же это было. Они с Оливером встречались всего около пяти месяцев, включая то ужасное лето, когда мы работали на ферме в Бордо. Я не помню, кому первому пришла в голову эта идея. Может, Лоре. Она знала кого-то, кто знал кого-то еще, и после тяжелого года учебы и экзаменов нам хотелось вырваться из Дублина и из-под родительского контроля. Нам предстояло сажать виноград во Франции. Другие отправлялись на консервные заводы в Германию, некоторые на строительные площадки в Лондон, но виноградник открывал для нас необычные возможности. Он, несомненно, означал доступ к дешевому алкоголю. О том, что нам придется там вкалывать как проклятым, мы не думали. Оливер, к восторгу Лоры, немедленно согласился. Договор предусматривал в обмен на наш труд бесплатный ночлег, питание и довольно скудную заработную плату. Это звучало нестрашно, и мы смогли убедить наших родителей в том, что возможность изучить французский язык и культуру следует поощрять, а не отвергать.

Мы приехали в конце мая. Первые две недели настрой был оптимистичным. Несколько акров земли, которые следовало подготовить под посадку, оказались окружены большим персиковым садом с одной стороны и оливковой рощей – с другой. И всё это находилось в окруженном стеной поместье с замком, в красивой долине в часе езды от Бордо. Мадам Вероник, вдова в возрасте около сорока, была главой дома. Другие члены семьи – ее шестилетний сын, восхитительный маленький мальчик по имени Жан-Люк, и ее престарелый отец, месье д’Эгс. Месье д’Эгс и Жан-Люк были неразлучны. Они бродили вокруг, держась за руки, останавливались, чтобы полюбоваться цветами или деревьями. Старик наклонялся к мальчику, маленькая ручка была заключена в его узловатую лапу, которая временами начинала неудержимо подрагивать. Они украдкой перешептывались, иногда взрываясь смехом. Не было понятно, кто кого, собственно, ведет.

Семья д’Эгс владела этим поместьем на протяжении нескольких поколений, но во время войны их изгнали оттуда нацисты. Виноградник пришел в упадок, и средства к существованию всей деревни были уничтожены. Замок лишился своих ценностей, но не величия. Ходили слухи, что месье д’Эгс сражался в рядах Сопротивления и руководил несколькими диверсионными операциями из большого подвала под ступенями террасы. Я не знаю, было ли это правдой, но звучало круто. Подумать только, что все эти подвиги планировались парой этажей ниже, пока нацисты в своих сапогах топтались в залах наверху. Были и другие версии этой истории: что месье подвергся ужасным пыткам, когда его поймали на спасении еврейской семьи из деревни. Но спрашивать об этом казалось бестактным и неуместным. В то время в этой части мира война все еще была живым воспоминанием, которое большинство предпочло бы забыть.

Слуг как таковых было немного, но в поместье жило несколько рабочих, которые, казалось, готовы охотно помочь с любой подвернувшейся работой. У меня сложилось впечатление, что у соседей есть веские причины быть благодарными этой благородной семье. Обедневший дворянский род – хорошо знакомая нам тогда в Ирландии история.

Под жилье нам выделили что-то вроде больших палаток, которые были на время работ натянуты в поле под террасой. От них открывался прекрасный вид на замок Эгс. Мы ели с остальными работниками за общим столом на открытом воздухе. Местные полевые рабочие были отличными ребятами из соседней деревни Клошан и ее окрестностей. Прекрасная компания с отличным чувством юмора.

В то лето туда приехали и несколько рабочих из Южной Африки. Я никогда раньше не разговаривал с чернокожими, почти никогда не видел их в Ирландии, но эти парни не общались с нами и держались особняком. Я пытался наладить отношения и поговорить с ними по-дружески, но они смотрели в землю, будто боялись чего. Должен признаться, я был ими очарован. Мы удивлялись, почему чернокожие парни не оставались ночевать в поместье, как все мы и как их белый «менеджер». Не уверен, но, кажется, они были моложе даже нас. Хотя я ходил на студенческий митинг ирландского движения против апартеида, с его уродством я лично никогда не сталкивался. Я слышал, что их послали, чтобы они научились сажать виноградники и привезли отсюда саженцы; видимо, климат в Западном Кейпе был похожим.

Я бы с удовольствием узнал больше о них и их жизни, но они говорили по-французски очень плохо и практически не понимали по-английски, и вообще, в те дни спрашивать напрямую о таких вещах считалось бестактным. Их белым «менеджером» был полный придурок по имени Йост. Он привез их во Францию, чтобы они научились тому, чему он из-за тупости и лени не мог научиться. Сам при этом не работал совсем, проводя вместо этого целый день в пьянстве, и громко командовал ими, и даже избивал, когда они совершали ошибки. Он пытался расположить к себе нас, отпуская грубые шутки о цвете кожи и глупости своих соотечественников. В те годы Франция всё еще оправлялась от собственного позора из-за того, что допустила сегрегацию и преследование евреев, и местные жители не собирались позволять, чтобы это повторилось. Мы выразили протест мадам, которая в конце концов была вынуждена изгнать африканцев из поместья.

Жилье было довольно простым: одно помещение для мужчин, другое для женщин, в каждом душевая с водяным насосом и дырой в земле вместо туалета.

Конечно, сейчас нам такое бы не подошло, но тогда мы были молоды и наши запросы были скромнее. Нам казалось, что это забавная экзотика.

Работа, однако, поначалу показалась изнурительной, пока мы не втянулись. Уже к концу июня на винограднике всё было почти закончено, и мы перешли во фруктовый сад и оливковую рощу, где оказалось значительно проще. Первый месяц я провел, пропалывая сорняки под каждой лозой, выдергивая клевер, траву и дикий овес, которыми зарастали междурядья. Было удивительно, как быстро они росли в начале июня, иногда на дюйм или два в день, хотя мадам сказала нам, что ранней весной это происходило еще быстрее.

Оливера с Лорой определили в другую команду, и они занимались жизненно важной задачей эпампражирования – удаления нежелательных виноградных побегов. За лозами ухаживали, как за больными детьми, о них заботились, подбадривали, успокаивали и уговаривали дать урожай.

Должен признаться, что мы в полной мере пользовались бесплатным вином после работы и иногда едва добирались до кровати ранним утром, пьяные в стельку. На самом деле, до кровати добирались не все. Или добирались до чужих кроватей. Такое вот во всех смыслах пьянящее было время.

И еще я знал, что должен попытаться исправить неправильное в себе. Передо мной стояла задача избавиться от бремени девственности. Я надеялся, что это сможет вылечить меня. Спать в одном помещении со всеми этими нескромными мужчинами было нелегко.

Оливер говорил по-французски гораздо лучше Лоры или меня, поэтому именно он вел переговоры между мадам и les Paddies, как начали нас называть. И именно поэтому старый месье д’Эгс начал проявлять интерес к Оливеру. Он расспрашивал того об английских названиях некоторых растений и цветов, и Оливер с готовностью переводил.

Вскоре Оливера повысили. Он стал проводить всё больше и больше времени в замке, в кабинете месье. Официально месье взял его в качестве переводчика, помогать в работе над какими-то старыми картами или вроде того, собранными им для своей частной коллекции. Чертов везунчик. Работа на винограднике была тяжелой. Оливер по-прежнему ночевал в общежитии, но ему больше не приходилось работать в поле. Помню, Лора была этим немного недовольна. Время от времени я наблюдал за ним с поля у нижнего озера, когда он сидел на террасе с месье за кувшином вина или играл в какую-нибудь веселую игру с озорником Жан-Люком. Их крики и смех отражались от стен дома и эхом разносились по долине. Оливер выглядел недостающим звеном между стариком и мальчиком. Мы заметили, как хорошо Оливер вписался в их компанию. Когда он возвращался к нам по вечерам, он был совсем другим человеком. Возможно, более уверенным в себе; во всяком случае, счастливым. Не только Лора ревновала Оливера, проводившего много времени с хозяйской семьей. Мне тоже не нравилось, что он стал больше похож на одного из них, чем на нас. Инстинктивно я чувствовал, что Оливер никогда не сможет полюбить меня, но, по крайней мере, пока он встречался с Лорой, я мог быть рядом с ним, в кругу его друзей. Теперь он от нас отдалялся. По вечерам он рассказывал о забавных вещах, которые говорил Жан-Люк, о новой игре, в которую они играли вместе. Оливер однажды сказал, что, если у него когда-нибудь будет сын, он хотел бы, чтобы он был таким, как Жан-Люк. Я легкомысленно заметил, что месье д’Эгс тоже был бы ему хорошим отцом, но Оливер на секунду резко вскинул на меня взгляд, перед тем как уйти. Собственное происхождение – явно очень больной вопрос для него. Тогда я еще не знал, что Оливер может быть опасен, но мне показалось, что он собирается меня ударить.

4. Оливер

На момент окончания школы женщины все еще оставались для меня полной загадкой – пока я не встретил Лору Конделл. С шести лет я жил в пансионе Сент-Финиан, среди священников и мальчиков, если не считать одного лета на ферме Стэнли Коннолли, где, честно говоря, три его по-кошачьи вкрадчивые сестры наводили на меня ужас.

У меня не было никакого опыта общения с женщинами. Наверное, ребенок должен набираться подобного опыта от общения со своей матерью или, если не получится, слушая советы отца. Вместо этого я учился с помощью мастурбации. Особые журнальчики, тщательно замаскированные в посылках под упаковками печенья и шерстяными свитерами, передавались ученикам школы и считались огромной ценностью. Отправителями обычно были английский кузен или иностранный друг.

Это журнальное обучение сильно ограничивалось моими стесненными финансовыми обстоятельствами. Торговаться я умел плохо, так что у меня было не так много возможностей оценить их содержание. Я, конечно, очень интересовался подобными изображениями – всеми этими стройными ногами, мягким очертанием грудей и красивым изгибом бедер от ягодиц до талии.

Когда я в конце концов увидел всё это наяву, то не был особо разочарован. Женщины в журналах тех дней мало отличались от своих прототипов в реальности. Думаю, современная порнография может являться основной причиной проблем с потенцией. Как еще реагировать бедному подростку, когда он наконец познакомится с неэпилированным женским телом? У которого вряд ли будут стоящие по стойке смирно груди в форме шара, тонкая талия и бронзовый маслянистый блеск бедер, который должен помочь проникнуть в таинственное лоно? Разочарование в реальности может иметь и физиологические последствия. Конечно, теперь от этого придумали таблетки. Я же никогда не нуждался в подобной помощи.

Естественно, меня интересовал секс, но я относился к парням, у которых были подружки, как-то подозрительно. Ведь, кроме секса, чего еще можно хотеть от девушки?

Я знал, отчасти от краснорожего учителя биологии, отчасти из грязных намеков, распространяемых другими мальчишками, что у женщин регулярно идет кровь, и это казалось мне отвратительным. Инопланетяне. На протяжении всего нашего брака я ясно дал понять Элис, что не хочу ничего знать о циклах кровотечений, кистах яичника или любых других отвратительных проявлениях, связанных с полом. И, надо отдать ей должное, она не беспокоила меня этим. Ежемесячная «головная боль» для меня терпима, и если время от времени жене приходилось ложиться в больницу на небольшую «процедуру», то тоже не беда. Милая Элис…

Зимой последнего перед выпуском года мне удалось на школьных танцах засунуть язык в рот девушке. Ходили слухи, что она позволяет себя оседлать, если купишь ей лимонад. Два мальчика заявили об успешном применении этого метода. Позже, на улице, на капоте машины краснорожего, пока парочки внутри танцевали под песню Даны «Всяко-разно», мои руки впервые наткнулись на женскую грудь. «Буфера», как их называли на школьном наречии. Девица эта оказалась несговорчивой. Мне пришлось буквально ее умолять. Как удивительно податливы были ее груди, обволакивая мои отчаянные пальцы; вне своего кокона отвисшие и тяжелые. Она позволила мне целовать их, и внезапно всё стало смертельно серьезным. Я попытался сосредоточиться на дыхании, чтобы предотвратить надвигающийся в моих немодных брюках катарсис. Но, когда мои руки начали двигаться на юг, она остановила меня пощечиной и, подозреваю, заранее отрепетированной чопорной фразой: «Девушка обязана проводить где-то красную линию, и моя линия находится на талии».

Она оттолкнула меня, надела лифчик, кофту, свитер и пальто (была зима), я почувствовал себя расстроенным и смущенным. Попытался снова поцеловать ее и заставить передумать, но она пожаловалась, что ей холодно, и вернулась в пропитанный гормонами зал. Я хотел последовать за ней и извиниться, но не был уверен в том, что сделал что-то не то. Просто она заставила меня почувствовать себя неправильно и плохо. Не зная, что еще делать, я разрыдался, начал мастурбировать и проклинать эту проклятую корову. Мне стало лучше. Вот мой первый сексуальный контакт. Надо было принять во внимание склонность школьников к хвастовству. Стало очевидно, что никто еще не смог преодолеть ее красной линии.

Через год, начав вступать в интимные отношения с девушками в колледже, я был гораздо успешней. Хотя «сексуальная революция» шестидесятых каким-то образом обошла Ирландию стороной, в семьдесят первом году в кампусе оказалось уже достаточно любопытных и образованных девушек, знающих, что они тоже имеют право на оргазм. Они были готовы делать то, о чем читали. Я следовал американской бейсбольной традиции бить по четырем базам по очереди. Как ни странно, я почти всегда добирался до четвертой базы, и это, безусловно, быстро повысило мою уверенность в себе. Некоторые из парней ненавязчиво спрашивали моего совета, прикрывая просьбу шутливым подтруниванием, но никакого секрета тут не было.

За прошедшие годы я научился очаровывать их. Это не так уж сложно, если вы неплохо выглядите и умеете производить впечатление язвительного острослова и умника. Делайте вид, что не замечаете их. Затем постепенно начинайте проявлять некоторый отстраненный интерес, будто перед вами лабораторный образец. Слегка ткните ее длинной палкой с некоторого расстояния. Игнорируйте ее в течение длительного времени, чтобы посмотреть, как она реагирует. Затем резко атакуйте. Это почти всегда срабатывает.

В колледже я ухаживал за девушками, пока они не уступали, но бросал их, как только те начинали задавать вопросы о моем происхождении или семье. У меня была репутация загадочного одиночки, и женщины, будучи от природы любопытными, думали, что способны что-то раскопать. Может, они считали, что смогут заменить мне мать? Матери у меня не было никогда, поэтому это казалось мне бессмыслицей. Я попал в некую закономерную череду событий: преследуй, заявляй права, побеждай, двигайся дальше. Меня поражало, что эти женщины пытались залезть мне в душу, стоило нам переспать. Будто я был обязан делиться с ними частью себя. В моей жизни никогда не присутствовали женщины, и я просто не знал, что с ними делать. Одна девушка, которую я оставил хныкать в предрассветной постели, запустила кружкой мне в голову и назвала «ублюдком». Я отомстил следующей ночью, переспав с ее сестрой-близнецом.

Некоторые девушки мне нравились больше, чем другие. Я, конечно, не испытывал ненависти к женщинам, но и не чувствовал привязанности ни к одной из них. Кроме Лоры.

Я почувствовал в ней нечто необычное с первого дня. Когда я увидел Лору впервые, она шла с двумя подругами через университетский двор. День был холодным, и когда они смеялись и болтали, изо ртов в воздух поднимались клубочки пара. На ней был длинный плащ и красный шерстяной шарф домашней вязки, повязанный вокруг шеи. Она помахала мне и улыбнулась. Я на мгновение был поражен подобной непринужденностью и не знал, как реагировать. Но Майкл, с которым мы шли, окликнул ее, и я понял, что она машет не мне, а ему, и почувствовал себя глупо.

Майкл Конделл представил Лору как свою сестру, и, признаюсь, я был поражен тем, что братья и сестры могут выглядеть так по-разному.

Что довольно забавно, если вдуматься.

После этого я начал ухаживать за ней, но, в отличие от других девушек, она не проявляла ко мне особого интереса. Лора была смугло-красивой, своенравной, энергичной, импульсивной и независимой. Она была на год старше меня, читала по-французски книги по философии и политике. Встречалась со всякими регбистами, богатыми парнями со своими машинами. Мне было трудно соперничать с ними, но когда я попытался узнать ее получше, хотя бы поверхностно, то понял, что хочу не просто переспать с ней. Я хотел, чтобы она осталась в моей жизни. Мне казалось, что окружавшая ее золотая аура сможет каким-то образом подхватить меня и вознести на ее пьедестал. Даже сейчас я не могу объяснить, что именно отличало Лору от других. Я и раньше встречался с красивыми девушками, но они не смогли затронуть во мне так называемые сердечные струны. Может, дело было в том, как искрились ее голубые глаза, когда она смеялась, или в том, как целеустремленно она шла. Возможно, это была ее уверенность. То, что Лора была по-настоящему уверена в своем месте в этом мире, пока мы, остальные, просто притворялись.

Моя обычная тактика с Лорой не сработала. Казалось, она вообще не замечает меня. Я понимал, как выглядят моя одежда из секонд-хенда и убогое жилье, и знал, что, если хочу, чтобы у меня проявилась надежда на успех, мне придется заново придумывать свою историю. Поэтому я подружился с Майклом и начал искать подход к ней через него. Меня приглашали к ним на обеды, я сидел за столом против Лоры, не обращая на нее внимания и притворяясь, что увлечен разговором с ее матерью, громко восторгался рододендронами ее отца и т. п. Когда у меня обиняком пытались выяснить что-то о моем происхождении, я уклонялся от этих разговоров, намекая на отца, постоянно находящегося за границей по важным, но непонятным делам. Намекнул на загородный дом, который однажды смогу унаследовать, и был достаточно туманен и загадочен, чтобы отбить охоту к дальнейшим расспросам. А Лора по-прежнему меня игнорировала.

Я изменил тактику и теперь начал уделять ей некоторое внимание, интересовался ее курсовой работой, предложил помощь с эссе и звал с нами выпить. Иногда я ненавязчиво пытался расспросить Майкла о ней, но он реагировал с раздражением. Ревновал, полагаю. Майкл был голубее некуда. Что никогда не обсуждалось и не упоминалось. Позже, во Франции, я пытался помочь ему стать нормальным. В то время мы искренне верили, что это возможно. Может, мы и догадывались об обратном, но не были готовы принять этот факт. Я ему нравился. Меня это не беспокоило. Он был полезен. Мне Майкл тоже нравился, но не в том смысле, в котором, знаю, хотелось бы ему. Однако то, что он был Лориным братом, помогало мне с ней сблизиться, хотя она по-прежнему казалась невосприимчивой ко всем известным мне уловкам соблазнения.

В конце концов, вдохновленный «Сирано де Бержераком» Ростана, которого мы как раз проходили, я решил послать ей любовное письмо. Черновиков для него я написал больше, чем для любой из моих книг. Были витиеватые версии, была одна ужасная со стихом «собственного» сочинения, полностью передранным из Китса, была версия с шекспировским сонетом, но в конце концов я просто написал о том, что чувствую к ней, какой красивой ее считаю, как улыбаюсь, думая о ней, и как надеюсь, что однажды она позволит пригласить ее на ужин. Из всего написанного мной этим текстом я горжусь больше всего. Он был честным.

Через два дня после отправки письма я вышел из аудитории и обнаружил, что Лора меня ждет. Она взяла меня под руку, обернула свой красный шарф вокруг наших шей и целомудренно поцеловала в щеку. Думаю, я любил ее тогда. Если это теплое и головокружительное чувство и есть любовь.

Наш роман был медленным, кротким и нежным. Я позволил Лоре определять скорость развития наших отношений. Решив поставить преграду ее любопытству касательно моего происхождения, я солгал, что я живу со строгой тетей, что сводило на нет возможность приглашения к себе в гости, но Лору не интересовал ни мой дом, ни мое прошлое, ни мои родители. Теперь, когда Лора решила, что мы вместе, ей был интересен лишь я. За несколько коротких месяцев мы стали настоящей золотой парой, и я купался в солнечном свете, отраженном от нее. Я больше не казался себе похотливым неряшливым мальчишкой в пальто из секонда.

Когда в конце концов мы занялись любовью, это оказалось совершенно не похоже на всё испытанное ранее. Это случилось ранним мартовским днем в доме ее родителей, и зимнее солнце отбрасывало тени на выложенный плиткой пол кухни, пока мы пили чай из фарфоровых чашек, прислонившись рядышком к печи. Мы обсуждали наши планы на лето. Лора предложила уехать из Дублина. «Чтобы побыть наедине», – сказала она и быстро посмотрела на меня, а потом снова отвела взгляд. Я понял, что Лора имела в виду, но решил ее подразнить: «Наедине? Зачем?» Затем убрал прядь ее темных волос с глаз и нежно поцеловал в губы. Сначала она ответила неразборчиво, а потом повернулась и встала передо мной так, что мы оказались лицом к лицу. «Они вернутся только после четырех», – прошептала Лора и повела меня за руку вверх по лестнице в спальню. Там мы быстро разделись и нырнули под одеяло, застенчивые и робкие, и так там и оставались следующие два часа, нежно прикасаясь друг к другу и пробуя на вкус, и, начав двигаться в ней, я по-идиотски наивно думал, что жизнь хорошая штука и всё будет хорошо.

Может, я обманывал себя. Думал, что люблю ее и любим ею и мы оба настоящие, нормальные, взрослые, искренние люди. И хотя в прошлом мне, может, и нравилось, что нам завидуют, то теперь просто хотелось, чтобы все остальные чувствовали себя такими же счастливыми, как и мы. С Лорой мне было хорошо, и я не мог представить, что когда-нибудь моя любовь к ней может быть кем-то вытеснена. Я был ужасно незрелым.

Ну зачем мы только поехали во Францию тем летом 1973 года!

Через девять лет я встретил Элис. Она не шла ни в какое сравнение с Лорой, но к тому времени я уже знал, что не заслуживаю такой девушки, как Лора. Элис была простой, преданной, сдержанной и доброй. Она была убежищем от моих кошмаров. Я никогда не испытывал к Элис такой страсти, как к Лоре, но еще три месяца назад мы отлично ладили. Мы с Элис друг друга дополняли.

Отбить Элис у Барни Дуайера не составило труда. Он был явным неудачником и, начав встречаться с такой девушкой, замахнулся на то, что ему не по зубам. До сих пор удивляюсь, что она в нем нашла. Чувствую ли я себя виноватым из-за того, что отшил его? Не особо. В любви и на войне любые средства хороши, не так ли? А если говорить правду, то нет, не совсем не чувствую. К чему обманывать и притворяться? В жизни нет ничего справедливого, и я потратил впустую слишком много времени в попытках исправить это.

Полагаю, что ожидания Элис были невелики, потому что оказалось удивительно легко произвести на нее впечатление, соблазнить и жениться на ней. Она легко уступила. Барни не имел ни единого шанса. Я был просто лучше. И он знал это.

Естественно, все ожидали, что моя жена будет более общительной, более «светской», что ли. Кем-то вроде Лоры. Но они не знали меня. Никто не знает меня. Поэтому я выбрал Элис.

5. Барни

Мы встречались около десяти месяцев, и всё это время Элис рисовала картинки с животными и растениями для книг про природу. Они были очень красивыми и подробными. Она так серьезно относилась к этой работе, что изучала каждую крошечную жилку на каждом листике под микроскопом у себя в комнате. Она была прямо очень увлечена. А потом издатель дал ей почитать переплетенную копию детской книги, и на этом всё кончилось.

Я был у них, когда она впервые прочитала это Юджину. Там рассказывалось что-то о летающем кресле, и поскольку мы с Юджином играли в похожую игру, книга сразу зацепила его. Он захотел, чтобы она прочитала ее еще раз. И еще. Она решила, что это чудесная книга, потому что для нее мнение Юджина было очень важным. По мне, так ничего особенного. Даже сейчас, когда эти книги разошлись по всему миру и всё такое, я всё еще думаю, что они просто неплохие. На обложке стояло имя автора: Винсент Дакс. Но когда нас познакомили, он сказал, что его настоящее имя Оливер Райан. Непонятно, зачем это. Напиши я такую книжку, то захотел бы, чтобы все знали, что это именно я ее автор.

Мы были вместе тем вечером, когда они встретились, в марте восемьдесят второго. Никогда этого не забуду. Мы пришли на презентацию книги о природе, которую Элис проиллюстрировала. Я всегда ненавидел эти вечера, потому что мне приходилось надевать костюм, который был мне тесноват, и душивший меня галстук. Оливер оказался одним из тех уверенных в себе парней – в шикарном льняном костюме, курил французскую сигарету, такой загорелый и симпатичный. В этом прикиде и со своими темными глазами, он был похож на киноактера. Я стоял рядом с Элис, когда нас представили, и, клянусь, он просто не заметил меня. Он смотрел на нее, я имею в виду, по-настоящему смотрел, а она, как всегда в таких случаях, мило краснела. Поэтому я притворился, что кашляю, но у меня вдруг получилось что-то вроде рвотного звука. Это привлекло его внимание, и он наконец обернулся ко мне. Тогда я приобнял ее за плечи, давая понять, что она моя и нечего тут с ней болтать. Что за глупый жест! Я никогда не делал так раньше, не такие у нас с ней были отношения, поэтому моя рука просто неловко застряла на ее левой груди, и она вроде как поежилась. Она представила меня как своего парня. Я почувствовал себя немного лучше, но потом Оливер сказал, что у его друга есть собака по кличке Барни, и Элис засмеялась таким легким, звонким смехом, которого я от нее раньше не слышал. Он тоже засмеялся. Они оба смеялись. Так что я тоже засмеялся – или сделал вид, что смеюсь, но получилось фальшиво. Будь мы в комиксе, в речевом пузыре над моей головой было бы написано: «Гы-гы».

Я закурил. Мне потребовалось время, чтобы осознать происшедшее. Тем летом я пытался загорать, но в результате у меня просто обгорели мочки ушей, и я выглядел глупо.

Оливер был очень полезен для профессионального роста Элис. Она сделала иллюстрации к его первой книге, и всё шло к тому, что скоро выпустят продолжение. Он несколько раз приглашал нас на ужин, обычно с другими парами, кажется, его друзьями по колледжу. Эти ребята были очень симпатичными, но я чувствовал, что у меня с ними мало общего. Почему-то они выглядели намного моложе меня и в то же время взрослее. Все говорили о книгах, которые я не читал, о фильмах, которые не видел, или о политике, которая меня не интересовала. Некоторые из них вместе путешествовали в континентальную Европу несколько лет назад. Как Клифф Ричард в том фильме, только не на автобусе.

В конце мая зашла речь о еще одной заграничной поездке, на какой-то греческий остров. Для меня вещь совершенно невозможная. Даже если б у меня был паспорт. В начале года с дядей Гарри случился легкий инсульт, и теперь основная нагрузка легла на мои плечи. Не то чтобы я возражал. Он был очень добр ко мне и маме. К тому же, честно говоря, путешествия – это не мое. Я не очень хорошо переношу солнце и нервничаю в присутствии иностранцев. Честно говоря, воображаемых путешествий мне вполне хватает. Было видно, что Элис очень хочется поехать, но она тоже не могла. Ее мать уже заметно одряхлела и точно не одобрила бы такую авантюру. А еще оставался Юджин. Она бы с ним одна не справилась.

Это была моя идея. Я пошел к матери Элис и предложил ей помощь. Я приходил каждый день перед работой, помогал мыть и одевать Юджина и отвозил его в специальное заведение, где он находился весь день. Миссис О’Рейли забирала его сама, а потом после ужина я опять приходил, помогал ему устроиться, отправлялся с ним в быстрый воображаемый полет в кресле, читал сказку и укладывал в постель. Поначалу ее мать была не в восторге, но в конце концов мне удалось ее убедить, что Элис заслужила отдых после того, как столько лет заботилась о брате. Мы сообщили эту новость Элис вместе. Я был очень горд собой. Никогда не нравилось делать того, что явно не по мне, но сейчас я старался для Элис, чтобы она поняла, как сильно я ее люблю, и чтобы мне не надо было ничего говорить. Мне все эти чувствительные штуки как-то не даются.

Три недели, пока Элис не было, показались мне самыми длинными в жизни. Хотя с Юджином проблем не возникло. Он слегка хныкал перед сном, потому что я читал сказки не так, как Элис, но в целом держался молодцом. Я и сам скучал по ней больше, чем ожидал. Настолько, что за два дня до ее возвращения я закрыл гараж пораньше и отправился в «Счастливое кольцо» на О’Коннелл-стрит, чтобы купить обручальное кольцо с бриллиантом. Я копил деньги уже некоторое время, сам еще не подозревая для чего. Это был не какой-нибудь здоровенный бриллиант, а просто маленький, плоский, вставленный в тонкое золотое кольцо. Парень в магазине сказал, что он «неброский». Я думаю, это он вежливо сказал «маленький».

Я ожидал, что она вернется в субботу вечером. Хотел забрать ее из аэропорта, но ее мать сказала, что кто-то из их компании подбросит ее домой. К вечеру воскресенья она так и не позвонила. Обручальное кольцо в бархатной коробочке прожигало дыру в моем кармане. И я решил подождать Элис у нее дома.

Миссис О’Рейли открыла дверь. Помню, я подумал, как это удачно, что она провела меня в гостиную и оставила там, сказав, что Элис скоро будет. Я не хотел делать предложение за кухонным столом на глазах у Юджина и мамы.

Когда, пряча глаза, вошла Элис, я вдруг понял, что произошло что-то ужасное. Хотя ее глаза покраснели от слез, она была очень красивая. Ее кожа стала золотисто-коричневой, а волосы выгорели на солнце. У нее появились веснушки, которых я раньше никогда не видел. На минуту мне показалось, что всё будет хорошо и всё, что произошло неправильного, можно решить с помощью коробочки в моем кармане.

– Барни, – сказала она. – Мне очень жаль.

Я сразу понял, что она имела в виду, что жаль ей меня. Она извинялась передо мной. Каким же я был дураком! Я почувствовал мгновенную боль глубоко в животе, стал задыхаться. У нее появился другой. Оливер! Элис с Оливером! Я сам отдал ее в его руки, чтобы доказать, как сильно ее люблю.

– Оливер, – сказал я. И это был не вопрос.

Какого черта я не догадался раньше? Вряд ли он приглашал нас ради моей компании. Я думал, это по работе, но почему тогда они так редко обсуждали эту самую работу на тех вечеринках? И даже если бы я догадался, что она ему нравится, то никогда бы не подумал, что он тоже может понравиться ей. Она же была моей девушкой, в конце концов!

В «Счастливом кольце» вернуть деньги за кольцо отказались. Через несколько месяцев я обменял его на брошь и подарил маме на день рождения. И долгое время чувствовал себя очень грустно из-за всего этого. Понимаете, у меня было всё спланировано, вплоть до троих детей и комнаты, которую я пристрою к нашему дому для Юджина с его собственным проигрывателем, чтобы он мог танцевать, когда захочется.

Я не представлял себе будущее без Элис. Я был вне себя от ревности и задавался вопросом, спали ли они уже вместе или нет. Возможно. Конечно, всё это подстроил Оливер, но, черт возьми, я же сам помог ему! Просто не мог видеть никого из них еще несколько месяцев! Через пару недель после того, как мы расстались, я вытащил свечи из мотора машины Оливера, когда увидел ее стоящей возле дома Элис. А потом, будто пощечину, в декабре получил по почте приглашение на их свадьбу с приложенной запиской от Элис, в которой говорилось, что она прекрасно поймет, если я не захочу прийти, и что она всегда будет любить меня и никогда не забудет мою доброту к ней и Юджину.

Пойти заставила меня мама. «Держи голову высоко, – сказала она, – и не позволяй этой чванливой суке думать, что ты недостаточно хорош для нее». Я никогда раньше не слышал, чтобы она произносила слово «сука», но мама восприняла всё так же тяжело, как и я сам. Думаю, она надеялась на то, что наша жизнь вскоре наладится. А я вот никогда не считал Элис такой.

Свадьба была довольно скромной. Из родственников Оливера не было никого. Мне это показалось странным. Может, семьи у него и не было, но какого-нибудь завалящего дядю или двоюродного брата он мог бы найти.

Я держался отлично, пока они не начали обмениваться клятвами в церкви, и вот тогда меня буквально разнесло на куски. Сьюзен и Дейв-Самоделкин вывели меня на улицу и дали хорошенько выговориться. Потом был обильный ужин в городском ресторане, принадлежащем какому-то педику – приятелю Оливера.

Не знаю, как я смог пережить этот вечер. Наверное, если бы знал, что это такая скромная свадьба, то лучше бы вообще не пришел. Здесь было невозможно затеряться в толпе. Мне удалось немного поболтать с Элис наедине. Она выглядела великолепно, и я сказал ей об этом. Она пыталась объяснить, что однажды мне удастся встретить «своего» человека. Я улыбнулся, кивнул и пожелал ей с мужем всего наилучшего.

Меня до чертиков раздражало, что Оливер никогда не считал меня за конкурента. Он никогда не признавал меня парнем Элис или хотя бы ее бывшим. Я просто был ниже его, и всё. Вот как он заставил меня чувствовать себя тогда. Но теперь-то я знаю, как оно на самом деле.

Миссис О’Рейли сказала, что я всегда буду желанным гостем в их доме, а Юджин сказал, что скучает по мне и извиняется, если сделал что-то плохое, и не могли бы мы опять стать друзьями. Клянусь, этот парень чуть не разбил мне сердце. Они должны были объяснить ему такие вещи, вместо того чтобы обращаться с ним как с идиотом.

После этого я начал заходить к ним домой и по нечетным воскресеньям забирал Юджина покататься. И даже научил его нескольким вещам. Я думаю, что Элис с мамой в какой-то момент просто перестали пытаться обучать его чему-то новому. Но я не видел причин, почему бы не попытаться ему помочь, поэтому после нескольких месяцев со мной он смог сам есть свой ужин ложкой, если я размельчал ему еду, и научился вытирать подбородок после того, как я дал ему «волшебный» носовой платок. Миссис О’Рейли была от меня в восторге.

Однажды вечером она сказала, что, по ее мнению, Элис ошиблась с Оливером. Хотя и сразу попыталась пойти на попятную. Думаю, она чувствовала, что такими словами делу не поможешь, но я всё равно был рад, – мне это как раз помогало.

Правда состояла в том, что Оливер был богатым и шикарным. Он постепенно стал всемирно известным писателем, а я – всего лишь механик, подрабатывающий продажей старых автомобилей и живущий с мамой на Виллах. За миссис О’Рейли нужно было уже присматривать, а Сьюзен ушла. Я никогда не учился в университете. А Оливер, черт бы его драл, сможет о ней позаботиться, подумал я, несмотря на то что он такой высокомерный говнюк. Вскоре после свадьбы они переехали в город, поэтому мы несколько лет не виделись, но когда миссис О’Рейли умерла, они вернулись в родительский дом к Юджину, и я часто виделся с ними. Они подружились с той девушкой из телика, которая переехала к ним по соседству, Мойей Блейк. Мне это показалось совершенно понятным. Мойя была такая, настоящая девушка с Авеню, и они стали ее новыми друзьями. Тыры-пыры и всё такое, ну, вы понимаете. И не то чтобы они меня не замечали. Оливер обычно кивал, а Элис глядела виновато, но в конце концов наступило что-то вроде оттепели. Я пытался позабыть обиду. Признаюсь, это было охренеть как нелегко.

Тогда мне пришлось перестать общаться и с Юджином. Я объяснил ему, что Элис вернулась, чтобы присматривать за ним, и мне теперь не очень удобно звонить. Вроде бы он понял. У Оливера и Элис не было детей. Это казалось странно. Я всегда думал, что Элис стала бы отличной мамой, но предположил, что она не может иметь детей или что-то типа того. Меня это больше не касалось, поэтому я и не спрашивал.

А вот того, что они отослали Юджина жить в Сент-Кэтрин на дальнем конце города, я так и не смог понять. Меня это просто потрясло. Когда я спросил Элис, она ничего толком не смогла мне объяснить, но Джон-Джо из «Нэша» по секрету рассказал, что, по словам Оливера, с Юджином после смерти матери стало очень трудно и у них не было другого выбора, кроме как поместить его в приют.

Как-то я встретил Юджина на улице и попытался с ним поболтать, но он сильно растолстел и выглядел каким-то жалким. Тем не менее я бы никогда не подумал, что они поместят его в приют. По-моему, это просто позор. Несколько раз я звонил и предлагал забрать его оттуда хоть на день, но Оливер предупредил меня, что я должен забыть его и разговоры о нем только расстраивают Элис. И еще сказал, что навестить его не очень хорошая идея, потому что он меня не узнает и вообще может быть агрессивным. Бедный парень, уж в такое-то я никак не мог поверить. Но Оливер настаивал, и, признаться, я тогда подумал, что Оливер разбирается, что к чему, лучше, чем я.

Никогда бы не подумал, что смогу снова держать Элис за руку или что Юджин снова вернется в мою жизнь, но в нашем прикольном старом мире ошибок не бывает.

6. Майкл

Ко времени нашей поездки во Францию я был в ужасе от своей гомосексуальности, но убедил себя, что это просто этап жизни, который смогу преодолеть. Хотя я никогда не мог представить себя счастливым отцом в браке, но всегда предполагал, что все же женюсь, заведу детей и буду делать всё то, что от меня ожидают. Но тем летом скрывать свои истинные желания стало невозможно. Я хотел Оливера. Но не мог ему об этом сказать. Гомосексуальность в Ирландии была декриминализирована только в 1993 году.

Наши койки стояли рядом. Я знал, когда он тайком уходил ночью, чтобы встретиться с моей сестрой. К своему стыду, однажды проследил за ними и смотрел, как лунный свет скользит по их телам во время беспощадного соития. Совсем не то, чего я ожидал. Я дважды перечитал книгу «Любовник леди Чаттерлей». Ну, некоторые отрывки из нее. И понял, что секс – это вещь вполне земная, но почему-то в глубине души ожидал, что он будет похож на балет. На самом деле всё выглядело низменным и животным. Определенно больше в стиле Джойса (тоже читал отрывочно), чем Лоуренса. Я ощутил себя вдвойне извращенцем; сначала почувствовал похоть к мужчине, а потом стал подсматривать за сестрой во время полового акта. Как не стыдно!

Теперь, оглядываясь назад, понимаю: очевидно, все знали, что я гей. Нет, я не вел себя манерно, ничего такого, но очевидное отсутствие интереса к местным девушкам могло вызвать подозрения. Душной ночью в конце июля, после нескольких кувшинов местного вина и затяжек остро пахнущей самокрутки от одного из местных жителей, я не смог удержаться. Мы играли в старую невинную детскую игру «правда или желание», которую переименовали в «правда или выпивка». Тебе задают прямой личный вопрос, и нужно либо ответить честно, либо выпить на два пальца вина из кувшина. Когда снова настала моя очередь, одна из девушек спросила, кого из них я хотел бы поцеловать. Теперь думаю, что это могла быть провокация. Воцарилась выжидательная тишина, все ждали моего ответа. У костра, на глазах у всех собравшихся, я по-гомосячьи самозабвенно обнял Оливера и одурело объявил: «Я люблю Оливера!»

Лора дала мне пощечину. Оливер рассмеялся. Его смех ранил меня сильнее, чем пощечина. Лора вытащила меня из палатки, проклиная мое пьянство. Она была в ярости, настаивая на том, что я выставляю себя полным придурком. Я не могу быть геем. Папа убьет меня. Это аморально. Отец Игнатий был бы возмущен. И что подумает Оливер? И так далее, и так далее.

Я не помню, как лег спать в ту ночь, но утром я проснулся на своей койке рано, с чувством ужаса, страха и стыда. Я повернулся к Оливеру. Он лежал на спине, заложив руки за голову, лицом ко мне.

– Не будь педиком, – сказал он. – Не люблю педиков, они все грязные ублюдки.

В отчаянии я отвернулся и яростно заморгал, чтобы сдержать слезы.

– Ты просто еще не нашел подходящую женщину. Тебе нужно кого-то трахнуть, и всё будет в порядке. Чертов девственник… Предоставь это мне. Я всё исправлю.

Он вскочил с кровати, протянул руку, взъерошил мне волосы, а затем хлопнул меня полотенцем по прикрытой пропотевшей простыней заднице. Если этим он пытался оттолкнуть меня от себя, то получилось на редкость плохо. Однако я решил согласиться с этой затеей. Ведь Оливер не любил педиков.

