Федор Константинов, Петр Люкимсон

Братья Нобели

История одной шведской семьи

© Константинов Ф. Ю., Люкимсон П. Е., 2024

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2024

Вместо предисловия

В солнечный, погожий, по-весеннему теплый день 10 декабря 1841 года[1] в Стокгольме в школе Святого Якоба с самого утра царила непривычная тишина – там проходили экзамены. Опрятно одетые ученики в одинаковых черных брюках и белых свежевыглаженных рубашках, как стая чаек на ветреном скандинавском берегу, замерев, сидели за партами, решая задачи.

В то памятное утро (в архиве школы бережно хранится лист с фамилиями и оценками) над тетрадями склонили головы 82 ученика, но по итогу экзамена лишь трое добились наивысших результатов, получив табель с тремя заглавными буквами «А», означающими наивысший балл по «прилежанию, разумению и поведению». Самым младшим из трех отличников был болезненный восьмилетний мальчик Альфред Нобель. На торжественной линейке за свои успехи он получит учебник античной истории из рук директора школы, аплодисменты собравшихся, фотографию с заметкой в газете и скромную символичную премию.

Пройдет много лет, и именно в этот зимний день 10 декабря, в том же Стокгольме ежегодно станут чествовать и награждать других медалистов – выдающихся ученых и писателей, удостоившихся самой большой и престижной в мире Нобелевской премии. Из года в год на этих «отличников» обрушиваются бесчисленные «заметки» – только уже в масштабах самых престижных печатных изданий, телепрограмм и интернет-сайтов. Снова и снова в устах собравшихся звучит фамилия Нобель, но не тихо произнесенная полузабытым директором школы Святого Якоба, а звучащая из уст самого Его Величества короля Швеции[2].

Сколько бы авторов уже ни написали и ни напишут в будущем научных монографий, диссертаций, романов и киносценариев об Альфреде Нобеле, интерес к феномену его предпринимательской (основал 93 завода в 20 странах), научной (получил более 350 патентов), общественной (вместе с братьями строил читальни и школы, больницы и дома для сотрудников своих предприятий) и тем более к его личной жизни (так никогда и не женился и не имел детей) не угасает и, пожалуй, никогда не угаснет.

Но, если задуматься, не менее выдающимися людьми были отец и братья основателя Нобелевских премий. Эммануил Нобель (1801–1872)[3] был одним из самых талантливых изобретателей и инженеров своего времени, его по праву можно назвать одним из основателей оборонной промышленности России. Его средний сын Людвиг Нобель (1831–1888) также вошел в историю и как блестящий изобретатель, и как организатор производства, один из главных создателей нефтяной промышленности Российской империи, меценат и инициатор многих социальных преобразований. Первенец Эммануила Роберт (1829–1896), возможно, был менее одарен, чем его младшие братья, но и он оставил свой след в истории России и Швеции. Названный в честь деда сын Людвига Эммануил Нобель (1859–1932) – без сомнения, человек уникальный, в чем-то близкий знаменитому Савве Морозову, не только ставший достойным продолжателем дела отца, но и оставивший яркий след в появлении и развитии ряда новых отраслей российской промышленности.

Словом, многие представители династии Нобелей заслуживают доброй памяти всего человечества и особенно жителей России и Швеции. О каждом из них вполне можно было написать отдельную книгу. Жизнь каждого представляет собой и бесценные уроки для современного поколения предпринимателей и изобретателей, и огромное поле для размышлений о судьбах стран и народов, с которыми столь неразрывно оказалась связана их судьба.

Но в том-то и дело, что написать биографию кого-либо из Нобелей отдельно не получается. Ведь каждый из них тысячами нитей был связан с другими членами своей семьи и всегда помнил об этом. Да, безусловно, между ними бывали размолвки, порой дело доходило до громких внутрисемейных скандалов, но даже в такие времена они продолжали держаться вместе и помогать друг другу. В этом смысле династия Нобелей является самым настоящим олицетворением традиционных семейных ценностей, и, как ни странно, в наши дни, когда эти ценности пытаются поставить под сомнение, именно эта сторона их жизни начинает представлять особое значение.

Поэтому перед вами, уважаемый читатель, книга об истории трех поколений династии Нобелей. Да, возможно, с особым акцентом на жизни и деятельности наиболее известного ее представителя Альфреда Нобеля, но одновременно и о других членах этой замечательной семьи, о взаимоотношениях между ними, о тех мотивах и принципах, которыми они руководствовались в жизни. Да и о самом их образе жизни, который при всей уникальности был весьма характерен для деловой элиты и технической интеллигенции того времени. Словом, это книга о семье – о том, как непросто строить и сохранять отношения с самыми близкими людьми.

Кроме того, в силу переплетения судеб членов семьи Нобелей с российской историей, это еще и книга о России – о первопричинах многих проблем ее сегодняшнего дня и возможных путях их решений.

История у нас получилась довольно подробная, но далеко не окончательная. Хотя бы потому, что в ней – и прежде всего в биографии Альфреда Нобеля – все еще имеется немало белых пятен, поскольку многие связанные с ним архивные документы еще не изучены, а какие-то до сих пор засекречены. Но нет сомнений в том, что Альфред Нобель, его отец и братья были поистине замечательными людьми во многих смыслах этого слова, и потому их имена давно уже заслуживают того, чтобы появиться на обложке с эмблемой знаменитой серии «ЖЗЛ».

Часть первая

Кровь – великое дело

Глава первая

Из грязи в князи

Надо только твердо помнить, что летать высоко легче, чем летать низко, а летать быстро легче, чем летать медленно. Вот и вся наука.

Сельма Лагерлеф[4].

История рода Нобелей – это довольно типичная история формирования семьи потомственных интеллигентов, тех самых «пролетариев умственного труда», которые развивали культуру, науку и технику в самых разных странах мира, определяя тем самым основные пути их развития во всех сферах жизни. Это история, которая невольно вызывает вопросы о роли наследственности и воспитания каждого из нас, о том, как само место нашего рождения и страна нашего проживания влияет на формирование характера и мировоззрения человека.

Истоки самого знаменитого рода «шведских Нобелей» (поскольку есть еще «датские», «норвежские» и даже «английские», не имеющие отношения к героям этой книги) берут начало от одного фермера и музыканта по имени Улоф Петерссон. Родился Улоф в 1620 году в семье крестьянина по имени Петрус в крохотной деревне Восточный Небеллев (Эстра-Небеллев), располагавшейся вблизи приморского городка Симрисхамна, входящего в административно-территориальный округ (лен) Сконе региона Гетеланд на юге современной Швеции. До Роскилльского мира 1658 года округ Сконе принадлежал Дании, что делает понятным, почему, например, знаменитый алхимик и астроном Тихо Браге, рожденный в Сконе в 1546 году, считается датским, а не шведским ученым. А один из самых успешных футболистов современности, форвард Златан Ибрагимович, рожденный в той же исторической провинции, является, конечно, гордостью Швеции.

На протяжении всего XVII века Шведское королевство было погружено в непрерывные войны и политические смуты. Это не мешало ему неуклонно держать курс на активное сближение с остальной Европой, что подразумевало развитие культуры, экономики и образования; отход на задний план дворянства и усиление того самого сословия, которое в России более позднего периода было принято называть разночинцами – проще говоря, интеллигенции и мещанства. В этом столетии сильные и воинственные шведские монархи неуклонно раздвигали границы страны: Густав II Адольф в Тридцатилетней войне едва не захватил всю Германию, Карл Х Густав по уже упомянутому Роскилльскому миру получил, кроме Сконе, часть Норвегии и остров Борнхольм (хотя вскоре был вынужден их вернуть), а в конце века Карл XII обрушился сразу на всех своих соседей, включая Россию, но надорвался и потерял почти все заморские владения. Его разорительные войны подорвали могущество Швеции и уменьшили ее население почти на треть.

В этих условиях в шведской глубинке жили и пытались в меру сил процветать предки будущих Нобелей. Один из трех сыновей Улофа Петерссона и его супруги Гертруды Мортенсдоттер, названный в честь деда Петрус (чаще встречается написание Петер) Петерссон, родился в 1655-м или 1656 году. Наблюдая в детстве за тяжелой жизнью крестьян родной деревни, он загорелся благородной целью изучить законы и право, чтобы в конечном счете получить должность судьи или адвоката. В 26 лет, в весьма солидном по понятиям своего времени возрасте, Петер отправляется в Упсалу, чтобы поступить в самый престижный и знаменитый университет Швеции. Год у него уходит на подготовку к экзаменам и прежде всего на изучение латыни, без знания которой учеба в университете того времени была просто немыслимой. В том же судьбоносном для него 1681 году Петер сменил фамилию Петерссон на Нобелиус – обязательным условием учебы в лучшем учебном заведении города была латинская фамилия. Ее звучание, с одной стороны, напоминало Петеру название родной деревни, а с другой – означало на латыни «благородный», отражая стремление ее носителя попасть в куда более высокие круги общества, чем те, к которым он принадлежал от рождения.

Учеба на юридическом факультете престижного университета, к тому же вдали от дома требовала немало денег, а потому молодому крестьянину надо было срочно найти источник заработка – желательно в самом университете. Тут он вспомнил о своих незаурядных музыкальных способностях, о том, как часто пел в церковном хоре своей родной деревни, и поступил в университетскую капеллу, благодаря чему на протяжении десяти последующих лет учебы получал специальную музыкальную и королевскую стипендию в 120 медных далеров. Это были не такие плохие по тем временам деньги, хотя немалая часть стипендии уходила на оплату права стать коммунистом – то есть членом коммунитета, предоставлявшего бедным студентам бесплатное питание и жилье. Отсутствие стабильной материальной поддержки привело к тому, что учеба в университете затянулась на годы, и лишь в возрасте примерно сорока лет Петер стал стряпчим в Стокгольмском городском суде. В 1695 году он назначается председателем уездного суда города Упсалы и, кроме того, на протяжении десяти лет (1696–1707) подрабатывает судьей в уездном суде Шюхундры.

В 1696 году сорокалетний судья Петер Нобелиус женится на прекрасной юной представительнице знатного шведского рода Венделе Рудбек, и у пары один за другим рождается восемь детей, из которых лишь четверо доживают до зрелого возраста – обычная для конца XVII века статистика.

Вендела-Катарина Рудбек (1668–1710) была одной из дочерей Улофа Рудбека (1630–1702) – разносторонне одаренного изобретателя, ученого и предпринимателя. Улоф Рудбек, без преувеличений, был технический гений эпохи шведского великодержавия; своего рода Леонардо да Винчи, который мог одновременно заниматься сложными задачами по математике, чертежами по астрономии, исследованиями в области ботаники, а также вопросами философии, музыки, механики, архитектуры. Кроме этого, Рудбек был профессором медицины, физиком и антропологом. В 1653 году именно он первым в мире описал лимфатические сосуды и открыл лимфатическую систему человеческого организма.

Улоф Рудбек в свое время организовывал для студентов и преподавателей «практические уроки» артиллерийского дела и фортификационного искусства, создавал проекты домов и мостов, закладывал будущие ботанические сады и центральные улицы шведских городов, конструировал и реконструировал шлюзы и водопроводы. Разными своими талантами, стремлениями, амбициями, работоспособностью он добился должности ректора университета Упсалы, где среди прочих учился праву и философии Петер Нобелиус, привлекший своими незаурядными талантами сначала внимание профессора, а потом и его дочери Венделы.

В 1707 году судья Петер Нобелиус скончался, оставив вдову и четырех детей перед лицом связанных с уходом кормильца забот и проблем. Спустя три года умерла и Вендела. Наследство ее и супруга было быстренько растащено под разными предлогами ловкими дельцами, но, будучи уже детьми судьи, а не простого крестьянина, их потомки с помощью связей и авторитета дяди по матери Улофа Рудбека-младшего (1660–1740), более или менее толково сумели устроить свою судьбу. Например, старший сын Петера, его полный тезка Петер Нобелиус-младший, пошел по стопам отца и стал юристом. Но для нас куда важнее судьба младшего сына Нобелиуса-первого, Улофа, родившегося в последний декабрьский день 1706 года, ровно за одиннадцать месяцев до скоропостижной смерти отца, и таким образом, не имевшего о нем никаких личных воспоминаний.

В 1714 году Улоф Нобелиус поступает все в тот же Упсальский университет. Но очень скоро выясняется, что юношу куда больше интересует рисование, которому он и отдает все свое свободное время. Взяв уроки у известного художника-портретиста Юхана Клоппера[5], Улоф решает зарабатывать на жизнь в качестве гувернера в богатых семьях, сочетая этот труд с занятиями живописью, которые тоже приносили ему определенный доход. Затем он благополучно переключается только на заработки от портретов и преподавание живописи, одновременно, как глубоко религиозный человек, посвящая немало времени изучению христианской философии. В 1746 году в возрасте сорока лет Улоф женился на дочери «городского весовщика» (весьма почтенная и хорошо оплачиваемая по тем временам должность) Анне Кристине Валлин (1718–1787), подарившей ему трех сыновей и четырех дочерей, из которых двое умерли в младенчестве, а одна дочь была слабоумной.

В 1754 году Улоф Нобелиус наконец получает вожделенную вакансию преподавателя рисования в университете и в его многодетной семье появляется относительный достаток. Улоф даже решается на переезд, купив большой дом за 4500 далеров, но к концу десятилетия состояние его здоровья резко ухудшается, и 18 февраля 1760 года он уходит из жизни, оставив жене и детям крышу над головой, приличную библиотеку, собрание эстампов, двух коров и прочее имущество. Но вместе с ним и долги, которые надо было вернуть. Так как Анне Кристине до 1767 года отказывали в какой-либо пенсии, семья Нобелиусов стала стремительно нищать, и потому родившийся в Стокгольме в дождливую ночь 22 ноября 1757 года младший сын Улофа Эммануил (Эммануэль) провел детство в страшной нужде. Судя по всему, он не испытывал особой тяги к учебе – лишь в 15 лет поступил в кафедральную школу Упсалы, а в 1778 году сдал вступительный экзамен в университет. Да и то, видимо, неблестяще, так как приступил к учебе только в следующем году после особого поручительства.

В ту пору Эммануил еще мечтал стать врачом, но скоро понял, что учиться на доктора слишком долго и дорого, и потому выбрал профессию хирурга, который, как и фельдшер, относился тогда к среднему медперсоналу. В 1781 году он поступил на должность фельдшера на военном корабле «Фредерик Адольф», но что-то в этих условиях повышенной сложности у него не заладилось, раз уже через два года Эммануил оставляет службу на корабле и в 1784-м переводится в Упландский полк унтер-офицером, что можно рассматривать как понижение. Тогда же он сокращает свою фамилию с Нобелиуса до Нобеля – видимо, чтобы она не звучала слишком напыщенно для унтер-офицера.

В 1787 году Эммануил Нобель сочетается весьма выгодным браком с двадцатисемилетней дочерью бургомистра Карлстада[6] Анной Кристиной Россель (Руссель, 1760–1795), и после свадьбы уезжает с ней в Упсалу, где сам он, очевидно, надеялся возобновить изучение медицины. На шведском престоле в это время находился Густав III, бывший настолько большим покровителем искусств, что умудрился разбазарить на артистов, художников и поэтов всю казну, а затем, чтобы отвлечь внимание народа от внутренних проблем, затеял в 1788 году войну с Россией, через два года проигранную и завершившуюся Верельским мирным договором. В очередной раз задумаешься, как во все времена действия власти (в данном случае самодурство шведского короля) оказывают влияние на жизни и судьбы простых людей. Если бы, например, Эммануил погиб или стал инвалидом на той войне, возможно, никто из знаменитой династии братьев Нобель не появился бы на свет. Соответственно никакого промышленного, научного, культурного, материального вклада, выдающихся инженерных открытий и изобретений от этой гениальной шведской семьи миру и человечеству бы не досталось…

Согласно Марте Хелене Нобель-Олейниковой, во время войны Эммануил Нобель, приходившийся Марте прадедом, служил в должности младшего лекаря Упландского пехотного полка. Он принимал участие в боевых действиях при Свенсксунде и чуть не попал в плен к русским, а по окончании войны вернулся в Упсалу, где стал студентом-медиком с правом подрабатывать фельдшером. В 1791 году он даже получил как участник войны королевскую стипендию на учебу. Впрочем, спустя год Эммануил оставляет университет и переезжает в провинциальный городок Венерсборг, а затем в Бурос, где продолжает врачевать в качестве лекаря-недоучки. Местные власти закрывают глаза на отсутствие у него диплома врача, тем более что и без него Эммануил Нобель был популярным медиком и активно способствовал массовой вакцинации населения. В эти же военные и скитальческие годы у него рождаются дочери Вендела Кристина (1788–1793), Анна-Шарлотта (1793–1865) и сын Эммануил (1792–1795).

В год смерти трехлетнего Эммануила его отец потерял и любимую супругу, после чего решил заглушить боль одиночества и депрессии в городе Евле (Gavle), где проживал и работал кожевником его жизнелюбивый младший брат Улоф Нобелиус (1758–1840) и где Эммануилу Нобелю повезло встретить свою вторую жену Бриту-Катарину Альберг (1770–1823). Она тоже переживала трагческую смерть супруга, капитана Берндта Мессмана, погибшего во время шторма на Северном море. Общее горе сблизило их, и 24 марта 1801 года Брита-Катарина родила Эммануилу крепкого здорового сына, долгожданного для него первенца – Эммануила Нобеля-второго, будущего отца Роберта, Людвига и Альфреда Нобелей. У Бриты-Катарины от первого супруга уже был сын и две чудесные дочери, а у Эммануила от Анны Россель осталась только семилетняя Анна-Шарлотта.

Супруги стали жить в Евле в доме погибшего мужа Бриты-Катарины – жили в мире и согласии, воспитывая старших детей от предыдущих браков и благословляя небеса за последующее рождение уже их общих детей, девочек Бриты (1803) и Амалии (1805). Этот брак окажется счастливым, что видно по завещанию Бриты-Катарины Альберг, составленному за год до ее смерти в 1822 году. Единственному сыну от этого союза, Эммануилу-второму, суждено было стать промышленником и инженером-изобретателем, неординарным химиком-самоучкой, а самое главное, – отцом трех необычайно одаренных сыновей, каждому из которых будет суждено прославить фамилию предков на весь цивилизованный мир.

Глава вторая

Отец семейства

Без хороших отцов нет хорошего воспитания, несмотря на все школы.

Н. М. Карамзин

Самое время составить подробный портрет отца трех будущих «шведских богатырей», хотя всевозможные заслуги, достижения и черты характера этого незаурядного шведа будут проступать в различном контексте на протяжении всей книги. Тем не менее уже сейчас, «во-первых строках» нашего «письма» об Эммануиле Нобеле, можно сказать первое и главное. Это был настоящий self made man, «человек, который сделал себя сам», упрямо и неотступно продолжая менять себя самого и вселенную вокруг себя на протяжении всей жизни.

Судя по всему, гонорары Эммануила Нобеля-старшего (на какое-то время он отправляется из Евле на север в город Сундсвалле работать лазаретным фельдшером) не позволяли ему достойно содержать семью. В 1815 году, когда сыну исполнилось 14 лет и тот достиг возраста, в котором, по понятиям того времени, мужчина должен начать зарабатывать себе на жизнь, Нобель-старший записывает его в качестве соискателя на какое-либо место в морское ведомство в его родном Евле. В июне того же года Эммануил был взят кают-юнгой на большое парусное судно «Фетида», занимавшееся, судя по всему, грузоперевозками по всему миру, но большей частью в бассейне Средиземного моря. В задачу кают-юнги военного флота, как следует из названия этой должности, входили уборка и обслуживание кают капитана и офицеров на корабле, но на торговом судне речь шла о денщике капитана. Так как в итоге Эммануил Нобель-младший прослужил в этой должности три года, то можно предположить, что он с ней успешно справился.

Неизвестно, в каких именно странах ему довелось побывать за это время, но, без сомнения, в их число вошли Греция, Италия, Египет, Турция, а также, возможно, Франция с Испанией и Португалией. Во время плавания он освоил основанный на итальянском средиземноморский язык «лингва франка». Этот международный язык, служивший главным средством общения моряков всех народов, ходивших тогда по Средиземному морю, вобрал в себя немало слов из турецкого, арабского, французского, испанского и других языков. Не исключено, что за эти три года жизнь юного Эммануила не раз подвергалась смертельной опасности, но и об этом мы знаем очень немного. Известно лишь, что однажды во время плавания он заразился чумой, и трудно сказать, чем бы все закончилось, если бы не некий Измаил Гибралтар не настоял бы на том, чтобы отправить юношу на берег к врачу. Чуму тогда еще не лечили, и поскольку юноша успешно вылечился, можно предположить, что он болел чем-то другим, гораздо менее тяжелым.

Гибралтар был одним из тех международных авантюристов, какими изобиловал XVIII век, но которые еще встречались и в начале куда более рационального XIX-го. В качестве капитана почтового судна он избороздил почти весь мир; немного торговал и занимался шпионажем в пользу Турции, а в 1810-х годах был генеральным поверенным турецкого паши Египта; среди прочего в его задачу входила закупка в Европе различных видов оружия, в первую очередь артиллерии. С этой целью он и решил направиться в Швецию и использовал юного Нобеля, с которым, вероятнее всего, познакомился в Александрии, в качестве учителя шведского языка. Судя по всему, Эммануил оказался неплохим педагогом, так как, появившись впервые в Стокгольме в 1817 году, Измаил Гибралтар более или менее сносно изъяснялся по-шведски. В то же время знакомство с этим повидавшим разные страны и народы, всесторонне образованным человеком должно было немало дать и самому Эммануилу, имевшему в то время в лучшем случае начальное образование.

Биографы спорят о том, дало ли плавание на «Фетиде» Эммануилу Нобелю те знания и навыки, которые в будущем могли пригодиться ему как инженеру. Многие отвечают на этот вопрос отрицательно, так как в 1810-х годах как раз заканчивалась эпоха парусных судов и начиналась эра пароходов, а значит, паровых двигателей. Даже если кают-юнгу «Фетиды» в какой-то момент и начали обучать тому, как ставить паруса, в будущем эти знания ему никак не пригодились. Но, с другой стороны, на судне должны были быть различные, отнюдь не такие примитивные, как многим представляется, погрузочные механизмы. Наконец, там были и книги, знакомство с которыми для Эммануила Нобеля, безусловно, было полезным.

В июле 1818 года «Фетида» с грузом соли на борту бросила якорь в родном для Эммануила Евле, и он списался на берег. Дома родители ясно дали понять 17-летнему юноше, что им надо позаботиться о будущем его младших сестер, а потому строить свое будущее он может, рассчитывая исключительно на собственные силы. Впрочем, видимо, он был к этому морально готов и бросил себе очередной вызов. Не случайно именно в этом возрасте он сформулирует свой жизненный девиз, которому будет следовать неустанно: «Полагаться лишь на самого себя, а не на других».

«Он начал обучаться строительству и инженерии у кондуктора Лоэлля, – сообщает о жизни своего дедушки в 1818—19 годах. Марта-Хелена Нобель-Олейникова. – Когда Евле готовился к первому торжественному приему короля Карла XIV Юхана и его старшего сына, кронпринца Оскара, придворному кондуктору Фредрику Бэкку поручили почетную задачу подготовить внешние мероприятия. Бэкк взял Нобеля на временную службу. Юный адепт, вдохновленный модной в тот период античной архитектурой, которую, возможно, в отличие от Бэкка, имел счастье видеть собственными глазами в Средиземноморье, разработал проект триумфальных ворот в классическом стиле с колоннами и орнаментом. Эскиз сохранился. Тот факт, что на эскизе отсутствует подпись, по мнению Рагнара Сульмана из фонда Нобеля, не важен, поскольку восемнадцатилетний юноша вряд ли бы стал подписывать набросок, не представлявшийся ему серьезным документом. В такой ситуации именем пренебрегают. Были ли триумфальные ворота возведены по чертежам Нобеля или Бэкк воспользовался собственными идеями – неизвестно. В любом случае Нобель имел к ним отношение. Также ему приписывают проект часовни на кладбище в Евле»[7].

Отметим, что слово «кондуктор» в ту эпоху в Швеции было синонимом слов «техник», «инженер», а еще точнее – «человек, сопровождающий различные технические проекты». Юный Нобель, скорее всего, выполнял у кондуктора Лоэлля какие-то подсобные работы вроде обводки тушью чертежей, а уж чему он при этом научится, было его личным делом. Но Эммануил был из тех, кто схватывал любое знание буквально на лету, и, если верить Нобель-Олейниковой, уже через год был едва ли не полноправным партнером и соавтором евльского кондуктора. К тому же у него открылся передавшийся по наследству от деда талант к рисованию (еще в бытность кают-юнгой он на досуге рисовал шхуны и различные модели кораблей), а это открывало перед ним путь к карьере архитектора.

Видимо, оценив художественные таланты сына, родители все же оказали ему какую-то, пусть и минимальную материальную поддержку, и в 1819 году мы находим Эммануила Нобеля уже в Стокгольме, в качестве ученика начальной школы Королевской академии свободных искусств (с обучением рисованию), по окончании которой выпускники переходили в Архитектурную школу. В 1821 году мы уже видим целеустремленного Нобеля студентом сразу двух учебных заведений Стокгольма – Архитектурной и Механической школ. В первой он в 1822 году награждается за свои архитектурные проекты почетным знаком Академии искусств, который выдавался только самым перспективным студентам, а затем, в 1824 году, и медалью Тессина – высшей наградой Академии искусств, учрежденной в память о величайшем шведском архитекторе Никодемусе Тессине Младшем (1654–1728).

В тот же период в Механической школе он делает еще более выдающиеся успехи. В 1821 году он представляет на конкурс созданную им модель насоса для ветряного механизма и удостаивается стипендии в 60 риксдалеров[8], на которую студент мог уже более или менее сносно существовать. Он получает эту стипендию и в 1824, и в 1825 году – сначала за модель передвижного дома, затем за винтовую лестницу, так называемые французские раздвижные двери и чертежи механизма для вязки льна.

В 1825 году Эммануил Нобель, судя по имеющимся документам, оканчивает Механическую школу, а после того, как она в 1826 году вошла в состав Технологического института, вплоть до 1828 года остается при институте чертежником. «В соответствии с предписаниями для Технологического института, чертежник должен был не только преподавать линейное черчение или геометрические проекции, но и “следить за обучением в мастерских, в коих работники занимались, главным образом, обработкой дерева и металла”. Чертежники, или так называемые кондукторы, выполняли также некоторые преподавательские функции. В остальном же “кондуктор” соответствовал инженеру в нашем нынешнем понимании»[9], – отмечает Марта Нобель-Олейникова.

Одновременно в период 1825–1828 годов Эммануил Нобель стал получать первые заказы на архитектурные проекты. Какое-то время он специализируется на тех самых сборно-разборных легко переносимых деревянных домах, интерес к которым проявил еще в период учебы. Так, в 1825 году он выполнил чертежи такого дома для придворного виночерпия Г. Д. Селлениуса (в качестве чертежника и соавтора известного архитектора Фредрика Блюма), а затем чертежи Вейландтской виллы – летней дачи, построенной для известного стокгольмского маклера на острове Юргорден, в самом центре Стокгольма. Наконец, к Эммануилу Нобелю обратились жильцы большого разрушавшегося на глазах Ронского дома с просьбой укрепить его фундамент и провести капитальный ремонт без выселения. Это была необычайно сложная инженерная задача, но Нобель, судя по всему, с ней блистательно справился.

Летом 1827 года происходит, пожалуй, самое главное в его жизни событие – 26-летний Нобель решает жениться на дочери счетовода Юнаса Андреаса Альселля Каролине-Андриетте, которая была младше его на два года, то есть (опять-таки по понятиям того времени) считалась засидевшейся в невестах. Молодые представили перед венчанием необходимые документы, включая выданную жениху справку о том, что он не имеет никаких изъянов и прочих препятствий для вступления в брак. Ни о венчании, ни о свадьбе и количестве присутствовавших на ней гостей у нас нет никаких сведений, а если за Каролиной-Андриеттой и было дано приданое, то очень небольшое. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что уже через год молодые переехали из района Стокгольма, в котором жили мелкие буржуа, чиновники и прочие представители среднего класса, в район Седермальм, примыкавший к фабричной зоне, где проживали ремесленники и рабочая аристократия. Помесячная аренда двухэтажного дома с тремя комнатами и кухней стоила им 106 риксдалеров и 32 эре. Но даже эта сумма, ненамного превышавшая зарплату муниципального чиновника младшего звена, была, видимо, на первых порах для Эммануила и Андриетты слишком высокой.

Для того чтобы понять, как они жили в тот период, стоит снова обратиться к исследованию Нобель-Олейниковой: «Обстановка в доме была спартанской, имущество скромным. Двуспальная кровать, бюро, чертежный стол, обитый диван, дюжина стульев разной степени износа, два чайных столика, чащи и прочая утварь стоимостью в 20 риксдалеров, две перины с подушками, два покрывала, шесть пар простыней, три пары наволочек, а также стеклянная и фарфоровая посуда стоимостью 10 риксдалеров».

В этом доме 7 июня 1828 года у Нобелей появился их первенец, получивший родовое имя Эммануил и, увы, скончавшийся, не прожив и года. Оставаться в доме, где их постигла такая трагедия, Эммануил и Андриетта не захотели, и вскоре переехали в другой, но в целом похожий дом, где 4 августа 1829 года у них родился сын Роберт Яльмар – первый из трех замечательных братьев Нобелей, которому предстояло войти в историю.

Еще до появления на свет Роберта и смерти Эммануила, в 1828 году, отец будущих великих сынов Швеции, многократно получавших патенты и награды за свои научные и промышленные нововведения и изобретения, сам получил патент на два изобретения – приспособление для глажки белья без утюга (с десятью вальцами) и механический рубанок («строгальную машину»).

Судя по всему, к изобретению разных по значению технических проектов Эммануила подталкивало не только тщеславие и желание заработать. Мы полагаем, в первую очередь его разгоряченный мозг и пытливый ум волновала практическая сторона его смелых идей – польза от их применения шведами, простыми рабочими в их скромных домашних условиях (ему, например, принадлежит проект переносной печи); в промышленных и производственных масштабах (схемы воздушных насосов, модели плавающих мостов). Также он занимался производством различных станков и оборудования и в сфере станкостроения открыл совершенно новый способ (так называемое «механическое движение») преобразования вращательного движения в поступательное, за что в том же 1828 году получил еще один патент. Поражают работоспособность, неиссякаемый внутренний источник идей этого неутомимого шведа, его врожденный дипломатический талант ведения переговоров и многое другое – пытливость и терпение, природное обаяние и завидная удачливость оказываться в нужное время и в нужном месте.

Достаточно вспомнить дишь один случай в бытность работы Эммануила подмастерьем у Фредрика Блюма, когда последний взял его с собой на визит к королю Карлу XIV Юхану в Русерсбергский замок[10]. Вечно всем недовольный и капризный король (следствие слабого здоровья и скверного характера) выразил желание отныне наблюдать из окна своих покоев прибрежный город Сигтуну. Блюм растерялся и не нашел чем порадовать короля, зато Эммануил молниеносно сообразил нанять людей и срубить деревья, заслонявшие вид живописных руин монастырей Святого Пера, Святого Ларса и Святого Улофа. Предприимчивость и смекалка Нобеля были справедливо вознаграждены – по распоряжению короля 25 дукатов зазвенели в кармане пиджака Эммануила и вызвали очередную порцию ревности и ворчания Блюма: «Ни единого слова благодарности, невзирая на все приложенные мною усилия, не услышал я из рябых уст его».

Но обиды уходили в прошлое и быстро забывались, когда на светлую голову Эммануила как из рога изобилия один за другим сыпались проектировочные заказы, о которых уже было сказано выше. Нобель в одиночку работал над проектированием и капитальной перестройкой торгового дома «Якоб де Рон и сыновья» в самом центре Стокгольма. А самым известным, наиболее крупным его инженерным достижением и успешно выполненным заказом (из тех, что довелось выполнить до отъезда в Россию) стало строительство в шведской столице наплавного моста через пролив Скуру. В 1830 году Эммануил выиграл конкурс на реализацию этого сложного проекта и спустя два года мост был готов. В ходе работ им были использованы понтоны воздухонепроницаемых металлических и деревянных емкостей собственной разработки. За длительное время работы над наплывным мостом, а также другими проектами (например, изобретением скорострельного ружья) семейству пришлось переехать в более крупный, хоть и обветшалый дом. Он располагался все в том же рабочем районе Седермальм, и именно в нем в среду 27 июля 1831 года Андриетта Альселль родила второго из трех братьев – Людвига Эммануила.

Казалось бы, такое трудолюбие и рвение, такой фонтан технических идей, какой Эммануил щедро проливал во все стороны, должны были приносить ему огромный доход или хотя бы добрую славу; имя, которым можно разумно распоряжаться и капитализировать в последующие партнерские соглашения и проекты. Но, что парадоксально, существенной выгоды, а тем более обогащения «сапожнику без сапог» это не приносило. Периодически его преследовали обиженные заказчики и конкуренты, а также нараставшие, как снежный ком, долги. Видимо, потому, что он безудержно хватался за все и хотел объять необъятное, угодить всем и вся, что еще никому в этом мире не удавалось и вряд ли когда-нибудь удастся.

«В марте 1832 года Иммануил был вынужден передать право пользования участком на Лонгхольмене бургомистру в качестве гарантии по займу. Долги всё росли, и незадолго до Рождества несколько клиентов и работников, объединившись, потребовали объявить Иммануила Нобеля банкротом. Они призывали служителей закона арестовать Нобеля, поскольку ходили слухи, что он уехал из города и скрывается от кредиторов на другом острове в озере Меларен»[11]. Гневливые письма сорока семи (!) кредиторов в городской суд, вечная жизнь на чемоданах в арендованных домах, многократный срыв сроков сдачи в эксплуатацию то одного, то другого инженерного объекта, снова беременная Андриетта (сыновья-погодки рождались друг за другом) морально давили на кормильца семьи, одновременно все больше опустошая его карман.

Кульминацией бед и несчастий изобретателя стал жуткий пожар, вспыхнувший вместо новогодней елки в его (точнее, арендованном) доме в ночь с 31 декабря 1832 года на 1 января 1833-го, в результате чего все имущество семьи сгорело. Счастьем было уже то, что родителям с двумя сыновьями удалось спастись и остаться живыми. Двухэтажный особняк в Кнаперстаде со всеми многочисленными документами Эммануила (патентами, счетами, деньгами и облигациями), с вещами супругов, детскими игрушками, кухонной утварью и мебелью сгорел практически дотла, и пожар этот был виден всему городу. О нем на следующий день написали в газетах, а биографы Нобелей уже два столетия воссоздают и смакуют его во всех деталях и подробностях.

«Пожар в доме Нобеля разгорелся так мощно, что вскоре начал угрожать располагавшейся по соседству тюрьме. Заключенных срочно отправили на борьбу с пламенем. Некоторым пришлось изрядно потрудиться со шлангами. Другие получили приказ, несмотря на жар, выносить из дома все движимое имущество. <…> К вечеру пожарным все еще не удалось совладать с огнем. Жители Стокгольма, направлявшиеся на балы и новогодние спектакли, могли наблюдать огромное алое зарево, осветившее небо. Работы по тушению пожара продолжались почти до утра, после полуночи их слегка облегчил начавшийся снегопад. На следующий день подвели печальные итоги. Здание сгорело дотла, как и расположенный рядом склад тканей. Семья Нобель лишилась большей части нажитого и всех инструментов. Три больших портфеля с подробными чертежами Эммануила Нобеля также стали добычей пламени. Среди вещей, которые удалось спасти благодаря заключенным, были только сломанный чертежный стол, двуспальная кровать, дубовый диван с обивкой и “женский комод”»[12].

Опасаясь быть заподозренным в умышленном поджоге и заметании следов, 11 января 1833 года в своем обращении в городской суд Эммануил заявил о непомерных убытках, которые «таковы, что, несмотря на искреннее мое желание, я лишен возможности сполна и вовремя возместить каждому из моих кредиторов по взятым на себя обязательствам и займам». Прятать глаза от стыда и обходить стороной долговую яму ему придется годами… Только спустя двадцать лет Эммануил выплатит все взятые займы и, наконец, сбросит с шеи хомут, в который попал хотя и по своей вине, но явно не по заслугам и талантам. Поразительно, но и тут его инициативность и желание вытащить самого себя «за волосы из болота» не знали предела – как мы сказали в самом начале, страсть к изобретательству, техническим авантюрам, тяга к покорению вселенной были у Эммануила Нобеля в крови.

Очевидно, что будущий изобретатель и химик Альфред Нобель унаследует многие качества отца и в первую очередь веру в себя, в свою негаснущую звезду и предназначение, непроходящую в моменты депрессии и отчаяния надежду на счастливые, светлые времена. Но об Альфреде и его братьях речь пойдет ниже. Пока же, несмотря на банкротство, судебные тяжбы, переезды и страшный «новогодний» пожар, Эммануил (откуда только он брал силы?) с высоко поднятой головой вступает в новую для себя авантюру – на этот раз каучуковую. Уже с середины 1833 года (Андриетта в этот момент беременна Альфредом), расталкивая локтями потенциальных конкурентов[13], он врывается на арену абсолютно новой для себя отрасли промышленности. Само собой, с очередными иллюзиями относительно триумфа и дохода от нового «прибыльного» дела…

В Стокгольме уже несколько лет из каучука, добываемого из застывшего сока южноамериканской гевеи, производили дождевики и различные прорезиненные ткани для гражданских и военных целей. Эммануил «наматывал на ус» восторженные отзывы потребителей каучуковой продукции, посещал все выставки кустарного мастерства, читал в газетах о новинках, сравнивал рекламные кампании изделий из резины разных стран, штудировал химические справочники и журналы в поисках дополнительной информации о свойствах нового материала.

В течение следующего года, постепенно и кропотливо погружаясь в тему, он проводил лабораторные опыты и в ноябре 1834 года, очевидно стремясь избавиться от долгов этим способом, подал заявку на десятилетний патент на «изобретение по производству эластичных тканей и ремней». Предлагал патентной комиссии и властям золотые горы, обещал изготовлять эластичные бинты для хирургического применения, мужские подтяжки и подвязки для грыж; спасательные пояса для мореплавателей, прорезиненные походные ранцы, белье, сумки и чехлы для военных, туристические рюкзаки. С неприятным запахом каучука, на который жаловались клиенты, он планировал бороться собственным методом сырьевой обработки.

Эммануил Нобель не был бы самим собой, если бы не получил патент! Правда, «несущественные» детали его заявки никому из членов комиссии тогда не попались на глаза – а ведь на них явно стоило обратить внимание! В отношении шведской Коммерц-коллегии о состоянии фабрик и мануфактур за 1835 год черным по белому сказано, что некий Роберт Яльмар Нобель получил патент на десять лет «за изобретение по производству эластичных тканей, лент и полос, а также за изобретение по производству, посредством растянутого каучука, воздухонепроницаемых тканей и сосудов». Шестилетним Робертом, первенцем Эммануила Нобеля, была подписана (!) официальная бумага, патентная заявка и по сей день хранящаяся в Национальном архиве Швеции в Стокгольме. Согласитесь, комичный случай в истории патентного дела – хотя, конечно, чего только в истории не бывало… Скорее всего, «съев собаку» на предыдущих научно-технических проектах и прожектах и накопив, помимо долгов, жизненный и профессиональный опыт, Эммануил таким образом намеревался обезопасить себя от притязаний кредиторов в случае провала. Ну а если бы хитроумная авантюра «выстрелила» и дала долгожданный доход, сверхдоход, вся семья разделила бы победу, обретя, наконец, благосостояние.

Но длительное время обводить вокруг пальца Коммерц-коллегию не удалось по объективным причинам. Предоставить патент шестилетнему мальчишке официальные власти никак не могли, и в очередной раз вызвали на ковер человека, заварившего всю эту кашу. Со стеклянными глазами, понуро и смиренно, будто бы не понимая, как это «недоразумение» произошло, Эммануил покатил бочку на саму Коммерц-коллегию с просьбой переписать патентное свидетельство теперь уже на его «честное» имя. Вернее, на двойное имя сына и отца, за чем последовал второй акт трагикомического фарса всей этой истории.

2 мая 1835 года в «Государственном почтовом вестнике» Стокгольма появляется имя Эммануила Яльмара Нобеля, получившего исключительное патентное право на десять лет на «изобретение по производству эластичных тканей и ремней» – далее следовало все вышесказанное. Но гражданина Швеции с таким именем не существовало в природе, а в рукописном варианте патентного свидетельства в записанном имени «Роберт Яльмар» имя «Роберт» было зачеркнуто и хитро заменено на «Эммануил». Благодаря этому получился некий «Эммануил Яльмар», что лишь еще больше запутало дело.

Подводя промежуточный итог повести о «мертвых душах» Чичикова-Нобеля, подчеркнем, что Эммануил Нобель даже не числился владельцем основанной им фабрики по производству каучука. Всю ответственность он возложил на плечи старшего судебного помощника Отто Вестфельдта, который сдавал ему помещение под производственный цех и числился на бумаге владельцем и главным организатором предприятия. Запутанная система займов и выплат, скрываемое число работников и зарплат позволяли держать кредиторов на отдаленном расстоянии, наводить тень на плетень и задвигать любые проблемы в дальний угол. При этом в области маркетинга и рекламы быть на плаву и какое-то время даже преуспевать, убеждая клиентов в том, что товары (на минуточку – 94 наименования!) производятся исключительно высокого качества и что жителям Швеции, в особенности ее отдаленных северных областей, просто необходимо приобрести полезные и практичные изделия из каучука.

Казалось бы, предлагаемые изделия действительно были необходимы и весьма практичны – например, надувные воротники, предназначенные для туристов, долго пребывающих в сидячем положении (аналог тех воротников, что выдаются сегодня в самолетах). А ведь были еще охотничьи сапоги, подстилки для сидений, каучуковые шланги и даже мочесборники для тех, кто имел проблемы с недержанием. Добавьте к этому несколько специальных предложений для разных военных целей, например, прорезиненную непромокаемую ткань для солдатских плащей и палаток. Или ранцы двойного использования, превращаемые при выворачивании в надувные спасательные круги для солдат, переходящих вброд широкие реки.

Среди объективных причин очередного краха Эммануила Нобеля было то, что «резиновый бум» в Америке и Англии начался на несколько лет раньше, чем в Швеции, и состязаться с зарубежными конкурентами, производящими подобные чудо-товары, представлялось делом трудным. Кроме того, как и во все времена и в любой отрасли производства, тут же нашлись «специалисты», днем и ночью копировавшие эскизы, выкройки и лекала, которые разрабатывал путем проб и ошибок Эммануил Нобель.

Окончательно разочаровавшись в людях, в том числе в партнерах-перебежчиках, столкнувшись с повседневным лицемерием, предательством, жаждой личного обогащения, пресловутой коррупцией, Эммануил, памятуя девиз своей молодости «полагаться лишь на самого себя», в который раз поднимает голову и смотрит дальше. Смотрит за горизонты своих возможностей, в прямом смысле за горизонты столичного города и даже государства, не оглядываясь, не возвращаясь к тому и к тем, кто проявил себя, мягко скажем, не с самой приглядной стороны в прежних его начинаниях.

Кредиторы снова портили ему нервы и сон, когда он в очередной раз подал в канцелярию ходатайство с просьбой о погашении долга. Уточним, что до середины XIX века в Швеции существовала система так называемых долговых тюрем, куда заключали недобросовестных должников. Таким образом, любое, даже смехотворное по сегодняшним меркам финансовое преступление могло поставить под угрозу свободу должника и его репутацию, а если он являлся единственным кормильцем, то и лишить всю его семью последнего куска хлеба. Мрачная перспектива заключения побудила Эммануила Нобеля, используя все возможности, еще раз попытать судьбу и во что бы то ни стало выйти на новый виток, новый поворот жизни.

Интуиция и предпринимательский нюх приводят его на министерский ужин, где посланник США в Стокгольме, господин Хьюз[14], хорошо разбиравшийся в военном деле, по достоинству оценил планы Нобеля по производству все тех же каучуковых солдатских ранцев. Он рассказал о проекте изобретателя губернатору города Або (ныне Турку, а в то время самого «шведского» из всех финских городов) Ларсу Габриэлю фон Хартману[15], находившемуся тогда в шведской столице с целью заключения договора о торговле с Великим княжеством Финляндским, входившим в состав России с 1809 года, после очередной русско-шведской войны.

На счастье Эммануила Нобеля, барон Хартман предложил опытному изобретателю «попробовать себя» в России и Финляндии. Нобель, видимо, даже не имел возможности отказаться – отступать было некуда, в ноябре 1837 года судебные приставы описали и реквизировали все его имущество. Поэтому он с благодарностью согласился и бросился оформлять необходимые бумаги. Дорожный чемодан был давно собран и припрятан у друзей, когда 30 ноября Эммануил Нобель явился в канцелярию губернатора на Вестерлонггатан, чтобы расписаться в получении паспорта на имя «И. Нобель, механик». Расписаться одновременно в своем будущем и прошлом, так как роковая дата вступления в силу решения о лишении его свободы – 15 декабря 1837 года – наступало прямо на пятки.

Одолжив какие-то средства у родственников жены, большей частью у тещи Каролины Альселль; оставив в Стокгольме многочисленную семью (Андриетта уже родила не только сыновей Роберта, Людвига, Альфреда, но и девочку Генриетту), Эммануил Нобель в одиночестве, в кромешной ночи, отправляется в новый для себя и своей будущей династии край – в Россию!

Уже в сырой каюте парома «Евле – Стокгольм» он «на коленке» придумывает новые проекты, рисует схемы и эскизы, скучает по родным, но вовсе не по дому и городу, который, как он считает, так несправедливо с ним обошелся. С надеждой Эммануил Нобель засыпает и грезит, что в Финляндии, в России, в любых других передовых странах его замыслы и масштабные идеи наконец найдут воплощение и признание.

Глава третья

Умом Россию не понять…

Дайте детям книги и ручки. Это самое могущественное оружие на свете.

Малала Юсуфзай[16]

Обычно путь от Стокгольма до Або занимал чуть менее суток, но начиналась суровая скандинавская зима. Недавно начавший курсировать между двумя городами пароход встал на зимовку, и добираться беглому банкроту (будем называть вещи своими именами) Эммануилу Нобелю пришлось на утлом почтовом катере. Причем часть тяжелого пути пришлось вместе с командой перетаскивать судно по тонкому, то и дело проламывавшемуся льду. По свидетельству Ингрид Карлберг, «не раз и не два Иммануил Нобель вместе с другими пассажирами повисал на перилах по пояс в ледяной воде». Именно во время этого путешествия, когда он не раз в буквальном смысле слова был на волоске от гибели, к Эммануилу, бывшему давно убежденным атеистом, на мгновение вернулась вера в Бога, и, как впоследствии он признавался в записках, он мысленно послал благодарность “Тому, Кто так странно правит судьбами и Кто спас меня ради моих дорогих родных”».

Впрочем, на кону было явно большее, чем судьба его семьи. Погибни Нобель тогда, зимой 1837 года, – и вся история, как России, так и мира пошла бы по-другому. Забегая вперед, скажем, что без мин Нобеля-старшего Россия в Крымскую войну с большой вероятностью потеряла бы Кронштадт, а затем под угрозой британского флота оказался бы и Санкт-Петербург, и тогда итоги этой войны могли оказаться для России куда худшими. Без сомнения, динамит был бы в итоге создан и без Альфреда Нобеля, а Баку и без братьев Нобель все равно стал бы центром нефтяной индустрии мирового значения. Но, во-первых, все это случилось бы несколько позже, а во-вторых, с куда меньшей пользой для нашей страны. Так что немалое счастье России заключалось в том, что Эммануил Нобель 17 декабря 1837 года отметился на российской таможне на озере Эккере, а уже 20-го благополучно добрался до Або.

В те дни город все еще приходил в себя от пожара 1827 года, вошедшего в историю как самый крупный пожар за всю историю Скандинавии. Следы этого бедствия и спустя десять лет были видны повсеместно, но город стремительно строился, и потребность в архитекторах и инженерах была огромна. К тому же близилось Рождество, у жителей было предпраздничное настроение, и лучшего времени для визита к губернатору Ларсу Габриэлю фон Хартману, с которым Нобель познакомился в Стокгольме, и в самом деле придумать было нельзя.

Тут надо сказать, что в те годы среди жителей Финляндии все еще продолжались бурные дискуссии по поводу того, должны ли они бороться за возвращение в состав Швеции или же, напротив, пребывание в составе Российской империи имеет свои выгоды. По мнению И. Карлберг, немалая часть местного дворянства и нарождающейся интеллигенции склонялась ко второму. «Жители Финляндии, – пишет она, – похоже, не терпели от русских особых притеснений. Напротив, некоторые даже оживились после “развода” со Швецией, особенно в среде дворянства и чиновников. Они избавились от тяжкого бремени шведских налогов. Зарплаты выросли, работы стало больше, а жесткая узда Стокгольма сменилась куда более свободным правлением из Санкт-Петербурга. Великое княжество Финляндское получило широкое самоуправление – au rang des nations[17], как высказался Александр I в 1809 году. И даже теперь, в правление куда более деспотичного Николая I, автономия Финляндии нисколько не сузилась. Если бы Карл XIV Юхан поддался на уговоры шведских реваншистов и попытался отвоевать Финляндию, многие жители страны наверняка выразили бы свой протест и попросили шведского короля отправиться домой»[18].

Фон Хартман, бывший в свое время одним из основных творцов шведско-российского мира и являвшийся на тот момент советником по экономическим вопросам наместника Финляндии князя Александра Меньшикова, принадлежал к числу тех представителей шведской элиты, которые верили, что будущее Финляндии связано именно с Россией, и, судя по всему, сумел заразить этой верой Эммануила Нобеля. Хартман, поверивший в немалые способности Нобеля как изобретателя и инженера, весьма радушно принял его в своем доме, помог найти съемную комнату в доходном доме купца Юхана Шарлина, а сразу после окончания рождественских праздников добился, чтобы ему без всяких проволочек был выдан временный вид на жительство сроком на год.

Для начала фон Хартман поручил свежеиспеченному иммигранту сконструировать мельницу с ножным приводом для местной тюрьмы, а также вместе с Шарлиным, ставшим близким приятелем Нобеля, ввел его в высшее общество Або и его деловые круги. Увы, все проекты, которые предлагал Нобель новым знакомым, оказались замками на песке – или, возможно, показались таковыми местным заводчикам, поскольку несколько опережали свое время.

В апреле 1838 года в городской газете Або появилась большая рекламная статья, написанная, как предполагается, самим Нобелем и рассказывающая об огромных перспективах использования каучука, причем прежде всего для изготовления спасательных кругов, которые объявлялись «самой надежной защитой от утопления». Видимо, бывший юнга в данном случае знал, о чем пишет. Заканчивалась статья, как и положено, словами о том, что сейчас в городе находится Эммануил Нобель, готовый принять заказы на изготовление различных изделий из чудо-материала. Увы, судя по всему. заказы ни на спасательные круги, как и ни на что другое так и не поступили, и самой большой удачей Эммануила в Або стал заказ от все того же Юхана Шарлина, поручившего ему сделать проект своего нового дома.

«В готовом виде дом Нобеля выделялся сдержанностью и чистотой классицизма на фоне многочисленных домов в стиле ампир, возникших в огромном количестве в отстраивавшемся после пожара Або. Вероятно, поэтому чуть позднее, в ноябре 1842 года, первая фотография в истории Финляндии увековечила именно дом Нобеля», – отмечает И. Карлберг. Тем не менее, чем дальше, тем больше он ощущал всю бесперспективность своего нахождения в Або, понимая, что вряд ли сможет, живя здесь, обеспечить достойную жизнь семье и расплатиться с долгами. А без последнего о возвращении на родину нечего было и думать.

* * *

Карта его судьбы стремительно переменилась 23 сентября 1838 года, когда, гуляя по набережной реки Аура (Аурайоки), Эммануил встретил только что прибывшего в Або своего старого знакомого по Стокгольму, гофмаршала кронпринца Оскара. Как бы невзначай он упомянул, что взвешивает возможность перебраться в Петербург, и тут же был представлен полковнику русской армии, шведскому барону Юхану Мунку, служившему в столице империи. Назвав Нобеля гениальным изобретателем, гофмаршал попросил барона позаботиться о земляке в российской столице, и тот это любезно пообещал.

В город Медного всадника Эммануил Нобель отправился лишь спустя год после прибытия в Або – в декабре 1838-го, и так как все суда снова встали на якорь, ему пришлось добираться до цели в течение многих дней на дилижансе и на себе узнать, что такое российские просторы с их не самыми лучшими дорогами. Как и в Або, Нобель-старший прибыл в город в самый канун Рождества. Барон Мунк сдержал свое слово и не только выслал ему навстречу своего говорившего на шведском адъютанта, но и ввел в возникшую к тому времени в Санкт-Петербурге большую общину выходцев из Финляндии и Швеции. Дворяне, купцы, заводчики, инженеры, преподаватели различных дисциплин, они на чужбине держались друг друга, не обращая внимания на сословные и прочие различия. По самым приблизительным оценкам, в Петербурге того времени жило не меньше 6 тысяч шведов. Понятно, что далеко не все они были знакомы друг с другом, но при необходимости, как это часто бывает в диаспоре, почти каждый готов был помочь любому из своих соплеменников, если это было в его силах.

В этой компании соотечественников Нобель и встречал Рождество, а затем и Новый, 1839-й год. Все участники застолья говорили на шведском языке. Большинство стремилось выразить ему симпатию, а узнав, что на родине у него остались жена и дети, спешили утешить его словами, что как только дела у него пойдут на лад, он сможет обустроить семью в Санкт-Петербурге.

Никому при этом почему-то не пришло в голову, что он может просто вернуться в Стокгольм – как-то само собой подразумевалось, что перспектив в России куда больше и сама жизнь куда более обеспеченная и насыщенная, чем в провинциальной Швеции. На самом деле это, конечно, была только видимость – обе страны в то время были развиты, а точнее, отставали от остальной Европы в примерно равной степени. Но при этом Стокгольм на фоне блистательного Санкт-Петербурга, уже воспетого Пушкиным и Гоголем, действительно смотрелся небольшим провинциальным городом.

Эммануил Нобель вступал в новый год, раздираемый противоположными чувствами. С одной стороны, у него было ощущение, что он наконец оказался в нужном месте в нужное время, и теперь все должно получиться, особенно с учетом того, что среди его новых знакомых-соплеменников были люди со связями в высшем свете, включая членов императорской фамилии. С другой – будучи воспитанным в протестантском духе, он считал семью высшей ценностью и глубоко переживал разлуку с ней. Да и дело было не только в ценностях – как ясно следует из писем Эммануила Нобеля, он любил свою Андриетту до конца жизни, считая ее привлекательной как женщину и в годы, когда ей было далеко за пятьдесят…

* * *

Что ж, наверное, пришло время сказать, что Андриетта Нобель является героиней этой книги не в меньшей, а в чем-то даже в большей степени, чем ее муж и дети. Может быть, ее нельзя в полной мере называть их соратницей или вдохновительницей, но она – именно та самая женщина, которая стоит сразу за четырьмя великими мужчинами. Именно она находилась рядом с каждым из них во всех, подчас поистине страшных испытаниях и взяла на себя многие их заботы. Как мы увидим в дальнейшем, Андриетта имела огромное влияние на мужа и двух старших сыновей, а что касается ее влияния на Альфреда Нобеля, то оно (опять-таки если судить по письмам) было поистине безграничным во всем, что касалось его личной жизни.

У нас нет достоверных источников, подтверждающих, что Эммануил согласовал свое бегство с супругой, но, думается, такое согласие им было получено. При этом он не мог не сознавать, что поступает довольно подло, бросая жену и детей без всякого содержания. Особенно с учетом того, что по шведским законам того времени женщина не только не обладала избирательным правом, но и вообще считалась недееспособной, то есть не могла без разрешения мужа заниматься любой деятельностью, включая изготовление каких-либо товаров собственными руками и мелочную торговлю.

Поэтому, оставшись без мужа, Андриетта первым делом сняла для себя и детей комнату в одном из спальных районов города, сведя, таким образом, расходы на жилье к минимуму. Однако помогло это ненадолго – в конце января 1838 года скончался ее свекор Эммануил Нобель, изредка подбрасывавший хоть какие-то деньги. После смерти старого Нобеля финансовое положение семьи стало ужасающим. Андриетта была вынуждена съехаться с матерью, сняв для этого жилье на самой окраине Стокгольма, в его полудеревенском квартале Ладугордсландет. О том, в какой бедности жили Андриетта и дети, можно судить по свидетельству Марты Нобель-Олейниковой о том, что одним из самых мучительных воспоминаний Альфреда было то, как он, посланный матерью в лавку, чтобы купить продукты для ужина, потерял выданные ею деньги – монетку в 25 эре.

В поисках источника заработка старшие братья, Роберт и Людвиг, начали продавать на улицах спички. Но, как вскользь замечает Карлберг, «похоже, дальше продажи спичек дело не пошло, в то время как в других районах Стокгольма их ровесники с раннего утра до позднего вечера трудились на чадящих фабриках, хотя труд детей моложе девяти лет был запрещен законом». И это тоже было, безусловно, не случайно. Андриетта, уже узнавшая, каково это – потерять ребенка, не была готова отправить своих мальчиков на такие работы, где их жизнь и здоровье подвергались опасности. В начале октября 1838 года ее постиг еще один удар – в возрасте двух лет умерла единственная дочь Генриетта. А тут еще самый младший, пятилетний Альфред, с рождения отличавшийся хилым здоровьем, стал постоянно болеть и большую часть времени был вынужден проводить в постели. Андриетта, видимо, дала себе слово любой ценой не позволить смерти забрать у нее Альфреда, и старалась как можно больше времени проводить возле его постели, читая ему сказки или ведя задушевные беседы.

Судя по всему, Андриетта многие ночи проводила, бодрствуя у постели сына из опасений, что мальчик внезапно умрет в то время, когда она будет спать. «Моя колыбель была похожа на кровать мертвеца, и в течение долгих лет рядом со мной бодрствовала моя мать, беспокойная и испуганная», – вспоминал годы спустя Альфред Нобель. Думается, именно в эти дни у него возникла особая связь с матерью, переросшая в то, что поклонники психоанализа любят называть фрейдистским комплексом.

Во многих книгах о семье Нобель упоминается домашнее предание о том, что в какое-то время Андриетта то ли открыла лавочку, то ли торговала вразнос овощами и молочными продуктами, но, скорее всего, это не более чем легенда, поскольку, как уже было сказано выше, подобная деятельность считалась бы для нее противозаконной. Вместо этого она открыла домашнюю школу для девочек – из тех, которые тогда во множестве существовали по всей Европе. Математике, иностранным языкам и прочим «ненужным» предметам там, разумеется, не учили, но зато были уроки рукоделия, домоводства и танцев – словом, всего того, что было необходимо девушке, чтобы стать хорошей женой и матерью.

Что касается двух старших сыновей, то они к тому времени начали посещать в Стокгольме школу Святого Якоба, в которой наряду с богословием преподавались азы чтения, письма и арифметики, а кроме того, там нещадно, с каким-то садистским рвением пороли детей за любую провинность. Оценки в школе выставлялись по трем «дисциплинам» – прилежанию, разумению (то есть сообразительности) и поведению. Дети из более обеспеченных семей учились в расположенной неподалеку школе при церкви Святой Клары, но Андриетте Нобель это было не по карману.

Судя по дошедшим до нас документам, Роберт не проявлял рвения и особых способностей к учебе. В 1841 году, как только ему исполнилось 12 лет, подобно отцу, записался помощником стюарда на корабль, держащий курс в Южную Америку, и прослужил на нем до лета 1843-го. Правда, за это время ему удалось несколько раз побывать дома, и каждый раз он привозил матери в подарок великолепный бразильский кофе. Способности Людвига тоже были оценены его первыми учителями как средние, а в сентябре 1841 года в школе Святого Якоба появился и Альфред, которому на тот момент исполнилось восемь лет. С первых же дней учебы Альфред Нобель стал одним из первых учеников, получившим по итогам года табель с тремя «А» (то есть «отлично») и премированный за это, как уже говорилось в начале книги, учебником античной истории.

Способности мальчика были так велики, что программа школы Святого Якоба казалась ему смехотворно легкой, и потому учебный материал он усваивал с ходу, буквально шутя. Помимо высокого интеллекта, у Альфреда оказалось необычайно развитое воображение. Поэтому не раз во время уроков он полностью отключался от реальности, паря в каких-то своих неведомых высях, а когда приходил в себя, то долго не мог поверить, что с момента «отключения» прошло не более двадцати минут или получаса. У него было ощущение, что минула вечность или по меньшей мере несколько часов. «Да, все было совершенно в мире мечтаний, где я становился душой всего. Вокруг меня толпились самые прекрасные, талантливые и влиятельные, и мое детское тщеславие глубоко впитывало ладан самообожествления! Таковой была моя воображаемая жизнь», – признавался Альфред спустя многие годы.

Запомним это признание, так как оно представляет собой ключ к личности будущего создателя динамита и учредителя самой престижной в мире премии. Огромная фантазия и творческое мышление всегда, с самого юного возраста, сочетались с не менее огромной жаждой признания величия его личности. Даже не столько славы, сколько бессмертия, но бессмертия в весьма характерном для его века понимании – в памяти людей, что и считалось большинством его великих современников подлинным бессмертием.

Глава четвертая

Создатель мин

Нельзя пожимать руку со сжатым кулаком.

Индира Ганди

Тем временем Эммануил Нобель постепенно обживался в Петербурге, переживавшем явно не самые лучшие свои времена.

Если с момента своего основания город рассматривался как «окно в Европу», призванное сделать Россию органической частью западного мира, и именно в таком духе его развивали почти все прежние российские самодержцы, то напуганный в самом начале своего царствования восстанием декабристов Николай I взял курс на русские традиционные ценности, которыми были объявлены «самодержавие, православие, народность». Европейский заговор с целью уничтожения России и православной церкви стал idee fix Николая I и его ближайшего окружения, что наряду с сохранением крепостного строя становилось тормозом в развитии России и все больше увеличивало ее отставание от США, Великобритании и Франции. Правда, в Санкт-Петербурге это долго почти не чувствовалось: столица, если понимать под ней не печально известные петербургские трущобы, а высший свет, пользовалась всеми благами цивилизации и вела даже более роскошный и культурно насыщенный образ жизни, чем Париж или Лондон. Но разрыв между столицей и провинцией, жившей давно устаревшими порядками и понятиями, был колоссален.

И. Карлберг пишет: «В одном царь Николай противоречил сам себе. С одной стороны, он желал возродить российское наследие, с другой – после восстания 1825 года не испытывал доверия к своим соотечественникам. Поэтому при его дворе толпились иностранцы, а в столице проживали множество немецких, шведских и прибалтийских инженеров и зодчих. Особенно доброй репутацией пользовались шведы. Когда в столице обосновался Иммануил Нобель, офицеров царской армии обшивал шведский придворный портной, а Карл Эдвард Болин вскоре стал придворным ювелиром. Шведские кузнецы и ремесленники пользовались все большим спросом»[19]. Одним из этого множества иностранцев, безусловно, и был Нобель.

Кстати, немало шведов, немцев и представителей других национальностей служили в те годы в российской армии и добирались до очень высоких чинов. Причем служение это было глубоко искренним: многие из них воспринимали Россию как свою новую родину и на первое место ставили ее национальные интересы. И так же, как и многих русских по рождению членов высшего командования российской армии и флота, их тревожила техническая отсталость России, в том числе и в вопросах вооружения. А так как заимствовать ничего иностранного Его Величество принципиально не хотел, надо было создавать свое. И среди прочего на повестке дня стоял вопрос создания как сухопутных, так и морских мин, способных преградить путь противнику и нанести ему максимальный ущерб.

Не исключено, что Эммануил Нобель, услышав об этой проблеме российской армии вскоре после прибытия в Або, еще в 1837 году начал обдумывать идею создания мины собственной конструкции. Во всяком случае, эта версия хорошо объясняет, почему, встретившись на городской набережной Або с гофмаршалом, Эммануил сказал ему, что собирается в Петербург, а также то внимание, которое к нему проявил барон Мунк. А огромные связи шведской диаспоры в Петербурге помогли Нобелю добиться представления генерал-губернатору Финляндии князю Меньшикову и генерал-адъютанту императора и одновременно талантливому инженеру Карлу Андреевичу Шильдеру. Будучи командиром саперного батальона, Шильдер проводил на базе этого подразделения опыты по апробации подводных мин, изобретенных военным офицером и ученым Павлом Львовичем Шиллингом, а также пытался без особого успеха создать подводную лодку собственной конструкции.

Судя по всему, Нобель уже был знаком, пусть и понаслышке, о работах над минами Шиллинга и известного физика и инженера Бориса Семеновича (Морица Германа) Якоби и, отталкиваясь от того, что ему было известно, пытался создать что-то свое, хотя никогда не занимался какими-либо видами оружия. Точные даты того, как развивались дальнейшие события его жизни, неизвестны, хотя некоторые ориентировочные «вешки» все же имеются. Профессор Иван Александрович Дьяконов, к примеру, полагает, что знакомство Нобеля с полковником Николаем Огаревым[20], адъютантом великого князя Михаила Павловича, курировавшего все военно-инженерные проекты, состоялось в 1838 году – возможно, по следам письменного обращения Эммануила к Михаилу Павловичу с предложением купить у него патент подводной мины, а возможно, через общих знакомых, и это Огарев уже представил Нобеля великому князю.

В том же 1838 году Нобель открыл первую в России механическую мастерскую в Старой Руссе, где, вероятно, и изготовил первые образцы своих мин, но предприятие оказалось убыточным, что неудивительно – никакие заказы ни на мины, ни на что-либо другое Нобелю получить не удалось. Поздней осенью или даже в начале зимы следующего 1839 года он открывает механическую фабрику уже в самом Санкт-Петербурге вместе с набившимся ему в компаньоны неким шведом Эстремом. Третьим пайщиком нового предприятия стал его будущий сват (впрочем, до этого еще очень и очень далеко), владелец кирпичного завода в Гельсингфорсе Ленгрен.

Увы, и это предприятие с точки зрения бизнеса оказалось неудачным. Причем настолько, что Эммануил многие годы выплачивал Экстрему долг за стартовый капитал, но к 1859 году, когда он покидал Россию, была выплачена лишь половина долга, а после смерти Нобеля-старшего его еще долгое время выплачивали его сыновья. Однако к этому времени Эммануил Нобель, по его собственному признанию, усвоил истину о том, что ничто в жизни не бывает напрасным и случайным – именно то, что кажется случайным обстоятельством, зачастую и ведет к цели.

В ноябре 1839 года по указанию императора учреждается «Комитет о подводных опытах», призванный рассмотреть целесообразность принятия на вооружение армии новых средств обороны портов, и в первую очередь – подводных гальванических мин, созданных совместными усилиями Шильдера и Якоби. Но Комитет подчинен генерал-инспектору по Инженерной части, которым является Михаил Павлович, и в сентябре 1840 года Нобель снова обращается к нему с предложением купить секрет «способа зажигания подводных мин», отличного от гальванического способа, рассматриваемого в Комитете. Из канцелярии великого князя письмо Нобеля поступает к членам Комитета, и настает день, когда он во дворце князя Меньшикова на Невском за одним столом с Шильдером и Якоби обсуждает готовящиеся испытания мин.

Как вспоминал Эммануил в своих биографических записках, Шильдер и Якоби решили провести кабель от начиненных порохом мин к установленным на батарее взрывателям, к каждому из которых должен был быть приставлен солдат. В тот момент, когда над минами проходил вражеский корабль, ознакомленный с их расположением и следящий за акваторией дозорный должен был подать сигнал; солдаты на батарее замыкали выключателем электрическую цепь – и мина взрывалась. Эта техническая идея показалась Нобелю совершенно провальной – по его прикидкам, эффект от таких мин был бы почти нулевым: дозорный мог ошибиться с местом закладки мин, поторопиться или, напротив, слишком задержаться с подачей сигнала; далеко не все мины могли сработать и т. д. Но чтобы не вступать в открытый конфликт с людьми, от которых, возможно, зависело его будущее, вслух он произнес:

– Но ведь это может закончиться удачей лишь один раз из пятисот!

Однако даже такая, очень корректная фраза неожиданно вывела Шильдера из себя (не исключено, что тут сказалась и хорошо известная неприязнь немцев к шведам).

– А что, вы у себя в Швеции придумали что-нибудь получше? – с вызовом спросил Шильдер.

– Не знаю, что там придумали в Швеции, но уверен, что мины можно сделать куда более эффективными, причем без всякого дозорного, – ответил Нобель.

Заметив, что князь Меньшиков заинтересовался возникшим спором, Шильдер потребовал от Нобеля объяснений.

– Корабль должен сам приводить в действие мину в момент столкновения с ней, – пояснил свою мысль Нобель.

– Замечательная идея! Вот только жаль, что пока неосуществимая. Или вы готовы продемонстрировать нам способ ее реализации? Только не на словах, а на практике-с, в ходе эксперимента! – с сарказмом спросил Шильдер.

Надо сказать, что по характеру Нобель-старший был типичным холериком, то есть мог вспыхнуть от любого неосторожно брошенного по его адресу слова. И уж понятно, что он терпеть не мог, когда кто-то пытался выставить его на посмешище. И хотя на тот момент он понятия не имел, как именно следует сделать так, чтобы мина взрывалась только при столкновении с кораблем, он принял вызов и попросил лишь назначить дату проведения испытаний. В итоге было названо 12 октября 1840 года.

* * *

Вскоре Нобель представил на рассмотрение Комитета подробные чертежи своей первой мины, а затем сообщил о готовности к ее испытаниям. Она представляла собой самый обычный деревянный ящик, начиненный порохом (никакого другого взрывчатого вещества на тот момент, по сути, еще не было), установленный на четыре якоря, в который были уложены три детонатора. Но главным новшеством в мине был, безусловно, придуманный Нобелем взрыватель, сердце которого составляла пробирка с серной кислотой, обернутая бумагой, пропитанной той же кислотой. В момент столкновения мины с каким-либо массивным телом пробирка разбивалась; в результате начавшейся химической реакции бумага воспламенялась, поджигала порох – и происходил взрыв.

Испытывать мину решили на Малой Неве, неподалеку от дачи генерала Шильдера на Петровском острове. Вот как рассказывает об этих испытаниях И. Карлберг: «Нобель нервничал. Он потребовал изготовить из грубых деревянных балок плот, который должен был изображать неприятельское судно. “Мину” он сделал из деревянного ящика, в который положил порох и три трубки-детонатора. Он понимал: велик риск, что мина взорвется преждевременно, ибо толчок лодки, с которой они его ставили, может легко испортить все дело. Он еще больше разнервничался, когда выяснилось, что матросы, которые должны были доставить его на место в гребной лодке, говорили только по-русски и не понимали его инструкций. Все они находились в смертельной опасности. Нобель аккуратно пристроил мину на корме и сел в лодку. Только когда мина была спущена на воду и они благополучно вернулись к мосту, он смог перевести дух. Идея сработала. Плот несло к мине. Когда он коснулся трубок-детонаторов, “она немедленно взорвалась, подбросив плот в воздух”, если верить официальному отчету членов комитета, написанному на следующий день. Шильдер был вне себя от радости. Он обнимал и целовал Нобеля, лихо отплясывал на мосту. В рапорте императору комитет не скупился на похвалы. Изобретение Нобеля “превосходило все предыдущие”. Нобелевская мина “с большим успехом” могла применяться в качестве “оружия против подступающего с моря врага”. По сохранившимся оригинальным рукописным документам в Архиве Военно-морского флота в Санкт-Петербурге легко можно увидеть продолжение этой драматической истории. Рапорт о нобелевской мине отослали царской семье, вернее, великому князю Михаилу Павловичу, любимому брату Николая I. Это было вполне естественно. Младшему брату Николай поручил все, связанное с армией и артиллерией, и почти все, что касалось нового огнестрельного оружия, ложилось ему на стол»[21].

Сам Эммануил Нобель, будучи, как любой архитектор, отнюдь не лишенным способностей художника, запечатлел эти испытания в виде акварельных набросков.

По итогам испытаний Комитет признал предложенный Нобелем запал для подводных мин заслуживающим внимания и рекомендовал оставить изобретателя при Комитете для освоения его изобретения на его условиях: выплате 25 тысяч рублей единовременно с условием сохранения секретности и обеспечение содержания в 25 рублей в сутки на все время сотрудничества. «Хотя воспламенение подводной мины по способу Нобеля представляется небезопасным для своих судов без принятия особых предосторожностей, нельзя не признать, что этот способ во многих случаях с пользой может быть употреблен», – говорилось в отчете Комитета об испытаниях.

Все это, напомним, происходило в октябре 1840 года. Однако в ноябре Нобель заболел, и окончательное решение о его работе при Комитете было отложено до его выздоровления. Тем временем в Комитет поступил рапорт некого лейтенанта Рамстета, который заявил о том, что знает, как обеспечить воспламенение подводных мин пиротехническим способом, аналогичным способу Нобеля. После этого, по словам И. А. Дьяконова, у членов Комитета сложилось мнение, что можно обойтись без сотрудничества с иностранцем Нобелем.

Уже 4 января 1841 года Комитет решает отказаться от изобретения Нобеля и исключает его из своих членов, обосновав это следующими причинами:

а) чрезмерными запросами Нобеля о вознаграждении;

б) незнанием Нобеля русского языка, что потребует дополнительных затрат на содержание переводчика;

г) появившейся возможностью разработки аналогичного способа воспламенения мин собственными силами Комитета.

Одновременно изобретателю были указаны некоторые неприемлемые недостатки его изобретения, в частности, невозможность сделать его мину безопасной для своих кораблей.

Для компенсации материальных и моральных потерь Нобелю предлагалось выдать ему вознаграждение в 1000 рублей.

Впрочем, уже очень скоро стало ясно, что ничего реального за предложением Рамстета не стоит. Собственными силами, без Нобеля, Комитет ничего сделать не сможет, и потому было решено вернуться к сотрудничеству с «господином иностранцем» с выплатой ему 25 рублей в сутки в течение всего времени, пока это сотрудничество продолжалось. И Нобель согласился, хотя, безусловно, изначально рассчитывал на большее. Он понимал, что главное заключается в том, что он «вошел в обойму» инженеров, тесно связанных с военной элитой России и разработками новых видов оружия, и это открывало огромные перспективы. Когда его пригласили на обсуждение конструкции нового ружья, он окончательно утвердился в мысли, что находится на правильном пути.

К осени 1841 года он сумел от первой, по сути, кустарной модели мины продвинуться до того, чтобы представить в Инженерное управление целый пакет предложений, которые, согласно И. А. Дьяконову, включали в себя: усовершенствованную пиротехническую подводную мину; способ делать заграждение из этих мин безопасным для своих кораблей; мину, движущуюся по воде, и способ площадного применения подземных (саперных) мин. Нужно заметить, что к этому времени над работой Комитета сгустились тучи: во дворце были явно недовольны тем, что потраченные на его работу немалые деньги до сих пор не принесли практически никаких результатов, и собирались свернуть его деятельность.

21 ноября 1841 года генералу Карлу Андреевичу Шильдеру было прислано письмо о высочайшем решении продлить деятельность Комитета только до весны 1842-го с условием, что до окончания этого срока Его Императорскому Величеству будут представлены опыты, демонстрирующие обещанные Комитетом достижения. Дальше были только позорная отставка и высочайшая немилость, обрекающая на прозябание. Поэтому предложения Нобеля стали для Шильдера, Якоби и всех остальных членов комитета спасательным кругом, подобным тем, которые он какое-то время назад собирался производить в Або.

27 декабря 1841 года Комитет получил предписание великого князя Михаила Павловича рассмотреть пакет новых предложений Эммануила Нобеля, в который входили:

а) усовершенствованная пиротехническая подводная мина;

б) способ обеспечения безопасности подводных мин для своих кораблей (минный перемет);

в) движущаяся по воде мина;

г) способ площадного применения сухопутных мин.

Вот так и получилось, что в 1842 году деятельность Комитета была связана в основном с оценкой новых предложений Нобеля и получала на это необходимое субсидирование из казны. Говоря современным языком, мина Нобеля стала флагманским проектом Комитета, и ему по указанию самого Николая I было велено ни в чем не отказывать. К примеру, когда весной 1842 года Нобелю для будущего эксперимента понадобились двухмачтовое судно и баржа, в военно-морском ведомстве поворчали, но отказать не посмели.

Сам Нобель отлично чувствовал, насколько его ценят и какие огромные ожидания с ним связывают, а потому во время очередной вспышки ярости угрожал, что бросит все к чертовой матери и вернется в родную Швецию. Суммарно, согласно ряду источников, ему было в этот период выделено 40 тысяч рублей – как на эксперименты, так и на личные нужды. То, что пишет по поводу его финансирования Марта Нобель-Олейникова, увы, не только не проясняет, но и запутывает данный вопрос: «Принимая во внимание степень риска для жизни и здоровья, которому подвергал себя изобретатель взрывчатых веществ, вознаграждение, выданное правительством, было достаточно скромным и составляло, согласно нашим сведениям, по 3000 рублей дважды. Однако Нобель при посредничестве Н. Огарева лично ходатайствовал перед Министерством военных дел о снижении суммы гонорара с предполагаемых 40 000 рублей до 3000 рублей, поскольку ни один эксперимент на тот момент не был окончательно завершен. В докладе министру военных дел Н. Огарев указывает, помимо прочего, что “Нобель не получает никакого жалования в Комитете за свои подводные разработки и поэтому вынужден просить о возмещении расходов и времени, потраченных им для данной цели в ущерб прочим занятиям…”».

В то, что Нобель да еще при посредничестве Огарева, ходатайствовал о снижении суммы гонорара, признаемся, верится с трудом. У Нобеля в Стокгольме в буквальном смысле слова голодали жена и дети, и при всей его честности и благородстве ему было отнюдь не до игр в альтруизм. Да и Огарев, будучи натурой в чем-то романтической, последним качеством особо не страдал. Так что нам остается предположить, что 3000 рублей пошли на нужды изобретателя, а остальная сумма включала закупку материалов, судна для испытаний, привлечение квалифицированных рабочих и прочие расходы.

С помощью выделенных ему средств Нобель значительно усовершенствовал свою мину, и теперь внешне она выглядела, как небольшой дубовый бочонок со вставленным в него запальным устройством. На самом деле бочонков было два – один вставлен в другой, – и это, среди прочих мер, обеспечивало безопасность мины до ее задействования, чему Нобель придавал немалое значение[22]. Этой же цели служило весьма элегантное решение о размещении запала в жестяном корпусе, который максимально плотно вставлялся в гнездо в бочонке, чтобы в него не попала вода. Принцип запала был тот же, что и в первом образце, но он опять-таки был куда более совершенным и элегантным с технической точки зрения.

Вот как описывает это устройство и систему обеспечения ее плавучести Ю. Дьяконов: «Запальное устройство представляло собой коническую трубу (по габаритам гнезда) со свинцовым наконечником, в котором размещалась стеклянная колба с серной кислотой, обернутая хлопчатой бумагой, пропитанной хлористо-кислым калием. Свободное пространство засыпалось порохом. Стеклянная колба нижним концом закреплялась в свинцовом наконечнике, а на верхний ее конец надевался металлический трубчатый шток длиной 2 фута. Этот шток, выступая за верхние габариты корпуса мины, мог смещаться при воздействии на него корпуса проходящего корабля. Это смещение приводило к излому стеклянной колбы и вытеканию из нее серной кислоты на бумагу, возгорание которой приводило к воспламенению пороховой засыпки, взрыв которой обеспечивал пробивание свинцовым наконечником жестяной оболочки гнезда и зажигание порохового заряда, размещенного во внутреннем корпусе мины. Для безопасного обращения с запальным устройством, при его установке в гнездо – в процессе постановки мины в море, а также при вынимании его из гнезда – при разоружении мины предусматривалось предохранительное устройство в виде жестяного поплавка с конической жестяной трубкой в нижней части. <…> Отверстия в нижней части баллона обеспечивали вытекание воды из него при всплытии мины на поверхность. Повторное погружение мины на глубину приводило к самовытаскиванию запального устройства из гнезда за счет положительной плавучести пустого баллона и, таким образом, разоружению мины без участия человека».

* * *

Еще одним важным изобретением Нобеля, призванным обеспечить безопасность прохождения «своих» кораблей по фарватеру, стал уже упомянутый выше минный перемет. Он представлял собой пустотелое бревно, размещенное на дне поперек заграждаемого фарватера и способное с помощью специального привода вращаться вокруг собственной оси. С помощью прочных тросов (минрепов) мины закреплялись на бревне, и по необходимости минрепы то наматывались на бревно, принудительно уводя мины на глубину, превышающую осадку проходящих кораблей, то, наоборот, возвращали мины на углубление, при котором они становились опасными для неприятельских кораблей. Перемет Нобеля обеспечивал также возможность безопасного разоружения группы мин при вынимании их из воды за счет самовытаскивания запальных устройств из установочных гнезд. Для этого достаточно было вывести мины на поверхность, а затем снова углубить их с помощью перемета.

9 июня 1842 года на реке Охте было проведено первое испытание усовершенствованной подводной мины и перемета Нобеля по программе, которая включала в себя подъем и опускание мин в воде с помощью перемета в течение 38 минут; проверку безопасности путем вкладывания и вынимания запалов в мины, что, как уже было сказано, осуществлялось лично Нобелем, а также проверку непромокаемости мин путем выдерживания их в воде в течение 8 недель. Июньские опыты были в итоге признаны успешными, и 13 июля в Комитет поступило предписание о проведении опытов над минами Нобеля в высочайшем присутствии, на что было выделено 1060 рублей.

Наконец, месяц с небольшим спустя, 15 августа, Комитету сообщили, что окончательное решение о продолжении или закрытии его деятельности отложено до получения результатов опытов над минами Нобеля. При этом опыты над минами Шильдера было указано пока не производить. Только после этого члены Комитета вздохнули с облегчением – у них появлялся шанс продолжить карьеру на прежних должностях, а заодно и спасти репутацию. Решающие опыты с минами Нобеля были назначены на 2 сентября 1842 года у Синего моста через реку Охту. На испытаниях ждали самого императора, но он по каким-то причинам не прибыл. Однако великий князь Михаил Павлович и цесаревич Александр в назначенное время поднялись на наблюдательный пункт, с которого и наблюдали за экспериментом.

Если судить по архивным документам, результаты эксперимента превзошли все ожидания. 17 сентября в Комитет поступило отношение начальника штаба генерал-инспектора с извещением: «Военный министр сообщил от 14 сентября, что Государь, вследствие представления генерал-инспектора о результатах опыта 2 сентября, приказал:

1) выдать Нобелю 25 000 руб. в награду за передачу секрета его мин;

2) передать изобретение Комитету о подводных опытах и причислить к оному Нобеля»[23].

От Нобеля взамен требовалось подписать обязательство «не раскрывать свою тайну никакому иному государству».

Глава пятая

Здравствуй, оружие!

Жизнь – это непрестанная борьба, в которой каждый борется своим оружием. Умный – своим умом, сильный – силой, подлый – подлостью.

Ю. П. Вяземский. Шут

Если на основе вышесказанного у читателя сложилось впечатление, что с 1840 по 1842 год Эммануил Нобель занимался только усовершенствованием своей мины и перемета, то смеем заверить, что он ошибается. Как уже было сказано, в том же 1840 году Нобель был привлечен к решению проблем, возникших с новым образцом ружья, и прежде всего его ударным замком. Этот вопрос был особенно актуальным в связи с тем, что к началу 1840-х годов армии многих европейских стран уже перешли на новые, более совершенные ружья.

«В начале 1841 г., – сообщается в статье на сайте «Memorandum.net», – Иммануэль Нобель представил императору Николаю I ружья с ударным замком своей системы. Одно – новое, оригинальной конструкции – и другое, переделанное из кремневого, с специально приспособленным замком. Ударные замки конструкции Нобеля относятся к замкам так называемой пластинчатой системы. Суть ее заключалась в том, что вместо насаживаемого на брандтрубку капсюля, который разбивался ударом курка и воспламенял заряд, применялась пропитанная ударным составом пластина, она подавалась на наковальню, и курок особой конструкции отрезал кусочек пластины и разбивал находившийся в ней горючий состав. Воспламенение заряда производилось привычным способом: через затравочное отверстие.

Устройство ружей системы Нобеля состояло в нижеследующем. У нового образца ствол обычного пехотного ружья обр. 1828 года в казенной части заканчивался особой формы хвостовиком, на котором монтировался курок со спусковым крючком. Курок коробчатого типа, внутри которого помещалась пропитанная ударным составом пластина и механизм (зубчатое колесико с пружиной), подающий ее в курок и из курка к наковальне. В головке курка помещался резак, с помощью которого отрезался нужный кусочек пластины и ударный молоточек. Наковальня находилась на верхней грани ствола, на срезе казенной части, чуть смещалась вправо. Боевая пружина вставлялась в паз прилива на нижней образующей ствола и фиксировалась осью. Курок имел один взвод. Ложа подобна ложе пехотного ружья обр. 1828 г., но усилена в шейке и в районе помещения замка.

Прибор латунный, такой же, как у ружей обр. 1828 г., за исключением основания спусковой скобы, оно железное, более прочное и несколько другой конфигурации. Переделка кремневого ружья в ударное по системе Нобеля заключалась только в приспособлении нового замка взамен старого. Остальные части ружья не затрагивались.

На замочной доске кремневого замка вместо пороховой полки устанавливалась наковальня, затравочное отверстие которой сообщалось с затравочным отверстием в стволе, а кремневый курок заменялся курком коробчатого типа, конструкция которого описана выше. Боевая пружина и спусковой механизм находились на внутренней стороне замочной доски.

Император заинтересовался оригинальной конструкцией замка и отдал распоряжение рассмотреть изобретение в Комитете по улучшению штуцеров и ружей…»[24]

8 февраля 1841 года Комитет обсудил ружья с ударным замком конструкции Нобеля в присутствии изобретателя. Участники заседания положительно оценили изобретение, отметив простоту устройства замка и его широкие возможности – прежде всего способность с одной пластиной, находящейся в курке, произвести 140 выстрелов, а в целом из его ружья можно сделать от двух до трех тысяч выстрелов без осечек. В заключении Комитета подчеркивалось, что если запальные пластины окажутся удобными для употребления в войсках, а обещания изобретателя подтвердятся на испытаниях, то именно система Нобеля должна быть принята на вооружение.

К концу июля 1841 года было сделано 10 ружей нового образца, и, прежде чем передать их Комитету, Нобель лично испытал каждое. В августе великий князь Михаил Павлович дал новое распоряжение: предварительно испытать ружья полковнику Огареву и обучить действию из ударных ружей Нобеля 20 рядовых.

17 октября в Царском Селе были проведены испытания 20 ружей системы Нобеля, из которых 10 были переделаны из кремневых принятого в русской армии образца 1828 года и 10 имели новую конструкцию. Полковник Огарев составил подробный отчет об испытаниях, воздав должное простоте устройства системы и удобству ее эксплуатации. Двадцать солдат, принимавших участие в опытах и никогда ранее не имевших дело с ударными ружьями, уже через четверть часа свободно обращались с ними. Успех испытаний был тем более значительным, что они проходили в прохладную погоду, с сильным порывистым ветром и небольшими заморозками: «Руки солдат замерзали, но холод не препятствовал исправному обращению с ударной пластинкою, и солдаты, большей частью недовольные с первого взгляда всякою переменою в отношении ружья, с которым привыкли обращаться, тут все единогласно объявили, что ружья, которыми стреляли, удобны для них во всех отношениях».

Следующее обсуждение ружей конструкции Нобеля в Комитете по улучшению штуцеров и ружей состоялось 5 ноября 1841 года. На этот раз члены Комитета тщательно обследовали оружие, с полной разборкой всех его элементов, и пришли к единому заключению: изобретение Нобеля заслуживает «особенного внимания», поскольку простота механизма, прочность составных его частей и удобство надевания и выдвижения заключенной в курке пластинки делают конструкцию замка наиболее удачной. По внешнему осмотру они нашли конструкцию ружей безупречной и лучшей относительно всех до сих пор рассматриваемых систем. Впрочем, в журнале Комитета подчеркивалось, что речь идет о сравнении пластинчатых систем, а отнюдь не капсюльных.

На том же сайте «Memorandum.net» говорится: «Прежде чем окончательно решить судьбу изобретения Нобеля, члены комитета решили подвергнуть ружья широким, разносторонним испытаниям. Соответствующие опыты должны были подтвердить или опровергнуть сомнения Комитета в устройстве затравочных отверстий замка и ствола в переделанных ружьях. По мнению Комитета, затравочные отверстия очень тонкие и высверлены должны быть “с математической точностью”, чтобы одно соответствовало другому, иначе огонь от пластины не сможет воспламенить заряд. Соблюдение такой точности в работе под силу только высококвалифицированным мастерам, считали в Комитете, и при изготовлении нескольких ружей, а при переделке нескольких сот тысяч ружей это практически невозможно. Более того, смещение затравочных отверстий может произойти от небрежного обращения солдата, например, от неплотно закрепленного в ложе замка.

Чтобы выяснить возможность изготовления ружей Нобеля на оружейных заводах и определить их стоимость, Комитет предложил сделать на Сестрорецком заводе по два экземпляра нового и переделанного ружей под наблюдением капитана Россета (правителя дел Комитета) без участия изобретателя. Для этого следовало отправить на завод одно новое и одно переделанное ружье и на каждом из них прикрепить ярлыки с буквами “А” и “В”.

Проверка надежности ружей была поручена одному из членов Комитета генерал-майору Моллеру 2-му, командиру лейб-гвардии Павловского полка. Моллеру в вверенном ему полку предстояло испытать 750-ю боевыми выстрелами 18 ружей Нобеля – 9 новых и 9 переделанных, два из 20-ти, как известно, были отправлены на Сестрорецкий оружейный завод. Необходимое количество боевых патронов и пластинок должно было быть изготовлено в Санкт-Петербургской лаборатории по указанию изобретателя. Ему разрешалось присутствовать на испытаниях…

17 января 18 рядовых лейб-гвардии Павловского полка под наблюдением изобретателя обучались разборке и сборке ружей и правильному обращению с пластинкой. Освоение ружья не вызвало никаких затруднений. Как отмечалось в журнале испытаний, даже молодым и неопытным солдатам требовалось не более получаса, чтобы разобрать и собрать ружье, а также «вкладывать, задвигать и надевать пластинку». При обучении солдат заряжанию и стрельбе холостыми патронами при морозе в 7 градусов все манипуляции с пластинкой проделывались свободно без всяких затруднений.

В процессе испытаний из каждого ружья, кроме № 14, было сделано 750 боевых выстрелов зарядом в 1 ¾ золотника пороха. Дальность полета пуль и действительность выстрела были вполне удовлетворительными. Из 100 выстрелов на расстоянии 150 шагов попадало в мишень 40 пуль, пробивая 5 мишеней (специально сделанные щиты толщиной в 1 дюйм, стоящие на определенном расстоянии друг от друга). Дальность полета пуль с рикошетами доходила до 700–750 шагов, что соответствовало уровню стрельбы из ручного огнестрельного оружия в 40-е гг. XIX в. Отдача ружья в начале стрельбы была незначительной, по мере накопления нагара в стволе увеличивалась, но не превышала отдачи состоявшего на вооружении кремневого ружья…

…У новых ружей обнаружился, по мнению генерала Моллера, следующий существенный недостаток – слишком наклонное положение затравочного канала от оси канала ствола. Это приводило к тому, что газы, образующиеся при воспламенении пластинки, проникали во внутреннюю часть замка и покрывали курок и боевую пружину значительным слоем нагара. Курок лишался свободного движения и с трудом взводился, удары его делались слабее.

Средняя скорострельность ружей равнялась 3 выстрелам в минуту. Правда, в начале стрельбы она доходила до 4-х выстрелов в минуту, но при продолжительной стрельбе снижалась до 2-х. Напомним, скорострельность кремневых ружей была 1 выстрел в 1–1,5 минуты.

Заряжание ружья, стрельба на походе и лежа производились легко и удобно, также и вкладывание пластинок после бега. Вообще в процессе испытаний, как отмечал генерал Моллер, никаких затруднений не было, кроме двух обстоятельств: в новых ружьях осмотр внутреннего устройства курка в случае какой-либо неисправности, например, отказа колесика подавать пластинку, можно было произвести только при разборке ружья. Иначе нельзя было снять верхнюю доску курка, насаженную на стержень, прикрепленный к хвостовику. В отличие от новых ружей, у переделанных осмотр внутренних частей курка не вызывал никаких затруднений.

Второе замечание, отмеченное в журнале, касалось действия с пластиной. Генерал Моллер вынужден был признать, что вкладывание пластины в курок на походе, требующее особой ловкости, не может быть выполнено каждым солдатом. Эта проблема может быть решена при условии, что первоначально вложенной пластинки будет вполне достаточно для израсходования всех патронов, находящихся в солдатской сумке. При последующем пополнении патронов у солдата будет время для помещения в курок новой пластины.

Во время испытаний были поломки замков у трех переделанных ружей, но они были быстро устранены. В конце испытаний Нобель, убедившись в некоторых недостатках своей системы, в частности конфигурации головки курка и расположения затравочного канала, представил два ружья, одно новое, другое переделочное, улучшенной конструкции. В течение пяти дней из каждого ружья было выпущено до 1500 боевых патронов без одной осечки»[25].

Работу над усовершенствованием стрелкового оружия Эммануил Нобель продолжит в будущем параллельно с работой над минами и другими изобретениями. Как уже было сказано, по итогам испытаний мины ему пожаловали 25 тысяч рублей и право основать в Санкт-Петербурге литейную мануфактуру для производства разного вооружения, включая огнестрельное. Это был мощный карт-бланш, позволявший Нобелю войти в число важнейших производителей вооружений в России. А полученные деньги были по тем временам подлинно астрономической суммой, позволявшей очень прилично устроиться в Санкт-Петербурге и наконец вызвать к себе семью.

Уточним, что с декабря 1841 года Нобель арендовал в Санкт-Петербурге квартиру в новом доме, стоящем недалеко от царских оружейных заводов и арсеналов, на Литейном проспекте, 31 (сегодня это Литейный проспект, 34). Квартиру пока еще холостяцкую, но относительно просторную, двухкомнатную, где он рассчитывал при переезде разместить свою семью и прислугу. Четырехэтажный кирпичный доходный дом в стиле эклектики на Литейном 31, построил молодой архитектор Александр Христофорович Пель всего два года назад (1840). И одним из первых, кто решил в нем поселиться, был предприимчивый швед Нобель.

Глава шестая

Снова вместе

Семья начинается с детей.

А. И. Герцен

К осени 1842 года, когда Нобель и Огарев плотно обсуждали планы будущей «механической мастерской», верная Андриетта, «жена фабриканта», сопровождаемая сыновьями Людвигом и Альфредом, а также их добропорядочной и верной служанкой Софией Вальстрем, наконец-то отправилась в долгий путь на встречу с супругом. Сначала на пароходе «Солид» от берегов портового города Евле через Фюрусунд и Аландские острова до Або, а затем, не дожидаясь установки санного пути, по ухабистым, вечно разбитым русским дорогам на дилижансе до холодного Санкт-Петербурга.

Накануне отправки в дальний путь Альфреду исполнилось всего девять лет, и это был первый в его жизни дальний переезд. Перед ним открывался новый мир, иной горизонт, за которым маячил проблеск надежды на лучшую жизнь, а прежняя жизнь, серая, нищая, голодная, с каждой милей отдалялась и отходила в туманное прошлое…

26 февраля 1843 года любимую супругу и не по годам возмужавших сыновей встречает и обнимает в «Северной Венеции» уже не должник с испуганным взглядом неудачника. Теперь это энергичный, пышущий здоровьем деловой человек, востребованный инженер, которому не терпится продемонстрировать свой вес в обществе, компетентность и солидность, а также внимание российских чиновников к его незаменимой персоне.

Спустя четыре месяца, в июне того же года, после завершения плавания по Северному морю в Российскую империю прибыл и четырнадцатилетний Роберт Нобель, чтобы учиться уже не урывками в каюте во время редкого штиля, а дома, на равных с братьями.

Финансовое положение семьи к началу сороковых годов стабилизировалось, следствием чего стало ее пополнение. В конце октября 1843 года Андриетта рожает мальчика, получившего имя Эмиль, а затем – еще одного мальчика Рольфа и девочку Бетти. Но в России, как и в Швеции, в тот период была очень высокая детская смертность – из троих детей, появившихся на свет в Санкт-Петербурге, выжил только Эмиль.

Ютиться в квартирке на Литейном такой большой семье было просто невозможно: отцу для его чертежей и книг требовался отдельный стол, а хорошо бы и кабинет, сыновьям для предстоящей учебы нужна была еще одна комната. А еще требовались детская для Эмиля и нянечки, будуар для матери и какая-никакая гостиная. Словом, пресловутый «квартирный вопрос» обострился до невозможности, и Нобель-старший решил перебраться в одноэтажный деревянный дом на набережной Большой Невки (дом 18 площадью 120 квадратных метров) и этим прицельным выстрелом убил сразу всех зайцев. Он расширил жилую площадь до комфортных условий для каждого члена семьи и главное, приобрел собственные «механические мастерские» поближе к цехам, где смог быстрее и лучше выполнять получаемые заказы.

При этом Эммануил, сам толком нигде не учившийся, убедил себя, что его от природы одаренным детям ходить в школу, пусть даже самую престижную, вовсе не обязательно. Он считал, что необходимые знания по всем предметам, включая иностранные языки, дети вполне могут получить дома. Причем не по усредненной щкольной программе, растянутой на восемь – десять лет, а каждый в своем индивидуальном темпе. Собственно, другого варианта Нобель-старший предложить сыновьям и не мог – как отмечает Бенгт Янгфельдт, в то время «заграничные ученики не имели права посещать российские школы или поступать в российские университеты. Иностранным учителям также не было дозволено преподавать в стране без специального разрешения. Россия Николая I отличалась клаустрофобическим национализмом, и к иностранным влияниям относились с большим подозрением, опасаясь идеологического заражения»[26].

С поиском преподавателя истории и языка дело было решено быстрее всего. Нобелю посоветовали нанять русскоговорящего шведа, магистра философии и преподавателя кадетского училища по имени Ларс Сантессон. Этот азартный, остроумный интеллектуал и рассказчик заинтересовал Роберта, Людвига и Альфреда (особенно последнего) вопросами мировой философии и литературы. А заодно научил критически воспринимать информацию, ухватывать суть в законодательных положениях, официальных уставах и документах, так как по своему первому образованию являлся профессиональным юристом.

Любопытно, что мальчики, несмотря на разницу в возрасте, учились вместе – так сказать, по одним конспектам. Из чего прямо следует, что младшему болезненному Альфреду после каждого приступа мигрени приходилось читать больше книг и справочников, чтобы нагнать братьев.

К десяти годам у Альфреда пробуждается интерес к философии. Он читает Платона и Аристотеля, делает из них выписки, переводит сочинения Вольтера с французского на шведский, а потом опять на французский. Уже тогда он выработал правило, которому следовал до преклонных лет – расширять словарный запас путем заучивания целых страниц немецких, русских, французских словарей. Свою физическую слабость и быстрое переутомление он компенсировал высоким интеллектуальным напряжением и поразительной работоспособностью.

Периоды очередной простуды, бессонницы, несварения или головокружения он проводил с книгой в руках или просто лежал, закрыв глаза, наедине с мрачными мыслями, чувствуя себя несчастным отшельником и никого не желая видеть. Думается, еще тогда в его голове прокручивались вопросы о смысле человеческой жизни и смерти, о своем предназначения. Складывается впечатление, что уже в годы юношеского созревания он успел подумать обо всем на свете. Успел наплакаться и настрадаться, полюбить и разлюбить жизнь, разочароваться и снова воспрянуть духом, переболеть всем на свете – от ангины до депрессии и обрести новые силы, чувствуя себя счастливым. Даже замахнуться на грандиозные мечтания – сделать себя и мир вокруг себя здоровее и лучше.

Тем не менее его единственную автобиографическую поэму, написанную в 18 лет, наполняют печальные, даже трагические интонации. Вот отрывок из нее:

И вот я снова маленький мальчик.

Слабость по-прежнему делает его

чужаком в том мире, где он живет.

Когда его друзья играют, он —

лишь задумчивый зритель;

лишенный удовольствий своего возраста,

его разум пускает ростки того,

что будет потом.

Воображение парит

в высотах, которые только доступны мысли;

тогда был неизвестен способ

остановить его полет

или хотя бы нащупать границы

упоительных мечтаний.

Прошлое, настоящее, отягощенные

ощущением, что ты несчастен,

казалось, были только трамплином,

первым шагом к будущему счастью[27].

Не имея сил и желания подолгу гулять на ветреных набережных Санкт-Петербурга, он волей-неволей привыкал к затворничеству в четырех стенах и учился смиряться с одиночеством, которое постепенно станет его уделом. «С младых ногтей» в нем развивается невысказанность и сдержанность, переходящая в замкнутость – черта характера, которую он сохранит уже до смерти.

Но в одном Альфред не знал себе равных – в любознательности, самообразовании, интеллектуальной работе. Справочники, книги, цифры и формулы заменят ему людей, друзей, женщин; вытеснят все остальные интересы. Да что там интересы – вытеснят счастье быть отцом, любящим мужем, счастливым дедушкой – все, что не купить ни за какие деньги, даже будучи очень богатым.

На протяжении жизни, несмотря на переезды из страны в страну, на его столе и в дорожном скарбе всегда находили себе место не только пузырьки с лекарствами и справочники по химическим веществам, но и романы Бальзака, Золя, Гюго и Флобера. Уже став мировой знаменитостью, он держал под рукой томики поэм Лермонтова и басен Крылова; постигал русский дух через сочинения Достоевского, Пушкина, Гоголя, Льва Толстого. Иван Сергеевич Тургенев и вовсе был его любимым писателем. Как справедливо пишет один из первых российских нобелеведов Людмила Арская, «историю его жизни, духовный поиск, который привел к выраженному в завещании призыву к миру, гуманности, уважению к знанию, думается, нельзя понять до конца, не проникнув во все, что связывало его прямо и через цепочку семейных контактов с миром русской науки, литературы, изобразительного искусства, с общественной мыслью России»[28].

Но это все будет потом. Пока же его литературный интерес, помимо философии и французских романов, он направляет к классикам английской поэзии – в меньшей степени к Байрону, его «Паломничеству Чайльд Гарольда», и всем сердцем без остатка к Шелли. Он перенимает отношение этого поэта к жизни, к любви и смерти, принимает его фанатичный атеизм, открытый протест против конформизма, его экстравагантный идеализм и пацифизм, противопоставление реального и идеального миров. Уже в преклонном возрасте, размышляя о проблемах мира, он будет неоднократно обращаться к поэме Шелли «Монблан» и философской эпопее «Восстание ислама».

Историк Орландо де Руддер предполагал, что «близость и даже слитность рождения и смерти станет для Нобеля навязчивой идеей. Это один из мотивов поэзии Шелли, любимого поэта Альфреда Нобеля. Всю жизнь его будет мучить неотступный страх быть похороненным заживо…».

Любопытно, что Эммануил Нобель, насмотревшись на состояние Альфреда, напишет и к концу жизни, в 1870 году, опубликует брошюру с описанием своих нереализованных, но замечательных идей. Там, среди прочего, будет представлена конструкция «гробов, которые можно оборудовать таким образом, что человек, впавший в летаргический сон, мог бы при пробуждении сам открыть изнутри крышку с вентиляционными отверстиями (к тому же снабженную сонеткой, чтобы подать сигнал наружу)».

* * *

Кроме маниакального страха впасть в летаргический сон, склонности к пессимизму и мрачным мыслям, Альфред испытывал устойчивую ненависть к войнам, государственному террору, диктаторам и вообще всем политикам. Начитавшись о средневековых пытках, кострах инквизиции, битвах за передел мира, он к двадцати годам уверовал во всеобщее равенство и наивно надеялся на «возвращение» заблудшего человечества к нормам морали, отказ от бессмысленного взаимоистребления.

Альфреду Нобелю, как и многим романтикам и гуманистам той эпохи, казалось, что направить людей на путь человеколюбия, воспрепятствовать войнам, пробудить общественную нравственность способна, как ни странно, культура. Что научный прогресс в сочетании с книгами мудрецов, воспевающих братство и мир, послужат просвещению народных масс. По его убеждению, такое просвещение должно длиться до тех пор, пока каждый народ и, более того, каждый человек не окажется способным взять на себя ответственность за собственное будущее, не начнет строить свою жизнь в соответствии с идеалами разумности и любви к окружающему миру.

Это мнение было довольно распространенным в те годы, да и позже – вспомним имена Льва Толстого и Ромена Роллана, Альберта Швейцера и Николая Рериха. Но на сей раз их сформулировал совсем молодой человек – физически слабый, но обладающий поразительной выносливостью, верой в себя и в людей. Будучи от природы меланхоличным, периодически впадая в глубокую депрессию («жестокая реальность безжалостно разбила идеалы моего молодого сердца»), он в то же время упорно боролся за победу духа над телом. Его дарования и тяга к учебе не укрылись от внимания родителей, и они часто отмечали это в письмах к родным в Стокгольм. «Наша семья просто покорена знаниями нашего милого Альфреда и его удивительной способностью трудиться», – писал Эммануил Нобель брату жены Людвигу Альселлю.

Через несколько лет, осенью 1848 года, в письме тому же Альселлю Эммануил Нобель даст любопытную характеристику каждому сыну: «Людвиг… во многом для своих лет еще несовершенен, но в некоторых предметах, таких как черчение, могу сказать, он намного превзошел свой возраст, а во всем, в чем требуется рассудок и вкус, имеет явное преимущество перед своими братьями. Слава Богу, не могу пожаловаться ни на кого из моих старших ребят, и, судя по тому, что видел я до сих пор, горя мне от них не будет. Что Провидение дало поменьше одному, то другой, кажется, получил сполна. Насколько я могу судить, Людвиг обладает наибольшим талантом, Альфред – наибольшим трудолюбием, а Роберт – наибольшим спекулятивным духом, демонстрируя упорство, которым меня прошлой зимой несколько раз удивлял».

Относительно Альфреда можно добавить к характеристике отца его собственные слова об отношении к жизни, которое он сформулирует позже: «Я считаю жизнь необычайным даром, драгоценным камнем, полученным нами из рук матери-природы для того, чтобы мы сами шлифовали и полировали его до тех пор, пока его блеск не вознаградит нас за наши труды».

Еще одним учителем русского языка и словесности братьев в Санкт-Петербурге стал некий Иван Петеров (вероятно, Петров), который как раз и «заразил» Альфреда любовью к русской литературе, оказав в то же время влияние на развитие его космополитических убеждений. Базовый курс естественных наук им преподавал профессор и академик Юлий Трапп (1814–1908). Благодаря опытным учителям и пристальному вниманию отца Роберт и Людвиг демонстрировали успехи по математике, наперегонки решали логические задачи, живо интересовались инженерными, архитектурными, оружейными проектами, схемами тех или иных станков, устройством паровых машин и плавильных печей.

В те годы в их доме часто бывал деловой партнер отца Николай Огарев, которому было весьма интересно общаться со старшими сыновьями Нобеля. Это вполне предсказуемо – ведь в первую очередь Эммануил возлагал надежды на старших сыновей, приучая их к работе с раннего возраста. Именно в них он надеялся увидеть инженеров, будущих предпринимателей, или правильнее сказать, предпринимателей будущего. И только Альфреда не интересовали беседы в их доме за общим столом. Только ему в отличие от братьев не нравилась математика (заметим, хоть это и не имеет отношения к теме, что Нобелевскую премию в области математики не присуждают). Он пока то витал в облаках с очерелной книгой, то сидел погруженный в мрачные мысли, то в очередной раз лежал больной.

В тринадцать, четырнадцать, пятнадцать лет в нем все еще не горел, даже не тлел огонек страсти к коммерции, техническим устройствам, инженерным изобретениям. Он не интересовался достижениями ни военного искусства, ни науки; его голову еще не занимают свойства химических веществ или материалов. Иными словами, его мало что увлекало, кроме словарей и английской поэзии. Когда учителя давали ему задания, он их выполнял – а потом опять погружался в себя, что-то бормоча под нос и постоянно сочиняя. Ряд биографов полагают, что Нобель после сжег многие свои литературные замыслы, наброски и даже готовые романы.

Ни родители, ни старшие братья, ни домашние учителя не могли подобрать ключик к тайне личности Альфреда Нобеля. Себя он позже называл «тщедушным существом, которое из человеколюбия акушер должен был придушить с первым же его криком». И что-то подсказывает, что в этом определении, данном уже в зрелом возрасте, иронией и не пахнет.

Только одному человеку в полумиллионном Санкт-Петербурге удалось повлиять на него больше остальных. Этим человеком оказался химик-органик, выдающийся экспериментатор и ученый Николай Николаевич Зинин (1812–1880), чье видение будущего, дерзкие замыслы, научные эксперименты и лекции унесут Альфреда в область новых для него увлечений. Забегая вперед, скажем, что в 1855 году именно Зинин сообщит любимому ученику[29] о существовании нитроглицерина, вещества чрезвычайно большой взрывчатой силы, которое изобрел итальянец Асканио Собреро[30].

Но, прежде чем познакомить будущего шведского химика с русским гением и его научными открытиями, стоит остановиться на истории возникновения «мастерских» Эммануила Нобеля – тем более что их расцвет приходится на вторую половину 1840-х годов, когда знакомство семьи Нобелей с Зининым еще не состоялось.

Глава седьмая

Человек-локомотив

Секрет перемен заключается в том, чтобы направить всю свою энергию не на борьбу со старым, а на создание нового.

Сократ

Выше уже говорилось, что Россия в первой половине XIX века, несмотря на, казалось бы, бездонные природные ресурсы, безмерные территории, выходы к морю и множество других экономически выгодных условий, была страной отсталой. Толковых реформ проводилось и даже предлагалось прискорбно мало, исполнялось же на деле и того меньше. Зерно и разнообразные богатства недр целыми составами вывозили за границу, а изделия промышленности, в том числе тяжелой, теми же составами импортировали. Ситуация стала меняться только к середине века – в 1836 году было принято положение об акционерных обществах, по которому деловитым иностранцам, пронырливым, как тот же Нобель, разрешили на равных с россиянами вступить в конкурентную гонку за развитие промышленного рынка. И как следствие, за получение прибыльных государственных заказов.

С того десятилетия, с начала сороковых годов, европейская часть Российской империи обзаводилась крупными и мелкими предприятиями, мастерскими, фабриками, «заводами и пароходами», а стало быть, новыми рабочими местами и готовой продукцией, производимой на них для нужд государства.

Немногие знают и помнят, что иностранцы в этот период в Санкт-Петербурге не только возводят архитектурные комплексы и ансамбли. Но и, например, как династия шотландских промышленников Бердов в своих новых литейных мастерских, изготавливают металлоконструкции для крупных мостов города и проектируют первый российский пароход, за что получают исключительную привилегию на производство всех пароходов в России.

Как видим, потребность в иностранных специалистах и новых предприятиях, оснащенных станками и оборудованием для производства буквально всего и вся не только в Петербурге и Москве, но и в глубоких уральских, сибирских провинциях (там ведь тоже отсутствовали мосты, котлы и отопление) была первостепенно важна для развития страны. Работы хватало на всех, и каждый дельный иностранец мог выбрать для себя определенную нишу. Тем не менее два десятка первых механических мастерских, возникших к 1850 году, не справлялись с заказами. Развитие промышленности тормозила неповоротливая бюрократическая машина, управляемая прожорливыми казнокрадами.

Реальное положение дел в николаевской России хорошо понимал информированный и прогрессивно мыслящий полковник Николай Огарев. Он-то и оказался наиболее подходящим партнером для Эммануила Нобеля. В любой нужный момент он мог попасть в высокий чиновничий кабинет и добиться определенной резолюции. Так и случилось, когда в феврале 1843 года Огарев по просьбе Нобеля обратился в Департамент мануфактур и внутренней торговли Министерсва финансов с прошением о получении десятилетней привилегии на машины для механического изготовления колес.

Спустя год, в апреле 1844-го, деловым партнерам выдали желанную привилегию и уже осенью они получили разрешение начать производство под торговой маркой «Привилегированная фабрика механического изделия колес и чугунно-литейный завод полковника Огарева и г-на Нобеля». «Колесное» предприятие, что называется, завертелось в литейной мастерской ее бывшего владельца купца Карла Грейсона. Мастерская состояла из двух отдельных одноэтажных корпусов, где Нобель установил паровую машину, четыре плавильные печи и один центральный горн.

С этого времени на Петербургской стороне набережной Большой Невки, где располагались цеха и трудились первые 26 рабочих, в близстоящих домах стали слышны звонкие удары из кузницы и за версту виден дым из кирпичных труб мастерских. Главная проблема у предпринимателей возникла с подбором профессиональных кадров. «Найти специалистов в промышленно отсталой России было очень трудно. Наибольшая часть рабочей силы была привязана к земле, население было преимущественно безграмотным, и, кроме того, было распространено пьянство. Но все же, какими бы совершенными ни были машины, завод не мог управляться исключительно неквалифицированной силой. Как и в случае со Сведбергом, Огареву и Нобелю приходилось выписывать образованных рабочих, служащих, мастеров и инженеров из Швеции и Финляндии»[31].

Нобель отправлял своих представителей в Швецию с целью вербовки самых квалифицированных мастеров чугунолитейных заводов, которые могли бы технически обслуживать его прокатный стан («станок для производства колесных ступиц»), между прочим, первый в России, установленный именно в мастерских на Большой Невке. Но специалистов приходилось ждать по несколько месяцев, что побудило нетерпеливого Нобеля реализовать у себя идею английского инженера Марка Брюнеля. Тот в свое время предложил британскому военно-морскому флоту «серийное изготовление колес», основанное на принципе механизма машины для изготовления талей – подвесных устройств по перемещению грузов. В единицу времени машина Брюнеля производила то же количество деталей, что и 110 рабочих вручную. Следовательно, помимо внушительного выигрыша во времени и экономии материально-технических затрат, автоматизация процесса дала возможность безопасного управления производством рабочим, не имеющим соответствующего опыта и квалификации.

Бурная деятельность мастерских «Огарев и Нобель» не ограничивалась изготовлением колесных ступиц, благодаря которым их главным образом и помнят. Мастерские в скором времени запустили производство первых в России труб центрального отопления, получили заказ на изготовление металлических стропил для Эрмитажа, железнодорожных костылей и оконных решеток для немецкой церкви Святой Анны. Молва о качестве выпускаемой продукции росла, в заказах отбоя не было. За пять-шесть лет «механические мастерские» превратились в большой завод с литейными цехами, кузницами, прессами, паровыми молотами. Репутация изобретателя росла, а придуманные им конструкции фугасных мин «для уничтожения противника на значительном расстоянии» в очередной раз обратили на себя внимание Николая I и были по заслугам вознаграждены. В 1850 году Нобелю было пожаловано звание купца первой гильдии и в том же, счастливом для него году он наконец-то рассчитался с прежними долгами, заставившими его покинуть родину в далеком 1837-м.

К этому времени партнеры расстались друзьями, когда Огареву был пожалован казенный чугунолитейный завод, перешедший в 1855 году в его собственность. В 1851 году Нобель, выкупив долю партнера, переименовал предприятие в «Литейно-механическую мастерскую Иммануила Нобеля и сыновей», или, сокращенно, «Нобель и сыновья». Наконец-то он смог вовлечь в семейное дело повзрослевших сыновей, усовершенствовать производство, к чему давно стремился, внедрить новые технологии, обучить массу новых рабочих.

Весной того же 1851 года Нобель-старший получает привилегию на «устройство железных стропил с решетинами оконных рам и поручней для лестниц», а также привилегию на «колесоделательные машины», что позволило его мастерской изготавливать оконные решетки и подоконники для Казанского собора, железные жалюзи, двери, высокие ворота для строительства форта «Рисбанк» в Кронштадте. В 1852 году незаменимая мастерская изготовила железные ворота для Северного дока канала Петра I в Кронштадте. Этот заказ был выигран в конкурентном состязании с мастерской уже упомянутого шотландца Берда.

Были еще декоративные пушки, до сих пор привлекающие внимание туристов у здания Артиллерийского училища близ Литейного моста в Петербурге. И паровые лесопилки на передвижных баржах, «пригодные для распиливания бревен в Финском заливе или в устье реки». И революционно новый способ изготовления железной мебели и вручение заводу «малой золотой медали» на мануфактурной выставке в Москве в 1853 году. И не менее новый способ отопления домов, больниц и гостиниц, когда при помощи котла, обеспечивающего циркуляцию горячей воды по тонкостенным трубам, тепло распределялось по всему помещению в считаные часы. Все это справедливо относят к передовым достижениям завода Эммануила Нобеля и в первую очередь самого шведского инженера. Его энергия стала главным «котлом» и ресурсом, источником многолетнего процветания семьи.

Глава восьмая

Страдания юного Альфреда

Умные люди думают, а гениальные – воображают.

Альберт Эйнштейн

Конец 1840-х годов ознаменовался революцией во Франции, откуда революционные настроения быстро перекинулись на другие страны. В феврале 1848 года Карл Маркс и Фридрих Энгельс публикуют свой знаменитый «Манифест Коммунистической партии», извещавший мир о том, что «призрак бродит по Европе, призрак коммунизма». Европу и в самом деле трясло. Почувствовав угрозу своей власти, многие монархи начинают «закручивать гайки», и в России это чувствуется даже больше, чем в других странах. Любое свободомыслие начинает пресекаться, наступают «гражданские сумерки».

Однако для семьи Нобелей это было поистине замечательное время. Заказов для «Литейной мастерской» более чем достаточно. Эммануил Нобель получает наконец звание купца первой гильдии, то есть входит в круги российской торгово-промышленной аристократии. В 1849 году в семье рождается долгожданная дочь Бетти-Каролина-Шарлотта. Роберт уже активно втянут в семейный бизнес, помогает и с поиском заказов, и с управлением заводом, Людвиг тоже начинает помогать отцу, Альфред радует своими успехами в учебе.

На тот же 1849 год, судя по всему, приходится знакомство 16-летнего Альфреда с великим русским химиком Николаем Зининым, автором знаменитой «реакции Зинина» по получению синтетического анилина, открывшего эпоху синтетических красителей. Зинин был одновременно талантливым педагогом, и не случайно именно он считается создателем русской химической школы. Альфред быстро вошел в круг его самых любимых учеников, а кроме того, Зинин сдружился с Эммануилом Нобелем и иногда собирал своих юных учеников у него в доме. Однако чаще всего уроки проходили в доме самого Зинина, где имелась неплохо оборудованная лаборатория, позволяющая проводить опыты и овладевать практическими навыками. Эммануил явно видел в сыне свое подобие, прочил ему будущее ученого и изобретателя, но сам Альфред все еще никак не мог решить, кто же он на самом деле – «технарь» или «гуманитарий», что является его истинным признанием – наука и техника или все же литература.

Впрочем, и вся семья Нобелей, похоже, находилась в это время на распутье. С одной стороны, она стремилась стать частью российской элиты, и потому в доме часто гостили русские промышленники, университетская профессура, а подчас и представители власти вроде Огарева. С другой – Нобели продолжали жить наособицу, считая себя частью проживающего в России сообщества иностранцев, бывали на всех приемах, устраиваемых теми, кто оказался в России «по воле рока», честно делали свое дело, зарабатывая неплохие деньги и способствуя становлению промышленности и других областей, но при этом к самой России и русским относясь отчужденно и как бы свысока. Среди прочего Нобели являлись почти обязательными гостями на проводящихся по четвергам приемах в доме датчан Дезри, где собирался весь цвет живущих в Петербурге эмигрантов из Скандинавии.

Вечера проходили чинно: мужчины за сигарами обсуждали вопросы бизнеса и политики, их жены за другим столом судачили о детях и о том, как стало трудно найти в городе приличную кухарку и горничную, а молодежь пылко спорила о литературе, о коммунизме (цензор и поэт Ф. И. Тютчев запретил перевод на русский «Манифеста коммунистической партии», но они уже прочли его в оригинале), делилась планами на будущее. Альфреду исполнилось семнадцать, так стоит ли удивляться, что он без памяти влюбляется в очаровательную дочь хозяев дома Анну Дезри и теперь с нетерпением ждет каждого следующего четверга? И девушка вроде бы отвечает на его чувства, так что юный Альфред даже начинает задумываться о женитьбе; о том, как рассказать о своей любви родителям и послать их договориться о помолвке, чтобы пусть не сейчас, но через год-полтора отправиться с Анной под венец.

Но тут у него появляется соперник в лице еще одного постоянного гостя на приемах у Дезри – Франца Лемаржа, сына австрийского дипломата, красавца, готовящегося поступать в Сорбонну и мнящего себя будущим великим математиком, этаким новым Галуа. Будучи старше Альфреда на пару лет, Лемарж отнюдь не страдает его комплексами, он куда более открытый и компанейский, но вместе с тем понимает, что такую умную красавицу, как Анна, можно окончательно покорить, лишь доказав свое интеллектуальное превосходство над соперником.