Оливер обратил мое внимание на то, что мадам Вероника была вдовой. А вдовы, сказал он, «помешаны на сексе». К тому же она француженка, а значит, сексуальна. И нет, он не думает, что ее возраст – вдвое старше моего – может стать препятствием. Оливер посоветовал мне попробовать сблизиться с ней. Предложить помощь на кухне, похвалить ее одежду, прическу и так далее. Глупо, знаю, но для меня это означало, что теперь мне будет о чем говорить с Оливером и я могу находиться около него.

Неудивительно, что мадам была совершенно сбита с толку моим вниманием. Но какая это оказалась чудесная женщина! Она научила меня всему, что я знаю. Искусству кулинарии.

Она пробудила во мне вкус к стряпне (но ни к чему иному). Ирландия в те годы была гастрономической пустыней. Соус из петрушки считался верхом изысканности. Здесь же я узнал о том, что варка – не единственный способ приготовления овощей; что выпечка – настоящее искусство; что мясо можно коптить, вялить, жарить и тушить; что травы и специи добавляют аромата; что чеснок существует.

Мое кулинарное образование началось травматично. В прямом смысле этого слова. Когда в то утро я появился на пороге кухни, предлагая помощь, то стал свидетелем события, определившего будущее. Анна-Мари, пожилая помощница, споткнулась и упала по пути к раковине с большим подносом свежеслепленных булочек в руках, сломав при этом правую руку. Это был не очень серьезный перелом – никаких протыкающих кожу костей, ничего подобного, – но довольно болезненный. От этой боли она вскрикнула, и началась огромная суматоха. На помощь Анне-Мари позвали из деревни доктора, потом пострадавшую отправили в местную больницу, и больше мы ее за всё время нашего пребывания не видели. Поскольку дело надо было закончить, мадам показала мне, что делать с бриошами (сбрызнуть водой и отправить в духовку), и прикомандировала к кухонным обязанностям до конца недели. Какое блаженство! Я быстро учился и к концу дня уже сделал свой первый винегрет, приготовил шесть свежих форелей (на пару́!), поджарил мешок моркови и несколько кабачков.

Конечно, понадобилось некоторое время, чтобы я смог самостоятельно взбить соус velouté или приготовить персиковые barquettes, но мне казалось, что я во всем этом как рыба в воде. Мадам была отличным учителем, но и я, позволю себе заметить, был отличным учеником. Не говоря уже о том, что работал в помещении и занимался тем, что мне нравилось, и, хотя жара от двух горящих печей иногда становилась чудовищной, это было лучше, чем потеть в поле. Когда я вернулся в палатку той ночью – просто светился от счастья. Оливер предположил, что мадам пробудила во мне интерес, но на самом деле я совершенно забыл, что моя миссия состояла в том, чтобы соблазнить ее.

Конечно, Лора была в ярости: ее брат обосновался на кухне, а парень предавался изысканным занятиям в библиотеке; и только одна она оставалась простой paysanne (крестьянкой). Я попытался успокоить ее, сказав, что она прекрасно выглядит. От пребывания на свежем воздухе Лора очень похорошела, и хотя поначалу лицо ее обгорело, позже это превратилось в ровный красивый загар, и она стала похожа на крошечную амазонку. Лора отнеслась к комплименту равнодушно, но пожаловалась, что чувствует себя усталой и брошенной. К моему вечному сожалению, я почти не обращал внимания на ее бедственное положение.

Я предпринял несколько жалких попыток пофлиртовать с мадам, но она проявляла не больше интереса, чем был с моей стороны. Языковой барьер создавал дополнительные трудности (как будто их и так не хватало), но я был полон решимости не разочаровать Оливера. Он дал мне несколько советов, и я пытался действовать в соответствии с ними.

В конце одного особенно жаркого дня я отвел потной рукой волосы мадам с ее лица и спросил, могу ли расчесать их. Оливер убеждал меня в том, что это гарантированно выигрышный ход. Она была немного озадачена, но согласилась.

Оливер был прав. Женщины любят ухаживать за своими волосами. Пока я расчесывал ей волосы, мне пришла в голову замечательная идея. Волосы мадам были довольно длинными. Я взял ее прядь в руку и начал переплетать ее с другой так, чтобы она образовала что-то вроде узла у нее на макушке. Très chic. Я только что изобрел прическу! Как это самонадеянно с моей стороны. На самом деле это был шиньон в типично французском стиле, популярном в Париже в сороковые, но откуда нам-то было это знать? Я никогда раньше не возился с женскими волосами, а мадам, возможно, знала, как приготовить sabayon (сладкую винную подливку) в своем bain-marie (котелке на водяной бане), но была совершенно безнадежна в плане стиля. Но вот дурой она не была.

– Tu es homosexuel? – спросила она.

К счастью, это слово понятно и без перевода.

– Oui, – сказал я. И потом целый час плакал.

Мадам была исполнена искреннего сочувствия. Понятия не имею, что она говорила, но она несколько раз прикладывала палец к губам, чтобы дать мне знать, что сохранит мой секрет в тайне. Ее ничуть не взволновала эта новость; она не выставила меня вон, не смеялась надо мной, не пришла в ужас. Просто для нее всё встало на свои места. Тайна была раскрыта. С помощью языка жестов я признался, что влюблен в Оливера, и это ее немного шокировало. Она, как и все остальные, знала, что Оливер и моя сестра Лора вместе. Она по-матерински обняла меня и что-то сказала по-французски, показывая куда-то вверх по склону. Думаю, имела в виду, что мне стоит прогуляться. Так я и сделал. Но это не помогло.

Ночью вернувшемуся в палатку Оливеру не терпелось узнать, как у меня там с соблазнением.

– Великолепно, – сказал я.

Ежедневное мучение продолжалась. Мадам ловила меня на том, что я подсматриваю за Оливером с его новой семьей – месье и мальчиком. Будто мало того, что моей соперницей стала собственная сестра, так еще теперь и родня мадам Вероник. Я задавался вопросом, ревновала ли и она из-за того, что ее отец и сын проводят так много времени с Оливером. Она улыбалась сочувственно, но потом совала мне в руки расческу. Подавив в себе ревность, я погрузился в новую роль и старался научиться как можно большему на кухне.

Через пару дней мадам познакомила меня с Морисом, дородным чудаковатого вида владельцем овощеводческой фермы на холме. Английский у Мориса был лучше, чем у мадам. Он намекнул, что мадам сообщила ему, что я un homo. Сказал, что тоже гей и мог бы отвести меня в ночной клуб в Бордо, где у меня была бы возможность познакомиться с хорошими парнями. Я покраснел от смущения, но он от души рассмеялся и отвел туда, где меня лишил девственности божественный Тьерри – свиновод и любитель переодеваться в женскую одежду из Сент-Эмильона. В ту ночь пелена спала с моих глаз. Я понял, что принадлежу к этому странному сообществу. Я вписался в их мир. Мне до сих пор еще снятся сны, как я просыпаюсь рядом с Тьерри.

На следующее утро я опоздал на кухню. Мадам подмигнула, ухмыльнулась и сделала несколько непристойных жестов руками. Какая замечательная женщина! Конечно, Оливеру было интересно, где меня носило. Я что-то ему наплел, но он выглядел явно разочарованно. Но теперь его неодобрение моей гомосексуальности, которое раньше так мучило меня, не имело ни малейшего значения.

Мои чувства к Оливеру изменились за одну ночь. Мой сексуальный интерес к нему никогда не станет взаимным; тогда к чему всё это, в конце концов? Он догадался о моем приключении и перенес свою койку на другую сторону палатки. По-прежнему ничего не было сказано. Теперь, когда я перестал заглядываться на Оливера, Лора стала более терпимой. На самом деле она изо всех сил старалась помочь мне с личной жизнью, устраивала для меня поездки в город и знакомила с мужчинами, которых подозревала в гомосексуальности. Мое лето было совершенно блаженным, о чем теперь, в свете случившейся трагедии, кажется неуместным вспоминать.

В середине августа Лора всё еще жаловалась на усталость, чем сильно раздражала остальных. Поначалу все уставали, но теперь-то уже привыкли. Конечно, Лора чувствовала себя заброшенной: пока она упахивалась в поле, ее брат и парень выполняли «чистую» работу в доме. Естественно, кроме нас, в группе были и другие, но нас она знала ближе. А я теперь был слишком занят своей новой жизнью, чтобы обращать внимание на младшую сестру, хотя ее отношения с Оливером явно переживали кризис. Всё меньше и меньше времени он проводил с ней и всё больше со стариком и мальчиком.

Затем однажды ее принесли на кухню без сознания и потом отвели к врачу. Мадам, как обычно, взяла всё под контроль. Мы с Оливером беспокоились, но мадам объяснила, что у Лоры проблемы с желудком и после недельного отдыха она будет в порядке. Ее поместили в башенке, двумя этажами вверх по шаткой деревянной лестнице. Я навещал ее несколько раз в день. Она была необщительной и плаксивой. Я догадался, что ее роман с Оливером подходит к концу, но, честно говоря, не мог винить его в том, что он начал терять к ней интерес. Ее постоянные жалобы всем действовали на нервы. Я попытался мягко обсудить с ней это, но она не хотела ничего слышать, сказав, что я «ничего не пойму», и была права. До сих пор не понимаю.

Затем пытался поговорить с Оливером. Но он считал, что Лора просто завидовала нашим условиям работы. Признался, что уже хочет закончить их отношения, но понимает, что Лоре будет трудно с этим смириться. Потом добавил, что дело просто в том, что его помощь месье отнимает слишком много времени, вот Лора и недовольна.

Мне казалось очевидным, что, хотя Оливер, наверное, когда-то любил Лору, его любовь к новой «семье» полностью затмила ее. Оливер предпочитал проводить время с ними, а не с ней. Я осторожно обсудил это с сестрой и предложил ей просто дать Оливеру немного времени. Не собирался же он остаться с ними навсегда. Скоро мы все вернемся в Ирландию, и, хоть это было и странное увлечение, неужели она не понимает, что оно временное?

Лора заявила, что всё кончено и у нее нет другого выбора, кроме как считать поведение Оливера предательством, но отказалась обсуждать это дальше. Я подумал, что за этим кроется нечто большее, но не стал настаивать. А потом события ошеломили нас до такой степени, что капризы Лоры отодвинулись на второй план.

Через три недели, на следующий день после того как начался сбор урожая, мы крепко спали в наших палатках. Все совершенно вымотались, потому что в тот день команда в полном составе была призвана на полевые работы. Мои труды на кухне и обязанности Оливера временно отменили, так как время страды очень коротко. Тем вечером я рухнул на койку без сил, но проснулся через несколько часов в состоянии дезориентации. Снаружи доносились громкие голоса. Оливер с Лорой орали друг на друга, хотя, по правде говоря, кричала одна Лора. Все зашевелились, а некоторые вышли посмотреть, что происходит. Я уже был сыт по горло перепадами настроения Лоры. Она просто унижала и себя, и Оливера, и меня. Когда я вышел на улицу, он силой пытался разжать ее руки на своей шее. «Ты же любишь меня! Ты должен!» Она рыдала, отказываясь отпускать его.

– Лора! – резко окликнул ее я. Тогда она отпустила его и повернулась, чтобы пристально посмотреть на меня.

– Иди спать, Лора, – яростно прошептал я. – Ты выставляешь себя дурой.

Оливер повернулся, собираясь уйти, но я остановил его. «Оливер, нам нужно поговорить». Он выглядел потерянным, но последовал за мной обратно в палатку, и постепенно все снова успокоились. Шепотом я стал извиняться за поведение Лоры.

– Обычно она так себя не ведет, прямо не знаю, что на нее нашло… Может, новая обстановка, может, эта работа слишком тяжела для нее, – и я попросил его постараться быть с ней немного терпеливей. Мне было понятно, что он больше не хочет оставаться с ней, но попросил его просто уделять ей немного внимания, чтобы она не чувствовала себя брошенной. Он прятал от меня глаза и всё время теребил ремешок своих часов. Я чувствовал, что оказался в унизительном положении, тем более что совсем недавно и сам признавался в своих чувствах к нему. Через несколько минут в воздухе почувствовалось что-то странное. Я не понимал, в чем дело, но инстинкт снова вытолкнул меня из кровати, и я осторожно встал, не желая никого беспокоить. Оливер последовал за мной. Мы вышли на свежий воздух. Ночь была теплой, но отчетливо ощущался какой-то запах, и в замешательстве я сначала подумал, что, должно быть, кто-то всё еще не лег и курит траву. Оливер показал мне на дом. Луна сегодня светила тускло, так что едва можно было разглядеть нечеткие очертания замка на фоне ночного неба, но потом услышал потрескивание. Я побежал вверх по ступенькам и понял, что это запах дыма. Дым был везде, и, взбежав на лестницу, я ощутил на лице обжигающий жар и увидел, что первый этаж одного крыла здания охвачен пламенем. Оливер бросился будить остальных.

Если бы я был внимательнее, если бы двигался побыстрее, если бы не так устал в тот день, если б знал, если б подумал, если б… Господи, да я мог бы заполнить бесконечность этими «если». Я начал кричать, но мой голос бессильно уносился в ночь: акустика этого места была такой, что нужно находиться на террасе перед зданием, чтобы быть услышанным.

Одной из моих обычных обязанностей было созывать рабочих на обед звоном колокола с заброшенной часовни в дальнем конце двора, и сквозь дым я увидел, что та сторона еще не затронута пламенем. Поэтому, крича о помощи, я протиснулся сквозь тяжелую деревянную дверь и начал весом своего тела раскачивать веревку, пока старинный колокол на башне часовни не зазвонил отчаянно и неритмично. Рев огня теперь был оглушительным: треск, шипение, гул. Я боялся, что прямо над библиотекой могут оказаться спальни, уже охваченные яростным и гневным пламенем. Из дыма начали появляться люди. Сцены хаоса, смятения и ужаса были повсюду. Я быстро нашел Лору – она стояла с пепельно-бледным лицом, плача и прижимаясь к Оливеру. Я попросил нескольких парней принести с поля поливальные шланги, но на это ушла целая вечность, а когда ребята попытались их развернуть, стало ясно, что шланги закреплены и ближе десяти ярдов к огню их не подтащишь. Несколько рабочих слева от меня кричали и махали руками, пытаясь открыть древнюю каменную крышку заброшенного колодца возле ступенек, ведущих на террасу. Другие тащили давно валявшийся без употребления садовый шланг из похожих на пещеры подвалов внизу. Третьи толпились и просто в ужасе смотрели. Затем из пламени появилось существо, почти уже непохожее на человека, но сквозь шум огня и крики я услышал пронзительный женский голос, кричащий не хрустально и чисто, как актрисы по телевизору, а кошмарным, уродливым криком тоски. Я никогда раньше не слышал подобного звука, и одна мысль о том, что когда-нибудь смогу услышать его снова, наполняет меня ужасом. Это был голос мадам, ее горя и отчаяния. Ее тело и легкая одежда почернели, бо́льшая часть ее длинных волос сгорела. Я схватил ее и крепко держал, а она пыталась вырваться и побежать в зияющую пасть ада, не переставая хрипло кричать: «Папа! Жан-Люк!» До тех пор, пока кричать была уже не способна.

Все восточное крыло охватило пламя, которое лизало падающие балки, черепицу и камни. Позже я узнал, что мальчик Жан-Люк часто спал на раскладушке в комнате дедушки на втором этаже этого крыла. Наверное, прошел час, прежде чем пожарные прибыли из города, но время мало что значит для стихии; это искусственное понятие, безразличное четырем ветрам. Они не обращают внимания на тикающие часы. Пожарные оттеснили нас назад и наконец взяли ситуацию под контроль. Они действовали слаженно, и, признаюсь, их прибытие было воспринято мной с облегчением, хотя надежда уже давно была утрачена.

К концу ночи от восточного крыла не осталось ничего, кроме наружных стен. Через залитые пламенем окна я мог видеть ночное небо и несколько рухнувших балок.

Бедная мадам – ее прошлое и будущее были полностью уничтожены самым жестоким из возможных способов. Только после того как я поместил ее в машину скорой помощи, совершенно сломленную и всё еще вздрагивающую от беззвучных рыданий, заметил, что Оливер стоит позади меня, неподвижно и молча. Лицо, превратившееся в маску, дрожащие, будто отделенные от запястий, кисти рук. Он был в состоянии шока.

7. Вероник

Имя Оливера Райана уже месяц или два мелькает в заголовках местных газет. Я отказалась от каких-либо интервью. Меня не покидает чувство ответственности за его нападение на жену. Это трагично, но всякий раз, когда упоминается его имя, я в первую очередь думаю о сезоне урожая семьдесят третьего года и чувствую ту боль так же остро, как и почти сорок лет назад.

Человек не забывает худшее время в своей жизни, как бы ни старался. Я потратила столько лет, желая это изменить. Что, если бы кто-нибудь сделал то, а если бы кто-то сделал это… Но боль никуда не девается. Время не лечит. Вранье это. Просто человек привыкает к ране. Больше ничего.

Но я должна разобраться с этим, пока оно не ускользнуло сквозь мои пальцы. И, чтобы всё объяснить, нужно вернуться во времена моего отца. Надеюсь, это поможет.

Папа рано состарился из-за la guerre [1] и выглядел много старше своих лет. Во время войны я была ребенком и ничего не понимала, кроме того, что в какой-то момент в нашем поместье появилось очень много гостей. Теперь я знаю, что это были еврейские семьи, спасенные моим отцом от префекта Бордо при режиме Виши. Впоследствии выяснилось, что этот государственный служащий отдал приказ о депортации 1690 евреев, в том числе 223 детей, из региона Бордо в транзитный лагерь в Дранси, недалеко от Парижа, а затем в лагеря смерти на востоке.

Трудно поверить в то, что большинство моих соотечественников сидели сложа руки, но, думаю, геноцид в какой-нибудь части мира происходит каждый день, и нам легче притвориться, что ничего этого нет, выключить телевизор или пропустить колонку в газете.

Мой отец был героем, интеллектуалом и аристократом. Вскоре после начала оккупации умерла моя мать, что разбило ему сердце. Она предвидела грядущие ужасы и добилась от отца обещания, что он сделает всё, что в его силах, чтобы защитить наших друзей, независимо от их веры. Наша семья жила в очень комфортных условиях в замке, принадлежавшем семи поколениям предков моего отца. Мы производили хорошие вина, которые продавались по всей Европе, и давали рабочие места жителям всего региона. Отец хуже разбирался в бизнесе, чем мать, и, когда ее не стало, изо всех сил пытался держать ситуацию под контролем. Но всё время отвлекался, возмущаясь правительством Виши и злом, которое оно творит.

Он пригласил несколько еврейских семей пожить в винных погребах под террасой, особенно в период с 1942 по 1944 год, когда нацистские облавы усилились при потворстве наших французских властей. Папа отказался молчать и несколько раз обращался к генеральному секретарю в префектуру, но безрезультатно. Поэтому он решил действовать самостоятельно и, используя местных информаторов, предотвращал облавы, оповещая о них заранее. Моя тетя Сесиль принимала активное участие в городском движении Сопротивления и благодаря большому количеству друзей смогла организовать спасение многих семей, ставших мишенью гестапо. Семьи эти нужно было держать подальше от посторонних глаз, и хотя у нас, наверное, хватило бы всем места и в замке, папа счел это слишком рискованным. Наш замок находился в долине и был виден отовсюду, так что никто из них не должен был выходить наружу в дневное время. На случай внезапной проверки требовалось скрывать любые следы присутствия беженцев. Поэтому папа начал переоборудовать подвалы в более уютное для жизни место. Он знал, что рискует бизнесом, поскольку производство вина пришлось на некоторое время сократить. Через доверенных лиц в Валансе, чтобы не вызывать подозрений в нашей деревне, он заказал масляные лампы, одеяла, книги и одежду. Из этих же соображений доставку тоже пришлось осуществлять поздно ночью. Так с помощью надежных друзей он смог предоставить убежище семьям, которым некуда было бежать. Они могли скрываться в этих подвалах, пока не выдавалась возможность вывезти их на север, через границу в Швейцарию, где им гарантировалась свобода от преследования. В детстве это всё казалось мне чрезвычайно волнующим – постоянный поток новых людей, приходящих и уходящих. Я была слишком мала, чтобы замечать их тоску и отчаяние.

В то время я была единственным в поместье ребенком, на домашнем обучении, но папа позаботился о том, чтобы дать мне понять, как важно хранить тайну. Несмотря на свою деятельность, отец не забывал уделять время и мне, стараясь привить определенные принципы и научить оценивать вещи с моральной точки зрения. Делал всё, чтобы дать мне понять, что самым важным человеком в его жизни являюсь я.

В мае сорок четвертого, всего за несколько месяцев до Освобождения, в результате ночного рейда гестапо в наших подвалах было обнаружено четырнадцать еврейских семей, в том числе мои лучшие подруги Сара и Марианна. Я больше никогда их не видела, но позже узнала, что обе они и их семьи погибли – некоторые были застрелены при попытке бежать из лагеря в Дранси, другие отравлены газом в Освенциме.

Гестапо отобрало наш дом, местная полиция арестовала моего отца, а меня отправили в город к тетушке Сесиль. В течение шести месяцев после того я не видела отца, но каждую ночь молилась о его благополучном возвращении. Я не помню большинства этих событий, и мне немного стыдно из-за этого. Но могу представить себе эту историю так, как пересказали ее те, кто был достаточно взрослым, чтобы понимать, что происходит.

Мы воссоединились на Рождество после Освобождения в замке Эгс, но в нем едва можно было узнать тот величественный дом, которым он когда-то был. Всё было ободрано до нитки: ни ковров, ни картин, ни мебели, ни постельного белья. Половицы разобрали на дрова. Тогда я впервые увидела, как отец плачет. Не знаю, что они делали с ним в тюрьме, но это сломило его. Ему было всего сорок восемь лет.

Много лет спустя я попросила его купить пишущую машинку, чтобы разобраться с нашей запущенной бухгалтерией. Это было проще, чем продолжать заполнять старые бухгалтерские книги, которые мы использовали раньше. Отказ папы был мгновенным и резким. Только тогда он признался, что в тюрьме его заставляли печатать приказы о депортации. Он никому этого не рассказывал и, несмотря на весь свой проявленный в прошлом героизм, стыдился своей проявленной тогда слабости.

Я думаю, что это благородно – не пытаться разделить свой кошмар с теми, кого любишь. Но подозреваю, что держать боль в себе вредно для души. Известно, что, когда гестаповцы осознали, что режим Гитлера находится на грани поражения, они стали особенно жестоки.

Я помню, как нежно и крепко отец крепко обнимал меня в нашей библиотеке, перебирая оставшиеся тома на изломанных полках. Папа собирал книги всю жизнь, и он поклялся прежде всего отремонтировать эту комнату.

Поскольку наша винодельня прекратила работу, когда мы прятали евреев (без использования подвалов работать невозможно), а нервы у отца были слишком расшатаны, чтобы вернуться к бизнесу, у нас не было иного дохода, кроме оставшегося наследства. Мы закрыли одно крыло дома и ограничились несколькими комнатами. Мое привилегированное детство закончилось, но я понятия об этом не имела и потому не переживала, будучи слишком мала, чтобы осознавать богатство или его отсутствие. Я с удовольствием училась в местном lycée, пока отец отчаянно пытался вернуть к жизни заброшенные виноградники. Он умолял тетю Сесиль переехать к нам – считая, что у меня должен быть кто-то, кто может заменить мать. Тетя Сесиль была старшей незамужней сестрой моей мамы. На немногих сохранившихся фотографиях матери видно некоторое сходство, хотя мама была красивой, а Сесиль – нет. Она не умела общаться с детьми, и мы с ней сталкивались лбами по самым идиотским поводам. Отцу надоело разрешать наши споры, и мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что если папа ей доверяет, то и мне тоже стоит это делать. Теперь я иногда думаю, что, возможно, они были любовниками. У меня есть смутные воспоминания, что я видела их иногда в сомнительных ситуациях, но это неважно. Она была хорошей женщиной, ей оказалось непросто, и только потом я стала понимать, чем она пожертвовала, чтобы стать моим опекуном.

Именно тетя Сесиль объяснила мне, что такое быть женщиной, и дала салфетки во время моей первой менструации. Я благодарю Бога за это, потому что отец бывал иногда старомоден и ему тяжело дался бы такой разговор, хотя потом он проявил себя настоящим феминистом во многих отношениях.

В школе я училась довольно средне, но окончила ее с неплохими оценками. Папа считал, что мне надо поступать в университет в Бордо или Париже, но я была непривычна к городу и не могла представить себе жизнь без друзей, отца и Сесиль. Деревенские девушки не поступают в университеты, а я считала себя одной из них. Все они, так или иначе, работали на земле, и мне не хотелось выделяться и отличаться от них. Они были хорошими, честными людьми. Кроме того, мы не могли позволить себе оплату трех лет в Сорбонне, и я подумала, что всему действительно необходимому смогу научиться и в Клошане.

Мне не хотелось становиться врачом или адвокатом, как предлагал мой отец, и я боялась ему это сказать. Когда в конце концов решилась, он не смог скрыть облегчения. Мы с отцом очень сблизились, и он всё больше нуждался во мне, по мере того как старел и его здоровье начинало ухудшаться.

Было решено, что я буду работать секретарем мэра. Символическая, на самом деле, должность, отнимавшая пять неполных дней в неделю. Все десять лет, что я служила там, мне было непросто уворачиваться от похотливых рук своего шефа. Приходилось напоминать о его почтенном возрасте и обязательствах перед женой и детьми.

Я никогда ни словом не обмолвилась отцу об этих домогательствах. Он пришел бы в ужас, а мне казалось, что я достаточно сильна и уверена в себе, чтобы справиться со старым шутом.

Во второй половине дня я возвращалась к отцу с Сесиль и помогала на земле или в доме, когда мы начали работы по его тщательному восстановлению.

Я проводила время с молодыми людьми в деревне, посещала местные карнавалы и танцы, но не хотела отношений ни с кем из них. За мной ухаживали местные парни, и я, конечно, флиртовала, целовалась и, скорее всего, немного мучила их, но так и не влюбилась ни в кого. Не могу понять почему, большинство моих друзей много раз влюблялись до женитьбы и несколько раз после, но в глубине души я всегда задавалась вопросами: а понравится ли папе этот парень в его доме? Хотел бы папа, чтобы я вышла за него замуж? Сможет ли папа с ним жить? Ответом всегда было «нет». Думаю, подруги жалели меня, когда я посещала их свадьбы одну за другой, уверяли, что следующей буду я, и предлагали своих кузенов и друзей в качестве возможных партнеров, но мне было хорошо и одной.

Следующее десятилетие ознаменовалось восстановлением виноградника. Мой отец был кем-то вроде местной легенды. Большинство жителей деревни чувствовали вину за свое бездействие в те ужасные годы, хотя мы и понимали их страх. Даже известные коллаборационисты из кожи вон лезли, чтобы помочь нам, и папа милостиво принимал их помощь, зная, что делает им одолжение. Мы разработали план по восстановлению дома в его былом великолепии. Что было утомительно медленным процессом и, как позже выяснилось, пустой тратой времени.

Ко времени, когда мне исполнилось тридцать два, моя любимая тетя Сесиль мирно скончалась во сне, и папа снова остался горевать в одиночестве. Я тоже оплакивала ее. Не знаю, была ли Сесиль любовницей отца, но она, безусловно, была его ближайшим другом. Подозреваю, что чаще всего темой их разговоров была я. Сесиль считала, что отец был неправ, что не настоял на моем поступлении в университет. Она думала, что мне никогда не встретить подходящего мужа в нашей провинциальной дыре. После ее смерти папа начал беспокоиться, а не была ли она права. Его очень удручало отсутствие внуков.

К тому времени у меня было приличное количество свиданий, и я давно уже потеряла девственность с племянником нашего мясника Пьером, приезжавшим на зиму в Клошан и умолявшим потом меня выйти за него замуж. Это был страстный роман, но я не видела в нем будущего, и бедный Пьер покинул деревню с разбитым сердцем. Папа умолял меня выйти замуж хотя бы за него или вообще за кого угодно, но я сопротивлялась, настаивая, что не хочу мужа и никогда не выйду замуж. Тогда папа удивил меня, снизив свои ожидания и предложив вместо этого завести любовника. Я была потрясена, но не самой идеей (в которой не видела ничего такого уж неприемлемого), а тем, что ее предложил мне родной отец.

– Но тебе нужен ребенок! – умолял он. – Ведь когда я умру, никого не останется! Смотри, я постарел и ослаб, и ты со мной и заботишься обо мне, но о тебе-то кто позаботится, когда ты состаришься? Никто! А поместьем кто займется?

Мне пришлось согласиться с его доводами. Но, размышляя о генофонде нашей деревни, мне не приходило в голову никого лучше подходящего на роль отца моего ребенка, чем Пьер, который был уже женат и переехал на север в Лимож.

Прошло уже шесть лет после моего романа с Пьером. Он был сильным и привлекательным мужчиной и интересовался старыми картами и книгами. Я начала жалеть, что не приняла его предложение, которое, как мне казалось, прозвучало искренне. Он никогда не встречался с папой, но у них были общие интересы, например книги и я, так что они могли бы и подружиться.

Раз в год Пьер навещал своего дядю, так что времени у меня было немного. Я знала, что поступаю нечестно, и боялась, что присущая Пьеру порядочность помешает ему изменить жене. Скажи я правду – наверняка отпугну его такой просьбой. Ведь Пьер был именно таким, каким каждому хотелось бы видеть своего ребенка, разве нет?

Я собиралась соблазнить Пьера. Но времени было мало, так как он приехал всего на две недели, чтобы обучаться у своего дяди, самого известного charcutier (мясника) в наших местах, так что у меня всего четыре или пять дней, чтобы забеременеть.

Поначалу Пьер не поддавался, потому что был верен жене и считал, что это неблагоразумно с моей стороны. Но я знала, что нравлюсь ему, и, хотя не обошлось без некоторой настойчивости с моей стороны, он, слава богу, не заставил меня умолять и унижаться.

Следующие три ночи мы провели в сарайчике его дяди. Это было не самое удачное место, чтобы заронить в меня семя. Ветерок из долины доносил временами запах скотобойни, но немного пастиса помогло нам забыть обо всем. Пьер был нежным любовником, и я жалела, что эта связь была временной и он должен вернуться в Лимож к своей жене. Впервые в жизни немного влюбилась. Пьер был ужасно мил, и в нем была какая-то невинность, которую я, как мне кажется, осквернила. С убитым видом он извинялся за то, что сбил меня с пути истинного, и мне пришлось заверить его, что мы об этом никогда больше не будем вспоминать. Я сказала, что лучше, если в будущем году он не приедет, что мы оба должны отказаться от нашей безрассудной связи и он должен сделать всё, чтобы загладить вину перед женой. Верный своему слову, Пьер не возвращался, а я была полна счастья и сожаления.

К несказанной радости отца, беременность подтвердилась, и в шестьдесят седьмом году, к нашему огромному облегчению, родился мой драгоценный Жан-Люк, большой и здоровый мальчик. Я понимаю, что в некоторых семьях рождение внебрачного ребенка считается позором, и уверена, что деревня бурлила от сплетен, но из уважения к нам они начали называть меня «вдовой». В те дни было лучше слыть женой, потерявшей мужа, чем матерью-одиночкой.

Папа, к которому наконец вернулось его чувство юмора, очень забавлялся этим обстоятельством. «Как нынешним утром поживает вдова?» – спрашивал он, подмигивая.

С самого его рождения Жан-Люк со своим дедом были неразлучны. Папа смастерил из кожаных ремней что-то вроде сбруи и носил Жан-Люка на спине, когда ходил по своим делам на рынок, в мэрию или к управляющему поместьем. По мере того как мальчик рос, настроение папы улучшалось, хотя физически он становился слабее с каждым днем. Я старалась не расстраиваться, когда первым словом Жан-Люка стало «Papie» (дедушка), тем более что мы сами с рождения учили его произносить это слово. Своим существованием он дополнял нас. До его появления я не понимала, как сильно нуждалась в ребенке, и теперь уже не могла представить себе жизни без него.

В последующие годы мой отец наконец-то пришел в себя, обрел новые силы и дух, будто бы той войны и вовсе не было. С одного края борющегося за жизнь виноградника был посажен персиковый сад, с другого – оливковая роща. Появление Жан-Люка в некотором смысле благословило наш дом, и наше финансовое положение стало улучшаться. Мы начали нанимать на сезонные работы мигрантов, и мужчин, и женщин. До того самого лета семьдесят третьего года.

8. Майкл

Несколько дней после пожара никто не спал. Конечно, работы на винограднике были отменены. Я предложил вернуться в Ирландию, но Оливер резко ответил, что наш долг – остаться и помочь, и Лора с ним согласилась. Мне стало немного стыдно. Мадам Вероник выписали из больницы через неделю, как раз к похоронам. Она напоминала призрачное пугало – кисти рук все перебинтованы, лицо обожжено, а оставшиеся волосы торчали пучками. Я делал всё возможное, чтобы заставить ее съесть кусочек чего-нибудь, и помогал смазывать мазью лицо и голову, пока ее кожа медленно заживала. Кухни в основном не пострадали от пожара, и я взял под контроль питание для людей, приходивших на помощь. Но дух Вероник, казалось, исчез, а тело было способно поддерживать только дыхание.

Оливер тоже изменился в ночь пожара. Самым кардинальным образом. Я знал, что он сильно сблизился с д’Эгсом и малышом, но Оливер горевал как член семьи, почти не разговаривал, и лицо его было искажено печалью. В день похорон он куда-то исчез, вернулся поздно ночью и отказался отвечать на вопросы и принимать утешения. Лора считала, что месье заменял Оливеру его отсутствующего отца. Он взялся за восстановление уничтоженных трудов месье. Лору, и так уже отодвинутую на второй план, Оливер теперь полностью игнорировал. За две недели была проделана основная часть работ по расчистке. Об оплате нашего труда не могло быть и речи. Мы остались работать за бесплатный ночлег и питание, продукты часто давали нам соседи, и я готовил из них еду.

Виноградник снова оказался заброшен, ходили разговоры о демонтаже восточного крыла. Больше нам нечего тут было делать. Мы и так уже пропустили первые недели колледжа. Пора было ехать. Оливер упаковал свои вещи в молчании и стоически простился с мадам, которая поблагодарила его за верность и трудолюбие. Часть коллекции карт д’Эгса была спасена, хотя Вероник была потрясена потерей его книг, от которых остался один пепел. Когда мадам хотела сочувственно обнять Оливера на прощание, он уклонился, заставив ее выглядеть неловко и глупо. Мне хотелось его за это убить, но было ясно, что Оливер тоже страдает.

Затем опять начались проблемы с Лорой. Неожиданно для всех она отказалась возвращаться и заявила, что хочет остаться и помочь мадам. Я не мог понять, что у нее на уме; для меня это стало еще одним проявлением ее становящегося всё более странным поведения. Несколько раз нам звонили из Дублина, когда наши родители пытались оплатить ее возвращение, но Лора была непреклонна. Мадам, казалось, было всё равно, что происходит, но она заверила меня, что если Лора хочет остаться, то это не проблема. Она, конечно, может подыскать ей занятие. У меня не осталось иного выхода, кроме как принять это. Со слезами на глазах Лора попрощалась с нами. Она с надеждой обняла Оливера, но он был бесчувственным и равнодушным, как надгробный камень.

Новый учебный год начался неторопливо, унылая осенняя серость Дублина казалась такой скучной по сравнению с залитым солнцем ярким Бордо. Я попытался выкинуть пережитый кошмар из головы и вернуться к учебе и студенческой жизни. Вскоре мне удалось сойтись с некоторыми довольно странными людьми, с которыми в прошлом году боялся общаться, и у меня сложились дружеские отношения в совсем другом социальном круге. Несмотря на то что я всё еще время от времени встречался с Оливером, мы явно отдалились друг от друга, и всякий раз, когда мне хотелось поговорить о проведенном в Бордо лете, он резко менял тему, пока я не оставил все попытки ее поднимать. Не знаю, была ли причиной охлаждения между нами моя гомосексуальность, мое родство с Лорой или то, что я напоминал ему о произошедшей трагедии? Возможно, он винил Лору в том, что она вообще вывезла нас во Францию? Что бы ни происходило у него в голове, мне нужно было двигаться дальше.

Несмотря на душераздирающую историю, которой завершилось лето, я вернулся домой другим человеком. Выход из тени лжи стал освобождением, и назад мне не хотелось. Мать узнала о компании, с которой я якшаюсь, и, конечно, возмутилась – пригрозила рассказать отцу, позвонить приходскому священнику… Но было уже поздно. Лето, проведенное во Франции, освободило меня и дало уверенность, которой мне раньше не хватало. Пожар и его разрушительные последствия заставили меня осознать, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на отрицание правды. Я чувствовал себя спокойно в своем новом качестве, схожем с перерождением. И был полон решимости не стыдиться и не обращать внимания на то, что говорят церковь или закон.

Моя мать изо всех сил старалась загнать меня обратно в тень, но я уже не хотел этого. В конце концов она таки рассказала обо всем отцу. Он был потрясен; пригрозил отречься от меня, лишить наследства и предположил, что Лора не хочет возвращаться домой, потому что ей стыдно за меня. Это было больно. Я умолял его понять меня. Принять таким, какой есть, и всё такое, но бесполезно. Он говорил о позоре, который его сын-гей навлекает на семью, и об унижении для него лично. Я искренне сожалел об этом и обещал ему, что буду сдержан в своих действиях. Но я был ему противен, и он продолжал разглагольствовать о том, как всю свою жизнь упорно трудился только для того, чтобы вырастить педика.

Оглядываясь назад, я думаю, как всё же хорошо, что мой отец не склонен к насилию. Как многие другие отцы. Папа был очень разочарован, ему было тяжело, и теперь я иногда думаю, а не лучше ли было тогда скрыть мою «порочность» от родителей. Однако последующие события затмили мой каминг-аут и воссоединили нашу семью. Верней, то, что от нее осталось.

В ноябре семьдесят третьего года к нам пригласили отца Игнатия. Я не знал об этом до самого его появления, но видел, что целую неделю перед его приездом происходила яростная уборка с тщательным вытиранием пыли по всем закуткам. Пылесос работал без остановки. Серебро отполировано, а «парадные» тарелки и льняные скатерти извлечены оттуда, где были спрятаны с предыдущего Рождества. Субботним утром меня провели в нашу редко используемую гостиную, представили отцу Игнатию и оставили с ним наедине.

Я был в ярости из-за того, что меня обманом притащили на эту встречу, и не знал, чего ожидать. Этот священник был не из тех, кто извергает на паству огонь с серой – относительно новый человек в приходе, чуть за тридцать, и разговаривал он мягко. Чувствовалось его смущение. Как, наверняка, и мое. После нескольких неловких любезностей воцарилась напряженная тишина, грозившая разразиться чем-то непонятным в любую минуту. В конце концов я нарушил молчание, извинившись, что из-за меня ему пришлось тратить свое время.

– Подозреваю, мои родители попросили вас приехать, потому что я считаю себя гомосексуалистом. – И, расхрабрившись, добавил: – И на самом деле считаю так не без оснований.

Последовала пауза, во время которой отец Игнатий без нужды кашлянул и поерзал, удобней устраиваясь в кожаном кресле. Оно издало нелепый звук, будто кто-то испортил воздух, и священник торопливо заерзал опять, вызвав еще один скрип, чтобы дать понять, что это было кресло, а не он. С тех пор я избегаю кожаной мебели.

– Ты ведь знаешь, что это грех.

– Знаю, отец.

– Обещаешь больше так не делать?

– Но, отец, мне кажется, вы не понимаете. Дело не в каком-то конкретном половом акте, просто это часть моей природы. То, что я есть.

– Но это грех!

– Знаю, отец.

Некоторое время мы ходили по кругу. Я заявил, что даже если никогда больше не буду этим заниматься, то не смогу перестать об этом думать или перестать думать о человеке, который может сделать это со мной.

Он покраснел и заявил, что думать об этом тоже грех, и предложил мне вместо этого думать о цветах или деревьях. Я спросил его, почему это грех, если никому не причиняется вреда, и он, казалось, был смущен.

– А как насчет женитьбы? Детей?

– Я не хочу детей.

– А если ты передумаешь?

– Насчет детей или того, что я гей?

– Первое.

– А что будет, если вы передумаете не заводить детей?

Молчание. Он не был запрограммирован на такой ответ.

С другим священником такой вопрос мог бы быть воспринят как верх дерзости, но он был мягок и обладал стилем общения, который ни в малейшей степени не пугал.

Я почувствовал себя смелее.

– Я не передумаю, – сказал он в конце концов.

– И я тоже не передумаю.