На одном из приемов Франц заводит разговор о роли в будущем человечества науки вообще и математики в частности и как бы невзначай спрашивает Альфреда, как он относится к математике. Тот с достоинством отвечает, что не является ее фанатом, но математику ему преподавали лучшие учителя столицы России, так что он думает, что знает ее не хуже любого первокурсника университета. Тогда Лемарж предлагает ему решить одну из задач, которая предлагается на вступительных экзаменах в Сорбонну.

Юный Нобель приступает к решению задачи, чувствуя, как Анна пристально наблюдает за этим поединком, теряется, никак не может собраться с мыслями и, наконец, сдается. Тогда Лемарж с присущей ему элегантностью демонстрирует решение и затем говорит, что из Альфреда, может, когда-нибудь и получится неплохой литератор, но вот ученый – вряд ли. И вместе с победой крадет сердце Анны – хотя, возможно, девушка уже давно поняла, что родители правы, говоря, что Франц больше подходит ей по возрасту, с ним она может венчаться хоть завтра, и брак этот куда более престижен, чем брак с сыном инженера, который никогда не станет своим в высшем свете.

Через некоторое время семья Нобелей получает приглашение на свадьбу Франца и Анны, но в день свадьбы Альфред сообщает родителям, что приболел, и остается дома. Впрочем, многие исследователи утверждают, что он и в самом деле слег в тот день в постель с высокой температурой. Может, это было следствием нервного перенапряжения, а может, и обычной простудой – кто знает?

Впрочем, есть и такие нобелеведы, которые считают эту историю не более чем легендой, придуманной для того, чтобы объяснить, почему Альфред Нобель не включил в завещании математику в список дисциплин, по которым присуждается его знаменитая премия. И все же авторы этой книги убеждены, что если это и легенда, то она родилась не на пустом месте – какое-то сильное душевное потрясение, вероятнее всего на любовной почве, в 1850 году Альфред, безусловно, пережил.

Не случайно и то, что в это самое время он начинает уговаривать отца направить его на учебу за границу, в тот самый Париж, в который вместе с Анной отправился Франц Лемарж. Да, безусловно, Зинин уже давно подталкивал его к этому шагу с учетом того факта, что, будучи иностранцем, талантливый ученик не мог поступить в университет в России, но несчастная любовь вполне могла оказаться дополнительным триггером для такого решения.

Эммануил Нобель одобрил смелый выбор сына, благо дела у него были на подъеме и деньги, как для оплаты учебы, так и для проживания сына за границей у него были. Однако поступать в университет Альфред не стал, а решил сразу направиться к Теофилю-Жюлю Пелузу (1807–1867) – французскому химику, занимавшемуся среди прочего и взрывчатыми веществами, у которого в свое время стажировался и Зинин, давший Альфреду рекомендацию к своему учителю. К тому времени Пелуз уже разработал легковзрывающуюся нитробумагу, ставшую предшественником нитроглицерина, открытого его учеником Собреро, а также пироксилин, являющийся основой для производства бездымного пороха.

Умудрявшийся работать сразу на многих направлениях, Пелуз создал у себя дома школу-лабораторию, которую посещали многие будущие корифеи химии, и Альфред Нобель стал одним из них. Именно в этой лаборатории он начал проводить первые опыты со взрывчатыми веществами и не только освоил известные на тот момент методы их получения, но и научился той скрупулезности в работе и соблюдении правил безопасности, без которых просто непредставима работа химика и которые в будущем не раз спасали ему жизнь.

Но напомним, что ему только восемнадцатый год, он жаждет чистой, романтической любви, и Париж манит его не только своими всемирно известным памятниками, музеями и театрами, но и множеством соблазнов. Нет почти никаких сомнений, что он какое-то время посещал не менее прославленные, чем Гранд-опера, парижские публичные дома, но очень скоро понял, что такая любовь – не для него.

Когда нас страсть одолевает,

Обычный фрукт надоедает,

И грех нас может взять в полон,

И ослепить умеет он.

Я мед греха испить был рад,

Но понял я – в той чаще яд.

– так описал он свои первые сексуальные опыты в написанном в те дни стихотворении. Дальше он говорит, что глубоко раскаивается в том, что пошел по этому пути, презирает самого себя, что сладость поцелуя женщины нередко оставляет «дурное послевкусие», что в Париже всем правит «водоворот греха безумный» и «ее величество похоть» и т. д. Все говорит о том, что в первые месяцы пребывания в Париже Альфред подхватил венерическую болезнь, и мы не знаем, удалось ли ему излечиться от нее до конца жизни. Иногда отсутствие у него семьи и детей приписывают именно этому обстоятельству.

Как бы то ни было, «вкусив греха», Альфред с новой силой начинает мечтать о подлинной, большой любви, и вскоре она вроде бы приходит в его жизнь. Во всяком случае, у него рождается стихотворение, в котором он рассказывает, как на одном из балов встречает молодую красивую женщину, приглашает ее на танец и исповедуется ей в своем разочаровании в жизни и в любви, как и положено романтическому герою его любимых поэтов. В другом стихотворении, где красавица уже обретает имя «Александра», он продолжает начатый разговор, жалуясь ей, что «лишь эгоизм и тщету видел всюду», на что Александра отвечает, что мужчина должен в жизни «гордо голову держать» и ставить перед собой высокие цели, а вот предназначение женщины – «в жизнь вашу радость приносить, в беде и счастье рядом быть». В результате герой стихотворения признается, что снова почувствовал себя «бесконечно счастливым» и его взгляд на мир разительно преобразился: «Я мир с ухмылкой презирал, но я другой, я лучше стал».

Судя по всему, это и в самом деле была любовь, и Альфред Нобель даже стал снова подумывать о браке. Но неожиданно Александра тяжело заболевает, и в один из дней лирический герой поэмы находит ее мертвой в постели, в окружении семьи. Ингрид Карлберг считает, что смерть любимой стала для Альфреда поворотным моментом в вопросе выбора между литературой и наукой.

С тех пор мне чужды радости толпы,

Но я природы книгу изучаю,

Она бальзам целебный излучает,

Смягчая боль от горестей судьбы,

– пишет он в финале. Впрочем, та же Карлберг не исключает, что вся эта история могла быть просто придумана юным Альфредом, но мы опять-таки уверены, что у нее была вполне реальная подоплека. В июле 1851 года он получил из дома письмо о смерти полуторагодовалой сестры и поспешил вернуться в Россию, чтобы быть в эти горькие дни рядом с родителями.

* * *

Но жизнь продолжалась. С мая по октябрь 1851 года в Лондоне проходила первая Всемирная выставка «промышленных работ всех народов», и Эммануил Нобель счел важным послать на нее сыновей – Альфреда и Людвига – с тем, чтобы они ознакомились с последними техническими новинками, которые можно было бы применить в его мастерских. Видимо, перед отъездом за границу и была сделана знаменитая дагеротипная фотография, запечатлевшая молодого Людвига и еще совсем юного Альфреда.

На этой же выставке был представлен тепловой двигатель Джона Эрикссона – соплеменника и даже друга молодости Эммануила Нобеля, только, в отличие от него, уехавшего из Швеции не в Россию, а в США, где он прославился как создатель броненосцев и тепловозов и изобретатель гребного винта. Впрочем, о своей новой родине сам Эрикссон был невысокого мнения. «Ради всего святого, не посылайте ко мне молодежь, – писал он шведскому инженеру, который спросил, готов ли он принимать учеников из числа соотечественников. – Шведскому инженеру здесь нечему учиться. Каторжный труд, мошенничество и показуха – вот всё, что может предложить эта страна».

Альфред Нобель, безусловно, наслышался на выставке о неприветливости и тяжелом характере Эрикссона, но идея теплового двигателя так его увлекла, что он решил, во что бы то ни стало встретиться с его изобретателем и поучиться у него. И потому если Людвиг в начале декабря 1851 года вернулся в Россию, то Альфред направился в Ливерпуль и 25 февраля 1852 года отбыл на корабле в Нью-Йорк. Разумеется, он путешествовал в каюте первого класса, а потому поездка показалась ему не слишком утомительной, а океан – совсем не таким большим, как он себе представлял. Правда, осталось непонятным, для чего в книге регистрации пассажиров Альфред указал, что ему 20 лет и что его целью является остаться на постоянное жительство в Штатах. Хотя – кто знает – может, у него и в самом деле были такие планы.

Увы, той беседы с Эрикссоном, на которую Альфред рассчитывал, не получилось. Слухи о несносном характере изобретателя и его нежелании с кем-либо встречаться и уж тем более принимать кого-либо на стажировку, подтвердились. Если их встреча и состоялась, то она была очень короткой – известно, что Эрикссон сослался на занятость и быстро свернул разговор. Впрочем, насчет занятости он говорил правду – в те дни изобретатель днем и ночью работал над проектом нового корабля и почти не отходил от кульмана. И все же главного Альфред добился: ему удалось заручиться обещанием, что, как только у него выдастся свободное время, «шведский американец» отправит Нобелю через американского консула в Стокгольме чертежи своего двигателя.

В мае 1852 года уставший и разочарованный Альфред Нобель отправился в обратный путь. Но Эрикссон сдержал свое слово: спустя несколько месяцев чертежи прибыли в Санкт-Петербург, и Эммануил с Альфредом немедленно приступили к воссозданию и усовершенствованию детища своего соплеменника. Будучи уверен, что речь идет о двигателе будущего (что, как известно, в итоге оказалось ошибкой), Эммануил Нобель в феврале 1853 года попросил аудиенции у великого князя Константина, старшего брата Николая I, предложив представить ему новый тип двигателя.

Вскоре газета «Северная пчела» сообщила, что «российский инженер Нобель» показал великому князю Константину «значительное улучшение» теплового двигателя, поместив два его цилиндра один в другой, а не один над другим, как у Эрикссона. Новость получила международный резонанс, быстро долетела до Швеции, а затем и до США, где сообщения о «неком Нобеле» восприняли как нарушение авторских прав. Эммануилу Нобелю пришлось поместить в той же «Северной пчеле» опровержение, в котором он сообщил, что газета совершила «неприятную» для него ошибку, утверждая, что он якобы улучшил двигатель Эрикссона, хотя на самом деле лишь внес в него незначительные изменения, эффективность которых не доказана. «Я ни в коей мере не претендую на то, что я в состоянии внести сколько-нибудь серьезные изменения по сути в предмет, вышедший столь совершенным из-под руки такого гения, как Эрикссон», – писал Нобель, подчеркивая, что тем более он никак не намеревался «украсть у Эрикссона хоть часть той благодарности и того восхищения, которые ему должен оказывать весь мир».

К тому времени «Чугунолитейная и механическая мастерская Нобель и сыновья», как и стоящая за ней компания «Нобель и сыновья», уже прочно стояла на ногах. Ее название было отнюдь не проформой, как это часто бывает, а отражало суть бизнеса – Роберт, Людвиг и Альфред действительно работали плечом к плечу с родным отцом, как на производстве, так и в конторе. Над заводом висело множество долгов, которые бывший партнер Эммануила генерал-адъютант Огарев брал под залог их совместного предприятия, но никого из Нобелей в тот момент это не смущало – их доходы были вполне достаточны, чтобы делать в срок все выплаты по кредитам.

Вместе с тем состояние российской экономики в целом, мягко говоря, оставляло желать много лучшего. Трудно сказать, что думал по этому поводу Эммануил Нобель, но вот Альфред с его юношеским пылом ясно чувствовал, что правящая верхушка страны во главе с императорской фамилией, противостоя любым переменам, тянут Россию назад:

И главные из них, убийца и блудница,

Подходят для тюрьмы и для борделя.

Но рукоплещут им шуты и шлюхи.

Они – надежда нации? Прозрейте!

Давно хотим мы правды! Маски прочь!

– писал Альфред Нобель в те дни о царском семействе.

А Россия тем временем явно втягивалась в новую войну. Что, впрочем, опять-таки не очень беспокоило семью Нобелей. Напротив, война сулила им выгодные заказы, возвращение интереса к минному проекту Эммануила Нобеля, а значит, и новые прибыли.

Глава девятая

На войне как на войне

Люди, заботящиеся лишь о получении максимальной выгоды, едва ли заслуживают уважения, а сознание истинных побудительных мотивов их деятельности способно омрачить радость человеческого общения.

Альфред Нобель

1 июня 1853 года после долгого дипломатического конфликта Россия разорвала дипломатические отношения с Оттоманской империей, а 21 июня оккупировала дунайские княжества Молдавию и Валахию, заявив, что берет их в залог, пока Турция не удовлетворит требования России. Так началась печально известная Крымская война, многие итоги которой определило глубокое техническое отставание России от Запада – парусный флот оказался не в состоянии противостоять самым современным на тот момент кораблям англичан и французов на паровом ходу, а гладкоствольные ружья, которыми были вооружены российские солдаты, не шли ни в какое сравнение с нарезным оружием союзной армии.

То, что дело идет к войне, стало ясно еще зимой 1852 года, и руководство армии и флота попыталось в спешном порядке исправить сложившуюся ситуацию. Правительство разослало промышленникам письмо с призывом как можно скорее наладить создание для русского флота кораблей с классом двигателей, соответствующих тем, что стояли на британских судах. Тем, кто откликнется быстрее всех, обещали долгосрочные и масштабные поставки двигателей для военных кораблей, и Эммануил Нобель решил, что не имеет права упускать такой шанс. Уже в декабре «Нобель и сыновья» подписали договор на изготовление паровых двигателей мощностью 500 лошадиных сил для трех 84-пушечных судов – «Гангут», «Воля» и «Ретвизан». Сумма контракта для того времени была поистине астрономической – 600 тысяч рублей. Никто раньше в России контракта на такую сумму не заключал. Далее последовали заказы на изготовление паровых двигателей для корветов «Волк» и «Вепрь».

В апреле 1853 года компания «Нобель и сыновья» подписала контракт на строительство трех артиллерийских и продуктовых складов в городе-крепости Кронштадте, закрывающем вход в Санкт-Петербург. Одновременно глава семейства вспомнил о созданных им в свое время морских минах и быстро написал соответствующее письмо в Военное министерство, а заодно поделился своими планами с Николаем Зининым. Знаменитый химик в то время как раз занимался нитроглицерином и, в свою очередь, рассказал Нобелю о новом взрывчатом веществе огромной силы, вся проблема использования которого заключается в его небезопасности. Достаточно удара, толчка или любого сотрясения, чтобы нитроглицерин, представляющий собой тяжелую, маслянистую бесцветную жидкость, сдетонировал со страшной силой. Так как дачи Нобелей и Зинина располагались рядом, Зинин пригласил соседа в расположенную рядом с его дачей старую кузницу. Там он нанес жидкость на наковальню, ударил молотом и показал: взорвалась лишь та часть вещества, на которую пришелся удар. Следовательно, если найти надежный способ безопасной детонации нитроглицерина, человечество получит в руки новое и, пожалуй, одно из самых мощных взрывчатых веществ в истории. Альфред присутствовал при демонстрации Зинина, и, как он признавался позже, именно тогда его впервые заинтересовала проблема обуздания нитроглицерина.

Но и Эммануила Нобеля она заинтересовала не меньше, и вдобавок он задумался над тем, что нитроглицерин можно использовать в минах вместо пороха. Этой своей идеей он поделился в письме генерал-инженеру Кронштадтской крепости, и тот ею тоже так загорелся, что немедленно, 27 марта 1854 года, отправил новому министру флота, молодому великому князю Константину (сыну Николая I) следующее донесение: «Когда Ваше Императорское Высочество отъехали из Кронштадта, я получил письмо от иностранца Нобеля о плавучих минах, которые он предлагает для обороны Кронштадта, и считаю своим долгом уведомить о том Ваше Императорское Высочество, поскольку нахожу предложение Нобеля заслуживающим внимания. На случай, если Вашему Высочеству захочется обсудить вопрос с Нобелем, ему приказано явиться к Вашему Высочеству в Санкт-Петербурге».

Это письмо легло на стол царю только в конце марта, сразу после вступления в войну Великобритании. Уже 3 апреля Николай I лично поставил на письме свое резюме «Исполнять!», и в середине апреля «Нобель и сыновья» подписали контракт на производство и размещение в Финском заливе 400 мин.

Военные потребности были так велики, что Нобель-старший отказался от всех остальных заказов и сосредоточился только на военных, но и для их выполнения катастрофически не хватало ни времени, ни рук. Число сотрудников компании перевалило за тысячу, а Эммануил все продолжал искать квалифицированных работников. Понятно, что весной 1854 года большую часть времени всем Нобелям приходилось проводить в Кронштадте. Отец осуществлял общее руководство исполнением заказов, Людвиг работал над паровыми двигателями, Роберт непосредственно устанавливал мины на подходах к Кронштадту, Альфред вел всю официальную переписку и занимался финансовыми вопросами. Среди прочего ему предстояло вывезти из России 120 тысяч рублей на закупку сырья для производства паровых двигателей. Альфред послал заявку на получение разрешения на вывоз денег, получил ответный запрос и из-за загруженности чуть не пропустил дату, когда должен был ответить.

И. Дьяконов пишет: «Конструктивно мина Нобеля образца 1854 г. представляла собой корпус из листового железа конической формы (устанавливалась вершиной конуса вниз), внутри которого располагался пороховой заряд до 10 фунтов (около 5 кг). По мнению Нобеля, и эта масса заряда была излишней. В крышку мины (основание конуса) в специальное гнездо вставлялось запальное устройство, в основу устройства которого был заложен принцип разбивания стеклянной ампулы с серной кислотой, вытекание которой на хлопчатую бумагу приводило к ее возгоранию и последующему возгоранию пороховой засыпки, обеспечивающей возгорание (взрыв) основного заряда мины. Для приведения взрывателя в действие на верхней крышке мины предусматривались 2 подпружиненных горизонтально расположенных металлических штыря, выступавших за габариты мины. При нажатии на какой-либо из штырей корпусом проходящего корабля он смещался к запальному устройству и давил на стеклянную ампулу, вызывая ее излом. При нахождении мины на воздухе (на поверхности воды) специальный поплавковый предохранитель перекрывал металлической “юбкой” подход штыря к стеклянной ампуле. При установке мины на углубление поплавковый предохранитель всплывал, освобождая доступ штыря к ампуле». Некоторые исследователи утверждают, что мины были сделаны из цинка.

Как ни спешили Нобели с выполнением заказов, они все равно запаздывали со сроками – Роберт начал устанавливать мины только 19 мая, когда британская эскадра под командованием адмирала Чарльза Нейпира уже находилась на подступах к Кронштадту. Людвигу пришлось забраться на трубу одного из складов Нобелей, чтобы следить за вражескими кораблями, пока велась работа.

Существует красивая легенда о том, что четыре британских корабля, войдя в Финский залив, якобы 20 июня 1854 года подорвались на дрейфующих минах Нобеля, и это заставило адмирала Нейпира отказаться от плана взятия Кронштадта, выйти из залива и в итоге с позором вернуться в Великобританию. В связи с этим 20 июня празднуется День специалистов минно-торпедной службы в России. День и в самом деле празднуется, и Нейпир в самом деле повернул свой флот назад. Вот только никакого взрыва четырех кораблей не было. Дело заключалось в том, что, узнав о том, какое количество отмелей и банок затрудняет путь к Кронштадту и Свеаборгу, а также услышав о минах, взрывающихся при первом же контакте с кораблем, Нейпир решил не губить флот и людей и отдал приказ «полный назад».

Вместе с тем англичане выловили часть мин Нобеля, одну из них разрядили, отвезли в Ригу и испытали с удвоенным пороховым зарядом. В ходе испытаний мина успешно потопила корабль-мишень. Другая выловленная англичанами мина и по сей день демонстрируется в Национальном морском музее в Гринвиче. Третья мина была выловлена моряками линейного корвета «Дюк оф Веллингтон». Контр-адмирал Сеймур решил показать офицерам, как действует взрыватель, извлеченный из мины, в результате тот сработал в его руках и контр-адмирал лишился глаза.

Стоит заметить, что в уже упоминаемом письме от 18 ноября 1854 года Э. Нобель также предлагал создать «летучие мины», которые должны были «лететь по поверхности воды в заданном направлении и при ударе в бок корабля подбить его». Был среди его проектов и «пароход», способный подходить к кораблю противника под водой и поражать его минами. Но эти проекты на тот момент слишком опережали свое время, казались нереальными, а потому одобрения не получили.

Кстати, за время войны Нобель также подготовил и издал в нескольких экземплярах книгу о разработанной им системе минирования – «Дешевые системы морских укреплений для морских проливов и портов без опасности для человеческих жизней». Иллюстрациями к книге служили акварели самого Нобеля-старшего. Затем книга была переведена одним из сыновей (вероятнее всего, Альфредом) на французский язык.

* * *

Работа над военными заказами отнимала у членов семьи все силы и время. Любопытно, что если привыкший к испытаниям Нобель-старший держался, то его сыновья постоянно жаловались на недомогание. Особенно это касалось Альфреда, который никогда не отличался крепким здоровьем. Его осматривали лучшие питерские врачи, но ни один из них так и не сумел поставить точного диагноза – все ограничивалось самыми разными предположениями. В конце концов они сошлись на том, что все это «от нервов» и усталости и молодому человеку надо просто хорошо отдохнуть, а заодно поправить «общее здоровье».

Поправлять здоровье тогда было принято на различных водных курортах Европы, так что Альфреда решили послать в чешский Франценсбад (ныне Франтишковы-Лазне) – относительно новый, но уже набиравший популярность курорт. Так в начале августа Альфред Нобель отправился в новое путешествие, но, прежде чем оказаться в Богемии, направился в Стокгольм, где жило немало родственников и где прошло его раннее детство.

Альфред начал с того, что навестил бабушку Каролину Вильхельмину, к которой испытывал самые нежные чувства и, поняв, что та живет пусть и не в нищете, но в крайней бедности, дал себе слово решить эту проблему. И он ее решил – оставив дяде для содержания бабушки довольно приличную сумму из выделенных ему родителями денег. Спустя пару месяцев Альфред в письме дяде попросит того выдать бабушке всю оставленную им сумму, а не частями, как они поначалу договорились, заверив от имени матери, что если будет нужно, то Нобели пришлют еще.

Бо́льшую часть времени он проводил в доме упомянутого дяди Людвига Альселля, которого не видел с девяти лет. Дядя покорил его своей преданностью тяжелобольной жене, и в письмах домой он называл его не иначе как «прекрасным и благородным человеком». Одновременно он присматривался к дочери дяди, своей кузине Мине, которую в семье считали наилучшей партией для кого-то из его старших братьев. Сам Стокгольм его глубоко разочаровал – по сравнению с Санкт-Петербургом он казался скучным, провинциальным городом, еще больше обветшавшим со времен его детства. И это впечатление не могли исправить ни появившиеся на улице газовые фонари, ни новое здание телеграфа.

Пробыв на родине несколько недель, Альфред в начале сентября 1854 года прибыл в Франценсбад и прошел «курс лечения водами и ваннами». Среди прочего этот курс обещал извлечение от сифилиса, и, возможно, именно это и привело Альфреда на воды. Нужно заметить, что за прошедшие с того времени полтора столетия курсы лечения на подобных курортах Чехии мало изменились, и те, кто на них бывал, знают, что уже через неделю там начинаешь умирать от скуки – расписанные по часам грязевые и водные процедуры изрядно утомляют, а диета кажется невыносимой.

Альфред Нобель явно переживал те же чувства, о чем и писал родителям, явно считая эту недешевую поездку пустой тратой времени. Единственным развлечением были курортные романы, но большинство дам, приехавших поправлять «общее здоровье», были средних лет, то есть казались молодому Нобелю пожилыми, а если с ними и были дочери, то исключительно в качестве потенциальных невест, и потому матери пристально следили за тем, чтобы они не слишком далеко заходили в отношениях с мужчинами.

Отсюда становится понятно, почему Альфред был так рад, когда курс лечения наконец закончился и он смог отбыть домой. Свое 21-летие, возраст, с которого в то время человек начинал считаться совершеннолетним, он встретил уже в Санкт-Петербурге. Правда, этот город его тоже не порадовал – он заметно изменился к худшему за два с половиной месяца его отсутствия. Если экономические тяготы войны в столице почти не ощущались, то сама общественная атмосфера была крайне напряженной. Несмотря на все усилия газетчиков и цензуры затушевать и смягчить истинное положение дел на фронте, слухи о военных неудачах и огромных потерях ходили по всему Петербургу, и общество искало виноватых в лице командования армии и флота, правительства и самого императора.

Однако у семьи Нобель дела внешне шли совсем неплохо. В январе 1855 года фирма «Нобель и сыновья» подписала новый контракт с Военным министерством на установку еще 1160 морских мин в водах вокруг Або и Свеаборга на общую сумму в 116 тысяч рублей. Одновременно продолжалось производство паровых двигателей для трех новых военных кораблей, и Эммануил Нобель не мог не понимать, что вряд ли уложится в отведенные ему сроки, но был уверен, что закончит все двигатели к осени 1856 года.

2 марта 1855 года, после поражения русской армии в Крыму, скончался Николай I, и на престол вступил его сын Александр II. Как и многие жители России, Альфред и его братья встретили эту весть восторженно – с новым императором многие связывали обновление России, и, заметим, не без оснований. В своих стихах Альфред описывал нового императора как «честного человека», наделенного совестью. Он, кстати, сразу же высоко оценил заслуги Эммануила Нобеля перед отечеством, наградив его золотой императорской медалью «За заслуги», а затем орденом Станислава третьей степени.

В личной жизни семьи в зимние месяцы 1855 года тоже все было замечательно. Людвиг наконец сделал предложение кузине Мине, и теперь осталось лишь дождаться, пока она излечится от своей болезни легких, чтобы сыграть свадьбу.

И все же главным в их жизни была работа. Людвиг в течение 1855 года продолжал работать над созданием паровых котлов, демонстрируя и отличное инженерное мышление, и прекрасные навыки руководителя. Альфреда отец отправил в российскую глубинку к поставщикам сырья, для того чтобы обеспечить его своевременную доставку, то есть, по сути, ему досталась роль снабженца. При этом он, по его собственным словам, оказался в местах, «где все замерзло» и где «не было ни чернил, ни пера, ни мыслей».

Роберт продолжал заниматься установкой мин, а так как зима выдалась холодной, а весна поздней, то ему и его рабочим пришлось для этого прорубать во льду проруби. Вдобавок в марте работы прибавилось: Александр II дал указание поставить вокруг Кронштадта еще 300 «мин Нобеля». Но эта дополнительная работа означала и дополнительные деньги.

Полтора месяца спустя, когда весна 1855 года окончательно вступила в свои права, у Нобелей начались неприятности. В чем именно они состояли, отлично описывает Ингрид Карлберг: «Некоторые из прошлогодних мин остались в воде вокруг Кронштадта. Когда сошел лед, они оторвались и плавали по воле волн. Русский фельдфебель имел неосторожность поднять мину, выброшенную на берег. Первая катастрофа случилась, когда мина взорвалась у него в руках. Фельдфебель находился между жизнью и смертью, десять стоявших рядом солдат лишились зрения, еще десять получили ранения и ожоги. Рапорты о плавающих минах продолжали поступать. Через некоторое время характер сообщений изменился. Дело в том, что многие мины оказались совершенно испорченными и не опасными для неприятеля – еще более страшная катастрофа. Когда плавающие прохудившиеся мины выловили еще и в Свеаборге, русский генерал-майор рассердился и потребовал, чтобы заводчик Нобель прибыл лично и провел инспекцию своих мин»[32].

Дальше неприятности пошли по нарастающей. Жалобы из армии на мины Нобеля продолжали поступать непрерывно. Многие из них треснули, а в тех, что держались, промок порох, и они перестали представлять какую-либо угрозу для врага. В сентябре среди привезенных Нобелем в Россию немецких рабочих начались волнения, вскоре переросшие в забастовку. В конце концов Эммануилу пришлось вызвать полицию, чтобы выставить с территории завода одного из зачинщиков беспорядков. Вдобавок соседи «Чугунолитейных мастерских» начали регулярно жаловаться на грохот установленного на заводе нового парового молота, утверждая, что он не только лишает их покоя, но и сотрясает все здания в квартале так, что кажется – еще немного и они обрушатся. А значит, приходилось улаживать с властями и этот непростой вопрос.

Но самый большой удар для семьи последовал 28 ноября 1855 года – в этот день, судя по всему, скоропостижно скончался младший сын Эммануила и Андриетты Нобелей 10-летний Рольф, и супруги уже до конца дней не могли оправиться от смерти мальчика, хотя впереди их ждала еще одна, не менее страшная потеря. Что их спасало, так это, безусловно, любовь – 55-летний Эммануил писал Людвигу Альселю, что, несмотря на горе, его супруга стала еще красивее, чем когда-либо, и эта фраза, говорит очень и очень много.

30 марта 1856 года в Париже был подписан унизительный для России мирный договор, означавший окончание войны. Но для Нобелей это несло лишь новые беды…

Глава десятая

Плывем ва-банк

Совершайте ошибки, но учитесь на них.

Нильс Бор

С весны 1856 года новому российскому самодержцу и его правительству больше не требовалось столько дорогостоящих, к тому же небезопасных и просто опасных мин (кривотолки о «совершенно испорченных» минах распространились молниеносно), экспериментальных моделей ружей и пушек. Пытаясь пополнить опустошенную войной казну, Александр II принял практичное, казалось бы, решение импортировать военную технику из-за границы – это было быстрее и дешевле, чем разрабатывать свою. Завод Нобеля, оборудованный по последнему слову техники того времени и требующий сотен рабочих рук, был оставлен без казенных заказов и быстро обанкротился. Закономерно, что это повлекло за собой нарастающее недовольство рабочих, массовые увольнения и стачки литейщиков и жестянщиков.

Эммануил снова, уже в который раз, оказался на мели, на грани выживания и, по его воспоминаниям, «три месяца пребывал в полнейшем изнеможении», в депрессии, как мы бы сегодня охарактеризовали подобное состояние. Удар оказался непреодолимым даже при его стойкости к невзгодам и регулярным финансовым потрясениям. «Если бы правительство, согласно письменным и печатным декларациям, обеспечило мое, благодаря их обещаниям, укрупненное предприятие работой, то мое положение было бы спасено. В обратном случае я ничем не владею, ибо все вложено в это большое дело».

Рассчитывать в тех условиях на государственные субсидии, которые могли хотя бы частично возместить огромные расходы, шведскому капиталисту явно не приходилось. Из семи публичных торгов, объявленных правительством в 1854–1859 годах, фирма «Нобель и сыновья» не выиграла ни одного, хотя их оферты были обычно выгоднее, чем у конкурентов.

Выход из глубокого кризиса Нобелю виделся только в одном – преобразовать остатки семейного дела в акционерное общество. В 1857 году процентная ставка в государственных банках резко упала, и дальновидные инвесторы обратились к фондовому рынку, чтобы обезопасить свои активы. «Я решил поставить фабрику на акциях. Но и здесь мы столкнемся с большими трудностями, ибо ни один капиталист не желает влезать в дело, которое требует больших усилий. И все же я надеюсь на эту возможность» (из письма Людвигу Альселю).

Его надежды не оказаться в долговой яме и остаться на плаву в сложное турбулентное время отчасти оправдались. В июле 1857 года завод «Нобель и сыновья» был преобразован в акционерное общество «Сампсониевская механическая мануфактура». Старое-новое предприятие договорилось о продолжении поставок паровых двигателей (этот заказ был получен еще в феврале 1856-го) на пароходы частной судоходной компании «Кавказ и Меркурий», совершающей перевозки на Каспийском море и в Волжско-Камском речном бассейне и выполнять заказы для «Финского пароходного общества». Последнее, возглавляемое Рафаэлем фон Гартманом, обслуживало Неву и ее многочисленные притоки, включая маршрут от столицы до Шлиссельбурга, где Нева впадает в Ладогу. В шестидесятые годы заметную роль в развитии этого пароходного предприятия сыграет Роберт Нобель.

Но спасти положение только за счет заказов частных компаний новоиспеченный акционер не мог и поэтому уже спустя два года скрепя сердце вынужден был вернуть акционерам последние кровные сбережения. Оставаться в России без денег, без госзаказов в промышленных масштабах, без мало-мальских связей в обновленных министерских кабинетах иностранный капиталист не считал целесообразным. Начинать очередную сомнительную реконструкцию фирмы, тем более с кем-то в долях, однозначно не желал. Оставив завод, вернее то, что от него оставалось (производственное оборудование, станки и стены), на растерзание прожорливым кредиторам, в середине лета 1859 года вместе с женой и младшим сыном Эмилем он принял решение вернуться на родину.

Добираться до Або Эммануил предпочел один, чтобы на месте осмотреться, прощупать почву, уладить организационные вопросы и через пару-тройку недель спокойно дождаться семью, к которой к тому же присоединилась для возвращения в родной Стокгольм родная сестра Мины и племянница Андриетты Шарлотта (Лоттен) Альсель. Переезд завершится благополучно, но ни Эмиль, ни Андриетта, ни зачинатель династии будущих «русских» промышленников Нобелей в России больше никогда не побывают.

В Стокгольме денег едва хватило на то, чтобы напополам с многодетным рабочим-металлургом арендовать старенькую ферму в пригородном районе Йоханнесдаль (в настоящее время – муниципальный округ Худдинге), и не претендовать ни на что большее в период кризиса и обнищания. Самое поразительное, что, даже в состоянии крайнего эмоционального и финансового упадка, еще до переезда в Швецию, Эммануил сделал один за другим чертежи нескольких изобретений – например, разработал усовершенствованные барометр и манометр, изобрел приспособление для точной дозировки жидкостей. Права была Андриетта, говоря об изобретательной натуре супруга: «Он любил фантазировать, даже лежа на диване».

* * *

Тем временем Роберт, Людвиг и Альфред остались в Петербурге, где на плечи взрослых сыновей Нобеля-старшего легло необычайно ответственное поручение – осуществить ликвидацию семейного предприятия. В те сложные для всех Нобелей годы, пожалуй, только Людвиг, несмотря на хронически слабые легкие и затяжные ангины даже в летние месяцы, более или менее чувствовал себя счастливым – а именно счастливым семьянином. За месяц до отъезда родителей (отец и мать не покидали Россию как раз по причине ожидания рождения внука), в июне 1859 года, у Людвига с Вильгельминой родился крепкий и здоровый первенец Эммануил, получивший имя в честь славного деда.

Мине, узнавшей радость материнства и заботу супруга, захочется иметь еще детей, и даже прогрессирующий туберкулез не помешает ей благополучно выносить еще двух здоровых младенцев – в 1862-м она родит мальчика Карла, а в 1866-м девочку Анну. Людвиг Нобель, с юности рассудительный, серьезный и справедливый, оптимистически считал, что их род в будущем принесет миру и человечеству много блага, и желал стать отцом большого семейства. После ранней смерти Мины от второго брака с Эдлой Констанцией (Константиновной) Коллин (1848–1921) у Людвига будет еще семеро детей, не считая умерших после родов.

Тем же летом 1859 года произошло еще одно событие, во многом определившее дальнейшую судьбу двух других братьев – Роберта и Альфреда. В сущности, речь идет об истории банальной и старой, как мир: оба брата влюбились в один и тот же «гений чистой красоты», которую звали Паулина Леннгрен. Ей было 19 лет, она была дочерью богатого фабриканта из Гельсингфорса Карла Леннгрена и, как многие тамошние девушки из состоятельных семей, время от времени приезжала в Петербург, чтобы побродить по его модным магазинам и портнихам.

Соперничество в любви, вне сомнения, внесло напряжение в отношения между братьями. Но Роберт, видимо, счел, что младшему брату жениться пока рановато, а вот ему в самый раз, и решил, что для завоевания сердца любимой женщины поистине все средства хороши. Мы не знаем и уже никогда не узнаем, что творилось в сердце юной Паулины в те дни. Принимая деликатные ухаживания обоих братьев, она находилась на распутье, не отдавая внешне предпочтения ни одному из них и действуя в соответствии со стихотворением Козьмы Пруткова о доблестных студиозусах Вагнере и Кохе – «мне нравятся очень обои».

Как бы то ни было, переломный момент в этой истории произошел в ночь на 29 августа, когда Роберт просидел до четырех утра за письмом Паулине. Произошло это после того, как ему стало известно, что Альфред накануне попросил девушку о встрече для «серьезного разговора», который он назначил на вторник, 30 августа. Нетрудно догадаться, о чем именно должен был быть этот разговор. В письме Роберт писал, что Альфред – не единственный, кто претендует на ее руку и сердце, что в его груди тоже бьется сердце честного викинга, и потому во время предстоящего разговора ей следует сказать, что она совершила ошибку, давая ему ложную надежду. Затем, по мнению Роберта, ей следовало заявить следующее: «Я должна была сразу сказать, что люблю вашего брата или кого-то другого, но меня так запугали разговорами о вашем тяжелом нраве и меланхолии, подрывающей ваше здоровье, что я не решилась сказать вам правду…»

Дальше, по его мнению, Паулина должна была при объяснении с Альфредом говорить следующее:

«…Я не хочу стать на всю оставшуюся жизнь несчастной жертвой, не имея возможности сделать вас счастливым».

«…Я никогда не испытывала к вам ни малейшей любви, и вы не можете на нее рассчитывать, поскольку мы не симпатизируем друг другу…»

«…Еще до знакомства с вами я любила Роберта и знала и знаю, что он тоже меня любит…. Поскольку Провидение спасло нас от того, чтобы стать несчастными, я хотела бы дать вам, господин Альфред, добрый совет… как можно скорее жениться на красивой девушке с веселым нравом, например на Лоттен. Я уверена, что она сделает вас счастливым…»

Судя по всему, объяснение произошло. В начале сентября Роберт заручился согласием отца Паулины на их брак и сообщил об этом Андриетте. Паулине он рекомендовал не рассказывать о сватовстве Альфреду, а «держаться с ним как можно холоднее; это лучший способ привести его в чувство». Кто знает – может быть, если бы Паулина тогда остановила выбор на Альфреде, вся его жизнь сложилась бы по-другому и он бы умер не в одиночестве, а в окружении преданной жены и детей. И тогда в его жизни не было бы многих событий, о которых пойдет речь в этой книге дальше, а у человечества не было бы Нобелевской премии. Но история, как известно, не терпит сослагательного наклонения.

Остается добавить, что Альфред сохранит дружеские отношения с Паулиной на многие годы, и ее письма не раз будут служить ему поддержкой в трудные минуты. А что было бы, если бы она в эти минуты была рядом с ним как спутница жизни?

* * *

Ликвидация некогда прославленного машиностроительного предприятия «Нобель и сыновья» была подписана именно Людвигом 3 октября 1859 года.

Усилия Альфреда в переговорах о получении кредитного займа у инвесторов в Париже и Лондоне не увенчались успехом. Еще задолго до закрытия фирмы, обивая пороги европейских банкиров, он то и дело слышал плохо скрытые насмешки: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих».

Роберту, в будущем достойному управленцу и партнеру, хотя и обладающему по натуре склонностью к спекуляциям, в год ликвидации было поручено заниматься, как мы бы сегодня сказали на языке бизнеса, клиентской базой. Разными способами снижать градус недоверия к честному имени отца и прогоревшему (пожар на самом деле случился перед банкротством) семейному делу; вести переговоры и осуществлять разного рода выплаты по прежним обязательствам. Бухгалтерии и разного рода бумаг было достаточно, и для Роберта эта волокитная процедура, как и вытирание слез уволенным сотрудникам, стало университетом жизни перед началом золотоносного и судьбоносного периода работы в Баку[33].

Людвиг, обладая аналитическим складом ума и неподдельным интересом к социальным вопросам, понимая проблемы слаборазвитой в промышленном отношении России, опубликовал в «Журнале для акционеров» ряд статей, среди коих «О медленности развития механической промышленности в России», размышления на тему «Несколько соображений о современном положении российской промышленности». Искренне сочувствуя своей второй родине, он призывал обратить внимание на насущные проблемы – начиная от создания технических школ до принятия мер по изменению промышленной политики на самом высоком государственном уровне. Предлагал строить механические заводы, не зависящие от госзаказов, кардинально менять таможенные правила и снижать непомерные пошлины на импорт из-за границы станков и оборудования.

Другой, на его взгляд, острой проблемой российского машиностроения была нехватка квалифицированной рабочей силы. Немцы и шведы приезжали и занимали места согласно своим специальностям, ввиду чего русских в этих областях было «не видать». Даже то, что крестьяне «выше подмастерья не могут подняться», не мешало предоставить им возможность получения элементарного образования в школах, расположенных вблизи их будущей работы – фабрик и заводов. Разумные, логичные аргументы и предложения Людвига Нобеля, безусловно, основывались на отрицательном опыте их семейной фирмы. Ключевая идея заключалась в том, что в будущем все машиностроение должно перейти в частные руки, а влияние государства ограничиться ролью кредитора – справедливый вывод, если учесть обращение государства с компанией «Нобель и сыновья» после окончания Крымской войны.

Роберт и Альфред активно, по-братски поддерживали Людвига в его стремлении построить на развалинах предыдущего предприятия новое – фабрику, завод или фирму. С более прочным и надежным фундаментом (исходя из опыта, полученного во взаимодействии с отцом и правительством). С привлекательным для инвесторов, для частных и государственных компаний ассортиментом производства – в первую очередь машин и оборудования для нужд крупной гражданской промышленности по всей России.

Репутации Людвига и его личных связей в деловых кругах Петербурга было достаточно, чтобы 1 октября 1862 года арендовать помещение механической мастерской на Выборгской стороне, расположенной напротив их прежнего завода, по адресу набережная Большой Невки, 15. Стартового капитала в 5000 рублей (примерно пять миллионов рублей сегодня) хватило на помещение, в котором были компактно размещены литейная и монтажная мастерские, механический цех и старый док для ремонта небольших судов.

Мина вот-вот должна была родить второго сына Карла, и Людвиг принял решение перевезти семью поближе к новому месту, где ему в первое время работы пришлось бы дневать и ночевать, экспериментируя над моделями и запуская всю цепочку процессов. Он приобрел одноэтажный деревянный дом, довольно большой, в двести квадратных метров, куда перевез с другого берега Невы беременную Мину с трехлетним Эммануилом.

Спустя две недели после подписания договора, 13 октября 1862 года, Людвиг пишет Роберту, сидящему в те дни на чемоданах перед отъездом в Швецию, где он пожелал пройти обучение пивоварению и заняться «полезным делом». «Я надеюсь, вам будет приятно услышать, что я разделался с нашим старым заводом <…>. Я арендовал завод у Ишервуда[34] и надеюсь, что смогу справиться, если Господь поможет мне не влезть в долги, ибо первого долга в делах следует избегать, так же как первой ссоры в браке».

Работа, что называется, закипела, и осторожный, плавный запуск производства водопроводных труб различного диаметра, радиаторов и железных печей на станках собственной проектировки (будь то станки строгальные, токарные или фрезерные) состоялся успешно. Пройдет несколько лет, и завод «Людвиг Нобель» возобновит производство колесных ступиц и осей, которыми когда-то занимался Эммануил, а теперь продолжил старший сын дальновидного шведского инженера.

«Колеса Нобелей» с герметично закрытыми втулками, предотвращающими проникновение песка и грязи с российского бездорожья, стали пользоваться всенародным спросом. Спустя двадцать лет, когда каждая колесная ступица обогнет землю по экватору (метафора столь гигантского километража), завод в 1882 году будет удостоен чести изображать российский государственный герб на своих вывесках и изделиях. Это право было получено за «широкое развитие машиностроительного дела, специальное изготовление высокого достоинства механических приборов и распространение в России высокого качества насосов <…>, за прекрасную работу осей, бандажей и других экипажных частей из русского железа, при усовершенствовании производства, совершенно прекратившего ввоз осей из-за границы».

Медные трубы основателя завода, надо признать, задолго до чествования его производственных показателей на российском и международном уровне в каком-то смысле загудели громче других братьев, а может, это и справедливо. На первых этапах становления Людвиг писал Роберту следующее: «Как бы ни обстояло с перспективами Папы и Альфреда, нельзя отрицать, что единственно надежное – мое маленькое дело». Скорее всего, тут дело не в тщеславии Людвига, тем более по отношению к кровным родным, а в том, что его семимильный прогресс затмил сомнительные показатели и Альфреда (что путного он может изобрести в химических лабораториях?), и Роберта с его фантазией стать пивоваром. И отца, немолодого и уже не столь энергичного, едва оправившегося после второго банкротства. Жизнь потом все расставит на места, за Альфредом будет последнее слово…

Пока же завод Людвига усилиями своего основателя и его сотрудников поступательно развивался и в какой-то момент своими показателями обратил на себя внимание Дмитрия Алексеевича Милютина – пожалуй, самого технически грамотного военного в окружении нового императора. Этот государственный деятель занимал при Александре II пост военного министра Российской империи. Военный эксперт Милютин желал сделать Россию независимой от поставок дорогостоящего оружия из-за границы – например, гранат из отлитого в кокилях чугуна, которые вагонами шли из Германии, опустошая казну и хаотично заполняя подземные склады.

Производственные мощности завода Людвига вполне позволяли круглосуточно изготавливать аналогичную продукцию, и к середине 1864 года была выполнена первая крупная поставка – 13 100 гранат. На первом этапе конкуренты и соперники за получение госконтракта попытались было «вставить палки в колеса» Нобелю, но сами явно не могли предоставить заказчику подобных показателей не только в количестве, но и в качестве, надежности и сроках поставки. «У нас есть только одно средство против всего этого – стараться, чтобы государство получило действительно хорошую и безупречную работу и чтобы чиновники остались довольными. В этом наш единственный реальный интерес и лучшая гарантия на будущее», – писал Людвиг Роберту, испытывая определенную гордость за себя и свой род. Дать достойный отпор конкурентам высокими показателями на производстве – дорогого стоит.

Когда машиностроительный завод Людвига получит заказ Артиллерийского комитета и приступит к изготовлению пятидесяти тысяч гранат и стальных бронещитов, Альфред уже давно вернется в Швецию. Но вернется не прохлаждаться, попивая грог в уютных шале или катаясь на весельных лодках, укутанный под стать погоде. Он возвращался в лабораторию к отцу, чтобы объединить усилия и продолжить поиски способов, которые могли бы обезопасить использование и хранение нитроглицерина. Эта проблема волновала юного химика-самоучку и в Санкт-Петербурге, и в Париже, без ее решения приостанавливались дальнейшие исследования, а стало быть, все вложенные средства и усилия оказывались тщетными. Проблема удерживала Альфреда на месте, и он должен был решить ее во что бы то ни стало.

Часть вторая

Продвижение в мире

Глава первая

Отец и дети

Моя родина везде, где я действую, а действую я везде.

Альфред Нобель

Впрочем, до того, как надолго обосноваться в Стокгольме и стать правой рукой отца, Альфред пережил непродолжительный финский период. На Карельском перешейке, недалеко от Ладожского озера, он обратил внимание на небольшой чугунолитейный завод, названный по имени расположенного здесь городишка (скорее даже поселка) Сумпула и предложил его хозяину, отставному капитану Александру Фоку, взять его в компаньоны. Денег для внесения своей доли в дело у него не было, но зато у него было знание самых современных на тот момент технологий, позволявших значительно повысить и объем производства, и качество выпускаемой заводом продукции – трубы для водопроводов, оконные решетки, чугунные столбы и т. п.

Именно свои знания и энергию он предложил Фоку вместо денег. Тот принял предложение – и не прогадал. Уже через полгода Альфред удвоил производство и, соответственно, резко нарастил прибыль, так как очень скоро заказчики убедились, что с новым директором завод дает товар «не хуже петербургского». Весной 1862 года оговоренная с Фоком доля его доходов с завода уже вполне позволяла Альфреду снять просторное имение, посылать какие-то деньги родителям и жить на довольно широкую ногу, став своим человеком в местном «уважаемом обществе», состоявшем из мелкопоместных дворян, купчиков и промышленников. В это же время у него появились матримониальные планы на сестру своего компаньона Ольгу Фок, которая, конечно же, мечтала выйти замуж не за безродного шведа, а за дворянина, и потому в обществе представлялась не иначе, как Ольга де Фок.

Увы, этому роману помешали… стихи. Альфред, видимо, как-то обмолвился, что пишет стихи, но вопреки ожиданиям это не только не вызвало восхищения не очень обремененных интеллектом и (в отличие от питерских барышень) совсем не романтичных местных дам, но и породило насмешки в его адрес. Тем более что, как мы уже замечали, подлинным поэтическим талантом Альфред явно не обладал. Он был сродни тем многочисленным ученым, которые по-дилетантски увлекались литературой или музыкой, но лишь немногим из них было дано оставить след сразу в двух областях – науке и искусстве.

Как бы то ни было, Ольга «де Фок» в ответ на его письмо с намеком на возможное сближение ответила ироничным посланием, не забыв отпустить пару саркастических фраз о его литературных опытах. Ответное письмо Альфреда Нобеля было написано на французском языке, сделавшем бы честь любому уроженцу Франции. Но само по себе письмо было крайне двусмысленным – с одной стороны, он всячески открещивается от обвинений в стихотворстве, заявляет, что не знает ничего более унылого, чем писатели-посредственности, утверждает, что «моя область – физика, а не писанина», а с другой – предлагает ей прочесть новую редакцию своего давнего стихотворения «Загадка».

В это самое время Эммануил Нобель решает доказать себе и всему миру, что он все еще чего-то стоит, и пробует продвигать крутящиеся у него в голове идеи – в основном в области оружия. Так, он пытался создать ружье с восемью стволами, которое одновременно выпускало бы до ста пуль одним залпом, то есть, по сути, предвосхитил идею автомата. Одновременно он решил вернуться к идее создания новых подводных мин – тех самых, которые принесли ему мировую известность в технических кругах, в том числе и в Швеции. Но чтобы повысить их поражающую мощь, ему нужно найти новое, более мощное, чем порох, взрывчатое вещество. Тут-то он и вспомнил о профессоре Зинине, который в свое время продемонстрировал ему всю мощь нитроглицерина, «взрывчатого масла». Его создатель Собреро считал, что от этого его детища человечество должно держаться подальше, так как укротить его невозможно. Но разве он не мог ошибаться?

Прожив полгода в просторном доме, который был ему явно не по карману даже с учетом помощи сыновей, Нобель-старший снимает за весьма умеренную плату двухэтажный дом в некогда дачном поселке, а теперь стремительно развивающемся пригороде Стокгольма Хеленеборге. Но самое главное – к дому прилегают большой участок земли, тянущийся до самого берега моря, и несколько хозяйственных пристроек – идеальное место для создания лаборатории для производства нитроглицерина, изготовления взрывчатых смесей и их испытания. Правда, хозяин дома Вильхельм Бюрместер выразил озабоченность тем, что такие опыты могут быть опасны и, возможно, следует на всякий случай приобрести дополнительную страховку, которую, конечно же, должен оплатить господин Нобель. Однако Эммануил сумел убедить хозяина, что его опыты «не связаны ни с малейшей опасностью ни для кого вокруг», а построенный им высокий забор, отделяющий территорию лаборатории от других жилых домов, вообще дает стопроцентную гарантию безопасности, так что никакой страховки не нужно.

Летом 1862 года Эммануил Нобель в присутствии шести тысяч зрителей провел испытание новой модели своей мины. В конце концов экспериментальный корабль напоролся на мину и взорвался под аплодисменты зрителей. Об удачном эксперименте написали газеты, и он сильно поднял реноме Нобеля как инженера и должен был помочь в привлечении к нему внимания правительства.

Теперь для увеличения мощи своей мины Эммануил решил сделать то, на что раньше никто не решался, – смешать нитроглицерин с порохом. Первые эксперименты оказались удачными – мощность взрывов новой смеси оказалась больше, чем у пороха и глицерина по отдельности, но при этом такой эффект получался не всегда, не говоря уже о том, чтобы взять контроль над нитроглицерином. Нобель-старший делится своими планами и открытиями с сыновьями, и те вроде бы загораются. Мощные мины будут нужны всем – и России, и Швеции, и Германии, и Соединенным Штатам, где как раз идет гражданская война. Если они смогут взрывать только что появившиеся броненосцы, звезда семьи Нобель может взойти с новой силой!

Роберт и Альфред начинают подумывать о поездке вместе с отцом в США, но для этого требуются деньги, много денег. И еще неизвестно, насколько эта поездка окажется удачной. Следовательно, остаются Швеция и Россия – что, впрочем, не исключает Англии, Франции и Германии. Как верно замечает Ингрид Карлберг, вопросом о том, насколько этично предлагать одновременно свои военные изобретения сразу нескольким и вдобавок враждующим между собой странами, Нобели в те дни явно не заморачивались – им важно было вернуть свое финансовое благополучие, и моральная сторона дела их совершенно не волновала. В конце концов, они были «людьми без родины», и даже родная Швеция за столько лет на чужбине перестала быть для них такой уж родной.

С этой точки зрения семья Нобелей представляла собой только-только нарождающуюся породу промышленников и бизнесменов, которая окончательно проявится лишь в ХХ, а то и в ХХI веке, – людей, рассматривающих весь мир как поле приложения своих сил и талантов и чувствующих себя как дома в любой точке планеты, обустраивая ее под себя, а не подстраиваясь под нее.

Между тем, именно в эти годы Швеция переживала ту самую промышленную революцию, которая в итоге и сделала ее одной из самых развитых стран мира. Сеть железных дорог стала стремительно покрывать всю страну, связывая между собой поставщиков и производителей, что приводило к столь же стремительному развитию всех видов промышленности, включая горнодобывающую. Новый король Карл XV бредил идеей Великой Скандинавии, которая включала бы в себя Швецию, Данию и Норвегию, и одновременно приветствовал все новые веяния. За отменой сословного неравенства последовало принятие закона о свободе торговли и предпринимательства, и от всего этого у народа буквально кружилась голова. Шведской армии нужны были новые бомбы и мины, а шведской горнодобывающей промышленности – новая, куда более мощная и одновременно более безопасная взрывчатка, чтобы взрывать рудные породы. Так что Эммануил Нобель справедливо полагал, что его изобретения могут пригодиться и там, и там.

Однако на тот момент его финансовые дела оставляли желать много лучшего. Денег на реализацию задуманных проектов практически не было. К тому же на шее Эммануила и Андриетты Нобель висел младший сын Эмиль – 18-летний шалопай, любящий сомнительные развлечения вроде посещения местных проституток и игорных домов, и то и дело влезающий в долги. Правда, он за очень короткое время подготовился и блестяще сдал вступительные экзамены в университет в Упсале, но ведь за университет тоже надо было платить! Словом, скептически-презрительное отношение трех старших братьев к младшему вполне можно было понять. Они не видели в нем будущей опоры родителей, а их судьба тревожила их в первую очередь.

Накануне 1863 года перед Нобелями забрезжила новая надежда. Эммануила пригласили выступить с докладом о подводных минах перед членами общества «Друзья военного искусства» – закрытого клуба, который фактически определял будущее шведской армии. Эммануил готовился к этому докладу несколько месяцев вместе с Робертом. Сам доклад состоялся 27 февраля 1863 года в присутствии ста человек, среди которых были министры и кронпринц Оскар.

Эммануил Нобель начал с рассказа о том, каких успехов он добился при создании мин в России и как именно они предотвратили прорыв англичан к Санкт-Петербургу, а затем перешел на те новшества, которые он произвел в конструкции мин после возвращения в Швецию. Наконец, он сообщил о создании им «нового пороха», заверив присутствующих, что он будет весьма эффективен и против броненосцев. Затем Нобель произвел «небольшой опыт», смешав на глазах у присутствующих немного пороха с нитроглицерином и взорвав с помощью этой смеси массивную доску.

Успех доклада был впечатляющим. Пресса писала, что после этого эксперимента морской министр решил сделать ставку в береговой обороне на мины Нобеля. После этого Эммануил стал ждать дотаций, но прошел март, наступил апрель, а денег все не было. Тогда он написал находившемуся в Санкт-Петербурге Альфреду, чтобы тот попробовал связаться с главой инженерного департамента Военного министерства России генералом Тотлебеном и рассказал бы ему о «новом порохе». При этом он утверждал, что новый порох в двадцать раз мощнее обычного, и эта фраза вызвала у Альфреда сомнения – он слишком хорошо знал привычку отца к преувеличениям, за которые в прошлом уже не раз приходилось отдуваться им всем. Поэтому при встрече с Тотлебеном он запросил за изготовление четырех мин с новым порохом 1000 рублей, но при этом предусмотрительно заявил, что тот в восемь раз мощнее обычного – чтобы предложение звучало реалистично.

На следующий день он явился в министерство за ответом, но генерала на месте не оказалось. Зато его помощник сообщил, что шеф в полном восторге, так что за деньгами дело не станет. На замечание Альфреда, что он торопится с отъездом в Швецию, чтобы выполнить заказ, помощник пообещал, что в случае задержки с денежным переводом он немедленно известит Альфреда телеграммой по одному из оставленных им шведских адресов.

После пересечения границы Альфред сначала отправился в Упсалу, где встретился с младшим братом. Ему, в отличие от Роберта и Людвига, Эмиль понравился – он оказался очень неглуп. К тому же, что немаловажно, коммуникабелен – умел нравиться людям и завязывать связи, а это для бизнесмена очень важное качество. «Ему не хватает только бороды», – с юмором писал он братьям, поскольку все остальные Нобели к тому времени уже отрастили указанный атрибут мужского достоинства.

Уже из Упсалы он поехал в Стокгольм, к родителям, но радостная в первые часы встреча с отцом в Хеленеборге очень скоро обернулась разочарованием. Все оказалось даже хуже, чем он думал: утверждения отца о новом порохе основывались лишь на нескольких домашних опытах в свинцовой колбе с очень низкой воспроизводимостью экспериментов. Выяснилось, что уже через пару часов взрывная сила пороха пропадала, так как он впитывал в себя нитроглицерин. Впоследствии он поймет, что идея отца в целом была очень перспективной, но тогда, в 1863 году, Альфред понял, что демонстрировать отцовский порох нельзя, и решил задержаться в Стокгольме на несколько недель, чтобы спешно создать новый альтернативный порох на основе перхлората калия, в сущности, являющегося основой любого пороха. Говоря проще, вместо несуществующего изобретения Альфред Нобель решил представить Тотлебену дишь рационализаторское предложение, но это было хоть что-то.

Правда, встреча с генералом так и не состоялась: после того, как Швеция приняла на своей территории философа и революционера Михаила Бакунина, а шведский король не стал скрывать своих симпатий к польским националистам, российско-шведские отношения заметно испортились, а вместе с ними не в лучшую сторону изменилось и отношение к проживающим на территории России шведам. Впрочем, прямого отказа в аудиенции все же не было – Альфреду просто велели ждать.

Но понятно, что сидеть без дела и коротать дни в ожидании такой человек, как он, просто не мог. Да, он не очень верил в перспективность отцовского пороха, но зато был убежден в перспективности нитроглицерина. Но с последним было две основные проблемы: с одной стороны, он мог сдетонировать при любом сотрясении и нагревании, а с другой – как раз крайне низкая степень детонации: взрывается лишь та часть тринитроглицерина, которая подверглась температурной обработке, в то время как остальная его масса просто разлетается в стороны.

У Альфреда появилась идея поместить нитроглицерин в закупоренную стеклянную бутылку и посмотреть, как он сдетонирует вместе с порохом. В июне 1863 года он уговорил Людвига провести такой эксперимент на его заводском участке – на берегу Большой Невки, напротив их бывшего дома. Роберт, недавно отпраздновавший рождение первенца, тоже приехал по делам в Петербург и, узнав об эксперименте, немедленно пожелал к нему присоединиться. На глазах у братьев Альфред осторожно заполнил стеклянную трубку нитроглицерином, плотно закрыл ее пробкой, а затем так же осторожно положил трубку в оловянный сосуд, заполненный порохом, заложив в него, перед тем как запечатать, бикфордовый шнур. Затем он поджег запал, опустил получившуюся бомбу в канаву и…

Грянул мощный взрыв – земля вокруг канавы затряслась, и из нее поднялся столб воды. Это означало, что Альфред нашел способ детонации трудноуправляемого глицерина с помощью пороха. Теперь у него точно было, с чем идти к Тотлебену!

Увы, идти в итоге никуда не пришлось. В конце июня Альфред Нобель получил известие, что русское правительство не нуждается в помощи его семьи, так как у них уже есть мощный порох для подводных мин… на основе нитроглицерина. При этом в письме не было ни слова о тех 1000 рублях, которые ему были обещаны за выполненный заказ. Это была откровенная пощечина, после которой в России, как посчитал тогда Альфред Нобель, ему делать было нечего.

А спустя несколько дней пришло письмо от отца, который спешно вызывал его в Стокгольм, обещая новую сенсацию: ему с Эмилем удалось получить в Хеленеборге новый «стрелковый порох» для пушек и ружей, который вдвое мощнее того, что используется. Осталось только довести его до ума, и тогда российское правительство точно станет главным покупателем этого пороха.

В то же время его старый знакомый Антон Людвиг Файнельм – тот самый, что много лет назад купил у него фабрику резиновых изделий, – стал членом экспертной комиссии по подводным минам, и Эммануил надеялся на то, что он поможет получить ему контракт на производство мин для шведской армии. Более того, его уже, дескать, известили очень влиятельные люди, что король вскоре наградит его 6000 риксдалерами за его изобретения. Словом, сын ему срочно нужен, чтобы «помочь вести дела здесь и за рубежом», а в Россию он пока отправляет Роберта.

Альфред уже хорошо знал цену этим отцовским «сенсациям». Но ехать было надо, и 13 июля 1863 года он снова сошел на шведскую землю, зарегистрировавшись на таможне, как «путешественник из Санкт-Петербурга, прибывший на время». Но на самом деле вернуться в Россию ему было уже не суждено – прежде всего потому, что он сам этого не хотел.

* * *

Поселившись поначалу в доме родителей в Хеленеборге, Альфред тут же окунулся в работу над новым порохом. Нитроглицерина требовалось все больше и больше, и для расширения производства, а также для проведения испытаний Эммануил арендовал у Бюрместера еще несколько сараев и небольшой домик. Он снова заверил арендодателя, что производство безопасно, и никак не изменил страховой полис арендуемой им собственности на случай пожара. Производство нитроглицерина стоило гроши: сырьем для него были отходы стеариновой фабрики, покупавшиеся за бесценок, да и азотная и серная кислота для осуществления реакции Собреро были тоже дешевы. С учетом цен на порох при такой дешевизне производства его продажа теоретически и в самом деле сулила фантастические барыши.

Продолжая быть фанатиком идеи смешения обычного пороха с нитроглицерином, Нобель-старший вместе с Эмилем и Альфредом ставил один эксперимент за другим, не обращая внимания на неудачи.

Неудачей закончилось и испытание подводной мины Нобеля перед экспертной комиссией правительства во главе с двумя министрами – военным и морским. Мина взорвалась слишком слабо, причинив экспериментальному судну лишь незначительный ущерб. Присутствовавшие при этом репортеры были крайне разочарованы, и по репутации Эммануила Нобеля был нанесен болезненный удар.

Альфред все лето 1863 года пребывал в раздражении, считая идею отца тупиковой, но какое-то время следовал всем его указаниям, понимая, что спорить со вспыльчивым и раздражительным Эммануилом бесполезно. Тем более спорить без союзника, а Эмиль пока явно был на отцовской стороне. И все-таки в какой-то момент он начал ставить опыты так, как считал нужным, – постепенно увеличивая долю нитроглицерина в порохе и фиксируя каждую добавку и результаты испытаний нового состава смеси в лабораторном журнале, как учил его Пелуз.

Наконец, Альфред нашел тот оптимальный состав смеси, который был мощнее, чем порох, и годился для применения в стрелковом оружии. Это был несомненный успех, и он подал в Торговую палату заявку на изобретение нового вида пороха… на свое имя. Ни отца, ни Эмиля он в нее не включил. В октябре 1863 года патент на имя Альфреда Нобеля был выдан. Согласно официальной семейной легенде, Эммануил был рад за сына, считая, что и в самом деле вся слава создателя нового пороха должна достаться ему, и от всей души поздравил Альфреда с успехом.

Что ж, возможно, внешне так и было. Но зная историю разработки этого пороха, вспыльчивый нрав Эммануила и последующий ход событий, становится понятно, что старик был в ярости и считал, что сын его попросту обокрал – ведь автором идеи смешения двух взрывчатых веществ был именно он!

Именно после этого отношения сына с отцом начали стремительно портиться, и в начале 1864 года Альфред съехал из дома родителей и поселился на съемной квартире в самом центре Стокгольма. Вместе с тем он продолжил работать в Хеленеборге, так как, во-первых, отцу и в самом деле нужна была его помощь, а во-вторых, у него имелись собственные идеи, для которых требовалась химическая лаборатория, а другой лаборатории у него не было.

Тем временем король выдал Эммануилу Нобелю обещанные 6000 риксдалеров на продолжение экспериментов с баллиститом и назначил испытание нового пороха на начало ноября 1863 года. Король и кронпринц Оскар лично прибыли на испытания и наблюдали, как в пушки загружаются снаряды с баллиститом. Увы, к тому времени смесь успела устареть, глицерин растворил порох, так что залпы получились довольно слабенькими, и на лицах всех участников испытаний было написано разочарование. Чтобы спасти положение, Альфред прямо на месте смастерил бомбу из чугунной кружки, увеличив долю нитроглицерина в порохе, после чего попросил почтенную публику отойти как можно дальше.

Взрыв был такой силы, что кружку отшвырнуло метров на восемьдесят, но было видно, что члены комиссии не столько поражены, сколько напуганы таким результатом. Но правила хорошего тона есть правила хорошего тона, и Эммануилу Нобелю вежливо сообщили, что окончательный ответ по поводу применения его пороха будет дан позже. Как и по вопросу о принятии на вооружение его подводных мин.

Все это давало надежду, которая вроде бы начала оправдываться: в декабре 1863 года министр флота передал в дворянскую палату рисксдага предложение приобрести секрет подводных мин Нобеля в обмен на выплату ему солидной пожизненной пенсии. Но тут в ход обсуждения вмешался «старый добрый друг» Эммануила Файнельм, который, как выяснилось, не забыл давние обиды и в глубине души считал, что является автором идеи создания подводной мины. Отчасти это было правдой – Файнельм создал первую самовзрывающуюся мину еще в 1830 году, и, решив в России заняться созданием подводных мин, Нобель во многом отталкивался от его идеи.

Именно под давлением Файнельма экспертный комитет решил отклонить взятие нобелевских мин на вооружение и использовать мины, созданные… одним из сотрудников военного ведомства. Мины эти, впрочем, практически повторяли по своей конструкции нобелевские, то есть речь шла об откровенной краже и коррупции, стремлении чиновников порадеть «своему человечку».

Эммануил Нобель узнал об ожидаемом решении из газет, вознегодовал и через них же воззвал к справедливости. В качестве компенсации за кражу он потребовал выплатить ему 20 тысяч риксдалеров в виде пенсии. Но хотя пресса была на его стороне, комитет постановил воздержаться от использования мин Нобеля и отклонила его претензии на компенсацию. Король Карл XV лично опубликовал статью, в которой утверждал, что мина, которую он выбрал, совершенно отлична от мины Нобеля и потому все утверждения последнего безосновательны.

Новый, 1864 год семья Нобелей встречала не в самом лучшем настроении. Отношения Альфреда с отцом напряглись до предела. После отказа в пожизненной пенсии финансовое будущее Эммануила и Андриетты представлялось крайне туманным.

Старший брат Роберт разочаровался в своей идее жить за счет пивоварения и создал новую компанию «Аврора» с целью заняться продажей изобретенного всего десять лет назад керосина, который тогда назывался «петролеум» и стал чрезвычайно популярным после создания керосиновых ламп и горелок. Бо́льшую часть стоимости завезенного из США керосина, ламп и «керосинок», которыми торговал Роберт, оплатил Людвиг, что, как он признался в письме брату, сильно пошатнуло его финансовое благополучие. А ведь он еще помогал родителям, Альфреду и Эмилю – и все это на довольно скромные доходы с его небольшого завода в Санкт-Петербурге!

Свои планы на будущее Людвиг по-прежнему связывал с Россией, а точнее, с российской военной промышленностью – он собирался производить ружья, пушки и лафеты. С этой целью он запатентовал на свое имя давнюю идею Эммануила об укреплении пушек жестяными полосами – зная, что отец, находящийся, по сути, у него на содержании, не станет против этого сильно возражать.

Вместе с тем идею Роберта с бизнесом на «петролеуме» он тоже считал весьма перспективной. Да, пока норма прибыли от этого бизнеса оставляла желать много лучшего, так как американская нефть и, соответственно, керосин стоили дорого, но он был наслышан, что где-то там, «за стеной Кавказа», в далеком Баку нашли крупные месторождения нефти. Из-за примитивных методов добычи и трудностей с транспортировкой бакинская нефть стоила на тот момент не дешевле американской, но ведь все могло измениться!

И в следующем году для Нобелей и в самом деле многое изменилось. Но, увы, далеко не все эти перемены оказались к лучшему.

Глава вторая

Укрощение «гремучего дьявола»

Поэзия есть огонь, загорающийся в душе человека. Огонь этот жжет, греет и освещает. Настоящий поэт сам невольно и страданьем горит, и жжет других, и в этом все дело.

Лев Толстой

В те дни Альфред Нобель обживал свою новую квартиру в центре Стокгольма, наслаждаясь всеми преимуществами жителя стремительно развивающейся, живущей насыщенной культурной жизнью столицы. Он стал завсегдатаем двух крупнейших книжных магазинов, любил заглядывать туда, просматривая свежую прессу и книжные новинки, покупал новые переводы английских и немецких классиков на шведский, а также своих любимых Байрона и Шелли в оригинале. А также, разумеется, книги на русском и французском, так как прекрасно владел и этими языками.

Поэзия оставалась главной любовью и тайной страстью всей его жизни. Поэты казались ему небожителями, имеющими магическое влияние на все человечество; поэтическая слава – выше всего остального в мире, и именно жажда такой славы тайно съедала его душу. Согласно биографам, именно в это время он напряженно работал над поэмой, которая в 1864 году уже вмещала в себя более 1000 строк. Показывал ли он кому-либо из известных шведских литераторов эти свои опыты? Никаких сведений об этом нет, но, учитывая, что поведение пишущих людей во все времена похоже, можно предположить, что, скорее всего, показывал, чтобы узнать их мнение и в надежде на похвалу. И именно тот факт, что нам неизвестны его попытки опубликовать свои произведения, а также мнение о них шведских журналистов и литераторов, наводит на мысль, что похвалы он так и не дождался. Что, надо заметить, было ожидаемо и вполне справедливо.

В книжных магазинах Альфред покупал не только книги, но и канцелярские принадлежности, бывшие еще одной его тайной слабостью. В частности, он приобретал элегантные записные книжки и блокноты в кожаных переплетах со страницами, проложенными копировальной бумагой, – это позволяло сохранять копии отправленных писем, и многие письма Нобелей дошли до нас именно благодаря таким блокнотам.

Но содержание квартиры, книги и, вероятнее всего, женщины требовали денег, а их как раз не было. После отказа принять на вооружение мины Эммануила Нобеля Альфред вместе с отцом и братом оказался на пороге финансового краха, а жить на небольшие деньги, присылаемые Людвигом, было унизительно, да и невозможно.

Эммануил немалую часть своего времени тратил на написание бесчисленных жалоб и апелляций в экспертный комитет в надежде изменить его решение, но, судя по всему, их просто никто не читал. Одновременно, как это часто бывает в пожилом возрасте, многие негативные черты его характера обострились. Теперь он был уверен, что является одним из самых гениальных изобретателей своего времени, которого не смогли оценить по достоинству. И, исходя из этой уверенности, пытался указать Альфреду, что тому следует делать.

Оба они прекрасно понимали, что идея создания и производства нового эффективного взрывчатого вещества необычайно продуктивна. И Швеция, и весь остальной мир нуждались во взрывчатке. Причем уже не только и не столько для войны, сколько во вполне мирных целях – для разработки месторождений полезных ископаемых, прокладки железнодорожных туннелей и т. д.

Именно такое новое взрывчатое вещество Альфред Нобель и поставил для себя целью создать в 1864 году. Но в отцовскую идею смешения пороха с нитроглицерином он больше не верил и решил следовать девизу семьи и идти своим путем, совершенно перестав прислушиваться к мнению отца. Понятно, что Эммануила это взбесило, но Альфред сумел сделать Эмиля своим союзником и теперь работал в лаборатории вместе с братом.

Он стал развивать ту идею, которую опробовал вместе с Робертом и Людвигом в Санкт-Петербурге – поиск оптимального варианта, при котором порох выступит в качестве детонатора нитроглицерина или наоборот. В какой-то момент Альфред стал помещать стеклянную пробирку с порохом в сосуд с нитроглицерином, то есть сделал нечто прямо противоположное, чем в Петербурге. Затем он поджигал порох с помощью фитиля – в результате пробирка взрывалась с такой силой и температура взрыва была такой высокой, что весь нитроглицерин мгновенно взрывался.

Это был огромный, фантастический успех! Можно даже сказать больше: это было подлинное озарение, еще раз доказывающее истину о том, что все гениальное просто, и остается лишь удивляться, как до этого никто не додумался ранее.

Тем обиднее было то, что совершенный Альфредом прорыв встретил лишь насмешки отца. Тот напоминал, что в прошлом уже пробовал использовать пробирки в качестве детонаторов и ничего хорошего из этого не вышло. Но куда хуже было то, что Эммануил, по-прежнему вхожий в дома инженерной и научной элиты Швеции и пользовавшийся там уважением, теперь весьма пренебрежительно отзывался о сыне и в этих домах, и его замечания негативно сказывались на отношении интеллигентной стокгольмской публики к Альфреду.

Новый виток в противостоянии между отцом и сыном произошел весной 1864 года, когда Альфред решил запатентовать свое изобретение. Узнав об этом, Эммануил вдруг резко изменил отношение к «детским шалостям» сына, как он называл его манипуляции с пробирками, и заявил, что на самом деле автор изобретения – он.

В этой новой версии нападок Альфред просто продолжил его давние опыты, а теперь хочет присвоить себе отцовское открытие. Альфред в ответ заявил, что отец попросту лжет и занимается мошенничеством и своего открытия он ему не отдаст – как бы это ни было ему нужно для укрепления пошатнувшейся репутации.

В наступившую 30 апреля 1864 года Вальпургиеву ночь между отцом и сыном разразился грандиозный скандал, кончившийся тем, что Альфред хлопнул дверью и отправился на пароходе в город. Оказавшись дома, он тут же засел за длинное письмо отцу, в котором обвинял того в непомерном эгоизме и тщеславии, а также в том, что Эммануил его никогда по-настоящему не любил. Вспомнил и о том, как в 1859 году в Санкт-Петербурге настолько тяжело болел, что врачи уже было решили, что он умирает, а отец, сказав: «Похоже, ты уже на смертном одре», – спокойно вышел из комнаты, а затем отправился в Швецию, видимо, не особенно переживая за состояние сына.

Черновик этого письма, которое, скорее всего, так и не было отослано, сохранился, но долгое время не афишировался Нобелевским комитетом, чтобы не бросать тень на старательно создаваемый годами имидж Нобелей как идеальной семьи, в которой все, как один, трепетно любили друг друга.

Уже после публикации любителей шведской истории пытались убедиться в том, что, выговорившись в этом письме, Альфред Нобель якобы пережил катарсис, и вскоре теплые отношения между отцом и сыном восстановились. Однако И. Карлберг и другие серьезные исследователи биографии Альфреда Нобеля сходятся во мнении, что это было отнюдь не так.

Но вот то, что ссора Альфреда с отцом сильно беспокоила Роберта и Людвига, несомненно, является правдой, и братья поспешили сделать все, чтобы примирить их, посылая обоим письма со словами поддержки и необходимости восстановления мира в семье. Роберт в письме советовал Альфреду «оставить проклятый путь изобретательства как можно скорее, так как от него одни несчастья», и «выбрать себе дорогу посерьезнее». Но это были совсем не те слова, которые могли бы ободрить младшего брата. Правда, Роберт в этом письме передал и пару ободряющих слов от своей Паулины, которую, напомним, по сути дела, отбил у Альфреда, и в ответном письме тот не преминул немного съязвить по поводу брата: «Дорогой Роберт, в твоем письме я нахожу очередное подтверждение, что женщины умнее нас, ибо капитал надежд дает ренту в форме утешения…»

Свое будущее в те дни он связывал с созданным им новым «гремучим маслом», которое, возможно, было слишком мощным для артиллерии и огнестрельного оружия, но могло стать важным шагом вперед в горном деле и прокладке дорог и туннелей.

В июне 1864 года он наконец отправил заявку на регистрацию патента, указав там в качестве сферы применения именно рудники, а заодно стал интенсивно искать рудник, на котором мог бы провести полномасштабные испытания нового детища. Вскоре он вышел на директора цинкового рудника немца Отто Шварцмана, создавшего для разработки руды небольшой рабочий поселок Оммеберг. Цинк был в то время одним из самых востребованных металлов, его добыча сулила огромные прибыли, но дела в Оммеберге шли из рук плохо – прежде всего из-за крайней дороговизны процесса добычи. Шахтеры вручную сверлили и прорубали молотком дыры глубиной в 80 сантиметров, затем закладывали в них порох, и так проходили в лучшем случае 10 сантиметров за час, то есть получали для добычи очень небольшой кусок горной породы. Шварцман считал, что он на пороге банкротства и скоро ему придется закрыть предприятие. В письме Альфреда он увидел забрезживший призрачный шанс на спасение и поспешил на него откликнуться.

В июне Шварцман и Нобель встретились и договорились, что испытания продлятся две недели. Но, по сути, этого срока не понадобилось. Испытания «гремучего масла» или, как прозвали его газетчики, «жидкого пороха» превзошли все ожидания. Газеты захлебывались от восторга, говоря о революции в горнодобывающей промышленности, – скорость проходки увеличилась многократно, ее стоимость уменьшилась в разы, и вдобавок газеты поспешили уверить читателей, что «жидкий порох Нобеля» куда безопаснее для рабочих, чем обычный.

Альфред вернулся из Оммерберга в Стокгольм 7 июля как триумфатор. Неделю спустя он получил патент, который разрешал задачу Зинина о детонации нитроглицерина и превращал вещество, полученное Собреро, из опасного и непредсказуемого в чрезвычайно полезное для человечества.

Заказы от рудников на нитроглицериновую взрывчатку посыпались один за другим. Альфред и Эмиль в спешном порядке расширяли производство нитроглицерина на заводе в Хеленеборге и нанимали новых рабочих. Одновременно продолжались опыты с целью добиться максимальной эффективности нового изобретения, и к ним Эмиль привлек своего товарища Карла Эрика Герцмана, изучавшего химические технологии. Правда, никаких данных об этих опытах не сохранилось.

Лето 1864 года оказалось для Альфреда и Эмиля Нобель необычайно насыщенным. Они постоянно разъезжали по рудникам на демонстрации «гремучего масла», которое перевозили… в обыкновенных бутылках из-под шампанского. Надо заметить, что это было крайне рискованное предприятие, и то, что тогда все обошлось, было настоящим чудом.

Эммануил Нобель в это самое время продолжал делать ставку на мины, рассчитывая, что панскандинавские планы короля в итоге вызовут спрос на его изобретение. Но вот о том, чтобы застраховать завод в Хеленеборге от пожара и другого несчастного случая, ни он, ни Альфред почему-то не думали, и что было тому причиной – опрометчивость или скупость, или и то и другое вместе, теперь остается только гадать.

* * *

В эти самые дни жители соседних домов и владельцы окрестных мастерских, узнав, что на заводе производятся взрывчатые вещества, да еще в большом количестве, не на шутку встревожились и стали жаловаться владельцу Хеленеборга Бюрместеру, требуя принять меры и оградить их от «адских машин» Нобеля, пока они все не взлетели на воздух. И, как оказалось, не зря.

Утром 3 сентября Эммануил, Эмиль и Карл Эрик Герцман, как обычно, отправились в лабораторию производить опыты и новые партии нитроглицерина, а Альфред задержался дома с матерью, так как к нему приехал инженер Блюм, чтобы обсудить возможность совместной работы. Около одиннадцати часов, когда Альфред мирно беседовал с гостем, раздался взрыв такой силы, словно совсем рядом упал даже не один, а сразу несколько пушечных снарядов. Альфреда и Блюма швырнуло на пол; оба они получили травмы головы, причем Блюм – очень серьезную. Над заводом взметнулся столб пламени, который затем сменили клубы черного дыма. В домах, стоявших в десятках метрах от завода Нобелей, выбило стекла, у торговок на расположенном в сотне метров мосту повалило прилавки. По всему кварталу стремительно распространялся сильный запах азотной кислоты.

Вскоре на место прибыли пожарные расчеты и, само собой, журналисты. Пожар потушили довольно быстро, и тогда пожарным, уличным зевакам и журналистам открылась поистине страшная картина. В развалинах были найдены трупы не только Эмиля Нобеля и Карла Эрика Герцмана, но и 13-летнего мальчика-посыльного Хермана Норда и 19-летней лаборантки Марии Нурдквист. Трупы были опознаны не сразу – некоторые из них были без головы, мясо с костей содрано, как, понятное дело, и одежда. Никогда прежде ни шведам, да и вообще кому-либо из людей не доводилось видеть последствий столь мощного взрыва, вдобавок прозвучавшего не на войне, а во вполне мирном тихом квартале.

Еще двумя жертвами взрыва стали работавший в одной из пристроек Нобелей 45-летний плотник Юхан Петер Нюман и жена кузнеца Андерссона, жившего по соседству с Нобелями. Она как раз варила обед на кухне, когда в результате взрыва обвалилась стена; взрывом ей оторвало руку, проломило голову, и вдобавок она – видимо при падении, – повредила позвоночник.

Но Бог или судьба (это уж как кому угодно) хранили Эммануила Нобеля – буквально за несколько минут до взрыва он решил отлучиться с завода домой, чтобы проверить почту. В результате в момент взрыва на него обрушился град камней, но он отделался царапинами и легкими травмами. Впрочем, если учитывать, что в результате аварии Эммануил потерял младшего, 20-летнего сына, а затем на него свалилось множество других неприятностей, трудно сказать, можно ли это назвать везением.

«Гремучий дьявол» вырвался наружу и показал Швеции и всему миру свой страшный оскал.

* * *

Спустя два дня Эммануила Нобеля и Вильхельма Бюрместера вызвали на допрос в полицию, который проходил в зале в присутствии родственников погибших – отцов Хермана Норда и Марии Нурдквист, а также вдовы Нюмана.

Полицмейстер начал допрос с Бюрместера, пытаясь добиться ответа, получил ли он официальное разрешение на произодство на принадлежащей ему территории взрывчатых веществ и что сделал для обеспечения безопасности этого производства. Бюрместер, как и следовало предполагать, все валил на Эммануила Нобеля: дескать, тот заверил его, что никакой опасности эти опыты не представляют. Затем Бюрместер представил полицмейстеру страховку на случай пожара, сулившую возмещение убытков, а на вопрос о том, была ли недвижимость застрахована на случай взрыва, арендосдатчик ответил, что нет, так как это, по его мнению, должен был сделать Эммануил Нобель.

Затем настал черед давать показания Эммануилу, который изо всех сил старался сохранить спокойствие и, безусловно, тщательно подготовился, чтобы выглядеть, как можно более достойно. Но, увы, достойно не получилось. Он начал с того, что они производили нитроглицерин не в помещении, а только во дворе, что намного безопаснее, но вскоре признал, что Эмиль и Герцман в тот день, видимо, получали в помещении именно нитроглицерин для смешения его с порохом, и причиной взрыва могло быть то, что они либо добавили слишком много азотной кислоты, либо случайно перегрели нитроглицерин, доведя его до температуры детонации. Таким образом, причиной взрыва стала неосторожность Эмиля и несоблюдение им правил техники безопасности. Вслед за этим он признал, что на заводе, частично в помещении, а частично во дворе хранилось 130 килограммов нитроглицерина, а также то, что его имущество – ни в доме, ни в лаборатории – не было застраховано.

Газетчики увидели в этих словах признание вины и по обыкновению попытались еще больше сгустить краски, чтобы как можно сильнее напугать публику опасностью, которую несет нитроглицерин для человечества. Таким образом, над делом Эммануила и Альфреда Нобелей нависла смертельная опасность – им могли запретить дальнейшую работу с нитроглицерином не только в Швеции, но и во всем мире. Чтобы хоть как-то смягчить полученный удар, Альфред засел за статью для одной из ведущих тогда, да и сейчас, шведских газет «Афтонбладет» («Вечерняя газета»).

В статье он признавал, что изготовление такого взрывчатого вещества, как нитроглицерин, в жилом квартале, безусловно, было опрометчиво, но пытался доказать, что нитроглицерин куда менее опасен, чем порох, который тоже может в любой момент взорваться на каком-либо заводе по его производству и причинить немалый ущерб. Нитроглицерин, напоминал он, в отличие от пороха не горит, поджечь его достаточно трудно, а взрывается он при температуре 180 градусов, в то время как они никогда не нагревали его выше 60 градусов. Роковой ошибкой Эмиля, по мнению Альфреда Нобеля, стало то, что он забыл, что реакция по получению нитроглицерина является экзотермической, то есть сопровождается большим выделением тепла, возможно, до 180 градусов и выше, а Эмиль не сделал самого главного – не поставил водное охлаждение. Справедливости ради надо заметить, что Альфред был прав насчет необходимости охлаждения, но с цифрами лукавил: при получении нитроглицерина взрыв может произойти и при превышении температуры в 25 градусов. Впрочем, возможно, на тот момент он этого не знал.

«Я очень надеялся, что использование нового взрывчатого вещества, помимо других его больших преимуществ, положит конец горькому списку погибших при взрывных работах. И это уже решено, как и покажет ближайшее будущее, но его польза для общего блага не может облегчить горе родных и друзей от потери, – писал Альфред. – Однако с точки зрения гуманности и государственной экономики в смысле сохранения жизни и экономии труда нельзя отрицать, что все преимущества на стороне нитроглицерина по сравнению с порохом».

Увы, ожидаемого впечатления статья не произвела, а если и произвела, то явно недостаточное. На Альфреда Нобеля с газетных страниц посыпались обвинения в попытке прорекламировать, вопреки случившемуся, свое изобретение, приводя лживые доводы и скрывая от общественности правду не только о взрывоопасности, но и о ядовитости нитроглицерина. Было опубликовано анонимное письмо некого «доброжелателя», который утверждал: «Надежные анализы показывают, что в нитроглицерине содержится один из самых сильнодействующих ядов; одной капли… достаточно, чтобы вызвать сильнейшую головную боль». А затем предсказывал, что «нитроглицерин Нобеля унесет больше жизней рабочих, чем порох за всю его историю». И Альфреду пришлось засесть за ответ в газету на эту ложь и откровенную спекуляцию, явно продиктованную личной неприязнью.

10 октября 1864 года начался судебный процесс над Эммануилом Нобелем и Вильхельмом Бюрместером, который продолжался больше года. В качестве истцов выступали родственники четырех погибших, требовавшие солидных компенсаций за моральный и материальный ущерб, а также жители пострадавших домов. Ни тот ни другой подсудимый виновными себя не признали. Бюрместер заявил, что понятия не имел о том, что его арендатор производил нитроглицерин, да и о том, что это такое, а Эммануил Нобель заявил, что считает себя обязанным возместить ущерб, но только в моральном, а никак не в юридическом плане, но и в моральном плане сделать этого не может, поскольку у него совершенно нет денег для таких выплат.

Между тем требования истцов росли. Вдова плотника Нюмана запросила компенсацию в 600 риксдалеров, отец мальчика – в 175, отец лаборантки – в 250, кузнец Андерссон за расходы по лечению и погребению жены, скончавшейся уже после начала суда, а также за материальный ущерб, причиненный его дому, – 563. К этому прибавились иски жильцов за выбитые стекла и поврежденную мебель, иск за те же выбитые стекла от расположенной неподалеку тюрьмы, и таким образом общая сума исков, согласно Ингрид Карлберг, составила 4638 риксдалеров – сумму для оказавшегося за гранью финансового краха Эммануила Нобеля в самом деле совершенно неподъемную.

На этом фоне особенно бросается в глаза благородство, проявленное отцом Герцмана, скромным часовщиком – он отказался от каких-либо претензий к Нобелю-старшему, заявив, что «моя глубочайшая скорбь такого свойства, что ничто земное не может ее возместить». Карл Эрик Герцман и Эмиль Нобель были, кстати, погребены в одной могиле, так как друзья во время взрыва явно находились рядом, и их останки перемешались.

* * *

Понимая, что родители и брат сейчас, как никогда, нуждаются в их поддержке, Людвиг и Роберт делали все возможное, чтобы им помочь, но эти возможности были, прямо скажем, ограниченны. Братьям все никак не удавалось основательно встать на ноги, а кроме того, у обоих были семьи, содержание которых требовало немалых расходов. Кроме того, было опасение, что даже если они найдут какую-то крупную сумму для помощи родителям, то она будет тут же конфискована для уплаты компенсации. Больше всего их тревожило состояние здоровья родителей: по письмам они поняли, что Андриетта совершенно сломлена гибелью сына и, похоже, не очень сознает, что происходит в суде. Но Эммануил, которого все случившееся потрясло не меньше и который вдобавок понимал, что решение суда может окончательно превратить его в нищего, держался изо всех сил и вел себя как настоящий боец. Кроме того, общественное мнение было явно против него: в адрес семьи Нобелей то и дело поступали письма с угрозами, а однажды на Эммануила напали и столкнули с лестницы.

В качестве свидетеля защиты он привлек своего старого друга, инженера Блюма, который, несмотря на болезнь и полученную в результате взрыва травму, дал показания в его пользу, заявив, что якобы «не раз слышал, как господин Нобель строго наказывал своему сыну Эмилю прекратить эксперименты» (что, скорее всего, было лжесвидетельством).

В свое оправдание Эммануил Нобель заявил, что, хотя он работал с нитроглицерином много лет, ему ничего неизвестно о его токсичности. Больше того – он не раз держал нитроглицерин во рту, и это не оказывало никакого влияния на его здоровье. Кроме того, он заявил, что с 1854 года хранил это вещество в бутылках, и при этом не было ни одного случая самовозгорания. Наконец, на одном из заседаний, в декабре 1864 года, Эммануил затребовал научное заключение Технологического института о степени опасности своей взрывчатой смеси, но у науки на тот момент не было достаточных сведений по этому вопросу.

Кстати, в качестве доказательства безопасности нитроглицерина Эммануил Нобель мог привести тот факт, что в августе 1863 года талантливый химик и активный сторонник применения этого вещества в военных и гражданских целях полковник русской армии В. Ф. Петрушевский изготовил около трех тонн нитроглицерина без всяких последствий, но этот факт, вероятнее всего, ему был просто неизвестен.

Все это огромное напряжение, жизнь на постоянных нервах не могли не сказаться на состоянии здоровья Эммануила Нобеля, которому было на тот момент уже 64 года – весьма солидный для той эпохи возраст. 6 января 1865 года Нобеля разбил инсульт, и он до конца жизни оказался органичен в возможности передвижения.

Впрочем, еще до этого, в период с ноября по начало января, в его жизни и жизни всей семьи Нобелей произошел ряд весьма важных событий…

Глава третья

Бремя больших ожиданий

Я могу простить Альфреду Нобелю изобретение динамита, но только злодей в человеческом обличье мог изобрести Нобелевскую премию.

Джордж Бернард Шоу

Та же Ингрид Карлберг обращает внимание на то, что на протяжении всего процесса Эммануил Нобель ни разу ни в каком ракурсе не упомянул об Альфреде, самым активным образом участвовавшем в экспериментах с нитроглицерином и бывшем его главным потребителем. Отец явно не хотел втягивать Альфреда в этот процесс и делал все, чтобы в его адрес не только не прозвучало никаких обвинений, но и не было брошено даже тени на его имя.

В. Красногоров в своей замечательной книге «Подражающие молниям», рассказывающей об истории создания взрывчатых веществ, утверждает, что взрыв на заводе в Хеленеборге «подорвал доверие к нитроглицерину», но это, безусловно, не так. Оценившие всю перспективность изобретения Нобеля, позволявшего осуществлять горные работы вдвое, а то и более быстрее, чем с обычным порохом, отнюдь не собирались от него отказываться. В том же октябре 1864 года, то есть во время процесса над Эммануилом, Государственное управление железных дорог в Швеции решило использовать взрывчатку Нобеля при прокладке длинного железнодорожного туннеля под Сёдермальмом. Поступали заказы на партии взрывчатки и от владельцев различных рудников. Один из инженеров, строивших железную дорогу, опубликовал в правительственной газете «Почта и внутренние новости» статью, прославляющую возможности нитроглицерина. В статье подтверждалось, что у рабочих, работающих с новой взрывчаткой, случаются головные боли, но они не носили чрезмерного характера, и автор статьи не видел в этом большой проблемы.

Увеличивавшийся объем заказов подталкивал Эммануила и Альфреда к тому, чтобы создать новую компанию, которая специализировалась бы исключительно на производстве нитроглицерина, но Людвиг, с которым они состояли в постоянной переписке, выразил вполне обоснованное мнение, что все заработанные компанией деньги уйдут на выплату компенсаций. Для того, чтобы сберечь будущие прибыли, он предлагал создать акционерное общество, и эта идея пришлась по душе и отцу и брату.

Эммануил, который в то время был еще на ногах, предложил за небольшую подъемную сумму выдать половину акций компании редактору газеты «Афтонбладет» Ларсу Юхану Хьерте. Тот был по совместительству владельцем стеаринового завода, то есть мог предоставить сырье для производства нитроглицерина, а заодно и поддержку прессы. Альфреду пришлось приложить немалые усилия, чтобы отговорить отца от этого безумного предложения. Вместо Хьерте он сделал ставку на капитана Карла Веннерстрёма, жившего по другую сторону пролива как раз напротив Нобелей и создавшего у себя небольшую швейную фабрику и столярную мастерскую. Веннерстрём, с которым Альфред познакомился случайно, как раз искал, куда бы вложить появившийся у него небольшой капитал, и охотно принял предложение Альфреда. Но для того, чтобы развернуть солидное производство, денег Веннерстрёма не хватало.

В поисках новых акционеров Альфред обратился к ближайшим родственникам матери, но ни у дяди Людвига Альселля, ни у тети Бетти средств на то, чтобы войти в дело, не было. Зато тетя вспомнила, что ее подруга Хульда Сульман (запомните имя этой особы!) является женой редактора «Афтонбладет» Августа Сульмана, а среди их близких знакомых значится богач Вильхельм Смитт, активно вкладывающий средства в различные перспективные начинания. Хульда Сульман свела Альфреда Нобеля со Смиттом, который после некоторых колебаний согласился.

Таким образом, еще до конца октября 1865 года образовался костяк будущего общества, и вскоре оно было зарегистрировано под названием Nitroglycerinaktiebolaget (Нитроглицериновое акционерное общество). Альфред Нобель, не имевший капитала, вносил вклад в виде своего патента, который он оценил в фантастическую сумму в 100 тысяч риксдалеров, из которых Смитт и Веннерстрём обязались выплатить ему 38 тысяч из будущих прибылей, а остальное он получал в виде 62 акций. Половину из них Альфред тут же передал отцу. Контрольный пакет акций в итоге оказался у Смитта, но у него было всего на одну акцию больше, чем у Веннерстрёма.

* * *

Вот так и получилось, что вернувшийся в Стокгольм Роберт сразу же окунулся в дела начинающегося акционерного общества, готовящегося к своему первому собранию акционеров. Дела у Роберта к тому времени были совсем плохи: ламповый бизнес приносил одни убытки. А тут перед ним забрезжила новая возможность: если он вернется в Финляндию и возьмет патент на взрывчатую смесь с созданным братом капсюлем-детонатором, то сможет открыть там собственное акционерное общество по производству нитроглицерина. Однако эти планы неожиданно оказались под угрозой, когда Эммануил накануне первого собрания акционеров потребовал предоставить ему пост… председателя правления акционерного общества.

Это было чистой воды безумие: у него не имелось никаких оснований выдвигать подобное требование, более того – он находился под судом, и это могло сильно ударить по репутации еще, по сути дела, не созданной компании. Неудивительно, что требование отца привело Альфреда в бешенство. Роберт, таким образом, оказался в самом эпицентре нового конфликта, и ему пришлось играть роль «разводящего». О том, насколько это было нелегко, можно судить по его письму Людвигу: «Мне пришлось призвать на помощь все свое красноречие, чтобы убедить старика отказаться от поста директора. Я указал ему на его слабые стороны как оратора, составителя документов и химика, и ему пришлось признать, что я прав, а также пообещать, что он не будет занимать эту должность, а уступит ее Альфреду. Отец ужасен, когда на него найдет; он может довести до белого каления даже камень, и я бы никогда не выдержал все это так долго, как Альфред. Но безотносительно ко всему этому мне не вполне нравится стиль поведения Альфреда. Он горяч и деспотичен, и вот они уже снова повздорили. Слишком уступать старику тоже не имеет смысла, ибо в финансовом отношении он только загубил бы такое хорошее дело. Положение Альфреда, говоря начистоту, очень трудное, однако маме тем более не позавидуешь, ибо она из чувства справедливости берется защищать Альфреда, и потому ей приходится выносить от отца всяческие обиды».

Тем не менее, благодаря усилиям Роберта, все кончилось относительно хорошо: Вильхельм Смитт стал председателем правления, Веннерстрём – исполнительным директором, Эммануил Нобель – его заместителем, а Альфред – рядовым членом правления.

Первой трудностью, с которой столкнулось «Нитроглицериновое акционерное общество», был вопрос о том, где производить нитроглицерин после того, как полиция Стокгольма запретила его производство в черте города. В поисках выхода Смитт в самом начале 1866 года приобрел для строительства нового завода окруженный высокими скалами участок на озере Меларен и убедил окрестных жителей подписать бумагу, что они не возражают против производства на этом участке нитроглицерина.

Тогда же прошли испытания взрывчатки с капсулой Нобеля в туннеле в Тюскбагарбергене, вызвавшие совершенный восторг прессы. «Можно было наблюдать, как огромная каменная масса распалась на большие куски и осыпалась. Понадобилось бы значительное количество пороха, чтобы добиться такого же действия», – с восторгом писали газеты.

Перед самым Новым годом Эммануил и Альфред вроде бы снова помирились. «Старик и вправду добродушен и делает все, чтобы исправить старое. Сейчас я не вижу никаких причин для новых столкновений в будущем», – писал в те дни Альфред Роберту.

Одновременно у него снова начались проблемы со здоровьем: вдруг появилась опухоль на глазу, и в письме, написанном брату по-русски, для пущей конспирации, Альфред сообщает, что врачи считают опухоль проявлением «старой Венеры» и говорят о «необходимости познакомиться с Меркурием». Для тех, кто незнаком с алхимической символикой, поясним: речь идет об обострении сифилиса, в связи с чем врачи рекомендовали Альфреду препараты, содержащие ртуть.

А тут еще как раз в эти самые дни старика Эммануила разбил инсульт!

* * *

О том, что отца хватил удар, Альфред сообщил братьям лишь спустя две недели. Видимо, все это время он надеялся, что инсульт окажется легким и Эммануил встанет на ноги. Увы, этого не произошло. Со временем к нему вернулась ясность мысли, но он не мог даже пошевелиться без посторонней помощи, и вдобавок вскоре у него началась диарея, а затем и внутреннее кровотечение. Андриетта уже приготовилась к худшему, и в дом был вызван адвокат, чтобы заверить составленное супругами общее завещание.

За больным требовался круглосуточный уход, и расходы на сиделку, врачей и лекарства легли на семью новым бременем – вдобавок к требованиям о выплате компенсации. Эммануил написал прошение о пенсии как российскому, так и шведскому правительству, но на оба письма получил холодные отказы. Вдобавок производство нитроглицерина, которое пока решили осуществлять в восточной части озера Меларен, заморозилось в буквальном смысле слова: январские морозы превратили азотную и серную кислоту в лед, а глицерин от резкого снижения температуры стал похож на густой кисель. Надо было как можно скорее построить завод на купленном участке, и по этому вопросу начались трения между акционерами. У Людвига и Роберта дела шли из рук вон плохо, и они ничем не могли помочь отцу.

Альфред был в отчаянии. Единственным светлым пятном в январе 1865 года стало получение Веннерстрёмом патента на его изобретение в Норвегии. На этот раз Альфред решил не играть в акции, а предпочел просто продать право на пользование патентом за 10 тысяч риксдалеров наличными. Эти деньги помогли выплатить часть долгов Эммануила, закрыть какие-то дыры в семейном бюджете, а когда от них осталось меньше половины, Альфред решил начать турне по Швеции с демонстрацией эффективности своего изобретения в поисках новых заказчиков.

Во время этой поездки он познакомился с братьями Вильгельмом и Теодором Винклерами, владельцами одной из каменоломен в Швеции и фирмы по продаже стройматериалов в Гамбурге. Именно там, в Гамбурге, одной из торговых столиц Европы, Винклеры порекомендовали Альфреду попробовать заинтересовать своим изобретением местных торговцев, промышленников и строителей, пообещав при этом оказать всяческое содействие.

В начале марта 1865 года Альфред Нобель направился на поезде через всю Швецию в Копенгаген, а там еще четыре дня прождал корабль, направлявшийся в Гамбург. Здесь он узнал, что испытания его взрывчатки в Тюскбагарбергене, на которых присутствовал принц Оскар, прошли чрезвычайно удачно – взрыв в одночасье снес целый холм.

В Гамбурге Альфред, которому братья Винклер предоставили рабочий стол в офисе своей фирмы, в течение короткого времени разослал заявки на патенты в Австрию, Бельгию, Испанию, Францию, Англию, США и, конечно, на торговую лицензию для иностранцев в самом Гамбурге.

Эта лицензия, полученная в апреле, позволяла Нобелю начать переговоры с немецкими промышленниками. Вскоре он продемонстрировал им возможности своей взрывчатки на одном из медных рудников Саксонии. По результатам испытаний Альфред написал Смитту, что «господа немцы поразевали рты от изумления. Если поначалу они были тверды, как оловянные солдатики, то потом растаяли, как воск». Затем последовали испытания возле кирпичного завода в Гамбурге, и на этот раз на них обратила внимание пресса. Газеты писали о том, что за «безопасной смесью Нобеля» большое будущее. Впрочем, к ожидаемому валу заказов это не привело, а деньги, оставленные им с норвежского патента, стремительно заканчивались. Платить за отель становилось все тяжелее, и Альфред вынужден был переехать в дешевую комнату, которую сдавал владелец фабрики по изготовлению пианино.

Ситуация становилась критической: для того, чтобы выполнить уже полученные заказы и пойти дальше, ему нужно было срочно наладить производство, а денег на подходящее для фабрики помещение не хватало – даже после того, как он решил вложить в это предприятие все свои акции шведской «Нитроглицериновой компании». И тут снова на помощь пришли братья Винклер – они предложили Альфреду взять под фабрику один из принадлежащих им деревянных складов в местечке Крюммель и даже согласились предоставить ему в помощь несколько своих рабочих. Правда, при этом ему пришлось гарантировать выплату 300 тысяч риксдалеров, если с его временным заводом что-нибудь случится.

Прошло совсем немного времени, и производство было налажено, завод вышел на производство 100 килограммов взрывчатой смеси в день. Однако вопреки ожиданиям продажи расти отказывались, и на фабрике образовался солидный неликвид.

Тут судьба нанесла Альфреду новый удар. Шведский инженер Август Эмануэль Рюдберг подал заявку на патент якобы нового способа взрывания нитроглицерина, заключавшегося в том, что через пробуравленное отверстие закладывать пороховой заряд в нитроглицериновую смесь. Таким образом, вся новизна заключалась в том, чтобы вместо капсулы Нобеля использовать заряд. Это было, безусловно, не новое изобретение, а всего лишь, говоря языком нашего времени, рационализаторское предложение. Альфред поначалу отнесся к этому именно так – как к нестандартной идее, вызывающей уважение. Суть его патента заключалась в том, что для взрыва нитроглицерина нужно использовать детонатор, а будет ли это капсула, заряд или что-то другое – совершенно не важно. Однако, узнав, что Торговая палата удовлетворила заявку Рюдберга, Альфред пришел в бешенство. И его можно было понять – у него попросту украли идею. Ту самую идею, которая должна была обеспечить его будущее и будущее его семьи!

Иного выхода, как идти в суд, не было. Но, ознакомившись с патентом Рюдберга, Альфред понял, что дело плохо: исход дела будет целиком зависеть от того, какую позицию займет судья, а если тот не особо разбирается в технике, то вполне может счесть, что способ Рюдберга и в самом деле является принципиально новым изобретением. Забегая вперед, скажем, что он в своих предчувствиях оказался прав: Нобели суд проиграли, хотя Роберт внял совету брата и взял самого лучшего адвоката. Правда, у Рюдберга дело не пошло, и в итоге он разорился.

На проблемы с бизнесом накладывались проблемы в семье. В письмах Альфреду сообщали, что состояние Эммануила постепенно улучшается, но он все еще не может даже поворачиваться в постели без посторонней помощи. Мама Андриетта в каждом новом письме вслед за вопросом о том, как дела, либо извинялась и затем писала, что ей и отцу срочно нужны деньги, либо жаловалась на то, что у них заканчиваются последние сбережения. При чтении этих писем невольно возникает ощущение, что Андриетта попросту манипулировала младшим сыном, выжимая из него деньги. Но с другой стороны, с учетом того, как в это время шли дела у Роберта и Людвига, не обремененный семьей Альфред стал ее главной надеждой на помощь.

Он боготворил мать и не мог прямо написать ей, что ее жалобы выматывают ему душу, поскольку означают, что он должен достать деньги любой ценой, а их у него просто не было. В отчаянии он писал Роберту, чтобы тот выпросил у Смитта заем под гарантии его акций, но одновременно добавлял, что немцы постепенно проявляют интерес к его взрывчатке и нужно лишь время, чтобы появилось достаточное число заказов, и тогда он один вполне сможет обеспечить благополучие семьи. Одновременно он признался, что ему пришлось выдать гарантию в размере 300 тысяч риксдалеров на возмещение убытков, если на заводе произойдет какой-нибудь несчастный случай. В заключение письма он спрашивал у Роберта, не знает ли он кого-либо, кто мог бы ссудить ему деньги «под еврейский процент», разумеется, отнюдь не имея в виду, что собирается занимать у евреев, но ясно выражая свое негативное отношение к последним. Это – первый, но, увы, далеко не последний документ, доказывающий, что Альфред Нобель был антисемитом. Кстати, в отличие от Роберта, который, напротив, особенно в годы жизни в Баку, охотно сотрудничал и был дружен с евреями, что вызывало недоумение, а порой и открытое возмущение Альфреда.

В те дни ему больше всего была нужна поддержка из дома, слова ободрения, но вместо этого мать вновь и вновь шлет ему письма с напоминанием о деньгах.

Начало лета 1865 года, помимо прочих неприятностей, принесло ему сильнейшие головные боли. Сам Альфред приписывал их нервам и переутомлению, которое, конечно же, имело место. Но не исключено, что основной причиной болей была постоянная работа с нитроглицерином, пары которого вызывали расширение сосудов. Это был как раз тот случай, когда даже недолгий отдых на любом курорте мог все исправить – свежий воздух, небольшая передышка от работы и деловых переговоров, лечебные процедуры, пусть даже с эффектом плацебо, самым благоприятным образом повлияли бы на его состояние.

Однако денег на отдых для себя у него не было. А вот для родителей Альфред их все-таки нашел – из оставшихся скромных средств, полученных за норвежский патент. Правда, не на одну из знаменитых европейских здравниц, а на свою, отечественную, – в шведском городке Нортеллье за год до того как раз были обнаружены грязи, тут же объявленные целебными для страдающих сердечно-сосудистыми и нервными заболеваниями, и именно туда Альфред отправил родителей на целый месяц. «Слава Богу, у нас есть мой маленький Альфред, которого мы должны благодарить за то, что можем быть здесь и принимать ванны, которые, не могу отрицать, уже улучшили наше самочувствие. Папа пока не может сделать ни одного шага, однако сам считает, что стал немного крепче, и я чувствую себя куда лучше», – писала Андриетта.

То, что мать была довольна, резко улучшило настроение Альфреда, а в начале июня в его жизни произошло еще одно радостное событие: результаты экспериментального взрыва, проведенного на бельгийских рудниках Виль-ле-Монтань, превзошли все ожидания. Собравшиеся на испытания немецкие и бельгийские инженеры, промышленники и ученые были потрясены, когда Нобель на их глазах взорвал однотонную чугунную болванку, которая разлетелась на четыре больших куска и множество осколков. Это была сенсация международного масштаба, и окрыленный успехом Альфред направился в Париж, рассчитывая как на новые заказы, так и на признание Французской академией наук своей взрывчатой смеси как одного из выдающихся изобретений человечества.

* * *

Мы не знаем, чьими советами пользовался Альфред в Париже, но почти не вызывает сомнений, что опытный советчик у него был – настолько четко и грамотно он действовал. Прибыв во Францию, младший из Нобелей направился к одному из адъютантов Наполеона III Ильдефонсу Фаве. Отставной генерал инженерно-саперных войск, профессор военного искусства в Политехнической школе в Париже, он был назначен императором налаживать контакты с учеными, которые могли бы принести пользу стране.

Альфред подробно рассказал Фаве о проведенных испытаниях и показал привезенные с собой куски чугуна. Тот, похоже, впечатлился и пообещал лично переговорить с императором, который тут же назначил академическую комиссию по изучению новой взрывчатки – извещение об этом Нобель получил специальным письмом с печатью императорской канцелярии 14 июля. В то же время, возможно по совету Фаве, Нобель обратился к знаменитому химику Мешелю Шеврелю с просьбой устроить ему выступление на проходившей по понедельникам традиционной сессии академии.

Шеврель начал с того, что зачитал на заседании, состоявшемся 17 июля, письмо Нобеля и одновременно продемонстрировал переданные ему куски чугуна. Правда, при этом он по ошибке назвал Нобеля Набелем, положив начало путанице, которая во Франции временами дает о себе знать до сих пор.

Затем выступил Жюль Пелуз, который, видимо из-за сделанной Шевреле ошибки или просто по забывчивости, не вспомнил, что Альфред Нобель в свое время был его учеником, причем подающим надежды. Пелуз напомнил, что нитроглицерин изобрел его ученик Асканио Собреро, а не какой-то там швед «Набель», что бы он ни утверждал. И он не понимает, что, собственно говоря, «Набель» сделал нового, поскольку взрывчатые свойства нитроглицерина давно и хорошо известны.

В сущности, это было обвинение в плагиате, которое тут же подхватили многие французские газеты. Причем обвинение ложное: Альфред никогда и не утверждал, что является изобретателем нитроглицерина. Правда, другие члены академии быстро разобрались, что речь идет не о попытке Нобеля приписать себе лавры Собреро, а о важном шаге вперед в применении нового вещества. В итоге Французская академия наук создала свою комиссию для определения ценности взрывчатой смеси Нобеля, и комиссий стало уже две. Но обе они работали крайне медленно, принимать решения не торопились, а Альфреду нужны были конвертируемые в деньги для помощи родителям конкретные результаты, и потому вскоре он, не скрывая разочарования, вернулся в Гамбург.

Но и там дела обстояли неважно. Количество заказов на нитроглицерин по-прежнему было недостаточным для того, чтобы обеспечивать нужды его и родителей. Вдобавок продолжать тайное производство этого вещества в сарае братьев Винклеров становилось все более опасно – и потому, что было, по сути, противозаконным, и по той причине, что рядом с сараем находился склад древесины, на котором постоянно жгли опилки. Если пламя каким-то образом подберется к запасам нитроглицерина, то последствия могут быть ужасными – это Альфред прекрасно понимал.

Следовательно, надо было срочно найти помещение для нового, законного завода. Но для этого требовалось получить официальное разрешение на производство нитроглицерина, а его местные власти выдать категорически отказались. В это время братья Винклеры свели Альфреда с известным гамбургским адвокатом Кристаном Эдуардом Бандманом. Того так воодушевила идея производства новой взрывчатки, что он стал совладельцем будущего предприятия, вложил в него крупную сумму, а заодно распахнул перед Нобелем двери бюрократических коридоров нарождающейся Германской империи и помог получению необходимых разрешений.

Что касается места для будущего завода, то летом 1865 года Австрия и Пруссия как раз делили между собой земли, отвоеванные у Дании. В ходе этой дележки расположенное неподалеку от Гамбурга маленькое герцогство Лауэнбург оказалось «между двумя стульями». В итоге Австрия продала свою долю герцогства Пруссии, и территория Лауэнбурга временно оказалась своего рода переходной зоной, что позволяло без особых проблем получить там разрешение на производство нитроглицерина. Именно там, в местечке Крюммель, Альфред присмотрел место под будущую фабрику – расположенное на берегу Эльбы здание обанкротившейся фабрики по выделке кож. Здание стояло на краю местечка, в котором жило всего пять семей, и вместе с тем на речном пути к Гамбургу с его транспортными артериями, разбегающимися по всему миру.

Получить разрешение на открытие производства нитроглицерина даже с учетом его взрывоопасности у сговорчивой, заинтересованной в сборе налогов с бизнесменов и создании новых рабочих мест администрации Лауэнберга не составило большого труда. Семнадцать бывших работников кожевенной фабрики, узнав о том, что у них снова будет работа, ликовали. Их ликование стало еще больше, когда владелец завода Альфред Нобель объявил размер зарплаты, которая была существенно больше средней для этих мест. Таким образом, Нобель и его компаньоны могли быть вполне довольны открывающимися перед ними перспективами.

Одновременно наметилось еще одно, тоже сулящее немалые выгоды направление: Брат Кристиана Эдуарда Бандмана Юлиус жил в Калифорнии, тоже был процветающим адвокатом и вызвался помочь с подачей заявки на патент и продвижением производства нитроглицерина в США. В расчете на это Альфред выложил немало денег на роскошно изданную рекламную брошюру на английском языке, в которую были включены переписка с императорским двором в Париже и протоколы Французской академии, а сама взрывчатка Нобеля объявлялась «истинным триумфом науки». Вдобавок реклама утверждала, что несчастные случаи в работе с нитроглицерином исключены, что было откровенной ложью. Аналогичные рекламные брошюры были подготовлены и на других языках для рекламного тура Альфреда по Европе.

Дальше события покатились как снежный ком, порождая новые надежды, которые, впрочем, уходили с той же легкостью, что и деньги, обращаясь новыми проблемами.

В конце сентября Людвиг, который всю весну 1865 года провалялся с тяжелой болезнью, по дороге на курорт в Остенде (Бельгия) заехал в Гамбург, чтобы повидаться с братом. Он недавно получил выгодный заказ на изготовление нескольких сотен гранат, почему и смог позволить себе отпуск с визитами к родителям и Альфреду. Выслушав планы последнего о расширении производства, Людвиг заразился оптимизмом брата, а заодно рассказал, что лечение в Нортеллье очень помогло отцу – он поправился, порозовел, начал понемногу двигать рукой и ногой и даже написал статью о битве за патент с Рюдбергом, в котором утверждал, что взрывчатка Нобеля – это его изобретение, и выставлял себя «несправедливо обиженным». Эта позиция отца неприятно поразила Альфреда – еще не придя в себя, тот снова взялся за старое.

В середине осени пришли добрые вести из Штатов: Льюис Бандман добился для Альфреда патента на его изобретение и передал, что несколько бизнесменов готовы купить его патент на взрывчатую смесь и капсюль-детонатор за 20 тысяч долларов наличными и 250 тысяч долларов акциями. Теперь оставалось отправиться в Нью-Йорк, чтобы довести сделку до конца. Это означало, что помимо Льюиса Бандмана Нобелю требовался еще один поверенный в Америке, но уже на ее восточном берегу. По рекомендации Бандмана он привлек к работе отставного полковника Отто Бюрстенбиндера, оказавшегося в итоге биржевым спекулянтом и аферистом.

Кстати, Альфред при проданном американцам патенте планировал одновременно продавать в Штаты произведенный в Крюммеле нитроглицерин, доставляя его туда по морю из Гамбурга. В преддверии поездки в Штаты он нанял в Стокгольме пять профессоров, которые должны были доказать «безопасность» нитроглицерина. Эти ученые мужи честно пытались поджечь нитроглицерин, кидали бутылки с ним о камни, сбрасывали ящик с жестяными бутылками со взрывчатой смесью с высоты 2–3 метров, но ничего не происходило. Зато когда они залили пробуренное отверстие тем же нитроглицерином, затем насыпали туда пороха, вставили бикфордов шнур и зарыли в песок, то после того, как бегущее по бикфордову шнуру пламя добралось до пороха, грянул сильный взрыв. Таким образом, необходимое экспертное заключение было получено, а вот вопросом, насколько оно было честным и научно добросовестным, никто не задался.

К концу осени удачи вновь сменились неприятностями. Причем если удачи были, так сказать, гипотетическими, сулившими большие деньги, но где-то там, в будущем, то неприятности оказались вполне реальными и бьющими, что называется, под дых уже сейчас. Началось все с того, что немецкие и шведские газеты стали пестреть заметками о несчастных случаях при неосторожном обращении с нитроглицерином при транспортировке и работе с ним, а также об отравлениях при его приеме внутрь. Да, во всех случаях имело место нарушение озвученных запретов, но в любом случае выходило, что нитроглицерин не так уж безопасен, как уверяли рекламные брошюры.

Затем от Льюиса Бандмана пришло тревожное сообщение о том, что некий полковник Тальяаферро Пренстон Шаффнер оспаривает патент Нобеля и утверждает, что это он изобрел метод взрывания нитроглицерина путем детонации пороха. Это был тот самый полковник Шаффнер, который отбил у Эммануила Нобеля заказ на мины от шведского правительства, откровенный плагиатор и любитель промышленного шпионажа, человек без чести и совести, что подтверждало хотя бы то, что, оказавшись в США в период Гражданской войны, он переходил то на ту, то на другую сторону, чтобы всегда оказаться в стане победителей.

Но еще до этого, 5 ноября, мощный взрыв потряс центр Нью-Йорка. Как выяснилось в ходе расследования, причиной взрыва стала бутылка с нитроглицерином, привезенная молодым немецким эмигрантом в августе 1865 года в деревянном ящике и забытая в отеле, где он жил. Так как постоялец давно съехал, а из ящика распространялся неприятный запах, портье решил его выбросить. В тот момент, когда он с размаху бросил ящик в канаву, раздался взрыв такой силы, что все двери и окна отеля слетели с петель, стекла разбились, опорная мраморная колонна вестибюля рухнула, да и во всем квартале не осталось ни одного целого стекла. Чудом никто не погиб, но 24 человека получили ранения, не считая тех, кого сбило с ног взрывной волной.

Началось расследование, и лишь спустя неделю с лишним полиция поняла, что в ящике был нитроглицерин. Новость о том, что в результате взрыва всего одной бутылки нитроглицерина «весь Нью-Йорк мог быть стерт с лица земли», разумеется, покатилась по миру, а нью-йоркские репортеры тем временем докопались, что нитроглицерин прибыл из Гамбурга, где он в больших количествах производится неким господином Нобелем. В связи с чем у них возник резонный вопрос к гамбургской полиции: сознает ли она всю опасность производства этого вещества и какие меры безопасности принимает? Ну а у полиции, соответственно, появились вопросы к «некоему господину Нобелю».

Немудрено, что Новый 1866 год Альфред Нобель встречал в самом отвратительном настроении. Рост числа несчастных случаев с нитроглицерином во всем мире, грядущая тяжба с Шаффнером, окончание суда по делу отца, который в итоге был признан невиновным в убийстве, но приговорен к большому штрафу и выплате компенсаций, ни шатко ни валко идущие дела у братьев, да и на его заводах в Швеции и Германии хорошего настроения, увы, не прибавляли.

А впереди были новые, не менее тяжкие испытания.

* * *

Новый год начался для Альфреда с того, что полковник Шаффнер подал против него официальный иск, обвинив в краже патента в США. В конце января Нобель был вызван в американское консульство в Гамбурге для перекрестного допроса по поводу того, когда и как ему пришло в голову детонировать нитроглицерин способом, описанным в американском патенте. Пришлось рассказывать дотошным янки все с самого начала, то есть с профессора Зинина, и до конца – создания Нитроглицериновой компании.

Допрос проходил как раз на следующий день после письма Андриетты, в котором она писала, что счета за уход и лечение отца выросли до небес и на деньги Роберта и Людвига они продержатся максимум два месяца. «Будем надеяться, – добавляла мать, – что за это время мой маленький Альфред, если удача будет на нашей стороне, сможет провернуть что-нибудь выгодное». Дальше она писала, что ей совершенно не нравится идея сына ехать в Америку, жалела его за то, что на его голову свалилось столько невзгод, и (видимо, по поводу обиды на очередные претензии отца на авторство изобретения) призывала проявлять к отцу сострадание и терпимость, напоминая, что главной причиной его раздражительности является болезнь. Словно до того Эммануил Нобель был ангелом!