– А как насчет второго?

– Того, что я гей? Изменить подобное невозможно! Это не просто сиюминутное решение. И я не хочу больше это скрывать. Скрывать свою внутреннюю сущность. Меня никогда не интересовали женщины, как бы я ни старался. Вам не кажется маловероятным, что я сейчас вдруг начну ими интересоваться?

– Меня тоже, – сказал он.

Я подумал, что священник потерял нить нашего разговора, и не был уверен в том, что именно он имеет в виду, но потом отец Игнатий вдруг закрыл лицо руками и всхлипнул, схватив носовой платок и подавив рыдания. Я был ошеломлен таким поворотом и неуклюже попытался утешить его.

– Что такое? Слушайте, если я вас расстроил, то прошу прощения, я вовсе не хотел…

Когда он умоляюще посмотрел на меня, его длинные ресницы влажно блестели, и я сразу всё понял.

– Вас не?.. – спросил я. Казалось кощунственным даже предположить это.

Он с несчастным видом кивнул.

Дермот (это его настоящее имя) принял сан в отчаянной попытке убежать от своей гомосексуальности, будто, игнорируя ее, можно притвориться, что ее не существует. Позже он рассказал, что в семинарии полно молодых геев, большинство из которых находили утешение друг в друге, но он, воспитанный в более строгой католической семье, чем моя, был полон решимости не поддаваться своим наклонностям. Мое признание, казалось, смело для него все барьеры, и я слушал, как он рассказывал о своих годах полного одиночества, депрессии и разочарования. Наша беседа растянулась часа на три. Мама была в восторге, что мы так поладили.

В конце разговора мы договорились встретиться в следующее воскресенье после мессы, чтобы пропустить стаканчик в небольшом ресторане в Брее. Было очевидно, что Дермота раздирают противоречия по поводу его священнического сана и веры не менее сильные, чем из-за его сексуальности. Церковь осуждала нас, но и внутри нее самой происходили вещи, о которых мы в полном объеме узнали только недавно и на которые она не обращала внимания. Дермот был свидетелем нескольких подобных случаев и видел, как таких людей куда-то переводили или повышали в должности, а «проступок» их скрывался. Он чувствовал, что, если открыто заявит о своей ориентации, это сделает его в глазах окружающих не меньшим мерзавцем, чем те насильники, и мне потребовалось время, чтобы убедить его, что есть огромная разница между двумя взрослыми людьми, вступающими в осознанные отношения, и пожилым мужчиной, обладающим властью и использующим ее для сношения с ребенком, иногда даже не очень понимающим, что с ним делают. Дермот снова и снова ходил на исповедь, разговаривал с епископом, старался быть с духовниками честным. Они сказали ему что-то вроде: заткнись, или переведем тебя в какую-нибудь богом забытую дыру. После шести месяцев самоистязаний он бросил священство и вернулся к прежнему имени. К тому времени мы были уже близкими друзьями, а вскорости и любовниками. До Дермота я никогда не думал о том, чтобы жить с мужчиной. Я считал, что раз я гей, то мои отношения, вероятно, будут состоять из кратковременных сексуальных контактов, но, к своему удивлению, обнаружил, что глубоко люблю его и хочу, чтобы он навсегда вошел в мою жизнь. К счастью, Дермот чувствовал то же самое, хотя ему потребовалось чертовски много времени, чтобы признать это.

Но я забегаю вперед. После признания родителям осенью семьдесят третьего года у меня почему-то возникло желание написать Оливеру, чтобы официально сообщить ему, что я гей. Думаю, мне хотелось объясниться с кем-то, кто знал меня раньше, и извиниться за ревность к нему с Лорой. Я хотел, чтобы Оливер понял, что он не может «не любить педиков», потому что я один из них и считаю его другом. Думаю, мне стоило всё же писать то письмо на трезвую голову… Теперь, когда вспоминаю об этом, мне становится не по себе. Я получил ответ в течение недели. Не знаю, чего я хотел или ожидал, но он отметил, что мое откровение тем летом не удивило его, извинился, что пытался свести меня с мадам Вероник, пожелал всего хорошего и выразил надежду, что мне еще удастся встретить хорошего человека. Было ясно, что он подводит черту под нашей дружбой.

Наверное, я тогда совсем замучил своих родителей. Еще большим испытанием и огорчением для них стало, когда я объявил о намерении бросить колледж и открыть ресторан. Однако на этот раз мама была на моей стороне и в конце концов убедила отца одолжить мне необходимую сумму. Через несколько месяцев после моего возвращения из Франции я практически поселился на кухне, и мама была в восторге от моих кулинарных новшеств. Некоторые ингредиенты я привез с собой, а некоторые закупил через того самого лишившего меня девственности Тьерри. Папе моя еда нравилась, но он считал, что мне стоит проводить больше времени с книгами, хотя, когда я в одиночку приготовил ужин на вечеринку для двенадцати самых искушенных его друзей, ахавших от восхищения после каждой перемены блюд, моего отца убедили признать, что у меня дар, в который стоило инвестировать.

Все эти споры помогали нам отвлечься от печальной новости, что Лора не собирается домой на Рождество. В своих нечастых письмах семье она рассказывала о стройке, восстановлении восточного крыла на пожертвования, собранные по всей провинции. Хотя мы были несколько озадачены, но гордились благородством Лоры и отправили большую рождественскую посылку с не менее внушительным банковским чеком, любезно предоставленным нашим отцом.

Мой ресторан, L’Étoile Bleue, открылся в конце марта семьдесят четвертого в переулке рядом с Георгиевской площадью в центре города. В течение года моя жизнь коренным образом изменилась. Ресторан с самого его основания процветал, и через пару месяцев я понял, что если дела будут продолжатся нынешними темпами, то мне удастся вернуть долг отцу в течение пяти-шести лет, так что всё шло отлично. Затем, в августе, Лора вернулась домой.

Мои родители, конечно, вздохнули с облегчением, а я хотел знать о Клошане всё: как продвигается строительство в Шато д’Эгс, как поживает мадам Вероник, видела ли она Тьерри и так далее. Лора отвечала на мои вопросы, но казалась отстраненной и равнодушной. И выглядела ужасно: исхудавшей, с темными кругами под глазами. Во время обеда она едва дотрагивалась до еды. Мы не поняли, что причиной ее странного поведения был нервный срыв. А дело оказалось именно в этом. Мать отвела ее к доктору, который прописал дурно пахнущее укрепляющее питье, не имевшее никакого эффекта. Когда я предложил связаться с Оливером, Лора почти не отреагировала. Я не понимал, что происходит с сестрой, но беспокоился о ней и предложил поработать несколько недель в ресторане. Ей удалось взять академический отпуск в колледже на год, и оставалось еще больше месяца до начала занятий. Лора неплохо справлялась в течение нескольких дней, но потом вдруг перестала появляться, чем сильно подвела нас, столкнувшихся с нехваткой персонала. Она сказала, что устала. «От чего? – спросил я. – Ты же, черт тебя подери, ничего не делаешь!»

Без особого желания я подошел к Оливеру, чтобы спросить, не заедет ли он к нам повидаться с ней. Он согласился, предложив сводить ее поужинать ко мне в ресторан или еще куда по ее выбору, но Лора отказалась. Оливер даже написал, но Лора не хотела его видеть. Я задавался вопросом, не было ли причиной разрыва Оливера и Лоры нечто серьезное, что было мне неизвестно. Судя по всему, всё время их связи он вел себя по-джентльменски – я не сомневался, что он ей не изменял. Но Лора явно не собиралась прощать Оливера за то, что он бросил ее. Обычно Лора бросала кого-то, а не наоборот, и явно не могла смириться с тем, что роли поменялись. Я не считал, что Оливер виноват в ее депрессии. Тогда еще не считал.

9. Стэнли

Мне трудно поверить в то, что говорят и пишут об Оливере. Конечно, мы не виделись несколько десятилетий, но человек, которого они описывают в новостях, – не тот мальчик, которого я когда-то знал.

Когда Оливер прославился под именем Винсент Дакс, я был рад, что у него теперь всё хорошо, потому что, насколько помню, даже по ирландским меркам у него было несчастливое детство. Знаю, потому что был тому свидетелем. Говорят, дети воспринимают обстоятельства, в которых они растут, объективно, поэтому подозреваю, что Оливер не осознавал, насколько он одинок. Но об этом постоянно перешептывались все вокруг.

Мой отец умер за год до начала моего обучения в Сент-Финиане в Южном Дублине. Мне было четырнадцать. Я думаю, мама просто хотела дать мне систематическое образование и больше мужского влияния. Мы с тремя сестрами жили в сельской глуши Южного Килкенни, поэтому я часто работал на ферме, но мамуля твердо решила добиться, чтобы я преждевременно не отправился вслед за отцом в могилу, что, по ее мнению, произошло оттого, что он работал до изнеможения от рассвета до заката. Другой, более важной причиной (хотя в то время этого еще не понимал) была моя хроническая застенчивость. Я родился с уродливым багровым пятном возле левого глаза и бо́льшую часть своей жизни его стеснялся. Мама чувствовала, что, если она не найдет способ вытащить меня с фермы в юности, я, вероятно, никогда не «выпорхну из гнезда». Может, и так…

По меркам того времени школа Сент-Финиан была неплохой. Не помню каких-либо разговоров о сексуальном насилии или чем-то подобном. Священники были в общем и целом довольно добры. Естественно, среди них затесался и записной садист, но, думаю, для шестидесятых всего один садист на школу – неплохая статистика.

Когда я появился в классе, где учился Оливер, он уже пробыл в Сент-Финиане восемь лет. Сейчас это кажется чем-то немыслимым. От одной мысли о том, чтобы отослать куда-то моего мальчика, когда ему всего шесть, у меня бегут мурашки по коже. Но в то время это не было чем-то необычным. Оливер был довольно тихим ребенком, примечательным разве что своей чересчур поношенной одеждой. Из-за этого и из-за смуглого цвета лица он всегда оказывался первым кандидатом на роль жертвы. В учебе был середнячком, лучше всего успевал по французскому, но выдающихся результатов не демонстрировал. В первый год, прежде чем я по-настоящему узнал его, мне приходило в голову, что он учится по стипендии, потому что он казался таким… ну… бедным. Мы знали, что у него нет матери, и думали, что она умерла. Ходили слухи, что отец Оливера не был женат на его матери и что, скорее всего, она умерла при родах. Он никогда не говорил о ней, и это просто была одна из тех вещей, которые все знали. Например, все знали, что Саймон Уоллес – приемный ребенок, но никто об этом не упоминал вслух.

Однако Оливер часто рассказывал о своем отце с почтением и гордостью. Не могу точно вспомнить, чем он занимался, что-то связанное с церковью, старший советник архиепископа Дублина или вроде того. Меня удивляло, что отец Оливера занимал такое важное положение, потому что его пренебрежение и отсутствие интереса к собственному сыну были поразительными. И что удивляло еще сильнее, так это то, что у Оливера был брат, светлоглазый и светловолосый сводный брат Филипп, примерно на семь лет его младше, который жил дома и ходил к нам в начальную школу. Я никогда не видел, чтобы они разговаривали как братья. Казалось, эти двое вообще не связаны между собой. Но самое ужасное, что дом Оливера находился менее чем в миле от школы, и при этом, похоже, ему запрещалось там появляться. На Рождество и каникулы Оливер оставался со священниками. Хотя из окна коридора возле лаборатории на верхнем этаже был виден его дом. Много-много раз я заставал Оливера на подоконнике, часто с моим биноклем. Он сидел и наблюдал, как члены его семьи входят и выходят из дверей. Почему-то сейчас это кажется более трагичным, чем тогда. В мужском мире школы-интерната не было места сентиментальности или сочувствию. Даже страдая, мы научились хорошо это скрывать.

Мы с Оливером подружились на втором году моего обучения, и это произошло само собой. Уж точно не выбирали друг друга. Просто потому, что у остальных была компания, а мы – два задрота, с которыми никто не хотел тусоваться. Мое уродство и очевидное одиночество Оливера сделали нас изгоями. Он называл нас «чудилами». Мы не были ни «крутыми чуваками», ни «мамочкиными сынками». Поэтому, не являясь частью ни одной из тусовок, мы лавировали между ними, временами впадая в немилость к одной и пытаясь прибиться к другой. Мне кажется, мы доверяли друг другу. Оливер верховодил в нашей дружбе, что, на самом деле, меня устраивало. Я в основном соглашался со всем, что он говорил, но он не был ни бунтарем, ни любителем ненужного риска, поэтому мы никогда не попадали из-за него в неприятности. Он никогда не говорил о моем пятне, а я никогда не упоминал о его матери. В те дни это могло стать основой крепкой дружбы.

Он интересовался моей семьей и постоянно просил пересказывать всё происшедшее со мной во время домашних каникул. Не имея своей матери, он хотел знать всё о моей. Отец Оливера навещал его, наверное, раз в год или полтора. За несколько недель до этого Оливер приходил в состояние беспокойства, изо всех сил стараясь улучшить успеваемость и избежать даже намека на неприятности. Думаю, он ждал этого визита в равной степени с нетерпением и страхом. Когда моя мама или другие родители приезжали навестить детей, они всегда привозили им подарки, обычно коробку сластей или даже, если родители крутые, набор дротиков, водяных пистолетов или другого оружия ограниченного поражения.

Перед посещением родителей мальчик становился особенно популярным, потому что от него ждали, что он может чем-то поделиться. Некоторые считали, что Оливер жадничает и оставляет всё себе, но я точно знал, что это не так. Его отец не приносил ему ничего. Лишь однажды подарил книгу псалмов.

В конце моего второго года обучения, когда уже приближались летние каникулы, мама предложила пригласить Оливера погостить у нас на ферме. Честно говоря, я не был уверен, что это хорошая идея. Одно дело вместе болтаться в школе, мастерить катапульты из веток и шпионить за школьной медсестрой и ее дружочком отцом Джеймсом, но школа и дом – это разное. Атмосфера у меня дома была совершенно женской, мама-вдова и три мои сестры, а Оливер рос, окруженный почти исключительно мужчинами, за исключением вышеупомянутой медсестры и нескольких веселых уборщиц. Я помню, меня беспокоило, как он воспримет мою семью и наоборот, но никаких сложностей не возникло. Все женщины моей семьи влюбились в него. Мама буквально была готова усыновить, и я с неудовольствием наблюдал, как мои сестры проходят разные стадии романтического влечения. Уне, самой младшей, было девять, и она не слезала с колен Оливера и часто просила его почитать. Тринадцатилетняя Мишель изобразила внезапное любопытство ко всему, что интересно гостю, и проводила много времени выпекая новые деликатесы, пытаясь ими его очаровать. Шестнадцатилетняя Аойфе, на год старше нас, попробовала другую тактику, притворяясь, что не замечает его, но почему-то всегда оказывалась полураздета и взяла манеру раскидываться на различных предметах мебели в таких позах, которые иначе как развратными не назовешь.

Оливер отнесся к этому спокойно. Уверен, он был немного смущен, но, думаю, ему это все-таки льстило. Наверное, он впервые оказался рядом с женщинами своего возраста. Сначала он был застенчив и чрезмерно вежлив, но потом расслабился, и его практически приняли в члены семьи. Изначальный план состоял в том, что он пробудет с нами три недели. Наверное, у него был уговор с отцом, что Оливер должен зарабатывать себе на жизнь, но мы в любом случае привыкли работать летом, так что он ничем не выделялся. Оливер с гордостью отправил свою первую открытку отцу, в которой рассказывал, как хорошо он проводит с нами время, и уверял, что при этом усердно трудится. Два дня спустя моей маме позвонил мистер Райан и велел немедленно вернуть Оливера в школу. Тот должен был провести с нами еще восемь дней, но отец Оливера не терпел возражений и не объяснил причин изменения планов. Помню, как мама расстроилась и перед тем, как мы посадили Оливера на поезд в Дублин, купила ему новый комплект одежды. Оливер стоически попрощался с нами. Он не подвергал сомнению решение отца и не выражал негодования. Казалось, ему все равно, но я отчетливо помню блеск слез в его глазах, когда мы махали ему на прощание с платформы, сестры посылали воздушные поцелуи, а моя мама тоже была явно опечалена.

Мы так и не узнали причин внезапного отъезда Оливера. Насколько я знаю, он просто вернулся в школу и провел остаток лета со священниками. Мама была уверена, что его отец действовал назло, потому что из открытки понял, что Оливеру с нами хорошо, и захотел положить этому конец. Боюсь, другого объяснения быть не может. Трудно поверить, что кто-то может быть так жесток к своей собственной плоти и крови. Думаю, мы никогда не узнаем причин этого, если Оливер не напишет автобиографию. Но не уверен, что ему позволили бы это сделать сейчас.

Когда мы окончили школу, Оливер поступил в колледж, а я вернулся на ферму. Время от времени мы встречались в Дублине, чтобы пропустить по стаканчику. По слухам я знал, что он снял маленькую квартирку в Ратмансе и ему приходится по утрам и выходным работать на фруктово-овощном рынке, чтобы платить за нее. Думаю, как только он получил образование, его отец умыл руки, посчитав, что его долг выполнен.

Оливер проводил лето, работая за границей, чтобы оплатить обучение, и, думаю, за это время избавился от детских травм и обрел уверенность в себе. Однажды летом он отправился с группой из колледжа работать на винограднике. Кажется, там произошла какая-то связанная с пожаром трагедия, но подробностей я не знаю, так как примерно в это время мы потеряли с ним связь.

В декабре 1982 года я получил приглашение на свадьбу Оливера с девушкой по имени Элис, которая иллюстрировала написанную им книгу, что очень меня обрадовало. Я был счастлив, что он нашел и любовь, и помощника. Но в то время мать лежала в больнице, и я не смог приехать на свадьбу. Мне было очень жаль. Как хотелось бы отпраздновать этот счастливый день вместе с ним!

Через несколько месяцев мне пришло приглашение на презентацию первой книги Оливера. Сначала я был сбит с толку, так как имя автора в приглашении было Винсент Дакс, но когда позвонил, чтобы выяснить, в чем дело, издатель сообщил мне, что это Оливер.

Там было всего десять или двенадцать человек; отец Дэниел из школы, двое-трое друзей Оливера по колледжу, с которыми я встречался пару раз, конечно, его агент, люди из издательства и его новая жена, оказавшаяся очень милой, теплой и любезной. Помню, она настаивала на том, что, хоть она и проиллюстрировала книгу, это был вечер Оливера и его успеха.

Оливер был на взводе, и я сразу понял почему. Похоже, он ждал отца. Запуганный мальчик наших школьных времен, отчаянно пытающийся произвести впечатление на своего сурового родителя, еще не полностью исчез. Весь вечер, пока люди поздравляли его, а он читал отрывки из книги, глаза Оливера постоянно косили в сторону двери. В конце концов я прямо спросил его об этом. Он бросил на меня взгляд, означавший, что это не мое дело и оно не подлежит обсуждению. Позже мы пропустили несколько стаканчиков у Нири, и Оливер немного расслабился. Я спросил, почему он взял псевдоним. Он смутился, и я догадался, что, скорее всего, на этом настоял его отец.

С тех пор я видел Оливера всего несколько раз, но заметил, что всякий раз он казался всё более непринужденным, легко поддерживал разговор и всё пренебрежительней относился к нашему общему детству. Наконец он перестал отвечать на мои звонки и на приглашения.

Иногда Оливер появлялся на телевидении в литературных обозрениях или выступал в качестве эксперта по радио, и мне представлялось странным, что в прошлом мы были по-настоящему близки.

Когда я вырос, встретил Шейлу и у нас родился маленький Чарли, я часто думал о том, каким должно быть отцовство. Мой собственный отец убил себя работой и почти не присутствовал в нашей жизни; отец Шейлы был местным врачом-терапевтом в Иништиге и, судя по всему, более озабочен своей практикой, чем семьей. У других отцы были драчливыми алкоголиками или лентяями, неспособными обеспечить свою семью. Никто не идеален. Я сделал для Чарли всё, что мог, и теперь он прекрасный молодой человек, которым можно только гордиться. Однако некоторые мужчины не должны быть отцами. Они просто не созданы для этого.

10. Оливер

Мои первые воспоминания смутны. Темная комната дома в готическом стиле. Бо́льшую часть дня я проводил в одиночестве, но иногда кормить меня приходила пожилая дама. Она была добра ко мне. Кажется, ее звали Флер, или, может, это просто имя, которое я ей дал. Помню, мне сказали, что сегодня мне следует быть осторожным и не испачкаться, потому что меня собирается навестить отец. Но я случайно пролил на рубашку немного кетчупа, и мне не разрешили увидеться с ним. Флер была француженкой, и, возможно, я заговорил по-французски раньше, чем на английском. Она научила меня немного читать на обоих языках. Иногда она обнимала меня и называла своим pauvre petit cœur (бедным маленьким сердечком). Помню, как ко мне в комнату зашел отец и Флер занервничала. Он уставился на меня, а затем грубо потянул к себе и начал рассматривать мои волосы и зубы. Что он искал? Тогда я заплакал, а он накричал на женщину и вышел из комнаты, хлопнув за собой дверью.

Флер сказала мне, что отец женится на леди по имени Джудит. Однажды я видел ее с верхней площадки лестницы. Она была белокурой и очень красивой. Помню, мне тоже хотелось стать белокурым, как она. Она меня не видела, и я никогда с ней не разговаривал. Мне не разрешили присутствовать на свадьбе.

Следующее воспоминание – Флер собирает мне чемодан. Она притворялась веселой, но глаза ее были влажными. Сказала, что мне предстоит большое приключение и что у меня будет много товарищей по играм. Я был радостно взволнован, но у ворот интерната понял, что Флер не пойдет туда со мной, схватил ее за ноги и умолял не оставлять, но ласковый священник взял меня на руки и отвлек игрушечным грузовиком, а когда я повернулся, чтобы показать его Флер, ее уже не было.

Я оказался одним из самых младших мальчиков в школе, но освоился там быстро. Во-первых, не привык к избытку внимания, и постоянная суматоха вокруг зачаровала меня. Во-вторых, не тосковал по дому, в отличие от других мальчиков, потому что, как теперь знаю, человек тоскует не по дому, а по людям в нем. Я немножко скучал по Флер, но не очень сильно. Я не был самым популярным в классе, но старался изо всех сил стать первым в учебе. Другие мальчики рассказывали мне о своей жизни с мамами, папами, братьями и сестрами, и я начал понимать, что отцы бывают суровыми и единственный способ ублажить их – это получать хорошие оценки.

Но как бы усердно я ни учился и какими хорошими ни были бы мои оценки, мне не удалось завоевать одобрение отца.

Мне не разрешали возвращаться домой на каникулы, и всё лето я болтался в школе со священниками. Раз в два года мой отец навещал их, и мы оттирали школу до последнего пятнышка. Они трепетали перед ним не меньше меня, потому что это была епархиальная школа, а мой отец контролировал ее финансирование. Именно он решал, сколько денег получит то или иное учебное заведение. Я сидел у директорского стола, а мой отец стоял позади меня, отказываясь присесть или выпить чаю. Я старался держаться как можно незаметней, но не мог контролировать свои пальцы, застегивающие и расстегивающие пуговицы на манжетах. Отец Дэниел докладывал, что у меня всё хорошо, даже когда это было не так. Отец просил показать мои табели успеваемости и справлялся о моем здоровье, а потом уходил, не прикасаясь ко мне и не глядя в мою сторону. Отцу Дэниелу было неудобно передо мной, и он пытался подшучивать над этой отчужденностью.

– Какой он у тебя занятой! Правда?

Именно отец Дэниел рассказал мне, что у меня есть младший брат Филипп, родившийся через год после того, как мой отец с Джудит поженились. Блондин, как и его мама. Он поступил на дневное начальное отделение в школу, в которой я учился в интернате для старшеклассников. В каком-то смысле он рос на моих глазах, потому что я мог видеть дом отца из верхнего окна и у меня был фактически в вечном пользовании бинокль Стэнли, с помощью которого я шпионил за новой семьей отца. Наблюдал, как мой брат приходил и уходил из дома; смотрел, как Джудит возится в саду; смотрел, как они вместе стоят у ворот и любуются новой машиной отца. Я завидовал Джудит и Филиппу.

Школьные спортивные состязания стали особым видом пытки. В первые несколько лет, когда думал, что отец может вдруг появиться на них, я старался изо всех сил и за несколько недель начинал вставать пораньше и тренироваться дополнительно. Если отца не интересуют мои достижения в учебе, может, он впечатлится успехами в спорте? Поначалу я каждый год выигрывал медали и призы, но отец так и не появился.

В школу приезжали семьи других мальчиков, разодетые матери, от которых так сильно пахло духами, что слезились глаза, в сопровождении отцов в их до блеска отполированных автомобилях. Капризные и шумные братья и сестры, визжащие и истерично орущие младенцы, закутанные в пастельных цветов пеленки. Нарочитые объятия, ласковое взъерошивание волос и мужские рукопожатия. А после спортивных мероприятий на лужайках устраивался грандиозный пикник, где семейства сидели на траве, сбившись в кучки. В такие дни отец Дэниел делал всё возможное, чтобы отвлечь меня, придумывая задания «особенной важности». Даже когда я не завоевывал никаких медалей, он удостаивал меня особого упоминания.

Я никогда не терял надежды, что однажды отец вспомнит обо мне. В моих фантазиях он внезапно понимал, что ошибался на мой счет и что я не был плохим мальчиком. Он приходил в школу, забирал меня домой и говорил, что я замечательный сын.

И в предпоследнем классе Сент-Финиана я очутился на седьмом небе от радости, наконец-то увидев, как мой отец приехал на черном «мерседесе» вместе с Джудит. Вообще-то они могли бы прийти и пешком, но, думаю, машина была статусной вещью и ее следовало демонстрировать. Они припарковались на автостоянке у школы, и я побежал к ним по дорожке. Сердце мое колотилось в отчаянной надежде, что фантазии могут стать реальностью. Эта радость сменилась горьким разочарованием, когда я увидел, как с заднего сиденья вылезает Филипп, и понял, что отец здесь из-за него. Бег мой замедлился, и я остановился посреди дорожки, не зная, возвращаться или нет, но было уже поздно. Отец поднял глаза и увидел меня. Он быстро кивнул мне и поднял руку, и я на секунду подумал, что он подзывает меня. Но тут он посмотрел на Джудит, которая выглядела испуганной, и то, что могло оказаться взмахом приветствия, оказалось жестом отстранения, и стало понятно, что мне не рады в их компании. Остаток дня я симулировал болезнь и прятался в лазарете, пока праздники не кончились.

В следующем году я не участвовал ни в одном из праздничных мероприятий, сославшись на подготовку к экзаменам. Я просидел в библиотеке целый день, пытаясь отвлечься от музыки, аплодисментов и смеха. Потом пришел Стэнли с тортом, который его мама испекла специально для меня. У меня закружилась голова, и я затеял с ним шутливую драку, раздирая торт и швыряясь пригоршнями джема и бисквита в него, в стены, в светильники и портреты бывших учителей. Мы смеялись, пока не закололо в боку, но мое ликование имело другую природу. Граничило с истерикой.

В те годы Стэнли был моим другом, самым настоящим. К старшим классам я понял, что отличаюсь от остальных. За обеденным столом они говорили о праздниках, кузенах, ссорах с сестрами, рождественских подарках и политике. Я не мог участвовать в этих разговорах. А еще я отличался тем, что был вопиюще беден. Форму мне подобрали в школьной кладовке из старых утерянных кем-то вещей. Денег, чтобы купить ее в магазине, у меня не было. Существовала какая-то негласная договоренность, что отец Дэниел обеспечит меня всем необходимым. Не знаю, была ли это инициатива моего отца или просто проявление доброты со стороны отца Дэниела. Я подозреваю последнее. Но подросток часто хочет, помимо вещей первой необходимости, и чего-то другого. Не мог же я просить отца Дэниела покупать мне бомбы-вонючки, пластмассовые трубки для плевалок, леденцы или неприличные журналы.

Стэнли Коннолли делился со мной всем этим, и, на самом деле, именно Стэнли в первый раз в жизни познакомил меня с тем, что такое настоящая семейная жизнь, когда я приехал в гости на их ферму в Килкенни. Впервые в жизни я оказался окружен женщинами. Мать Стэнли – вдова средних лет, и еще у него было три сестры. Они приводили меня в ужас. Я уже достиг половой зрелости и во мне вовсю бурлили гормоны. Был высоким и сильным для своего возраста и легко справлялся с работой на ферме, но по вечерам, когда семья собиралась на ужин, шум и болтовня девочек раздражали меня. Я чувствовал, будто меня заперли в клетке с экзотическими животными.

Они были невероятно добры и щедры ко мне, и, как теперь понимаю, девочки открыто флиртовали со мной. По идее, это внимание должно было мне льстить, но я чувствовал, что оно незаслуженно и в любую минуту может обнаружиться мой обман. Все поймут, что мальчик, недостойный собственной матери, не должен находиться в такой счастливой семье, среди женщин. Мне казалось, что эти существа непонятной природы могут всем скопом напасть. Убить меня. Съесть. По той же причине я не люблю кошек.

Мать Стэнли постоянно суетилась вокруг меня. Она хотела знать, какая еда мне нравится, и мой неразвитый вкус выдал меня, потому что на самом деле я различал еду по дням недели. Понедельник: бекон с капустой; вторник: сосиски с картофельным пюре и так далее. Употребление настоящего сливочного масла, домашнего хлеба, свежего мяса и овощей вне расписания оставляло во мне чувство беспокойства. Мне нравилась рыба, которую мы ели по пятницам. «А что это за рыба?» – спросила она, и я не смог ответить, но сказал, что она белая, треугольная и около четырех дюймов в длину. Миссис Коннолли рассмеялась, но я видел, что ей грустно за меня, и с тех пор она начала пытаться пробудить к жизни мои вкусовые рецепторы, что было очень мило с ее стороны, но только усугубляло мое беспокойство. Из вежливости я ел всё, что дают, но мой желудок был настолько непривычен к такому изобилию, что желудочные спазмы иногда не давали мне уснуть до рассвета. В один из таких вечеров я решил, что когда вырасту, то узнаю о еде всё. Чтобы мне никогда больше не было стыдно.

Хотя я не осознавал степени своей оторванности от нормальной жизни, мне было неловко быть объектом их жалости, или восхищения, или чего бы то ни было. И когда отец приказал мне уехать, то испытал почти облегчение. Стэнли был свидетелем моей бедности и одиночества и, думаю, знал о моих обстоятельствах больше, чем я ему рассказывал. Это смущало меня, поэтому я не прилагал усилий, чтобы поддерживать с ним связь, когда покинул школу, женился и добился литературного признания в доказательство того, что не был неудачником. Но к тому времени прошло слишком много лет, и у нас было мало общего, кроме воспоминаний об общих играх.

Много лет назад я поехал в город на встречу с издателем и пришел раньше срока. Был прекрасный, теплый летний день, и мне пришло в голову прогуляться по Сент-Стивенс-Грин. Проходя мимо детской площадки, я увидел, как Стэнли катает маленького мальчика на качелях. Сходство было необычайным, хотя мальчик избежал пятна, обезобразившего лицо его отца. Стэнли стал старше, в его волосах появились седые пряди, которые он по-прежнему зачесывал набок в тщетной попытке скрыть отметину.

Стэнли не отводил глаз от сына, будто не мог поверить в свою удачу. Они с мальчиком находились в собственном мире, не обращая внимания на странного, подсматривающего за ними человека. Мальчик откинул голову и от души захохотал, раскачиваясь всё выше, и больше всего на свете мне хотелось стать им. Хотя бы на мгновение насладиться отцовской любовью и вниманием. Затем мальчик затормозил качели, упершись своими маленькими сандалиями в гравий. Он спрыгнул и подбежал к рыжеволосой даме, сидящей на скамейке неподалеку. Ее накрашенный рот расплылся в улыбке, она подхватила мальчика на руки, и он уткнулся лицом в мягкий изгиб ее шеи. Меня охватила зависть.

Я услышал громкий кашель за спиной и, обернувшись, увидел пристально смотрящего на меня смотрителя парка в грязной униформе. Я понял, как это выглядит – взрослый одинокий мужчина, пялящийся на детскую площадку. «Что за больной ублюдок», – подумали мы друг о друге, и, разгневанный, я немедленно ушел, заскочив по дороге в паб Питера наскоро выпить «Джеймсона». Чтобы перед встречей унять свои застегивающие и расстегивающие манжеты руки.

Возможно, мне следовало завести детей от Элис, но я знал, что любой ребенок будет напоминать мне маленького французского мальчика, такого обаятельного и озорного. И давно умершего. Я мог бы даже стать отцом брату Элис Юджину, но что-то подсказывало мне, что если мой отец так ненавидел меня, сильного, красивого и успешного молодого человека, то Юджин, страдающий психическим расстройством и с избыточным весом, привел бы его в ужас.

11. Юджин

Дом Святой Екатерины

НОМЕР ПАЦИЕНТА: 114

ГОДОВОЙ ОТЧЕТ: 17.12.1987

ИМЯ: Юджин О’Рейли

ДАТА ПОСТУПЛЕНИЯ: 22.07.1987

ДАТА РОЖДЕНИЯ: 17.05.1959

РОСТ: 5 футов 8 дюймов (173 см)

ВЕС: 16 стоунов 9 фунтов (105 кг)

ВОЛОСЫ: каштановые

ГЛАЗА: голубые

УМСТВЕННЫЕ СПОСОБНОСТИ: Юджин обладает ограниченным интеллектом, его умственный возраст оценивается в семь или восемь лет. Не умеет ни читать, ни писать, хотя ему нравится иметь книги. Необходима помощь в одевании (пуговицы, шнурки). Может питаться сам, но под наблюдением, так как ест, пока у него не отберут еду. Туалетом в основном пользуется без посторонней помощи. Телевизор не смотрит, но любит музыку, хотя его реакции на музыкальные произведения иногда расстраивают других пациентов. Юджин не подозревает о своем крупном телосложении и физической силе.

ИСТОРИЯ ПАЦИЕНТА: Юджин О’Рейли был доставлен в июле этого года своим шурином Оливером Райаном (авторский псевдоним Винсент Дакс). Общее состояние здоровья Юджина было хорошим, хотя медсестра Марион сообщила о нескольких синяках на его предплечьях и теле. Мистер Райан объяснил наличие синяков тем, что во время буйных приступов Юджина приходилось лишать подвижности. Мистер Райан сожалел об инцидентах, приведших к появлению синяков, но утверждал, что у него не было выбора, поскольку Юджин неспособен контролировать эмоции. Мистер Райан сообщил, что Юджин стал проявлять склонность к агрессии после смерти матери в 1986 году и что за ним стало невозможно ухаживать дома, особенно в свете недавней попытки поджога, которая, как настаивает мистер Райан, была злонамеренной. Примечательно, что в этом вопросе между мистером Райаном и его женой, сестрой пациента Элис Райан, существуют некоторые разногласия. Мистер Райан утверждает, что его жена неспособна реалистично оценивать состояние Юджина и его склонность к вспышкам неконтролируемого гнева.

ВЫВОД: для взрослых пациентов с уровнем поражения мозговой деятельности от умеренного до значительного, к которым относится Юджин, насилие и агрессия необычны. Однако очевидно, что в своей оценке Юджина мистер Райан прав, поскольку пациент впал в состояние неистовства, когда понял, что его оставляют на нашем попечении. К сожалению, после ухода мистера Райана двум санитарам пришлось связать Юджина и отправить его в изолятор. Юджину было нелегко освоиться в больнице Святой Екатерины, и он вызвал серьезное беспокойство среди пациентов, в частности, манерой поднимать сидящих пациентов вместе со стульями и бегать по коридорам, держа их высоко над головой. Одних это развлекало, у других вызывало испуг, но мы не могли допустить, чтобы здоровье и безопасность любого из наших пациентов были поставлены под угрозу. Юджина несколько раз наказывали за плохое поведение, и он агрессивно реагировал на физические ограничения. Хотя нам не хотелось применять медикаментозное лечение к Юджину, это стало единственным способом усмирить его буйный характер.

Юджин временами очень словоохотлив, а иногда фактически полностью отказывается от контакта. Мистер Райан предупредил, что на правдивость Юджина нельзя положиться, и действительно, мы обнаружили, что пациент часто обитает в мире фантазий, где воображает себя принцем волшебного королевства. Методом проб и ошибок мы поняли, что лучше всего предоставить Юджина самому себе.

В первые два месяца его пребывания в больнице сестра навещала Юджина почти ежедневно, но ее огорчение при прощании передавалось пациенту, поэтому я приняла решение написать мистеру Райану письмо с просьбой ограничить визиты жены одним разом в неделю. Миссис Райан невозможно убедить в том, что не стоит приносить с собой домашние пирожные и кондитерские изделия, которые ради здоровья Юджина подлежат конфискации.

Норин МАКНЕЛЛИ, исполнительный директор дома-интерната Святой Екатерины

Моя мама любила меня и Элис любила меня и Барни любил меня и Бог любил меня я молился каждую ночь каждую ночь я все еще молюсь и прошу Бога благословить маму на небесах и Элис и моего друга Барни но иногда забываю иногда забываю. Я помню я помню Барни он друг он катал меня на машине его уши торчат как у клоуна ха-ха-ха я так смеялся он щекотает меня рассказывает всякое и делает так что я могу летать он Смешнорож а я принц Блестяшка и он помогает мне сражаца со злой королевой которая делает пи-пи в трусики ха-ха-ха.

Оливер? Ой нетнетнетнетнет. Оливер плохой он украл Элис у меня мамули и Барни где мама я хочу мамулю Оливер сделал мне больно он щипнул меня за руку и сжимал и сжимал у меня был большой фиолетовый синяк. Элис приходит приносит пирожные и читает сказки она говорит что это Оливер сделал принца Блестяшку он его написал но я знаю он этого не делал он этого не делал потому что Оливер злая королева переодетая мужчиной.

Где Барни? Я скучаю по Барни где моя мамочка теперь я помню она мертвая лежит в коробке в глине ей не нравится когда грязно я не хочу быть мертвым почему все мертвецы в глине мой папа тоже в глине но я видел его на фоточках и Элис сказала что он прекрасный чиловек.

Я все время все забываю но я помню как жил в своем доме с мамулей Элис и Барни который навещал меня и рассказывал всякие штуки. Барни рассказал что хочет жениться на Элис и я мог бы жить с ними но это секрет поэтому я никому не говорю и хочу чтобы он торопился потому что Оливер плохой чиловек уже женился раз на Элис и теперь очередь Барни. Элис уехала когда Оливер женился и они жили в квартире в которую я ходил в гости два раза но мне разрешили только в комнату Элис а у Оливера есть запертая зеленая коробка для его сачинений и нам с Элис туда заглядывать нельзя. Мне интиресно что в коробке но Элис говорит что это личное дело Оливера. Однажды я посмотрел на коробку и Оливер накричал на меня только потомушто я смотрел а я думаю что в коробке монстр. После этого мне было нельзя в гости к Элис и было грустно но Барни пришел и почитал мне сказки и мы поехали в его машине и мне было нельзя на переднее сиденье потому что я не могу перестать сигналить Барни думает это смешно но плохие чиловеки в других машинах очень злые очень злые и я должен сидеть сзади.

Мамуля заболела и попала в больницу. Мамуля мертвая. После того, как мамуля ушла в глину Элис вернулась домой жить и это было здорово, я скучаю по мамуле где мамуля ах да мертвая в глине.

Оливер тоже приехал жить в наш дом он злой и обзывает меня нехорошими словами и это мой дом и дом Элис а не Оливера. Я ненавижу Оливера он ударил меня когда Элис не смотрела а потом соврал он назвал меня большой жирной свиньей да я большой и толстый но чиловек сам он свинья которая ворует дом который элисин и мамулин. Еще он сказал что я должен кушать на кухне и теперь это его дом и он главный но мне нравится кухня и мне нравится мамуля и Элис и мой дом но не когда Оливер главный. Оливер взял мое летающее кресло и унес куда-то я не знаю и теперь Барни больше не приходит и не летает меня потомушто он не может без кресла. Оливер однажды упал в саду и я смеялся и смеялся это было весело. Он пошел в больницу а когда Элис вернулась Оливер сказал что это я сделал ему больно у него уже нос длинней некуда у этого Оливера. И он запер меня в комнате и я кричал всю ночь пока Элис не выпустила она плакала и было уже не смешно и мне стало жаль что я смеялся когда Оливер сделал себе больно.