К этому добавлялось то, что еще в ноябре Карл Веннерстрём ушел с поста директора Нитроглицериновой компании, а сменивший его некий Берндес месяц спустя скоропостижно скончался. Альфред начал уговаривать Роберта переехать в Стокгольм и занять пост директора, вскоре к этим уговорам присоединился Людвиг и в конце концов Роберт согласился.

Словом, дел было так много, что, для того чтобы провернуть что-то выгодное и заодно расправиться с Шаффнером, надо было ехать в Америку, что Альфред и сделал в начале апреля 1866 года. 15 апреля он сошел с трапа парохода в Нью-Йорке. Была как раз первая годовщина убийства Линкольна, вдобавок в городе бушевала эпидемия холеры; Штаты все еще приходили в себя после недавней Гражданской войны, так что город выглядел мрачновато, и это не прибавляло Альфреду оптимизма.

А буквально через день на него навалились новые неприятности: 16 апреля в 13.15 во дворе транспортной компании Сан-Франциско прозвучал мощный взрыв. Как вскоре выяснилось, взорвались два ящика, которые компания должна была перевезти в Нью-Йорк, но из-за повреждения ящиков сняла их с борта в Сан-Франциско, чтобы решить, что с ними делать дальше. В результате взрыва погибли 17 человек; столько же получили тяжелые ранения. И это – не считая огромного материального ущерба, причиненного домам и офисам, расположенным в радиусе километра от места взрыва.

Так как после взрыва в Нью-Йорке у полиции уже был опыт расследования подобных происшествий, сразу же возникло подозрение, что причиной взрыва стала та же взрывчатая смесь Нобеля. Получателем груза оказался некий горный инженер из Калифорнии, заказавший его через поверенного Альфреда Нобеля в Нью-Йорке Отто Бюрстенбиндера. Вскоре выяснилось, что и сам Альфред, или, как его ошибочно назвали, Альберт Нобель тоже находится в Нью-Йорке, так что очень скоро в арендованную им неподалеку от Уолл-стрит квартиру явились полицейские, и Альфреду пришлось проследовать на допрос. Там он заявил, что находившиеся на таможне 12 ящиков с нитроглицерином – это всё, что он и его агент Бюрстенбиндер импортировали в США, после чего бургомистр отдал указание начальнику пожарной охраны немедленно вывезти ящики за черту города.

В последующие дни газеты усиленно нагнетали панику по поводу опасности нитроглицерина, в связи с чем в Сан-Франциско ввели строжайший запрет на его ввоз. Тут с большим опозданием, но, с другой стороны, как раз вовремя до США дошло сообщение о взрыве грузового судна «Европа», на котором находилось 70 ящиков с нитроглицерином. В результате погибло 60 человек, включая почти всех членов команды и два десятка грузчиков. Отто Бюрстенбиндер был арестован и остался в тюрьме на несколько недель, поскольку за него некому было внести 2500 долларов залога.

Альфред проходил по делу не как обвиняемый, а как свидетель, который мог в любой момент превратиться в обвиняемого, и эта перспектива, безусловно, сводила его с ума. На состоявшемся 25 апреля допросе он настаивал, что нитроглицерин нельзя назвать взрывчатым веществом в полном смысле слова, поскольку он детонирует только при температуре 360 градусов по Фаренгейту или при помощи созданного им детонатора. Взрыв в Сан-Франциско, по его версии, был вызван тем, что загорелись опилки в ящике, обеспечив нужную температуру для детонации. Но вслед за этим добавил, что «не претендует на то, что знает все обстоятельства, при которых нитроглицерин может взорваться». Эта его фраза на допросе вызвала немало саркастических шуток в прессе, так как явно противоречила его же утверждению, что нитроглицерин совершенно безопасен.

Ясно было одно: над всем его бизнесом, по крайней мере в США, нависла смертельная опасность. Юлиус Бандман был в ярости: у него на руках была большая партия разлитого по бутылкам из-под шампанского нитроглицерина, но теперь он не мог не только кому-либо его продать, но и найти место для его хранения. Пришлось сложить всю партию в лодку и поставить ее на якорь в самой дальней бухте Сан-Франциско.

В мае 1866 года Альфреду пришла в голову идея смешать в нужной пропорции опасный нитроглицерин с безопасным метанолом, что могло бы повысить безопасность взрывчатки при хранении. Но еще раньше, 20 апреля, он направил в «Нью-Йорк таймс» письмо, которое уже на следующий день было опубликовано. В письме говорилось следующее:

«После моего прибытия в этот город я с глубоким сожалением воспринял известие о двух несчастных случаях, произошедших с нитроглицерином в последнее время. Поскольку причины взрывов неясны, я надеюсь убедить ответственные органы и научные умы, что нитроглицерин – вещество менее опасное в хранении и обращении, чем порох. С этой целью я намерен в ближайшие дни провести ряд экспериментов, о времени и месте проведения которых будет сообщено через вашу уважаемую газету. До этого я настоятельно призываю общественность подождать с выработкой окончательного мнения, поскольку эти эксперименты дадут возможность четко оценить ситуацию.

Ваш покорный слуга Альфред Нобель

Нью-Йорк, 20 апреля 1866 г.».

С этого момента у него не оставалось иного выхода, кроме как выполнить обещание и провести такие эксперименты. Местом их проведения была выбрана каменоломня на углу 83-й улицы и Центрального парка – сегодня на этом месте расположен очень оживленный район, но тогда оно находилось на безопасном расстоянии от жилых домов. Публики было немного – человек двадцать журналистов, инженеров и ученых. Даже если и были еще желающие, то они просто не рискнули прийти.

Нобель начал с того, что швырнул бутылку с глицерином о скалу, та разбилась… и ничего не произошло. Затем он устроил сильный взрыв точно такой же бутылки, но уже с капсюлем-детонатором. Теперь настало время подтвердить его версию взрыва в Сан-Франциско. Положив канистру с нитроглицерином в ящик с опилками, он поджег последние сигарой, занялся огонь – и смесь взорвалась. «Если бы смесь была окружена песком, взрыва бы не было», – констатировал Нобель. После этого он поведал собравшимся, что изобрел новый способ безопасной транспортировки нитроглицерина – смешивание его с метанолом.

Эксперимент длился два часа, но явно убедил далеко не всех зрителей. Многие вспоминали его недавние показания в суде и делали акцент на том, что Альфред Нобель сам не знает всех свойств нитроглицерина, а также того, как они меняются при длительном хранении.

Неожиданно в защиту Нобеля и его изобретения выступил профессор химии Нью-Йоркского университета Чарльз Сили. Он опубликовал в престижном журнале «Американская наука» статью о результатах своего исследования причины взрыва в отеле. Профессор пришел к однозначному выводу: нитроглицерин очень опасен, и тот, кто заявляет обратное, лжет самому себе и вводит в заблуждение человечество. Но на вопрос о том, значит ли это, что нитроглицерин следует запретить, Сили ответил категорическим «нет».

«Мы не можем позволить себе отказаться от вещества, имеющего столь широкое применение, не можем смириться с тем, что наша наука и таланты изобретателей не смогут найти способа сделать его безопасным. Смею предположить, что в ближайшее время нитроглицерин станет считаться куда менее опасным, чем порох, и превзойдет его по всем статьям: в ближайшие несколько лет годовые объемы потребления нитроглицерина в Соединенных Штатах достигнут миллиона фунтов», – писал Чарльз Сили.

«Должны ли мы запретить острые инструменты, пар и порох с учетом всего невежества и бездумия, какое существует в мире? Давайте вместо этого воспринимать то, что мы называем несчастьями, как указания на то, что надо чему-то научиться, что-то изобрести», – объяснял он далее, обосновывая один из основных принципов научно-технического прогресса.

Но куда большее влияние, чем статья профессора химии, на общественное мнение оказала позиция сенатора от Мичигана Захарии Чендлера, который выдвинул законопроект (возможно, отстаивая интересы порохового магната Генри Дюпона) о запрете на транспортировку нитроглицерина и введении смертной казни за нарушение этого запрета, поскольку оно может привести к гибели множества людей.

Но тут Альфред Нобель неожиданно обрел нового союзника в лице… полковника Шаффнера. Выступая 11 мая в суде в качестве эксперта по делу Отто Бюрстенбиндера, тот заявил, что уже много лет работает с нитроглицерином и что Нобель совершенно прав, когда говорит, что это вещество куда менее опасно, чем порох, а все несчастные случаи объясняются неправильным обращением с ним. Услышав это, сидевший в зале Альфред воспрянул духом и попросил слова. В своем выступлении он использовал придуманную им на ходу (не зря в душе он считал себя прежде всего поэтом) блестящую метафору. Разница между порохом и нитроглицерином, сказал он, подобна разнице между дикой собакой и дрессированным слоном: первая опаснее, так как может кинуться на тебя в любую минуту, но второй куда страшнее, если его раздразнить.

В тот день изменилось и отношение Альфреда к полковнику Шаффнеру. Не в том смысле, что он поменял о нем мнение как о человеке – нет, он понимал, что имеет дело с совершенно аморальным типом. Но вместе с тем он пришел к выводу, что такого проходимца, обладающего вдобавок немалыми связями в Конгрессе, лучше иметь в качестве союзника, чем врага. Сразу после заседания суда 11 мая Нобель и Шаффнер начали переговоры и уже 16 мая пришли к соглашению, по которому полковник уступает Нобелю американский патент в обмен на то, что Альфред за один доллар продает ему право на использование своей смеси в военных целях. Вскоре после этого они вместе появились в Вашингтоне и провели экспериментальные взрывы, призванные успокоить военных и политиков.

Вскоре Бюрстенбиндер был выпущен из тюрьмы, а все обвинения с него были сняты, поскольку было доказано, что он не мог быть виновен в нарушении техники безопасности при транспортировке груза в Сан-Франциско.

Связи Шаффнера в Конгрессе, как и рассчитывал Нобель, принесли свои плоды: торговая комиссия, обсуждавшая опасность нитроглицерина, отказалась принять радикальное мнение Чендлера о том, что даже просто транспортировку нитроглицерина следует приравнять к умышленному убийству. Она приняла более здравый вариант закона, по которому нарушение правил транспортировки опасного вещества каралось тюремным заключением на срок до 10 лет – как за убийство по неосторожности. 28 июня Конгресс принял новый закон о нитроглицерине, в котором говорилось, что его транспортировка должна осуществляться только безопасным способом, придуманным тем же Шаффнером, – в железных канистрах, покрытых гипсом. Таким образом, любой производитель и перевозчик нитроглицерина в США должен был автоматически отчислять Шаффнеру полагающиеся ему деньги – и тот оказывался в огромном выигрыше, хотя на самом деле безопасность его метода транспортировки на практике доказана не была.

На дворе уже стояло лето, когда на восточное побережье США навалилась сильная жара – такая же, как в наше время, а то и похуже, хотя никто тогда не помышлял о глобальном потеплении. Поскольку никаких способов охлаждения тогда еще не знали, ежедневно от жары в Нью-Йорке и других городах побережья умирали сотни людей. Понятно, что Альфред, совершенно не привыкший к такому климату, чувствовал себя из рук вон плохо; его обычные недуги еще больше усугубились, и он мечтал о том, чтобы как можно быстрее убраться из Соединенных Штатов, которые его окончательно разочаровали.

Однако до отъезда надо было успеть сделать массу дел. Теперь, когда у него на руках был американский патент на взрывчатку с капсюлем-детонатором, он зарегистрировал в США «United States Blasting Oil Company» («Американскую компанию взрывчатого масла») и стал искать себе нового партнера вместо дискретировавшего себя Бюрстенбиндера, который вдобавок заключал сделки на поставку нитроглицерина за его спиной, что, собственно, и стало причиной взрыва в Сан-Франциско. Такого партнера он нашел в лице бизнесмена Исраэля Халля, с которым его отец вел дела еще в Петербурге. Халль быстро развернул процесс превращения компании в акционерное общество с уставным капиталом в один миллион долларов.

«Невероятно толковый человек и, что здесь неслыханно и почти сказочно, – кристально честен», – писал Альфред из Нью-Йорка Роберту о Халле. Многие исследователи видят в этой характеристике опровержение мнения о том, что Альфред Нобель по натуре был антисемитом. Увы, высказываний, которые подтверждают эту черту его личности, куда больше. Скорее тут идет речь об известном выражении, гласящем, что у каждого антисемита есть друг-еврей.

Когда ему показалось, что в Нью-Йорке дела более или менее начали если и не налаживаться, то «устаканиваться», пришла страшная весть из Гамбурга: 12 июля в Крюммеле в деревянном сарае произошел пожар. Хранившийся там нитроглицерин сдетонировал, грянул колоссальный взрыв, в результате которого погиб один из рабочих и пострадали близлежайшие постройки. Как выяснилось позже, работники Нобеля, не дождавшись, когда будет построено постоянное здание завода, решили производить нитроглицерин в сарае, нарушив все правила техники безопасности. Находись Альфред в Крюммеле, взрыва бы, безусловно, не произошло.

Но кого это интересовало? На братьев Винклеров обрушилась волна общественного возмущения, против компаньонов Альфреда были выдвинуты огромные иски, в мгновение ока сделавшие их банкротами. Отсутствовавшему в стране Нобелю было направлено указание немедленно вывезти весь нитроглицерин из Крюммеля. Одновременно появились новые правила перевозки нитроглицерина – с военным эскортом и черными предупреждающими флагами на судах. Пресса неистовствовала; любое упоминание нитроглицерина вызывало возмущение. Все это означало только одно: ничего хорошего Альфреда в Гамбурге не ждет – в продолжение его американских бед последуют новые судебные и финансовые неприятности, которые сразу после приезда нужно будет как-то решать. Кроме того, он просто представить не мог, как взглянет в лицо братьям Винклер, и одна мысль о том, что они про него сейчас думают, выводила его из равновесия.

В начале августа 1866 года Альфред наконец покинул Штаты, дав себе обещание, что ноги его больше не будет в этой варварской стране. В письмах братьям он констатировал, что «народ здесь предприимчив, но мошенничество в целом настолько распространено, что это отпугивает людей… Получить здесь оплату настоящими деньгами за свое изобретение невозможно», а «единственной странностью» в законах Нью-Йорка является то, что «одна половина города существует за счет того, чтобы добиваться ареста и наказания второй половины на ложных основаниях».

Дорога в Европу оказалась необычайно тяжелой: океан штормило, и морская болезнь усугубила головные боли, несварение желудка и прочие давние неприятности со здоровьем. Оглядываясь назад, Альфред сознавал, что до сих пор занятия с нитроглицерином принесли ему куда больше неприятностей, чем денег. Вдобавок ко всему, теперь даже он не мог отрицать его опасность и способность уносить жизни десятков, а то и сотен тех людей, кто с ним соприкасается. Гремучий дьявол словно издевался над ним и его надеждами, и перед ним было два пути: либо вообще отказаться от работы с ним и перейти на что-то другое, либо поставить его на колени, обуздать и сделать ручным.

В итоге он выбрал второе: во что бы то ни стало найти путь, который сделал бы обращение с нитроглицерином безопасным до тех пор, пока не придет время использовать его для взрыва. Проще говоря, надо было засадить гремучего дьявола в клетку, из которой люди могли бы выпускать его по своему усмотрению, когда им понадобится эта самая его гремучесть. Определенную надежду на такое решение вселяла идея растворять нитроглицерин в метаноле, которую еще предстояло тщательно проверить. Но вместе с тем в голове Альфреда уже начала крутиться другая мысль, и он вновь и вновь возвращался к сказанным им в Нью-Йорке словам, что если бы взрывчатая смесь была упакована в песок, а не в горючие опилки, взрыва в Сан-Франциско можно было бы избежать.

«Песок, песок, песок…» – стучало у него в висках, отзываясь дополнительной болью каждый раз, когда пароход снова и снова подбрасывало на волне.

Глава четвертая

Динамит начинается

Что мне с высоких дивидендов?! Оно, конечно, пускай будут, только самое главное все же победа труда, предприимчивости, инициативы. Эта победа дороже денег.

Эммануил Нобель

Когда 11 августа 1866 года Альфред сошел с трапа корабля в Гамбурге, скандал вокруг нитроглицерина был в самом разгаре. На причале его встречал Людвиг, который по дороге в Стокгольм намеревался поговорить с братом. Разговор, разумеется, пошел о родителях – о том, что отец, слава Богу, вроде приходит в себя и, хотя все еще не может ходить и с трудом говорит, буквально фонтанирует идеями. Это, конечно, просто замечательно, так как показывает, что мозг старика в результате инсульта не пострадал, но проблема заключается в том, что он требует у сыновей деньги на реализацию этих, зачастую совершенно безумных идей. Например, сейчас он предлагает тренировать тюленей, чтобы те подкладывали мины под корабли.

Идея, кстати, оказалась живучей: к идее дрессировки тюленей и дельфинов-камикадзе в годы Первой мировой войны обращался знаменитый дрессировщик Владимир Дуров, а затем в 1960-е к ней вернулись в США и СССР, но в итоге это направление было признано бесперспективным. Понятно, что Людвиг не собирался давать отцу деньги на подобные глупости, но в разговоре с Альфредом он ясно дал понять, что считает обеспечение достойной старости родителей задачей всех трех братьев и ждет от каждого равного участия.

Альфред с этим и не спорил, но проблема заключалась в том, что у него попросту не было денег. Ни для себя, ни для родителей, ни для компаньонов Винклеров, надеявшихся, что Нобель явится из США с крупной суммой и покроет хотя бы часть их убытков. С большим трудом Альфред взял себя в руки и начал действовать. Первым делом он приступил к вывозу по указанию властей всего нитроглицерина из Крюммеля, так как невыполнение грозило судом и штрафом, оплачивать который у него просто не было средств. Он велел погрузить весь запас взрывчатой смеси на баржу, которую поставил на якорь посреди Эльбы. На этой же барже он устроил лабораторию, в которой тщательно проследил все стадии производства нитроглицерина и разработал свод правил, гарантирующих безопасность его производства. Правила оказались эффективными – больше на заводах Нобеля взрывов не было.

Затем Альфред сел писать официальное письмо правительству герцогства Лауэнбург, продумывая каждое слово. Он начал с принесения извинений за несчастный случай и объяснений, почему он произошел, особо подчеркнув то, что хочет восстановить подорванное доверие к нему и его работе. Затем он давал гарантию, что нитроглицерин в чистом виде никогда больше не покинет территорию его завода, так что этот вопрос может считаться решенным. Далее Альфред сообщал, что разработал совершенно безопасную технологию получения нитроглицерина и для ее соблюдения принял на работу в качестве директора завода «опытного химика», «надежного прусского лейтенанта артиллерии» Карла Диттмара. Завершалось письмо просьбой к властям герцогства после окончания строительства его нового завода прислать на предприятие опытных инспекторов, в присутствии которых он проведет несколько экспериментов, доказывающих, что его новый продукт совершенно безопасен.

Откуда он взял деньги на баржу, достройку завода, найм Диттмара и все остальное, так и осталось неизвестным. Возможно, определенную сумму ему все-таки «подбросил» Людвиг, какие-то деньги принесла еще действующая Нитроглицериновая компания в Швеции, а что-то было взято в виде займов у частных лиц под залог его акций в компаниях в Швеции и США.

Говоря о «новом продукте», Альфред в момент написания письма имел в виду раствор нитроглицерина в метиловом спирте, опыты с которыми и в самом деле показали, что он безопасен при транспортировке. Но, во-первых, для обратного извлечения нитроглицерина требовалась перегонка, которая была небезопасна и весьма хлопотна. А во-вторых, как справедливо указывали его критики, метанол был сам по себе ядовитым веществом, и факт этот к тому времени был известен любому химику. В-третьих, жидкая взрывчатка однозначно была не только опасна, но и крайне неудобна как для транспортировки, так и для хранения и прямого использования; с этой точки зрения обычный порох был куда предпочтительней.

Следовательно, раствор нитроглицерина в метаноле никак нельзя было считать решением проблемы – его безопасность лишь давала необходимую отсрочку, и не более. Кардинальным же решением было бы применение нитроглицерина в смеси с каким-нибудь твердым пористым материалом – чтобы такую взрывчатку было легко перевозить и брать в руки. Идея эта была не нова – Альфред не мог не знать, что еще во времена Крымской войны Петрушевский пробовал смешивать нитроглицерин с порохом, чтобы получался его твердый раствор в порохе, а не наоборот, но в итоге потерпел неудачу.

В конце лета Альфред дал Теодору Винклеру задание попытаться найти пористый материал, который мог бы абсорбировать нитроглицерин так, чтобы затем его можно было извлечь обратно. Одновременно он начал и сам производить эксперименты в этом направлении, испытывая десятки материалов: бумагу, гипс, уголь, кирпичную пыль, опилки, вату…

Решение, как всегда, пришло неожиданно. Еще когда Альфред только намеревался купить завод в Крюммеле, Винклер обратил его внимание на кизельгур – серо-белый или светло-коричневый песок, в изобилии встречавшийся на побережье Эльбы (да и во многих других местах планеты). Кизельгур (он же диатомит, он же инфузорная земля, он же горная мука) образуется при осаждении на дно водоемов кремниевых останков крошечных водорослей. Девяносто процентов его объема приходится на поры, способные жадно впитывать жидкости; он совершенно инертен, то есть является отличным абсорбентом, и вдобавок из-за своей распространенности и доступности баснословно дешев.

Более того, еще в 1865 году Альфред Нобель стал использовать кизельгур в качестве наполнителя в ящиках, в которые упаковывались бутылки с нитроглицерином. Именно отсюда и берет свое начало известная версия о том, что в 1866 году одна из бутылок дала течь, в результате чего нитроглицерин смешался с кизельгуром и тот его полностью поглотил. Затем Нобель обратил внимание, что пропитанный нитроглицерином песок взрывается с помощью нитроглицерина почти с той же силой, что и сам нитроглицерин – и так, в результате случайности, был изобретен динамит.

На самом деле, разумеется, речь идет лишь о легенде, еще менее достоверной, чем легенда об открытии Ньютоном закона всемирного тяготения. Нет, динамит появился на свет благодаря тяжелому и кропотливому исследовательскому труду, заслуживающему куда больше уважения, чем случайная удача. Сам Альфред Нобель высказался по этому поводу совершенно определенно: «Я, безусловно, никогда не замечал ни одной случайной утечки нитроглицерина в кизельгуровую упаковку в таком количестве, чтобы образовать пластичный или хотя бы влажный материал, и идея такой случайности изобретена, должно быть, теми, кто принимает предположения за действительность. Что, в самом деле, привлекло мое внимание к использованию инфузорной земли для динамита, так это ее чрезмерная легкость в сухом виде, что свидетельствует, разумеется, о ее большой пористости. Следовательно, динамит появился не в результате случайности, а потому, что я с самого начала видел недостатки жидкой взрывчатки и искал способы им противодействовать».

Но эти слова будут сказаны много позже. А тогда, осенью 1866 года, в лаборатории в Крюммеле и на барже эксперимент следовал за экспериментом. Бо́льшую часть этого времени Альфред жил на директорской вилле Диттмара и его супруги и выезжал в Гамбург лишь по необходимости. Что действительно не исключено, так это то, что первые опыты с кизельгуром он начал еще в 1864-м или 1865 году, и именно поэтому на обратном пути в Европу у него так настойчиво стучало в мозгу слово «песок»: сама идея динамита уже начала оформляться у него в голове, подталкивая к шагам в нужном направлении.

Постепенно он пришел к выводу, что ни один абсорбент не может ни по свойствам, ни по цене сравниться с кизельгуром. Начав экспериментировать с пропорциями этой смеси, Альфред в итоге пришел к заключению, что оптимальной является четверть песка и три четверти нитроглицерина – масса в итоге получалась сухой по консистенции. Правда, тут же выяснилось, что получившаяся смесь «ни черта не желает загораться». Это было немалым преимуществом и недостатком одновременно и требовало экспериментально определить оптимальную мощь капсюля-детонатора.

Но главное было уже сделано: на свет появилась принципиально новая мощная взрывчатка, основанная на нитроглицерине, но совершенно безопасная в обращении до тех пор, пока не зажжешь подведенный к ее капсулю бикфордов шнур. «Гремучий дьявол» был наконец посажен в клетку, выдрессирован и теперь послушно повиновался ударам бича «дрессировщика».

И это было, без сомнения, эпохальное изобретение, призванное перевернуть мир. А именно ради этого – чтобы перевернуть мир, сделать его лучше и оставить свое имя в памяти человечества – жил и работал Альфред Нобель. Эта цель была той тайной страстью, которая сжигала его всю жизнь; деньги же никогда не были для него главным. Во всяком случае, если бы они были главным, он вполне мог заработать их в неменьшем количестве другим, куда менее хлопотным путем.

* * *

Официальной датой создания динамита (еще не имевшего этого названия) можно считать середину октября 1866 года, когда в Крюммель прибыла назначенная правительством Лауэнбурга инспекция. Сначала Нобель продемонстрировал инспекторам, какого высокого уровня безопасности можно достичь, смешав нитроглицерин с метанолом, а затем и с кизельгуром, и те вроде бы были полностью удовлетворены.

В ноябре он получил официальное разрешение на производство нитроглицерина, но с условием, что перед вывозом с предприятия тот должен быть переведен в невзрывоопасное состояние. Так как метанол, напомним, был ядовитым и во время работы с ним у рабочих часто начинались головные боли, а также тошнота и рвота, было окончательно решено перейти на использование кизельгура.

Компаньоны торопили Альфреда с началом массового производства новой взрывчатки, и их можно было понять: они до сих пор не выплатили штрафы и компенсации за июньский взрыв. Но Альфред на этот раз твердо решил никуда не спешить, взвесить все до конца и подготовить продукт, который вернет доверие к нитроглицерину и завоюет мировой рынок. К концу 1866-го или началу 1867 года он пришел к окончательному решению о том, в какой форме хочет продавать свое изобретение: завод в Крюммеле начал производить из смеси нитроглицерина и кизельгура круглые шашки, подходящие по размерам к наиболее распространенному диаметру скважин, а чтобы не пачкать руки, шашки стали заворачивать в пергаментную бумагу.

В декабре, после серии успешных испытаний новой взрывчатки на прусских рудниках, Альфред поделился с Робертом своей новой идеей и призвал его вместе с его другом и помощником Алариком Лидбеком проверить новшество в деле. Так как кизельгур в Швеции не встречается, Роберт использовал другой известный абсорбент – древесный уголь, но результат тоже получился впечатляющим. «Пророчу этому делу большое будущее и сделаю все для его реализации», – писал Роберт брату в совершенном восторге.

Ранней весной 1867 года Альфред решил, что пришло время для получения патента на свое изобретение – для начала в Великобритании, стране, с которой у него, в отличие от России, Германии и США, пока не было связано никаких неприятностей, но перед культурой, а точнее, поэзией которой он преклонялся. Возник вопрос, как именно назвать его новое детище, и Альфред решил посоветоваться по этому поводу с Робертом, Людвигом и Лидбеком. Поначалу он предлагал назвать новую взрывчатку «новым порохом», «исполинским порохом» и даже в шутку «арлекином», добавляя, что название в принципе может быть каким угодно.

Любопытно, что Людвиг предложил назвать взрывчатку «нобелином». Это, кстати, и в самом деле было удачное название, которое вдобавок обессмертило бы их фамилию. Однако Альфред почему-то на это не пошел. Может быть, потому, что Людвиг прислал это предложение слишком поздно, когда заявка была уже отослана и в ней изобретение было названо «динамитом» от греческого δύναμις – то есть «сила». Ингрид Карлберг вполне логично связывает это название с тем, что незадолго до подачи патента Альфред побывал на Всемирной выставке в Париже, где был весьма впечатлен демонстрацией генератора электротока Вернера фон Сименса, который тот назвал динамо-машиной.

7 мая 1867 года британский патент был получен. За ним 19 сентября последовал шведский, потом норвежский, американский, немецкий… Наверное, самое время написать, что так началось победное шествие динамита по миру, но не будем торопиться. Репутация нитроглицерина в мире была настолько испорчена, что его производство, транспортировка и использование во многих странах были связаны с немыслимыми ограничениями, а порой и просто запрещены. Доказать, что динамит – это уже «не совсем нитроглицерин», было сложно, а подчас и невозможно, так что нередко приходилось отправлять его опытные образцы за границу под видом «персидского порошка против насекомых» или в ящиках с надписями «Осторожно! Стекло!», «Не бросать! Фарфор!» и т. п.

В итоге всего в 1867 году было произведено 11 тонн динамита – слишком мало, чтобы принести ощутимый доход и покрыть все прежние убытки. Вдобавок новое изобретение значительно осложнило отношения Альфреда с близкими ему людьми. Винклер и Бандман обиделись на него за то, что он создает предприятия за рубежом, в то время, если динамит действительно безопасен при транспортировке, его, по их мнению, надо было производить только в Крюммеле – хотя бы в благодарность за то, что они сделали для Альфреда. Эммануил Нобель вообще не понял, зачем этот самый динамит нужен, уверил себя, что сын создал его только для того, чтобы не делиться с ним его долей за взрывчатую смесь, и, само собой, смертельно обиделся. Наконец, у него резко обострились и отношения с директором завода в Крюммеле Карлом Диттмаром – «надежный прусский офицер» на поверку оказался проходимцем.

В августе 1867 года Альфред Нобель был уже на самом краю финансовой пропасти и в письме Роберту признавался, что если созданная им компания «Нобель и Ко» «сможет преодолеть все трудности в сентябре и октябре, то это будет чудо из чудес», а если этого не произойдет, то он потеряет шведские акции и патент и останется попросту нищим банкротом.

Жизнь между тем продолжала наносить ему удар за ударом. В сентябре внезапно, во время поездки в Калифорнию скончался Теодор Винклер. Затем с подачи брата вроде бы забрезжила надежда на применение динамита в военных целях в России – Людвиг на глазах артиллерийского офицера взорвал с помощью динамита несколько чугунных болванок, и на того это произвело такое впечатление, что он доложил генералу, и дальше это пошло вверх по инстанциям.

Альфред, узнав об этом, необычайно воодушевился. «Во-первых, я очень нежно отношусь к России, к тому же думаю, что если мы положим все европейские страны на одну чашу весов и Россию на другую, то она в этом отношении перевесит», – писал он Роберту в одном из писем.

«Когда ты собираешься ехать в Петербург? Поверь мне, это единственная страна, где имеет смысл вести дела, если только ты не продаешь ночные колпаки», – торопит он его в следующем.

«Пусть эти сонные мухи, педанты и ленивцы спокойно спят в своих парижских кроватях: они не примут никакого решения, пока не “попробуют на вкус”. <…> В России, напротив, мы встретим всяческую добрую волю, и к тому же разумных людей», – пишет он в третьем.

В те дни Альфреду начинают, как когда-то его отцу, кружить голову различные идеи создания бомб для русской армии. В декабре, когда Роберт находился в Копенгагене, он получил телеграмму Военного министерства с требованием немедленно явиться в Петербург. Вскоре он уже был в российской столице, но поездка оказалась напрасной – сделка не состоялась. У Роберта сложилось впечатление, что его просто заманили в ловушку с целью узнать секрет изобретения брата, но он оказался достаточно предусмотрительным и сумел сохранить его в тайне.

Под самый занавес года произошла трагедия в Ньюкасле – здесь, в подвале пивного бара, полгода пролежали тридцать жестяных канистр с нитроглицерином. Никто долго не обращал на них внимание, но когда стало известно, что внутри нитроглицерин, началась паника, была вызвана полиция, в поднявшейся суматохе несколько канистр взорвалось и пять человек погибло. А так как с Англией после получения патента у Альфреда были связаны особые надежды, то в сочельник ему пришлось засесть за письмо в «Таймс», чтобы объяснить, что несчастный случай произошел исключительно из-за неправильного обращения с веществом.

Сам он в это время находился на грани отчаяния. «Я хочу лишь одного: добиться столь независимого положения, чтобы я мог начать заниматься тем, что мне нравится, освободившись от этих трижды проклятых невзгод», – признается он в написанном в те дни письме Роберту. Но исполнение этой мечты на тот момент казалось невозможным.

Оставалось надеяться, что новый, 1868 год будет счастливее.

* * *

12 февраля Шведская академия наук присудила Альфреду и Эммануилу Нобелям Леттерстедскую премию – одну из самых престижных в стране наград за выдающиеся достижения в области науки, литературы, искусства, а также за изобретения, «имеющие практическую ценность для человечества». Премию можно было получить наличными в 1000 риксдалеров либо часть деньгами, а часть в виде медали. Испытывавшие колоссальные финансовые трудности Нобели, как нетрудно догадаться, выбрали именно медаль. И это говорит о них если не все, то многое!

Но высокая награда вызвала у Альфреда смешанные чувства. С одной стороны, она, безусловно, приятно щекотала его самолюбие. Но с другой – он опасался, что присуждение премии ему и отцу одновременно даст Эммануилу повод начать претендовать на изобретение динамита, что в итоге может сильно осложнить его продвижение в мире.

Ингрид Карлберг так описывает возникшую ситуацию: «После оглашения премии Альфред отпустил несколько раздраженных комментариев по поводу того, что награду получил и отец. Смитт обратил внимание на такой недостаток скромности и получил от Альфреда гневный ответ. “Как ты мог вообразить, что меня волнует, в какой степени А или И фигурируют в списке паяцев у журналистов или публики? Тут ты в корне ошибаешься”. Альфред пояснил, что его возражения касались лишь формальных проблем, которые могут у него возникнуть с его патентами на динамит после того, как в этой связи был упомянут его отец». Тогда же он писал Роберту: «Ты можешь организовать дело так, чтобы папа получил всю премию академии, но только не за динамит, ибо тому мешает пристойность». Он пояснял, что, если динамит будет упомянут в мотивировке, он рискует лишиться права запрашивать патент на собственное изобретение.

Огромное нервное и физическое напряжение второй половины 1867-го и начала 1868 года рано или поздно должно было дать о себе знать, и зимой Альфред, как обычно, свалился в постель с жаром, болями в животе и прочими недомоганиями, отчаянно пытаясь продолжать в этом состоянии работать. К весне он наконец немного окреп и тут же направился в Великобританию, везя с собой приблизительно 25 килограммов динамита. Это было более чем рискованно: в случае, если бы Нобель был пойман с этим контрабандным грузом, ему грозило бы, как минимум, два года тюрьмы и 500 фунтов штрафа. В одном из писем Роберту он писал, что если и в самом деле будет арестован, то предпочтет покончить с собой, чем сидеть в камере, – это ясно свидетельствует, в каком тяжелом душевном состоянии он находился в те дни.

К счастью, все обошлось. Альфред побывал на каменоломнях и рудниках в Шотландии, Уэльсе и Девоншире, где провел показательные взрывы, надеясь привлечь внимание местных промышленников к динамиту. В сущности, это были не взрывы, а презентации, каждая из которых завершалась дружеским обедом с прекрасным шотландским виски и джином, однако заказов в итоге оказалось до обидного мало.

Затем наступило лето, в течение которого одно несчастье, как и прежде, следовало за другим. Сначала погиб его агент в Бельгии – человек, с которым он успел сблизиться и подружиться. «До сих пор ни одно событие, кроме того, что случилось в Хеленеборге, не потрясало меня настолько», – признавался он в письмах. 11 июня в Винтервикене произошел взрыв в лаборатории, в результате которого погибли 14 человек, в том числе две девочки 12 и 13 лет. Взрыв был такой силы, что от здания не осталось даже фундамента. Тела убитых, а точнее, их разбросанные вокруг останки, были в таком состоянии, что опознать их было невозможно.

Начальник лаборатории, друг Альфреда и Роберта Аларик Лидбек чудом выжил – он как раз собрался на работу и открыл дверь своей квартиры, когда раздался взрыв. Роберт в тот день тоже собирался пойти утром в лабораторию, в здании которой у него были две жилые комнаты, но из-за жены и детей задержался дома.

Если до взрыва в Винтервикене Швецию с полным правом можно было назвать самой либеральной страной по отношению к нитроглицерину, то после этого все изменилось. 24 июля вышло постановление правительства о запрете на продажу и транспортировку вещества, которое, впрочем, не распространялось на «более безопасный» динамит.

Но к этому времени и в Швеции, и в Англии, и в других странах Европы как раз и начали происходить долгожданные перемены в отношении к динамиту. Неожиданно владельцы рудников и подрядчики по строительству железных дорог выступили с резким протестом против запрета, заявив, что он «ставит под удар всю их деятельность», так как без взрывчатых веществ Нобеля они не смогут продолжать ее прежними темпами. Правда, при этом они настаивали, чтобы им разрешили работать с нитроглицерином, поскольку динамит, по их мнению, имел куда меньшую эффективность. Начавшаяся в Швеции борьба между властями и промышленниками была, безусловно, добрым знаком для Альфреда Нобеля и придала ему новые силы.

Последующее расследование показало, что результатом взрыва в Винтервикене было небрежное обращение с нитроглицерином одного из рабочих, и «гремучий дьявол» был реабилитирован. Прошло несколько месяцев, и в ноябре Роберт попытался через своего агента заинтересовать динамитом правительство Франции. Снова забрезжила надежда на крупный заказ, и снова она была похоронена пришедшим из Парижа отказом. Таким образом, 1868 год оказался для Нобелей не лучше предыдущего.

* * *

Любопытно, что именно в это время Альфред вновь серьезно задумывается о литературной карьере. Толчком к возвращению к литературному творчеству стала случайная встреча в поезде с пастором Чарльзом Лесингемом Смитом. Они разговорились, и пастор, преподававший математику в христианском колледже, оказался таким же страстным любителем литературы, как Альфред, причем их вкусы и пристрастия явно совпадали. Слово за слово – и оба признались друг другу, что тоже пишут стихи.

Осенью 1868 года пастор прислал изданный им за свой счет сборник стихов, и они показались Альфреду глубокими и достаточно мастерскими. Он поспешил отправить Смиту хвалебный отзыв, а заодно приложил к письму английскую версию своей большой поэмы «Загадка» и попросил пастора высказать свое мнение, заверяя, что критика для него будет не менее ценна, чем похвала.

Ответ пастора пришел в октябре и буквально окрылил Альфреда. ««Ваши прекрасные качества не позволят вам надолго оставаться в холодной тени скептицизма, если вы все еще пребываете в ней. Помимо некоторых пассажей, о которых Вы сами, похоже, сожалеете, и меня радует, что они не вошли в то масштабное сочинение, которое Вы создали. Мысли столь оригинальны и блестящи, хотя и не всегда истинны, что ни один читатель ни на мгновение не сможет пожаловаться на скуку или заявить, что ему не хватает “легкой звенящей рифмы” – как при чтении “Потерянного рая”. Я счел бы это сочинение завидным успехом у англичанина, но тем более восхищения оно заслуживает, когда сочинитель иностранец», – писал Лесингем Смит.

Дальше он отмечал, что среди 425 строк поэмы нашел лишь шесть посредственных, а все остальные просто замечательны. Если Альфред в состоянии написать такую поэму на английском, то какой же шедевр он может создать на родном шведском? Далее пастор писал, что ему очень хотелось бы увидеть Альфреда снова, приглашал к себе в Девоншир и выражал уверенность, что со временем, как в случае Мильтона, его талант приобретет еще большую силу.

Насколько искренен и объективен был этот отзыв? Вопрос непростой, однако не вызывает сомнения, что он значительно поднял настроение Альфреда и его уверенность в своих литературных способностях. Хотя бы потому, что это отнюдь не было мнением невежи, ничего не смыслящего в литературе, – напротив, пастор Смит был блестящим знатоком мировой поэзии. Мнение такого читателя и в самом деле дорогого стоило.

Видимо, именно этим объясняется то, что Альфред той же осенью с утроенной силой взялся за начатый им роман «Сестры», который задумывал опубликовать анонимно. В центре романа должна была находиться судьба трех сестер. Первая из них, которую он назвал Амалией, была сексуальной, обворожительной, но глупой и «никогда не думала ни о чем, кроме удовольствий». Вторая – София – была, напротив, умной, образованной, с чувством юмора, но, увы, не вызывала ответного отклика в сердце и других частях тела главного героя. Наконец, в третьей – «истинной жемчужине» по имени Александра, – должны были сочетаться все достоинства, так что она явно не случайно носит имя героини его юношеских стихов.

Воодушевленный письмом пастора, Альфред отправил пролог к своему роману Роберту, с просьбой посмотреть, насколько правильный в нем шведский, а также показать текст дяде Альселю и еще некоторым знакомым, чтобы они его оценили. При этом он всерьез писал, что, возможно, придет день, когда «мне придется использовать свое перо как крючок, чтобы прокормиться, поскольку не хочу дать волю своему желанию взяться за веревку, которое в последнее время становится все более ощутимым».

Биографы Нобеля, безусловно, правы, когда говорят, что этот роман был продиктован тоской Альфреда по подлинной любви, его поисками той женщины, с которой ему хотелось бы соединить свою жизнь, – поисками, которые с каждым годом казались ему все более безнадежными.

Но что касается его писательского таланта…. Увы, дошедшие до нас отрывки из романа «Сестры» оставляют жалкое впечатление: ходульные образы, слишком вычурные, оторванные от реальной жизни диалоги, масса литературных штампов.… То есть по большому счету это было не более чем жалкое подражание романам сестер Бронте.

Такая проза не могла принести ни денег, ни славы. Так что на самом деле Альфреду Нобелю не оставалось ничего, кроме как писать в «стол» и идти по жизни предназначенным ему путем, не менее важным для человечества, чем путь тех великих писателей и поэтов, что были его кумирами.

Глава пятая

Кому война, а кому мать родная

Успех подстегивает Нобелей больше, нежели провалы. Мы уже так много в этом мире пережили, что пора бы ветру повернуть – не обязательно на попутный, достаточно, если не нужно будет все время лавировать.

Людвиг Нобель

Последующие годы стали для Альфреда Нобеля временем напряженного труда по продвижению своего взрывчатого детища, в течение которого он не раз переходил от отчаяния к надежде и снова к отчаянию. Испытания динамита на рудниках следовали одно за другим, но количества заказов это не увеличивало. Скорее наоборот: среди воротил горной промышленности Европы росло разочарование его мощностью, и теперь в профессиональных кругах новую твердую взрывчатку презрительно называли «разбавленным нитроглицерином». Все громче звучали требования вернуться к обычному нитроглицерину при всей опасности обращения с ним – судя по всему, жизни рабочих волновали промышленников того времени в последнюю очередь.

Хотя истина лежала на поверхности: следовало просто увеличить количество закладываемого динамита, чтобы получить взрыв той же силы, что с нитроглицерином, но куда более безопасный в исполнении. Понятно, что динамит стоил дороже, но даже на том этапе разница в цене была не так уж велика и покрывалась хотя бы за счет экономии на выплате компенсаций семьям погибших рабочих. Так что дело тут было не столько в цене и мощности взрывчатки, сколько в обыкновенной косности, всегда замедляющей продвижение любых инноваций.

К недостатку заказов прибавлялись судебные неприятности, также сильно сказывавшиеся на настроении Альфреда Нобеля и его возможностях заниматься другими делами. В Европе такие неприятности ему создал Карл Диттмар – бывший директор его завода в Крюммеле, тот самый «надежный прусский офицер». Он подал на Альфреда в суд, заявив, что именно он является изобретателем динамита. Доказательств того, что это не так, понятное дело, было более чем достаточно, включая, переписку Альфреда с Винклерами, да и в свидетелях в пользу Нобеля недостатка не было. Однако нервов этот процесс отнял немало. На память о нем остались протоколы заседаний суда, позволяющие понять, как именно Нобель продвигался к созданию динамита.

В США оба предприятия по производству динамита – на западном и восточном берегу – также начали судебную тяжбу по поводу того, кто из них обладает правом на патент, и на этом фоне уже упоминавшийся полковник Шаффнер, нарушив все договоренности, вновь заявил, что изобретателем динамита является именно он, и известил Альфреда, что намерен подать на него в суд по обвинению в краже патента.

* * *

Наступил новый, 1869 год, затем пришла весна, а дела у создателя динамита шли ни шатко ни валко. «Мне бесконечно больно сознавать, что я ничем не могу помочь старикам», – с горечью писал он Роберту в марте того года.

Между тем, одно из главных событий в его жизни к этому времени уже произошло, хотя сам Альфред этого пока не знал. В 1868 году на экспериментальном взрыве в Райндалене он познакомился с французом Франсуа Барбом, которого все вокруг почему-то называли Полем. Будучи на три года моложе Альфреда, он успел к тридцати годам окончить Политехническую школу, послужить офицером во французской артиллерии, пару раз побывать в тюрьме за какие-то хулиганские выходки, выгодно жениться, а на момент их знакомства вместе с отцом владел несколькими рудниками и механической мастерской, объединенными в фирму «Maison Barbe, Pére et Fils et Cie, Maîtres de Forges» («Дом Барб. Отец, сын и компания. Кузнечные мастерские»). Фирма располагалась в Лотарингии, на самой границе между Пруссией и Францией, и Франсуа-Полю, обладавшему бешеной энергией, а также, по выражению Альфреда, «совестью еще более растяжимой, чем лучшая резина», было явно тесно в провинции – его тянуло в Париж, ему хотелось «большого дела», которое превратило бы его в одного из промышленных магнатов Франции. В изобретении Нобеля, уже не раз потерпевшего поражение в попытке самостоятельно пробиться на французский военный и промышленный рынок, Барб увидел потенциал, который поможет ему реализовать свою мечту. Это было тем более реально, что после ошеломляющей победы над австрийцами в 1866 году премьер-министр Пруссии Отто фон Бисмарк уже жил идеей объединения Германии под началом Пруссии и создания Второго рейха. А также, само собой, аннексии у Франции германоязычных Эльзаса и Лотарингии. Военное столкновение двух держав становилось неизбежно, Франция в спешном порядке перевооружала армию, и любые технические новшества могли прийтись теперь в Париже ко двору. Впрочем, вся Европа того времени была бурлящим котлом, в котором «варились» до состояния готовности все европейские нации в современном понимании этого слова, и температура в этом бульоне постепенно приближалась к точке кипения.

Понимая это, Поль Барб в 1868 году начал переговоры с Альфредом Нобелем, одновременно прощупывая почву для получения разрешения на производство и продажу динамита во Франции. Идя по этому пути, он добился встречи с военным министром Наполеона III, а также заручился поддержкой ряда депутатов Национального собрания, включая яростного республиканца, будущего премьер-министра Леона-Мишеля Гамбетту. Почувствовав, что дело находится «на мази», в апреле 1870 года Барб подписал с Альфредом контракт о сотрудничестве, согласно которому последний передавал энергичному французу свой патент в обмен на то, что Барб найдет капитал для строительства завода, а прибыль они будут делить пополам.

Альфред был воодушевлен открывающимися перспективами, так как беззаветно поверил в огромные возможности и пробивные способности Барба. Однако вскоре, в начале мая, его постиг новый удар: на заводе в Крюммеле в результате очередного взрыва погибли пять человек, и среди них – молодой соплеменник Нобелей, химик Ратсман, принятый семьей на работу вскоре после взрыва в Хеленеборге и лишь недавно переехавший в Германию.

Гибель Ратсмана Альфред воспринял как личную потерю. Он попытался выяснить причину взрыва, но поскольку никто из свидетелей не выжил, сделать это было практически невозможно. Однако, похоже, в прусской полиции придерживались по данному поводу иного мнения: она объявила о намерении произвести серьезное расследование, до окончания которого все производство нитроглицерина, а значит и динамита, было заморожено. От всех этих потрясений у Альфреда обострились его болезни, и в начале лета 1870 года он отправился поправлять здоровье на курорт.

А 19 июля, как известно, Франция объявила войну Пруссии, к которой тут же присоединились четыре южногерманские монархии. Вслед за этим началась гонка вооружений по всей Европе, включая и Россию, что открывало новые огромные перспективы не только перед Альфредом, но и перед Людвигом и Робертом.

* * *

За два дня до начала войны Барб написал Альфреду, чтобы тот подготовился к тому, чтобы перевезти во Францию из Крюммеля директора тамошнего завода и все необходимое оборудование. При этом, учитывая отношения между Пруссией и Францией, Барб советовал зашифровать письмо и отправить ответ на имя французского посольства в Лондоне в двойном конверте. Однако после начала войны перенос производства из Пруссии во Францию стал невозможен в силу целого ряда обстоятельств.

Во-первых, вскоре после начала войны Барб был призван в армию, в свою родную артиллерию, принял участие в жестоких боях, развернувшихся в Лотарингии, и в начале августа попал в плен. Во-вторых, власти Пруссии поняли, что динамит можно успешно использовать для взрыва мостов и железнодорожного полотна, а потому предложили Альфреду возобновить его производство в Крюммеле в обмен на отмену наказания за последний несчастный случай, обязав его лишь выплатить компенсацию вдовам погибших в размере не менее половины годовой зарплаты их мужей. И Альфред начал производить динамит для Пруссии, впрочем, не испытывая к этой стране никаких теплых чувств и не считая себя обязанным сохранять ей не только верность, но и лояльность. Он продолжал жить надеждой на куда-то запропастившегося Барба, а также на своего агента в Лондоне, который, воспользовавшись начатой войной, сумел разбудить интерес к динамиту у правительства Великобритании и получить лицензию на его транспортировку и производство.

Тем временем события развивались стремительно. 1 сентября французы с треском проиграли битву при Седане, огромная Шалонская армия вместе с находившимся при ней Наполеоном III оказалась в плену, и пруссаки оказались под Парижем. 4 сентября была провозглашена Третья Французская республика, и столица начала готовиться к обороне. В это самое время прусская полиция, нарушив все данные правительством обещания, неожиданно возобновила расследование по делу о взрыве в Крюммеле. Альфреду стали угрожать двумя годами тюрьмы и взяли с него подписку о невыезде. Правда, спустя пару недель выяснилось, что речь идет о «досадной бюрократической ошибке», и дело было прекращено, но теперь Альфред уж точно считал себя не связанным какими-либо обязательствами с Пруссией. Он кипел от негодования и постоянно задавался вопросом: куда же пропала эта каналья Барб?!

В октябре 1870 года Поль Барб объявился. Как выяснилось, в плену он пробыл относительно недолго, сумел освободиться, пообещав, что больше не будет принимать участие в боевых действиях, некоторое время пробыл в родной Лотарингии, а затем добрался сначала до Парижа, а затем и до Тура, в который из осажденной столицы на воздушном шаре эвакуировался Гамбетта. 31 октября, сообщил Барб Нобелю, он заключил с Гамбеттой договор о скорейшем строительстве динамитного завода, под который получил миллионный правительственный кредит. В тот же день Барб был удостоен ордена Почетного легиона.

Известие о строительстве такого завода в Париже встретили с ликованием. «Динамит, еще вчера никому не известный, но внезапно прославившийся, – одно из самых поразительных и ужасающих средств разрушения… когда-либо созданных человеческим мозгом. Похоже, на долю Франции выпала счастливая судьба воспользоваться такой мощной помощью в тот самый момент, когда ее эффективность может быть обращена против самого непримиримого врага, с каким только доводилось бороться стране», – писала в те дни одна из парижских газет.

Однако говорить о переводе завода из Пруссии во Францию в дни войны было просто смешно. Для начала надо было выбрать надежное, то есть достаточно уединенное и удаленное от войны место для строительства будущего завода. После интенсивных поисков выбор пал на расположенный у самой границы с Испанией городок Полиль, приютившийся на пустынной береговой полосе на юго-западном краю страны. В декабре строительство завода началось. Но еще до этого было решено начать временное производство динамита в Париже, руководством которым Барб по согласованию с французским правительством поручил своему сокурснику по Политехнической школе инженеру Ашилю Брюлю. Однако у того тут же возникли вопросы по технологии производства, и Альфред понял, что необходимо его присутствие на месте. Тем более что Франция всегда была ближе его сердцу, чем Пруссия, французский – ближе, чем немецкий, и с самого начала военного противостояния он симпатизировал французам.

Но явиться во Францию с прусским паспортом означало сразу же попасть под подозрение в шпионаже. Понятно, что он сумел бы выпутаться из этих неприятностей, но зачем их надо было на себя навлекать? И Альфред попросил давнего друга Аларика Лидбека помочь ему «освежить» шведский паспорт, что тот и сделал.

10 декабря Альфред Нобель тронулся в путь, но прежде, чем направиться в Париж, заглянул на пару недель в водолечебницу – подлечить желудок и расшатавшиеся нервы перед явно непростым путешествием. «Я вынужден предпринять длительную и неприятную поездку, не лишенную риска, однако с этим ничего не поделаешь…. Очень хотелось бы повидать тебя, и с каким удовольствием я взял бы курс на восток, а не на запад…» – сообщил он Роберту в рождественской открытке. В начале января 1871 года он был в Саксонии, откуда отправил Лидбеку письмо со своим будущим парижским адресом – точнее, адресом инженера Брюля, в доме которого решил остановиться.

Мы не знаем, сумел ли Нобель добраться до Парижа, по которому в то время уже прямой наводкой била прусская артиллерия, а спустя какое-то время в городе на фоне особенно холодной зимы начались голод и все связанные с жизнью под огнем и без пищи лишения. Доподлинно известно лишь, что Брюлю удалось наладить производство динамита в Париже, и впервые он был успешно применен французами 19 января 1871 года для взрыва стен парка Бузенваль, за которыми укрылись прусские солдаты. Но это, как известно, была одна из последних попыток французов прорвать блокаду, причем происходила она спустя день после того, как Бисмарк в Версальском дворце провозгласил создание единой Германской империи и стал ее канцлером. Дальше были перемирие, капитуляция Франции и бои, которые коммунары вели в Париже вплоть до конца мая, поджигая и взрывая с помощью того же динамита архитектурные жемчужины родного города.

В июне, когда жизнь начала налаживаться, новое правительство, которое небезосновательно связывало с динамитом многие разрушения в городе, запретило всякое не одобренное им производство динамита и любых других взрывчатых веществ. Но опять-таки доподлинно известно, что к этому времени завод в Полиле уже несколько месяцев как работал на полную мощность – и продолжал работать без формального разрешения еще год.

Как отмечают все биографы Альфреда Нобеля, 1871 год благодаря Франко-прусской войне стал для Нобелей переломным. Это видно хотя бы по динамике объемов мирового производства динамита: если в 1867 году было произведено 11 тонн, в 1868-м – 20, в 1869-м – 156, в 1870-м – 370, то в 1872-м – уже 1570, а в 1875-м – 8000.

Динамит наконец получил мировое призвание и начинал все шире использоваться в самых разных областях. В Великобритании Альфред вместе со своим агентом Джоном Дауни заключил договор с большой группой шотландских бизнесменов о создании компании The British Dynamite Company Limited по производству динамита, приступившей к строительству завода в Шотландии. В Австро-Венгрии аналогичный завод было решено построить неподалеку от Праги. В последующие годы было создано еще несколько динамитных компаний, которые процветали благодаря все более широкому применению динамита не только на рудниках, но и на строительстве дорог и туннелей, при сносе старых мостов, зданий и т. п.

В карманы Альфреда Нобеля сначала ручейком, а затем настоящим потоком потекли немалые деньги, к которым ему еще только предстояло привыкнуть. Но уже в конце 1871 года он впервые мог помочь родителям так, как ему уже давно мечталось. Вместе с тем ему надо было срочно встретиться с отцом, чтобы попросить его аннулировать контракт, согласно которому он должен был отдавать Эммануилу половину доходов от динамита, так как это мешало ему заключать новые партнерские сделки.

* * *

Эммануил Нобель с его несносным характером оставался борцом и необычайно творческим человеком почти до последних дней жизни. Когда паралич отнял у него способность говорить, он вспомнил о своих способностях к рисованию и стал объясняться с помощью рисунков, а затем и записок, а затем к нему частично вернулась речь. И, как уже было сказано, он буквально фонтанировал идеями, многие из которых опережали свое время, а часто были порождением экзальтированности его натуры и буйной фантазии.

Мы уже рассказывали о его идее использовать тюленей как минеров-камикадзе. Не успели сыновья отговорить его от этого проекта, как у Эммануила под впечатлением строительства Суэцкого канала возникла идея прорыть канал через всю Швецию и Норвегию, чтобы отвести воды Гольфстрима в Балтийское море, что сделало бы климат в Швеции и Финляндии более теплым. «Буянил бы старик поменьше, ибо ему полезно больше отдыхать, иначе он совсем потеряет рассудок. Что же касается тепла в этой несчастной стране, то лично я больше верю в каминные печи и красивые глаза», – с иронией писал Альфред братьям об этой идее отца.

Когда в конце 1860-х – начале 1870-х на Швецию обрушился экономический кризис, приведший к массовой безработице, у Нобеля-старшего возникла идея склеивать такие отходы лесопильной промышленности, как опилки, стружки и тонкие доски, и прессовать в виде плит. Этот новый материал, по его мнению, вполне можно было использовать в качестве материала для всего на свете – от шкатулок до ванн и даже небольших судов. Как нетрудно понять, Эммануил Нобель, по сути, придумал ДСП – древесно-стружечные плиты, из которых сегодня делается значительная часть мебели. При этом официальной датой изобретения ДСП считаются 1930-е годы, а их практическое применение было начато в 1940-х. Таким образом, Эммануил Нобель опередил время больше чем на полвека.

Правда, из этого же материала он предлагал изготавливать и другое свое изобретение – «противолетаргический гроб» с откидной крышкой, позволяющей человеку, заснувшему летаргическим сном и ошибочно принятому за умершего, самостоятельно выбраться из могилы, а также пневматическим гудком, чтобы мнимый покойник мог сообщить миру, что он все-таки жив. Само это изобретение свидетельствует о том, что Эммануил Нобель, как, кстати, очень многие, был одержим страхом быть похороненным живьем.

Еще одной важной его идеей было создание ламинированной фанеры. По разработанной им технологии обрезка шпона производилась специальными резаками по периметру бревна, затем эти листы шпона промазывались клеем и прессовались. Впрочем, и это изобретение не закрепилось за Эммануилом – его имя в качестве изобретателя ламинированной фанеры упоминают лишь немногие исследователи истории создания этого материала. В 1870 году он выпустил за свой счет брошюру, в которой описываются эти и другие изобретения.

Во второй половине 1871 года состояние здоровья Эммануила Нобеля заметно ухудшилось. Его стали мучить страшные судороги, и он снова утратил возможность держать в руках перо. «Огромное спасибо за твое обещание скоро вернуться домой. Но не ограничивайся обещаниями, ибо мама считает минуты до встречи с тобой, а я часы. Сам прекрасно понимаешь, как обстоят дела», – писал он Альфреду в письме, датированном осенью 1871 года. Но письмо это написано уже не его рукой, а надиктовано помощнику.

Альфред тогда не приехал, а написал ответное письмо, в котором предложил отцу сделку: тот отказывается от своей доли в прибылях от динамита, а взамен он будет выплачивать родителям годовую пенсию в десятки тысяч риксдалеров – больше той пожизненной пенсии, которую Эммануил надеялся получить от короля и в которой ему было отказано. «Если только я увижу, что мамино будущее обеспечено, я буду премного доволен», – ответил на это Эммануил, умолчав, что характерно, о будущем отца.

На Рождество у него тоже приехать не получилось, и он попросил Лидбека съездить к родителям и отвезти им от его имени конфет. Появился Альфред в Хеленборге лишь в марте 1872 года – чтобы поздравить отца с 70-летием. Он обнаружил, что Эммануил чувствует себя лучше и по-прежнему фонтанирует идеями – на этот раз некоего нового топлива.

Но летом 1872 года состояние Нобеля-старшего внезапно стало стремительно ухудшаться, и 3 сентября он скончался. В соответствии с его завещанием похороны состоялись только через неделю, и в них приняли участие множество людей – прежде всего представители технической интеллигенции, но были и правительственные чиновники. Из сыновей на похоронах, похоже, присутствовал только Альфред – Роберт и Людвиг, видимо, не успели добраться до Стокгольма к дате похорон. Погребен Эммануил Нобель рядом с сыном Эмилем в семейном склепе, построенном Людвигом на Северном кладбище шведской столицы.

Различные шведские СМИ опубликовали некрологи, в которых справедливо называли покойного выдающимся, а некоторые и гениальным инженером и изобретателем. Главный редактор иллюстрированного журнала «Slavan» Юсефина Веттергрунд под псевдонимом Леа опубликовала пространную статью памяти Нобеля-старшего, в которой называла его «гордостью нашей страны».

С Эммануилом Нобелем и в самом деле уходила целая эпоха, и в истории семьи Нобель закрывалась одна и начиналась другая, новая страница.

Часть третья

Бизнес по-братски

Глава первая

Одинокий джентльмен в поисках любви

Если одним словом можно сделать счастливым человека, какой нужно быть скотиной, чтобы этого не сказать!

Ромен Роллан

Рождество 1872 года Альфред встретил в купе поезда, мчавшего его в Италию. Встретил в полном одиночестве, и когда Роберт узнал об этом из письма брата, то пришел в недоумение от столь странного выбора – ведь он же так настойчиво приглашал его к себе в гости в Санкт-Петербург на эти дни, когда весь город был охвачен праздничной лихорадкой! В самом этом одиночестве на Рождество нам видится символ всей последующей судьбы Альфреда Нобеля – он так и проживет один до конца дней и так же, в одиночестве, встретит смерть. Одиночество было главным проклятием и благословением его жизни: с одной стороны, его всегда тянуло в общество, ему хотелось любви и признания тех, к кому он сам испытывал искреннее уважение, людей его круга, его силы ума и его интересов. С другой – оказавшись даже в самой симпатичной ему компании, Альфред довольно быстро начинал ею тяготиться, и он чувствовал, как его неумолимо снова тянет в одиночество – к его книгам, в его лабораторию, где нет никого, кроме понимающего его с полуслова верного ассистента-лаборанта.

Он, безусловно, мечтал о создании семьи, но семьи с неким существовавшим в его воображении идеалом женщины, которая будет одновременно умным и вдумчивым собеседником, замечательной любовницей и идеальной матерью его детям. Об этом его идеале женщины с некоторой иронией пишут почти все биографы Альфреда, упоминая о том, что в стихах он писал о «высочайшем экстазе слияния душ и тел». А между тем он уже приближался к своему сорокалетию – возрасту, когда вроде бы пора прощаться с романтическими грезами юности.

Многие его деловые партнеры были уверены, что он женат, и просили в письмах и при встречах передать свое почтение мадам, миссис или фрау Нобель. Так, в канун Нового 1872 года его американский адвокат Альфред Рикс отправил поздравления с праздником, приложив к ним семейные фото, и попросил в ответ фото Нобеля с женой. «Моя жена, когда я найду существо, готовое разделить со мной кочевую и рискованную жизнь, будет счастлива обмениваться фотографиями с госпожой Рикс, однако пока я холостяк, хотя и вопреки собственной воле», – ответил на это Нобель своему тезке.

Те годы были необычайно удачными для Альфреда с деловой точки зрения. Достаточно сказать, что к концу 1873 года он значился соучредителем 15 заводов в разных странах Европы, а также в США. В Италии такой завод находился в расположенном неподалеку от Турина городке Авильяна, и здесь Нобель столкнулся с весьма неприятной ситуацией: многие итальянцы были уверены, что он является плагиатором, поскольку честь открытия нитроглицерина принадлежит их соплеменнику Асканио Собреро, а значит, и фактическим изобретателем динамита тоже является именно он. Похоже, сам Собреро в глубине души думал точно так же и даже пытался создать собственный вариант динамита на основе тосканского песка, правда, без особого успеха. Но Нобель нашел способ успокоить бурные итальянские страсти вокруг него и его детища, назначив Собреро научным советником на своем заводе с щедрым пожизненным жалованьем, а после смерти химика установил возле завода его бюст.

Единственной страной Европы, где производство и транспортировка динамита были запрещены, теперь оставалась Франция, но здесь все было в руках главного компаньона Нобеля Поля Барба – именно он, а не кто-то другой, должен был добиться отмены запрета. И Барб энергично принялся за дело, для начала напомнив правительству Франции о заключенном им с Гамбеттой договоре 1870 года и потребовав огромную неустойку за его невыполнение. Гамбетта тоже подсуетился и стал угрожать вынести данный вопрос на рассмотрение парламента. На этом фоне Альфреду в марте 1873 года удалось добиться личной аудиенции у президента Адольфа Тьера, после чего вопрос о дальнейшей судьбе динамита был поручен специальной парламентской комиссии. В это время к игре снова подключился Барб, который пообещал председателю комиссии в случае выдачи разрешения на производство динамита акции на 100 тысяч франков в новом акционерном обществе, которое он собирается создать вместе с Нобелем. Проще говоря, Барб предложил председателю очень крупную и вместе с тем элегантную взятку, и это сработало – в глубокой тайне он скрепил свое обещание письменным договором.

Однако все правила приличия должны были быть соблюдены, а потому комиссия продолжила добросовестно работать, и лишь в ноябре 1873 года проблема динамита дошла до обсуждения в Национальном собрании. Дебаты были открытыми, так что на балконе для публики собралось немало народу. Один из депутатов, в прошлом армейский офицер, особенно настойчиво настаивал на том, что именно динамит является самым безопасным видом взрывчатки, и даже в запале пообещал принести на следующее заседание шашку динамита и поджечь ее.

«Чтобы мы все здесь взлетели на воздух!» – выкрикнул в этот момент кто-то из зрителей.

В ответ депутат заверил, что у него нет никакой тяги ни к убийству, ни к самоубийству, он просто точно знает: о чем говорит: без взрывателя динамит можно смело пытаться поджечь, но из этого ничего не выйдет; разве что выделится неприятный запах. Тем не менее заседание закончилось ничем и долгожданное разрешение на производство динамита было получено Барбом и Нобелем только в начале 1875 года, почти одновременно с принятием конституции Третьей республики.

К тому времени Альфред Нобель уже был самым настоящим миллионером и прочно обжился в Париже, который после войны с пруссаками сильно похорошел, стремительно развивался, вернул себе статус законодателя моды и вдобавок на глазах превращался в культурную столицу Европы. Как мы уже говорили, вероятнее всего, Нобель мечтал поселиться в Париже еще с того времени, когда в юности жил в этом городе, и летом 1873 года он понял, что теперь у него есть возможность реализовать эту мечту – тем более что главным признаком успеха в Париже того времени считалось именно владение особняком в том или ином престижном районе, лучше всего поближе к знаменитому Булонскому лесу.

После недолгих поисков Альфред облюбовал добротный дом постройки 1860-х годов в районе Пасси, всего в нескольких минутах ходьбы от Триумфальной арки. Четырехэтажный, с четырьмя балконами, просторным внутренним двором и местом для конюшни на четырех лошадей, сараем для экипажа и хранения сена, он продавался «всего» за 107 600 франков и был в тот год Нобелю вполне по карману. В августе 1873 года он подписал контракт на покупку и впервые в жизни стал домовладельцем. Причем по иронии судьбы дом этот значился под 53-м номером на авеню Малахов – названной в честь Малахова кургана, битва за который стала одной из самых героических страниц в истории Крымской войны, сыгравшей столь большую роль в судьбе семьи Нобелей.

Сразу после покупки Альфред затеял в доме капитальный ремонт, наняв для его осуществления одного из самых модных в те дни дизайнеров Анри Пенона. Вот как описывает совершенные в доме по указанию Нобеля преобразования Ингрид Карлберг:

«Вход располагался слева под аркой, посетитель попадал в вестибюль, обшитый панелями из темного дуба. За ним Альфред обустроил свой кабинет. Он заказал огромный письменный стол и массивные книжные шкафы со стеклянными дверями для библиотеки, которую наконец-то планировал собрать. Широкая мраморная лестница вела на первый этаж[35], предназначенный для приема гостей. Вскоре туда доставили только что купленный рояль черного дерева с позолоченной бронзой.

Из письма явствует, что Альфред охотно вникал в детали, выбирал ткани и обсуждал оттенки. Для салонов он выбрал неорококо (стиль Людовика XV), последний писк тогдашней моды, с обилием черненого дерева и золотого декора. Пенон предложил ковровое покрытие на полах, красные портьеры из шелковой парчи и искусно драпированные ткани с золотыми деталями вдоль стен и потолка. Диваны и кресла также по новейшей моде: темное дерево, светлая мягкая обивка и немного декора – бахрома и ленты по краям. В столовую, украшенную деревянными панелями, внесли массивный стол и стулья на десять человек.

Элегантность и ощущение избыточной роскоши на самом деле противоречили более сдержанной личности Альфреда. Но если заказывать интерьер вровень с самыми элегантными представителями парижской буржуазии, то выбор Пенона – попадание “в десятку”. Похоже, Альфред со всем энтузиазмом встречал излишества, предлагаемые архитектором. Вскоре он дополнит обстановку мраморными и позолоченными бронзовыми статуями. По крайней мере, две из них изображали Венеру, богиню любви и женской красоты.

Спальни на втором этаже были более уютными – кровати с пологами, стены, драпированные кашемиром и синим льняным полотном. Самую большую спальню Альфред назвал Chambre de Monsieur (Спальня Месье).

Он выбрал кровать с балдахином, который задергивался на ночь, там же поставили шкаф для одежды и рабочим столом для срочных дел. Самое большое внимание, по крайней мере, судя по калькуляции Анри Пенона, уделялось Chambre à Coucher de Madame, Спальне Мадам. Для той Мадам, которую Альфред представлял рядом с собой в своей парижской жизни, он заказал банты и цветочные бордюры на портьерах и покрывалах. Мягкое кресло предполагалось украсить понизу воланами.

В двухстраничном списке мебели для покоев “Мадам” есть одна позиция, указывающая на планы Альфреда. И по сей день она вызывает сильные чувства: Альфред заказал chaise bébé, детский стульчик за 220 франков».

Миллионер, владелец роскошного особняка, изобретатель, эрудит, отлично разбирающийся в литературе, – что еще было нужно для того, чтобы стать своим одновременно в кругах аристократии, деловой элиты и богемы Франции? С помощью Поля Барба все эти круги распахнули перед Альфредом Нобелем двери своих закрытых клубов и салонов. В том числе он стал вхож и в салон Жюльетты Адам, которая в те дни только-только подбиралась к своему сорокалетию, и все еще была ослепительно хороша. Ее салон посещали многие представители парижской интеллектуальной элиты, в том числе и такие великие мастера слова, как Виктор Гюго, Гюстав Флобер, Ги де Мопассан, Иван Тургенев. Как нетрудно догадаться, Альфреда с его неизбывной любовью к литературе и неумирающей мечтой о писательской славе больше всего влекло именно к ним. Особенно близко он сдружился с Гюго, который жил неподалеку от него и вплоть до своей смерти в 1885 году часто бывал на обедах в доме Нобеля.

Вероятнее всего, к этому времени относится и его увлечение Сарой Бернар. Согласно общепринятой легенде, Альфред (как, кстати, и его родители) был, помимо всего прочего, еще и заядлым театралом, не пропускал ни одной премьеры в «Комеди Франсез», увидел на сцене блистательную Бернар – и потерял голову. Впрочем, как и многие мужчины до и после него. После спектакля он отправился за кулисы с огромным букетом цветов, удостоился быть допущенным в гримерную и пригласил великую актрису поужинать с ним в ресторане. Сара согласилась, и, судя по дошедшим до нас отрывочным сведениям, между этими двумя великими – великим изобретателем и великой актрисой – возникла взаимная симпатия. Во всяком случае, когда Альфред намекнул, что влюблен настолько, что готов связать с Сарой свое будущее, та не рассмеялась, не отвергла его, а дала понять, что тоже не исключает такую возможность. Правда, завтра она отправляется в трехмесячные гастроли по Америке, но по возвращении они могут вернуться к этому разговору.

Окрыленный поданной ему женщиной (и какой женщиной!) надеждой, Альфред немедленно садится за письмо матери, в котором признается, что впервые за многие годы по-настоящему влюблен и готов сделать предложение руки и сердца. А затем называет имя своей возлюбленной.

Это письмо Нобеля до нас не дошло, но зато дошел язвительный и не оставляющий сыну выбора ответ Андриетты. «Сынок, я знаю твою пассию не понаслышке, – написала госпожа Нобель сыну, – она поразила меня своей игрой в нашем театре еще в прошлом году… Если тебе нужна богема – ты ее получишь… Я знаю, во Франции к человеку, загубившему свою жизнь из-за женщины, относятся с сочувствием и сожалением, а сам герой гордится этим. На твоей родине, сын мой, его сочли бы болваном. Бери пример со шведов… Эльф, личность актеров состоит из всех ролей, сыгранных ими на сцене, а в основе этой личности лежит что-то аморфное, чему можно придать любую форму. Недаром актеров в старину не разрешали хоронить на кладбище. У них нет души, сыночек!» – говорилось в письме.

Что ж, госпоже Нобель явно не откажешь в житейской мудрости и железной логике. Как и в категоричности и безапелляционности. И не будем ее винить – думается, на ее месте подобное письмо написала бы почти любая мать. Но вот то, что сорокалетний Альфред, ворочающий миллионами, уже завоевавший к тому времени огромный авторитет в деловых и промышленных кругах едва ли не всего мира, беспрекословно прислушался к словам матери и после того, как Сара Бернар вернулась в Париж, даже не попытался возобновить знакомство с ней, безусловно, говорит об очень и очень многом. В первую очередь о том, что роль матери в семье Нобелей, безусловно, была доминантной, став таковой для всех сыновей еще в раннем детстве и оставаясь до самой ее смерти. Психоаналитики могут назвать это «эдиповым комплексом» и именно им объяснить тот факт, что Альфред Нобель так никогда и не женился, но нам трудно сказать, можно ли считать это объяснение удовлетворительным. Ясно одно: Андриетта в этом письме, как и в прошлых, касающихся денег, умело манипулирует сыном, вновь, как в детстве, называя его Эльфом[36], и тот, словно заколдованный, подчиняется.

Будь Альфред и в самом деле поэтом по натуре, он, возможно, все же решился бы на столь рискованный брак, и кто знает, что бы из него получилось? Понятно, что Сара не рассталась бы со сценой; что она то и дело уезжала бы на гастроли, оставляя Альфреда с его одиночеством и заставляя мучиться от ревности. Но не исключено, что, как ни странно это прозвучит, именно такая жизнь сделала бы его счастливым и вполне устроила бы обоих супругов. И уж в любом случае совершенно точно, что Альфред с его рассудительностью не дал бы Бернар загубить свою жизнь, и если бы брак начал предпринимать такой оборот, то сумел бы его вовремя расторгнуть.

В этой истории есть еще один пикантный момент: Сара Бернар была по меньшей мере наполовину еврейкой. То есть, будучи крещеной, самими евреями она таковой не считалась, но при этом никогда не скрывала, а порой и подчеркивала национальность своей матери, и публика об этом хорошо знала. Ирония судьбы заключается в том, что Альфред Нобель, будучи, как мы уже писали, человеком, не раз позволявшим себе откровенно антисемитские высказывания, тогда в первый, но, как мы увидим дальше, отнюдь не последний раз оказался в любовном плену у женщины еврейского происхождения.

Есть также предположения, что он в те годы пытался ухаживать за Жюльеттой Адам и даже пытался отбить ее у мужа, но они выглядят уж совсем невероятно. Трудно представить, чтобы Альфред, даже если он и в самом деле был какое-то время влюблен в хозяйку самого престижного салона Парижа, с его стеснительностью и твердыми представлениями о нравственных и прежде всего семейных ценностях позволил бы себе приударить за порядочной замужней женщиной (пусть по Парижу и ходили слухи, что мадам Адам является любовницей Леона Гамбетты). Да и ей такая связь была совсем ни к чему.

Понятно, что сорокалетний Альфред Нобель отнюдь не был монахом, но горький опыт парижской юности научил его избегать публичных домов и прибегать к услугам содержанок – подобных той «милой женщине», которая была у него в Гамбурге. «Сотни людей хоть раз бывали вынуждены поступить подобным образом. Стыд тому, кто плохо об этом думает», – писал он Роберту об этой связи. В другом письме, отправленном из Парижа, он просит передать Лидбеку «привет от меня и Генриетты» – видимо, другой, теперь уже французской пассии.

* * *

Впрочем, не стоит представлять 1873–1875 годы в жизни Альферда Нобеля исключительно годами успеха, поисков любви и общения с парижской богемой. Неприятностей в этот период у него тоже было предостаточно.

У него имелись основания подозревать, что компаньоны в Гамбурге ведут двойную бухгалтерию и скрывают от него часть доходов от продаж динамита. Одновременно немцы предъявляли Нобелю претензии в неблагодарности: они, дескать, его приютили и всячески поддерживали в трудное время, а он, вместо того чтобы сосредоточить производство динамита в Германии, стал создавать им конкурентов по всему миру. Вдобавок Альфред понял, что за его столкновением с полковником Шаффнером стоит гамбургский адвокат Бандман, пообещавший брату в Калифорнии патент на динамит. Дело дошло до того, что Альфред стал приезжать в Гамбург и Крюммель только по необходимости и в эти приезды почти не разговаривал с недавними немецкими друзьями, а в письмах братьям жаловался на их коварство и интриги.

На других предприятиях тоже все было не так уж ладно. Осенью 1874 года грянул сильный взрыв на заводе по производству нитроглицерина в Винтервикене. В результате взрыва был разрушен прессовочный цех, 12 человек погибли, а Аларик Лидбек, пытаясь спасти заводской склад, сильно обжег руку и стал на всю жизнь глухим на одно ухо. Шведские газеты поспешили написать, что, очевидно, на мнимое «послушание» динамита полагаться нельзя и он «еще должен научиться повиноваться воле человека и служить лишь тем целям, которые перед ним ставят».

Затем в начале 1875 года Альфред получил письмо о том, что Джон Дауни, наладивший производство динамита в Шотландии, попал с крайне сильными ожогами в больницу. Как выяснилось, Дауни, находясь в Ирландии, решил ликвидировать партию динамита, на которую поступили жалобы. Для этого он отправился на пустынный берег моря, разжег там костер и стал кидать в него динамитные шашки. В какой-то момент он бросил слишком много сразу и грянул взрыв такой силы, что его швырнуло в море, а затем выяснилось, что у него обожжена бо́льшая часть кожной поверхности тела. Спустя несколько дней Дауни скончался. Безусловно, причиной его смерти была собственная неосторожность, и Альфреду было абсолютно не в чем себя винить, но потеря человека, которого он высоко ценил как агента и считал своим другом, стала для него тяжелым ударом.

Ему было уже 42 года, и он прекрасно сознавал, что даже если Бог, в которого он не верил, дарует ему долголетие, бо́льшая часть жизни уже прожита. Он все еще грезил литературой, старался следить за выходящими новинками, втайне продолжал писать роман «Сестры» и время от времени стихи, но в поэзии он к тому времени разочаровался в рифме и попытался перейти на белый стих. Как-то он решился поделиться этой тайной с некоей англичанкой и послал ей переработанную и дополненную версию «Загадки», сопроводив стихи следующим письмом: «Сдается мне, что я соединил белый стих со всякой ерундой в невероятно скучную мешанину. Если так и есть, будьте так любезны и предайте, пожалуйста, немедленно рукопись огню. Это избавит Вас от лишних хлопот, а меня от необходимости краснеть. Я никоим образом не претендую на то, чтобы называть свои робкие попытки поэзией. Я пишу иногда с единственной целью развеять свою подавленность или улучшить свой английский».

Бо́льшую часть времени он проводил в устроенной в особняке лаборатории или в кабинете, занимаясь деловыми бумагами и ответами на письма, которых с увеличением размаха его деятельности становилось все больше. Были дни, когда он приступал к работе рано утром, а заканчивал поздно вечером, когда огромность его особняка и роскошь обстановки особенно подчеркивали его одиночество. В такие дни он особенно остро чувствовал потребность в создании семьи, в том, чтобы рядом с ним была любящая и все понимающая жена, а в доме звучали детский смех, удары мячом об пол, требовательный плач младенца…

Альфред настойчиво приглашал к себе в гости друзей, устраивал званые ужины, но круг людей, которых он хотел бы видеть у себя дома, был довольно узок, и большинство из них тоже были достаточно заняты, чтобы откликаться на его приглашения. К тому же он чувствовал, что так же, как он остро нуждается в секретаре, который помог бы ему разбираться с деловой перепиской на разных языках, дом нуждается если не в хозяйке, то в домоправительнице, которая бы отвечала за все, что связано с бытом. В идеале все это могло совместиться в одной женщине – секретарь, экономка, компаньонка, а потом, возможно, и супруга.

Эта мысль об идеале и подтолкнула Альфреда Нобеля зимой 1875 года дать объявление в газете, которому в итоге было суждено сыграть немалую роль в дальнейшей истории человечества.

В своих мемуарах уже далеко не молодая Берта фон Зуттнер утверждает, что объявление было опубликовано в 1876 году и звучало следующим образом: «Состоятельный, высокообразованный пожилой господин ищет владеющую языками даму в качестве секретарши и домоправительницы». Объявление привлекло Берту изысканностью стиля и явной добропорядочностью его заказчика – понятно было, что речь идет именно о секретарше и домоправительнице, а не о чем-то большем. Да и речь в нем шла о «пожилом господине», и за этими словами она увидела старика, которому большее (по ее наивному мнению, разумеется) и не нужно.

Однако из тех воспоминаний следует, что на самом деле знакомство Берты с Альфредом состоялось осенью 1875-го, а не 1876 года. Поэтому вряд ли стоит удивляться тому, что все попытки той же Ингрид Карлберг отыскать в австрийских газетах приведенное ею или похожее объявление не увенчались успехом. Зато в «Иллюстрированном венском листке» за 11 февраля 1875 года обнаружилось следующее объявление: «Состоятельный пожилой господин, нуждающийся в интеллектуальном общении, ищет знакомства с образованной девушкой или вдовой, которую готов поддержать материально и практически. Возможное бракосочетание не исключено. Ответ посылать под девизом “Удачи”».

Как видим, текст этого объявления разительно отличается от того, которое приводит в своих воспоминаниях 83-летняя Берта. Когда в объявлениях наших дней на сайтах и в газетах мужчина говорит о «материальной поддержке», то всем понятно, что поддержка эта будет обусловлена отнюдь не только интеллектуальным общением, и в то время эти слова означали то же самое. Последующее предложение о возможности брака это лишь подчеркивает. Если это объявление и в самом деле было чем-то необычным, то разве что в слове «образованная». Образованных женщин тогда и вправду было немного, и, как правило, образование связывалось не то чтобы с развращенностью, но со стереотипом о готовности женщины к отношениям вне брака. И слово «вдова» в тексте это еще раз подчеркивало – для вдовы подобные отношения считались вполне простительными, хотя официально, конечно, осуждались.

Как бы то ни было, сам Бог, или, если вы в Него не верите, сама судьба вручила в руки 32-летней Берты газету с этим объявлением.

Историю Берты фон Зуттнер, она же графиня Берта Кински, до знакомства с Альфредом Нобелем и некоторое время после него часто описывают как дешевую мелодраму, призванную вызвать сострадание к судьбе бедной девушки и ненависть к жестокому высшему свету Австро-Венгерской империи. По этой версии, отец Берты, граф Франц Йозеф Кински фон Шиник унд Теттау скончался незадолго до рождения дочери (что чистая правда), а ее беременную мать Софию Вильгельмину, не обладавшую дворянским титулом, семья Кински выбросила из дому.

Мать и дочь жили в бедности, но у Берты был опекун, следивший за тем, чтобы у девочки было все необходимое. Кроме того, к ее услугам оказалась огромная библиотека семьи ее кузины, так что уже к юности Берта успела прочитать всю мировую классику, а также множество справочников и энциклопедий, а потому обладала энциклопедической эрудицией и вдобавок свободно владела тремя языками (русский к ним прибавится позже). Однако все попытки матери выдать ее замуж не увенчались успехом, и в тридцать лет старая дева Берта Кински, представлявшаяся всем без всяких на то оснований, как «графиня Кински», оказалась совершенно без средств к существованию. В поисках выхода она устроилась гувернанткой к четырем дочерям барона фон Зуттнера…

Но вот насчет того, что мать Берты была из простонародной бедной семьи – это, безусловно, неправда. София Вильгельмина была урожденной фон Кернер, и сама частица «фон» возле фамилии свидетельствует о ее дворянском происхождении. Вдобавок, семья Кернер, давшая немецкой культуре целый ряд блистательных имен, была не так уж бедна и вхожа в высший свет, где София Вильгельмина и познакомилась с будущим мужем. Так что у Берты были все права представляться графиней. То, что она, занимаясь, по сути, самообразованием, в итоге приобрела обширные знания в самых различных областях, тоже правда. Видимо, эта образованность, а также отсутствие достойного приданого и отпугивали от нее потенциальных женихов.

Но бедствовать мать и дочь стали – внимание! – только после того, как София Вильгельмина окончательно промотала свое состояние. Вскоре на считающуюся в те времена уже немолодой гувернантку обратил внимание один из трех сыновей барона Карла фон Зуттнера – 25-летний Артур. Возможно, поначалу это было для него просто интрижкой, позволявшей снять сексуальное напряжение, однако со временем, также будучи образованным, творческим и тонко чувствующим человеком, он по-настоящему полюбил Берту, которая, похоже, тоже потеряла голову от страсти. Любовники успешно скрывали свои отношения целых два года, пока их наконец не застала в самый неподходящий момент баронесса фон Зуттнер.

Разумеется, грянул грандиозный скандал. Ни о каком браке речи быть не могло. Уже тот факт, что Берта была на семь лет старше Артура, воспринимался в те годы как нечто немыслимое: муж мог и даже должен был быть старше жены, иногда и намного, но ни в коем случае не наоборот. Даже брак между ровесниками порой воспринимался как аномалия, а тут речь шла о весьма солидной разнице. Ну и вдобавок у Берты не было никакого приданого, а у барона было семеро детей, из которых, как уже было сказано, четыре дочки, каждую из которых надо было обеспечить приданым. Поэтому то, что новое поколение мужчин семьи фон Зуттнер должно жениться исключительно на очень знатных девицах с большим приданым, было для баронессы однозначным. Поэтому, узнав о романе, она тут же рассчитала Берту, выдав ее причитающиеся деньги, а также… найденное в газете объявление «состоятельного пожилого господина». «Может быть, это вам подойдет. Попробуйте написать туда!» – добавила она, однозначно полагая, что унизительная роль содержанки – лучшее, на что нищая гувернантка может рассчитывать. Ирония истории заключается в том, что именно это объявление в итоге обессмертило фамилию фон Зуттнер.

Решив, что терять ей и в самом деле нечего, Берта уже ранней весной 1875 года написала по указанному в объявлении адресу, и Альфред Нобель тут же откликнулся. За первым письмом последовало второе, более пространное, за ним – третье, четвертое и т. д. К сожалению, эти письма до нас не дошли, но из воспоминаний Берты ясно следует, что Альфред почувствовал, что впервые в жизни встретил женщину, равную ему по интеллекту, тонко чувствующую, столь же влюбленную в хорошую литературу – словом, такую, какую он искал всю жизнь. Оставалось лишь выяснить, достаточно ли она хороша, чтобы привлекать его как мужчину, но это надо было сделать уже при личной встрече. Любопытно, что оба они могли обменяться фотографиями, но, судя по всему, по каким-то причинам этого не сделали. Возможно, Нобелю нравилась эта игра в «прекрасную незнакомку» и возможность исповедаться ей в письмах.

Берта, в свою очередь, была потрясена тем, с какой свободой и изяществом незнакомый «пожилой господин» изъяснялся на английском, французском и немецком – видимо, до того она равных себе в этом никогда не встречала. Еще больше поразил ее тот факт, что этот господин оказался шведом, выросшим в России, то есть ни один из этих языков не был для него родным. То, что она переписывается с самим изобретателем динамита, имя которого было на слуху у всего мира, оказалось для нее неожиданностью, но еще большей неожиданностью стало то, что он был неплохо знаком с классической и современной литературой, буквально фонтанировал остроумием и одновременно обладал самоиронией – тем качеством, которое она крайне редко встречала у мужчин. Одновременно она почувствовала, что порой эта самоирония становится слишком злой, доходя почти до грани нормальности, и из этого сделала совершенно верный вывод о том, что Альфред Нобель несчастлив или чувствует себя таковым, что, в сущности, одно и то же.

Они переписывались всю весну и лето. В конце августа Альфред отправился на воды в Баварию, чтобы развеяться и подлечиться от продолжавших мучить его головной боли и болей в желудке, а когда пришло время возвращаться к работе, договорился с Бертой о встрече в Вене, и встреча эта, похоже, очаровала его. В письме Аларику Лидбеку он пишет о «самой миленькой гувернантке, которую я только что видел в Вене, при виде которой у мужской половины человечества с обоих концов должны слюнки течь. Самого высокого качества, nec plus ultrа («дальше некуда». – Ф. К., П. Л.), если хочешь. Но хватит об этом, хотя по правде мне трудно оставить эту тему». Судя по всему, еще в самом начале эпистолярного романа с Кински он рассказал о нем в письме Людвигу, и тот в одном из писем осени 1875 года спрашивал брата: «Вы все еще переписываетесь?»

И вновь поражен был не только Альберт, но и Берта. Так как в объявлении Альфред представил себя «пожилым господином», то она ждала увидеть убеленного сединами мужчину никак не моложе шестидесяти лет. Но вместо этого перед ней предстал цветущий 42-летний мужчина «чуть ниже среднего роста, с темной бородой и чертами лица не красивыми, но и не отталкивающими» – вопреки тому, как он сам характеризовал себя в письмах, жалуясь на то, что его внешность не только не позволяет ему покорять женщин, но и вызывает у них отторжение. В то же время Берта констатирует, что он «производил несколько мрачное впечатление, которое, однако, смягчали его голубые глаза».

Напомним, что все это время роман Берты с Артуром фон Зуттнером продолжался, и она явно оказалась на распутье. В конце концов, после долгих раздумий, она принимает предложение Альфреда приехать в Париж и «уже там все решить». С тяжелым сердцем она говорит Артуру, что, видимо, из-за разницы в возрасте и ее нищеты у них ничего не получится и она решила уехать во Францию, чтобы начать там новую карьеру (но какую именно, видимо, не сказала).

И вот Берта уже выходит из вагона на перрон парижского вокзала, где ее с огромным букетом цветов встречает Альфред Нобель. Они садятся в его собственный экипаж, и кучер мчит их в «Гранд-отель», где для гостьи из Вены уже снят роскошный номер. По дороге Альфред говорит Берте, что у нее скоро будет собственная комната в его особняке на авеню Малахоф – просто ремонт в доме затянулся и она пока не готова.

Затем Берта попросила дать ей пару часов передохнуть в номере, и галантный изобретатель динамита оставляет ее, не забыв сказать, что после отдыха ждет ее за столиком ресторана отеля – ведь им необходимо пообедать. Когда Берта насладилась изысками французской кухни, Альфред повез ее прогуляться по Парижу. Последующие несколько дней тоже были сплошным праздником. Они гуляли, ели в лучших ресторанах – и говорили, говорили, говорили. «Альфред умел разговаривать, рассказывать и философствовать столь ярко, что интеллектуальная беседа полностью поглощала слушателя», – пишет Берта в воспоминаниях. В порыве откровения он показал ей свою поэму «Загадка» и несколько других стихотворений, и Берта была окончательно потрясена: ее новый знакомый к тому же мыслитель и поэт!

Но вечерами, вернувшись в номер, она понимает, что, будучи очарована умом и манерами Альфреда, увы, не чувствует к нему физического влечения, а то, что только общения и родства душ, если она согласится принять его предложение и стать «секретаршей и домоправительницей», ему будет недостаточно, она уже поняла. Не исключено, что в какой-то момент или даже прямо сейчас он предложит ей руку и сердце. Она, конечно, может сказать «да», но что дальше? Стоит только Артуру появиться в Париже – и она не устоит, то есть будет изменять мужу, да еще такому хорошему, а это подло, и идти на такую низость она не собирается. Но, допустим, она отвергнет Артура окончательно, и что дальше: ложиться в постель с мужчиной, к которому испытываешь уважение и из уважения позволяешь пользоваться своим телом? Для такой женщины, как Берта Кински, это тоже был не вариант.

Она пыталась убедить себя, что со временем сможет полюбить Альфреда по-настоящему, но одновременно писала страстные письма Артуру и получала от молодого любовника послания, пронизанные такой же страстью. Между тем, настал день, когда Альфред, для которого все было ясно еще со встречи в Вене, наконец решился задать Берте главный вопрос: «Свободно ли ваше сердце?» И Берта с присущим ей благородством не стала кривить душой и рассказала о своих непростых отношениях с Артуром фон Зуттнером.

Для Альфреда это, безусловно, был очень болезненный удар, но он еще надеялся, что все не так безнадежно. Он сказал, что прекрасно понимает ее чувства, но убежден, что она поступила совершенно правильно, сказав Артуру, что у их отношений нет будущего, и сейчас просто нужно сделать над собой еще одно усилие и полностью их прекратить. Он же ни на чем не настаивает, он готов дать ей время, чтобы Берта привыкла к нему, и сделает все, чтобы она его полюбила. Просто надо начать жизнь как бы заново. «Новая жизнь, новые впечатления – и вы оба позабудете о прошлом. Он, возможно, еще скорее, чем вы», – добавил Альфред.

Но жизнь, как всегда, распорядилась по-своему. Дела требовали его немедленного отъезда за границу, и он предложил Берте остаться хозяйкой в его доме до его возвращения, а затем они начнут готовиться к Рождеству и вместе встретят этот чудесный праздник. Однако сразу после отъезда Берта получила телеграмму из Вены, в которой Артур сообщил, что окончательно понял, что жизнь без Берты для него немыслима, и умоляет ее вернуться. И Берта Кински оставила Альфреду прощальную записку и покинула Париж. Спустя полгода она тайно обвенчалась со своим возлюбленным, после чего родители лишили Артура наследства, и молодожены уехали в Грузию под покровительство княгини Екатерины Дадиани, где им было суждено прожить восемь трудных, но счастливых лет.

А Альфред Нобель вернулся в свой огромный особняк, встретивший его мертвой тишиной и лежащей на столе запиской, означавшей крушение стольких надежд и планов. В тот день он, видимо, в очередной раз пришел к выводу, что ему не суждено обрести счастье с женщиной своей мечты. Случившееся, безусловно, усилило сидевший в нем комплекс неполноценности, связанный с внешностью, которая будто бы отталкивает женщин.

Все вышеописанные события, вероятнее всего, происходили в ноябре 1875 года – по той причине, что еще в конце октября Альфред в письме Лидбеку с восторгом рассказывал об очаровательной гувернантке, а в начале декабря он уже сообщал Людвигу, что будет опять встречать Рождество в одиночестве. Тот в ответ необычайно настойчиво начал приглашать брата на зимние праздники в Санкт-Петербург. Он писал, что Альфред, достигший впечатляющего финансового успеха, теперь вполне может позволить себе немного отдохнуть и «одновременно подарить мне и моим близким радость иметь тебя какое-то время в своем распоряжении. Кроме того, мне было бы приятно показать тебе, как я живу и как чудесно, когда дом полон народа и детей».

В следующем письме Людвиг осторожно намекает, что в Санкт-Петербурге тоже немало весьма достойных женщин, в том числе начитанных и образованных, которые вполне могли бы взять на себя обязанности домоправительницы, а заодно говорит, что слова из письма брата о «печали грядущего безрадостного Рождества» просто разорвали ему сердце. Эта печаль, пишет он, «болью отдается в моем сердце, когда я понимаю, как счастлив с выводком детей вокруг меня, – и все спрашивают, когда я рассказываю, что бедный дядя Альфред сидит один: “почему он не приедет к нам? Почему не празднует Рождество с нами?” Я ничего не могу ответить, потому что в душе надеюсь вот-вот получить весточку, что ты направляешься сюда».

И еще одно письмо, еще одна попытка «вытащить» брата в Петербург, в который он почему-то упорно не желает ехать: «Сейчас, когда я знаю, что ты сидишь в своем доме и никакие тревожные дела не должны занимать твои мысли, мне больно думать о том, что ты одинешенек, без заботливых рук или приветливого взгляда».

Все оказалось тщетно: Рождество и Новый 1876 год Альфред встречал в полном одиночестве, переживая недавнюю любовную драму. В качестве праздничного подарка он послал детям Людвига заводную игрушку, изображающую кружащуюся в танце влюбленную парочку. Думается, читатель понимает, что детям Людвига эта банальная игрушка была в общем-то ни к чему – у них были куда более интересные и дорогие игрушки. Но зато для Альфреда Нобеля она, безусловно, символизировала очень и очень многое…

Глава вторая

Людвиг и Роберт

Брат может не быть другом, но друг – всегда брат.

Бенджамин Франклин

«Как мы все-таки непохожи друг на друга! Вы, окруженная любовью, радостью, пульсирующей жизнью, заботящаяся и принимающая заботу других, любящая и любимая, погруженная в море счастья, – и я, дрейфующий без руля и ветрил, подобно покинутому командой кораблю, а может быть, и щепке от корабля, который потерпел крушение, щепке, с которой судьба делает все, что ей заблагорассудится, я, не знавший счастья в прошлом и не надеющийся обрести его в будущем, недовольный собой (а самодовольство так облегчает жизнь!), абсолютно одинокий, без семьи, в которой мы существуем после нашей смерти, без друзей, которым можно было бы излить сердце, и врагов, на которых можно было бы излить свою желчь, и вместо этого всего обладающий критическим рассудком, безжалостно разоблачающим всякую слабость и грязь – во всем их подлинном уродстве», – пишет Альфред на склоне лет о своем хроническом одиночестве и меланхоличном состоянии (как будто в годы молодости его характер был другим) Эдле Коллин, второй супруге Людвига.

Забегая вперед, скажем, что, оставаясь холостяком и затворником, Альфред до конца своих дней будет прекрасно исполнять роль доброго, заботливого дяди. Он с удовольствием будет уделять детям и семьям Роберта и Людвига много внимания, времени и сил, не говоря уже о том, что безоговорочно в любую трудную минуту протянет руку помощи любимым племянникам в вопросах финансов. Многие из них после его смерти заработают на продаже изобретенного им динамита. Сам Людвиг Нобель займется импортом динамита в Россию, да и племянники не останутся в стороне – приумножат капиталы и славу их прогремевшей на весь мир, как оглушительный взрыв, фамилии. На рубеже веков они станут развивать нефтяную и промышленную империи их семейного бизнеса на Кавказе.

Но для начала вернемся в Санкт-Петербург 1860-х годов, где Людвиг, ведя спартанский образ жизни, зачинает грандиозное дело – вкладывает все средства и все инженерные силы в развитие механического завода[37] во благо России. Он вкладывает также энергию в дом и семью, в свою любимую, но угасающую Мину, которая с периодичностью в два года, часто и подолгу болея, рожала Людвигу детей, пока после шестых родов в 1869 году преждевременно не скончалась. В их обустроенный дом в Батальонном переулке переедет и внебрачный сын Людвига, двенадцатилетний Яльмар Крусель – первенец, которого Людвигу родила Анна Линдаль спустя почти год после того, как он посватался к Мине. Анна была дочерью близкой подруги матери Людвига. После родов и туманной истории отношений Людвига с Анной, последняя фиктивным браком спешно вышла замуж за обеспеченного гельсингфорсского врача Густава Круселля, дабы Яльмар имел статус законнорожденного.

На первом этапе денег Людвигу не хватало катастрофически. Три первых года с начала работы завода он и все, кто с ним работал, были сильно стеснены в средствах. Разовое изготовление и поставка 13 100 гранат долгов и затрат не покрыла. До осени 1865 года предприятие не получало солидных заказов, и одной из причин было то, что конкуренты предлагали цену на 30 и более процентов ниже оферты Людвига. Проблемы с конкурентоспособностью были связаны с трудностью получения в России кредитов под залог. «Возможно, ты удивляешься, что мне так трудно получать эти залоги, – с раздражением сообщал Людвиг Роберту. – Но ты не представляешь, сколько здесь плутов, <…> которые пользуются залогами только для того, чтобы получать деньги на руки. Они живут только за счет кредитов, тем самым портят кредиты для других».

Тем временем вспыльчивый и тщеславный Роберт, в то самое время отбивший у брата любимую девушку и женившийся на ней, решает обосновываться на родине Паулины в Гельсингфорсе, где в 1863 году у Роберта родится сын, первенец Яльмар Эммануил. Пройдет двадцать лет, и Яльмар, достигнув совершеннолетия, будет помогать отцу в Баку и Царицыне на нефтяном производстве «Товарищество братьев Нобель», а затем, до самой смерти Альфреда Нобеля, станет помощником в делах у своего всемирно знаменитого дяди.

Заметим, что никаких обид и претензий незлопамятный дядя племяннику не выскажет. Не напомнит тому о совете его отца в адрес Альфреда «бросить как можно скорее проклятую профессию изобретателя, которая не приносит ничего, кроме несчастий». Ни разу не уязвит Яльмара и за глупые выходки его отца, когда тот в трудный период адаптации Нобелей в России буквально насмехался над литературными увлечениями своего брата, укоряя за расходы на книги и леность. Добряк Альфред все стерпит, все перемелет в своей душе, и осмелимся предположить, что одной из причин тому было его непрошедшее любовное влечение к Паулине, родной матери Яльмара. В голову Альфреда однозначно приходили мысли о том, что такой замечательный парень вполне мог быть и его сыном, причем от той же женщины, которую он так и не разлюбил до конца…

Чужая душа – потемки. Но что можно сказать со всей основательностью, так это то, что Альфред, не имея тяги к семейным предприятиям[38] и не вороша прошлого, не поминая былые раздоры и конфликты, умел подбадривать и поддерживать близких на разных этапах их профессиональной карьеры и личной жизни. Альфред – и это дает нам лишний повод его уважать, – несмотря на нанесенный ему братом удар в сердце, искренне желал ему успеха на любом его поприще в Петербурге и где угодно. Сохранилось ответное письмо Роберта с благодарностью. «Сообразуясь с твоим мнением о моем светлом будущем, можно подумать, будто я один несу свет в преданные финские массы и уже должен бы от радости купаться в керосине, тогда как на самом деле ты заблуждаешься, дорогой брат, – я недостоин подобной чести, ибо и оглянуться не успел, как у меня появилось на сем достойном поприще двое соперников. <…> Кому бы, черт возьми, могли прийти в голову такие трудности и такие никудышные виды на будущее в былые времена, когда наша звезда в стране Востока еще благоволила к нам?»

От имени «Нитроглицериновой компании» Нобелей Роберт получает право наладить производство нитроглицерина в Финляндии. Он лезет из кожи вон, озаботившись поиском заработка, доказывая себе, отцу и братьям, что он, как деловой человек, как предприниматель, чего-то да стоит. Из этого выходит мало толку и еще меньше прибыли. Финляндский сенат в целях собственной безопасности вскоре запретит изготовление нитроглицерина, и Роберт, чувствуя себя неустойчиво, переберется в Стокгольм, откуда будет писать теперь уже Людвигу жалобные письма – а повод критиковать близких у него всегда находился легко.

* * *

Тем временем в России первой половины 1860-х годов кратно увеличился ввоз американского фотогена (керосина). Львиная доля поставок сначала в Европу и позже в Россию осуществлялась через компанию знаменитого Джона Рокфеллера «Стандарт ойл», которая снабжала керосином и магазин Роберта «Аврора».

Людвиг, чуткий ко всем нововведениям в области науки и техники, следя за публикациями в газетах, журналах и отзывами экспертов и промышленников об использовании керосина в производственных целях, 16 февраля 1864 года пишет Роберту в Гельсингфорс: «В глубине России начали использовать русское горное масло, которым торгует Кокорев из кавказского города Баку, однако цена пока слишком высокая. Тем не менее, есть основания полагать, что в скором времени масло это сможет конкурировать с американским. Запасов его никак не менее чем в Америке. У нефти вообще во всех отношениях блестящее будущее».

Как же далеко вперед простирались мысли Людвига Нобеля, производственника и инженера-машиностроителя, выдающегося изобретателя, который, казалось бы, специализируясь на военной продукции, засучив рукава и работая 24 на 7, находил силы исследовать сырьевой рынок и техническую экспансию научного прогресса! Поистине, амбиции и планы Людвига, и время это подтвердит, простирались далеко за пределы стен его собственного завода в Петербурге.

Сам он непосредственно в эти годы (с 1864 по 1867-й) у себя на заводе по заказу Артиллерийского комитета изготовил на все возрастающих мощностях 63.100 гранат («чугунных бомб»). В Европе, в частности в Германии, в области военной техники в тот же период приобрели важное значение бронебойные снаряды из закаленного чугуна, впервые изготовленные заводом Германа Грузона. После первого заказа таких снарядов, сделанного русским правительством за границей, некоторым заводам в России предложили попытаться наладить их изготовление у себя. Завод Людвига уже через шесть месяцев представил пробные снаряды и на испытаниях продемонстрировал поразительно эффективные характеристики, превышающие образцы Грузона.

В переломный для своего предприятия 1866 год Людвиг пишет Роберту, что «начинают приближаться несколько более светлые экономические времена» и, получив долгосрочный[39] заказ на производство стальных бронещитов, сразу берется изготовить партию в 2000 снарядов из закаленного чугуна по цене, значительно ниже, чем предлагал завод Гурзона. Дальше – больше, и за 1870–1871 годы таких «закаленных» снарядов завод Нобеля выпустит 3250 штук, выработав к этому времени способ закрепления медных поясков в теле снаряда.

Кроме этого, завод ежегодно изготавливал сотни мортирных лафетов под скорострельные пушки. Лафеты Нобеля, как все подтверждают, отличались особой легкостью веса и оригинальной конструкцией. Колеса лафетов были снабжены (впервые в российской артиллерии) прочными металлическими ступицами с герметической смазкой. Две пушки, установленные на лафеты завода Нобеля, участвовали в туркестанских походах генерала Константина фон Кауфмана, и пройденные тысячи верст по крутым дорогам доказали – смазка в колесных втулках готова служить очень долго.

Но не надо думать, что у Людвига Нобеля работали какие-то «ангелы», которые день и ночь образцово и безропотно выпускали незаменимую продукцию от сверлильных и токарных станков, инструментов, гидравлических прессов, колесных осей до отопительных котлов, водопроводных труб, молотов, вентилей и батарей. Да, его военная и гражданская продукция пользовалась растущим спросом и имела высокое качество, но Людвигу для достижения высоких показателей приходилось контролировать цеховиков на местах, принимать непопулярные меры по повышению дисциплины, ужесточать наказания за неявку на смену по причине загула и т. п.

К числу наиболее болезненных проблем Людвиг Нобель относил извечную беду пьянства среди русских рабочих. Отмечая, что на заводе «замечательно трезвый народ» (при 62 выходных в год – 52 воскресеньях и 10 официальных праздниках), как руководитель, он счел нужным сделать обобщающее пояснение: «У нас, между тем, вследствие праздников, увеличивается пьянство и разгул, а в то время, когда рабочий гуляет, гуляет и завод, и закрепленный в нем капитал, который у нас еще дороже стоит, чем за границей»[40].

Правила поведения и дисциплина с первого дня запуска производства были строгими, но вместе с тем справедливыми, не чрезмерными. Каждый рабочий обязывался «повиноваться своему мастеру и исполнять его приказания точно, быть вежливым и вообще вести себя прилично. За дерзкое обращение, грубость, явку в нетрезвом виде или подобные проступки виновный штрафуется, по усмотрению мастера или конторы, от 50 коп. до 3 руб. и может быть уволен от работы на заводе»[41].

По личному опыту Людвига, эффективным в повышении дисциплины труда стал переход на более частую выплату зарплаты: «Прежде расчет делался по полугодно, а теперь платится каждые две недели. Рабочий лучше хозяйничает, когда у него немного денег на руках; в долги он не входит. Я могу смело и утвердительно сказать, что такая система расчета принесла хороший результат, я думаю, что и у нас не будет так много пьянства, если заводы будут иметь постоянную работу и будут в состоянии платить аккуратно»[42].

Еще спустя несколько лет зарплата рабочим его завода стала выдаваться еженедельно по вторникам, и если выплаты предшествовали празднику, то они переносились на следующий после него день – чтобы не было соблазна пропить все сразу. Еще одним эффективным способом поддержания высокой дисциплины труда являлось приглашение на работу финских рабочих. Начиная с первого года работы, на позиции ведущих специалистов в области механики и оружейной технологии были приглашены инженеры из Швеции и Финляндии. До 1887 года 32 инженера и четыре начальника цехов на заводе были шведами и финнами. Даже в начале ХХ века владельцы предприятия констатировали, что до половины детей рабочих, принимаемых в училище при заводе, – «финляндцы, не умеющие говорить по-русски».

* * *

Постепенно у Людвига Нобеля завязались долгосрочные деловые отношения с представителями дворянских родов, например, с Петром Александровичем Бильдерлингом, арендовавшим в Ижевске оружейный завод. Будет у Людвига успешное партнерство и с конструктором первых систем скорострельной артиллерии, истинным гением русской артиллерии Владимиром Степановичем Барановским, учредившим предприятие по изготовлению артиллерийского снаряжения на Выборгской набережной в Петербурге[43].

Бильдерлинг первым обратился к шведам с предложением, чтобы завод «Людвиг Нобель» стал мастерской для Ижевского оружейного завода, а контора завода в Петербурге сделалась бы центром деловых переговоров и коммерческих сделок с иностранными фирмами.

Между Нобелем и Бильдерлингом был найден консенсус, по которому в Ижевск в качестве ключевых руководителей переселялись ведущие иностранные и российские мастера, техники и инженеры с завода «Людвиг Нобель», которые должны были обучать местные кадры, передавая опыт в учебных мастерских и непосредственно на производстве. Мощности завода Нобеля изготовили необходимые механизмы, станки и машины в количестве двух сотен единиц и благополучно доставили их на предприятие в Ижевск. В итоге за восьмилетний контракт Петр Бильдерлинг и Людвиг Нобель выпустили на базе Ижевского завода 18 тысяч ружей и 200 тысяч винтовок по основному заказу, 152 тысячи винтовок дополнительных заказов, 83 455 винтовок казачьего образца, превысив суммарным количеством «стволов» свой собственный контракт в 2,5 раза! При этом цена за одну винтовку снизилась с 27 до 21 рубля, а образцы крепостных ружей, выполненных в Ижевске, стали переходной ступенью к изготовлению первых в России скорострельных пушек.

Просто удивительно, за сколько инженерных и конструкторских проектов и контрактов Людвиг отвечал одновременно, находя в каждом из них кратчайший путь к исполнению и при этом с оптимальными затратами на изготовление. За столь нестандартный подход к налаживанию всех цепочек производственного процесса, за широту взглядов и горизонты планирования Людвига Нобеля неоднократно удостоят правительственных наград в России и за границей и с полным правом назовут «пионером социального прогресса, как в среде инженеров, так и в среде низшего персонала» (Рагнар Сульман).

Вот и в письме Роберту, о котором мы говорили выше, в феврале 1864 года, прогнозируя, что «у нефти вообще во всех отношениях блестящее будущее», Людвиг не ошибается и за тысячи верст чует успех и прибыль буквально по запаху. Скорее всего, Роберт уже слышал из других источников, что еще в 1857 году промышленник и меценат Василий Александрович Кокорев построил к северу от Баку завод. В том же году вместе с благотворителем и будущим «нефтяным королем» Петром Ионовичем Губониным и бароном Николаем Егоровичем Торнау Кокорев основал «Закаспийское торговое товарищество» для организации торговли с Персией. Ожидаемых доходов товарищество ни Кокореву, ни его партнерам не приносило, и Торнау, не поддаваясь отчаянию, пригласил немецкого химика Юстуса Либиха разработать новую технологию получения фотогена (напомним, что так вначале назывался керосин) «из твердых горючих ископаемых». В качестве сырья Либих решил использовать кир, то есть асфальтовую смолу, лежащую на поверхности земли. Необходимую аппаратуру и оборудование привезли из Германии.

Под новый проект был построен новый завод в бакинском пригороде Сураханы, и в 1859 году там наладили первое производство отечественного фотогена, но выход производимого на нем керосина в конечном счете был ничтожно мал. Кокорев и Губонин уже думали закрыть убыточный завод, и тогда им на помощь пришел теоретик и магистр «фармации» Московского университета, автор работ по исследованию нефти Василий Евстафьевич Эйхель, приглашенный Кокоревым для «оказания консультаций». Заняв должность химика на сураханском заводе, Эйхель, предложил радикальные преобразования – отказаться от кира и перейти непосредственно на переработку сырой нефти, изменив технологический процесс и аппаратное оборудование. Это требовало немалых финансовых вложений, но после раздумий Василий Кокорев принял предложения Эйхеля.

Вместо немецких чугунных реторт на заводе были установлены 17 железных кубов периодического действия: 12 из них емкостью по 300 пудов, а 5 – по 80 пудов. Шарообразные паровые котлы были заменены цилиндрическими, что обеспечило равномерный нагрев нефти. В качестве топлива на заводе стал использоваться природный газ, выходы которого имелись на территории предприятия. Новому осветительному материалу, по предложению Эйхеля, дали название «фотонафтиль» («свет нефти»).

В 1861 году на Святом острове в Баку был построен новый завод Витте, где путем переработки кира получали осветительное масло и парафин. Оба предприятия принимали участие в Петербургской мануфактурной выставке того же года, где впервые были представлены отечественные нефтепродукты. Меценат Кокорев и барон Торнау демонстрировали образцы кира и полученного из него «фотонафтиля», а завод «иностранца Витте» – фотоген и парафиновые свечи.

За мануфактурной выставкой, новыми внедряемыми производственными и экспериментальными процессами и развитием нефтепромышленности в целом пристально следил великий русский ученый Дмитрий Иванович Менделеев. В своих научных трудах он предвидел огромное значение отрасли, разрабатывал и предлагал новые технологии переработки нефти. Критикуя использование нефти только как топливо, он неуклонно повторял: «Топить можно и ассигнациями». Как актуально звучат сегодня его слова о том, что «торговать сырьем может и дикарь»!

Когда в 1863 году было создано первое нефтеперегонное производство в Баку, Менделеев по приглашению Кокорева приехал туда «в гости». Проведя несколько недель непосредственно на производствах, тщательным образом изучив существующий процесс перегонки, он, благодаря широким знаниям и квалификации, предложил ряд прогрессивных инженерных идей. А именно – организовать нефтеналивную морскую перевозку, проложив нефтепровод от завода прямо к берегу моря. А также максимально приблизить переработку нефти к центрам сбыта масел, построив вблизи Нижнего Новгорода нефтеперегонный завод, куда будут доставлять сырье по Волге. Еще он предложил ввести круглосуточную перегонку нефти.

Кокорев не располагал столь большими средствами и техническими возможностями и не мог в короткий срок реализовать новаторские предложения Менделеева, хотя продолжал обсуждать с ним в течение нескольких последующих лет основные процессы нефтедобычи и нефтеперегонки. В 1870 году государственная монополия на бакинскую нефть, из которой Кокорев вырабатывал фотоген, перешла к богатому армянину Ивану Мирзоеву, но четырехлетний срок откупа сильно препятствовал расширению добычи – никто не хотел вкладывать деньги в столь недолговечные проекты.

Кокорев и Менделеев не раз убеждали российское правительство отменить систему нефтяных откупов. Власти понимали необходимость этой меры, однако из-за длительного обсуждения вопроса решение оттягивалось. Законодательство было изменено 1 января 1873 года, когда откуп был заменен долгосрочной арендой и акцизным обложением. После этого казна через официальные торги отдала нефтеносные участки тем, кто предложил за них наибольшую цену[44]. Предложенная Менделеевым новая система таможенных пошлин была нацелена на стимулирование промышленного развития России в целом, на ограждение отечественной промышленности от конкуренции иностранных производителей и предпринимателей с помощью увеличения ввозной пошлины[45].

Схожие взгляды и инициативы по данному вопросу высказывал и Людвиг Нобель. Как мало кто другой из иностранных производителей, работавших в нашей стране, он был искренне озабочен развитием промышленности, науки и образования в России и видел в покровительстве отечественным производителям важнейшее средство для скорейшего развития промышленности. Протекционизм ограничивал конкуренцию заграничных производителей, способствуя созданию новых самостоятельных и экономически устойчивых предприятий. В 1867 году в своем выступлении на заседании Русского технического общества (РТО) Нобель поставил три вопроса, которые и сегодня продолжают звучать актуально:

«1) можем ли мы при постройке машин конкурировать с иностранцами по цене;

2) надобно ли желать, чтобы машины строились в России;

3) если это надобно, то при каких условиях возможно развитие механических заводов».

Эти вопросы в дальнейшем активно обсуждались на особой комиссии РТО и стали темой ходатайства в правительство. Они поднимались и другими участниками заседаний в ходе работы Всероссийского съезда деятелей по машиностроительной промышленности. Но только в 1905 году, спустя почти двадцать лет после смерти Людвига, эти предложения будут реализованы.

В марте 1867 года на одном из заседаний Русского технического общества состоялась дискуссия на тему «О мерах к возвышению машиностроительного дела в России и к развитию наших механических заводов». Основным докладчиком был Людвиг Нобель, который утверждал, что отечественное машиностроение необходимо защищать от иностранных конкурентов, прибегающих к нечестным методам с целью навредить российским заводам. Как средство защиты он предложил ввести протекционистские импортные тарифы на паровые двигатели, станки и паровозы, которые с тем же успехом могли производиться в России. Правительственные комиссии постепенно стали прислушиваться к идеям Нобеля и находить его логичные и конструктивные предложения справедливыми.

Людвиг также находил время для участия во многих комитетах РТО – по детскому труду, по подготовке уставов для железнодорожных школ, по акцизу на керосин, по развитию нефтяной промышленности, исследованию смазочных масел. Не скупясь, он жертвовал много средств, в первую очередь на образовательные цели. В 1869 году он пожертвовал средства на создание школы железнодорожных мастеров и курсов при Сампсониевском уездном училище для рабочих своего завода. За это и другие благотворительные траты его в 1880 году удостоили благодарности августейшего покровителя РТО великого князя Константина Николаевича «За труды и пожертвования по школам Технического общества».

И это при том, что в том же 1869 году, в разгар его профессионального успеха, любимая Мина 18 мая умерла в возрасте 36 лет, а еще через 12 дней скончалась их новорожденная дочь Шарлотта Вильгельмина. Эта двойная потеря стала для Людвига тяжелейшим ударом. Он действительно был счастлив в браке с Миной, что всегда придавало ему сил, как и его отцу с Андриеттой. Это были гармоничные, лишенные ревности отношения двух любящих людей, прекрасно понимающих и ежедневно поддерживающих друг друга. «Сегодня наш пятый день свадьбы, и ни один смертный не может быть счастливее, чем я в моем браке», – писал Людвиг Роберту в сентябре 1863 года – и сколько мы видим жизнерадостного задора всего в одной этой фразе!

Неудивительно, что с уходом Мины Людвиг впал в длительную депрессию. Пожалуй, только его гуманитарная и общественная деятельность помогла ему избежать худшего. О состоянии Людвига в первый месяц после смерти жены свидетельствует учительница шведской приходской школы в Петербурге Хильдегард Нюберг. Роберту и Паулине в Стокгольм она пишет следующее: «Память о скорбящем муже и оставшихся без матери детях, собравшихся у ее смертного одра, никогда не сотрется. Нобель все меняет у себя дома, уходит и приходит, словом, нет покоя. Вчера вечером он был у нас и сказал, что больше не выдержит и что намерен вместе с Сельмой и детьми отправиться через Швецию за границу. Это может быть благотворным развлечением, в котором он так нуждается, ибо он выглядит совсем больным и разбитым».

Мина родила Людвигу шестерых детей, трое из которых умерли в раннем возрасте. В заботах о детях отцу семейства исправно помогала шведка Сельма Шарлин, добропорядочная нянька, которая на время заменила мать для Эммануила, Карла и Анны.

Родной сестрой упомянутой учительницы приходской школы имени Святой Екатерины в Петербурге Хильдегард Нюберг была юная Эдла Коллин. Их третьей сестрой была Лилли, вышедшая замуж за шведского архитектора Теодора Мельгрена, но, как и две другие сестры, проживавшая с семьей в Петербурге. Семьи Нюберг и Мельгрен были знакомы с Нобелем и видели, как сильно он страдает. Вскоре Эдла была представлена Людвигу, возможно, всего лишь с целью вытащить его из состояния траура. Но их отношения стали стремительно развиваться, и 12 октября 1870 года состоялась свадьба.

За несколько месяцев до свадьбы, весной 1870 года, Людвиг смог выкупить завод Ишервуда, который он арендовал долгие восемь лет. В дополнение к этой территории были приобретены два близлежащих участка, в том числе участок Стандертшельда, на котором стояло несколько двухэтажных домов, спроектированных тем же Теодором Мельгреном.

Личная жизнь Людвига постепенно стала налаживаться, он сразу почувствовал в глазах и сердце юной Эдлы если не любовь, то глубокую симпатию. Отношения с братьями улучшались, перебоев с новыми заказами на заводе не возникало. Людвиг пишет в Стокгольм и предлагает Роберту приехать в Петербург и взять на себя временное управление заводом, пока он с целью поправить моральное и физическое состояние отправится с Эдлой в годовое путешествие. Роберт, не колеблясь, соглашается – и правильно делает. У него полный разлад в отношениях с Паулиной, он постоянно ревнует и терзает ее, при этом явно скучает в стокгольмском Винтервикене и потому с радостью собирает чемоданы в дорогу.