Потом еще раз было я сидел за столиком Элис и причесывал волосы ее серебряной расческой которая была мамулина а мамуля сейчас в глине и вошел Оливер разбил зеркало и перевернул столик. Я испугался и прибежала Элис и большой жирный врун сказал что это я сделал а это не я вот вам крест и мне прямо хотелось помереть а потом у меня день рождения, у меня есть торт с деньрожденческими свечками и я задуваю их и загадываю желание чтоб Оливера тут не было но Оливер на мой день рождения добрый и разрешает мне поиграть в сарае в саду с его зажигалкой в виде самолета но происходит несчастный случай и я очень плохой мальчик, потому что я устроил пожар и помогите! помогите! как в Джейн Эйр одной из любимых книжек Элис. Оливер говорит, что он боится меня и не хочет жить со мной в одном доме ура, счастлив и танцую потому что Оливер уходит но он не уходит должен уйти я и я ненавижу его.

Оливер сказал я должен уехать и жить здесь в Святой Екатерине я не знал что такое Святая Екатерина и я думал там живет святая и сказал «да» если Элис тоже поедет. Он соврал и сказал что Элис тоже поедет и Элис тоже сказала эту большую жирную ложь а потом плакала плакала и это я ее расстраиваю и Оливер тоже говорит что это я ее расстраиваю и я должен идти в церковь Святой Екатерины один. Без мамули.

Я тут с самого начала испугался где святая Екатерина нет никаких святых одни сумасшедшие я знаю что я тоже немного сумасшедший Барни сказал мне что я немного сумасшедший в хорошем смысле но люди которые здесь они настоящие сумасшедшие гораздо сильней сумасшедшие чем я и некоторые из них кричат только не словами а просто шумом а я не люблю кричать и некоторые из них похожи на мертвецов пристегнутых к коляскам и их кормят как младенцев с нагрудниками и везде телевизоры громко еще громче.

А главная тут леди мисс Норин которая вся такая улыбается и смеется когда звонит Оливеру чтобы сказать ему что я был плохим мальчиком я слышу ее сквозь стену из сестринской комнаты но с нами никаких улыбок смеха болтовни только лицо лорда Задаваки и она никого не видит только кричит на медсестер где же мамуля а вспомнил в глине где Элис она приходила по вторникам с пирожными и мы играли в игры только теперь она тоже не приходит. Вначале я был очень испуган и хотел домой в свою комнату в свою кровать к своему проигрывателю который подарил мне Барни но Элис говорит что теперь я живу с двенадцатью друзьями некоторым я не нравлюсь некоторые любят меня сестра Марион моя любимая мне не нравится когда мисс Норин заставляет меня сидеть поджав руки под ноги а Кристи очень старый он писается как я когда-то и мама говорила что это неприлично и я сказал Кристи но он кричал и мисс Норин сказала иди в свою комнату но это не моя комната это всех наша комната потомушто там Кристи Билли Мэлаки Конэл а остальных я забыл как зовут мы живем в одной большой комнате и никаких разговоров когда выключен свет и никаких сказок перед сном и никаких бутербродов с вареньем в постели я помню бутерброды с вареньем которые делал Барни и истории про великана Жадину и ту где Алиса спускается в нору с кроликом но моя история это где есть Смешнорож а я принц вот это моя любимая история Кристи вчера ушел в глину больше не писается слава богу.

Он лежал мертвый в кровати и я попросил его присматривать за мамулей там в глине медсестра Марион моя любимая она бывает днем и угощает меня сладостями это наш секрет. Элис не приходила вчера и на прошлой неделе и еще много недель. Я вижу как мисс Норин и сестра Марион ругаются. Мисс Норин довела сестру Марион до слез сестра Марион спросила меня о Барни и где он живет потомушто я сказал сестре Марион что Барни мой друг и она позвонила ему и теперь он навещает меня каждый день он рассказал что Элис в счастливой стране рисует картинки и летает на стуле. Она не в глине. Он поклялся мне а Барни всегда говорит правду. Барни говорит мы сможем навестить Элис когда я вырасту но я думаю что я уже вырослый. Барни говорит что я должен вырасти еще больше.

12. Оливер

Мой кабинет – комната с высоким потолком в левом дальнем углу дома. Когда отец Элис был жив, он, возможно, использовал ее в качестве конторы или как берлогу, в которой можно уединиться от домашних, но, когда мы переехали, она стала комнатой для игр Юджина. Там хранились его мягкие игрушки, книжки с картинками и старый проигрыватель. Она была грязной и захламленной. В центре комнаты, на старом, дурно пахнущем ковре, стоял стул в стиле шейкер, который, думаю, уместней смотрелся бы на кухне, со спинкой из продольных планок и подлокотниками. За прошедшие годы его много раз красили, и несколько слоев синей, красной и желтой краски шелушились под засаленным налетом. Очевидно, это и было то самое «летающее кресло» Юджина. Полагаю, я должен был быть польщен тем, что моя первая книга вдохновила на создание летающего кресла, но вообще-то это совсем не то, на что я рассчитывал.

Комната оказалась светлой и просторной, с двумя высокими створчатыми окнами, занимающими большую часть стен, одно из которых выходило на лужайку за домом, а другое – на огибающую дом дорожку. Стены оклеены обоями в цветочек и увешаны диснеевскими плакатами, постерами «Дюран Дюран» и обложками альбомов Майкла Джексона.

Это была единственная в доме комната с надежным медным замком, и я настоял на том, что смогу работать только в ней. Элис сначала сопротивлялась, но я убедил ее, что мы можем оборудовать для Юджина другую комнату – ту, что когда-то служила ее спальней (мы переехали в спальню родителей).

Однажды, когда они с Юджином ушли куда-то после обеда, я ободрал комнату до голых стен, разломал там всё и оттащил обломки на костер в конце сада. Последовавший за этим переполох, на мой взгляд, казался преувеличенным. Больше всего Юджин расстроился из-за этого проклятого стула. Будто дом не был полон стульями, гораздо лучшими, чем этот. Юджин рыдал как ребенок, и я понял, что не смогу жить в таком бедламе.

Я переделал комнату под себя. Получилась комната джентльмена с тиковыми панелями, книжными шкафами вдоль внутренних стен и окнами, обрамленными тяжелыми бархатными шторами. Я расчистил давно заброшенный камин и поставил антикварный стол из красного дерева под углом к окнам. Позже на аукционе я купил библиотечное кресло с кожаной обивкой, торшер, который поставил за креслом, а также настольную лампу с зеленым абажуром. Неяркое освещение очень важно. В одной британской компании я приобрел тетрадь для записей в кожаном переплете, а у продавца старинных книг – несколько первоизданий для заполнения моих книжных шкафов. Через пару месяцев комната стала выглядеть кабинетом писателя, и в тех немногих случаях, когда я давал интервью дома, журналисты всегда отмечали, насколько атмосферна эта комната и что именно так они и представляли себе кабинет маститого литератора. Будто для того, чтобы слова потекли рекой, достаточно создать правильную обстановку.

Элис знала, что меня нельзя беспокоить. Мне льстило ее убеждение, что мой гений требует одиночества и тишины. Чем я и воспользовался, когда этот маленький придурок захотел узнать, что находится в зеленой деревянной коробке. Элис никогда не проявляла особого любопытства, но ее брат не таков. Он был одержим. В тех редких случаях, когда я впускал Юджина и Элис в свою комнату, он сразу ковылял к книжному шкафу и начинал смотреть на верхнюю полку, куда я ее положил.

– Что в коробке, Оливер? Что в коробке? В коробке монстр, Оливер? Что в коробке?

– Ничего, – настаивал я, – просто скучные свидетельства о рождении, паспорта и страховки. Ничего, что могло бы тебя заинтересовать.

– Покажи мне! Покажи! Я хочу посмотреть, что в коробке! Покажи, что в коробке! – И топал ногой для убедительности. Тогда я жаловался Элис, что он мешает, и требовал, чтобы она избавила меня от его присутствия. Он часто затаивался за дверью, ожидая, когда я выйду, и, стоило мне ее открыть, кидался на меня: «Что в коробке, Оливер?»

В конце концов я сказал Элис, что не могу писать, пока Юджин с нами. Через какое-то время она согласилась на его переезд, и я нашел соответствующее заведение, которое было готово принять Юджина. Это обошлось недешево, что Элис, кажется, совсем не оценила. Она обвинила меня в «ненависти» к ее брату. Явное преувеличение: я просто не хотел его видеть, и всё.

Элис продолжала ныть в течение нескольких лет. Первые два года она приводила Юджина на Рождество, но каждый раз это вызывало новые ссоры, и я чувствовал, что в наших общих интересах положить этому конец.

В последний раз, когда она привезла его, я улучил момент, когда мы остались на кухне наедине, и рассказал ему одну необычную историю доступными ему словами и очень ясно дал знать, что с его стороны было бы неразумно когда-либо навещать нас снова. После этого он просто ходил вверх и вниз по лестнице, не снимая пальто, взад и вперед, бормоча себе что-то под нос. Элис была вне себя от беспокойства и расспрашивала, что случилось, но, к счастью, он правильно понял смысл моего рассказа и держал свой глупый слюнявый рот на замке. Потом он начал плакать, и Элис отвезла его обратно в приют. Позже, когда я указал на мудрость своего решения не делить кров с явно неуравновешенным ребенком-переростком, она ушла из дома и не возвращалась три дня. Ее первая попытка бунта. Хотя я знал, что она вернется. Никогда в этом не сомневался. Она слишком сильно любила меня. И мне больше никогда не пришлось видеть этого шута, хотя Элис упорно навещала его.

Как только Юджин убрался с моего пути, я погрузился в рутину, нарушенную лишь в девяносто третьем году Мойей, переехавшей в соседний с нами дом. Она и ее зануда муж сразу же подружились с нами. Я льщу себя надеждой, что моя известность произвела на Мойю некоторое впечатление. Похоже, что и она была довольно популярна, поскольку снялась в телевизионной мыльной опере, но я понятия не имел, кто она такая.

Очень скоро она принялась неприкрыто флиртовать со мной. Зимними днями я часто сиживал за своим столом в кабинете, кропотливо разбирая каждое предложение, оттачивая его до совершенства. Иногда я поднимал глаза и видел в соседском саду Мойю, которая развешивала белье, одетая лишь в прозрачное розовое платье и пару туфель на высоких каблуках. Должно быть, ей было холодно. Она ловила мой взгляд и убегала внутрь, изображая смущение, но на самом деле Мойя ужасная актриса, и представлялось до боли очевидным, что она пытается соблазнить меня.

Я не особо удивился. Ее муж был настолько невзрачным ничтожеством, что не могу припомнить ни одной интересной вещи, которую он когда-либо сказал или сделал. Я лишь иногда видел его, погруженного в садовые работы.

В летние месяцы Мойя демонстрировала себя во всей красе, загорая голой на раскладном шезлонге, аккуратно обращенном в сторону моего заднего окна. Неплохой вид, должен признать.

Когда у нас начался роман, она писала для меня послания на больших листах бумаги и показывала их мне из своего окна. Своего рода семафор с любовными записочками. Тогда я был этим очень тронут. Мне казалось, это так миленько. Нам удалось продолжить наш роман во время работы за границей, особенно в Нью-Йорке, где она должна была сниматься в бродвейской версии «Соларанда». Все это закончилось грандиозным и идиотским скандалом, когда Мойю уволили, после чего она чуть не застала меня в объятиях миленькой актрисочки, заменившей ее. Видели бы вы, как она себя вела – прямо как обманутая жена, но мне удалось уболтать ее, и через некоторое время мы возобновили нашу связь.

В конце концов мне все это надоело, и я снова занялся перестановкой, передвинув мебель в кабинете так, чтобы стол был отвернут в сторону от окна. Мойя оказалась этим недовольна. Но мне нужно было думать о своей жене, я не хотел, чтобы Элис понапрасну страдала.

Когда-то я пользовался пишущей машинкой, но Элис часто говорила мне, что ей почти не слышно моего «клацания», поэтому, когда появились текстовые редакторы, я перешел на них, и теперь у меня есть ультра-мега-турбо-современный компьютер, клавиатура которого настолько тихая, что снаружи непонятно, работаю я или нет. Конечно, сейчас в интернете существует целый мир доступных развлечений, и при желании можно днями разглядывать всякие диковины вроде викторианской порнографии или титановых сверл. А еще есть социальные сети, которые, наверное, проклятие для других писателей, а вот мне подходят идеально. Когда есть свободное время.

Однако, когда я работал над серией «Принц Соларанда», интернет в том виде, в каком мы знаем его сейчас, еще не существовал, и было гораздо меньше способов отвлечься, чтобы заполнить день. Я исчезал в кабинете в 9:30 утра, после завтрака, и запирал за собой дверь. Тишина, покой и одиночество. Брался за газеты и начинал с кроссвордов, от простого к более сложному. Затем читал новости, изучая каждый дюйм «Айриш таймс», «Гардиан» и «Телеграф». Я разбирался во всех политических махинациях, как правых, так и левых, что давало мне полную картину происходящего, полезную для анализа (к сожалению, как бы хорошо информирован я ни был, предвидеть приближение экономического краха мне не удалось. Я потерял по меньшей мере сто тысяч евро на неудачных вложениях – чертов тупой бухгалтер – и теперь знаю, что болгарская недвижимость ничего не стоит, но рисковал не очень сильно).

В 11 утра я выходил, пил чай с печеньем и около получаса слушал по радио передачу «Текущие события». Затем возвращался в кабинет и разбирал письма. Обычно это были приглашения на интервью, публичные чтения и литературные фестивали или письма от аспирантов, пишущих диссертации на основе моих произведений:

Уважаемый мистер Дакс,

я нашел много аллегорических намеков, наводящих на мысль, что ваши детские рассказы в некоторой степени основаны на фактах нацистских преследований евреев до и во время Второй мировой войны, и подумал, не могу ли я обеспокоить вас просьбой об интервью…

Винсент Дакс и собрание его сочинений стало темой не менее восемнадцати диссертаций, и в некоторых из них предпринимались попытки расшифровать мои тексты. Я намеренно не оказывал этим студентам никакой помощи, но они упорно продолжали искать в них потайные шифры и символы.

Элис считала, что мне стоит нанять секретаря. «У тебя же нет времени разбираться со всем этим!» – говорила она.

После обеда я читал час или два, в основном классику, хотя в последнее время у меня появился интерес к Ветхому Завету. Теперь у меня обширная библиотека. Однажды я подслушал, как Элис сказала Мойе: «Я не знаю, где он берет время, чтобы читать все эти книги!» И в самом деле, откуда я брал время?

В какой-то момент со скуки поставил себе несколько тренажеров, чтобы поддерживать себя в форме. «Ты совершенно прав, – сказала Элис, – нужно же как-то отвлекаться в течение дня!»

В 4 часа дня я начинал собственно работу: слово за словом, проверяя каждое при помощи нескольких словарей и тезаурусов, снова и снова переписывая предложения, несколько раз перерабатывая каждый раздел, пока не получалась правильная конструкция. Я позволял себе заниматься этой работой всего один час в день. Мне нужно было растянуть время.

– Ты, должно быть, совсем вымотался! – говорила Элис, когда видела меня выходящим из своего кабинета. Я соглашался и снисходительно улыбался ей. Элис чертовски усердно работала над своими иллюстрациями, и поэтому я иногда даже брал на себя готовку, за что она была мне благодарна.

Если вам кажется, что я издеваюсь над Элис, то вы ошибаетесь. Она очень старалась. Она всегда была предана мне. Это замечательное качество для жены.

13. Мойя

Я была потрясена до глубины души, когда услышала, что Оливер сделал с Элис. Все только и говорят об этом. Но ведь, насколько я знаю, он никогда не был склонен к насилию. А уж кому и должно быть известно об этом, так это мне. Если б такое случалось раньше, Элис, несомненно, рассказала мне. Я так рада, что меня не будет на суде. Не всякая реклама хороша. Оливер, конечно, никогда не поднимал на меня руки. Да, я видала его раздраженным, да, он с некоторыми причудами, а ближе к концу наших отношений бывал даже откровенно грубым, но в первые-то дни я знала его совершенно другим.

Мне всегда казалось, что Оливер достоин большего, чем Элис. Просто она не в его стиле. Наверное, звучит нелепо, если вспомнить, как долго они женаты, но любой видевший их вместе сказал бы то же самое. Ну, может, и не сказал бы, но подумал бы точно. Так или иначе, их с Элис нечасто видели вместе на вернисажах и светских мероприятиях, поэтому, думаю, Оливер был согласен со мной. Он говорил, это у нее от застенчивости. На ее месте я бы не спускала с него глаз.

Впервые я познакомилась с Райанами, когда мы переехали в дом по соседству; стало быть, около двадцати лет назад. Кейт и Джерри в то время были совсем малышами. Странно, что дом когда-то принадлежал родителям Элис, потому что он всегда казался мне территорией Оливера.

Я решила познакомиться с ними при первом же удобном случае. Оливер был известен мне под именем Винсент Дакс. Кон неохотно пошел со мной; в таких случаях он чаще всего нерешителен. Но я настояла. Оливер открыл сам. Я чуть не упала в обморок. Он ведь по-настоящему красивый мужчина. Такой тлеющей, смуглой красотой. Сказывалась многолетняя привычка ухаживать за собой. Ох, у нас так много общего.

Я уверена, что влечение между мной и Оливером возникло мгновенно. Кон так этого и не понял, как, к сожалению, не понимает и большинства других вещей. Раньше мне приходило в голову, что если бы жизнь была устроена справедливо, то Кон оказался бы с Элис, а Оливер со мной, и мы все жили бы долго и счастливо.

Видит бог, много лет подряд я делала всё возможное, чтобы свести Кона и Элис вместе, но, увы, безуспешно. У моего муженька не хватает воображения, чтобы заметить появившуюся возможность. Думаю, он наскучил бы ей до чертиков, но она всегда была такой услужливой, что, уверена, не возражала бы. Это бы так упростило нам задачу. Оливеру и мне.

Элис, хоть и была художницей, вовсе не выглядела хоть сколько-нибудь артистичной. Была старомодна и не без лишнего веса. Носила уродскую одежду и обладала коллекцией самых отвратительных кардиганов, которые я когда-либо видела. Но она обожала Оливера. Это было заметно за милю. Вряд ли ее можно в этом винить.

Нас же с Коном не объединяло ничего, кроме воскресного обеда. Кон любит поесть. К его чести должна сказать, что он всегда хвалит мою стряпню. К концу моего первого года с Коном я поняла, что совершила ошибку. Мне следовало уйти от него, но к тому времени я была беременна Кейт, а Джерри родился еще через два года.

Кон – отличный отец, надо отдать ему должное. Он всегда терпелив с детьми, и я прямо не понимаю, как смогла бы вырастить их самостоятельно. Он скучный, и это прекрасно, если вам нравятся такие вещи. Некоторые женщины были бы счастливы выйти за него. Он дантист. Зарабатывает много денег. Его работа состоит в том, чтобы заглядывать в маленькие замкнутые пространства, наполненные гнилью и разложением. Он искренне этим увлечен. Этим – и еще садоводством. Когда несколько лет назад другие дантисты начали заниматься косметической стоматологией, инъекциями ботокса и подкожными наполнителями, смогла ли я убедить Кона заняться этим? Нет, черт меня подери, не смогла. Как я уже говорила, никакого воображения. Он смог бы сэкономить мне на операциях целое состояние.

У меня нет никаких причин злиться на него. Не хотелось бы показаться придирчивой. Просто он для меня вроде нелюбимого питомца. Он вам не нужен, но вы же не желаете причинить ему боль или вред. Думаю, он любит меня, и это крест, который я должна нести.

Оливер – совершенно другой, во всех отношениях. Он был недосягаем. Именно это делало наши отношения такими восхитительными. Я знала, что и он восхищался мной. И достаточно часто ловила его на том, что он подглядывает за мной из окна кабинета, чтобы понять это. Но знала, что соблазнить его будет легко. Иногда такие вещи просто очевидны.

Это случилось где-то в середине девяностых, когда я играла роль королевы в мюзикле по первой книге Оливера «Принц Соларанда». Оливер иногда появлялся на репетициях, чтобы посмотреть, как идут дела, или ознакомиться с предполагаемыми изменениями в тексте. Для написания либретто был нанят другой писатель, Грэм. Оливер был слишком занят. Грэм пришел в восторг от того, как легко Оливер отнесся к его сценарию. Обычно писатели очень нервничают по поводу изменений или правок, но Оливер был согласен со всем – даже когда в реплики персонажей или сюжетную линию вносились довольно существенные изменения, он охотно принимал это.

После первой репетиции Оливер пригласил нескольких из нас на ланч в L’Étoile Bleue, обычное место встреч актерского сообщества, которое держат Майкл и Дермот, самая известная гей-пара Ирландии. Оливер угощал щедро. К тому времени я уже была с ним накоротке – все-таки соседи, – и мне не составило труда продержать его весь вечер около себя. Вполне естественно, что после ужина Оливер предложить подвезти меня домой. Немного вина в ресторане ослабило мой самоконтроль, и, когда мы приближались к Авеню, я поймала себя на том, что рассказываю Оливеру, как он привлекателен. Я знала, что это рискованно. Предполагалось, что мы с Элис подруги, и ничто в поведении Оливера не говорило о том, что он неравнодушен ко мне. Так что я была, мягко говоря, довольна, когда он положил руку мне на бедро.

– Не хочешь покататься?

Не могу утверждать, что не понимала, что он имел в виду. В течение следующих двух десятилетий мы продолжали время от времени «кататься». В первые дни это казалось дико волнующе. Это был мой первый роман – в смысле, первый, который действительно что-то значил. Я сильно влюбилась в Оливера и постоянно представляла себе, как сложилась бы наша жизнь, если бы мы могли быть вместе.

В девяносто шестом году было объявлено, что после успешных показов в Дублине и Лондоне «Принц Соларанда» отправится на Бродвей и Оливер проведет там с нами несколько недель. Я подумала: вот он, мой большой шанс. Первый сезон должен был длиться шесть месяцев с возможностью продления, если мы добьемся успеха. Я обязательно получу предложения в кино, мы с Оливером оставим наших супругов и в конце концов переедем в Лос-Анджелес и станем звездами Голливуда. Как Артур Миллер и Мэрилин Монро (если бы они жили долго и счастливо).

Оливера поселили в «Нью-Йорк Плазе» его американские издатели, собиравшиеся потрещать с ним и его агентом по поводу прав на экранизацию, а меня и некоторых других актеров разместили в каких-то убогих апартаментах в Ист-Виллидж. Кон, конечно, тоже хотел поехать. Мы никогда не были в Нью-Йорке. Я сказала, что в этом нет смысла – у меня не будет возможности проводить с ним время: первую неделю или две – репетиции, потом несколько недель предварительных показов и дальше пресс-конференция и восемь выступлений в неделю. Я знала, что и Элис не поедет. Она никогда не сопровождала Оливера в его рекламных турах. Такая домашняя птичка.

Несмотря на восторженные отзывы в Дублине и Лондоне, бродвейские продюсеры хотели внести некоторые изменения. Существенные изменения. Только пятеро из нас, участвовавших в оригинальной ирландской постановке, оставались в шоу. Кордебалет должен был стать полностью американским. Нам пришлось работать с новым американским режиссером Тагом Бломенфельдом. Эшлинг, наш ирландский режиссер, рвала и метала от ярости, но ее мнение ни в грош не ставилось, и она была вынуждена бессильно наблюдать, как Таг переделывает сцены и вносит совершенно ненужные изменения, чтобы как-то оправдать свой огромный гонорар. С Тагом мы не поладили с самого начала, вероятно, потому, что при первой встрече я приняла его за помощника костюмера и отдала ему свои колготки – отнести в корзину для белья. Он был оскорблен и не захотел отшутиться, как нормальный человек. Наши отношения становились всё хуже и хуже. Он пытался сокращать мои реплики и половину времени прятал мою героиню от зрителей за массивными декорациями. Пытался заставить меня петь финал в другой тональности, не подходившей моему голосу. Перед всем актерским составом сказал мне, чтобы я перестала «всё портить». Вот же говнюк.

Думаю, в труппе ходили слухи, что я встречаюсь с Оливером, и не то чтобы кто-то сказал мне это в лицо, но было несколько неприятных намеков и неловких пауз, когда мы вместе приходили в театр или репетиционный зал. Я горько жаловалась на изменения, которые вносил Таг, но Оливер парировал, что у него здесь никакого влияния нет и он ничего не может сделать.

Репетиционный период оказался напряженным, но время от времени нам удавалось урвать несколько часов вместе. Это были чудесные дни, и мы неплохо проводили время в обычных туристических развлечениях: Эмпайр-стейт, Рокфеллер-плаза, Гуггенхайм, Метрополитен, Фрик, катание в конном экипаже по Центральному парку.

Однажды вечером мы ужинали у Сарди. Оливер всегда умел подкупить метрдотеля, чтобы тот выделил нам хороший столик. Я была впечатлена. Потом заметила за соседним столиком Аль Пачино. Хотела подойти и представиться, но Оливер сказал, что мы должны оставить его в покое. Однако он поменялся со мной местами, чтобы я могла оказаться к Алю лицом. Я попыталась поймать его взгляд, но безрезультатно. Несколько раз выходила в дамскую комнату, чтобы пройти мимо него, но вынуждена предположить, что он просто не знал, кто я такая, хотя мое лицо было намалевано на плакате в натуральную величину всего в двух кварталах отсюда. Оливер находил всё это очень забавным. В конце трапезы, когда мы выходили из ресторана, метрдотель передал мне записку. Когда развернула ее, там было написано: «Рад тебя видеть, малышка. Желаю удачи с шоу! Аль». Я чуть не умерла и уже собиралась бежать обратно поблагодарить мистера Пачино, но Оливер наотрез отказался и много позже признался, что просто заплатил метрдотелю, чтобы тот написал записку. Я чувствовала себя немного глупо и поначалу разочаровалась, но, должна признать, это был добрый поступок. Именно таким человеком я и считала Оливера. Обаятельным и заботливым.

В компании Оливера было просто отлично. Он очень начитанный и знает буквально всё, так что скучный поход в художественную галерею мог превратиться в кучу ужасно интересных рассказов о биографиях художников или жизни во времена, когда была создана картина. Еще у него необычное чувство юмора, ну, и просто он выглядел как знаменитость. Швейцары и официанты всегда подчинялись ему. У него властный вид, необычный для ирландских мужчин. Уверенность.

Нью-Йорк – очень шумный город, полный жизни в ее лучших, худших и самых странных проявлениях. Считаю, было бы романтичней, если бы Оливер держал меня за руку или что-то такое, но он никогда не отличался сентиментальностью и проявления нежности оставлял за дверью спальни.

Я пыталась поближе узнать его во время наших прогулок, расспрашивала о детстве или семье, но он менял тему или отвлекался, и у меня сложилось отчетливое впечатление, что Оливер не любит распространяться о своем прошлом. К моему раздражению, он довольно много говорил об Элис – как великолепны ее иллюстрации, сколько усилий она прилагала, чтобы углубить свои кулинарные познания, о том, как она уважала его и всегда советовалась, прежде чем сделать крупную покупку. Очень бесило, что он мог петь ей дифирамбы и жадно целовать меня одновременно. Я никогда раньше не встречала человека, который таким бесчувственным образом объединял бы различные части своей жизни. И всё же он был чертовски привлекателен. Я прикусила язык и согласилась с тем, какое необычайное сокровище его Элис, закинув ноги Оливеру на плечи.

Чем ближе к премьере, тем становилось сложнее. После первого предварительного прогона все мои сцены в первом акте, кроме одной, были вырезаны, как и большое сольное выступление после антракта. Маркус, игравший Смехорожа, получил совершенно новую песню, и первый акт должен был теперь заканчиваться каскадерской сценой с летающим креслом и спецэффектами вместо моего большого выхода с хором.

Я была в ярости. Ирландские продюсеры избегали меня и отказывались встречаться. Американцы вкладывали деньги и могли делать всё, что им заблагорассудится.

После десятого звонка домой даже мой агент начал придумывать отговорки, чтобы не разговаривать со мной. Оливер улетел в Лос-Анджелес на очередную серию встреч и должен был вернуться только вечером перед премьерой. Другие актеры, видя, что я попала в немилость к Тагу, старались держаться от меня подальше, опасаясь, что моя отверженность заразна, и я почувствовала, как одинока. Однажды вечером, выпив несколько бокалов джина, я даже позвонила Кону и разрыдалась в трубку от несправедливости.

В день премьеры меня вызвали в театр звонком в восемь утра – нелепое время, чтобы звонить актеру. Когда я поняла, что остальным позвонят в одиннадцать, то начала что-то подозревать. Я прицепилась к помощнику режиссера, требуя пояснить, что происходит. Она сказала, что не знает. Когда я приехала в театр, меня отвели в зал, где находились почти все старшие продюсеры шоу, среди которых сидел Таг. Самодовольный Таг.

– Мы решили переработать роль королевы, – сказал Таг.

– Прошу прощения?

Эшлинг сидела рядом с ним, опустив голову, возилась со своим блокнотом и выглядела ожидаемо смущенной.

– Мы хотели бы поблагодарить вас за вашу работу и самоотверженность, но я хочу сказать от имени всех присутствующих, что нам нужна королева с немного другим уровнем… – Таг не находил слов.

– Энергии! – услужливо подсказал один из американцев.

Таг был воодушевлен.

– Да, – сказал он, – нам кажется, что эта роль требует слишком многого от актрисы вашего… – он посмотрел мне прямо в глаза и просмаковал это слово, – возраста.

Я не очень помню всё, что высказала собравшейся там кучке придурков, но точно знаю, что вышла из комнаты с криком:

– Долбаные дилетанты!

Эшлинг втолкнула меня в такси и сказала, что разберется.

Моему агенту, к счастью, удалось предотвратить обнародование этой истории, но только при условии, что я не подам в суд на Тага или кого-либо из продюсеров. Они рассказали обычную историю о творческом выгорании в сочетании с хроническим воспалением гортани; я «любезно отказалась от роли и пожелала Шелли Рэднер (двадцать три года), бывшей участнице хора, всяческих успехов в ее бродвейском дебюте».

Эшлинг и ирландские продюсеры пытались извиниться и объяснить, что они не виноваты. Как всегда в шоу-бизнесе, «шоу» стояло на втором месте по сравнению с «бизнесом». Таг хотел, чтобы я ушла, а он обладал бо́льшим влиянием на финансирование проекта, чем кто-либо из нашей команды. Я была уверена, что он спит с Шелли.

Я вернулась в квартиру и выпила всё, что остальные купили в дьюти-фри. Потом пыталась дозвониться Оливеру в «Плазу», но его там не было. Я даже снова позвонила Кону в Дублин, но и там никто не отвечал. Потом вырубилась и проснулась в десять вечера с раскалывающейся головой и жаждой мести.

Я снова направилась к театру. Представление только закончилось, и зрители потоком выходили из зала мимо наспех переделанных афиш, на которых моя голова была заменена головой Шелли (двадцати трех лет). Они улыбались и напевали финальную песню. Шоу обещало стать хитом. Музыканты стояли и курили у выхода на сцену, и я на мгновение остановилась, спрашивая себя, не стала ли на этот раз темой их бесконечных пересудов. В этот момент дверь на сцену открылась, и появилась Шелли, сопровождаемая Оливером. Он небрежно приобнимал ее за плечи самым недвусмысленным образом. Она уткнулась лицом ему в плечо. Я уже собралась броситься и отдубасить их обоих, когда почувствовала похлопывание по плечу и, обернувшись, увидела уставшего от перелета и сбитого с толку Кона, сжимающего в руках большой букет красных роз.

– Сюрпри-и-из! – сказал он.

И меня вырвало.

На следующий день мы с Коном покинули Нью-Йорк. Он был очень добр ко мне этим своим совершенно бесящим меня образом, утверждая, что Бродвей – это о деньгах, а не об искусстве.

– И, в конце концов, зачем нам Нью-Йорк? Разве у нас нет Джерри и Кейт, друг друга и нашего сада?

Я пряталась несколько дней, ошеломленная двойным предательством. Моя профессия и мой возлюбленный. Да, да, я изменяла Кону, Оливер изменял Элис, но при этом думала, что мы изменяем только им и что хоть что-то друг для друга да значим. Элис несколько раз приходила с этими своими кастрюльками, будто кто-то умер. В каком-то смысле так оно и было. Я была уверена, что моя карьера закончена, и собиралась убить Оливера, как только его увижу.

Как же меня бесит, что Шелли получила роль королевы и в экранизации тоже, единственная из бродвейской команды. За это ее номинировали на долбаный «Оскар», но получила его в том году в который раз Мерил, благослови ее Господь.

Оливер вернулся домой всего через три недели после меня. Счастливая Элис поехала встречать его в аэропорт, и я наблюдала, как он вышел из машины и поднялся по ступенькам к своей входной двери, выглядя совершенно беззаботным. Три дня я ждала, пока он позвонит или пригласит к себе. Никогда больше не собиралась снова выклянчивать его внимание.

На четвертый день не вытерпела. Кон был на работе, и я видела, как Элис выезжала из ворот (как обычно, едва не прихватив с собой столб). Оливер точно остался один.

Перед этим сражением я хотела выглядеть получше и тщательно подготовилась, навела лоск, выщипала брови и облачилась в свой самый соблазнительный наряд.

Оливер открыл дверь и восхищенно присвистнул, любуясь открывшимся зрелищем.

– Дорогая, как у тебя дела? Я всё ждал возможности позвонить.

– Шелли? – выпалила я, не в силах сдержать ярость. – Ты трахал Шелли?

Оливер вздрогнул. Он ненавидел сквернословие, но выглядел озадаченным.

– Шелли… – произнес он, будто припоминая, кто это. – О чем это ты?

– Не ври мне, Оливер! Я видела, как вы с ней выходили из служебного входа.

– Ах, это? Разве ты не понимаешь? Я просто пытался сделать так, чтобы Кон не заподозрил нас!

На мгновение я растерялась.

– Кон сказал мне, что приедет в Нью-Йорк, чтобы сделать тебе сюрприз. Я пытался отговорить его, но он настаивал, и я беспокоился, что он что-то подозревает. Поэтому решил, что пусть он лучше подумает, что я встречаюсь с кем-то другим. Такая неразбериха. У меня не было возможности сказать ему, что тебя уволили, потому что он был уже посреди Атлантики. Я знал, что после шоу он будет ждать тебя у выхода на сцену, и позаботился о том, чтобы выйти с какой-нибудь девицей под руку, и эта Шелли оказалась ближайшей.

Я была не очень уверена, можно ли ему верить, ведь он с такой легкостью лгал Элис. Но он взял мою руку, поднес к губам и поцеловал кончики пальцев. И я поняла, что мне неважно, правда это или нет. Я не хотела отказываться от него. Волна облегчения смыла всё из моей головы.

– Ох, Оливер, – сказала я. Он поцеловал меня и повел наверх, и я подумала, что, может, всё еще будет хорошо.

Наш роман продолжился с того же места, на котором остановился. На самом деле, наши отношения даже улучшились. До такой степени, что через несколько месяцев я набралась смелости и предположила, что, может, однажды мы оставим наших нынешних супругов и поселимся вместе.

– Не будь дурой, – ответил он.

Он ясно дал понять, что никогда не оставит Элис. Сказал, что это несправедливо по отношению к ней. Вначале я пыталась его убедить, что он был бы счастливей со мной и что я лучше подхожу в качестве партнера человеку его уровня, но эти доводы были встречены молчанием, которое могло длиться месяцами. И в конце концов я поняла, что если хочу какого-либо места в его жизни, то должна делать так, как хочет он.

Через какое-то время моя карьера тоже пошла в гору. Меня выбрали ведущим игрового телешоу, и я начала много работать над озвучкой рекламных роликов и радиопостановок.

Знаю, я говорила, что должна была стать подругой Элис. Но правда в том, что я терпеть ее не могла. Не потому, что она мне что-то сделала, а из-за того, что она стояла на моем пути. Я просто хотела, чтобы Элис исчезла.

Теперь, в некотором смысле, так и произошло. Мне жаль, что я думала о ней так.

Я не считаю, что предала Элис. Но сделала бы это тогда, если бы Оливер согласился оставить ее. Предала бы, не задумавшись ни на секунду

Однако она бывала полезна. Готова признать, что она очень помогла с детьми. Часто, когда я подолгу работала в студии или репетировала в театре, а Кон застревал в клинике, Элис приходила посидеть с ними, когда они возвращались из школы. Она сказала, что Оливеру нужна полная концентрация, чтобы писать свои замечательные книги; поэтому и речи не может быть, чтобы дети сами приходили к ней, – это будет отвлекать ее мужа.

На самом же деле, Элис стала кем-то вроде няни для Джерри и Кейт. Иногда, когда я возвращалась домой, она готовила ужин из трех блюд. Похоже, она очень заинтересовалась кулинарией, после того как вышла замуж. Оливер рассказал, что Элис выросла с умственно отсталым братом, который мог есть только рисовый пудинг и картошку. И, по всему судя, она вообще не знала, что такое вкусная еда, пока Оливер не отправил ее в кулинарную школу через неделю после свадьбы. Признаюсь, это пробудило интерес к кулинарии и во мне. С трудом могу поверить, что была вынуждена соревноваться с чертовой Элис. В тех редких случаях, когда Кон оказывался в отъезде и я могла развлекать Оливера дома, мне нравилось кормить его так, как он привык.

Если задуматься, то у нас с Элис не так уж мало общего. В конце концов, мы были влюблены в одного и того же мужчину. Судьба будто сводила нас вместе. На самом деле, инициировала нашу «дружбу» я; это казалось самым простым способом сблизиться с Оливером. Но боже, как она бесила меня своими тягучими, мечтательными манерами и бессмысленными разговорами. Я боялась редких вечеров, которые мне приходилось проводить в ее обществе. И всегда старалась придумать занятие, которое занимало бы ее и сводило на нет необходимость в долгих разговорах: кино, шопинг, театр.

Конечно, сейчас из-за всей этой истории мне сильно не по себе. В последний раз я видела Элис в аэропорту Бордо в ноябре прошлого года, всего за пару дней до того, как Оливер расквитался с ней. Она была очень расстроена. Тогда я думала, что она расстроена из-за нас с Хавьером. Без сомнения, мы узнаем всю правду во время суда.

Может, мне стоило быть повежливей с Элис. Может, не стоило спать с ее мужем почти двадцать лет. Но в глубине души мне хотелось бы, чтобы это случилось из-за меня. Интересно, был ли он когда-либо по-настоящему привязан ко мне? Или к ней.

14. Оливер

Когда я был молод, очень молод, еще до того французского лета, то изо всех сил старался быть хорошим человеком. Я провел большую часть своей жизни, пытаясь произвести впечатление на того, кто вообще отказывался замечать мое существование. В моем свидетельстве о рождении мать указана как «Мэри Мерфи (девичья фамилия)». Вероятно, одно из самых распространенных тогда в Дублине женских имен. В нем же написано, что родители не были женаты. Долгие годы поисков не дали никаких результатов, и я мог только предполагать, что это не ее настоящее имя. Отец указан как «Фрэнсис Райан». В разделе «служебное положение или профессия отца» написано «священник». Я понимаю, что в пятьдесят третьем году это должно было вызвать скандал, если его каким-то образом не замяли.

Местом рождения указан «Дублин», хотя я не значусь ни в одной книге регистрации ни одного из родильных домов в городе, потому не могу быть уверен, что дата рождения точная. В тот день в городе разрешились от бремени две Мэри Мерфи. Я приложил немало усилий, чтобы найти их или их потомков и исключить любую связь со мной.

Удивительно все-таки, что от нее ни осталось и следа. Я знаю, что это другие времена, но как такой документ вообще мог быть зарегистрирован? Мертвая хватка церкви на государстве, безусловно, была сильна в те дни, но тут явно какая-то преднамеренная путаница. Однажды у меня хватило смелости спросить отца о матери и обстоятельствах моего рождения. «Она была шлюхой», – написал он в ответ, будто это всё объясняло. Прошло не так уж много времени, прежде чем я услышал самую причудливую версию обстоятельств своего рождения. Но для того чтобы эта история могла быть рассказана, отец должен был сначала умереть.

Однажды, в марте 2001 года, пролистывая субботнюю «Айриш таймс», я наткнулся на сообщение о смерти своего отца.

«…глубоко скорбящая любящая жена Джудит и сын Филипп…»

Я не знал, как отнестись к этой новости. Мне, конечно, не было грустно; наверное, даже почувствовал некоторое облегчение. Я давно смирился с тем, что он не интересуется мной. Но всегда оставалась слабая надежда, что однажды он найдет в себе силы простить меня за всё, что, по его мнению, я сделал, сможет порадоваться моим успехам и назвать меня сыном. А теперь, когда надежда исчезла, испытал своего рода облегчение.