Глава третья

Крепкий орешник

Завод я собираюсь заложить в Баку, где теперь, с окончанием нефтяной монополии Мирзоева, закипит жизнь.

Из письма Роберта Людвигу зимой 1873 года

Свадебное путешествие Людвига и Эдлы продолжалось девять месяцев. За это время, помимо наслаждения сменой впечатлений, Людвигу удалось отдохнуть и поправить здоровье на курортах Европы – побороть мучившие его глубокий кашель, хронический отит и бронхит, а самое главное, улучшить настроение. В последние осенние дни 1869 года, пребывая на немецком курорте, Людвиг сообщал Роберту: «Здоровье мое несколько стабилизировалось во время зарубежной поездки, но климат Петербурга скоро разрушит его. Но что касается расположения духа, я снова похож на себя – всегда спокойный и иногда веселый».

В Берлине, на перекрестке Европы, он смог увидеться с Альфредом и, крепко обняв брата, о многом расспросить и рассказать, ведь они не виделись, как им казалось, целую вечность. В декабре молодожены направились к южному солнцу Италии в Палермо, откуда в канун Рождества Людвиг писал Роберту, что чувствует себя гораздо лучше «в этом климате, чем в любом другом после того, как мы покинули Петербург. И, если в моем присутствии не будет нужды, я бы предпочел остаться за границей на всю зиму, пока на вашем Севере не начнут дуть более приветливые ветра». В ответном послании Роберт заверит и успокоит брата, что он «может смело остаться за границей» на сколь угодно долгое время, пока в Петербурге не станет теплее.

Катания, Неаполь, Рим, Флоренция… Романтическая поездка на Мальту и в Тунис, где Людвиг испытал от увиденного такой заряд вдохновения, что даже попробовал себя на поприще писателя. «Я набросал несколько листов об Африке…» – хвалился он Роберту, вкладывая в конверт пару ироничных рассказов, и старший брат, прочитав присланные тексты, говорит, что они достойны похвал и даже газетных публикаций.

В июле 1870 года загорелыми и отдохнувшими молодожены вернулись домой, где Людвиг наилучшим образом оценил успехи Роберта, достигнутые за время его отсутствия, и с новыми силами включился в текущие дела завода. «В эти дни я заканчиваю большой заказ, полученный братом на винтовки [модифицированные винтовки], столь же хлопотный и утомительный, как и прибыльный», – с гордостью сообщал он в Стокгольм Смитту.

Поистине счастливый, спокойный, прибыльный на всем протяжении 1870 год увенчался для Людвига, его брата и их большой заводской «компании» новыми крупными военными и гражданскими заказами, получением наград от правительства и различными дополнительными бонусами. Пока Людвиг отсутствовал, Роберт в мае этого года представлял завод на Всероссийской выставке в Санкт-Петербурге, и в каталоге той выставки среди прочего говорилось: «Годовое производство—1 млн руб. На заводе действуют 3 паровые машины, станков ручных до 400 штук, горнов 15 штук. Рабочих до 1000 человек».

Спустя год, осенью 1871-го, Роберту был пожалован орден Святого Станислава III степени. Его лучшие инженеры и мастера получили денежные премии, а сам основатель завода уже год любовался на знак высокого признания собственных заслуг – эмблему компании, украшенную двуглавым орлом российского герба. Спустя еще пять лет, в 1875 году, за «особые труды по устройству в Ижевском оружейном заводе технической части» Людвиг Нобель, как высококлассный специалист по литью, будет награжден орденом Святой Анны II степени.

Но, как уже говорилось, для таких людей, как братья Нобели, лучшей наградой всегда были не премии и титулы, не звания и даже не деньги и прибыль, а обретение возможности для максимальной реализации своей энергии и талантов. И такой шанс не заставил себя ждать. На рубеже 1860—1870-х годов армию Российской империи было решено вооружить усовершенствованными винтовками системы американского полковника Хайрема С. Бердана, который в 1869 году лично посещал Петербург с целью представить военному руководству новую модель винтовки. Затвор новой модели «Бердан № 2» действительно функционировал лучше предыдущей «Бердан № 1», и стреляла новая модель быстрее, в результате чего в скором времени стала выпускаться в четырех вариантах: для казаков, кавалерии, драгунов и пехоты.

Своевременно изготовить 200 тысяч скорострельных однозарядных 4,2-линейных винтовок «Бердан № 2» со скользящим затвором (в итоге изготовят в два раза больше – 450 тысяч) по предложению все того же Бильдерлинга решили в мастерских Ижевского металлургического завода. Здесь на станках Нобеля для российского оборонного ведомства уже полным ходом изготавливались лафеты нового образца, орудия, пушки, пулеметы, снаряды. Некоторые образцы пушечной продукции завода «Людвиг Нобель», когда-то установленные у входа в Главное военно-артиллерийское управление Санкт-Петербурга, стоят там до сих пор. Это ли не лучшее признание заслуг?

Инспектором оружейных мастерских на Ижевском предприятии был близкий друг семейства Нобелей – финский барон и офицер российской армии Карл Август Стандертшёльд. В обозримом будущем и Бильдерлинг, и Стандертшёльд станут ключевыми помощниками Людвига, советниками и опорой в строительстве корпорации «Товарищество нефтяного производства братьев Нобель».

По своему складу характера Роберт в «ижевской авантюре», как он ее открыто называл, участия не принимал и в этот период успешно занимался изготовлением и сбытом гражданской продукции. Но случай, судьба и рок, если они сильно того хотят, настигают свою «добычу», следуя по извилистым тропам. Когда Людвиг поручит Роберту заняться поиском особо твердых пород деревьев с целью изготовления полумиллиона прикладов для «берданок», тот отправится сначала на оружейные заводы конкурентов в Центральную Европу, а затем возьмется выяснить, растет ли в необходимом количестве подходящий материал, грецкий орех, на Кавказе…

«Мой дорогой брат Роберт! Итак, тебе предстоит серьезное предприятие, и я от души желаю, чтобы оно принесло тебе независимость и грядущее удовлетворение. Предприятие это чисто коммерческого свойства, а значит, соответствует многократно высказывавшимся тобою пожеланиям. Ты можешь исполнить свою стародавнюю мечту и посетить цветущие края, где растет ореховое дерево. Твои трудолюбие и внимательность, твоя необыкновенная способность горячо и энергично браться за новое дело служат мне гарантией того, что я ничем не рискую, поручаясь за тебя ради успеха предприятия, да и твое собственное будущее будет благодаря нему обеспечено. Сам я буду поистине рад, если сие начинание увенчается успехом и даст тебе повод для радости и уверенности в завтрашнем дне. Как бы ни складывались наши взаимоотношения, должен без лишней скромности сказать, что моими поступками и устремлениями всегда двигало желание поддерживать согласие и братскую любовь между нами и нашими семьями. Подобно прочим людям, мы могли совершать ошибки и просчеты, но они ни в коем случае не затрагивали объединяющего нас чувства, и это чувство – залог нашей силы и наших успехов, если только мы пойдем навстречу друг другу и будем вместе трудиться для блага наших семей и поддержания доброй славы, коей фамилия Нобелей пока что всегда оставалась достойной» – такое поэтическое, полное братской любви и нежной дружбы письмо пишет Людвиг Роберту зимой 1873 года из Берлина.

Роберт действительно объезжает оружейные предприятия в Швейцарии и Австрии, договаривается о встречи с Альфредом в Париже. У брата к тому моменту уже 15 заводов по производству динамита и солидное состояние. Роберт вдохновенно рассказывает Альфреду о современных способах изготовления оружия, с которыми он познакомился в командировке. Далее через Константинополь и Одессу он попадает на Кавказ с целью поиска плантаций орешника к западу от Баку. По дороге, конечно, заезжает в сам «Черный город», как называли в те времена Баку – по названию той его части, где уже начал образовываться центр нефтедобывающей промышленности. Поговорив с местными лесниками, иностранными специалистами и представителями органов власти, основательно изучив местные леса и сделав соответствующие выводы, Роберт сообщает Людвигу все полученные сведения уже из шведского Мальме, куда приезжает перевести дух в сентябре 1873 года:

«Грецкий орех, произрастающий в кавказских лесах, либо слишком стар, чтобы давать полноценную древесину, либо слишком молод и незрел, либо, если деревья в подходящем возрасте, их привели в никуда не годное состояние небрежением. Бездумно отрубается ветка крупного дерева, чтобы пустить ее на дрова или использовать для других целей, а в большую рану, нанесенную таким образом дереву, при каждом дожде попадает вода и по стволу просачивается к корням, вызывая незаметное снаружи гниение. <…> В казенных лесах деревья, избежавшие уничтожения другими способами, подточены таким манером изнутри. Посему с мыслью о том, что можно получать ореховую древесину из казенных лесов, придется распроститься».

Не отступая от поставленной задачи, Роберт потратил уйму времени и сил, чтобы продумать безопасную эксплуатацию древесины и устроить род фактории для выработки «на месте» болванок в подготовленном виде, договорился об организации быстрой и дешевой водной перевозки и успел построить пробные сушильни и хранилища. Но в итоге по ряду объективных причин «ореховое дело» не получило должного развития. Все дело в том, что военные бюрократы посчитали приклады, изготовленные из орешника, слишком дорогими, и по экономическим соображениям предложили заменить орех более дешевым и при этом не менее прочным материалом – березой.

Несмотря на этот «провал», Роберт приобрел за время путешествия не только «опыт – сын ошибок трудных», но и необходимые новые знакомства и деловые контакты на Кавказе. Как раз благодаря поездке в этот во все времена непростой регион он смог заглянуть за горизонт планирования и совершенно случайно открыть для себя, а затем и для «Братьев Нобелей» новый этап развития их фамильного бизнеса, сыгравший в итоге огромную роль в становлении и развитии нефтяной промышленности Российской империи, а затем и СССР.

* * *

Итак, к концу 1873 года Роберт, обуянный новыми мыслями, возвращается в Петербург и, получив от Людвига за проделанную работу премию в размере 25 тысяч рублей, уже в начале следующего, 1874 года снова отбывает в Баку. В Петербурге его ничего не держит; Паулина с детьми в Стокгольме. Друг по другу они еще не соскучились, скандалов и ссор ревности хватало обоим выше головы, и посему флюгером, вольным ветром, не отчитываясь ни перед кем, Роберт снова уезжает из Петербурга. Сев на пароход до Царицына, далее на плоскодонном речном судне он спускается по Волге к Астрахани, а оттуда – к конечному месту назначения.

Удача сопутствует ему с первых дорожных верст. Капитаном речного судна, на его счастье, оказался разговорчивый и добродушный голландец, некий Дебур, который хоть и имел нефтеперегонный завод в Баку, но призвание для себя нашел в ином деле, постепенно утратив интерес к нефтепромыслу и рискам, связанным с ним за место под солнцем. Уточним, что пребывание на Кавказе во время предыдущих визитов дало Роберту достаточно объективное представление о нефтяных промыслах Баку, где он, своими глазами увидев несметные природные богатства, убедился, что разработка тамошних нефтяных месторождений может дать необъятные возможности для бизнеса. Потому-то услышав от Дебура по-русски слово «продаю», он про себя воскликнул «Эврика!» – и понял: теперь-то братья Нобели, в первую очередь он сам, не упустят выгодное и перспективное дело!

Роберт двумя руками хватается за новую возможность и, совершив сделку с Дебуром, пишет об этом в Петербург, а Людвиг по цепочке передает новость в Париж. «Посмотрим, как он наладит добычу и сбыт, – пишет Людвиг Альфреду, – От этого будут зависеть его дальнейшие успехи и счастье. Я со своей стороны сделал все от меня зависящее, снабдив его деньгами и техническими советами. Роберт утверждает, что придумал кое-какие усовершенствования для перегонки и очистки нефти. Не берусь оценить их, поскольку я не знаток в данной области. Самое главное теперь и на будущее – разумно наладить производство. Меня не отпускает мысль о том, что нам, то есть тебе и мне, надо бы вдвоем съездить туда и посмотреть, не можем ли мы ему чем-нибудь содействовать. И тебе, и мне удалось добиться независимости, надо помочь и Роберту наладить свое дело. Так что подумай насчет поездки в Баку».

Роберт тем временем привлекает кадры и ищет разного рода специалистов. Обращается, например, к шведскому инженеру Мартину Вестваллю с предложением изготовить необходимое оборудование для будущего нефтеперегонного завода, сразу предложив ему высокий оклад и должность главного мастера. На должность заведующего производством он ставит инженера Августа Авелина, на место главного химика – Эрланда Тееля. Для разработки месторождений «черного золота» пригласил немецкого геолога доктора Фила.

Амбиций Роберту не занимать – в отличие от денег, взятых в долг у братьев. По большому счету пока даже толком не представляя, во сколько нервов и расходов ему обойдется эта затея, он решает вступить в открытую конкуренцию на нефтяном рынке на Кавказе. Его азартная цель – догнать и обогнать первых разбогатевших нефтепромышленников, тех, что раньше него и остальных, окончательно, как им ошибочно казалось, поделили сферы влияния на доходном рынке.

Госпожа Удача на тот момент была к нему все еще добра. С 1 января 1873 года на нефтяных промыслах Апшеронского полуострова произошла отмена архаичной откупной системы, что создало предпосылки для динамичного развития нефтяного дела, и Роберт не преминул этим воспользоваться. Он возвращается в Петербург, чтобы провести переговоры и окончательно убедить Людвига вместе заняться новым делом, то есть нефтяным бизнесом. «Получив согласие брата, Роберт Эмануилович снова отправился на Кавказ, где с 1875 по 1876 г. вынес на своих плечах тяжелую работу пионера»[46]. Так, благодаря финансовым вливаниям Людвига в 1875 году Роберт приобретает небольшой по площади нефтеперегонный завод и участок нефтеносной земли на острове Челекен.

Новоиспеченному «пионеру», забывшему про галстук и засучившему рукава, первое время приходилось трудно. Нужно было вникать в существующие методы добычи и переработки нефти и параллельно изучать возможности их технического обновления. Необходимо было узнать специфику работы действующих перегонных заводов, коих на тот момент на Апшеронском полуострове было порядка ста двадцати. Наконец, он должен был погрузиться в юридические вопросы и досконально изучить процедуру приобретения лицензии на новые разработки месторождений. Первую из таких лицензий он получил как раз на разработку нефтяных месторождений на острове Челекен на восточном побережье Каспийского моря – в нынешней Туркмении, которая тогда лишь недавно перешла под власть России.

Альфред и Людвиг, осторожно оценивая заманчивые перспективы нового увлечения брата, не спешили принимать личного участия в неизвестном для них проекте. Альфред давно и устойчиво занял свою нишу на динамитном рынке Европы, где более чем преуспел, Людвиг добился многого как инженер и владелец металлообрабатывающего завода. И теперь начинать новое, пусть даже очень выгодное дело с нуля им совершенно не хотелось. Поэтому первые шаги в нефтяном бизнесе Роберту приходилось делать одному, хотя братья с интересом следили за его усилиями и в случае неудачи готовы были, безусловно, протянуть руку помощи.

Профессор и доктор технических наук Игорь Григорьевич Фукс и его соавтор по ряду статей, доктор химических наук Владимир Александрович Матишев в «Иллюстрированных очерках по истории российского нефтегазового дела» о 1875 годе пишут так: «В этом же году Р. Нобель за 25 тысяч рублей приобрел у Тифлисского товарищества небольшой керосиновый завод в Черном Городе (промышленно-заводской район Баку). Он перестроил его по своему плану и начал производить многочисленные опыты с целью улучшения техники перегонки нефти и очистки получаемого керосина. В одиночку Роберт проработал в Баку до осени 1876 г., но тяжело заболел, и по его настоятельной просьбе в Баку приехал Людвиг».

Новичкам, как правило, везет, и Роберт не стал исключением из этого правила. С осени 1875 года на своем первом нефтеносном участке на острове Челекен он приступил к выпуску продукции. Знаний в химии ему на первом этапе хватало, и он глубоко погружался в каждый технический процесс на производстве. Если чего-то не знал или не понимал, не стесняясь, расспрашивал соответствующих специалистов. Он закрыл все профессиональные кадровые позиции и каждодневно трудился в поте лица вместе с мастерами. Первые же нефтепродукты (а именно керосин) по качеству оказались лучше как вырабатываемых местными конкурентами, так и американского керосина, импорт которого в Российскую империю на тот момент составлял ежегодно не менее 40 тысяч тонн.

При всем скептическом отношении к новому бизнесу брата, Людвиг из Петербурга и Альфред из Парижа все чаще и больше начинают помогать Роберту советами, а затем и деньгами. Ну а когда Людвиг прочитал в петербургской прессе о самом настоящем «нефтяном фонтане», повергшем в изумление бакинцев, любопытство коммерсанта взяло верх над расчетом и вместе с семнадцатилетним сыном Эммануилом он отправился на Кавказ.

Эммануил – самый старший из десятерых детей Людвига. Это тот самый мальчик, который появился на свет в Санкт-Петербурге 10 июня 1859 года. Образование он получил в одном из старейших и самых престижных учебных заведений российской столицы – государственной гимназии Святой Анны (Анненшуле), основанной в 1736 году. Уровень преподавания в этом учебном заведении был настолько высок, что с 1862 года выпускники Анненшуле имели право поступать в университет без сдачи вступительных экзаменов, по аттестату зрелости.

Но к обзаведению университетским дипломом Эммануил, как и его отец, да и, собственно, вся династия одаренных самоучек, не стремился. Пройдя в частном порядке курс лекций выдающегося русского профессора Горного университета, специалиста в области нефтехимии, химика-технолога Конона Ивановича Лисенко, он сразу оказался на заводе отца, где и прошел самую обстоятельную инженерную и управленческую подготовку, какая только была возможна в его время. Лучшей школы жизни сыну предложить было нельзя. Мы бы добавили – благодарному сыну, который возглавит после смерти Людвига целый ряд предприятий, заводов и «товариществ», внеся весомый вклад в развитие промышленности, за что справедливо будет назван «последним русским Нобелем». А заодно в 1908 году позаботится об утверждении престижной премии имени своего любимого профессора Лисенко. Эта премия присуждалась молодым химикам вплоть до революции 1917 года.

Очевидно, что опыт и знания этого ученого повлияли на Эммануила весьма значительно и буквально направили его на будущую стезю. Лисенко был первым, кто указал на различие составов и свойств российской и американской нефти. Он внес огромный вклад в развитие теории горения нефтяного топлива и, посвятив много лет исследованиям технологии углубленной переработки отработанной нефти, написал первое на русском языке руководство по технологии нефти («Нефтяное производство», 1878).

* * *

Поэтому Людвиг едет на Кавказ с Эммануилом и необыкновенно быстро подключается к работе, давая толчок развитию предприятия брата в техническом, научном и, что немаловажно, финансовом отношении. В нефть постепенно вкладываются доходы от производства винтовок и пушек завода «Людвиг Нобель» и доходы предприятий Альфреда от динамита, аппетит Роберта-коммерсанта приходит во время «трапезы», а сбыт постоянно растет. Он решается на создание нового предприятия, которое нарекает (это у них в роду что-то, видимо, генетическое, семейное) собственным именем – «Роберт Нобель». На этом заводе будет восемь вертикальных перегонных кубов объемом по 100 пудов каждый. Эммануил постепенно вникает во все сферы деятельности нефтедобычи и так увлекается, что еще на какое-то время остается с дядей даже после отъезда отца в Санкт-Петербург.

В сентябре 1876 года Людвиг, мысленно потирая руки в предчувствии, что «прибыль будет неслыханная», второй раз направляется «на разведку» в Баку. Теперь он уже полон «грандиозных планов создать систему крупномасштабных перевозок бакинской нефти» (из его восхищенного письма к Альфреду), для чего нужно сделать на месте предварительные экономические расчеты. В Баку Людвиг и Роберт трудятся над запуском первого керосинового завода, вкладывают в него 300 тысяч рублей, но даже такой астрономической суммы предприятию совершенно недостаточно. На постройку трубопроводов и больших железных резервуаров для нефти нужны дополнительные вложения. Нобели привлекают к делу финансы уже упоминавшегося Стандертшёльда, и будущий партнер вносит недостающие 150 тысяч.

Еще два миллиона рублей им требуется, чтобы наладить транспортировку. «Если объединить предприятия, можно уверенно рассчитывать на 50 % годовых, причем на много лет вперед. Не думай, что я преувеличиваю или опираюсь в своих расчетах на исключительно благоприятную конъюнктуру! <…> Я рад, что могу рассказать тебе это, хотя радоваться следует, прежде всего, за Роберта, который натерпелся неприятностей и преодолел массу трудностей в этом малоприятном месте под названием Баку» (из письма Людвига Альфреду).

Три шведских «богатыря» наконец окончательно убедили себя и друг друга, что в этом «малоприятном месте», как они поначалу называли Баку, деятельным и предприимчивым людям открыты широкие, буквально бездонные возможности для развития нефтяного бизнеса. Дух соперничества в их крови угаснет только с их последним днем жизни – следовательно, пока братья живы, они готовы бороться за лидерство в любой выбранной ими отрасли.

Нобели принимают единственно верное, логичное, перспективное решение, а именно – создать мощное торгово-промышленное объединение, способное бороться за лидирующее положение в этой отрасли промышленности. 31 августа 1878 года Людвиг Нобель писал министру финансов Михаилу Христофоровичу Рейтерну: «На нашем заводе нами был проложен трубный провод с насосами для доставления сырой нефти от источников к заводу и продуктов перегонки от завода к берегу моря, устроены особые суда с резервуарами для перевозки наливом нефти и ее продуктов и сооружены на берегах Волги особые железные резервуары для склада и хранения керосина».

Но и такой революционной модернизации добычи, переработки, хранения и транспортировки нефти Нобелям, поздно пришедшим на нефтяной рынок, кажется мало. Людвиг берет управление в свои руки и выступает инициатором создания товарищества на паях под фирмой «Братья Нобель и КО» с основным капиталом в один миллион рублей. Прошение о создании товарищества написано от имени «С.Петербургского 1-й гильдии купца и заводчика Людвига Эмануиловича Нобель и Гвардии Полковника Петра Александровича Бильдерлинга», но фактически подписал его «С. Петербургский 1-й гильдии купец и заводчик Людвиг Эмануилович Nобель[47] за себя и за полковника Петра Александровича Бильдерлинга».

В тексте прошения учредители, среди прочего, заявляли: «Сознавая вполне, что только устройство дешевых и быстрых способов перевозки дало Американскому керосину возможность встать в то преобладающее на всемирном рынке положение, которое он занимает в настоящее время, мы, желая поставить более выгодно и правильно дело принадлежащего нам Бакинского перегонного завода, принуждены были обратить особое внимание на устройство рациональных способов передвижения грузов, требующих много сложных технических сооружений».

В уставе проекта упоминаются в следующем составе и порядке учредители товарищества: «Людвиг Эмануилович Нобель в С. Петербурге, Роберт Эмануилович Нобель в Баку, Альфред Эмануилович Нобель в Париже и Гвардии Полковник Петр Александрович Бильдерлинг».

С первых шагов товарищи и товарищество, имея крупный капитал, лучшие кадры, большие ресурсы и конкретные цели и расчеты, поставили перед собой самые амбициозные и грандиозные планы по развитию российской нефтяной промышленности.

Глава четвертая

Товарищи и товарищество

Сырая нефть была известна древним евреям и грекам, и здесь на Апшеронском полуострове она употреблялась населением на топливо и освещение очень долгое время».

Кнут Гамсун. В сказочном царстве

«Теперь здесь целый город буровых вышек, – продолжим цитировать книгу кавказских путевых очерков норвежского писателя, в 1920 году ставшего лауреатом Нобелевской премии по литературе, – они повсюду, куда только хватает глаз, – это целый мир, в котором вредно жить, это какой-то невероятный город из черных, жирных, грубо сколоченных нефтяных вышек»[48].

Между прочим, на рубеже веков, как раз в 1899-м, «Товарищество нефтяного производства братьев Нобель» (или, как его привычно называли, «Бранобель») достигло в добыче нефти абсолютного рекорда – полтора миллиона тонн, что составило 17,7 % общероссийского и 8,6 % мирового производства. Именно в том году с помощью все возраставших в цене акций товарищество хватких братьев, их сыновей и акционеров-пайщиков контролировало более 50 % общероссийского сбыта керосина и на протяжении последующих сорока лет держало в своих руках под контролем практически весь керосиновый рынок.

А норвежский писатель продолжал удивляться: «В наше распоряжение предоставляется пароход из нобелевского флота для поездки к керосиновым источникам в Балаханах. И не в первый раз этот большой пароход фирмы вез туда посетителей, это делается постоянно из года в год с большой готовностью и не считается событием. С нами поехало несколько любезных скандинавов, которые все объясняли нам»[49].

К 1899 году невообразимый масштаб нефтедобычи на западном побережье Каспийского моря мог сразить наповал любого заглянувшего «на огонек» гостя или туриста. К тому периоду потребление нефти и получаемых из черного золота нефтепродуктов (прежде всего того же керосина) в качестве товаров массового потребления уже полвека было востребовано на российском и мировом рынке. В Черном городе нефть била ключом, а вместе с ней и сама жизнь порой закипала от бурления и бурения. Но так было не всегда, а только, как мы выше уточнили, с середины XIX века.

Конечно, на Кавказе, как, впрочем, и во многих других местах планеты, нефть была известна с древних времен. Апшеронский полуостров своими «вечными огнями» – горящими газовыми факелами, выходящими из недр на поверхность земли, – привлекал внимание древних жителей Востока, видевших в огнях проявление божества. Азербайджанские феодалы пользовались неочищенной природной нефтью для смазки осей в арбах, тяжелых двухколесных телегах, и для освещения своих домов глиняными лампами. Кроме того, они нередко сдавали нефтяные колодцы на откуп.

В 1723 году, с переходом Бакинского ханства к России, прозорливый Петр Великий тут же обратил внимание на Баку и его нефтяные источники как на край, где может развиваться прибыльная торговля с Востоком. В приказе генералу Матюшкину русский император громогласно повелевал: «Белой нефти тысячи пудов или сколько возможно прислать, да поискать здесь мастера». Однако Баку во владении русских тогда находился недолго, да и сам Петр скончался в 1725 году. При Анне Иоанновне город опять отошел Персии и только после «грозы двенадцатого года», в 1813 году, Бакинское ханство, как и весь север Азербайджана, снова были присоединены к России.

Английские путешественники и русские академики в XVIII веке не раз описывали Баку и его окрестности. Наблюдали, как «сии благоговейные люди из Индии ходят для спасения к сему неугасимому огню в Баку и там воздают свое со страхом соединенное почтение вечному существу», а также строят для жрецов высотой от 12 до 20 футов храмы со сводами. Имелись в виду адепты древней зороастрийской религии, поклонявшиеся «вечным огням». Часть их храмовых построек сохранилась, между прочим, до ХХ века.

К слову говоря, на Каспийском море выход и выброс подземных газов на поверхность происходит и по сегодняшний день. Это любопытное явление можно наблюдать у южного выезда из Баку в районе Биби-Эйбата. Бросив в этих живописных местах на поверхность воды пучок зажженной пакли, можно увидеть, как пакля вспыхивает ярким пламенем за счет выступающего с морского дна газа, что в вечернее время и особенно ночью выглядит красиво и таинственно.

Неоднократно упомянутый нами промышленник Кокорев, один из основателей «Бакинского нефтяного общества», преобразовывая и совершенствуя предприятие своего первого завода в Сураханах, одним из первых стал проводить опыты над сырой нефтью, наладил процесс химической очистки и раньше других получил из перегнанной нефти светлый продукт. Так был основан первый керосиновый завод в Баку. Уже в 1863 году отлаженное производство завода Кокорева начало перегонять нефть и доставлять керосин в города России, составляя нешуточную конкуренцию жадным владельцам американских корпораций, не упускавшим из вида необъятный российский рынок.

В 1872 году на территории Баку насчитывалось уже 23 керосиновых завода, но потребность в этом ценном продукте в Российской империи по-прежнему была столь высока (и продолжала стремительно расти), что суммарного объема добычи – на тот момент полмиллиона пудов в год – предприятиям не хватало. И привозной керосин из Штатов продолжал повсеместно пользоваться высоким спросом.

Благодаря отмене откупов и установлению акциза с керосина (хотя он взимался в крайне несовершенной форме, по емкости перегонных кубов, и 15 сентября 1877 года был благополучно отменен) российская нефтяная промышленность с этого момента уверенно шагнула вперед. Цены на керосин вследствие внутренней конкуренции и обилия производств пошли на спад. Устойчивую защиту внутреннего производства от внешней конкуренции дали таможенные пошлины, которыми облагался зарубежный керосин.

Первую (1871) и вторую (1872) буровую на Апшеронском полуострове удалось построить тому самому Ивану Минаевичу Мирзоеву, о деятельности которого ходили легенды и к кому на его мощные нефтяные фонтаны как на диковинные туристические объекты люди приезжали посмотреть, как на экскурсии. Мирзоев был первым прогрессивным промышленником, который стал бурить скважины по американской технологии (а именно буровой платформой с раздвижными ногами для бурения), в то время как рабочие на других промыслах по старинке копали землю киркой и лопатой и собирали нефть в кожаные мешки. В 1873 году буровых скважин на полуострове было 17, за три следующих года их количество перевалило уже за 100, но с молниеносной скоростью роста новых скважин пришло и обесценивание нефти – с 45 копеек за 1 пуд до 2–3 копеек.

Неожиданное для всех без исключения бакинских промышленников кратное снижение стоимости добытого сырья повлекло за собой перерасчет доходов и расходов. Предприятиям для обустройства и развития заводов требовались большие капиталы, а ресурсы по принципу шагреневой кожи сокращались. Сложилась парадоксальная ситуация, первый промышленный кризис в Баку, когда спрос на нефть и нефтяные продукты повсеместно возрастал, а развитие отрасли замедлилось или даже забуксовало на месте.

* * *

Роберт Нобель горячо уверовал – в этом заключался один из секретов успеха каждого из братьев на избранном ими поприще, – что у бакинского нефтяного дела большое, грандиозное, «светлое» (любимое прилагательное братьев Нобель, когда речь заходила о добыче нефти) и выгодное в денежном измерении, что являлось для них, пожалуй, главным критерием, будущее.

Понимание сложившейся кризисной ситуации в отрасли в целом, анализ использования конкурентами примитивных методов и техник производства поставили перед Робертом и его командой химиков, строителей и инженеров конкретную цель – в обозримом будущем вывести производственный цикл на уровень самых современных методов добычи. Широким шагом прогресса шагнуть в ногу с опережающим темпом развития новых технических и технологических возможностей мировой промышленности.

После приобретения в марте 1874 года нефтяного участка и завода[50] у Льва де Бура и добиваясь независимого положения, в первую очередь в глазах Людвига и Альфреда, Роберт взялся перестраивать завод. Экспериментируя с имевшимися на тот момент передовыми технологиями, на ходу приспосабливаясь к местным условиям и не боясь допустить просчет и понести убытки, он стал активно производить пробное бурение[51]. Собственных ассигнованных денег и первоначальной финансовой поддержки Людвига ему при этом не хватало, а опережающим темпом развивать завод, оставляя позади себя конкурентов, можно было только при существенных финансовых вложениях.

Тем не менее, не отчаиваясь и вооружившись вдохновением, техническими идеями, советами и моральной поддержкой братьев, Роберт, не ожидая манны небесной, в прямом смысле слова «зарылся» в текущие дела завода и уже в апреле 1874 года с энтузиазмом докладывал Альфреду в Париж: «Бурение идет быстро. Я уже проник на 170 футов, и нефть начала показываться. С глубиной растет ее качество».

При этом миновать бюрократические кабинеты и бумажную волокиту при запуске производства, тем более такого сложного и удаленного, никому в России ни в какие времена не удавалось. По административным причинам и из-за практических трудностей работа по запуску и дальнейшему расширению завода потребовала намного больше времени и средств, чем Роберт первоначально рассчитывал. Весной 1876 года он сетовал в письме Альфреду: «Выполнение моей программы на этом Востоке идет медленно, ибо трудностей так много, что в Европе никто не может иметь даже отдаленного представления об этом. Как правящие круги, так и мои конкуренты начинают понимать, что я веду свое дело совершенно иначе, чем здесь привыкли. Если первые уделяют мне много внимания, то вторые прилагают все усилия, чтобы учинять мне вред».

Надо отдать должное, что, даже жалуясь, Роберт упорствовал, экспериментировал, шел вперед и не отступал, проводя буровые работы и регулярно перестраивая свое крохотное предприятие. Не имея практических знаний о дистилляции керосина, в самое короткое время он не только освоил и наладил процесс получения продукта, но, по его словам, «даже смог усовершенствовать его». Среди прочего, Роберт одним из первых в Баку стал использовать каустическую соду для очистки керосина по методу «короля серы», немецкого химика Германа Фраша[52]. При этом он был в полном восторге от самого себя и своей гениальности и, захлебываясь от этого восторга, писал Людвигу в Петербург: «Помимо чувства большого превосходства перед всеми здешними, я ощущаю всю силу, необходимую для превращения этого дела в нашу монополию. Я убежден, что через несколько лет все производство керосина в России будет в наших руках. А когда будет построена железная дорога из Баку в Поти, нам откроется весь мировой рынок».

К осени 1876 года Роберт добился получения высококачественного керосина, способного дать фору монополистам из США. Кроме того, с первого годового цикла он научился экономить, извлекая прибыль буквально из «отходов». Вот лишь один пример его прозорливости и смекалистости. После дистилляции керосина скапливалось большое количество нефтяных остатков, которые местные жители и промышленники называли мазутом – от арабского слова «мазулат», то есть «отходы». В то время как нетерпеливые нефтедобытчики сливали мазут на землю или тупо сжигали, выбрасывая деньги на ветер, Роберт первым стал строить резервуары для нефтяных остатков. Пройдут годы, и мазут в качестве топлива завоюет широкое признание. За 10–15 последующих лет на нефтяные «отходы» перейдут российские железные дороги и флот, а ведь ранее ими использовался исключительно уголь. Более того, ряд нефтяников в погоне за прибылью сократят выработку керосина, отдав предпочтение только прибыльной торговле мазутом.

«Как ты уже знаешь из моего предыдущего письма, заводы из-за отсутствия хранилищ по-прежнему выбрасывают этот драгоценный продукт, поэтому зимой мы сможем купить его по очень низкой цене. Изначально мы со Львом де Буром построим только один резервуар на 100 тысяч пудов, но его можно заполнять по три или четыре раза в год. Пароходам “Меркурия” требуется примерно 400 тысяч пудов в год, поэтому они будут вынуждены взять часть от нас. Таким образом, дело надежное и прибыльное, а первые капитальные затраты не превысят 10 тысяч рублей», – писал Роберт Людвигу.

Людвиг по достоинству оценил план Роберта и, как только окончательно поверил в брата и узрел перспективы, в ноябре 1876 года написал Альфреду: «Бакинский завод построен и пущен в ход; производительность его велика и оценивается в полмиллиона пудов в год. <…> Увеличив размер перегонных установок, что при готовых зданиях обойдется недорого, мы бы с легкостью вырабатывали ежегодно и два миллиона пудов – если бы были обеспечены средствами перевозки и хранилищами. Но пока что загвоздка как раз в них. Что касается качества, тут Роберт достиг поистине замечательных результатов, поскольку, в отличие от привычных для Баку 30 % нефтепродуктов, к тому же тяжелых и плохого качества, он из того же сырья получает 40 % отличного легкого керосина, который по всем статьям не хуже самого превосходного американского. Таким образом, мы можем вступить на рынок с товаром, который обеспечит компании блестящую репутацию».

В начале 1877 года Людвиг и Роберт изложили свой грандиозный, как мы бы сегодня сказали, бизнес-проект Альфреду, подробно описав, каким образом собираются организовать работу предприятия – процесс очистки нефти, ее трудоемкий перевоз по морю и по железной дороге. Посвятили брата и в способы длительного и безопасного хранения нефти, и в плановые расчеты по удовлетворению стремительно растущего сбыта. Людвиг осознал, что если довести до ума всю производственную цепочку столь громоздкой организации, наладить ключевые процессы в соответствии с современными инженерно-техническими возможностями, то керосин вполне реально сделать продуктом недорогим и при этом качественным, а самое главное – доступным для изготовления и потребления. Доступным по всем ключевым критериям – от изготовления, хранения, транспортировки до приемлемой цены на рынке (ниже, чем у конкурентов). Что было, есть и будет важными «маркерами» для покупателей во все времена, тем более в период кризиса.

А доводить до ума и кардинально менять в отрасли им предстояло многое – ведь вплоть до учреждения «Бранобеля» сырую нефть с места добычи на заводы в Баку невероятно примитивно, трудоемко и медленно перевозили на арбах в деревянных или металлических бочках. В прибрежных портах нефть перерабатывали в керосин и бочки, заполненные «светлым» продуктом, загружали на парусные суда и отправляли по Каспию к устью Волги, где перегружали на речные суда (обычно плоскодонные баржи) и гнали в порты Нижнего Новгорода. Это был крупнейший распределительный центр, откуда происходило снабжение керосином остальных городов России. Столь трудоемких и невероятно растянутых по времени рейсов (добавим влияние погодных условий) парусные суда могли совершать не более семи-восьми в год, и понятно, что такую «логистику» Людвиг Нобель признал максимально неэффективной и дорогостоящей, решив в корне ее перестроить.

Керосин, по его плану, должен был перевозиться по Каспию, а потом и по Волге в наливных баржах до железнодорожных станций, где его перекачивали бы в особые вагоны-цистерны – достаточно большие, чтобы удовлетворить потребности Центральной России в зимние месяцы, в период отсутствия навигации. Узнав, что железнодорожная компания отклонила его просьбу о сотрудничестве в проектировании вагонов-цистерн, Людвиг Нобель построил свои вагоны. Прототип нашелся в США, где эти транспортные средства уже использовались на протяжении десятилетия. К 1881 году Людвиг доставлял керосин в центральную часть России и далее в Польшу в первой сотне собственных вагонов-цистерн.

Прозорливо глядя в будущее, Людвиг заявлял: «Осуществление предлагаемых способов перевозки и хранения нефти и ее продуктов не только оградит русскую нефтяную промышленность от кризисов и затруднений, обусловленных ныне существующей зависимостью от рынка США, а также предоставит ей возможность правильно и самостоятельно развиваться до того положения, в котором русские нефтяные продукты могли бы успешно вступить в соперничество с американским керосином и на европейском рынке». Разумеется, для реализации таких замыслов и таких задач (от приобретения новых участков до постройки системы безопасных складов, создания резервуаров-хранилищ и цистерн; строительства трубопроводов с паровыми насосами, дорог автомобильных и железных, и многого другого) требовался гигантский капитал. И увеличить его Нобели решили за счет капиталов пайщиков с целью преобразования предприятия в акционерное общество.

При этом еще на этапе создания такого общества Людвиг постарался создать особые условия себе и братьям. В прошении министру финансов он приводил следующие аргументы: «Желая отстранить всякую возможность биржевой спекуляции с паями учреждаемого Товарищества, мы решились придать паям высокую цену, назначив ее в 5000 рублей на каждый, допустили выпуск только именных паев и обставили более затруднительными формальностями переход паев от одного лица к другому; с тою же целью предположено все подлежащие о деле сведения сообщать участникам в деле не через публикацию в газетах, а через рассылку к пайщикам именных извещений».

Вот один из главных мотивов, по которому 25 мая (6 июня по новому стилю) 1879 года упомянутые ранее партнеры учредили «Товарищество нефтяного производства бр. Нобель» с основным капиталом в три миллиона рублей. Капитал впоследствии будет увеличен до 4, 6, 10, а потом до 15 миллионов, и все благодаря генератору идей Людвигу, который сохранит за собой должность руководителя акционерной структуры товарищества и станет инициатором множества инженерно-технических нововведений.

Точные суммы вложенных всеми тремя братьями и их партнерами в товарищество капиталов приводит в книге «У истоков нефтяной промышленности России» историк Александр Матвейчук. «Людвиг Нобель – 1,61 млн руб., Альфред Нобель – 115 тыс. руб., Роберт Нобель – 100 тыс. руб., Петр Бильдерлинг – 930 тыс. руб., Александр Бильдерлинг – 50 тыс. руб., Иван Забельский – 135 тыс. руб., Фриц Блумберг – 25 тыс. руб., Михаил Белямин – 25 тыс. руб., А. Сандрен – 5 тыс. руб., Бенно Вандерлих – 5 тыс. руб.». Согласно уставу товарищества, из годовой прибыли предприятия 8 % сразу же выплачивалось держателям акций, 40 % оставшегося дохода распределялось между служащими, а еще 60 % опять-таки шло акционерам, направляясь по соглашению между ними в фонд развития компании. Обратим внимание, что Альфред и Роберт внесли почти равные суммы, а Людвиг – в десять раз больше каждого из братьев и суммарно больше всех остальных партнеров, что, безусловно, обеспечило ему честь и славу в истории предприятия.

После создания акционерного товарищества братья Роберта получили контроль над его предприятием, что, несомненно, пошло на пользу дела. Роберт, как мы уже говорили, был по характеру человеком вспыльчивым, порой непредсказуемым, а его нервные припадки порой усугублялись продолжительной лихорадкой. Бывало и такое, что, не ставя никого в известность, как, например, весной 1879 года, Роберт резко срывался из Баку, оставляя дела, и вновь возвращался на завод лишь через два-три месяца.

В одном из писем к Альфреду Людвиг откровенничает: «Никак не соображу, что делать. Его поступки внушают мне массу огорчений и беспокойства. <…> Роберт опять не в себе. Он мечет громы и молнии, и я ничуть не преувеличу, описывая его обращение со мной и моими сотрудниками, если скажу, что он кусается и лягается. Право слово, печально! А я-то надеялся, что теперь, когда его пай в бакинском предприятии составляет 150 тыс. рублей, полученных благодаря мне, он оставит меня в покое и перестанет донимать своими выходками и своей завистью. Увы, это не так, а его письма ко мне просто отвратительны – они полны горечи, презрения, ненависти».

Был ли Роберт на самом деле «не в себе», понять трудно. Вполне возможно, что в нем просто периодически просыпались отцовские чувства (как-никак у него к этому моменту было четверо детей) и все, что ему хотелось, так это увидеть Паулину и услышать смех ребятишек. Были, конечно, поездки на курорты (лето 1880 и 1881 годы), но главное, Роберт в эти годы обзавелся собственным домом в Стокгольме, а впоследствии еще и большой усадьбой Йето к югу от шведской столицы на берегу залива Бровикен. Так что, скорее всего, причиной его длительных отъездов из Баку была необходимость заботиться о семье и недвижимости в Швеции, которую он, хотя почти там не жил, продолжал считать своей родиной.

* * *

30 мая 1879 года российский император Александр II утвердил устав товарищества, а к лету того же года Нобели реализовали прорывной для российской нефтяной отрасли проект. На Апшеронском полуострове ими был построен (на самом деле это случилось на год раньше, в 1878-м) первый в России нефтепровод «Балаханы – Черный город» длиной 8,5 версты с диаметром трубы три дюйма и пропускной способностью 80 тысяч пудов нефти в сутки. После этого по Каспию и Волге вскоре двинулись наливные пароходы и баржи, а по железной дороге – вместительные цистерны, и все благодаря «наполеоновским» амбициям гения инженерной мысли Людвига Нобеля и поддержки его идей со стороны братьев.

Постоянное улучшение качества изготавливаемой продукции, удешевление производства, усовершенствование условий доставки – вот те три принципа, которые были изначально заложены Людвигом в фундамент их нефтяного дела. Эти принципы неуклонно соблюдались десятилетиями – и после ранней смерти Людвига, и после отхода от дел Роберта, а вместе с ним и Альфреда, непререкаемо соблюдались последующим поколением Нобелей как «завещание» своих славных предков.

Но мы пока стоим на пороге будущего триумфа Нобелей на Кавказе и только лишь выяснили, что вложенный капитал позволил их акционерному предприятию осуществить старт с опережающим ростом производства, дал возможность привлекать на выгодных условиях лучшие силы российской и европейской инженерии, прикладной химии, наиболее опытных строителей и других специалистов. Образование акционерной компании стало ключевым организационным шагом в решении целого комплекса задач по созданию многопрофильного предприятия вертикально интегрированного типа, будущего лидера российской нефтяной отрасли во всех важных сферах – от добычи сырья до реализации нефтепродуктов на рынке.

Трудно поверить, что перспективу придания российской нефтепромышленности международного масштаба Людвиг разглядел еще при первом визите в Баку со своим сыном. Вернувшись с Кавказа, где он изучал на месте природу и геологию Апшеронского полуострова, в Санкт-Петербурге Людвиг выступил с докладом на тему «Взгляд на бакинскую нефтяную промышленность и ее будущность» перед членами Императорского Русского технического общества (ИРТО), представив обширный план развития нефтяной отрасли. В рамках этого исторически значимого доклада он вдохновенно говорил об огромных залежах нефти на Кавказе, настаивал на отмене акцизов и предлагал меры по прокладке нефтепроводов для снабжения сырьем заводов в Балаханах. В целях экономии он предлагал разные способы и варианты разумного применения нефтяных отходов для отопления пароходных котлов, аргументировал необходимость устройства наливной перевозки нефтепродуктов в вагонах и судах, заявил об устройстве запасных резервуаров на местах сбыта и предложил еще много разумных идей и проектов.

Вся организация сложнейшей цепочки добычи, транспортировки и переработки нефти была предусмотрена в его программе до мелочей и впоследствии осуществлена на практике. В качестве сравнения методов добычи и перевозки сырья он использовал нефтепромышленность в американском штате Пенсильвания, где за относительно малый срок в 15 лет местная нефтепромышленность превратилась в высокодоходное дело благодаря внедрению эффективных и современных методов добычи, транспортировки, хранения, перевозки.

В своих идеях и предложениях Людвиг в принципе не опережал время, а предлагал то, что западный мир (прежде всего США) уже эффективно использовал. В Штатах нефть уже много лет перекачивалась от месторождений на перегонные заводы по чугунным трубопроводам. Там же для хранения нефти на заводах были установлены железные цистерны, что устраняло риск утечки и позволяло производителю ждать лучших рыночных условий вместо того, чтобы спешить избавляться, сбывая продукт по низким ценам. В Штатах к этому моменту уже велось строительство сети железных дорог, предназначенных исключительно для перевозки нефти.

Ничем из вышеперечисленного в Баку к концу 1870-х годов и не пахло, что, как утверждал Людвиг, было связано с отсутствием предприимчивости, недостатком знаний и опять-таки капитала, но капитала все-таки во вторую очередь. В Баку в этот период добытую методом фонтана или в результате выкачивания из скважин нефть все еще собирали в выкопанные в земле ямы. Далее сырье перекачивали в деревянные бочки объемом 25 пудов (чуть более 400 литров) или заливали в кожаные бурдюки. Наполненные бочки закрепляли под скрипучей арбой, а бурдюки грузили сверху, и все это было крайне небезопасно и неэффективно. Затем 10 километров по бездорожью возраставшую с каждым метром в цене нефть везли от промыслов до перегонных заводов в Черный город, и дальше все повторялось по кругу с неимоверными временными и денежными затратами.

Даже при том, что некоторые члены ИРТО и промышленники в глубине души были согласны с тем, что методы добычи и способы транспортировки давно пора модернизировать, для российской действительности той эпохи прогрессивные взгляды Людвига, сформулированные в докладе, были шокирующе смелыми и в буквальном смысле фантастическими. Поэтому любые изменения и инновации «товарищам» в их товариществе предстояло строить и внедрять самостоятельно, и лишь когда становилось очевидным, что работать новыми методами гораздо выгоднее, чем по старинке, разумные предложения и изобретения «Бранобеля» подхватывались, активно обсуждались и как следствие – тиражировались конкурентами.

Так произошло с тем же внедрением машинного бурения, позволившим товариществу нарастить объем добычи с 1879 по 1881 год в 10 и более раз. Так было и с модернизацией производственного процесса нефтепереработки, позволившей десятикратно увеличить выпуск керосина за те же три года.

На своем заводе в Петербурге Людвиг, используя производственные мощности и потенциал, много времени посвятил конструированию и изготовлению паровых насосных станций и иного новаторского оборудования, необходимого Роберту для модернизации нефтяного предприятия. Людвиг обратился к руководству чугунолитейного завода в Шотландии, снабжавшего трубами пенсильванских нефтедобытчиков, попросив его изготовить и доставить на Кавказ точно такие же толстостенные трубы.

Своими планами Людвиг открыто поделился с конкурентами, предлагая вложиться в прокладку трубопровода и присоединить к будущему подземному «потоку» и их нефтедобывающие предприятия, дабы облегчить транспортировку сырья, повысить эффективность, сэкономить время и далее по списку. Но конкуренты тогда не услышали Людвига, не поняли революционного новшества, не оценили его честность, открытость и порядочность.

Не очень-то помогала и поддержка великого князя Михаила Николаевича, на которую Нобели отчасти полагались, – познакомившись с ним в поездке на Кавказ, Людвиг, казалось, заинтересовал его перспективами бакинской нефти. Не помогли и власти Бакинской губернии, которые при первом обращении к ним Людвига с идеей проложить трубопровод по территории города, отказали в получении разрешения. Но Людвиг не отступил, обративщись к властям в Петербурге – городе, для которого он сам, его отец и братья сделали столько важного на разных этапах своей карьеры, что чиновники наверху решили дать зеленый свет и местные власти в Баку вынужденно пошли на уступки.

Еще в 1877 году из шотландского города Глазго были доставлены первые трубы для будущего нефтепровода. Чтобы избежать диверсий конкурентов, их закопали на двухметровую глубину. Трубопроводы шли от буровых вышек к большой насосной станции, по пути прокладки на определенных участках подключались насосы меньшей мощности, ведь месторождения отстояли от перегонных заводов на десять и более километров.

«Трубопровод, цистерны и т. д. вызывают беспокойство и зависть конкурентов, – писал Роберт Людвигу на первом этапе прокладывания труб. – Теперь они начинают понимать, к чему это все ведет. Но так как они теперь чувствуют себя неспособными повторить это за нами, то прибегают к оружию, называемому интригами».

Тогда на эти новшества негативно отреагировали все, но самыми первыми стали погонщики ослов и бондари, которые, оставшись не у дел, совершали «топочные набеги» на нефтепровод. Ввиду этого в целях безопасности, на корню пресекая попытки «варварства», Нобелям пришлось взвалить на себя дополнительные траты – нанять людей стеречь трубы и насосные станции на всем многокилометровом пути от промыслов к порту. Вдоль всей линии трубопровода были установлены восемь сторожевых башен, а для патрулирования промыслов наняты вооруженные казаки. Работа эта была осуществлена инженерной фирмой «Бари, Сытенко & К» под техническим руководством молодого инженера, будущего великого изобретателя Владимира Григорьевича Шухова (1853–1939). Забегая вперед, скажем, что именно сотрудничество Нобелей с Шуховым и его начальником Александром Бари позволило им достичь выдаюшихся технических успехов, опережая не только российские, но зачастую и западные нефтяные компании.

В марте 1878 года Людвиг писал Альфреду из Петербурга в Париж: «Дела на заводе идут замечательно. Крупные вознаграждения, выплаченные мною за истекший год, подняли дух и производительность у моих служащих, которые прекрасно знают, что в этом году прибыль по сравнению с 1877-м не менее как удвоится. Эммануэль, похоже, живо подключился к нашим трудам и раз в неделю в самых ясных и четких выражениях письменно докладывает обо всем происходящем. Нет необходимости объяснять тебе, как я счастлив, поскольку это позволяет надеяться, что из него выйдет солидный человек и созданному мной предприятию не обязательно приходить в упадок».

В итоге строительство трубопровода обошлось достаточно дорого, но обратная сторона медали заключалась в том, что транспортные расходы из Балахан в Черный город тут же снизились в целых пять раз, а выигрыш по времени был колоссальный. Только за один первый месяц по готовым трубопроводам была перекачана 841 тысяча пудов нефти, а спустя десятилетие – 5,5 миллиона пудов в месяц. Вложенный капитал окупился за первый же год. Конкуренты, проглотив обиду, стали послушно платить за возможность воспользоваться нефтепроводом Нобелей по пять копеек за пуд. Нобели настолько опередили своих коллег, что те были не в состоянии за ними угнаться – уже к 1879 году в общей сложности товариществом было проложено около 150 километров трубопроводов.

* * *

В том же 1879 году на Каспийском море появился наливной пароход «Зороастр»[53], первый в мире паровой танкер грузоподъемностью 34 тысячи пудов керосина, построенный по специальному заказу[54] Людвига Нобеля на судостроительном шведском заводе «Мотала». «Зороастр» стал настоящим чудом инженерно-технической мысли – его металлический каркас был разделен на отсеки для препятствования образования волн в керосине и нефти.

К 1880 году на родине Нобелей, в шведском Гётеборге, построят еще восемь наливных пароходов с названиями «Будда», «Норденшёльд», «Моисей», «Магомет», «Брахма», «Сократ», «Спиноза», «Дарвин»[55]. Из письма Людвига Альфреду о грандиозных планах строительства: «Планируем, что вся линия между Баку и Петербургом будет готова к следующему лету. На Каспийском море у нас сейчас три парохода: “Зороастр”, “Будда” и “Норденшёльд”, которые способны транспортировать в Астрахань четыре миллиона пудов масел. Для перевозки этого объема в Царицын также есть уже готовые пароходы и баржи, а в Царицыне построены большие цистерны, которые вмещают 800 тысяч пудов, но и они будут дополнительно расширены. Сейчас работаем над созданием железнодорожной линии, для которой строится около 200 железнодорожных вагонов с цистернами, и начинаем строительство цистерн в Москве и Петербурге. Все вышеперечисленное относится только к перевозке и средствам хранения. Независимо от этого само наше бакинское предприятие продолжает развиваться. Перегонный цех работает на полную мощь, и в этом году надеемся выпустить на рынок 600 тысяч пудов».

В последующие годы строительство судов шло и на других заводах. К 1882 году по Каспию регулярно ходили 13 нефтеналивных пароходов Нобелей, доставлявших из Баку в Астрахань за одну навигацию до 10 миллионов пудов керосина. При этом первым океанским танкером стал построенный в 1886 году «Петролеа», переименованный после смерти Людвига в его честь.

На Мутальской верфи был заказан и пароход «Линней», названный в честь другого знаменитого шведа – создателя классификации растений и животных. Одно из судов конструкторы, может, шутки ради, предложили заказчикам назвать в честь Альфреда Нобеля, но тот решительно воспротивился и ответил тоже не без юмора: «У меня есть серьезные возражения. Во-первых, это Она (судно по-шведски относится к женскому роду. – Ф. К., П. Л.), <…> а коль скоро Вы упоминаете о ее красоте и хорошей форме, совершенно очевидно, что было бы дурной приметой наречь ее именем такой старой развалины, как я». Забегая вперед, скажем: суммарно за период своей «бурной» деятельности товарищество «Бранобель» построит 134 паровых и 212 парусных судов.

Механизация буровых работ с применением паровых и электрических машин позволила Нобелям углубить скважины и, как следствие, опережая конкурентов, открывать новые нефтяные залежи. Если объективно оценивать деятельность «Бранобеля» в разрезе российской нефтяной промышленности того времени, то динамика роста очевидна. В 1879 году объем добычи нефти на промыслах товарищества не превышал 5 % от всей добычи в стране, а два года спустя доля компании превышала 13 % всей общероссийской добычи, то в 1887 году на промыслах товарищества добывалась пятая часть всей российской нефти и более 7 % от общемировой добычи.

Однако с ростом объемов добычи остро требовались новые эффективные технологии его переработки. Интенсификация процесса перегонки нефти и увеличение глубины переработки являлись главными проблемами для российских инженеров и техников. Технологическим ответом на вызов времени стало создание кубовой батареи непрерывного действия – одного из самых значимых изобретений Людвига в области нефтепереработки.

Анализ практики эксплуатации кубовых установок периодического действия, сгруппированных на специально отведенных территориях, привел его к решению технологически объединить ступенчатым образом нескольких кубов, что обеспечивало непрерывный переток нефти из одного куба в другой по мере повышения ее температуры. Кубовая батарея непрерывного действия позволяла более глубоко отбирать дистилляты из нефти и делить их на отдельные фракции. В одном из писем Людвиг Нобель писал: «Внедрение непрерывного процесса, о котором было столько споров, стало эпохальным событием! К счастью, мне удалось выправить на него привилегию».

Людвиг получил за свое изобретение патент, но будет несправедливым не упомянуть двух гениев инженерной мысли, кто, собственно, разрабатывал и конструировал кубовую батарею, получившую в итоге название «нобелевской». В 1883 году на керосиновом заводе Нобелей это «чудо» продемонстрировали два русских инженера – уже упомянутый Владимир Шухов и Иван Елин[56]. Благодаря их бесценному вкладу и усилиям «нобелевскую батарею» быстро стали использовать все ведущие нефтяные компании России, а затем и мира вплоть до 1930-х годов.

Шухову принадлежало и другое новаторское изобретение – форсунка или инжектор, механический распылитель жидкости или газа. В 1879 году братья Нобели внедрили это новшество на своих заводах, после чего за ним закрепилось название «нобелевская форсунка». Справедливо это или нет? Конечно, львиную долю доходов от блестящих изобретений Шухова и других инженеров получали Нобели и другие акционеры товарищества. Но изобретателям доставались немалые по тем временам гонорары, хорошие условия работы и широкая известность, которую обеспечивал международный статус компании. Этим не могли похвастаться их коллеги, работавшие как на конкурентов, так и на царское правительство, – многие из них умерли в безвестности, так и не сумев воплотить свои проекты в жизнь…

Людвиг, советуясь с лучшими инженерами, год за годом продолжал получать привилегии на усовершенствования технологии переработки нефти. Сначала на «Куб усовершенствованной системы для дробной и непрерывной перегонки нефти»[57], затем на «Сепарационный аппарат для отделения механических примесей из нефти и ее продуктов». Людвиг был истинным генератором идей, способствующих развитию товарищества, а оно, в свою очередь, ускоряло модернизацию смежных отраслей промышленности, таких как морской, речной, железнодорожный транспорт.

Понимая экономическую невыгодность транспортировки керосина в бочках, Людвиг предложил правлению железных дорог строить вагоны-цистерны, но поначалу, как и прежде, не встретил поддержки. Тогда, как утверждается в книге «25-летие Товарищества нефтяного производства Бр. Нобель», приготовив сотню вагонов-цистерн собственной конструкции, напоминавших облегченные паровые котлы, положенные на железнодорожные платформы, он поставил их на Грязе-Царицынскую дорогу. Убедившись в целесообразности выбранного им типа, впоследствии Людвиг довел количество вагонов до 150, распределив их по всей сети железных дорог. Цистерны строились преимущественно на петербургском заводе «Людвиг Нобель» и в механических мастерских товарищества.

* * *

Позволим себе отступить в сторону и упомянуть еще об одном специалисте, без которого успех Нобелей в Баку был бы куда менее заметным. Еще в 1876 году молодой шведский инженер по имени Альфред Тернквист отправился за океан, чтобы принять участие в создании шведского павильона на Всемирной выставке в Филадельфии[58], откуда по завершении выставки был приглашен на машиностроительный завод в город Йонкерс, штат Нью-Йорк, для обмена опытом с зарубежными коллегами.

По пути в Швецию Тернквист ненадолго задержался в Париже, где на одной из промышленных выставок случайно познакомился с Робертом Нобелем, а затем благодаря его протекции был представлен и Альфреду. Самоуверенный юноша приглянулся братьям своими амбициями, рвением к делу, любознательностью и широтой научных интересов, благодаря чему Роберт и Альфред сделали соотечественнику деловое предложение – досконально изучить процесс перегонки нефти и применить свои знания в Баку.

В целях «разузнать как можно больше» Альфред отправил тезку в Марсель и устроил по своей протекции на местный нефтеочистительный завод. Но так как позаимствовать на заводе в Марселе смышленому парню было нечего (после визитов на американские заводы удивить чем-то пытливого юношу французские инженеры точно не могли), Альфред Тернквист вновь отправился в Америку, на сей раз в городок Ойл-Сити, куда повез пробы бакинской нефти для химического анализа. По результатам исследований выяснилось, что эта нефть обладала лучшими свойствами, чем пенсильванская.