Однако то, как это объявление было написано, неожиданно причинило мне боль. Ведь я тоже был его сыном, но не заслужил упоминания. Заупокойная месса была назначена на утро понедельника. Мое любопытство взяло верх. Я сказал Элис, что у меня встреча в городе, и пошел в церковь на Хаддингтон-роуд.

Я притаился в глубине зала, избегая взглядов прихожан, которые могли меня узнать. Неудачное время для автографов. Пришло немало народу, везде мельтешили священники, образовалась целая скамья епископов и даже один кардинал. Джудит выглядела достойно и элегантно, хоть и поседела, а Филипп, в отличие от матери, заметно постарел и, к моему удивлению, носил воротничок священника. Забавно, подумал я, семейная линия пресечется на нем.

Когда подошло время, я двинулся вперед вместе с толпой, чтобы выразить свои соболезнования. Джудит влажно пожала мою протянутую руку.

– Оливер! – воскликнула она, покраснев и повернувшись к Филиппу. – Разве ты не помнишь Оливера… из школы?

Филипп поднял глаза, я увидел, что они полны слез и страдания, и меня почему-то удивило, что он так переживает смерть отца. Кажется, мое присутствие его смутило.

– Конечно, да, спасибо, что пришли. Я слышал, вы теперь писатель?

– Да, писатель, – сказал я. – Детские книги.

– Да.

За мной уже выстроилась очередь скорбящих, и я знал, что должен двигаться дальше.

– Соболезную вашей потере, – удалось мне сказать.

Отец Дэниел из Сент-Финиана курил трубку за воротами церкви. Он тепло поприветствовал меня и поблагодарил за ежегодное пожертвование, которое я делаю школе.

– Могу только догадываться, как тебе тяжело… – сказал он.

– Джудит и Филипп… Они вообще знают, что я его сын? – попытался я сдержать дрожь в голосе.

– Я думаю, Джудит знает, – покачал он головой. – А объявление о смерти… таково было желание твоего отца. Мне жаль. Он не хотел никаких упоминаний о тебе.

Отец Дэниел выразил мне свои соболезнования, что было очень любезно с его стороны, но я в них не нуждался.

– Я не был уверен, что ты будешь здесь. Я собирался тебе позвонить. Приходи ко мне на следующей неделе. Есть одна вещь, которую я должен тебе рассказать. О твоем отце.

15. Филипп

Хотел бы я никогда не узнать, что Оливер был моим братом. Сводным братом. Не могу представить себе, как можно избить женщину, тем более собственную жену. Я в ужасе. Я заглянул себе в сердце и помолился об Оливере. Знаю, что стоило бы попытаться снова установить с ним контакт, но я просто не готов. Пока нет. К счастью, никто не знает о нашей родственной связи, и, думаю, лучше, чтобы так оно и оставалось. Может, если бы мы росли вместе, его жизнь сложилась бы по-другому.

Моя семья была довольно традиционной. В финансовом отношении мы жили в достатке, но скромно, хоть и без лишнего аскетизма. Единственной уступкой был статусный семейный автомобиль, всегда «мерседес».

Мы жили в среднего размера доме, в респектабельном пригороде, выбранном, думаю, из-за близости к моей школе. Меня воспитывали как единственного ребенка, в котором души не чаяли оба родителя. Я не скучал по братьям и сестрам, так как не знал, каково это – иметь их. Когда достаточно вырос и стал наблюдать за другими семьями, я сделал вывод, что оно к лучшему. То, что я у родителей один, означало, что мне не нужно ни с кем их делить. Мои мама и папа были счастливы в браке и редко ссорились, хотя жили будто раздельно. Оба они отличались религиозностью, отец, думаю, в большей степени, чем мать.

Мама была мягкой, позволяла всем моим проказам сходить с рук и защищала от папы, когда знала, что он может не одобрить мои действия. С папой всё сложней. Иногда он бывал строг, но, думаю, при этом справедлив. Мама была общительней папы и с удовольствием ходила в театр, на концерты и другие мероприятия. Папа чаще оставался дома с книгой или смотрел телевизор, передачи о дикой природе. Он не очень любил общаться. Помню, за всё мое детство мы устроили только две вечеринки, и всякий раз чувствовалось, что отцу от этого не по себе. Он редко пил и избегал общества пьяных. Я всегда им восхищался и, хотя очень люблю свою маму, больше склоняюсь к его образу жизни.

Я был серьезным мальчиком, тихим, созерцательным и в целом послушным. Мои родители любили говорить, что я не доставляю им «никаких хлопот». Учился лучше среднего, спорт мне давался не очень, но я «старался». Легко заводил друзей, и меня часто выбирали старостой класса.

Мама оставалась дома, а папа каждый день ходил на работу старшим бухгалтером в резиденцию архиепископа. До встречи с мамой отец служил священником. В том, что мой папа бывший священник, нет ничего необычного. Многие мужчины тогда присоединились к церкви по семейной традиции, а потом понимали, что на самом деле это не их призвание. Мама была племянницей епископа, под началом которого папа служил.

Я всегда предполагал, что причиной ухода отца из церкви стало его влечение к моей маме, но о таких вещах мы дома не говорили. Папа всегда вел себя как священник, и я часто задавался вопросом, не сожалеет ли он, что снял с себя сан. Когда я вырос, то даже спросил его об этом, но сразу же пожалел, увидев, как он вздохнул и сменил тему. Чаще всего он был любящим отцом, но особенно когда я вел себя хорошо. За мои проступки отец отчитывал меня, а затем следовало долгое молчание. Довольно рано я понял, что, если хочу прощения, мне следует его попросить.

Оливера Райана я немного побаивался. Он был старшеклассником, а я мелюзгой, и мы почти не общались, но он врезался мне в память из-за своего странного поведения. Старшие и младшеклассники пересекались в общем зале и на площадках для игр, поэтому время от времени я сталкивался с ним, и мне не нравилось, что он на меня пялится. Казалось, Оливер вот-вот заговорит со мной, но нет, он просто смотрел. Для семи-восьмилетнего ребенка это выглядело жутко.

Оливер был высоким и сильным, но выделялся какой-то неряшливостью. Его форма никогда не подходила по размеру: слишком короткие брюки, или локти, виднеющиеся сквозь поношенные рукава свитера. Я старался не обращать на него внимания и держался подальше. Мы носили одну фамилию, но было еще несколько человек с такой же, так что никакие догадки не приходили мне в голову. Он жил в школе как в интернате, а я приходил туда только днем.

Однажды в пятницу в обеденную перемену учитель отправил меня в старшие классы, передать записку в лабораторию естественных наук на верхнем этаже. Проходя мимо окна, я понял, что оттуда открывается довольно хороший вид на наш дом, и на мгновение остановился, чтобы рассмотреть его, прежде чем идти дальше. Но по пути назад я увидел Оливера, который стоял у этого окна, поднеся к глазам бинокль. Его челюсти были сосредоточенно сжаты, и он не заметил, как я пробежал мимо. Но, обернувшись, я увидел, что мои давние подозрения оправдались. Бинокль был направлен на мой дом. Он шпионил за нами! Идя после школы домой, я пытался об этом забыть. Но всё же был напуган и встревожен. После предобеденной молитвы решил поднять эту тему, пока мама раздавала еду.

– В старшей школе есть мальчик, который сегодня шпионил за нашим домом.

– Думаю, ты начитался комиксов, – сказал папа, едва подняв голову от папки с церковными записями.

– Нет, правда, – сказал я. – Он наблюдал за нашим домом в бинокль.

Ну, хоть маме это было интересно.

– Старшеклассник? Может, он просто наблюдал за птицами или самолетами.

– Нет, – настаивал я, – он точно смотрел на наш дом.

Мой отец сделал паузу и поднял глаза от записей.

– Ты знаешь имя этого мальчика?

– Оливер. Оливер Райан.

За столом явно началась какая-то суматоха. Что я такого сказал? Мама посмотрела на папу, потом на свои колени.

– Что такое? Вы его знаете?

Мой отец прикусил нижнюю губу и отодвинулся от стола.

– В чем дело? – спросил я. – Мы родственники?

Не говоря ни слова, мама встала из-за стола и начала убирать тарелки с супом, хотя мы только начали есть. Исчезнув на кухне, она громко застучала там ложками и баночками с приправами.

– Он мой дальний родственник, – сказал мой отец. – И я не хочу, чтобы ты имел с ним что-то общее.

Родственник! У меня было только два двоюродных брата со стороны матери и ни одного со стороны отца.

– Но почему? С ним что-то не так? Что он сделал? Он плохой?

Мой отец внезапно рассердился. Я никогда раньше не видел его таким взвинченным.

– Не спрашивай меня об этом. Мальчик из плохой семьи. Ты слишком молод, чтобы это понять, но его мать очень испорчена, как, уверен, и он сам. Мы больше не будем его обсуждать. Просто держись от него подальше.

Пораженный его внезапным гневом, я разрыдался. Отец сразу же пожалел о своей вспыльчивости. Он взъерошил мне волосы и похлопал по щеке. Затем сказал гораздо мягче: «Давай больше не будем об этом».

Мои слезы утихли, и мать снова вошла в комнату. Разговор быстро перешел на новую собаку соседа, и я обрадовался, когда папа предположил, что на мой следующий день рождения они могут подарить мне собаку…

Однако ночью я слышал снизу приглушенные звуки ссоры между родителями. Хлопнула дверь. На следующее утро всё было как обычно.

Но мое любопытство было задето. Мать пресекла дальнейшие расспросы, настояв на том, чтобы я больше ни о чем не спрашивал.

Тогда я стал интересоваться в школе. Многие думали, что родители Оливера мертвы, ведь во время каникул он не ездил домой. Некоторые предположили, что он был стипендиатом из сиротского приюта, что объясняло его потрепанный вид. Иногда я махал из окна нашего дома в сторону школы, на случай если он смотрит. Он никогда не подавал признаков того, что видел меня, и хотя продолжал пялиться исподтишка, я почувствовал к нему некоторую симпатию.

Было что-то романтичное в том, чтобы иметь осиротевшего двоюродного брата. Я не продвинулся далеко в своем исследовании и, когда Оливер ушел из школы, через год или два совсем забыл о нем.

Думаю, я всегда знал, что стану священником. Конечно, наша домашняя жизнь была очень католической, и это, несомненно, оказало влияние, но и обряды сами по себе кое-что значили для меня. Мне нравились таинства, и, в отличие от большинства детей, мне Пасха всегда казалась важней Рождества, а идея величайшей жертвы и воскресения привлекательнее подарков и Санта-Клауса. Отцу было приятно, что я проявляю такой интерес к церковным делам, и он поощрял это. Мама же не проявляла восторга. Думаю, она хотела, чтобы я нашел себе жену и произвел на свет выводок внуков. Она пыталась отговорить меня от моего решения. Это стало причиной одного из редких споров между родителями.

Я встречался с девушками и имел сексуальный опыт, но это почему-то казалось мне предательством веры, грубым отступничеством от того, что, как я знал, должно стать моим путем. Слова «призвание свыше» часто используются в мистическом смысле. Вы слышите «послание Господа», и вас будто ударяет молнией, или вы просто «чувствуете это», но причины моего решения поступить в семинарию были гораздо проще. Я просто не хотел заниматься ничем другим. Мечтал помогать прихожанам, служить им, совершать мессу и похоронные обряды. С детства я был волонтером в нашей церкви, и тамошние священники были людьми, на которых я равнялся и которыми восхищался. Вопреки распространенному мнению, я не боюсь женщин и не чувствую себя неуверенно в их присутствии. И даже получаю огромное удовольствие от их общества. Мне просто не нужны ни жена, ни дети. И я не гей, как предполагала моя мать. Просто счастлив соблюдать целибат. Папа был в полном восторге, когда я сказал ему, что хочу в семинарию. Ничто, по его словам, не могло бы заставить его гордиться мной больше.

Несколько лет спустя, учась в семинарии, я обнаружил в газете фотографию Оливера Райана. Он стал литературным «открытием». Я помнил, что он родственник Райанам, но теперь его звали Винсент Дакс.

Я показал заметку отцу, когда он в следующий раз навестил меня, и попросил объяснить, какие именно родственные отношения нас связывают. Если тогда он что-то не мог открыть маленькому мальчику, то теперь… Оказалось, однако, что папе всё еще явно не по себе от этой темы. Он сказал, что мать Оливера была женщиной «дурной репутации». Я спросил, что же объединяет нас с Оливером? Возможно, его отец наш родственник? Папа отвернулся и неохотно ответил, что отец Оливера умер в молодости от туберкулеза. Чувствовалось, что он лжет. Я подозревал, что если мать Оливера была проституткой, то, наверное, его отец умер от сифилиса или какой-то другой передающейся половым путем болезни и поэтому мой отец хочет скрыть подробности.

Видя его беспокойство, я перевел разговор в другое русло, заявив, что все-таки неплохо иметь в семье известного писателя. Отца это предположение заметно покоробило, и он сказал, что, если я хочу добиться успешной карьеры в церкви, стоит держаться подальше от семейного скандала. Я мог понять эту точку зрения.

Между тем известность Винсента Дакса росла, и мне нравилось следить за его успехами в средствах массовой информации. Я даже купил одну из его книг. Она действительно была очень неплохой. Так что я втайне гордился своим двоюродным братом, но никому о нашем родстве не говорил.

В день моего рукоположения не было человека счастливее отца. Я очень гордился тем, что смог доставить ему эту радость. Мы с папой всегда были близки, а во многих отношениях зачастую являлись единомышленниками. Он потратил на празднование моего посвящения больше, чем истратил бы на свадьбу, и настоял на том, чтобы оплатить пошитое на заказ облачение. Мама с покрасневшими глазами отбросила свои возражения и искренне пожелала мне всего наилучшего.

До сих пор не могу поверить, что отец так долго лгал мне о чем-то настолько важном. Даже на смертном одре не смог сказать мне правду. Прошло почти одиннадцать лет с тех пор, как я обнаружил истину, и даже теперь… как я могу быть уверенным? Единственного знавшего это человека больше нет с нами.

Диагноз «рак поджелудочной железы» отцу поставили всего за шесть недель до смерти. Его страдания, к счастью, были недолгими, и он знал, что эта болезнь неизлечима. Так совпало, что меня назначили капелланом в хоспис, где он провел свои последние недели. Это означало, что я мог быть с ним, сидеть с ним и молиться вместе с ним. Химиотерапия могла бы дать ему больше времени, но он отказался от нее, предпочтя качество жизни ее количеству. Лекарства в достаточной степени облегчали его боль, и он принимал посетителей с изяществом и достоинством. В самом конце, когда стало ясно, что речь идет о нескольких днях или часах, мы с мамой бодрствовали рядом с ним, стараясь сохранять оптимизм, хотя и знали, что это безнадежно. Он всё еще был в сознании, когда я совершил последний обряд, так называемое помазание болящих.

Для меня это важнейшее из всех таинств. Его смысл в том, чтобы дать пациенту силу, покой и мужество переносить боль и страдания, а значит, приобщиться к страстям Христовым, это духовная подготовка к переходу в вечную жизнь и прощение грехов. Отец принял мои слова и склонил свою голову в молитве, но мать, стоявшая по другую сторону кровати, взяла его за руку и погладила ее.

– Фрэнсис? Есть что-нибудь, что ты хотел бы сказать Филиппу?

Я был сбит с толку и немного раздосадован на мать, нарушившую умиротворение. Мой отец разволновался. Он поерзал в постели, и я подложил ему под спину несколько подушек, чтобы стало удобнее. Он закрыл глаза и вздохнул. Я вопросительно посмотрел на маму.

– Фрэнсис, – мягко повторила она, разглаживая его нахмуренный лоб. – Пришло время рассказать.

Мой отец уткнулся лицом в подушку, отвернувшись от нас обоих, и по содроганию его накрытого одеялом тела я понял, что он плачет. Я был огорчен, видя отца в таком состоянии, и винил в этом мать. О чем бы ни шла речь, сейчас определенно этому не время. Я вызвал медсестру, чтобы увеличить дозу морфия в его капельнице. Тогда он расслабился, и мы смогли снова взять его за руки, пока он не впал в забытье. Через несколько часов, когда уже почти рассвело, отец скончался.

На следующий день после похорон отца мать сказала мне, что Оливер Райан мой сводный брат. Она отчаянно хотела, чтобы отец признался мне в этом сам, но до самого конца ему так и не удалось перебороть чувство стыда. Мама сказала, что в пятидесятых, когда он был священником, от него забеременела женщина. Возможно, медсестра или даже монахиня. Моя мать не думала, что та была проституткой, как сказал отец, когда назвал Оливера моим двоюродным братом. Отец никогда не раскрывал имени этой женщины. Мама говорит, что та запеленала ребенка и сбежала. И больше никто ее не видел.

Отец рассказал об этом моей матери в первые дни их близости. Он настоял на том, чтобы начать их брак с чистого листа, и отдал Оливера в школу Сент-Финиан на воспитание священникам. Мама считала, что, поступая так, папа был неправ.

Так что отец оставил священство не из-за моей матери. Они встретились несколько лет спустя. Она сказала, что вначале он сопротивлялся их отношениям. Ей кажется, что окончательно их сблизила общая вера, и папа позволил себе по-настоящему влюбиться, только когда ее дядя, епископ, бывший начальник отца, одобрил их брак. Папа по-прежнему поддерживал очень тесные связи с церковью и в конце концов начал работать на нее.

Мама уверяла, что воспитала бы Оливера как собственного сына, если бы папа ей это позволил. Сказала, что это было единственное, что причинило ей боль в их браке. Эта часть жизни моего отца, которую он отказывался признавать или обсуждать. По ее словам, он страстно и иррационально ненавидел мальчика, и она никогда не могла понять почему.

Конечно, я был ошеломлен, услышав это. Как отец, всегда относившийся ко мне с такой теплотой и нежностью, мог так жестоко бросить свое дитя? Лишить меня брата? Какой бы ни была мать Оливера, как можно ненавидеть невинного ребенка? Мама не могла объяснить мне этого, как и священники, знавшие моего отца когда-то. Они либо ничего не знали об этой истории, либо слышали что-то, но не могли ничего толком добавить. Поразительно: Оливер знал, что у нас общий отец. Как же он, наверное, ревновал меня! Всё это пристальное рассматривание исподтишка и шпионство в школе наконец-то обрело смысл. Оливер Райан всего лишь хотел видеть свою семью. И если это сейчас кажется мне предательством, то что же должен был чувствовать всю свою жизнь Оливер? Ранее этим же днем я принял соболезнования от брата в связи со смертью нашего отца. Я знал, что в ближайшем будущем обязательно должен разыскать этого незнакомца. Возможно, еще не поздно принять его в семью.

Когда несколько месяцев спустя я все же нашел его, наша встреча прошла не очень гладко.

16. Оливер

Я был заинтригован загадочными словами отца Дэниела на похоронах моего отца. Возможно, оставил отец мне завещание или какое-то послание? Хотя я и сомневался, желаю ли его получить. Но отец Дэниел был всегда добр ко мне, и я хотел его увидеть. Священник достиг уже преклонного возраста, но ум его все еще оставался острым, и годы не притупили его сострадания.

Я знаю, что, если бы он был жив, нынешние обстоятельства стали бы для него большим разочарованием, но, возможно, из всех людей он единственный смог бы понять причины того, что произошло, и всю глубину моего отчаяния.

Меня провели в гостиную, знакомую в школьные годы по редким встречам с покойным родителем. Отец Дэниел совсем не изменился, но я сразу заметил, что он нервничает.

Отец Дэниел начал разговор с того, что не уверен, правильно ли поступает.

– Твой отец был… странным человеком, – заявил он, и я не стал возражать. – Я хотел бы… Я не уверен, что… – он снова заколебался, замолчав в нерешительности.

Похоже, никакого завещания не было. Меня это не огорчило. Я уже не нуждался в деньгах. Отец Дэниел объяснил, что всё имущество отец оставил Джудит и Филиппу. Я не был упомянут в завещании. Но Джудит передала отцу Дэниелу шкатулку с несколькими золотыми церковными медалями и попросила передать ее мне. Я открыл коробку, чтобы разглядеть их. На них были выгравированы распятия.

Отец Дэниел начал извиняться от имени моего отца. Я отмахнулся от извинений и принял предложенную стопку виски, чтобы помочь ему справиться со смущением.

– Он когда-нибудь упоминал при тебе… о твоей матери? – он заметно волновался, говоря это.

Я сел прямо.

– Моей… матери? – даже слова эти казались чужими на моих губах.

Он поерзал на стуле.

– Понятно, я так и думал. Это нелегко… – начал он. – И мы не обязаны… если ты не хочешь.

Я попросил минутку и вышел из комнаты, испытывая сильнейшее желание закурить. Мои руки бессознательно потянулись к пуговицам на манжетах. Я расхаживал по коридору, и меня так и подмывало просто уйти. Нужно ли мне это? Действительно ли мне нужно это знать? Конечно, нужно. Каждому мальчику, независимо от возраста, нужна мать. Если у него ее нет, он должен хотя бы что-то знать о ней. Это естественный порядок вещей. Мне тоже хотелось знать. Я помедлил, перед тем как вернуться в гостиную, спрашивая себя, покину ли ее тем же человеком. И попросил отца Дэниела рассказать мне всё.

– Мне очень жаль, – сказал он, – но я могу передать только то, что рассказали другие. У меня нет доказательств, но у меня были там друзья и это их слова.

– «Там» – это где? – я не понимал, о чем он.

– Северная Родезия, ныне Замбия, – сказал он. – Был официальный отчет, но дело замяли. Я пытался найти его весь последний месяц, чтобы передать тебе, но он исчез. Так что никаких документов нет.

Таковы «факты», которые он мне сообщил.

Мой отец был молодым миссионером, которого в начале пятидесятых отправили вместе с тремя другими священниками основывать католические школы в сельских деревнях вдоль реки Замбези. В одной особенно нищей деревушке под названием Акуму он прожил год и подружился там с местной девушкой по имени Амадика.

Ох, нет. Мой отец священник-педофил? Только не это. Ко мне-то это какое отношение имеет?

Отец Дэниел горячо настаивал на том, что Амадика являлась совершеннолетней. Ей было, возможно, двадцать с небольшим. У них были платонические отношения. По-видимому, она была очень умной и прилежной ученицей. Известно, что мой отец поощрял ее школьными призами, разрешал готовить ему и прибираться в доме.

Он использовал ее как рабыню? И это всё? Какое это имеет отношение ко мне?

Вскоре учеников стало слишком много, и было издано распоряжение, согласно которому посещать школу могут только дети младшего возраста. Мать Амадики умоляла отца позволить дочери продолжить учебу, но он отказался. Он не мог делать исключений из правил ни для кого.

По-видимому, мать Амадики послала ее соблазнить моего отца в обмен на обучение в школе. Туземцам нечем больше было подкупить своих учителей, а мать девочки надеялась, что хорошее образование обеспечит ей будущее. Похоже, отец был по-настоящему искренне верующим и глубоко порядочным человеком, но тут поддался своим естественным потребностям и переспал с девушкой. Сразу после этого он отверг ее, запретил посещать школу и прекратил их общение.

Понятно, она предложила ему себя, и он переспал с ней. А потом ему стало стыдно. Я-то тут при чем?

Когда беременность Амадики стала очевидной и она заявила, что отцом ребенка является отец Фрэнсис Райан, разразился скандал. Он упорно отрицал это, пока у девушки не родился совершенно белый ребенок.

Нет.

Не может быть. Нет.

В этот момент рассказа меня зашатало. Сначала от недоверия, потом от шока. Основываясь на словах отца, я всегда предполагал, что был плодом связи с проституткой, и потому не хотел слишком углубляться в исследования обстоятельств своего происхождения, особенно после того, как мое свидетельство о рождении оказалось явной липой, но такое… Слишком невероятно, чтобы быть правдой, подумал я. Я белый. Отец Дэниел признался, что ему тоже было трудно поверить в это, но поклялся, что именно эту историю рассказали ему другие священники. Он настаивал на том, что Амадика не проститутка, просто была вынуждена от бедности, отчаяния и по стечению обстоятельств использовать единственное, что есть в ее распоряжении, чтобы сделать свою жизнь лучше. Такое я мог понять, но не смириться.

– У вас нет доказательств! – прошептал я. – Вы же сказали, что документов нет!

– Их нет, – признался он, – но я не могу представить себе причины, зачем о таком врать. Я единственный оставшийся в живых человек, который может это рассказать.

Я ходил по комнате, переваривая сказанное, но не видел в нем никакого смысла.

– Может, я зря тебе это рассказал, но мне показалось, что ты должен знать. Всё это держалось в большом секрете.

Я не поверил ему и сказал об этом прямо и недвусмысленно. Отец Дэниел извинился за причиненное беспокойство, и я видел, что он переживает из-за того, что рассказал эту сказку.

– Ты можешь просто жить как обычно. Об этом знаем только мы с тобой.

– А что случилось потом? С ней?

Отец Дэниел продолжил рассказ, а я пытался разобраться в этой бессмысленной истории. Моей истории? Амадика сразу же отвергла ребенка. Никто в деревне никогда раньше не видел белого младенца. Она была в ужасе, и ее избегали друзья и соседи по деревне, которые считали, что бледный и болезненный ребенок навлечет проклятие на племя. По-видимому, она оставила ребенка у дверей хижины отца и покинула деревню вместе с матерью. Никто не знает, куда она делась. Никто не знал ее фамилии.

У моего отца был психический срыв. По словам других священников, он стал особенно набожен, никак не мог примириться с тем, что нарушил церковные обеты. И даже настаивал на том, что никогда не вступал в сексуальный контакт. Все его честолюбивые планы на карьеру были уничтожены. Его лишили сана, и ему пришлось вернулся в Ирландию с нежеланным ребенком. Однако благодаря старым связям в архиепископском дворце отца наняли финансовым консультантом. Но попросили держать сына как можно дальше от себя, чтобы не вызывать вопросов и не провоцировать скандал. Они предположили, что, когда ребенок вырастет – когда я вырасту, – у меня появятся физические признаки моего черного происхождения, волосы начнут виться или нос раздастся, но я обманул их ожидания, сохранив европейскую внешность. Знавшим о моем существовании говорили, что я осиротевший племянник Фрэнсиса Райана. Но потом отец встретил Джудит, женился на ней и через несколько лет отдал меня в Сент-Финиан.

Если отец Дэниел прав и все это правда, то я – ошибка природы. У меня темно-карие глаза, пигментация кожи чуть темнее, чем у среднего ирландца, но в целом выгляжу во всех отношениях как белый европеец. Поэтому я предпочел услышанному не поверить. Я не сказал никому ни слова, и когда год спустя отец Дэниел умер, позволил этой нелепой истории умереть вместе с ним. Теперь это было неважно, я всё равно ничего не мог поделать с прошлым. Кто знает, что там произошло в Африке? Небольшое частное расследование показало, что мой отец в то время действительно был в Северной Родезии и там есть деревня под названием Лакуму, но это всё, что я смог разузнать. Неважно.

Правда заключается в том, что я заслуживал лучшего отца. Я нашел такого во Франции, но, увы, он не был моим.

17. Вероник

Я не помню, как так вышло, что в том году мы взяли ирландцев. Единственное, что я знала об Ирландии, это их виски и что-то из музыки. Кажется, это организовал брат моего друга.

Помню, я скептически отнеслась к идее, что студенты колледжа могут приспособиться к тяжелому физическому труду, но, надо отдать им должное, они старались, как могли. Вдобавок мы договорились нанять нескольких южноафриканцев, которые хотели узнать побольше о винах нашей части региона Бордо. Мы должны были обучить их виноградарству и немного заплатить за труд. Естественно, не все мои белые работники были счастливы работать бок о бок с черными, но мой отец, по-прежнему героическая фигура в местном обществе, подал им пример. Не говоря ни слова, он самим своим присутствием ненавязчиво напоминал о страшных последствиях расовой нетерпимости.

Мне стыдно, что я не стала особо интересоваться тем, кто именно приедет и как они будут работать. Я получила письмо от человека из Стелленбоша, который спрашивал разрешения отправить своего сына с семью работниками на два месяца поучиться у нас разведению винограда, не уточняя подробностей. Но потом у нас появились семеро чернокожих парней, некоторые очень молодые, и африканер по имени Йост, единственный говоривший по-французски. Оказалось, Йосту полагался по наследству участок земли в Западном Кейпе, и его отец решил, что он должен завести там виноградник. Но Йост не хотел сам работать, поэтому привез этих семерых бедолаг во Францию, чтобы они научились делать всё за него. Он не позволил им остановиться в палаточном лагере для работников и разместил в деревенском сарае. А еще он не отдавал им заработанные деньги, платя вместо этого вином, которое мы и так предоставляли бесплатно.

Я не сразу поняла, что к чему. О происходящем мне рассказали другие рабочие. Им это не нравилось. И когда я своими глазами увидела порезы и синяки на телах некоторых африканцев, то окончательно убедилась, что рассказы о жестокости Йоста – правда, и приказала ему убираться. Я не могла ничего сделать для этих мальчиков, по сути рабов. У них не имелось никакого образования, они не говорили по-французски, и у нас не было для них работы, чтобы дать возможность остаться.

Мы с папой разыскали их в ночь перед их отъездом, пока Йост пьянствовал в деревне. Мы дали им немного денег и еды, и, хотя они казались напуганными, один из них подошел, чтобы пожать мне руку и поблагодарить нас. Другие, казалось, были ошеломлены его дерзостью.

К тому времени я фактически управляла всем, что связано с поместьем, замком, фруктовым садом, оливковой рощей и винодельней, при самоотверженной поддержке наших друзей и соседей. Управляющими по каждому из этих направлений я назначила Макса и Константину, наших соседей. Сейчас, когда вспоминаю об этом, меня забавляет, что вышло очень похоже на кибуц, или сельскохозяйственную коммуну, хотя я и настаивала на том, чтобы по вечерам семья ужинала в доме, а рабочие на улице. Я была непреклонна в том, что рабочие не должны оставаться в доме на ночь. Все остальное являлось общим. Когда-то я уговорила папу передать хозяйство мне, и он с облегчением передал мне бразды правления, удалившись от дел. Однако он настоял на том, что возьмет образование Жан-Люка в свои руки. Жан-Люк собирался осенью в школу, и его дедушка был полон решимости добиться, чтобы он пришел туда уже подготовленным.

Больше всего мне нравилось кормить рабочих, и я назначила себя ответственной за кухню: должность менее престижная, чем, наверное, хотелось бы папе, но это была работа, которая мне нравилась и в которой я преуспела. После войны, когда мы остались без прислуги, тетя Сесиль засучила рукава и научилась кормить нас вкусной и полезной пищей, а я уже, в свою очередь, обучилась этому искусству у нее. Она научила меня основам добротной деревенской кухни, и я готовила простые и питательные блюда для наших работников, предоставив Максу с Константиной следить за порядком в поле и саду.

Оливер и Лора первыми из ирландцев привлекли мое внимание. Они были очень красивой парой. Достойной того, чтобы кто-нибудь их нарисовал. Оливер был удивительно хорош собой для ирландца. Вместо бледного, угреватого лица, как у остальных, – гладкая кожа и сияющие глаза с густыми ресницами. Лора тоже была темноволосой, светлокожей и миниатюрной. У меня в поле трудилось много девушек из местных, но тут я подумала, а не слишком ли она хрупка для такой работы.

Оливер хорошо говорил по-французски и переводил остальным, и папа скоро начал воспринимать его как главу всей группы работников. После тюрьмы у папы появилась дрожь в правой руке, и почерк испортился. Он попросил Оливера помочь с некоторыми документами. К тому же Оливер сразу же сошелся с Жан-Люком, и вскоре эти три мальчика совершенно сблизились, несмотря на разницу в возрасте, языке и опыте. Папа попросил, чтобы Оливера назначили его помощником, и я, никогда не отказывающая ему ни в чем, уступила. Отношения между ними очень скоро стали чрезвычайно близкими. Со стороны это выглядело так, будто папа и Жан-Люк нашли того, кого так долго искали. Тогда-то я и подумала, что была неправа, отказывая своему сыну в отце, и что папе понравилось бы, что в доме есть еще один мужчина. Поэтому, хоть и не могу сказать, что радовалась этой внезапной дружбе, я терпела ее ради папы. Не знаю, почему у Оливера возникла с ними такая тесная связь. Наверное, где-то и у него был отец, но, признаюсь, я немного ревновала из-за того, что мне приходится делиться с ним своим.

Я была не единственной, ревновавшей к этой новой привязанности. Девушка Оливера была в ярости из-за его повышения. Он стал обедать в доме, по настоянию папы и против моего желания, и Лора, казалось, особенно ревновала к тому, что Оливер явно предпочитал компанию старика и мальчика ее обществу. Жан-Люк обожал его. Оливер играл с ним во всякие активные игры, для которых папа стал слишком стар. Когда в конце концов я укладывала Жан-Люка спать, он всегда упоминал Оливера в своей болтовне перед сном. Я думала о Пьере и о том, каким замечательным отцом он мог бы стать, знай он о своем сыне.

У Лоры был брат по имени Майкл, который однажды утром ни с того ни с сего появился на пороге кухни, чтобы предложить помощь в выпечке хлеба. Это оказалось очень удачно для всех, кроме Анны-Мари, которая так изумилась, увидев на кухне большого бледнолицего ирландца, что перепугалась, упала и сломала руку. Анна-Мари была моей «кухонной девушкой», если можно так назвать семидесятисемилетнюю женщину. Она служила нашей семье еще со времен Первой мировой войны, прошлым летом я попросила ее помочь на кухне, и мы хорошо сработались. Она рассказывала мне о легендарной красоте моей матери и ее великодушии. Теперь я живу с мыслью, сколь многого мне предстоит добиться, чтобы соответствовать репутации родителей. В тот день в семьдесят третьем году Анну-Мари наконец впервые убедили взять отпуск, пока рука не заживет. Однако старые кости срастаются долго, и я знала, что должна буду обходиться без нее в течение нескольких месяцев.

Майкла, не подозревавшего, что именно он стал причиной несчастного случая, я немедленно привлекла к работе, так как уже к двенадцати обед на тридцать человек должен был быть готов, а бедняжку Анну-Мари увезли в больницу. К счастью, Майкл оказался толковым парнем, и поскольку обучение кулинарии основано на повторении, языковой барьер не стал препятствием. Однако я была поражена тем, как мало он знал о еде, а о некоторых ингредиентах вообще не имел никакого представления. Может, и правду говорят об ирландцах, что они едят одну картошку.

Майкл быстро учился, более того, ему это нравилось, и он с большим энтузиазмом относился к каждой подробности процесса. Однако я не была уверена, что он не преследует и какой-то другой цели. Пару раз я поймала его на том, что он рассматривает меня, будто и я какой-то неизвестный ингредиент, с которым непонятно, что делать: то ли чистить, то ли варить.

Однажды он довольно неуклюжим движением откинул волосы с моих глаз, и мне вдруг пришло в голову, что, возможно, у него есть склонности к парикмахерскому искусству. Поэтому я позволила ему немного поиграть с моими волосами. Какой-то прямо стереотип, подумала я: парикмахер-гей. Совершенно очевидно, что он был геем.

Его французский всё еще был плоховат, но, когда я внезапно спросила о его сексуальной ориентации, он отлично всё понял и сразу расклеился, разразившись обильными рыданиями.

Теперь понимаю, что это был его «каминг-аут», и мои слова просто открыли шлюзы вины, подавленности и мучительной путаницы. Мне удалось понять, что он сохнет по своему другу Оливеру, возлюбленному своей сестры Лоры. Catastrophe. Я обещала, что никому не скажу, и договорилась о его встрече с Морисом, нашим соседом, который был открытым геем и немного говорил по-английски. Я надеялась, что Морис просто даст Майклу хороший совет, поэтому очень разозлилась на него, когда стало известно, что тот повел Майкла в гей-клуб. Пожалуй, это слишком стремительное развитие событий, хотя мне-то какое дело? В конце концов, оба взрослые люди.

Так что теперь я неплохо узнала Оливера и Майкла. Лора была тем человеком, который объединил их, и вскоре она тоже появилась в моей жизни. Она оказалась милой девушкой, может, чуть избалованной, и ей не нравилось, что Оливер с Майклом находились весь день в доме и она видела их только по вечерам, весь день работая с остальными в саду. Поэтому, когда однажды она упала в обморок и ее принесли на носилках, я, мягко говоря, отнеслась к этому с подозрением, посчитав за уловку, чтобы проникнуть в дом и привлечь к себе внимание. Но она была очень бледна и явно больна. Я отвезла ее к деревенскому врачу, и (с ее разрешения) он сказал мне, что Лора беременна.

Сначала я разозлилась. В первый же год работы с иностранными сезонными рабочими сначала проблемы с африканцами, а теперь еще и это. Я несла ответственность за своих работников, а неадекватное поведение Лоры означало, что всё началось у нее уже давно. Есть же способы избежать беременности, в конце концов! Не говоря уж о воздержании. Мне хотелось поговорить с ней спокойно. Но она плакала и боялась, что я попрошу ее покинуть поместье. Было непонятно, что делать. Она умоляла меня ничего не говорить Оливеру, боясь, что это станет концом их отношений, хотя для меня было очевидно, что их отношения уже в любом случае в прошлом. Вместо нее он влюбился в мою семью.

Я не знала, какой совет дать Лоре, поэтому не посоветовала ничего. Она была из строгой ирландской католической семьи. Несмотря на часовню в нашем поместье, папа воспитал меня без веры и необходимости испытывать чувство вины, которому, кажется, так любят потакать католики. Возможности, открытые французской безбожнице, немыслимы для ирландского подростка.

Лоре было всего девятнадцать, но ей следовало самой принять решение. Ее брат Майкл беспокоился за нее. Она солгала ему, сказав, что у нее желудочный грипп. Я позволила ей пожить несколько дней в замке, но потом отправила обратно в поле. Предоставила ей сделать выбор самой. А всего через несколько недель мне стало наплевать. Не только на Лору, но и на всё вообще.

Во время войны папа заказал сто галлонов керосина для освещения погреба, чтобы жившим там еврейским семьям не приходилось проводить часы бодрствования в темноте. Они были доставлены ночью другом из Сопротивления, у которого имелись связи в Париже. Чтобы заплатить за горючее, отец продал драгоценности моей матери, поскольку золото было единственной надежной валютой в то время.

Когда в 1944 году дом заняли немцы, они сначала подумали, что это бензин, и попытались заправить им свои грузовики. Среди общей разрухи единственным, что они оставили в неприкосновенности, были канистры с керосином, вынесенные под навес рядом с библиотекой в восточном крыле замка. Папина спальня находилась прямо над библиотекой. К 1973 году здание уже давно было подключено к электричеству. Однажды мне пришло в голову избавиться от керосина, но переживший две войны отец решил проявить предусмотрительность и настоял на том, чтобы мы оставили его на случай новой войны или просто отключения электричества, к которому он до сих пор не испытывал доверия. Лето выдалось особенно сухим и пыльным. К девятому сентября семьдесят третьего года дождя не было уже восемьдесят четыре дня, и температура стояла значительно выше средней для этого времени.

Жан-Люк по очереди спал то у меня, то в комнате дедули. Собственной спальней он пользовался крайне редко. У нас с папой имелась маленькая раскладушка, которую ставили перпендикулярно нашим кроватям. Тогда это было очень распространено во французских домах. Если дедушка рассказывал Жан-Люку особенно интересную сказку на ночь, убедить его вернуться в мою комнату было невозможно. Иногда сказки оказывались страшноватыми, и прогулка от папиной комнаты в восточной части дома до моей в западной оказывалась для него слишком большим испытанием. Папа оставался с ним до тех пор, пока Жан-Люк не засыпал, а затем, поскольку нам не хватало духу перетаскивать спящего мальчика, мы позволяли ему остаться там на ночь.

Я не знаю, из-за чего начался пожар. Трубка моего отца, сигарета, тлеющий уголек из угольной печи – мы никогда этого не узнаем. Мои воспоминания о той ночи довольно сумбурны; меня разбудил шум, похожий на сильный ветер, проносящийся по коридорам, а затем крики. Я подумала, что, должно быть, мне это снится. Даже когда встала с постели, выглянула в окно и увидела охваченное пламенем восточное крыло, это было настолько нереально и абсолютно неожиданно, что я всё еще не понимала серьезности случившегося несчастья. Я бродила по задымленному коридору в ночной рубашке, и лишь потом полностью осознала весь ужас происшедшего.

Очнувшись от шока, я потеряла чувство направления и побежала по галерее в сторону, как мне казалось, восточного крыла, но обжигающий жар и дым заставили меня вернуться. Стала звать своих любимых отца и сына, но единственным ответом было шипение, щелканье и треск ломающегося дерева. У меня началась истерика, и я пыталась пробиться сквозь пламя, чтобы добраться по галерее в восточную часть дома, но пол подо мной тлел, чувствовался запах моих собственных опаленных волос. Осознав, что нахожусь наверху горящей лестницы, я поняла, что дальше идти нельзя. Руки у мня были сильно обожжены, но боли не чувствовалось. Не помню, как спустилась с верхней галереи во внутренний двор, помню только, что Майкл удерживал меня, а я пинала и кусала его, пыталась вырваться, чтобы спасти тех единственных в мире, кого любила.

Тогда я этого не знала, но потом поняла, что Жан-Люк с папой умерли от отравления дымом, возможно, во сне. Это немного утешает меня, поскольку я провела месяцы после этого измученная воображением. Представляя себе их горящими заживо, зовущими меня на помощь, отчаянно пытающимися спастись.

Хаос той ночи возвращается ко мне обрывками: мои пронзительные крики; цепкие руки Майкла и Константины, оттаскивающие меня от огня; запах дыма и моего пота; плачущие женщины-работницы; мужчины, очнувшиеся от ступора и пытающиеся помочь. Отдельно от прочего мне врезалось в память, как у тайно беременной Лоры начинается истерика и она цепляется за Оливера, который, казалось, не замечает ее.

В течение нескольких следующих дней меня буквально накачивали успокоительными. Не помню похорон, но мне сказали, что я там была.

Теперь я осталась в доме одна. Западная часть особо не пострадала; некоторые следы копоти, но ничего серьезного. Толстые каменные стены между восточным крылом и коридором не позволили огню добраться до моей части дома. В частности, кухня, гостиная и моя спальня остались нетронутыми. Сотни людей приходили и уходили, приносили еду, со словами утешения и молитв, делясь опытом своих потерь, но прошли недели, прежде чем я начала понимать, что мое будущее будет именно таким, какого боялся для меня папа.

Некоторые работники уехали сразу после пожара, виновато прощаясь: было очевидно, что я не могу им заплатить. Работы на винограднике забросили, но ирландские студенты остались еще на месяц. Большинство из них приехали во Францию скорее ради опыта, чем из-за финансовой необходимости. Майкл с готовностью взял на себя управление кухней. Меня не интересовало ничего, да и рукам требовалось время на заживление. Остальные делали всё возможное, чтобы расчистить обломки восточного крыла. Но после им пришлось вернуться в колледж, так как они и так уже пропустили первые недели. Оливер был в шоке и почти ни с кем не разговаривал.

Признаюсь, меня возмущало его горе, потому что я чувствовала, что он не имеет на него права. Он знал их всего несколько месяцев, для меня же они были целой жизнью. И я всякий раз злилась, видя, как рассеянно сидит он на ступеньках террасы, обхватив голову руками, а Лора пытается уговорами вернуться его к жизни, будто одну из наших виноградных лоз.

Когда подошло время их отъезда, Лора попросила разрешения остаться. Она призналась, что в момент отчаяния рассказала Оливеру о беременности, надеясь, что это встряхнет его и вызовет какую-то реакцию, но тот не хотел ничего знать и настаивал на том, что никогда больше не станет отцом.

Больше? Что он имел в виду, говоря «больше»? Лора объяснила, что у Оливера была игра с Жан-Люком, в которой они притворялись отцом и сыном, и мой отец принимал в ней участие. Не знаю, правда ли это, но, возможно, Оливер действительно ощущал, что в каком-то смысле стал отцом Жан-Люка и папиным сыном тоже. Это была глупая игра, но в конце концов я поняла боль и горе Оливера и простила его.

Я сказала Лоре, что она может остаться. Не думала, что эта девушка пробудет со мной целый год и вскоре тоже умрет. Сколько смертей…

18. Майкл

Вернувшись из Франции, Лора несколько месяцев страдала от перепадов настроения. Родители были встревожены. В октябре семьдесят четвертого она возобновила учебу в колледже, но в ноябре снова бросила. А потом, в первую неделю декабря, исчезла.

В четверг утром мне в ресторан позвонила мама и спросила, не знаю ли я, где сестра. Прошлым вечером она легла около десяти, но, когда мама позвонила ей утром, никто не ответил. В постели ее не было, и никто не слышал, чтобы Лора выходила из дому. Мы обзвонили друзей и соседей, но они тоже ее не видели и ничего не слышали о ней. Когда в пятницу утром она так и не появилась, мать уже не находила себе места от беспокойства. В среду утром, когда мама в последний раз разговаривала с ней, Лора была очень спокойна, до такой степени, что мама подумала, что она наконец-то избавилась от призраков прошлого. Они планировали на выходных покупку новой обуви. Мама увидела ботинки, которые ей понравились, подумала, что они подойдут Лоре, и предложила поехать вместе в субботу в этот магазин. Лора сказала, что с нетерпением ждет возвращения в колледж и вообще к нормальной жизни, призналась, что год во Франции оказался тяжеловат для нее и что ей следовало бы вернуться домой вместе со мной. Мама заверила ее, что понимает ее и что, как только она вернется к обычной рутине, всё придет в норму. Мы заставили маму снова и снова прокручивать этот разговор, каждую мельчайшую деталь, но не смогли найти в нем ничего зловещего или тревожащего. За исключением того, что совершенно новые ботинки, которыми так восхищалась мама, позже были найдены в гардеробе Лоры, но не ее размера, а маминого. Куплены и оплачены в среду днем.

В пятницу утром мы начали обзванивать больницы. Интересно, как часто неопознанный пациент оказывается в больнице с амнезией? Боюсь, недостаточно… В пятницу днем пришли полицейские взять показания. Они хотели разместить Лорину фотографию в газетах. Самая красивая фотография была снята во Франции моим «Агфа инстаматиком». Мы были пьяны. Лора склонила голову на плечо Оливера. Он обнажен по пояс. Ее глаза закрыты, часть лица скрыта бокалом вина на переднем плане. Но на этом фото она улыбалась так, будто знала секрет, которого не знал никто другой. Мы сошлись на том, что это не подходит для публикации, и папа нашел фотографию с Рождества прошлого года, где Лора выглядела счастливой, но серьезной. Мои родители были в ужасе от грядущей огласки и всеобщего любопытства, которое готовилось вот-вот обрушиться на нас. Они люди не публичные, и для них нервный срыв моей сестры казался чем-то вроде грязного белья, которое надо прятать от чужих глаз.

Солнце продолжало всходить и садиться, дедушкины часы в коридоре тикали метрономом, отсчитывая секунды страдания, мимо проезжали машины, и было слышно, как смеются проходящие мимо ворот дети. Но в центре нашей жизни зияла дыра, огромный вопросительный знак без ответа. Фотографию должны были опубликовать в газетах и показать по телевидению в понедельник, но в воскресенье днем позвонили из полиции и попросили папу прийти в участок. Стало ясно: что-то произошло, но папа запретил маме сопровождать его. Когда он ушел, мы с мамой размышляли о том, какие нас ждут новости, боясь произнести то, о чем уже догадывались. Будто, произнеся вслух, сделаем это реальным.

Папа вернулся довольно быстро с маминым братом, дядей Дэном, и молодым полицейским. Не знаю, зачем ему в полиции выделили сопровождение. Может, таков порядок. А может, из любезности – убедиться, что папа нормально добрался домой.

Тело Лоры было выброшено утром на пляж Трагумна в Западном Корке. Выгуливающий собаку мужчина (почему это всегда собачники?) прошлой ночью увидел что-то со скалы и предупредил спасателей. По всей видимости, она вошла в море полностью одетой. Мы возразили, что это может быть и не она. Действительно, зачем ей туда идти? Но на самом деле знали зачем. Это пляж, на котором мы играли в детстве, навещая бабушку по материнской линии в Скибберине. Спасатели нашли неподалеку Лорину сумочку. Записки не было, но содержимого оказалось достаточно, чтобы установить личность владелицы. Вечером мы отправились в Корк, чтобы провести официальное опознание. Папа и дядя Дэн пытались убедить маму и меня, что нам не нужно ее видеть. Я согласился, да простит меня Бог, но мама захотела пойти, поэтому они с папой прошли сквозь вращающиеся двери, а мы с дядей Дэном остались ждать снаружи. Я слышал, как их шаги эхом отдаются по кафельному полу, потом звуков не осталось никаких, кроме гула холодильного оборудования, дыхания моего и дяди Дэна. И снова время оказалось бесполезным перед лицом трагедии, когда мы ждали (может, минуты, а может, часы) той новости, которую и так уже знали. В какой-то момент дядя Дэн предложил нам прочесть «Аве Мария». Я не понимал, чем это может помочь.

Я думаю, что мои родители умерли от горя, хотя это и заняло несколько лет. Мадам Вероник, когда мы связались с ней, не смогла пролить свет на причины самоубийства. Она утверждала, что Лора была отличным работником и что не заметила в ней ничего странного. Сказала, что стоит гордиться памятью о таком прекрасном человеке. Мы находили в этом утешение.

Я снова и снова перебираю то, что знал о сестре в последние годы ее жизни. До того как мы уехали во Францию, Лора была веселой, кокетливой девушкой с блестящим будущим. В течение того лета семьдесят третьего года в ней начали появляться изменения. Я был удивлен похвалой мадам в ее адрес. Удивлен, но и несколько успокоен.

Похороны морально опустошили нас. Оливер прислал нам соболезнования в красиво написанной открытке, но сам приехать не смог. Несмотря на все иные эмоции, переполнявшие меня, я был немного зол на него. Я подумал, что это невежливо по отношению к моим родителям, ко мне и памяти Лоры. Что могло быть настолько важным, чтобы он не смог приехать?

С помощью полиции нам удалось остановить публикацию фотографии на телевидении и во всех газетах, кроме одной. Похороны были скромными, и после них открытки с соболезнованиями приходили еще нескольких месяцев. Самоубийства обычно осуждаются, и люди не знали точно, как им выражать свое сочувствие. Поэтому мы старались справляться своими силами, чтобы не ставить в неловкое положение друзей.

Я не думаю, что отношение к самоубийству изменилось с тех пор. Когда кто-то умирает от рака, течение болезни обсуждается открыто, через все стадии ухудшения, но в случае самоубийства такого обсуждения не происходит и выплеснуть свое горе некуда. Оно становится просто маленьким грязным секретом пережившей тяжелую утрату семьи.

Я знал, что депрессия Лоры началась еще во Франции, и мне было интересно, не известны ли Оливеру ее причины. В конце концов, он знал ее ближе всех. Я даже подумал, а не была ли она беременна, когда мы оставили ее там? Но, зная Лору, я не могу себе представить, чтобы она сделала аборт или отказалась от ребенка, независимо от того, на какой позор это могло обречь ее в те времена. А вдруг она забеременела и у нее случился выкидыш? Я поделился этой идеей с Оливером, но он был поражен таким предположением. Это не приходило ему в голову. Я пожалел, что сказал это, потому что ему, наверное, показалось, будто я пытаюсь его в чем-то обвинить.

Много лет спустя в одной из своих книг Оливер назвал героического персонажа в честь Лоры. Я оценил это. Он снова связался с нами где-то в начале восьмидесятых, чтобы деликатно спросить, нельзя ли устроить его свадьбу в L’Étoile Bleue.

К тому времени Дермот уже присоединился ко мне в качестве метрдотеля. Я оставался шеф-поваром. Несмотря на неловкость нашей первой встречи, оказалось, что Дермот отлично ладил с людьми, помнил их имена, дни рождения и любимые напитки. Он также оказался отличным организатором и сумел переманить к нам лучших официантов города. Люди возвращались в ресторан не только из-за еды, но и из-за превосходного обслуживания и внимательности, которую проявляли к клиентам Дермот и его команда.

Ресторан располагался в здании бывших конюшен, и я со всем удобством проживал в квартире над обеденным залом. Я специализировался – naturellement – на деревенской французской кухне, которую один злющий критик уничижительно назвал «крестьянской едой», на самом деле довольно изысканной для Дублина тех времен. А поскольку у нас была лицензия на алкоголь и мы брали поздние заказы, то быстро стали популярны среди театральной публики. В общем-то, двусмысленное достижение – они пили как рыбы и придавали заведению некоторую гламурность, но часто бывали не в состоянии оплатить счет или их приходилось укладывать спать после закрытия. Истории, которые я мог бы рассказать о дублинских закулисных проказах, оставили бы без работы обозревателей светской хроники, но мы гордимся своим умением хранить чужие тайны. И Дермот иногда бесит тем, что даже мне не рассказывает, кто с кем спит.

Я был рад получить после стольких лет весточку от Оливера и устроить ему свадебный прием. Кроме того, мне хотелось показать ему, что я тоже стал успешным и счастливым в отношениях. Что не был уродом.

Его выбор меня несколько удивил. Элис. Да, хорошенькая, но подружки Оливера всегда отличались блестящей внешностью, а Элис как-то недотягивала. Она не была Лорой. Бедная Элис… Что бы ни случилось потом, в тот день она выглядела очень счастливой. На свадьбе Оливера не присутствовал никого из его семьи. Я давно подозревал, что его намеки на богатых родителей выдумка. Думал, что он, вероятно, сирота, и отсутствие родственников на его свадьбе подтвердило эту догадку.

К тому времени я не видел Оливера уже много лет, если не считать его случайных появлений на телевидении. Когда он стал успешным писателем, я был очень рад за него. Я прочитал только пару книг и знаю, что они написаны не для меня, поскольку у меня нет детей, но понял, насколько они особенные. Были и экранизации с участием известных голливудских звезд, так что видел я их больше, чем читал собственно книг. Его имя регулярно всплывало в средствах массовой информации и каждый раз будило во мне личные воспоминания. Во-первых, о том смущении, связанном с моим пьяным признанием, а во-вторых, об острой печали по моей прекрасной сестре Лоре.

Теперь, когда правда об истинной природе этого человека стала известна, я стал задумываться, не стал ли именно Оливер причиной нервного срыва Лоры. Она умерла более чем через год после поездки во Францию, но теперь я считаю, что тем летом между Лорой и Оливером произошло что-то ужасное. Настолько ужасное, что она ушла в море с камнями в карманах.

19. Вероник

Майкл делал всё, что мог, чтобы убедить Лору покинуть шато д’Эгс вместе с ним, но она отказалась. Девушка была полна решимости остаться в Клошане и втайне родить ребенка. Она использовала мою трагическую ситуацию как повод, заявив, что готова взять отпуск на год, чтобы помочь мне. Что не может просто взять и бросить убитую горем бездетную сироту. Майкл был удивлен ее внезапной привязанностью ко мне. Он пришел спросить, уверена ли я, что Лора может быть полезна.

Я не сказала ему правду о положении Лоры. Но помощь мне действительно была нужна. Мои руки всё еще были забинтованы, и хотя соседи были великодушны и добры, я оказалась предоставлена самой себе. Майкл настоял на том, что он и его друзья не возьмут платы за работу. Это было очень любезно с их стороны. Эти ребята по-настоящему sympathique. Они с Лорой были очень, очень хорошими людьми.

Из окна своей спальни я видела, как Оливер прощался с Лорой. Я боялась, что она будет выглядеть жалкой, но она взяла его за руку и что-то серьезно прошептала на ухо. Потом украдкой прижала эту руку себе к животу, но Оливер отдернул ее и ни разу за всё время не встретился с девушкой взглядом. Он стоял поодаль, нервно теребя запястья. Тогда я подумала, какой же это все-таки холодный, бесчувственный и безразличный сукин сын, и задалась вопросом, как же мой отец и сын смогли полюбить такого типа. Когда Оливер полез за остальными в грузовик, увозивший их в город, Лора начала плакать, и Майкл, не зная о ребенке, наверное, подумал, что эти слезы вызваны ее разрывом с возлюбленным. Брат порывисто обнял ее и дал носовой платок. Я видела, как Майкл в последний раз пытается переубедить ее, но Лора покачала головой. Они снова обнялись, он сел в грузовик и уехал. Лора помахала ему, когда машина подъехала к воротам, и, когда та скрылась из виду, посмотрела вдаль, а затем опустила взгляд и прошептала что-то неслышное своему животу. Даже несмотря на свое горе, я почувствовала сочувствие к девушке.

Потом мы познакомились с Лорой поближе. По-английски вокруг никто не говорил, и ее французский скоро улучшился. Когда остальные уехали, она была на третьем месяце беременности… Теперь, приняв решение, Лора казалась гораздо спокойнее. Она решила, когда в марте родится ребенок, отдать его на воспитание в монастырь Святого Сердца в Бордо и вернуться домой к обычной жизни. Она и сама воспитывалась у ирландских монахинь Святого Сердца и доверяла им. Я сильно сомневалась, что Лора понимает, какие чувства испытывает мать к своему новорожденному ребенку, но, как уже говорила, была слишком занята собственными попытками научиться дышать заново, чтобы думать еще и об этом.

Лора очень мне помогла, хотя потребовалось время, чтобы осознать это. Сначала меня раздражало, когда она начала молиться, зажигать свечи и креститься, проходя мимо руин восточного крыла. Будто какой-либо бог позволил бы ребенку и герою войны сгореть заживо! Но постепенно я начала видеть, что в этом ритуале есть некоторое утешение и он держит тьму на расстоянии. Вера Лоры убедила ее в том, что во всем есть цель и причина, и хотя они, возможно, никогда не откроются нам, всё делается для высшего блага человечества. Не могу сказать, что я разделяю эту теорию.

Лора попросила разрешения переехать в дом, так как к ноябрю рабочие в основном разъехались, а палатки не годились для зимы. Мое правило – дом только для семьи, не имело смысла теперь, когда семьи не стало. За зимние месяцы мы с Лорой постепенно стали подругами и наперсницами. Всё это время она ухаживала за мной, кормила и заботилась. Она была поражена, когда я рассказала ей об отце Жан-Люка, и шокирована тем, что мой папа поощрял это. Она считала меня вдовой и говорила, что в Ирландии быть матерью-одиночкой просто неприемлемо, считается постыдным. Во Франции тоже, сказала я ей, просто у меня был исключительный отец. Лора убеждала меня в том, что мне еще не поздно влюбиться, выйти замуж и завести других детей. Тогда мне было всего тридцать девять, в два раза больше, чем ей, но я не понимала, хочу ли я любви. Она не стоила риска ее потерять. Лора глубокомысленно кивнула, но не осмелилась сравнить свое расставание с Оливером с моей потерей, хотя я знала, что именно об этом она и думает. Всего через месяц она перестала говорить об Оливере. Он не отвечал на ее письма и телефонные звонки. Она смирилась с тем, что невозможно заставить кого-то любить тебя, и, осознав это, просто продолжала жить своей жизнью и лелеять то, что внутри.

Мне кажется, ближе к концу беременности Лора начала подумывать о том, чтобы забрать ребенка домой, рискуя вызвать порицание своей семьи. Она считала меня примером того, как можно в подобной ситуации вести совершенно нормальную жизнь. Лора надеялась, что сначала родители придут в ужас, но в конечном счете не прогонят ее. Их семья достаточно богата, чтобы содержать ее, и даже если бы они отказались, у нее была тетя где-то в удаленной части Ирландии, где она смогла бы жить «вдовой». Я поощряла это, считая, что мать и ребенок не должны разлучаться, и советовала ей написать домой и рассказать правду. Она решила подождать рождения ребенка, прежде чем принять окончательное решение.

Я очень огорчилась, узнав, что Лора лгала мне и Оливеру. Понять, почему она обманывала Оливера, я, конечно, могу, но не было никаких причин говорить неправду мне. Даже после того, как доказательства стали неоспоримыми, она продолжала лгать, и я думаю, что именно ложь в конечном счете помутила ее рассудок. Отказ уезжающего Оливера поднять на нее глаза и даже то, что он сторонился ее, начали обретать смысл, когда выяснилась правда о зачатии ребенка.

Лора родила на второй неделе марта, немного раньше срока, но благополучно. К тому времени Анна-Мари уже вернулась. Мы не вызывали врача. В этом не было необходимости. Анна-Мари, помимо того что работала прислугой в нашей семье, была еще и превосходной повитухой. У нее не имелось никакого диплома, но она помогала при рождении меня, Жан-Люка и половины деревни. Она всегда была той, кому сразу звонили, стоило водам отойти. После быстрого осмотра в спальне Анна-Мари правильно предсказала, что роды продлятся не более четырех часов и что, учитывая здоровье и возраст Лоры, это будет нетрудно.

Я расхаживала по двору, пока Анна-Мари с Лорой трудились, а потом услышала крики. Сначала удивленное восклицание повитухи, а затем, через мгновение, плач ребенка. Я вошла в комнату, когда Анна-Мари передавала сверток раскрасневшейся Лоре, и, увидев его, с трудом подавила собственный вскрик. Анна-Мари вышла из комнаты, подняв руки и пожав плечами. Девочка была однозначно мулаткой, смешанной расы. Она была красивым ребенком, с ясными голубыми глазами Лоры, но очевидными темными кудрями и чертами лица этнической африканки. Лора, несомненно, изменила Оливеру с одним из южноафриканских мальчиков. Я была потрясена. Для меня это стало совершеннейшей неожиданностью.

Реакция Лоры была очень странной. Сначала она, казалось, не заметила цвета кожи ребенка, просто прижала его к себе, цепляясь за него, как за жизнь.

Мне было непонятно, как себя вести. «Ребенок черный», – сказала я наконец, и поначалу она не поняла, о чем речь. Затем всмотрелась в лицо девочки, резко села, отстранила ее от себя и начала ее разглядывать. Потом отрицательно помотала головой. Я мягко спросила ее, кто был отцом. «Оливер», – настаивала она снова и снова, пока я не поняла, что она, должно быть, сама верит в это.

Теперь мои отношения с Лорой изменились. Признаюсь, я старалась держаться от младенца подальше. Меня всё еще мучила потеря собственного ребенка, и я не хотела сближаться с другим. Лора, должно быть, понимала, что я ей не верю, и хотя мне было всё равно, спала она с черным мужчиной или зеленым, меня раздражали ее ложь и притворство. Она предположила, что цвет кожи ребенка посветлеет через несколько дней… неделю… две недели… и что его истинная европеоидная природа скоро проявится.

Неужели она действительно думала, что меня можно одурачить? Что черты лица ребенка могут измениться? Как я и подозревала, она сблизилась с малышкой, которую назвала Норой в честь своей матери, но каждый день разыгрывала этот глупый фарс, ожидая, когда темная кожа станет светлой, искренне молясь Господу Всемогущему, чтобы он ускорил этот процесс. Я решила не обращать внимания на расовый вопрос, но подумала, а не сошла ли Лора с ума. Я беспокоилась о ней.

Через несколько недель решила мягко намекнуть, что, возможно, ей пора связаться с родными и вернуться домой. Лора очень встревожилась – куда больше, чем раньше. Привезти ребенка в Ирландию, будучи незамужней матерью, и так уже достаточно смело, но явиться на порог с чернокожим младенцем означало чудовищный скандал. Франция уже в семьдесят четвертом году была достаточно мультикультурной благодаря колониям, особенно в больших городах, но, насколько я знаю, в те дни этнической иммиграции в Ирландию практически не было. Я предположила, что ребенок смешанной расы в Ирландии может стать парией. И снова Лора настаивала на том, что Нора никакая не мулатка, и, раздраженная, я оставила это без внимания.

Прошло еще два месяца, а Лора так ничего и не решила; похоже, она действительно ждала, когда малышка побелеет. В конце концов пришлось попросить ее уехать. Это может показаться жестоким, но мне приходилось справляться с собственным горем, и, честно говоря, то, что в доме снова появился ребенок, раздражало меня. Вызывало ревность и озлобление. Я дала ей адрес монастыря Святого Сердца в Бордо и нашла социального работника, который мог бы заняться ее делом. Лора пришла в еще большее отчаяние и даже предложила мне усыновить ребенка, а она бы приезжала каждое лето в гости. Я твердо заявила ей, что об этом не может быть и речи, злилась на ее бесчувствие, и наша дружба значительно охладела.

И всё же видеть, как она в конце концов уезжает, было грустно. Когда я отвозила ее на станцию с маленькой Норой на руках, она немного поплакала. На вокзале я поцеловала их обеих и пожелала ей всего хорошего, но даже тогда еще не понимала, что она собирается сделать. Я попросила ее оставаться на связи, сообщать, как дела, и пообещала, что никогда и никому не расскажу о ее обстоятельствах. Это было последнее, что я слышала о ней, пока перед Рождеством не получила ужаснувшее меня письмо от ее брата Майкла.

Лора умерла. Более того, совершила самоубийство. Из письма было понятно, что о ребенке семья ничего не знает. Майкл написал мне в поисках разгадки этого поступка сестры, спрашивал, не вела ли Лора себя как-то странно и не знаю ли я о какой-либо перенесенной ею травме или любой другой причине, из-за которой она могла бы свести счеты с жизнью. Помимо других вымученных им теорий он предположил, что Лора могла быть беременна и у нее случился выкидыш.

Я тщательно обдумывала ответ и решила, что, может, семья и имеет право знать правду, но какая им от этого будет польза? От друга в Бордо мне стало известно, что Лора не пыталась выйти с ним на связь все эти месяцы и ребенок передан на усыновление.

Даже если бы семья Лоры захотела взять малышку, было уже поздно. В письме я рассказала кое-что, но утаила большую часть правды. Написала, что совершенно потрясена этой новостью. Что ничего не знаю о выкидыше. Что Лора была замечательным человеком, которого очень не хватает нам в шато д’Эгс. Что она оказала неоценимую помощь лично мне, помогая справиться с горем. Я добавила, что они должны ею гордиться. Выразила соболезнования семье и передала свои наилучшие пожелания Оливеру.

В ночь, когда я отправила письмо, мне приснился отец. Во сне мы оба знали, что он умер, и всё же было совершенно естественно и спокойно болтать, будто ничего не произошло. Он сказал, что я должна начать всё сначала и не позволять прошлому разрушить будущее. Должна научиться жить заново и не допустить, чтобы трагедии предыдущих месяцев лишили меня шанса на счастье. Он коснулся моей щеки, как тогда, когда я была ребенком, и дважды поцеловал в макушку, один раз от себя и один от Жан-Люка.

Попытаться восстановить замок Эгс или продать его и уехать? Мне казалось, что я не смогу начать всё сначала одна. За виноградником, фруктовым садом, оливковой рощей никто не ухаживал со времени пожара, и у меня не было на это ни сил, ни желания. На деньги и доброту наших соседей тоже нельзя полагаться бесконечно. Они чувствовали, что в долгу перед моим отцом, но это поколение уже начало уходить, а младшие нам ничего не были должны, хотя я знала, что мне не откажут в помощи, если попросить.

В конце концов я решила продать дом и переехать в город, где жил мой двоюродный брат, примерно в сорока километрах от Клошана, но на следующий день после того, как объявление было опубликовано в газете, у меня появился посетитель.

Я не видела Пьера со времени зачатия Жан-Люка. Заставляла себя забыть о нем, как только могла. До сих пор он держал слово и не появлялся. Но в Лимож от его дяди дошли вести о том, что примерно через девять месяцев после визита Пьера произошел небольшой скандал. Опасаясь опозорить свою семью, дядя предупредил его, чтобы он держался подальше и не вмешивался. Они знали, что я растила этого ребенка вдвоем с моим отцом, пока оба они не погибли в огне, и что теперь я осталась одна. Пьер и его дядя догадывались, кто отец Жан-Люка, и Пьер очень сожалел, что не смог принимать участия в его жизни. Он подал на развод с женой, у которой, как он считал, был роман с местным судьей, и она ушла от него, забрав с собой их девочек-близняшек. Он никогда не переставал думать обо мне, несколько раз за эти годы писал и потом рвал эти письма и всё еще любил меня всем сердцем и считал своей первой любовью.

Я была ошеломлена тем, что моя давняя мечта может сбыться. И когда этот заботливый и нежный мужчина предложил любить меня и заботиться обо мне, я не смогла устоять. Потому что любовь и забота были мне нужны тогда больше всего. И получить их от человека, о котором не смела вспоминать в течение семи лет, стало воплощением мечты. Он был потрясен и огорчен, когда я призналась, что намеренно выбрала его в качестве отца, и плакал горькими слезами из-за того, что ему так и не удалось встретиться со своим сыном. И что я могла тут поделать, кроме как извиниться за обман? Постепенно, когда я рассказывала ему о событиях из короткой жизни нашего сына, мне начало становиться легче, а Пьер понял, кем был его мальчик. Я заверила Пьера, что Жан-Люк такой же красивый, как и его папа.

На этот раз, когда мне нечего было терять и кому-то доказывать, я впустила Пьера в свою жизнь, чтобы разделить с ним горе и вернуть его любовь. Мы стали старше, и постепенно он вошел в мою жизнь. Нам не посчастливилось иметь еще одного ребенка – для меня это было слишком поздно, – но у меня прекрасные отношения с двумя девочками Пьера, которые приезжают теперь каждое лето, привозят своих детей и помогают в кулинарной школе.

Вскоре мы с Пьером поженились. Нам было очевидно, что мы и так провели слишком много времени порознь. И мы решили снять замок с продажи. В свои ранние годы Пьер многому научился у дяди-мясника и теперь владел процветающим мясоперерабатывающим заводом в Лиможе. Ему удалось перенести его в нашу маленькую деревню, тем самым оживив ее и создав рабочие места, которые шато д’Эгс не мог больше обеспечивать. Мы продали (оставив себе десять акров) виноградник, фруктовый сад и оливковую рощу, с условием, что они останутся сельскохозяйственными и не будут застраиваться.

Мы начали восстановление восточного крыла, но сердце мое к нему не лежало. Для меня оно так и осталось наполненным призраками и несчастливыми воспоминаниями. Я задавала себе вопрос, разумно ли перестраивать эту часть замка. Кто будет жить в спальнях, кто станет заниматься в библиотеке? Один раз замок разрушили нацисты, другой раз пожар, и мне было трудно испытывать энтузиазм по поводу этого проекта. Как только завалы разобрали и лестницу восстановили, я решила законсервировать восточное крыло на неопределенный срок. Это не было вопросом денег, хотя мы, конечно, не могли быть слишком расточительными, но Пьер убедил меня, что, когда придет время, мы поймем, что делать.

С тем ирландским парнем Майклом мы, после моего ответа на известие о смерти Лоры, поддерживали эпизодическую переписку. Он сообщил, что открыл ресторан, что меня удивило. Не то чтобы он был бесталанен в кулинарии, но мне показалось, что он больше интересовался парикмахерским искусством. Майкл поблагодарил меня за то, что я поделилась своим кулинарным опытом, и утверждал, что никогда бы не проявил интереса к искусству приготовления еды, не будь у него такого превосходного учителя.

Иногда он писал из всяких экзотических мест, упоминая новые рецепты или ингредиенты, которые обнаружил там, а я предлагала ему возможные способы их приготовления в наших условиях.

Несколько раз он приглашал меня и моего нового мужа погостить в Дублине и посетить его ресторан, но я так и не собралась сделать это. Дело в том, что разговор неизбежно зашел бы о Лоре, и сомневаюсь, что я смогла бы продолжать делать вид, что она покинула шато д’Эгс здоровой и счастливой. В конце концов я позволила переписке зачахнуть. Казалось, не было особого смысла поддерживать ее.

Однако Майкл стал вдохновителем моего проекта. Я разбиралась в еде, поставщиках, кухне, поварском искусстве и сервировке, а также знала, что умею всему этому научить. У меня возникла одна идея, и когда я решила посоветоваться с Пьером, он почувствовал мою настоящую увлеченность. Мы проконсультировались у архитекторов и составили бизнес-план.

Вместо того чтобы восстанавливать восточное крыло, мы решили перестроить его в кулинарную школу с жилыми помещениями наверху. Новое здание должно вписываться в архитектурный стиль замка, чтобы не нарушать общую эстетику. Идея была хороша. Ведь с некоторой помощью я когда-то могла ежедневно, а то и дважды в день готовить на тридцать человек. Но насколько будет проще, если эти тридцать человек станут готовить сами? Вскоре мы поняли, что можем принимать группы не более чем в пятнадцать человек, поскольку разместить и обучить большее количество невозможно. При этом внутреннее оформление будущего здания станет сильно отличаться от первоначального. И, естественно, будут приняты все возможные меры противопожарной безопасности.

В первый раз мы открыли двери нашего заведения в семьдесят восьмом году. Хотя я по-прежнему руковожу всем сама, у нас заняты на полной ставке не менее семи сотрудников, так что, когда захочу, я могу отвлечься и отдохнуть. Теперь у нас международная репутация, несколько наград и посетители со всего мира. Я даже восстановила контакт с Майклом, чтобы провести рекламную кампанию в Ирландии, и он прислал нам много новых студентов. Мы с Пьером путешествовали и изучили несколько языков. Пятнадцать лет назад Пьер продал мясокомбинат и присоединился ко мне в Cuisine de Campagne. Мы используем наши десять акров для выращивания фруктов, зелени, овощей, а также производства местных сыров и мяса. У нас бывают хорошие и плохие годы, но обычно мы забронированы на недели вперед. И только благодаря этой школе прояснились некоторые подробности происшедшего летом 1973 года. Долгое время скрываемая история обмана и жестокого предательства. Вся правда о том, какое Оливер Райан чудовище.

20. Оливер

Примерно через четыре месяца после смерти моего отца в 2001 году я получил письмо от Филиппа. Моего брата. Мать рассказала ему, что мы братья, и он сожалел, что не знал этого ранее. И хотел встретиться. Я несколько дней раздумывал, соглашаться или нет. Что мог он предложить мне? Что мы вообще можем сказать друг другу? Любопытство, однако, взяло верх, и мы договорились встретиться в ресторане в центре города. Он очень волновался. А я нет. Внешне он совсем не похож на отца. Его светлые волосы поредели. Возраст не красил его, в отличие от меня. На самом деле, я выглядел моложе.

Когда я пришел, он сидел в высоком кресле в укромном уголке зала. Он неловко встал, и мы пожали друг другу руки. Он заказал бутерброды и чайник чая. Предложил мне чашку. Я отказался, зная, что мой отказ поставит его в неловкое положение. Чтобы притупить чувства, я попросил официанта принести мне большую порцию «Джеймсона», а потом сел напротив Филиппа.

– Рад наконец-то познакомиться с вами как следует, – начал он. – Я не видел вас с похорон… Тогда я не знал…

Я решил действовать напрямик.

– А что вы знали?

– Он сказал мне, что вы его дальний родственник. Мама потом рассказала мне правду…

Дальний родственник. Любопытно.

– Он когда-либо упоминал мою мать? – не смог удержаться я от вопроса.

– Он сказал… – Филипп заколебался, – он сказал, что она была женщиной дурной репутации.

Он сказал это извиняющимся тоном, и оно прозвучало нелепо. Ну и старомодный же термин. Библейский, можно сказать.

– Мама думала, ваша мать могла быть медсестрой, – продолжил он. – Но она так и не выяснила ничего. Он не говорил об этом. Никогда.

Медсестра? Это, конечно, звучало правдоподобней, чем версия отца Дэниела.

– Медсестра-ирландка?

– Полагаю, что да. Я, честно, не знаю. Это были другие времена. Мне очень жаль. Мне жаль, что он так вот вас бросил.

Я прервал его. Не выношу сентиментальности.

– Вы священник? – спросил я. Мне хотелось узнать, с чем связан этот выбор.

– Ну да. Мне кажется, я всегда… ну, думаю, я всегда хотел стать священником. С четырнадцати лет.

– Чтобы быть как он? – усмехнулся я. – Или чтобы сбежать от него?

Он выглядел смущенным.

– Вы не знали, что он был священником? До… моего появления?

– Да-да, я знал это, но вовсе не хотел «сбегать от него»!

– Вы не хотели сбежать от такого холодного и бессердечного ублюдка, как он?

Я почувствовал, как во мне потихоньку разгорается гнев.

– Он был совсем не таким, – сказал мой брат. – Он был замечательным отцом, заботливым, щедрым и любящим. Он любил нас.

В этот момент официант принес мой «Джеймсон». Как раз вовремя, потому что мне нужно было собраться с мыслями. Мой отец любящий? Заботливый? Я думал, что он обращался с женой и сыном так же безжалостно, как и со мной. Думал, что Филипп вырос в страхе, а Джудит боялась своего мужа.

Я осушил свой «Джеймсон» и заказал еще.

– Мне очень жаль, – сказал Филипп. Он извинялся за свое счастливое детство. Порывшись в нагрудном кармане пиджака, он протянул мне конверт.

– Вы должны взять это, – сказал он.

Мои пальцы начали подергиваться. Наконец письмо. Которое, возможно, всё объяснит. Может, извинения? Может, правда о моей матери? На конверте ничего не было написано. Я стыдился дрожи в своих руках, берущих это письмо.

Разорвав конверт, я увидел, что в нем лежит подписанный Филиппом чек. Не обратил внимания на сумму.

– Мы должны были делиться всем, – пробормотал Филипп. – Но я бы хотел… хотел бы… если еще не слишком поздно…

Я сунул чек обратно в конверт и вернул. Внутри меня вскипел дикий гнев. Хотелось кого-нибудь ударить. Мне казалось, что надежды на прощение отца были похоронены вместе с его трупом, но ошибался. Я внезапно почувствовал себя лишенным якоря, невесомым, будто мне грозила какая-то опасность. Жар бросился мне в лицо. Я снова почувствовал себя отвергнутым. Меня обманули. Почему он? Почему Филипп, а не я? Открытое, честное, невинное лицо Филиппа, казалось, напрашивалось на удар.

– За всю свою жизнь он никогда не дал мне ничего сверх того, что был обязан по закону, – я старался говорить тихо и спокойно. – Это я добился успеха. Только я. Один. Мне не нужны деньги. С чего ты взял, что твоему брату-ублюдку нужны эти твои покаянные деньги? – Я встал.

– Пожалуйста, пожалуйста, сядьте, я даю это вам не потому, что вы нуждаетесь, разве непонятно? Это не благотворительность. Вы должны были получить это раньше. Они принадлежат вам по праву.

Мой разум скользнул в воспоминания о том, как далеко я зашел, спасаясь от нищеты и отчаяния много лет назад. Ужасный поступок, мысль о котором даже не пришла бы мне в голову, будь у меня в то время финансовая поддержка отца.

– Уже поздно.

– Мне так жаль, я не хотел показаться невежливым. На самом деле это был просто дружественный жест. Я хотел, чтобы вы увидели, что я готов поделиться чем угодно. Моя мама тоже этого хочет.

– Твоя мать знала, что он бросил меня, и ничего не предприняла по этому поводу.

На это у него не было ответа, но, упрямый, он попробовал другую тактику.

– Я знаю, невозможно исправить… то, что произошло, но мы могли бы попытаться… Я мог бы помочь вам… двигаться дальше? Нам больше не нужно быть чужими. Моя мама хочет, чтобы мы стали друзьями. Ради бога, ты же мой брат!

Я видел, что он взволнован и выбит из колеи. Как же с его стороны наивно думать, что этот чек и болтовня за чашкой чая могут что-то исправить. В каком фантастическом мире он живет? Я знал, что потребуется не так уж много усилий, чтобы вывести безупречного Филиппа из себя.

– Ради Бога? Серьезно, Филипп? Ты думаешь, этот твой Бог позволил бы случиться такому? Нет никакого Бога.

Я нашел его ахиллесову пяту. Усомнился в его Боге.

– Что с тобой не так?! – закричал он. – Я просто пытаюсь поступать правильно. Если бы я знал много лет назад… Мне сказали, что от тебя одни несчастья!

– И ты никогда не сомневался в этом, никогда не задавал вопросов? О своем «дальнем родственнике»?

– С чего бы это мне? У меня не было причин! Я до сих пор понятия не имею, почему он ненавидел тебя… – Филипп остановил себя, но было слишком поздно. Эти слова уже вылетели.

Я ушел. Больше Филипп не пытался связаться со мной. Бьюсь об заклад, теперь он рад, что мы не установили братских отношений. В конце концов, ему же сказали, что от меня одни несчастья. Правду сказали. Спросите мою жену.

21. Мойя

Кон начал поговаривать об уходе на пенсию. Но ему всего шестьдесят два! Ничто не смогло бы испугать меня больше. По крайней мере, когда он работал полный день, я делала более или менее всё, что мне заблагорассудится: ходила куда хочу и заводила небольшие интрижки там-сям без особых ограничений. Мысль о том, что безвольное, пустое лицо Кона будет торчать рядом со мной днем и ночью, пугала меня до жути.

Мой долгий роман с Оливером терял свой блеск. Я же не дура. Он отклонял больше приглашений, чем принимал. Он даже не трудился уже придумывать оправдания, просто говорил короткое «нет». Я дергалась несколько месяцев, потом сделала небольшую липосакцию живота и верхней части бедер. Это, казалось, временно оживило наши отношения. Но к октябрю прошлого года мне уже осточертело, что на меня не обращают внимания или воспринимают как должное, и стала придумывать, как бы нам подольше побыть наедине. Неплохим решением казалась поездка на двухнедельную школу изысканной кулинарии в французскую провинцию. Не для нас – для Элис.

Я не предполагала, что это так изменит нашу жизнь. По большей части к худшему.

К этой идее подтолкнул меня Дермот из L’Étoile Bleue. Однажды вечером я ужинала там с друзьями-актерами, и когда он любезно принес счет, к нему была приложена рекламная листовка этой французской кулинарной школы. У меня возникла идея. Я рассказала о ней Элис, предположив, что ей это понравится. Она сразу же с энтузиазмом ее поддержала, но ей не хотелось путешествовать в одиночку. И Кон, который во время разговора где-то витал, впервые в жизни решил купить мне достойный подарок на день рождения: двухнедельный курс изысканной кухни во Франции. С Элис. Ох, какой же идиот!

Оливер проявил мало интереса, когда я рассказала ему о своих планах и о том, чем это в результате обернулось. Он всё больше отдалялся от меня и сказал, что нам с Элис, действительно, неплохо было бы туда съездить. Не знаю, как я позволила ему уговорить себя. Кажется, он и впрямь хотел, чтобы я подружилась с его женой. Те несколько моих фраз, когда я позволила себе выразиться о ней пренебрежительно, были встречены ледяным молчанием с его стороны. Поэтому я решила не озвучивать свои мысли. Оливер сказал, что ему необходимо побыть одному, чтобы поработать над следующей книгой. Эта книга, по его словам, станет самой важной вещью, которую он когда-либо написал. Поначалу у меня возникли подозрения. Разве не в точности так же звучали оправдания, придумываемые им для Элис, когда у нас были назначены свидания? Похоже, что он встречается с кем-то еще и хочет избавиться от нас обеих; при этом ему совершенно неинтересно, куда мы направляемся и что собираемся делать. Будь я Элис, я бы просто взяла его банковскую карточку и пошла гулять, но, бога ради, она никогда не была сообразительной.

И вот мы с моей так называемой подругой отправились в Cuisine de Campagne, в часе езды от аэропорта Бордо. Я села за руль (Элис и так была ужасным водителем, а тут еще правостороннее движение! Оливер отказался купить ей приличную машину, потому что у старой накопилось столько царапин, вмятин и страховых исков, что вообще удивительно, как она еще ездила).

Кулинарная школа находилась в маленькой деревне. Занятия проходили в нескольких просторных современных зданиях-шале, стоящих рядом с когда-то очень впечатляющим замком. В одном из крыльев замка мы и жили: отдельные спальни выходили на галерею, под которой располагались большая гостиная и общая столовая. Под руководством пожилой, но жизнерадостной мадам Вероник мы провели замечательные две недели, погрузившись в культуру французской кухни и виноделия, с однодневными поездками в местные пекарни, оливковые рощи и виноградники. Пейзажи были прекрасны. Очевидно, вся окружающая земля до недавних пор принадлежала замку, и местные фермеры не возражали, чтобы мы бродили по ней, как заблагорассудится. Мы встретили других гурманов из Европы, США и Канады, в основном женщин нашего возраста, но присутствовал, конечно, и один неизбежный симпатичный и одинокий мужчина: Хавьер, чуть за пятьдесят, красивый, слегка полноватый. Его волосы были серебристыми, а не грязно-седыми, как у ирландцев. Цвета настоящего серебра. Он владел речным судном на Гаронне и поговаривал о том, что хочет превратить его в плавучий ресторан.

Признаюсь, конкуренция со стороны других дам оказалась жестокой, и я чувствовала себя немного виноватой, вспоминая об Оливере (и не чувствовала ничего, думая о Коне), но Хавьер был божественен. Я действовала очень аккуратно, сначала выказывала преувеличенное внимание лысеющему толстому техасцу и его жене, но затем постепенно и как можно незаметнее стала втискиваться в его поле зрения. Видите ли, я актриса и знаю, как привлечь к себе интерес. Как подчеркнуть свои достоинства. Ведь ботокс может помочь только отчасти.

Вначале я старалась не афишировать свою затею. Это было так волнующе – красться по лестнице посреди ночи! Хавьер, без сомнения, самый внимательный любовник, который у меня когда-либо был. Я боялась эмоционально привязаться к тому, что, без сомнения, было просто курортным романом. Обаятельный, утонченный, но, к сожалению, без гроша в кармане, на содержании у брата – торговца автомобилями, он очень смешил меня и обещал выпустить все мои фильмы на DVD. В смысле, все два.

В общей сложности мы провели вместе шесть ночей, но впервые в жизни я почувствовала, что могу быть честной с мужчиной. Мне нечего было терять. Может, потому, что считала это «интрижкой», я чувствовала себя раскованной. Он находил меня эксцентричной и забавной. Я никогда не думала о себе так. В нашу последнюю ночь Хавьер попросил меня остаться с ним. Во Франции! Я рассмеялась над этой мыслью. Расставание с мужем в таком возрасте казалось глупостью, и чем больше я думала об этом, тем больше приходила к выводу, что рано или поздно Хавьер бросит меня. Хотя мысль о новой жизни, втором шансе, была, безусловно, заманчивой.

Элис была занята своими делами, в основном общалась с мадам и прислугой, совершенствуя свой французский. Уверена, что Элис знала о нас с Хавьером, но она никогда это не обсуждала. Кажется, ей не хотелось даже думать об этом. Последние двадцать лет она выслушивала мои жалобы на Кона, но каждый раз говорила, что всё будет хорошо и что мы отличная пара. Бедная Элис, она всегда видела в людях только хорошее. Даже в своем муже.

В то последнее утро я тихонько кралась через гостиную, когда обнаружила сидящую там Элис. Было около половины восьмого. Над долиной занимался рассвет. Она, казалось, нисколько не удивилась, увидев меня. И прямо спросила: «Как хорошо ты знаешь моего мужа, Мойя?»

Я была ошеломлена. С чего это вдруг? Ей вчера кто-то звонил? Во всем признался? Неужели Оливер бросит ее? Я должна сыграть тут очень осторожно.

– Господи, Элис, о чем ты говоришь? Ты не переборщила с вином?

Она как-то странно посмотрела на меня. Прямо-таки уставилась.

– Ты думаешь, он честный человек?

– Бога ради, Элис, думаю, тебе нужно хорошенько выспаться! – весело сказала я, стараясь скрыть нервозность в голосе. И как мне всё это понимать? Если она узнает о нашем романе, это хорошо или плохо? Она его оставит? Может, признаться? Но теперь, когда я встретила Хавьера, не изменились ли мои чувства к Оливеру?

Элис встала и, не оглядываясь на меня, молча ушла в свою комнату и плотно прикрыла за собой дверь. Я влетела себе в комнату и сразу же позвонила Оливеру. Он был вялым и крайне раздраженным, когда я настойчивым шепотом пересказывала, что сказала Элис.

– Не будь дурой, Мойя. Она может знать только то, что разболтала ей ты. Я всегда был осторожен. Чего такого, бога ради, ты ей наговорила?

Конечно, я настаивала, что я ни при чем, но Оливер был в ярости.

– Не хочу ничего слышать! Я пишу. И не могу отвлекаться. Не звони мне больше.

И я больше не звонила Оливеру. В тот день, до определенного момента, я вела себя как обычно. Элис была очень тихой. Мы с Хавьером провели утро вместе, в прощальной близости. Я расплакалась при мысли, что больше не увижу его. Его глаза потемнели от печали.

Мы с Элис отправились в аэропорт и провели два неловких часа в зале вылета. Я покручивала всё в голове. Что ей известно? И как она узнала об этом здесь? А может, она знала всегда? Стоит ли Оливер того? Чего я на самом деле хочу? И, о да, изменится ли выражение лица Кона, когда ему сообщат? Когда посадка была объявлена, я уже знала, что впереди меня ждет жизнь, полная неудовлетворенности, разочарования и скуки.

В аэропорту поднялась чудовищная суматоха, когда я заявила о своем нежелании садиться в самолет. Чтобы найти и отдать мне багаж, пришлось выгрузить все сумки, и рейс был отложен. Я обняла Элис и извинилась. Не стала говорить за что, но сделала это искренне. Она могла сама догадаться, что к чему.

Хавьер как раз собирался уезжать, когда я вернулась в школу. Он просиял от уха до уха.

– Ma fille (девочка моя), – только и сказал он.

Всё сложилось наилучшим для меня образом. Наша жизнь будет в корне отличаться от той, которую, как мне казалось, я хотела для себя раньше. Мы с Хавьером собираемся открыть маленькое речное бистро. Он в основном займется стряпней, а я – интерьером и, возможно, кабаре, в зависимости от клиентуры. Мы надеемся заработать достаточно денег летом, чтобы комфортно жить на небольшой вилле в течение коротких зимних месяцев. Дети были обижены и в ярости, но, думаю, скоро простят меня. Кейт со своим парнем приедут в гости на следующие выходные, они увидят, как я счастлива, и поймут. В финансовом отношении Кон оказался просто милашкой. Кейт говорит, что он, кажется, почувствовал облегчение оттого, можно ходить по дому в халате.

Как это ужасно – то, что Оливер сделал с Элис. Мне казалось, я знаю его. Оказывается, я звонила ему в ту самую ночь, когда он ее избивал. Просто шок.

Знаю, что была несправедлива к Элис. Жизнь вообще была несправедлива к ней. Но в основном к Элис был несправедлив Оливер. До сих пор немногие знавшие о нашем романе держали рот на замке, но через месяц судебный процесс, и тогда копание в грязном белье начнется всерьез. Теперь у меня новая жизнь, и менее всего мне нужно, чтобы подробности моего с Оливером прошлого поставили под угрозу мое будущее с Хавьером.

Я смогла бы разбогатеть, если бы продала эту историю, но я этого не сделаю. Из уважения к бедной Элис.

22. Вероник

В конце октября прошлого года в Cuisine de Campagne приехали две дамы из Ирландии, лет под пятьдесят. Я сразу обратила на них внимание, потому что они не были похожи на подруг. Одна из них – шумная, использовала слишком много косметики и сразу же задалась целью соблазнить единственного в группе одинокого мужчину. Другая – тихая, начитанная и менее общительная. Мне было жаль ее, так как вскоре стало очевидно, что подруга решила бросить ее на время отпуска. Я познакомилась с Элис и несколько раз приглашала ее провести с нами вечер. И мы с Пьером в конце концов стали обсуждать с ней вещи, о которых обычно за столом говорить не принято: политику, религию, расовые проблемы и так далее. Ее подруга Мойя забронировала номер онлайн, так что фамилию Элис я узнала только в вечер перед отъездом, когда та подписывала гостевую книгу.

– Райан? – спросила я. – Я уже однажды встречала это имя. Это был парень из Ирландии, работавший здесь летом 1973 года. Его тоже звали Райан, Оливер Райан.

– Но точно так и зовут моего мужа!

Мы посмеялись над этим совпадением. Но когда она показала мне несколько фото, я сразу поняла, что она жена того самого Оливера. Мужчина на фото был старше, но всё еще красив, и это был, без сомнения, он. Мы проговорили бо́льшую часть вечера. Я была рада услышать, что он стал успешным писателем. Я вспомнила, что Майкл, кажется, упоминал об этом в переписке. Элис была потрясена, когда я рассказала о трагических событиях того сезона – пожаре и смерти моих сына и отца. Она знала, что Оливер бывал летом за границей, она и влюбилась в него во время поездки на греческие острова – но, похоже, он ничего не рассказывал ей о лете семьдесят третьего года, кроме того, что работал на винограднике. Мне это показалось странным. Потому что, как бы он ни был травмирован, все-таки удивительно, что за все эти годы он ни разу не упомянул о пожаре и гибели людей. События того лета забыть нелегко, тем более Оливеру. Я не стала рассказывать Элис о его привязанности к папе и Жан-Люку, понимая, что, раз Оливер не говорил об этом почти сорок лет, значит, по какой-то причине похоронил это в памяти. Я пыталась не сболтнуть лишнего и не упоминала Лору иначе, как просто одну из девушек из ирландской команды, хотя, Элис что-то о ней слышала. Элис с Оливером отпраздновали свадьбу в ресторане Майкла, хотя, кажется, Майкл с Оливером больше не дружили. Еще она рассказала, что сестра Майкла трагически погибла молодой. Бедная Лора.

– Оливер оказал мне неоценимую помощь после пожара.

– О, приятно слышать! В смысле, что он был так полезен, – с гордостью сказала Элис.

– Да, конечно. Он был очень расстроен из-за папы и Жан-Люка, но он предложил расчистить от завалов библиотеку, где они с папой работали. Мне сказали, что за неделю он проделал работу десятерых. Должно быть, он был так безутешен еще и потому, что все его труды переписчика папиных рассказов пошли прахом. Он так усердно работал над ними.

– Ваш отец писал рассказы? – спросила Алиса.

– Да, и я немного удивлена, что он никогда не рассказывал об этом. Мой отец попросил Оливера помочь ему записывать истории, которые он сочинял для Жан-Люка.

– Детские сказки? Что ж, возможно, именно там он черпал свое вдохновение. Оливер тоже пишет книги для детей. Как мило, что именно ваш отец, должно быть, подал ему эту идею. А о чем были эти сказки? – спросила она.

– Я очень плохо помню, всё это было так давно, но главным персонажем был принц Феликс, и еще там был верный слуга по имени Бука, злая ведьма и летающий стул.

Элис нахмурилась и прижала руку к груди.

– Принц Блестяшка, – сказала она, – и Смешнорож.

Я не поняла.

– Вы хорошо себя чувствуете? – спросила я.

– Расскажите мне еще об этих историях, – попросила она каким-то хриплым и надтреснутым голосом.

Я упомянула еще пару сюжетов, хотя и не смогла вспомнить подробности досконально.

Элис выглядела потрясенной. Мне было непонятно, чем я могла ее так обидеть.

– Вы уверены, что рассказы написал ваш отец, а не Оливер?

Настала моя очередь обидеться.

– Что за нелепый вопрос! Мой отец начал писать эти рассказы, когда его выпустили из тюрьмы после Освобождения, задолго до того, как мы встретились с Оливером!

Элис вскочила со стула и принялась расхаживать по комнате. К моему удивлению, она начала рассказывать истории, которых я не слышала уже много десятилетий.

– Там есть молодой принц, живущий в стране солнечного света и радости. Из мрака приходит злая королева во главе армии, чтобы вторгнуться в его земли и захватить их. Она изгоняет солнце и приказывает подданным жить во тьме или умереть. Слуга принца изобретает волшебное кресло, которое может летать к звездам, и каждое утро принц Блестяшка и его слуга Смешнорож летят далеко за луну, чтобы найти солнечный свет. Они собирают солнечный свет в свои плащи, тайком привозят его обратно в свое королевство и делятся им с народом.

Теперь уже и я была изумлена.

– Как… откуда вы это знаете? – спросила я.

– Это из книги Оливера. А я рисовала для нее иллюстрации! – сказала она. – Я иллюстрировала эти истории! – И она разразилась рыданиями.

Мой шок сменился гневом, и я внезапно почувствовала необходимость защитить своего давно умершего отца от ее подозрений.

– Папе нравилось сочинять, – объясняла я настойчиво. – Он читал мне эти сказки в детстве перед сном. Когда я выросла, он стал писать меньше. Но когда появился Жан-Люк, папа снова начал писать с удвоенной силой и продолжал до самой смерти, несмотря на физические страдания, которые это ему причиняло.

– Где он их записывал? У вас есть оригиналы? – Элис требовала ответа.

– Они были на отдельных листах бумаги и разбросаны по всему дому. Папа нанял Оливера в первую очередь для того, чтобы тот переписал их, чтобы собрать потом в несколько томов.

– Почему он попросил Оливера? Именно Оливера?

– Не знаю. Оливер ему нравился. Папа относился к нему как к сыну. Мой отец не любил печатать. И хотел, чтобы рассказы были написаны чернилами.

К моему ужасу, Элис начала пересказывать мне другие сюжеты папиных сказок. Имена персонажей и места были другими – папина ведьма стала злой королевой, например, – но истории, несомненно, были теми же самыми.

Я думаю, что правда может причинить больше боли, чем ложь. Некоторых тайн лучше просто не знать. Но факты таковы: Оливер украл папины сказки. У меня не было ни одного способа доказать это. Эти истории существовали исключительно в машинописных версиях Оливера. Люди, помнившие оригинальные тексты, давно мертвы. Оливер публиковал эти книги под псевдонимом Винсент Дакс. Как это хитро придумано! Поскольку у меня нет детей, я никогда не покупала ни одной из его книг. Девочки Пьера не любили читать. Поискав в интернете, я осознала масштабы развернутой вокруг принца Феликса (или принца Блестяшки в версии Оливера) коммерции. Фильмы, мюзиклы, сувениры. Оливер заработал миллионы на моем покойном отце, предав его память.

Эти разоблачения, безусловно, расстроили его жену. Мы проговорили всю ночь почти до рассвета. Похоже, именно папины сказки когда-то привлекли ее к Оливеру. Издавал он их очень расчетливо, выпуская по одной-две в год, чтобы хватило надолго, но, кажется, они у него кончились, потому что он ничего не опубликовал за последние пять лет. Мы подсчитали, что он потратил почти двадцать пять лет на перевод и издание под своим именем работ моего отца. Элис утверждала, что в настоящее время он работает над книгой, но она ему дается нелегко. Она должна стать его первым романом для взрослых, но он говорит, что у него творческий кризис.

Похоже, Оливер не был хорошим мужем. Элис знала, что он ей изменял. Возможно, даже с ее попутчицей Мойей. Он пренебрежительно относился к работе жены и ее мнению. Был нетерпим к ее друзьям. Не смог поладить с ее умственно отсталым братом и расстроил его до такой степени, что его пришлось поместить в специальное заведение.

– Почему ты тогда с ним? Почему не бросишь?

– Я ему нужна… была нужна, – поправилась она. – Он сказал, что не сможет писать рассказы без меня.

– Ну ты его хоть любишь?

– Я думала, это и называется любовью.

На следующий день Элис с Мойей уехали. А через несколько часов Мойя вернулась одна. Вздорная женщина решила уйти от мужа – и, похоже, ради нашего одинокого холостяка. Вечно у этих ирландцев какая-то драма!

Элис написала мне по электронной почте, что нашла эти рукописные книги в кожаных переплетах и собирается призвать Оливера к ответу, но просит меня немного подождать. Мне и в голову не приходило, что он может ее избить! Но я следила за новостями. И когда прочитала, что он арестован за нанесение телесных повреждений, поняла, что должна вмешаться, потому что всё это произошло из-за тех самых книг. Я связалась с ирландскими властями. Изложила им мотив нападения на Элис. И теперь поеду в Ирландию, чтобы дать показания в суде. Адвокаты говорят, что Оливеру придется признать плагиат. Я в ужасе от того, что он сделал с Элис, и какая-то часть меня жалеет, чтобы мы с ней встретились. Она узнала правду и пострадала за это.

Но правда есть правда. Оливер предал нас всех.

Папа писал эти рассказы не для публикации. Он сочинял их для меня и моего драгоценного мальчика. И мне неважно, что Оливер зарабатывал на них. Если бы я нашла эти книги, не думаю, что мне пришло бы в голову их публиковать. Но они были моими.

И что же за человек этот Оливер, если он мог сделать такое? Интересно, а любил ли вообще моего отца, дорог ли ему был мой сын? Случайно ли ему повезло, когда он нашел книги нетронутыми среди пожарища и решил, что может просто их забрать? Или всё это время он тайком копировал их, зная, что мы никогда не опубликуем их сами? Элис сказала, что у Оливера не было матери и они с отцом настолько отдалились друг от друга, что она никогда его не видела. Могло ли случиться так, что после смерти моего отца он нашел книги и решил, что они – его наследство?

Я вспомнила, что Оливер сказал Лоре о ее беременности, о том, что он не хочет другого ребенка. Но потом вспоминаю о неверности Лоры, и всё опять не складывается. Возможно, Оливер пытался создать себе семью из моей. Кто знает? На самом деле он просто вор. Конечно, на следующий день после отъезда Элис я поехала в город и купила эти книги. Те самые истории, какими их помню я. Но удивительно, что рисунок Элис, изображающий принца Блестяшку, до странности похож на моего мальчика Жан-Люка.

23. Оливер

За месяц до того, как я бросил школу, отец прислал по почте чек на пятьдесят фунтов и короткую записку, в которой предлагал мне найти себе квартиру и работу, поскольку скоро мне исполнится восемнадцать и я не смогу рассчитывать на его дальнейшую поддержку.

Я понятия не имел, что теперь делать, но отец Дэниел отвел меня в сторону и сказал, что мои оценки достаточно хороши для поступления в университет и что я всегда смогу вернуться в школу преподавать, если получу диплом. Он снова пришел мне на помощь, предложив оплатить обучение в колледже и подыскав для меня жилье в Ратмансе.

Потребовалось довольно много времени, чтобы я приучился жить в одиночестве и готовить себе сам. До сих пор моя жизнь была организована с армейской точностью. За годы, проведенные в школе-интернате, я привык к ее распорядку. И не привык быть один. Я написал отцу, сообщив ему свой новый адрес, но ответа не получил. По утрам и выходным я работал на фруктовом рынке, чтобы хоть что-то заработать на жизнь. Но все-таки жизнь в колледже была приятной. Многие студенты жили вдали от дома, и я мог притвориться таким же, как они. Не скажу, что я был выдающимся студентом, хоть и лучшим в классе по французскому языку. Необходимость работать и попытки участвовать в студенческой жизни на мои скромные доходы приводили к тому, что учебой иногда приходилось пренебрегать, но, несмотря на это, мне удавалось получать неплохие оценки.

Почувствовав вкус свободы, я точно знал, что не смогу уже вернуться в школу, да и вообще преподавание не подходило мне по характеру.

В начале семьдесят третьего года я начал встречаться с Лорой. Дикой и прекрасной Лорой. Так отличающейся от других девушек. Я любил ее. Так мне казалось тогда. Может, останься мы тем летом в Дублине, всё сложилось бы иначе. Мы были бы женаты и жили бы долго и счастливо.

Перед весенней сессией у Лоры возникла идея провести лето, работая за границей. Я думал, это несбыточная мечта, но Лора писала на фермы, виноградники и консервные фабрики по всей Европе и в конце концов получила ответ из Аквитании. Нас пригласили в поместье в крошечном городке под названием Клошан. Там были замок и виноградник, оливковая роща и фруктовый сад. Выглядело идеально. Помня о прежних летних каникулах в заточении, я стремился больше путешествовать, расширять кругозор, увидеть, что может предложить мне мир, а также быть с Лорой. План этот чуть не сорвали ее родители, которые, хотя я им и нравился, не одобряли того, что мы отправляемся в путь вдвоем. Однако трудно было найти кого-то решительней Лоры, убедившей своего брата Майкла и еще пятерых студентов присоединиться к нам. В качестве компаньонов, как считали ее родители. Это была оплачиваемая работа с бесплатным проживанием, и, к счастью, отец Дэниел согласился одолжить мне денег на дорогу туда.

На ферме мне понравилось с первого же момента. Благодаря работе на рынке я привык к физическому труду. Всем остальным потребовалось время, чтобы приспособиться, мне же это удалось относительно легко. Ирландское лето серое, сырое и унылое, а здесь солнце светило каждый день, и хотя по ночам на другом конце долины мы видели отблески чудесных гроз с молниями, в Клошане дождя не было. Мои товарищи по колледжу жаловались на жару и солнечные ожоги, но я легко акклиматизировался. Бесплатные обеды были простыми, но сытными, вино неограниченно, а мы с Лорой легко находили время и место, чтобы побыть вдвоем вне видимости брата и всей нашей компании.

Пожилой владелец шато д’Эгс сразу же подружился со мной. Я переводил с французского остальным. Мои разговорный и письменный французский были хороши, и месье д’Эгс искренне интересовался мной и хотел знать, что я изучаю, как собираюсь использовать диплом, каковы мои планы на будущее. Через две недели месье спросил, не хочу ли я выполнить для него кое-какую работу по расшифровке текста. Я с готовностью согласился, думая, что задача будет заключаться в перепечатке счетов, фактур и прочей документации. Именно в этом он и убедил свою дочь. Он попросил меня хранить свою работу в тайне и заплатил за нее более чем щедро. И еще познакомил со своим внуком Жан-Люком, самым красивым и обаятельным ребенком, какого я когда-либо знал.

В день, когда я впервые пришел в библиотеку, Жан-Люк уже был там. Месье предложил мне присесть, пока он читает своему внуку сказку. Я был заинтригован. Жан-Люк с официальным видом подошел и пожал мне руку. Я присел на уровень его глаз и ответил на приветствие легким поклоном. Он засмеялся, посмотрел на дедушку и, показывая на меня, назвал «Букой».

Когда месье начал рассказывать сказку, я наблюдал за лицом мальчика. Он был заворожен историей о счастливом юном принце фантастической страны: вскрикивал посреди рассказа, прятал глаза при появлении злой ведьмы и хлопал в ладоши от восторга, когда герой в конце спасался бегством. Я понял, что Бука был персонажем, защищавшим принца, и что сам принц явно создан по образцу и подобию Жан-Люка. Сказка мне тоже очень понравилась, и я сказал об этом месье д’Эгсу. Он был явно рад комплименту и объяснил, что за последние десятилетия написал целую серию таких рассказов, но все они существуют только в рукописях. Он даже не знал точно, сколько всего этих историй. У него плохо работала правая рука, и он больше не мог доверять собственному почерку. Твоя задача, объяснил он, состоит в том, чтобы перепечатать эти рассказы и вставить страницы в купленные специально для этого дорогие кожаные переплеты. Это должно было стать нашим секретом. Он думал, дочь не одобрит, что меня оторвали от работы в поле, но, кажется, она быстро догадалась, для чего меня наняли. Однако не вмешивалась.

Услышав его рассказы, я подумал, что они достаточно хороши, чтобы послать их какому-нибудь издателю, но месье настаивал на том, что они написаны исключительно для его семьи и что, когда Жан-Люк вырастет, он сам решит, что с ними делать.

Тем временем Лора начала горько жаловаться, что я провожу с ней недостаточно времени. Она была права. Я наслаждался жизнью с двумя своими компаньонами, и несколько раз меня даже приглашали поужинать в доме. Мадам Вероник держалась более отстраненно, чем ее отец и сын, но мне нравилось находиться с ними рядом, и я неохотно уходил после конца рабочего дня.

Я пытался успокоить Лору, обещая, что следующий вечер посвящу ей, но редко выполнял эти обещания. Старик относился ко мне как к сыну. Он считал меня хорошим человеком. Семья была соблазнительней того, что могла предложить Лора, хотя я и продолжал спать с ней. Потому что, в конце концов, у мужчины есть потребности.

Я начал перепечатывать эти рассказы, а потом вставлять их в кожаные переплеты. И постепенно обнаружил, что становлюсь всё ближе старику и мальчику. Они включили меня в свой тайный мир, приняли туда без всяких вопросов. Я не мог насытиться их обществом, и мне казалось, что я зря трачу свое время с Лорой. Что обычная романтическая связь не может быть ценнее платонических отношений между тремя мужчинами, которые могли бы стать тремя поколениями одной и той же семьи. Я практически полностью потерял интерес к ее чувствам и привлекательности и теперь только использовал ее для секса. Всё, чему я раньше радовался, потеряло смысл, будто заклятие чародейки было разрушено. Моя новая связь казалась мне чище.

Впервые в жизни я чувствовал, что могу поделиться с кем-то своими тайными мыслями. Я рассказал месье, что отец не испытывал ко мне интереса. Он был явно поражен и удивленно покачивал головой, будто спрашивая: «Как мужчина может не гордиться таким мальчиком?», и я любил его за это. Он предположил, что работы по переписыванию займут, возможно, больше, чем одно лето, и я с радостью согласился вернуться на следующий год.

Честно говоря, я просто не хотел уезжать. Оставалось не так уж много времени. Перспектива возвращения в унылую одинокую квартиру наполняла меня отвращением, и даже мысли о чувствах Лоры не могли ослабить нарастающего беспокойства.

В то время будущее очень тревожило меня. В отличие от большинства моих однокурсников, мне никто не помогал. В Дублине я балансировал на грани выживания. Мне удавалось неплохо это скрывать – я выбирал одежду получше в секонд-хенде, одалживал книги, воровал канцелярские принадлежности, а когда оставался один, питался чаем, хлебом и теми фруктами, которые удавалось стащить на рынке. Я позволил друзьям думать, что мои родители живут где-то в сельской местности, и никогда никого не приглашал к себе. А сам гостил в домах своих друзей, встречался с их семьями и узнавал об их жизни. Мне отчаянно хотелось всего того, что имели они, но, казалось, этого не суждено добиться. Я завидовал их образу жизни и отсутствию тревоги о будущем. Меня ждало карабканье по служебной лестнице с самых низов, без жизненно важных связей, которые, казалось, были у всех, или финансовой поддержки, чтобы начать свой бизнес. Когда я одалживал у отца Дэниела деньги на проезд до Франции, он очень деликатно сообщил мне, что не сможет оплачивать мою жизнь после окончания колледжа. Оба мы чувствовали себя неловко. Я был благодарен ему за всё, что он для меня сделал. Он снова предложил вернуться в школу преподавать, но об этом не могло быть и речи. Освободившись от школы-интерната, мне ни под каким видом не хотелось туда возвращаться. Я был достаточно обласкан женским вниманием, но предвидел, что, когда дело дойдет до замужества, ни одна респектабельная семья не позволит своей дочери связать себя узами брака с нищим ничтожеством. Мне требовался план.

Как добиться того, чтобы д’Эгсы пригласили меня остаться? Как расположить к себе месье д’Эгса до такой степени, чтобы он «усыновил» меня? Вероятно, я смог бы соблазнить мадам Вероник, но она меня не привлекала, да и в любом случае будущее мечты состояло в том, что меня примут таким как есть, без притворства. Я не хотел жить во лжи. Тогда еще нет.

Мой французский был достаточно неплох, и я мог общаться с местными жителями. Таким образом я и узнал о нескольких героических поступках месье во время войны. Он был уважаемым членом местной общины. Мог бы и я тоже стать героем? Если бы спас чью-то жизнь? Я начал мечтать о том, чтобы стать таким же, как месье. Иногда погружался в мечтания, представляя себе, как меня обнимают и принимают в лоно семьи. А если бы я спас жизнь Жан-Люку? Разве не заслужил бы я тогда их симпатию и благодарность? И они умоляли бы меня остаться и жить с ними всегда как часть семьи, как ее защитник? Но я понял, что не смогу спасти жизнь Жан-Люку, не подвергая ее опасности, о чем, конечно, не могло быть и речи. И все же я не мог избавиться от романтических мечтаний о будущем. Оно стало для меня реальным, будто уже осуществилось, и я смотрел на старика и его внука со всё возрастающей привязанностью.

Тогда я подумал: а если я спасу замок? Конечно, это равносильно спасению жизни. И это, возможно, у меня получилось бы, приложи я к тому усилия. Идея медленно складывалась в течение нескольких недель. Хотя поначалу, мне кажется, я думал об этом скорее как об абстрактной теории или замысловатом математическом уравнении, над которым можно поломать голову ради развлечения. Но постепенно начал осматривать окрестности более целенаправленно. Я по-новому взглянул на замок.

Мне вдруг пришло в голову, что огонь – это то, что я понимаю. Любой мальчик, живший в школе-интернате, хорошо разбирается в искусстве пиротехники. Говорят, необходимость – мать изобретательности, но на самом деле ею скорее является скука. Мы знали, что горит быстрее, громче и красивей. Знали, как что-нибудь взорвать, что может этому помешать, как скрыть запах серы. Я умел как разжечь огонь, так и его остановить.

Сбор урожая начался в начале сентября, и на винограднике потребовались все рабочие руки. К тому времени я уже ориентировался на первом этаже и знал, что самой огнеопасной его частью является библиотека месье с коллекцией пыльных фолиантов, карт и старинных бухгалтерских книг, подробно описывающих доходы и расходы имения на протяжении веков. Если бы я появился первым на месте происшествия и спас дом, то стал бы героем. Меня оставят, чтобы вернуть библиотеке былое великолепие. Только мне известно, где что хранилось. Конечно, месье сочтет разумным оставить меня! Он будет винить себя: наверное, это из его трубки выскочила искра, медленно тлела и потом разгорелась.

Избавиться от Лоры в ту ночь было труднее всего. Она сказала, что хочет сообщить мне что-то и ей нужно поговорить со мной наедине. Я подумал, что она собирается рассказать мне, что ее брат педик, но это все и так уже знали. Я отстранил ее, заявив, что устал и мне нужно поспать. Она настаивала, что это срочно и очень важно. Тогда я вышел из себя, сказал ей, что меня достала ее прилипчивость, ревность к моей работе в доме и постоянные требования внимания. А потом добавил, что наши отношения закончились и она должна найти себе кого-то другого, чтобы бегать за ним, как собака. Понимаю, что это звучало жестоко. И сожалею об этом. Но я был тогда слишком поглощен обдумыванием своего плана, чтобы вникать еще и в ее чувства.

В тот вечер месье и Жан-Люк пришли на виноградник пожелать мне спокойной ночи. Мы работали до сумерек, и я уже неделю не был в замке.

– Спокойной ночи, Бука! – сказал маленький мальчик и засмеялся, довольный собой.

– Спокойной ночи, принц Феликс! – ответил я.

Чтобы не заснуть в ту ночь, я выпил, должно быть, чашек шесть кофе. Естественно, я был измотан, но стоявшая передо мной задача воодушевляла и придавала сил. Никто не стал засиживаться допоздна, зная, что впереди трудный день. Я лежал на койке, прислушивался к дыханию соседей и ждал, когда они погрузятся в сон, заработанный с таким трудом. Майкл пытался шепотом втянуть меня в разговор о Лоре. Он заметил, что вечером она казалась расстроенной. Я признал, что мы поссорились, но не хотел знакомить его с подробностями своего несдержанного поведения. Я заверил его, что поговорю с ней утром и мы всё уладим. Чем он и удовлетворился, и вскоре его дыхание стало ровным.

Как только все уснули, я бесшумно прокрался к задней двери пристройки и зашел в библиотеку. Книги в кожаных переплетах и рукописные документы, над которыми я работал, хранились на полке в углу у двери. Мне пришло в голову, что их нужно спасти от огня. Они ведь будут особенно благодарны, узнав, что эта важная работа спасена и личное наследство Жан-Люка осталось нетронутым.

Я отложил их в сторону, собрал стопки машинописной бумаги из шкафа и облил их горючим для зажигалок. В моих планах было «обнаружить» пожар примерно через двадцать минут, чтобы стать героем, остановившим вышедшую из-под контроля стихию. Я зажег фитиль и некоторое время наблюдал, надеясь, что огонь успеет разгореться. Спрятав книги со сказками возле палатки, тихонько прокрался обратно, чтобы дождаться подходящего момента и поднять тревогу.

Я проверял свои часы примерно каждые шесть секунд, но время, казалось, замерло. Поднес их к уху: тик-тик-тик – да, они работали как надо. За несколько минут до запланированного подъема по тревоге я услышал, как снаружи кто-то тихо зовет меня по имени. Черт возьми, Лора! Я встал и вышел, и у нас продолжился тот же спор, что и вечером, но на этот раз она начала бросать мне упреки.

– Ты не можешь так вот бросить меня без объяснения причин! Не можешь просто бросить меня! Мы же любим друг друга!

Она начала кричать, впала в истерику, и я знал, что должен отвязаться от нее, подняться в дом и потушить огонь. Появились другие, чтобы посмотреть, из-за чего весь сыр-бор, и Лора уже хватала меня за плечи, причитая: «Почему? Почему? Что такого я сделала?»

Я пытался заставить ее заткнуться. «Ничего, ты ничего не сделала, я просто не могу… Я не…»

Я почувствовал, что вокруг нас движутся какие-то тени. Мы всех перебудили. Майкл вышел из мрака. Он был явно раздражен и, думаю, смущен тем, что Лора устроила такой спектакль. Он взял себя в руки и строго приказал нам обоим вернуться в постель. Что мне оставалось делать? Прошло уже, может, с полчаса, но никаких признаков или запаха дыма или огня не было заметно, и я подумал, что, возможно, огонь погас. Я неохотно последовал обратно в палатку, а одна из девушек увела рыдающую Лору. Взбешенный, я лег, и Майкл начал шепотом читать мне нотацию о «тонком душевном строении» Лоры. Может, мне притвориться, что вскакиваю в гневе, и пойти проверить, как там пожар? Сколько еще ждать? Или огонь просто потух сам по себе? Майкл всё продолжал нудить, но вдруг остановился. «Что это за запах?» – спросил он, вскочил с кровати и побежал к двери.

Получилось, что тревогу поднял Майкл. Он мог бы стать героем вместо меня. Но мы оба опоздали и никого уже не могли спасти.

О канистрах с керосином в пристройке у входа мне было неизвестно. Я никогда не был наверху и почему-то подумал, что в восточном крыле спален нет. Мне вовсе не хотелось причинить вред ни мальчику, ни его дедушке, но я несу полную ответственность за их смерть.

Никогда не забуду криков мадам Вероник. Они преследуют меня почти сорок лет.

В последующие дни я едва волочил ноги, проявлял, где надо, сочувствие и сострадание, но не чувствовал вообще ничего, только острую, как игла, ноющую рану в глубине души. Я старался не спать, потому что просыпаться каждый день с осознанием ужасной правды было невыносимо.

Милашка Лора пыталась меня утешить. Она знает, как сильно я сблизился с погибшими, но мне было тошно от этих банальностей. Я работал с остальными, пытаясь навести хоть какой порядок в оставшемся хаосе и разрушениях и стараясь избегать мадам Вероник, семью которой убил.

Я расчистил библиотеку, но от нее ничего не осталось, кроме нескольких карт и хранившегося в железной коробке пресс-папье из слоновой кости. Мадам пришла ко мне и, среди прочего, поинтересовалась книгами в кожаных переплетах. Месье, должно быть, рассказал ей о нашем проекте. Я сказал, что они, видимо, тоже уничтожены. Потом не выдержал и заплакал, а она обняла меня своими забинтованными руками, от чего стало еще хуже. Пожарная служба пришла к выводу, что причиной пожара, скорее всего, стал уголек из трубки месье, каким-то образом воспламенивший керосин в пристройке.

За четыре дня до отъезда Лора сказала, что беременна от меня. Я с трудом воспринимал как эту новость, так и саму Лору, но она оказывалась везде, где бы я в эти дни ни находился. Обессиленный горем, я в конце концов сорвался на нее, крича, что никак не могу сейчас завести семью. Моего ребенка только что похоронили. Она уставилась на меня, и только тогда я осознал свои слова. И понял, что именно так и думаю. Она плакала и умоляла, но я не собирался поддаваться эмоциям. У меня больше не было сил. Я сказал ей договориться с врачом и прислать мне счет. Уж как-нибудь да наскребу денег, чтобы оплатить аборт. Она заплакала еще сильнее.

Лора благоразумно решила не возвращаться с нами домой. Я предполагал, что она найдет какого-нибудь местного докторишку, который поможет ей разобраться с проблемой. Майкл был сбит с толку желанием сестры остаться в шато д’Эгс и в течение двух дней устраивал дорогостоящие телефонные переговоры Лоры с родителями. Я предложил ему рассматривать это как акт человеколюбия со стороны Лоры. Она просто хотела остаться и помочь мадам Вероник, что в этом плохого? К тому времени он уже знал, что мы расстались, но, по всему судя, не знал подробностей. В день нашего отъезда я не мог смотреть ни на нее, ни на мадам Вероник. Мой стыд был слишком очевиден.

Однако этот стыд оказался не настолько силен, чтобы на дне моего чемодана не оказались завернутые в полотенце книги в кожаных переплетах, со всеми историями, когда-либо написанными Винсеном д’Эгсом. Не знаю, зачем я это сделал. Может, хотел забрать с собой память о своих двух друзьях. Частичку их невинности и чистоты. Может, в качестве напоминания о вине. Я сознательно солгал мадам Вероник, но эти сказки были всем, что осталось у меня от этих двух драгоценных душ, и я не смог отказаться от них.

Вернувшись в Дублин, в свою лишенную солнечного света спальню, я провел неделю в постели, не выходя из дома и ни с кем не разговаривая. Разве смог бы я объяснить кому-нибудь, что хотел стать героем, а не убийцей?

Книги стояли на комоде немыми обвинителями, но я не мог заставить себя избавиться от них. Мне не хотелось ни смотреть на них, ни открывать. Наконец, я всё же выкарабкался из своего жалкого состояния, вышел из дома и отправился в магазин подержанной мебели, где купил старую деревянную шкатулку с прочным замком. Придя домой, я запер там книги в надежде забыть, где спрятал ключ.

А вот забыть о Лоре было не так легко. Она написала несколько писем, пытаясь убедить, что «мы» можем оставить ребенка и что ее родители в конце концов поддержат нас. Некоторое время я даже обдумывал это, но в конце концов отказался от этой идеи. Женитьба на девушке из богатой семьи была неплохим вариантом, но растить ребенка? Когда я только что убил одного? В конце концов, у меня есть моральные принципы. Затем она написала, что собирается родить во Франции и что я должен поехать туда и присоединиться к ней, чтобы растить ребенка вместе. Через еще два месяца она написала, что передумала, но всё равно оставит малыша и привезет его домой независимо от моего участия, что вызвало у меня приступ паники. Я не ответил ни на одно из писем, но с растущим беспокойством ждал известий о родах.

Назначенный срок пришел и остался позади, а я так ничего и не услышал. Но три месяца спустя, наверное, в последней отчаянной попытке заставить меня передумать, она прислала розовый больничный браслет с надписью «Bébé Condell». К нему не прилагалось письма, и я испытал облегчение оттого, что мое имя не было упомянуто. По всему судя, у меня родилась девочка.

Нежеланный ребенок нежеланного ребенка. Похоже, яблоко все-таки недалеко упало от яблони. И прочие клише, которые можно использовать, чтобы подчеркнуть тот факт, что я несомненный сын своего отца. Как и он, не хочу детей. Только мой поступок гораздо хуже, потому что я вообще не признал ребенка своим. Но Лора была разумной девушкой, и я знал, что если уж Майклу не позволяют выйти из тени, то и она понимает, как трудно будет ей с незаконнорожденным младенцем.

В августе семьдесят четвертого мне сообщили, что Лора вернулась. О ребенке ничего слышно не было. Я подумал, что она могла отдать его на усыновление. В надежде, что у него будет семья, которая станет его любить. Но в глубине души я сомневался, что этот ребенок вообще существовал. Я спрашивал себя, а была ли Лора вообще беременна? Может, она сделала аборт или у нее произошел выкидыш. Иначе почему она прислала браслет, а не фото? Если она действительно пыталась убедить меня принять его, разве она не прислала бы фотографию? Кроме того, что-то подсказывало мне, что Лора не отказалась бы от своего ребенка так легко. Она была храбрее меня.

Я увидел Лору в октябре следующего года в колледже, но попытался избежать общения. Она исхудала, выглядела болезненно и казалась необщительной. Ходили слухи, что у нее депрессия. Майкл подошел ко мне и спросил, не хочу ли я поговорить с ней. Отказаться было невозможно. Однажды я подошел к ней в библиотеке. Она стояла перед книжной полкой в отделе антропологии. Я поздоровался и спросил, не хочет ли она пойти выпить со мной кофе. Она ничего не ответила, но взяла мою руку и положила ее на свой впавший живот, всего на мгновение, и потом ушла. Тем же жестом, что и при нашем прощании во Франции.

Разозлившись, я написал ей, уверяя, что она поступила правильно, советовал забыть прошлое и продолжать жить своей жизнью. Она не ответила на это письмо и вернула оригинальным способом. Я нашел его разодранным в клочья, запиханным за решетку моего шкафчика.

Девушка была явно неуравновешенна. Через месяц или два я услышал, что она бросила колледж, а потом Майкл позвонил и сказал, что она умерла.

Я попытался как-то отреагировать. Пробовал заплакать. Я ожидал испытать чувство вины или гнев, но вместо них ощущал странную пустоту. Еще одну пустоту, добавившуюся к той, что уже была в глубине моей души. Если такая вещь, как душа, существует. Я отверг Лору и причинил ей боль, но я ничего не чувствовал, кроме того, что одним напоминанием о том лете стало меньше. Мне жаль, что она решила, что ее жизнь не стоит того, чтобы ее прожить. Другой мужчина смог бы полюбить ее так, как нужно ей. В конце концов, до поездки во Францию она была красивой и очаровательной, приятной и непринужденной в компании. Я знал нескольких мужчин, которые мечтали о свидании с соблазнительной и неуловимой Лорой Конделл. Я сожалел, что она умерла, но это была не моя вина. Нет тут моей вины. Наверное, я должен был бы выть и скрежетать зубами, но к тому времени уже испытал настоящее чувство вины, и от него не было толку.

На следующий год я окончил колледж с 2:2, что было достаточно хорошей оценкой. Хотел начать собственный бизнес по импорту вина или что-то вроде, но без капитала или залога под кредит об этом не могло быть и речи.

Однажды вечером, совсем отчаявшись от безденежья, я пришел в надежде на помощь к дому отца и позвонил в дверь. Отступил назад в ожидании, увидел, как дернулась занавеска, понял, что он смотрит на меня, но потом невидимая рука задернула занавеску, и дверь осталась закрытой.

В конце концов я получил унылую должность в налоговом управлении, бок о бок с другими лишенными амбиций людьми. Помощник клерка, низшая форма жизни, но эта работа позволила мне снять квартиру на Рэглан-роуд, в приличной части Дублина. Переезд не занял много времени. Всё мое имущество умещалось в один потрепанный чемодан и пластиковый мусорный мешок с кружками, кастрюлями, чайником и радио. Да еще запертая деревянная шкатулка, ключ от которой лежал у меня в кармане. Мой новый дом был еще меньше прежнего, но – район, район, район… Я питался бобами, яйцами и чаем и каждое лето встречался с кем-нибудь из старой компании, чтобы отправиться вместе в путешествие на сэкономленные в течение года деньги. Я лгал им о роде своих занятий, рассказывая, что поднимаюсь по служебной лестнице дипломатического корпуса. Моя зависть стала невыносимой.

К началу 1982 года я впал в глубокую депрессию. Мне понадобилось семь лет, чтобы подняться на одну ступеньку от помощника секретаря до младшего чиновника канцелярии. И то потому, что кто-то умер. Меня тошнило от нищеты, притворства и себя самого. Казалось, я обречен на это прозябание во всем обозримом будущем. Не было никого, кто мог бы меня спасти. Не в силах справиться со своими мыслями, я вспомнил того, кто это сделать бы мог. Если бы я его не убил. Вспомнил того доброго старика, его мальчика и время, полное возможностей, время, когда всё вокруг меня дышало благородным достатком. Коробка на шкафу звала меня из-под слоя пыли.

Несколько раз за прошедшие годы я был на грани того, чтобы выбросить эти переплетенные книги, думая тем самым облегчить свою вину. Но так и не сделал. Это стало бы кощунством. Они представляли собой нечто прекрасное, нечто, что я разрушил, но в чем, тем не менее, нуждался. Я не мог понять, почему именно. Тогда, в ту мучительную ночь, мне просто захотелось погрузиться в воспоминания.

Трясущимися руками я открыл коробку. Снова перечитал рассказы. Всего их было двадцать два, некоторые уже аккуратно перепечатаны мной и вставлены в кожаные переплеты, некоторые написаны смазанными чернилами дрожащей рукой на отдельных листах, которые я аккуратно вложил между страниц. После этого я не спал неделю, но несколько бутылок дешевого вина помогли мне забыть и ребенка, которому они предназначались, и руку, писавшую эти черновики. Вспоминать было ошибкой. По крайней мере, так я думал.

Постепенно до меня дошло, что эти истории могли бы стать моим путем к спасению. Если бы они не умерли, если бы я все-таки стал частью семьи, разве эти истории не стали бы и моими? Я был единственным, кому старик доверил их расшифровку. Почему? Почему именно мне, странному ирландскому мальчику, которого он толком не знал? Почему не какому-нибудь местному грамотею? Почему он выбрал меня? Если Жан-Люка, который мог пользоваться этими историями, больше нет, что ж, тогда почему не я? Пожар был всего лишь результатом невинного обмана, который обернулся трагедией, потому что всё пошло наперекосяк, сказал я себе, отчаянно пытаясь оправдаться.

Но как только я принял решение, всё остальное стало уже легко. Мне нужно просто переписать их на английском, изменить узнаваемые детали и на всякий случай опубликовать под псевдонимом. И если я смогу продать пару тысяч таких книг в Ирландии, то мое будущее обеспечено.

Первый же издатель, к которому я обратился, показав одну из сказок, проявил интерес, и я решил нанять агента, который быстро договорился о беспрецедентно выгодной сделке с условием, что я смогу предложить продолжение из по крайней мере десяти произведений. На полученные в качестве аванса деньги я немедленно купил хороший льняной костюм и спортивную машину.

Месяц спустя я познакомился с Элис, моим будущим иллюстратором, на презентации книги, с автором которой нас объединял общий агент. Я не мог поверить своим глазам, когда увидел ее первые наброски принца Феликса. Без чьих-либо подсказок она уловила сущность маленького французского мальчика, умершего девять лет назад.

Я пригласил Элис поехать на каникулы с небольшой компанией на остров Парос. Я тщательно спланировал ее соблазнение, и оно прошло на удивление легко, чему поспособствовал клоун Барни, который не только позволил своей девушке поехать со мной в путешествие, но и договорился с ее матерью присмотреть за Юджином в ее отсутствие. В конце концов, какая разница. Она уже была настроена полюбить меня, потому что, как призналась позже, восторгалась моими историями.

Ко времени издания первой книги я уже верил, что сам написал ее. Рекламная кампания была такой широкой, что мне пришло в голову, что уж теперь-то, раз я добился успеха, мой отец мог поменять свое отношение ко мне. И я пригласил его на презентацию книги. Он не пришел. Больше я не предпринимал попыток связаться с ним.

Мы с Элис поженились, и я жил спокойно и счастливо. Думаю, Элис тоже была довольно счастлива, когда смирилась с бездетностью и привыкла к мысли, что этот ее слабоумный находится в приюте. Хотя мои интрижки время от времени расстраивали ее, когда я был недостаточно осторожен. Обычно это происходило, когда Элис делала что-то раздражающее меня. Но свою самую темную тайну я всегда бережно хранил запертой в деревянном ящике.

Оказалось, что моя покладистая и кроткая жена была куда хитрей и изворотливей, чем я мог себе представить. Три месяца назад она вернулась из своего небольшого кулинарного путешествия без Мойи. Мойя наконец набралась смелости уйти от мужа – познакомилась в школе с каким-то французом. Я давно пришел к выводу, что Мойя настоящая заноза в заднице, и уже собирался бросить ее сам, хотя, видит бог, она плохо понимала намеки. Теперь, когда Мойя ушла от Кона к другому мужчине, я не почувствовал ничего, кроме облегчения. Хотя, честно говоря, моя гордость была немного уязвлена.

Я заметил, что Элис была как-то особенно тиха, а тот утренний звонок Мойи из Франции несколько дней назад обеспокоил меня. Неужто мстительная Мойя, раз уж теперь ей терять нечего, рассказала о нашем романе? Раньше, когда Элис ловила меня, это обычно приводило к рыданиям и нескольким дням ледяного молчания, взаимным обвинениям и уходу в отдельную спальню на месяц, пока я не обещал бросить «эту шлюху» и никогда-никогда больше так не делать. Но я знал, что на этот раз будет больнее. Элис всегда считала Мойю подругой, и эта связь продолжалась годами, в отличие от обычных трехмесячных романчиков. Когда я заговорил с ней о Мойе, она сказала только, что Кон, наверное, в отчаянии и что она надеется, что Мойя обретет счастье, но настроение у нее было каким-то странным. У нее появилась внезапная уверенность в себе, которая меня тревожила. Я подумал, может, это потому, что она всё это время знала о моем романе с Мойей, а теперь испытывает облегчение оттого, что он закончен. Я решил, что либо отсутствие Мойи придало ей эту уверенность, либо она наконец почувствовала свое над ней превосходство. Оказалось, что я совершенно неправ.

Через четыре дня после своего возвращения, холодным ноябрьским вечером, Элис приготовила потрясающее вкусный ужин, но сидела молча до самого малинового рулета на десерт.

– Это рецепт из кулинарной поездки? – сказал я, стараясь выглядеть беззаботным.

– Забавно, что ты упомянул об этом. Я очень интересно провела время. Ты ведь так и не спросил, куда именно мы ездили. Я хотела показать тебе брошюру.

Сначала я увидел название «Клошан», потом фотографию замка, и в тот же момент потерял дар речи от шока.

– Мадам Вероник очень хорошо тебя помнит.

Я все еще не мог произнести ни слова. Она встала, взяла вилку из моей руки и наклонилась к моему лицу.

– Ты мошенник, лжец и вор!

И я ударил ее. Это казалось мне самой естественной вещью в мире.

Ирония судьбы в том, что ко времени, когда Элис обнаружила мой обман, я уже работал над собственной книгой. Первой по-настоящему своей. И это была вовсе не детская книга. Это была очень мрачная история о пренебрежении, одиночестве и брошенных детях. Во многом основанная на сюжете про Каина и Авеля. Интересно, откуда у меня взялась эта идея?

Боже мой, как же все-таки это скучно – писать. Начало далось труднее всего, и потребовалось почти пять лет, чтобы написать шестьдесят страниц. Все предыдущие двадцать четыре года я читал, разбирал, переводил, а затем при помощи словаря синонимов менял слова, избавляя их от «французскости». Это тоже была тяжелая работа, требовавшая немалого мастерства. Но оказалось, писательство тоже не дается так уж легко. Под видом Винсента Дакса я регулярно давал интервью, в которых рассказывал, что книги о принце Соларанда в значительной степени написались сами собой. Это была понятная только мне скрытая шутка. Теперь, когда я попытался писать по-настоящему, мне стало понятно, почему другие авторы были так взбешены моим заявлением. Что ж, а я по-прежнему не понимаю их.

«Я рожден, чтобы писать!» – говорят они, или: «Не могу заниматься ничем другим!»

Жалкие.

Если бы кто-нибудь потрудился разобраться, то понял бы, что своим псевдонимом я уже отдал старику должное за написание этих книг.

Я всегда думал, что моя жена – мышь, но теперь у нее заострились коготки, и она проявляла кошачье высокомерие, которого я раньше в ней не замечал. Когда я вернулся после недолгой прогулки в «Нэш», то обнаружил, что она сломала замок на деревянной шкатулке, а книги в кожаных переплетах лежат на кухонном столе перед ней. Ее чемодан, только недавно распакованный после поездки во французскую кулинарную школу, стоял рядом с ней. Итак, она уходит от меня. Отлично. Без проблем. Ступай.

Тогда она спокойно сказала мне, что чемодан упакован для меня и что вернет книги мадам Вероник, а я должен покинуть ее дом. Я ответил, что она ведет себя нелепо. Так быть не должно. Попытался объяснить ей. Что плохого в публикации того, что, скорее всего, было бы просто выброшено на помойку?

Элис не хотела ничего слышать. Вся моя жизнь была ложью, сказала она. Напомнила, что и влюбилась в меня когда-то в основном из-за этих книг. О некоторых постыдных вещах, которые я, возможно, говорил ей когда-то: «Я не смог бы написать это без тебя», «Ты мое вдохновение», и всех этих посвящениях: «…и, наконец, мои наилучшие пожелания Элис, без которой всё это было бы невозможным».

Я понял то, чего не замечал последние тридцать лет. Вам не обязательно любить самого человека. Вы можете просто любить его образ. Идеализировать его и превратить в того, кто вам нужен. Элис любила того человека, которым, по ее мнению, я был. Так или иначе, до сих пор мне удавалось убивать всех людей, которые меня любили.

Где моя мать? Где она? Разве она не смогла бы полюбить меня? Возможно, ее убил тоже я. Шлюха. Жан-Люк, мой маленький друг. Я помню, как твои руки обвивали мои плечи, и твою тяжесть, когда я катал тебя по террасе.

Месье д’Эгс, от которого я не видел ничего, кроме великодушия и доброты. Вы открыли мне свое сердце и дом, радушно приняли меня, а я не предложил вам ничего взамен, кроме смерти и, позже, воровства.

Лора, ты была нормальной счастливой девушкой, пока я не вцепился в тебя и не отравил до такой степени, что смерть стала единственным твоим выходом.

Стыд переполнил меня до краев, и я снова почувствовал себя мальчиком, который недостаточно хорош, чтобы увидеть своего отца, потому что пролил на себя сок. Мальчиком, чей отец осматривал его как лошадь в поисках недостатков.

Все эти мысли проносились у меня в голове, когда я избивал Элис второй раз. Пока бил, пинал, толкал, сбивал с ног, топтал, дергал и рвал.

24. Барни

Я не мог поверить своим глазам, когда поздним вечером три месяца назад открыл дверь и обнаружил за ней измазанного кровью Оливера. Сначала я подумал, что он угодил в аварию. Он дрожал как осиновый лист, но сказал, что не пострадал, и, присмотревшись, я не увидел на нем ран.

– Господи, что случилось?! – говорю я.

– Элис, – говорит он, – ей нужна помощь.

Хорошо, что мама уже умерла. Если бы она такое увидела, то так бы разнервничалась, что просто не выпустила бы меня из дома.

Я оставил Оливера на стуле в прихожей и побежал к Элис. Дверь в дом была широко раскрыта, и я зашел, боясь того, что могу обнаружить там.

Она лежала на кухне. Сначала мне показалось, что это просто куча белья, ожидающая отправки в стиральную машину, но потом я заметил брызги крови на полу и стене и понял, что это Элис. Господи, эта картинка никогда не изгладится из моей памяти. Я опустился на колени рядом и приподнял ее голову. Она дышала неглубоко, но была в сознании. Я плакал, пытаясь обнять ее и дотянуться до телефона на стене одновременно. Пенистые пузырьки крови выходили из ее рта. Набрав 999, я кричал в трубку, что нужна скорая помощь, и дал им адрес. Они сказали, что вызовут заодно полицию, но я бросил телефон, потому что не мог держать Элис и общаться с ними одновременно. Мне нужно было позаботиться о ней. В фильмах по телеку говорят, что вы не должны дать жертве уснуть, потому что, потеряв сознание, она умрет, поэтому я разговаривал с Элис, просил держаться, и она смотрела на меня своими прекрасными глазами, которые я любил всю свою жизнь, хоть и не имел на это права. Она пыталась что-то сказать, но я просил ее беречь силы. Вид текущей из нее крови был ужасен, я прижал ее к себе и говорил: «Скоро все кончится, держись, любимая, держись». Элис начала говорить что-то, и я догадался, что именно, еще до того, как она закончила. «Юджин», – сказала она и отключилась.

Приехала скорая и забрала ее, а потом прибыла полиция, и я вспомнил, что Оливер, должно быть, всё еще сидит у меня прихожей. Может, я и не самый сообразительный на свете, но к тому моменту я, конечно, понял, что это сделал он. Я вспомнил, в каких соплях он был сегодня в «Нэше», когда швырнул в меня пачкой сигарет. Весь измазан ее кровью… Я сообщил полицейским, где его найти, и наблюдал, как они выводили его из моего дома. Оливер взглянул на меня снизу вверх – вся его развязность и самоуверенность оставили его, и мне внезапно стало понятно, что неважно, насколько он образованный, богатый или шикарный, но всё же я – лучше него. Всегда был лучше. Когда он украл ее у меня много лет назад, я не сопротивлялся. Я, по сути, разрешил ему это. Просто думал, что Элис заслуживает кого-то лучше меня. А должен был бороться за нее.

Я навестил ее в больнице на следующий день, но она так и не пришла в сознание. И теперь навещаю ее раз или два в неделю, держу ее за руку и разговариваю с ней, потому что в фильмах иногда это срабатывает, получается вернуть человека к нормальной жизни. Я пробовал ставить ее любимые старые песни, надевал ей на голову наушники, но она даже не пошевелилась. Однажды я болтал без умолку, вспоминая, как мы поехали в Голуэй и напились портвейна, и она вдруг открыла глаза. Я заорал, вызывая докторов, но они сказали, что это ни о чем не говорит, и то, что она открыла глаза, не значит, что поправляется. Я видел фильм, ну, такой, иностранный, о парне, который тоже был в коме, но соображал, что происходит, и это было видно по тому, как один его глаз двигался за вами по комнате. Элис теперь время от времени открывает глаза, но не так, будто что-то видит, просто типа моргает. Иногда она улыбается. Я надеюсь, вспоминает счастливые времена.

Не похоже, что она скоро поправится, но мне всё равно нравится ходить к ней и болтать о всяком, потому что кто знает? А еще я начал навещать Юджина. Он такой же сумасшедший парень, как и всегда. И всегда рад меня видеть. На днях усадил меня на стул – да как потащит! Я перепугался до полусмерти, и эта их начальница начала орать, чтобы он поставил меня на место, но мы же просто немного побаловались, разве нет?

Оливер передал мне опекунство над Юджином. Это мы устроили через адвокатов. Было непросто, потому что его ближайшая родственница Элис, но она не умерла, а Оливер ближайший родственник Элис, хоть он и едва ее не убил.

У Оливера хватило наглости спросить, не хочу ли я его навестить. Кажется, хочет «объясниться». Пошел он, говнюк!

Хватит про него. Я хочу предложить Юджину пожить со мной. Придется пройти через всю эту мутотень с социальными работниками, комиссиями и всем таким, но я почти уверен, что получится. Я подготовил мамину комнату, оклеил ее обоями и накупил для него кучу книг. Не тех книг, конечно, других. А еще купил проигрыватель компакт-дисков ему в комнату. Один чувак пытался продать мне MP3-плеер, но не уверен, что он мне нужен. И так уже пришлось покупать кучу компактов вместо пластинок, когда сломался проигрыватель, а замену ему уже не найти. Сейчас MP3, потом еще что-нибудь. Мне за всем этим не угнаться. А еще у меня теперь новая машина. Задние сиденья высокие, так что Юджину будет хорошо всё видно. И еще я бросаю курить. Дается нелегко, но было бы неправильно курить, когда в доме Юджин. Мы с ним отлично поладим.

Каждый раз, когда я его навещаю, он спрашивает, когда приедет Элис. Я пока не могу ему сказать. Не буду торопиться, потом что-нибудь придумаю. Может, он и не расстроится, навестив ее в том состоянии, в котором она сейчас. Но знаю точно, что когда он переедет ко мне, то захочет заглянуть в свой старый дом. Сейчас там всё заколочено. Нужно будет придумать, как ему это объяснить.

В газетах называют его «домом ужасов». Мне кажется, в наши дни, если вы ушибли палец на ноге, они тоже назовут ваш дом «домом ужаса». У журналистов сейчас настоящий сезон охоты. В первый месяц мне пришлось ходить через заднюю дверь из-за того, что они называют «медиаатакой». Им нужна моя история. А она заключается в том, что я любил Элис и потерял. Из этого не сделать хорошего заголовка.

Эпилог Оливер, сейчас

Похоже, бесчестье гораздо интересней славы. Так считают не только желтые газетки. Целая тонна газетной бумаги была израсходована на описание грехопадения успешного писателя, который оказался плагиатором и избивал жену. Ученые мужи, которые прежде называли себя моими близкими друзьями, дают теперь интервью и утверждают, что всегда ощущали во мне что-то странное. Они считают, что бить жену для меня было обычным делом, несмотря на отсутствие доказательств, подтверждающих эту теорию. Они рассказывают о каких-то выдуманных разговорах, из которых следует, что я всегда был жесток и Элис боялась меня.

Одна газетенка опубликовала мое школьное сочинение более чем сорокалетней давности, чтобы подчеркнуть плохое владение пером Оливера Райана и его неумение связно излагать мысли. Аспиранты, которые когда-то толпились вокруг меня, как послушники, теперь утверждают, что я разрушил их карьеру и обманул доверие. Бедненькие. Критики наперебой повторяют, что тот, у кого никогда не было детей, не смог бы написать рассказы, которые им так нравились. А когда-то говорили совсем другое. Раньше они утверждали, что именно потому, что я никогда не нес ответственности за детей, то и сам не вполне повзрослел и мне проще понять ребенка. Идиоты. Они копались в моем прошлом, моем происхождении и задавали вопросы о моих родителях. Им не удалось раскопать ничего грязнее истории раннего священства моего отца.

Мой брат Филипп написал мне через шесть месяцев после суда. Могу только представить себе его ханжеское заламывание рук. Уверен, что он долго мучился, пытаясь понять, «правильно ли поступает». Он предложил свои услуги в качестве духовника или исповедника, если я когда-нибудь захочу «снять с себя бремя». Заверил меня, что Божье прощение возможно и что, по крайней мере, он-то «всегда будет рядом, чтобы выслушать». Какая чушь.

Я скучаю по Элис.

Думал, что не смогу есть здешнюю еду, но на самом деле она довольно сытная и ее много. Бывало, и в мишленовских ресторанах я обедал не так вкусно, хотя сервировке не помешало бы уделить побольше внимания.

Здание, в котором я нахожусь, представляет собой ветхое викторианское строение, устрашающе грандиозное снаружи, но поблекшее от запущенности и с замызганной пластмассовой облицовкой внутри. Мужчины и женщины разделены. Что меня вполне устраивает.

У меня есть своя комната, и во многих отношениях она лучше, чем в школе-интернате, хотя мои соседи здесь – весьма своеобразное сборище швали. Помню, много лет назад один из моих не особо одаренных воображением коллег по службе повесил над столом «прикольную» табличку с надписью: «Необязательно быть сумасшедшим, чтобы работать здесь, но это помогает!» Не особо смешно.

Однако это не сумасшедший дом. Это дом скорби. Все находящиеся тут совершили преступления, считающиеся результатом их безумия. Я чувствую, что нахожусь здесь по ложной причине, но это для меня привычно. Почти вся моя жизнь так или иначе была обманом. Я не обязан общаться с другими и бо́льшую часть своего времени добровольно провожу в одиночестве.

На территории тюрьмы есть подсобное хозяйство, и хотя прошло довольно много времени с тех пор, как я занимался каким-либо физическим трудом, мне нравится пачкать руки. Я уже не молод, но нахожусь в лучшей форме, чем когда-либо в последние десятилетия.

Я образцовый «пациент». Они тут в психушке не называют нас заключенными. «С ума они сошли со своей политкорректностью!» – слышу я всё время. Согласен. Охранники и медсестры тут вполне адекватные, и я не доставляю им хлопот. Здесь считается, что мое преступление было «разовым». Я «сорвался». Так что принимаю легкие антидепрессанты и спокойно хожу среди шума и суеты.

Каждые шесть месяцев я буду проходить «проверку психического здоровья», чтобы выяснить, вменяем я или нет. Если меня признают вменяемым, то теоретически могут освободить, но этого не произойдет никогда. Я решил остаться здесь, потому что, хоть и не представляю опасности ни для общества, ни для себя, не хочу уезжать. Хочу инсценировать попытку самоубийства, если они когда-нибудь предложат мне это.

Дом был продан. Вся выручка от продажи пошла на оплату ухода за Элис и Барни Дуайеру за Юджина. Элис находится в частном учреждении. Адвокаты сказали мне, что она в прекрасной палате и получает самое лучшее лечение, но никогда об этом не узнает. Вполне вероятно, что она останется в этом состоянии многие годы. Авторские права и гонорары переданы мадам Вероник, и меня осудили на международном уровне, но особенно во Франции, за то, что я обокрал героя войны и нажился на смерти его и его внука. Если бы только они знали, что я еще и был причиной их смерти! Я никогда не рассказывал аналитикам эту часть истории. Это вызвало бы еще больший переполох. Зачем добавлять поджог и убийство к списку моих преступлений?

Журналисты предприняли несколько попыток навестить меня, предлагая описать мою историю. Какое издевательство. Я отклонил эти оскорбительные для меня просьбы. Все, кроме одной, от французской журналистки. По крайней мере, я предположил, что она журналистка. Ее письма ко мне были сдержанней прочих, но от нее было не так-то просто избавиться. Звали ее Аннализ Папон. Я проигнорировал первые пять ее писем и, наконец, ответил на шестое, поблагодарил за проявленный интерес, но отказался от интервью, сожалея, что не смогу внести ее в список посетителей. В этом списке нет никого.

Месяц назад она написала поразившее меня ответное письмо. Похоже, она не журналист, а юрист, но ее не интересует ни мое дело, ни выдвинутые против меня обвинения. Она говорит, что недавно впервые стала матерью, и рождение чудесного сына подтолкнуло ее к поиску своих корней, о чем она уже несколько сожалеет.

Ее рождение было зарегистрировано в городе Бордо, Франция, 11 марта 1974 года в маленькой деревне под названием Клошан. При рождении получила имя Нора Конделл. Была отдана на усыновление 20 июля того же года. Ей сообщили, что ее мать назвала меня ее отцом.

Ребенок Лоры. Мое дитя.

Аннализ признается, что не знает, как отнестись к тому, что ее предполагаемый отец жестокий преступник и плагиатор.

В ее свидетельстве о рождении в качестве матери значится Лора. Ей удалось выяснить, что Лора мертва и причиной ее смерти было самоубийство. Аннализ предполагает, что ее рождение могло ускорить смерть матери. Она нашла фотографии Лоры на сайте ее школы, и хотя форма и цвет глаз похожи, в одном важнейшем аспекте они с матерью коренным образом отличаются. Тогда она решила попробовать найти своего отца. Его имя не указано в свидетельстве о рождении, но Аннализ связалась с социальным работником по усыновлению, занимавшимся этим случаем. По его словам, Лора утверждала, будто отцом был ирландский студент по имени Оливер Райан, но ей не позволили указать мое имя в свидетельстве о рождении. Аннализ быстро выяснила, что Оливер Райан более известен как бесчестный проходимец Винсент Дакс. Она изучила мои фотографии с обложек книг, посмотрела на «Ютьюбе» видеозаписи выступлений на телевидении и отметила поразительное сходство между нами в мимике и манере говорить, которое невозможно отрицать. И всё же, говорит она, «что-то не так», потому что Аннализ принадлежит к смешанной расе, хотя очевидно, что «вы и моя мать – белые европейцы».

Мои руки снова начали дрожать, и я положил письмо на стол, чтобы остановить пляшущие перед глазами строчки. Моя дочь очень упорна в своем стремлении к истине.

Недавно я воспользовалась услугой генетического анализа, чтобы определить принадлежность своей ДНК. Похоже, моя этническая принадлежность является по меньшей мере на 25 % африканской (южнее Сахары). Это указывает на то, что один из моих родителей принадлежит к смешанной расе, то есть кто-то из моих бабушек или дедушек чернокожие. Мне удалось выяснить, что оба родителя Лоры чистокровные ирландцы, но я смогла найти очень мало информации о Вашем происхождении. Я заметила, что цвет Вашей кожи темнее, чем у среднестатистического ирландца, хотя черты Вашего лица, несомненно, «белые». Исследования в области геномной теории развиваются быстрыми темпами благодаря новым данным, полученным в результате картирования ДНК, и наука теперь говорит нам, что цвет кожи определяется не одним геном. Определяет его совокупность их (полигенное наследование). Таким образом, существует множество факторов, которые влияют на цвет кожи человека, помимо цвета кожи родителей. Так что всё еще не исключено, что Вы мой отец, если у вас есть какие-либо отдаленные африканские корни.

Она предложила навестить меня, чтобы сделать анализ ДНК. Она заверила меня, что это простая, неинвазивная процедура. Она приезжает в Дублин и надеется, что я соглашусь встретиться с ней.

Просмотрев видеозапись с Вами много раз, я думаю, что, скорее всего, мы действительно родственники. Не знаю, будете ли Вы рады мне и каковы Ваши взгляды на расовую гармонию, но, пожалуйста, имейте в виду, что, начав поиски своих родителей, я тоже ни на секунду не думала, что могу обнаружить одного из них в тюрьме. Замечательные приемные родители, которые вырастили меня, пришли бы в ужас от подобных новостей, поэтому у меня нет никакого желания сообщать им что-либо. И я не хотела бы предавать это огласке, окажись оно правдой.

Я отложил письмо в сторону. Вышел из комнаты и побрел во двор. Охранник улыбнулся и кивнул.

– Ну, как у нас сегодня дела, Оливер? Холодновато, да?

– У вас не найдется сигареты?

– Да не вопрос.

Он протянул сигарету, заботливо прикурил ее и попытался завязать разговор, но я известен своей нелюдимостью, и потому он вскоре отошел, оставив меня в обычном одиночестве.

Отец Дэниел оказался прав. История о моем отце и туземной девушке – правда. Что с ней стало и какой она была? Мне представилась она, одетая в одежды их племени, уходящая из своей деревни и жизни в африканский закат, думая, что мое рождение – это проклятие. Иногда, под настроение, я скучаю по ней и даже плачу. А порой задаюсь вопросом, а тосковала ли и она когда-нибудь из-за меня? Я думаю о своем отце и представляю, каким унижением стало для него мое рождение – живого свидетельства его лжи, и даже чувствую некоторую жалость к нему.

Потом думаю о Лоре и о том, в какое смятение впала она, увидев своего ребенка. Кто поверил бы, что я его отец? Уж точно не я. Вот почему она не могла прислать мне фотографию и потому никогда не смогла бы привезти ребенка домой. Нет, в те дни еще нет. Как могла она объяснить происхождение африканских черт у малыша? Должно быть, Лора усомнилась, в своем ли она уме… В те времена среди ирландского среднего класса царил общепринятый расизм. Его никто не замечал просто потому, что некому было с ним сталкиваться. В Ирландии семьдесят четвертого года я мог бы пересчитать по пальцам одной руки количество чернокожих, которых когда-либо видел. Ребенок Лоры вызвал бы скандал в ее семье. Кроме того, одно дело быть матерью-одиночкой, но совсем другое – матерью-одиночкой с чернокожим ребенком, происхождение которого невозможно объяснить. Я сделал это с Лорой. Я заставил ее думать, что она сумасшедшая. Я убил ее.

Сегодня моя дочь Аннализ пришла навестить меня. Она красива, как и ее мать, как, наверное, и моя мать и как, странным образом, я. Это какая-то генетическая случайность, что я родился белым, но эта девушка несомненно моя дочь. Наша с Лорой. У меня всё еще были, хоть и слабые, сомнения вплоть до того момента, как я увидел ее. Те же ясные голубые глаза и ощущение жизнерадостности и целеустремленности, как у Лоры, когда я впервые встретил ее. Но цвет кожи унаследован от бабушки через меня.

Поначалу всем было неловко, но я использовал свои старые навыки обаяния, чтобы успокоить ее, пока атмосфера не станет чуть доброжелательней. Я спросил о ее сыне, моем внуке, и она показала мне фотографию маленького мальчика, лет двух, сидящего между ней и ее мужем. На его лице озорная улыбка, и он очевидно счастлив. Я рад за него. Я спросил ее, счастлива ли она, она быстро улыбнулась и опустила свои голубые глаза.

Она сидела напротив, и я наблюдал, как она нервно застегивает и расстегивает манжеты своей дорогой шелковой блузки, и мне больше не хотелось отрицать очевидное.

Однако мне следовало это сделать.

Я признался, что хорошо знал Лору, что мы встречались в колледже и провели вместе лето в Бордо. Но отрицал, что знал о ее беременности, и не мог объяснить, почему она назвала меня отцом ее ребенка. Рассказал, что летом 1973 года на винограднике было несколько южноафриканских рабочих, и намекнул, что Лора, должно быть, состояла в связи с одним из них. Упомянул их как хороших, сильных и жизнерадостных парней, но сожалел, что не могу вспомнить их имен.

Я сказал, что нет смысла делать тест ДНК. Рассказал всё о своих родителях, Мэри (урожденной Мерфи) и Фрэнсисе Райане, священнике на момент моего рождения. Подозреваю, что Аннализ, должно быть, уже знала об этой подробности. Я даже вспомнил для нее свое самое раннее воспоминание: я сижу на коленях у отца в большом саду, а мои смеющиеся родители сидят на скамейке и обнимают друг друга. Это – единственные люди в моем мире. У моей мамы рыжие волосы; она носит очки, и губы ее накрашены. Мой улыбающийся отец – в костюме с высокой талией. Скамейка стоит под деревом. Отяжелевшая от цветов ветвь дерева нависает над головой отца. Мама берет меня на руки и сажает на качели. Поперек сиденья защитная планка. Она легонько качает меня, и я смеюсь, потому что мне нравится прикосновение подвижного воздуха. Я хочу, чтобы она качнула меня сильнее, но она боится. Отец берет это на себя, и она возвращается к скамейке и сидит там. Отец качает меня все выше, и выше, и я в восторге. Через какое-то время я начинаю подтормаживать ногами. Чувствую гравий и вижу поднимающееся облако пыли. Подбегаю к маме и прыгаю к ней на колени. Она крепко прижимает меня к себе, и я знаю, что отец смотрит на нас с гордостью. Мне тепло и безопасно.

Я рассказал Аннализ о том, что моя мать покинула нас через несколько лет и отец снова женился на женщине, которая не хотела иметь со мной ничего общего. Притворился расстроенным. Сказал, что мне не хочется говорить об этом. Аннализ отнеслась к этому с сочувствием и не стала настаивать на подробностях. Добавил также, что меня воспитывали в школе-интернате.

– Боюсь, никакой тайны тут нет, и ваше путешествие было напрасным.

Я пожелал ей удачи в дальнейших поисках.

Мне кажется, она почувствовала облегчение. Была счастлива узнать, что ее отец, по крайней мере, не этот монстр, сидящий перед ней. Мы обменялись рукопожатием. Рука Аннализ в моей руке была теплой.

Я разрушил достаточно жизней. Лучше ей ничего не знать. Вот, наконец, тайна, хранить которую честь для меня. Защитить эту молодую женщину – акт бескорыстного великодушия. Я пытаюсь стать хорошим человеком.

Благодарности

Марианне Ганн О’Коннор, литературному агенту, полностью заслуживающей свою безупречную репутацию, – за ее невероятную поддержку. Вики Сатлоу – за ее целеустремленность. Патрисии Диви, моему редактору, – за ее деликатную помощь и усилия, которые сделали эту историю такой, какой вы ее сейчас прочитали. Майклу Маклафлину, Клионе Льюис, Патрисии Маквей, Брайану Уокеру и всей команде издательства «Пенгуин» (Ирландия); Кейт Тейлор, Лизе Симмондс и Холли Кейт Донмолл в «Пенгуин» (Великобритания), а также редактору-копирайтеру Кэролайн Претти – за кропотливую редакторскую, корректурную и издательскую работу. Элисон Грум и Лесли Ходжсон – за превосходный дизайн обложки.

Искренняя благодарность за экспертную помощь:

Марку Шрайверу, доктору философии, профессору антропологии и генетики в Университете штата Пенсильвания; Дэвиду Макхью, доктору философии, адъюнкт-профессору генетики в Университетском колледже Дублина; и Киарану Гаффни, сотруднику (в отставке) Центральной психиатрической больницы.

Личная благодарность:

Элисон Уолш и Клодах Лайнам – за дельные советы.

Кевину Рейнольдсу, Клодне Нанлейн, Лорелее Харрис, Джасперу Бергманну и Кэтрин Бреннан – за публикацию моих первых набросков.

Всем моим любимым друзьям и членам семьи, включая двоюродных братьев и сестер, которые были вынуждены прочитать это несколько раз. И в особенности отцу, передавшему мне свою любовь к литературе.

Моему мужу Ричарду – за всё. Я тебя обожаю.

Сноски

1

Война (фр.)

Content

Лиз Ньюджент
Разоблачение Оливера Райана

1. Оливер

2. Барни

3. Майкл

4. Оливер

5. Барни

6. Майкл

7. Вероник

8. Майкл

9. Стэнли

10. Оливер

11. Юджин

12. Оливер

13. Мойя

14. Оливер

15. Филипп

16. Оливер

17. Вероник

18. Майкл

19. Вероник

20. Оливер

21. Мойя

22. Вероник

23. Оливер

24. Барни

Эпилог Оливер, сейчас

Благодарности

Сноски