В феврале 1879 года Роберт в письме наставлял Тернквиста: «Прежде чем удастся разузнать все подробности про выработку осветительных и смазочных масел, не советую предпринимать каких-либо иных штудий, поскольку они могли бы вызвать подозрения и затруднить Ваши занятия. Когда же это будет сделано, Вам, милостивый государь, следует углубиться в перекачивание нефти по трубам и сопутствующие предметы. Наконец, было бы желательно, чтобы Вы, не упоминая нашего имени, выяснили в крупнейших и наилучших фирмах последние цены на буровой инструмент, всевозможные трубы, паровые котлы, и прочее оборудование».

Тернквист регулярно докладывал Роберту обо всем, что удавалось разузнать, и закончил свои штудии посещением Патентного управления и Библиотеки Конгресса в Вашингтоне, а также переговорил с несколькими нефтепромышленниками и сбытчиками на восточном побережье. Домой, в Европу, а затем и в Россию, кроме впечатлений и опыта, он привез ценную подборку научной литературы на тему нефти, ее добычи и использования на английском языке и, конечно, результаты анализа бакинской нефти.

Роберт и Людвиг остались довольны анализами сырья, поскольку от состава нефти зависело, какой ее следует подвергать очистке, какие при этом добавлять химические вещества и многое другое. В Париже Тернквист вновь встретился с Альфредом Нобелем и его другом и соратником Алариком Лидбеком. Совместными усилиями им удалось разрешить проблему непрерывной перегонки нефти, и в сентябре 1879 года Тернквиста командировали в Баку, где ему вместе с инженерами под руководством Роберта Нобеля предстояло изготовить экспериментальную модель нового производства и осуществить перестройку завода Роберта.

Уже на следующий 1880 год Альфреда Тернквиста назначили заведовать механическими мастерскими Нобелей в Баку, где он, периодически борясь с туберкулезом и уезжая лечиться на курорт в Давосе, прикладывал максимум сил, продолжая свои научные и инженерные эксперименты. Добавим в копилку бакинских достижений Тернквиста еще один «балл»: в 1882 году совместно с Людвигом Нобелем ему удалось приспособить нефтяную форсунку Шухова для сжигания мазута, остаточного продукта перегонки нефти, который у конкурентов, как уже говорилось, считался «отходами». Форсунка использовалась при эксплуатации паровозов и пароходов, кроме того, «нобелевская горелка» применялась для обогрева домов и горения кухонных плит.

В 1883 году обновленное предприятие Нобелей произвело 106 тысяч тонн первосортного керосина – больше, чем вырабатывали все бакинские конкуренты, вместе взятые. «Бранобель» значительно опередил как местных промышленников, так и заокеанских.

* * *

Ключевым звеном стремительного прогресса и опережающего все планы и расчеты роста экономических показателей товарищества стало развитие собственной транспортной и сбытовой инфраструктуры. Уже в 1879 году Нобели начали создавать разветвленную сеть нефтебаз и организацию собственных безопасных складов в Царицыне и Астрахани. В 1880 году у них уже были в распоряжении распределительные пункты в Москве, Туле и Харькове. А еще через два-три года нефтебазы «Бранобеля» присутствовали практически в каждом крупном городе Российской империи от Перми до Новгорода, от Саратова до Бердичева.

Логистический пункт в Царицыне заслуживает отдельного описания, ведь в нем была создана крупнейшая в Европе перевалочно-распределительная нефтебаза с резервуарами емкостью 1,5 миллиона пудов с механизированной системой подачи и налива нефти и нефтепродуктов. В комплекс входили небольшой нефтеперерабатывающий завод, механические мастерские с кузницей и бондарное производство. Именно здесь в 1880 году по проекту Людвига были построены две первые металлические наливные баржи «Елена» и «Елизавета» грузоподъемностью по 35 тысяч пудов.

Людвиг был доволен новым нефтехранилищем в Царицыне. В конце апреля 1882 года он с очередным визитом прибыл в Баку и, глядя на проделанную работу, сообщал Альфреду Тернквисту следующее: «Наши объекты большие, грандиозные и превосходно работают. Среди наших служащих царит превосходный дух». В мае из Царицына он отправил Тернквисту подробный и восторженный отчет: «Редко в моей жизни что-либо доставляло мне столько удовольствия, как вид нашего большого, ныне полностью законченного завода и всех счастливых лиц, встретивших меня здесь. Все здесь дышит порядком, системой и целесообразностью, сильно отличаясь от того, что привыкли мы видеть в этих местах. Наши дороги вымощены, наши мосты в хорошем состоянии, здания просторны и удобны, они аккуратны и опрятны, а технические постройки настолько потрясающие, что у посетителей голова идет кругом. <…> Мы в этом году уже получили 600 тысяч пудов из Баку, а в прошлом году наши новые продукты дошли до Варшавы и до Петербурга, хотя навигация тогда еще не открылась, а выше по Волге лед лежит и по сей день. Как видишь, условия для начала прекрасные. Здесь пустыня, на берегу большой реки нет ни одного дерева, несмотря на плодородную землю, – все голо из-за недостатка воды. В городе Царицыне нет водоснабжения, нет парка. Железная дорога единственная имеет свое водоснабжение и сад. У нас же – великолепный водопровод, разбиты обширные сады вокруг домов и резервуаров. Под жарким солнцем все прекрасно растет, приятно видеть, как радуются все наши служащие, и слушать, с какой гордостью говорят они о наших сооружениях и порядках по сравнению с неопрятностью и равнодушием города».

Впоследствии в Царицыне строились сдвоенные баржи, специально спроектированные для прохождения Мариининской системы каналов. В 1881 году по заказу товарищества в Швеции были построены первые речные колесные паровые танкера под названиями «Калмык» и «Татарин» грузоподъемностью по 40 и 50 тысяч пудов соответственно. Для перевозки керосина по железным дорогам был сформирован большой парк вагонов-цистерн.

Беспримерная активность шведских братьев, их сотрудников, партнеров и акционеров позволила добиться исторического перелома в освобождении российского рынка от привозного американского керосина. Заслуженная победа в конкурентной борьбе за топливную независимость страны была достигнута за рекордно короткий срок: за пять лет, с 1879 по 1884 год, поставки керосина из США в Россию упали с двух миллионов пудов в год до нуля! При этом объем потребления нефтепродуктов уверенно рос и к середине 1880-х достиг 11,5 миллиона пудов.

Удивительно, но и до настоящего времени во многих российских городах сохранились объекты, связанные с именем Нобелей. В Рыбинске, к примеру, только бывших контор товарищества четыре – на Волжской набережной, на улице Фроловской, в Преображенном переулке и в Копаеве. Кроме того, испытание временем прошли и здание бывшей рыбинской конторы Волжско-Камского банка, некогда подконтрольного шведским братьям, и рыбинской конторы страхового общества «Русский Ллойд».

Рыбинск и Ярославль отличались выгодным географическим положением и, к удаче Нобелей, находились в центре важнейших сухопутных и водных путей. Уже после смерти Людвига Нобеля его старший сын Эммануил в 1893 году построит в местечке Копаеве на живописном берегу Волги (примерно в 12 километрах от Рыбинска) большие нефтяные склады, и его величество время подтвердило правильность такого решения. В 1908 году «Бранобель» открыл судоремонтное предприятие в селе Лосеве близ Рыбинска, а еще через четыре годы скупил бо́льшую часть паев завода минеральных и смазочных масел в селе Константинове.

Колоссальные объемы перевозок нефтяных грузов через копаевские склады, как и через все остальные, год от года возрастали. Рыбинск и другие города стали для товарищества во всех смыслах опорными и спасительными пунктами. И когда в октябре 1917 года из Петрограда в спешке побегут капиталы и капиталисты, в том числе Нобели, часть нобелевских учреждений, штат сотрудников, железнодорожный отдел эвакуируют как раз в Рыбинск, разместив в здании бывшей гостиницы Тыканова на Волжской набережной.

«Он обожал Волгу. На Верхней Волге в Рыбинске были реализованы его замечательные проекты, результаты которых мы видим поныне», – скажет в Рыбинске в день открытия памятника Людвигу Нобелю в июле 2017 года один из руководителей фонда его имени Евгений Лукошков.

* * *

В начале 1880-х годов в Баку было около 200 перегонных заводов, коптивших небо над Черным городом своим насыщенным нефтью дымом и гарью. Деньги, вложенные Нобелями в трубопроводы, вернулись к ним практически за один год и в последующем лишь приумножались. Глядя на рост всех экономических и производственных показателей «Бранобеля», заводчики разглядели собственную выгоду, и Людвиг стал строить керосинопроводы для конкурирующих фирм, так что получилось доходное «предприятие в предприятии».

Подводя промежуточную черту под историей становления товарищества, есть смысл процитировать «Очерки» И. Г. Фукса и В. А. Матишева: «В 1884 г. балаханские промыслы имели уже 5 нефтепроводов с пропускной способностью 200 тыс. пудов нефти в сутки, а к 1890 г. было проложено 25 нефтепроводов общей протяже´нностью 260 верст и производительностью до 1,5 млн пудов нефти с промыслов на заводы, а также морской воды для питания паровых котлов в промысловые районы из Черного Города. По сравнению с гужевым транспортом (в бочках на телегах и арбах) стоимость нефти в конечном пункте ее доставки снизилась в 10 раз. Апофеозом строительства трубопроводного транспорта стал пуск в 1907 г. крупнейшего в то время в мире (833 км) продуктопровода Баку – Батуми. В Батуми Товариществом был построен крупный нефтяной городок и склады».

В Батуми (тогда Батум) помимо строительства городка, складов и домов с комфортными условиями для отдыха рабочих, у Нобелей всю первую половину восьмидесятых годов происходили непрерывные схватки с конкурентами, споры и разногласия братьев друг с другом, столкновения с управляющими товарищества в вопросах распределения капитала и много другого, личного и частного, о чем следует рассказывать отдельно.

Глава пятая

Новое детище «отца динамита»

Ничто не свидетельствовало о том, что он был знаменитостью и очень богатым человеком, и незнакомым людям он нередко казался тусклой, угрюмой и незначительной личностью.

Эрик Бергенгрен[59]

А теперь давайте снова перенесемся в Европу середины 1870-х годов и посмотрим, что же происходило в это время с Альфредом Нобелем.

В целом дела в 1875 году у него шли превосходно. Объемы продаж динамита непрестанно росли во всех странах. Во Франции Поль Барб приступил к созданию нового акционерного общества, а заодно переключился и на другие страны, преобразуя в такие общества растущие как грибы предприятия по производству динамита.

Весной 1875 года Альфреда пригласили в Лондон выступить с докладом на заседание Королевского общества искусств. Это было пусть и не столь престижное приглашение, как, скажем, приглашение в Королевское научное общество, но тоже важный знак подлинно мирового признания. Свой доклад, разместившийся аж на 44 рукописных страницах и удостоившийся серебряной медали Британской академии, Нобель назвал «О современных взрывчатых веществах». Среди прочего он упомянул, что начал активно заниматься проблемой повышения взрывчатого эффекта динамита за счет замены кизельгура на другой абсорбирующий материал.

Рану, нанесенную отъездом Берты Кински, ставшей в 1876 году Бертой фон Зуттнер, он решил залечить давно известным ему способом: погрузившись с головой в работу. При этом настоящей работой Альфред всегда считал не копание в деловых бумагах, не инспекторские поездки на предприятия, проведение переговоров и заключение новых договоров, а именно творческий поиск, проведение экспериментов по проверке новых идей. Говоря попросту, он был бизнесменом поневоле и изобретателем по призванию.

В поисках нового абсорбента, призванного, с одной стороны, удерживать нитроглицерин в безопасном состоянии, а с другой – при детонации давать бо́льшую силу взрыва, чем при впитывании в кизельгур, Альфред Нобель для начала попробовал нитрат целлюлозы – нитроклетчатку или нитроцеллюллозу, известную в России также как ружейный хлопок. Идея была проста: нитроцеллюлоза и нитроглицерин при детонации должны были усилить друг друга и дать нужный эффект. Вместе со своим новым ассистентом Жоржем Ференбахом Нобель приступает к экспериментам, и тут выясняется, что на практике идея не работает: нитроцеллюлоза крайне плохо впитывает нитроглицерин.

И тут произошла та самая случайность, благодаря которой были совершены многие великие открытия и которая по большому счету никогда не бывает случайной, а представляет собой результат упорного труда в сочетании с умением подмечать и анализировать любые неожиданности в ходе научного поиска. Во время очередной серии экспериментов Альфред порезал палец. В то время в таких случаях использовали коллодий – четырехпроцентный раствор коллоксилина (то есть динитрата целлюлозы) в смеси этанола и диэтилового эфира. Это в самом деле было превосходное защитное и дезинфицирующее средство при небольших повреждениях кожи, и неудивительно, что Альфред поспешил намазать ранку именно им.

Ночью он проснулся от боли, снова потянулся к склянке с коллодием и… замер: он вдруг понял, что похожий на густой сироп коллодий как раз и может стать абсорбентом для нитроглицерина. Забыв о боли, Альфред поспешил в лабораторию, чтобы проверить эту идею: налил в колбу коллодий, а затем добавил туда нитроглицерин. Образовалась студенистая масса, которая по идее должна была представлять собой мощную взрывчатку. Так что, когда утром Ференбах явился на работу, Альфред представил ему свое новое изобретение, которое он назвал «гремучий студень» и которое в будущем получит названия «динамитный желатин» и «гелигнит».

Теперь оставалось лишь найти оптимальные пропорции смешивания коллодия с нитроглицерином, но Альфред был настолько воодушевлен своим новым детищем, ему так хотелось рассказать кому-то близкому о новом открытии, что он немедленно отправил письмо с этим известием и образцом «гремучего студня» Людвигу в Санкт-Петербург. Студень в бандероли, разумеется, размазался и пропитал письмо, так что Людвиг, взяв его в руки, автоматически облизал пальцы и, лишь вчитавшись и поняв, о чем речь, в панике побежал мыть руки.

Все это происходило в декабре 1875 года, и хотя Альфред и в самом деле встречал Рождество в одиночестве, оно отнюдь не было таким безрадостным, каким он пытался его представить в письмах к братьям, закутываясь в плащ стареющего романтика. На деле младший из братьев был в те дни просто охвачен творческой лихорадкой, так что ему было ни до поездки в Санкт-Петербург, ни до племянников и вообще ни до кого. Теперь они с Ференбахом работали в лаборатории буквально днем и ночью.

* * *

В начале 1876 года, после серии успешных экспериментов Альфред Нобель мог уже с полной уверенностью заявить, что создал новое взрывчатое вещество, способное успешно конкурировать не только со своим «старшим братом» динамитом, но и с другими известными на тот момент взрывчатками. Людвиг предлагал назвать новинку «нобелитом», но она так и продолжила называться «гремучим студнем» – в том числе и в полученном на нее первом патенте.

Окрыленный успехом Альфред, как в свое время и его отец, начал растрачивать свой изобретательский пыл в любых областях, каких только возможно, – включая и те, о которых имел самое смутное понятие. В Германии он получил патент на консервирование мяса путем добавления химикалий в кровь, во Франции запатентовал автоматический тормоз для поездов, затем задумал создать автомобиль, работающий на нефти…

Заводы по производству динамита успешно работали во многих странах, постоянно пополняя банковский счет Альфреда, который теперь числился в негласном списке самых богатых людей Европы (журнала «Форбс» еще не было, и составлением официальных рейтингов на тот момент никто не занимался). В январе 1877 года за заслуги перед Францией Альфред Нобель получил высшую награду этой страны – орден Почетного легиона. «Ты спрашиваешь, имею ли я слабость к наградам? – писал он своему компаньону Смиту по этому поводу. – Конечно же, нет. Но я начал собирать такого рода побрякушки, пока занимаюсь внедрением взрывчатых веществ в военных целях, и тем самым они мне на пользу… Желаемое легче получить, когда можешь доказать, что другие правительства уже сочли дело достойным наград».

Нобель знал, о чем пишет: в те годы Людвиг безуспешно бился за то, чтобы получить разрешение на открытие завода по производству динамита в России, но российская бюрократия оказалась куда более труднопроходимой, чем французская. Впрочем, это была скорее забота Людвига, а не Альфреда – последний занимался в этот период получением патентов на «гремучий студень», что было более чем кстати, так как срок действий патентов на динамит в ряде стран заканчивался. Так как сам Альфред объявил «гремучий студень» разновидностью динамита (или «динамитным желатином»), это позволяло ему сохранить монополию в этих странах.

Правда, как отмечает И. Карлберг, далеко не везде эта уловка (или, как она пишет, «умный ход») легко прокатывала. В Великобритании, к примеру, к гремучему студню отнеслись с большим подозрением именно как к новому виду взрывчатки, и местные власти потребовали, чтобы перед выдачей патента было проведено не менее сотни испытаний, которые засвидетельствуют ее безопасность. Зато во Франции и в соседних с ней странах гремучий студень был встречен «на ура» и стал широко применяться при взрывных работах. В Швейцарии он использовался при прокладке знаменитого альпийского Сен-Готардского туннеля, увеличив скорость его прокладки по сравнению с обычным динамитом в полтора раза – с 20 до 30 метров в день.

Почувствовав в истечении срока патентов угрозу их общим с Альфредом заработкам, неутомимый Поль Барб убедил его создать динамитный синдикат, или, если угодно, Центральный технический совет всех динамитных заводов, штаб-квартира которого, само собой, должна была располагаться в Париже. Он убедил Альфреда в необходимости этого шага, и именно для этого Нобель и вызвал на берега Сены верного Лидбека, назначив его техническим советником синдиката. Однако идея эта не заладилась, так как предприятия в разных странах видели друг в друге не партнеров, а конкурентов. Окончательный удар по замыслу был нанесен начавшейся сварой между немецкой и британской компаниями по поводу того, кто из них заложит первый динамитный завод в далекой Австралии.

В тот же период Альфред загорается новой творческой идеей – приспособить гремучий студень к целям военной промышленности, а затем и занимавшей тогда многих проблемой создания бездымного пороха. В качестве партнера для поиска путей решения этой проблемы он избрал профессора химии Фредерика Абеля – фигуру, мягко говоря, неоднозначную. Поводом для их знакомства стали восторженные отзывы профессора о гремучем студне, который он сразу после получения Нобелем британского патента назвал «совершенным взрывчатым веществом». При этом Нобель, разумеется, не знал, что именно профессор Абель на деле всячески препятствовал выходу его нового детища на британский рынок.

Как бы то ни было, предложение Абеля попробовать создать бездымный порох для ружей и гранат на основе гремучего студня Альфреду понравилось, и в качестве опытного полигона он предложил использовать пустоши, прилегающие к построенному Лидбеком заводу в Шотландии – в расположенном неподалеку от Глазго городке Ардир. Из-за этих экспериментов он стал чаще появляться в Англии. Поезд довозил его из Лондона до Глазго за десять часов, и все это время он отдыхал, наслаждаясь одиночеством в обитом темным деревом купе первого класса, расширяя свой читательский кругозор, а порой и позволяя себе снова помечтать о литературной славе, набросать несколько поэтических строф или скоротать время за написанием личных писем. В самом Ардире к его услугам был двухэтажный каменный дом, где ему тоже неплохо работалось, хотя в письмах он постоянно жаловался на невыносимый шотландский климат.

* * *

Одновременно именно в 1875–1879 годах Альфред все больше и больше втягивается в дела, связанные с бакинской нефтью, то есть с бизнесом Людвига и Роберта в той самой Российской империи, поездок в которую он по-прежнему категорически избегал. Началось все еще в конце 1874 года, когда Людвиг осторожно пытался заинтересовать брата бакинской нефтью, манипулируя его чувством долга перед семьей. «Я всегда думаю, что мы, то есть ты и я, должны бы вместе поехать туда и посмотреть, не можем ли мы каким-то образом помочь ему. Нам-то удалось обрести независимость, и наш долг помочь Роберту добиться того же. Посему подумай о поездке в Баку», – писал он Альфреду. В следующем письме он интересовался, не знает ли Альфред каких-нибудь иностранных капиталистов, готовых вложить пару-тройку миллионов рублей в организацию транспортировки нефти из Южного Кавказа в Центральную Россию – с явным намеком, что Альфред и сам может стать одним из таких капиталистов.

Наконец, весной 1877 года, к которой мы еще вернемся в следующей главе, братья встречаются в Берлине, и, как считается, именно во время этой встречи Людвиг окончательно убедил Альфреда вложиться в нефтяной бизнес Роберта. В том же 1877 году Альфред помогает Роберту купить в Англии мощный паровой насос для перекачки нефти, но в целом он остается в стороне от бакинских дел – разве что выражает в письмах к Роберту сочувствие, что тому приходится обретаться в «унылом азиатском гнезде». Чтобы подбодрить брата, он прислал тому в Баку партию превосходного французского вина, а в канун 1878 года в качестве новогоднего подарка записал на каждого из племянников по нескольку акций немецкой динамитной компании.

Весной 1878 года Роберт отчитался о годовой прибыли в 40 тысяч рублей, и на повестку дня встал вопрос о создании акционерного общества, что в итоге, как мы уже рассказывали, привело к серьезным трениям между Людвигом и Робертом, но Альфред благоразумно решил сохранять в этом споре нейтралитет. Дело, как уже знает читатель, завершилось созданием в 1879 году «Товарищества нефтяного производства братьев Нобель».

Новый, 1880 год ознаменовался для Альфреда Нобеля целым каскадом неприятностей, ни к одной из которых он не имел прямого отношения, но каждая из них по-своему его ударила. Началось все с того, что в январе Сена замерзла, что случается отнюдь не часто. Поскольку большинство товаров доставлялось в город по воде, возник настоящий кризис. Когда началась оттепель, городские власти решили ускорить ее с помощью динамита и направили на лед группы минеров. В результате взрывов откололись огромные льдины, которые поплыли по реке, сметая на своем пути мосты и все связанные с ними постройки. Понятно, что ответственность за случившееся несла мэрия Парижа, но виноватым во всем почему-то объявили динамит.

А 5 февраля 1880 года в Зимнем дворце Санкт-Петербурга прозвучал сильный взрыв, от которого погибли и были ранены десятки солдат в караульном помещении. Как выяснилось в ходе расследования, целью взрыва было убийство царской семьи, для чего работавший во дворце плотник – на самом деле народоволец Степан Халтурин – пронес в свою каморку под царской столовой больше 100 килограммов динамита. Динамит этот был тайно провезен в Россию из Швейцарии, что не избавило Людвига как брата и полномочного представителя Альфреда в России от объяснений с охранкой. Затем ему ясно дали понять, что после случившегося о строительстве в России динамитного завода не может быть и речи – по крайней мере в ближайшее время.

Кстати, для создания той бомбы, от взрыва которой 1 марта 1881 года погибнет Александр II, народовольцы как раз использовали другое изобретение Нобеля – гремучий студень.

Начало 1880-х годов ознаменовалось для Альфреда Нобеля и целым рядом других неприятностей. Но прежде, чем продолжить о них разговор, следует сказать, что именно в середине 1870-х в личной жизни изобретателя динамита произошел целый ряд драматических событий, причинивших ему не только новую боль, но и немалую радость.

Глава шестая

«Папик»

Нобель хотел дать Софи образование и обучить французскому языку, но из этого ничего не получилось. Софи больше всего ценила дорогие привычки и роскошную одежду, так что скоро влюбленность Альфреда превратилась в отеческую заботу.

Туре Фрэнгсмюр[60]

Как известно, «папиками» в наши дни принято называть солидных пожилых бизнесменов, берущих к себе на содержание в обмен на «интим» молоденьких девушек. Обычно к таким отношениям принято относиться если не с презрением, то уж точно с иронией. Последняя, разумеется, обращена по адресу бизнесменов, вознамерившихся поиграть в молодость и то ли не сознающих своего возраста, то ли решивших, что они вполне могут им пренебречь. Но история отношений Альфреда Нобеля и Софи Гесс показывает, какую серьезную жизненную драму подобный роман может нести для самого «папика», которого не стоит спешить осуждать и над которым вряд ли стоит иронизировать – если, конечно, вы знаете цену подлинным человеческим чувствам.

Впрочем, история этого романа многие годы хранилась в тайне, так как почему-то считалось, что он не делает чести Альфреду и даже пятнает его светлую память. Только в 1940-х годах, незадолго до смерти, верный ассистент, секретарь и поверенный Нобеля Рагнар Сульман решил предать эту тайну огласке, справедливо сочтя, что без ее оглашения образ Альфреда Нобеля окажется для истории неполным.

Р. Сульман отмечает, что этот странный роман вспыхивает вскоре после того, как Альфред Нобель потерпел фиаско в отношениях с Бертой Кински, которая вроде бы вполне подходила ему и по возрасту, и по интеллекту, и по самому складу души. Какими бы мотивами ни был обусловлен отказ Берты, он, безусловно, не просто больно ударил по самолюбию Альфреда, но и еще больше понизил его самооценку и усилил сидевший в нем на уровне нервоза комплекс неполноценности. Именно в этот момент в его жизни появилась Софи Гесс, видимо, не скрывавшая того, что готова «подарить свою юность и любовь» мужчине, который, в свою очередь, будет готов за это хорошо заплатить.

Вот как описывает начало этих взаимоотношений Рагнар Сульман: «На небольшом элегантном курорте Баден-бай-Вин, расположенном к югу от Имперского города на Дунае, летом или осенью 1876 года он познакомился с Софьей Г., двадцатилетней еврейской красавицей из небогатой венской семьи. Ее отец, владелец мелкой агентской фирмы, с трудом мог содержать жену и четырех дочерей. Чтобы материально поддержать семью, девушка поступила на работу в маленький курортный магазин, кажется, цветочный. Там, скорее всего, Нобель и встретился с ней впервые. Он был поражен ее юной красотой и очарованием. Они разговорились. Выслушав ее историю, он проникся сочувствием и обещал девушке добиться лучшего места в жизни. С этого началось знакомство, которое для Нобеля начало приобретать все более романтический характер. Развитие отношений между ними, по сути, очень разными людьми, прослеживается в их письмах друг к другу…»[61]

И далее: «Если попытаться составить портрет Софи Г. на основании писем и событий ее жизни, то можно представить себе юное и прелестное существо, веселое и подвижное, непредсказуемое и немного легкомысленное, впрочем, вполне типичное для определенного слоя старой веселой Вены, который мечтает подняться наверх, чтобы погреться в сиянии более элегантного мира, но так, чтобы при этом не прикладывать слишком много труда и чрезмерных усилий. Воспитание Софи оставляло желать лучшего. К примеру, уроки французского языка, несмотря на постоянные призывы Нобеля к упорным занятиям, она забросила просто из-за лени.

Чем же объяснить, что Альфред Нобель, человек в высшей степени интеллигентный и культурный, мог увлечься, даже влюбиться в эту прекрасную, но бездарную и ленивую маленькую куклу? Можно предположить, что ей безмерно льстило его доброе отношение, возможно, что она даже была благодарна и тронута, стараясь взамен выглядеть еще привлекательнее, чтобы развлечь его и развеселить. В своих письмах он временами сравнивал ее с маленькой птичкой. Возможно, ее щебетание, по крайней мере, на время смягчало приступы его меланхолии и грусти. Но позднее различие их темпераментов, напротив, станет обстоятельством, углубившим его депрессию и усталость от жизни»[62].

Что здесь является правдой, а в чем Рагнар Сульман, скорее всего, ошибается?

Прежде всего, в этой истории, безусловно, поражает национальность Софи. Альфред Нобель, как мы уже говорили, не раз позволял себе в жизни весьма нелицеприятные антисемитские высказывания. Но нельзя не обратить внимания, что при этом в двух из известных нам четырех женщин, к которым он испытывал подлинно глубокие чувства – Саре Бернар и Софи Гесс, – текла еврейская кровь.

В то же время и та и другая с точки зрения иудейской традиции не считались еврейками – обе были крещеными, то есть порвавшими с верой предков, а значит, и со своим народом. О том, что Софи была крещена, говорит хотя бы то, что в какой-то момент Альфред явно подумывал о том, чтобы на ней жениться, а затем она венчалась со своим избранником в церкви. Но для Альфреда и большинства окружающих она, безусловно, оставалась еврейкой.

И. Карлберг выяснила, что когда Софи было пять лет, ее мать умерла при родах, а новая жена отца оказалась классической злой мачехой из сказки, так что Софи, и в самом деле, не окончила школу и с раннего возраста должна была обеспечивать себя сама, что во многом и сформировало ее характер, мировоззрение и жизненные устремления. Наконец, на момент знакомства с Нобелем ей было не 20 лет, как она сказала Альфреду, а 25 или 26. Желая привлечь к себе состоятельного немолодого господина, она намеренно занизила свой возраст, и это была ее роковая ошибка: Нобелю было 43 года, и разницу в 23 года он счел и в самом деле огромной, делающей их брак невозможным. В то же время знай Альфред, что реальная разница составляет 17 лет, он, возможно, думал бы по-другому.

Не верит Карлберг и в версию о том, что роман Альфреда и Софи начался со знакомства в цветочном магазине, – ей кажется маловероятным, что такой человек, как Нобель, начал бы заигрывать с продавщицей цветов, хотя она и признает, что исключать подобное нельзя. Но, говорит Карлберг, осенью 1876 года Нобель лечился не в Баден-бай-Вин, а в Карлсбаде (Карловых Варах). Но что, собственно говоря, это меняет? Карловы Вары еще ближе к Вене, и Сульман вполне мог перепутать курорты.

Тем не менее Карлберг настаивает, что знакомство Альфреда и Софи произошло не в 1876 году в Австрии, а чуть позже, весной 1877 года, в Берлине, куда Альфред приехал, чтобы провести с Людвигом переговоры по поводу своего участия в бакинском проекте. Причем Софи была представлена Альфреду как близкая подруга Ольги Бетгер – дочери его делового знакомого Людвига Бетгера. Подтверждение этой своей версии Карлберг видит в том, что первое письмо, отправленное Альфредом Софии Гесс, датируется первой половиной 1877 года, и, судя по нему, до физической близости между ними дело на тот момент еще не дошло.

«Моя дорогая, милая, маленькая девочка! – пишет Альфред Нобель. – Уже перевалило за полночь, и только теперь директора закончили третье за сегодняшний день заседание. То, что занимает нас, все та же старая история, Тебе хорошо известная. Завтра мне предстоит ехать в Пресбург[63], где мое присутствие крайне необходимо. Мне представляется, что все дела здесь ужасно запущены, и мне нужно бы остаться подольше, если бы только не было бы все это столь противно моему существу. Но в обществе этих господ мне не по себе, я мечтаю скорее выбраться отсюда домой. При первой же возможности я телеграфирую или напишу Тебе, где и когда мы сможем встретиться; до того же посылаю Тебе тысячу сердечных приветов и желаю Тебе всего самого лучшего, Твой преданный друг Альфред».

Из этого письма ясно следует, что 43-летний Альфред страстно хочет увидеть в новой знакомой ту самую женщину, с которой он может откровенно делиться своими проблемами и которая лучше, чем кто-либо другой, его поймет и утешит. Он, по сути дела, как и многие до и после него, придумывает себе Софи такой, какой он хочет ее видеть, не понимая, что она таковой не является и никогда не сможет ею стать.

Но дальнейшее сближение между Альфредом, нуждавшимся в женщине во всех смыслах этого слова, и Софи было неотвратимо, и в сентябре 1877 года он появляется в Вене, где все и происходит. Но так как Нобель был уверен, что Софи только двадцать, то есть по законам Австро-Венгерской империи она еще несовершеннолетняя, он спешит оградить себя от возможного обвинения в совращении слишком юной девицы. И Софи охотно подписывает следующую записку: «Настоящим заверяю, что господин Нобель уговаривал меня вернуться к моему отцу в Цилли и что не его вина, если я этого не сделаю. Вена, 10.09.77 Софи Гесс».

Людвиг был, судя по всему, в курсе всех перипетий этого романа, и в письмах Альфреду шутливо ворчал на то, что «юная мамзель Софи» мешает Альфреду навестить его в Петербурге. «Отношение Альфреда Нобеля к юной Софи Хесс никак нельзя было назвать мимолетным увлечением, – констатирует Карлберг. – Интонация писем, которые Альфред писал ей из своих поездок, становилась все более интимной. Весной 1878 года она приехала к нему в гости в Париж и осталась, когда он уехал на переговоры в Лондон. На тот момент они настолько сблизились, что она пользовалась его зубной щеткой, а он отслеживал ее менструации».

«Пиши мне, как ты проводишь свой день, куда ездишь кататься, что покупаешь…» – умолял Альфред, сидя в одиночестве в Westminster Palace Hotel, лучшей гостинице Лондона, в мае 1878 года, жалуясь, что внезапный взрыв на заводе в Ардире заставляет его на следующий день выехать в Шотландию. Добравшись туда и сделав необходимые дела, он заперся в комнате, прислушиваясь к завыванию ветра за окном и уносясь в мечтах далеко-далеко. «Дорогая Софихен… думаю о тех приятных часах, проведенных мною в Париже в последние дни. Как у тебя дела, мое дорогое дитя, в отсутствие твоего старого медведя? Прядет ли твоя фантазия золотые нити вокруг будущего или же юная душа прогуливается по сокровищнице воспоминаний о прошлом?» Он заканчивает письмо словами «с искренней надеждой, что у тебя все хорошо» и «спокойной ночи!».

А вот пронизанное удивительной нежностью письмо, которое он отправляет любимой в мае 1877 года из Ардира, где работает над созданием бездымного пороха:

«Милая Софихен!

Сижу сейчас в маленькой каморке, где со всех сторон завывает ветер, и мысленно возвращаюсь к тем чудным минутам, что я испытал недавно в Париже. Как ты себя чувствуешь, дорогое, милое дитя? Наверное, вовсе не так, как твой старый Ворчун? Может, твое воображение прядет золотую нить будущего, или твоя душа бродит среди сокровищ твоих воспоминаний? Или сейчас тебя привораживают радужные картины настоящего? Тщетно пытается мой ум разгадать эту тайну, но я шепчу из далекого края полное моей тоски к тебе пожелание, чтобы все у тебя было хорошо. Спокойной ночи!

Альфред».

Это письмо, даже если вы не знаете, кто и кому его писал, не может не тронуть своей подлинной поэтичностью и не оставляет сомнений ни в романтизме натуры писавшего его мужчины, ни в его чувствах. Если Зигмунд Фрейд был прав в том, что «любовь – это переоценка сексуального объекта», то нет никаких сомнений, что Альфред Нобель был влюблен. Ослепленный этим чувством, он идеализирует свою молодую возлюбленную, отказываясь понимать, что она просто не в состоянии оценить великолепных словесных пассажей про воображение, которое «прядет золотую нить будущего», или про «сокровища твоих воспоминаний». И, само собой, он не желает знать, просто отказывается понять, что перед ним – примитивное, корыстное существо, которое отлично понимает, какое счастье привалило ей в лице немолодого богатого любовника, и откровенно его использует. Он даже не замечает того, что в немецком слове «старый Ворчун» (alter Grummel), как она его вроде бы ласково называет, есть одновременно что-то презрительное, и упор здесь делается именно на слово «старый».

Нам думается, что переписка Альфреда Нобеля с Софи Гесс, примеры из которой будут еще не раз приводиться на страницах этой книги, является лучшим ключом к пониманию взаимоотношений «папика» и его юной пассии, а также доказательством точности этого стихийно возникшего в русском языке слова.

Для многих пожилых, достигших жизненного успеха мужчин отношения с юной особой, зачастую являющейся воплощением принятых в обществе канонов красоты, представляются истинным и глубоким чувством, во взаимность которого они свято верят, поскольку им очень хочется в это верить. Зачастую они отнюдь не думают, что покупают себе любовь – нет, тот комфорт и роскошь, которой они окружают любимую, те безумно дорогие подарки, которые они делают, являются для них не средством оплаты, а проявлением глубокого чувства. При этом сексуальное желание, подлинное влечение к любимой сочетается у них (и это тоже отлично видно из писем Нобеля) с отцовскими чувствами. Получается, что речь идет о своего рода ментальном инцесте, который неминуемо порождает чувство вины, а значит – и стремление его загладить выполнением любых прихотей своего «дорогого, милого дитя» и нежеланием замечать любые его шалости, включая откровенные измены. Все это наряду с неизбежной в таких отношениях подозрительностью и заботой о сохранении своей мужской чести неминуемо должно было привести к неврозу, что в итоге усугубляло имевшиеся у него ранее заболевания, а возможно, и приводило к новым.

* * *

Впрочем, той весной 1878 года у всех трех братьев вновь явственно обозначились серьезные проблемы со здоровьем. Роберт жаловался на одышку, лишний вес, резкое ухудшение зрения и то, что ему становилось все труднее ходить. Людвигу врачи рекомендовали срочно отправиться лечиться на юг в связи с больными легкими, а Альфред страдал хроническим бронхитом и постоянными сильными болями. Сам себе он объяснял эти боли ревматизмом, но вряд ли этот самостоятельно поставленный диагноз был верен. Не исключено, что эти боли были побочным эффектом постоянного «общения» с нитроглицерином, медленно, но верно отравлявшим его организм.

К этому времени он уже представил Софи Роберту и Людвигу, и те поначалу отнеслись к девушке вполне благосклонно: они сами не были аристократами, и происхождение всегда имело для Нобелей вторичное значение по сравнению с личными качествами человека, если имело вообще. Но вот для парижского общества это значение было первостепенным – поэтому, когда Альфред стал появляться с Софи в театрах и на приемах, избегая при этом назвать ее официальный статус, это было воспринято как «не комильфо». То, что состоятельный мужчина имеет даму на содержании, было явлением широко распространенным, но появляться на публике мужчине, имеющему определенное положение в обществе, следовало только с супругой или невестой, а ни тем ни другим Альфред ее не представлял – просто говорил, что это «мадемуазель Гесс».

Но мысли объявить Софи своей невестой и представить в этом качестве матери у него в 1878 году, безусловно, были. Однако для этого с ней следовало «поработать» – улучшить манеры, дать хоть какие-то начатки образования. Если бы Альфред дожил до 1912 года и побывал бы на премьере «Пигмалиона» Бернарда Шоу, он наверняка бы заметил сходство между собой и главным героем этой пьесы Генри Хиггинсом, преобразившим за пару месяцев Элизу Дулиттл из простой цветочницы (какой была и его Софи) в даму с изысканными манерами и интеллектом. Другое дело, что у Альфреда, в отличие от Хиггинса, это не получилось.

К лету 1878 года Софи уже одевалась в самых дорогих бутиках Парижа и шила себе одежду на заказ. Тут она вдруг стала жаловаться на проблемы со здоровьем – усталость, подавленность, головные боли. Альфред поначалу приписал это влиянию месячных, но они кончились, а его «дорогая девочка» продолжала все время уставать, отказываясь под этим предлогом от близости. Чтобы помочь Софье излечиться от «меланхолии», Альфред решил отправить ее на несколько недель на водный курорт Швальбах – сам он, к сожалению, Париж покинуть не мог из-за массы навалившихся дел. При этом он решил, что сопровождать Софи, во-первых, будет кухарка (чтобы ей, не дай бог, не пришлось готовить самой), а во-вторых, компаньонка, хорошо знающая французский язык и достаточно образованная, чтобы придать Софи хоть какой-то лоск. Компаньонку, которая должна была быть еще и гувернанткой, искали достаточно долго и нашли только со второй попытки – первую кандидатуру Софи отвергла.

Как только возлюбленная уехала «на воды», Альфред, с одной стороны, начал испытывать муки одиночества и тратить все свободное время на то, чтобы бегать по магазинам, выполняя различные заказы Софи, а затем отсылать покупки в Швальбах, а с другой – терзался муками ревности, представляя, как Софи окружена там толпой поклонников и заводит один роман за другим. Что такое курортные романы, он и сам отлично знал со времен своей молодости. Подозрения усиливались тем, что Софи писала письма не чаще раза в три дня и обычно после полуночи, в связи с чем возникали резонные вопросы о том, чем она занимается в остальное время. Одновременно его раздражали ужасные орфографические ошибки в ее письмах, и он настоятельно рекомендовал ей улучшить свой французский, а для этого больше читать классику. Для начала он советовал ей купить роман Бальзака «Воспоминания двух юных жен», язык которого, по его мнению, был особенно легким.

* * *

Приближалось 30 сентября – день 75-летия Андриетты Нобель, которое Людвиг решил отметить самым торжественным образом, собрав всю семью в Стокгольме.

Среди задуманных Людвигом подарков для матери был фотоальбом с изображением всех ее детей и внуков, в связи с чем Альфред заказал свой портрет в известном фотоателье Парижа и поспешил послать сделанную там фотографию Софи. «Если ты будешь хорошей девочкой и вскоре поправишься, я устрою все так, чтобы ты поехала со мной в Стокгольм», – пишет он ей, не скрывая, что скучает. «Как мои мысли легко летят к тебе, так и я сам хотел бы прилететь», – добавляет влюбленный изобретатель динамита.

И вдруг в двадцатых числах августа ему приходит телеграмма от Софи, написанная на почти безупречном французском языке. «Не требуется большого ума, чтобы понять, кто составлял французскую телеграмму, которую ты мне отправила. Он пишет хорошо, но делает ошибки», – немедленно телеграфирует он в ответ 25 августа. Спустя день, не дождавшись ответа, Альфред посылает еще одну телеграмму: «Расскажи мне, если можешь, кто послал, вернее, кто написал за тебя ту французскую телеграмму мне. Это болезненная недомолвка между нами, подорвавшая мое доверие к тебе».

28 августа он пишет письмо, в котором выплескивает свою ревность и одновременно озабоченность тем, что же такого она натворила, что не желает ему рассказывать. Пустилась во все тяжкие?! Неблагодарно растоптала все, что он для нее сделал, и все, что между ними было?! «Не забудь в радостном угаре те приличия и человеческое достоинство, без которых женщина не может быть ни доброй супругой, ни настоящей матерью», – почти отечески наставляет он содержанку.

Но тут, наконец, приходит ответ из Швальбаха, в котором Софи сообщает, что ту телеграмму за нее написала экономка. И Альфред тут же сменяет гнев на милость, прощает все и готов покаяться: «А, так это девушка написала для тебя эту французскую телеграмму! Ох, мужчины, мужчины, мужчины!» – пишет он в письме 29 августа.

Но проходит всего несколько дней – и приступы ревности возвращаются, начиная сводить его с ума. Он непрестанно думает о том, как Софи ходит на курорте чуть ли не по рукам; как ее любовники вместе с ней потешаются над ее богатым «папиком» – и никак не может сосредоточиться на работе. Вдобавок в его доме постоянно гостят то племянники, то более дальние родственники из Швеции, и хотя он сам распахнул перед ними двери, хотя большую часть забот о них несет прислуга, все это выводит его из себя настолько, что Альфред, повторяя своего отца, начинает бросаться на ни в чем не повинного Жоржа Ференбаха только за то, что тот слишком задерживается на работе, и даже на Аларика Лидбека. «Не то чтобы я хотел ворчать, но мне очень хотелось бы знать, от англичанки ли, англичанина или немца, говорящего по-английски, ты узнала прекрасное выражение Darling etc.», – пишет он 2 сентября.

Одновременно чем дальше, тем больше он приходит к выводу, что его брак с Софи невозможен, с самого начала мысли об этом были просто помутнением рассудка, и в Стокгольм ее точно брать не стоит.

Глава седьмая

Страдания неюного Вертера

Шесть тысяч лет в войну все тянет

Драчливый род людской, а ты…

А ты, о Господи, все занят —

Творишь ты звезды и цветы.

И все советы, что от века

Так щедро сыплются с небес,

Не действуют на человека,

Когда в него вселится бес[64].

Виктор Гюго

Приезд братьев Нобелей на родину в связи с 75-летием матери вызвал огромный резонанс в стране. Андриетта к тому времени вот уже два года жила почти в самом центре Стокгольма, в весьма просторной квартире, но на высоком этаже, на который с каждым годом ей становилось все тяжелее подниматься. Однако, будучи заядлой театралкой (что можно понять хотя бы по ее письму Альфреду во время его увлечения Сарой Бернар), она не пропускала ни одной премьеры, да и вообще теперь, когда доходы позволяли, вела светскую жизнь с визитами к друзьям, составлявшим свет шведской интеллигенции, походами по ресторанам и т. д. В письмах братьев 1876–1878 годов не раз обсуждается вопрос о переезде Андриетты на нижний этаж, а также покупки для нее экипажа с приглашаемым по необходимости кучером, но в итоге было решено, что при необходимости она просто будет заказывать извозчика – это было не так престижно, но куда более экономично.

Вместе с братьями в Стокгольм за их счет прибыла целая толпа родственников, остановившихся в различных отелях. Сами Альфред, Роберт и Людвиг поселились в новом «Гранд-отеле», показная роскошь и изыски кухни которого вызывали у них раздражение из-за непомерной цены. Почти сразу к ним в гостиницу повалили визитеры из числа изобретателей и бизнесменов, одержимых различными идеями и проектами. Среди них, кстати, были не только сумасшедшие прожектеры, но и вполне заслуживающие внимания люди, но ни у одного из братьев просто не было времени вникать в их предложения. Как, впрочем, не было и времени на то, чтобы толком пообщаться с матерью, – Людвиг составил такую обширную программу для родственников, что вся эта толпа гостей целый день проводила в разъездах, и стокгольмцам то и дело приходилось наблюдать следующую по городу длинную кавалькаду экипажей.

Когда же семья возвращалась в отель, Альфреда начинали одолевать племянники, и в эти минуты он думал о том, что в силу своего возраста уже не готов заводить детей, даже если он и в самом деле когда-нибудь женится. Тем не менее 27 сентября он находит время для того, чтобы засесть за большое письмо Софи, которое он, видимо, тщательно продумал еще по дороге в родной город.

«Моя дорогая любезная Софихен!

Вчера от тебя не было письма, и меня, находящегося от тебя так далеко, это беспокоит и тревожит, ведь сейчас наступает тяжелое время для всякого хрупкого здоровья. Я надеюсь, что у вас прекрасная погода: даже здесь, далеко на Севере Европы, светит солнце и все еще довольно тепло», – говорится в зачине письма.

А вот дальше перед нами снова предстает типичный романтический герой, этакий постаревший, обремененный жизненным опытом, но внутренне все тот же, что и в юности Вертер – не только влюбленный, но и чувствующий себя чужим всему окружающему обществу, как и положено подлинно романтическому герою, и одновременно, думающий прежде всего о любимой и пытающийся защитить ее от осуждения со стороны этого общества:

«Милое дитя, ты жалуешься на то, что мои письма коротки и сдержанны. Ты, видимо, так и не поймешь, почему, если я только, против собственного желания, не объясню этого сам. Все происходит от того, что люди, и, в особенности, дамы, эгоистичны, и их интересует лишь их собственное “я”. Я заметил уже в самом начале, еще отчетливее вижу это теперь, и все больше сожалею о том, что твое положение в жизни делается все более сомнительным, и потому часто заставляю себя быть с тобой холодным, сдержанным, чтобы твое увлечение не пустило слишком глубокие корни. Возможно, ты думаешь, что любишь меня, но это всего лишь чувство благодарности или, может быть, уважения, но этих чувств недостаточно, чтобы восполнить потребность твоей души в любви. Наступит время, возможно, даже скоро, и другой займет место в твоем сердце, и как же ты тогда станешь меня винить, если я запру тебя в моем сердце, привязав тебя к себе нерушимыми, глубокими и искренними узами любви…»

Согласитесь, эти строки впечатляют горечью и глубиной анализа сложившихся между ними отношений. Вновь возникает вопрос: а достойна ли была Софи такого письма? Что она вообще могла понять в том смятении чувств, которое испытывал к ней 45-летний мужчина?!

Но, возможно, все эти вопросы возникают у нас исключительно потому, что все биографы Нобеля старательно создавали Софи Гесс имидж записной кокотки, «пустышки», не стоившей и мизинца своего «благодетеля». А что, если это было все же не совсем так? Какой бы восторженно-романтической натурой ни был Альфред Нобель под футляром ученого педанта и слоновьей кожей бизнесмена, он не мог быть настолько слеп, чтобы отправлять такие письма той, которая совершенно не в состоянии оценить их по достоинству.

Что, если на самом деле она все же не была такой примитивной натурой, портрет которой нам старательно нарисовали? Что, если, как у Элизы Дулиттл, в глубине души Софи Гесс все же скрывалось некое подобие Настоящей Леди? Эти предположения выглядят тем более обоснованными, что, вчитываясь в текст письма дальше, начинаешь понимать: за всем этим романтизмом стоит тщательно продуманный план того, как предельно деликатно объяснить молодой содержанке, что брак между ними невозможен, и он предлагает ей, по сути, «свободные отношения». То есть отношения, при которых он будет содержать Софи и пользоваться ею по мере необходимости, одновременно не препятствуя ее поискам подлинной любви и человека, с которым она сможет вступить в законный брак, и таким образом избавившись от «сомнительного положения» в обществе.

Вот они, эти строки: «Как и все остальные, может быть, даже больше остальных, я ощущаю на себе тяжкое бремя сиротства, полного одиночества, и я много лет стремился найти кого-то, к сердцу которого мое сердце сможет найти дорогу. Но это не должно быть сердце двадцатитрехлетней девушки, чья жизненная философия и духовная жизнь имеют мало общего с моими. Твоя звезда восходит в небо Судьбы, а моя закатывается; твоя юность сверкает всеми цветами надежды, а мне осталось всего несколько все еще ярких красок, как у вечерней зари. Две такие натуры не годятся для любви, но именно поэтому могут быть и оставаться добрыми друзьями. Меня, однако, беспокоит твое будущее, ведь если ты по-настоящему полюбишь молодого человека, а он тебя, то твое сомнительное положение будет помехой твоему счастью. Я знаю, что тебя нисколько не беспокоит, что думают другие, и это замечательно, ибо поможет тебе избежать многих обид, но целиком не зависеть от этого невозможно…»

Все эти слова не мешают нашему герою домогаться если не любви, то жалости и сострадания к его одиночеству и в то же время становиться в позу заботливого «дядюшки»: «Мое счастье! Нет, сейчас я с трудом удерживаюсь, чтобы не засмеяться. Как будто это понятие вообще совместимо с моей натурой, словно созданной для одних страданий. Но тебе, дитя мое, жизнь улыбается, как мало кому другому, а если и наступит легкое недомогание, то оно, верно, будет кратковременным. И потом ты вновь будешь радостной и веселой. Но чтобы стать по-настоящему счастливой, тебе недостает образования соответственно твоему положению в обществе, и поэтому тебе нужно усердно заниматься. Ты, в сущности, еще ребенок, без мыслей о будущем, и хорошо, когда есть пожилой, заботливый дядюшка, который присмотрит за тобой…»

Заканчивается письмо вопросом: «Как у тебя с финансами?».

С финансами у Софи Гесс всегда было плохо, так как она умудрялась потратить любые деньги, которыми столь щедро снабжал ее Альфред Нобель, хотя их встречи, а значит и сопутствующие им «маленькие радости», происходили чем дальше, тем реже.

Альфред оставался в Стокгольме до 1 октября 1878 года и почти ежедневно писал ей письма, пусть и не такие длинные, как то, которое только что цитировалось. В одном из писем он утверждал, что во время его написания у него пошла носом кровь… от тревоги за Софи и запачкала бумагу, оставив на ней багровую кляксу. Однако, по мнению криминалистов, анализировавших это пятно, если бы у Альфреда и в самом деле пошла носом кровь, пятно было бы куда больше. Куда более вероятно то, что Альфред специально уколол себе палец и затем приложил его к бумаге. Для чего? А все для того же – чтобы вызвать чувство сострадания у женщины, к которой его так влекло.

Тем временем грянуло 30 сентября – день рождения Андриетты. Утром ей преподнесли в подарок семейный альбом и огромный букет роз. Вечером огромное число родственников и друзей собралось на острове Юргорден в одном из самых дорогих ресторанов Стокгольма Hasselbacken, куда их доставлял специально нанятый катер.

На юбилее была зачитана большая поздравительная ода, написанная давним другом семьи, поэтессой и журналисткой Леа (Юзефиной Ветергрунд), которая в свое время писала стихи ко дню рождения Эммануила Нобеля. В оде подчеркивалось, что главным достижением Андриетты в жизни и главным ее достоянием являются талантливые, замечательные сыновья, которых она сумела должным образом воспитать:

И, повзрослев, они весь мир познали,

Сумели путь свой в жизни обрести.

Твоя любовь, твои молитвы стали

Опорой им на избранном пути.

Пусть голова твоя седа,

Но все равно – они твои ребята,

Твоя отрада сердца, как всегда…

Братья и гости бурно аплодировали этим высокопарным строчкам, но Альфред в это время мыслями был уже в Париже, куда вот-вот должна была вернуться Софи, для которой он снял уютную квартирку на улице Ньютона – всего в нескольких десятках метров от его особняка, совсем рядом с Елисейскими Полями. Именно в стенах этой квартиры, спустя примерно месяц после торжеств в Стокгольме, и произошел скандал, видимо, окончательно расстроивший матримониальные планы Альфреда, если даже таковые имелись. Случилось это после того, как Роберт и Людвиг тоже прибыли в Париж, чтобы посетить открывшуюся там вначале осени Всемирную выставку. Причем первым прибыл Роберт в сопровождении 19-летнего сына Людвига Эммануила. Альфред, у которого, повторим, видимо, все же были какие-то планы относительно Софи, познакомил с ней брата и племянника.

О том, что произошло дальше, достаточно подробно рассказывает Ингрид Карлберг: «Накануне отъезда Эмануэль Нобель нанес визит вежливости “спутнице” дядюшки. Эмануэль был красивый молодой мужчина, похожий лицом на отца, с гладко зачесанными назад волосами и небольшими бакенбардами. Прощаясь, он с удивлением услышал, что Софи предлагает ему остаться на ночь. Он остолбенел. Это трудно было расценить иначе, чем приглашение эротического характера. Как вспоминал задним числом Эмануэль, слова были сказаны такие: “Увы, на улице такой дождь! Вы должны остаться здесь сегодня вечером”. Неприятно удивленный, он поспешил распрощаться»[65].

Вернувшись в дом Альфреда, он рассказал обо всем только что прибывшему в Париж отцу. Людвиг был очень расстроен – такой женщине нельзя позволить заманить брата в ловушку. Он решился на серьезное нарушение этикета: во время своего пребывания в Париже он будет полностью избегать визитов к Софи. Может быть, тогда она задумается. К тому же он решил предупредить Альфреда, не сообщая, что именно произошло.

Брат все еще находился в отъезде, так что Людвиг написал ему письмо. Он начал с восхищения гостеприимством Альфреда и, как обычно, советовал меньше времени посвящать делам и больше заниматься полезной для тела гимнастикой. Так он мог бы обрести больше «довольства и здоровья в жизни». Однако, продолжает свою мысль Людвиг, «благодать для тебя не там, где ты ее ищешь. Истинную благодать можно обрести лишь среди уважаемых женщин из хороших семей. Несчастье располагает к сочувствию, но лишь женская добродетель и достоинство вызывают у нас уважение, которое мы готовы питать к женщинам. Прости, дорогой Альфред, если я затронул вопрос, по которому ты не просил у меня совета». Людвиг пояснил, что намеренно не навещал Софи, чтобы «не укреплять ее в ее надеждах и стремлениях связать тебя на всю жизнь. Прости мне эту нескромность, но сердце брата печется о твоем благе…».

Вся эта история выглядит странно и омерзительно одновременно. Понятно, что всей семье Нобелей связь Альфреда с Софи казалась предосудительной, и не исключено, что на тайном семейном совете было решено, что Альфреда надо срочно «спасать». И в то же время трудно поверить, что Эммануил просто придумал это слишком, мягко говоря, двусмысленное предложение остаться на ночь. Понятно, что после того, как Альфреду все же рассказали, о чем идет речь, он должен был по идее сказать Софи, что между ними все кончено. Однако он этого не сделал – и не только потому, что успел привязаться к ней и считал их отношения вполне для себя удобными, но и, возможно, что что-то в этой истории показалось ему подозрительным и навело на мысль, что родные заинтересованы в его расставании с Софи и ведут себя не вполне честно.

Ясно одно: все, что происходило после того дождливого вечера, принесло ему немало душевных терзаний, а Софи на короткое время привело в состояние паники. В этом состоянии она писала Эммануилу одно письмо за другим с то ли просьбами, то ли с требованиями отказаться от своих обвинений, извиниться перед ней и очистить ее имя перед дядей. Письма эти не сохранились, но у нас есть ответ Эммануила, в котором тот учтиво повторяет, что хорошо помнит ее предложение остаться из-за дождя в ее квартире, но готов отказаться от обвинений, если неправильно ее понял.

Кроме Эммануила, Софи написала несколько слезных писем Альфреду, в которых уверяла его, что не может без него жить (а без его денег обходиться она уже и вправду не могла); что если он ее покинет, то она не знает, что с ней будет дальше (не на панель же идти!); что она «чиста перед Богом» (между ней и Эммануилом и в самом деле ничего не было, но вопрос в том, кто из них это предотвратил); что, если Альфред все же решит ее бросить, то она, конечно, вернет ему все подарки, а сама в своем «бедственном положении» снимет комнатку и устроится прислугой в какой-нибудь дом.

Словом, Софи умело давила на чувство вины своего покровителя и вновь и вновь напоминала, что в этот невыносимый Париж, где все почему-то говорят по-французски, переехала исключительно ради него. «Зачем же я предприняла этот шаг?! – вопрошала она в одном из писем. – Не для того, чтобы совершить увеселительную поездку, а потому, что меня уже тогда тянуло к тебе, я любила тебя уже тогда…»

И Альфред, разумеется, решил в итоге простить возлюбленную, тем более что, повторим, такие отношения его вполне устраивали, да и, кроме того, в том 1878-м и последующем 1879 годах он был сильно занят экспериментами с гремучим студнем в Ардире.

«Представь себе необозримые дюны, голые и необитаемые. Своеобразная песчаная пустыня, где всегда дует, иногда завывая, ветер, забивая уши песком, который разлетается по комнатам мельчайшим дождем. Среди всего этого расположен завод, напоминающий деревню, здания по большей части прячутся за дюнами. А если пройти еще несколько шагов, начинается океан, и между нами и Америкой нет ничего, кроме воды, время от времени она вздымается могучими волнами, которые с великолепным ревом разбиваются о берег», – писал он Софи в одном из писем, и из этих слов перед нами снова предстает тонкая, поэтическая натура, не лишенная дара слова. И снова становится ясно, насколько он нуждался в женщине, которая бы его понимала и по-настоящему ценила – отнюдь не за его капиталы.

* * *

Одним из самых счастливых периодов – накануне целой череды новых неприятностей – стал для Альфреда апрель 1880 года.

Это были дни, когда вся Европа (включая Россию) чествовала его давнего друга Адольфа Эрика Норденшёльда, в свое время оказавшего немалую помощь в легализации нитроглицерина в Швеции. В 1878–1879 годах Норденшёльд на парусно-паровом судне «Вега» впервые осуществил сквозное плавание (с зимовкой в пути) Северо-восточным проходом из Атлантического океана в Тихий и через Суэцкий канал вернулся в Швецию, впервые обойдя, таким образом, всю Евразию. В марте 1880-го путешественника чествовали в Лондоне, а затем стало известно, что в апреле он собирается в Париж, и Альфред решил взять на себя все хлопоты и расходы по организации его приема во Франции. «Как тебе известно, я холостяк, так что здесь вы можете чувствовать себя столь же свободно, как на борту “Vega”. Небольшие комнаты и радушие – все, что я могу предложить; но лидеры культуры и знания всегда неприхотливы, а о том, что ты особенно скромен, я знаю из собственного опыта», – спешно написал он другу в Лондон, и тот ответил, что предложение, разумеется, принимает.

2 апреля 1880 года Альфред Нобель во главе восторженной толпы встретил Норденшёльда на парижском вокзале. После того как гость подставил лицо под вспышки фоторепортеров, дал небольшое интервью журналистам и произнес короткую речь перед собравшимися, он под крики «ура!» вместе с Нобелем и сопровождавшим его в поездке капитаном «Веги» Адольфом Паландером уселся в ожидавшее их ландо – личный экипаж Нобеля с открывающимся верхом. Ландо унес их в особняк на авеню Малахоф, где все уже было готово к приему.

Затем состоялась торжественная церемония, на которой президент Франции Жюль Греви в присутствии тысяч зрителей вручил Норденшёльду и Паландеру золотую медаль за научные заслуги, после чего последовал торжественный банкет в честь отважных полярников в Елисейском дворце, где Нобелю было отведено чрезвычайно почетное третье место справа от президента. Ну а спустя несколько дней в отеле «Континенталь» состоялся куда более грандиозный банкет исключительно для членов проживающей во Франции членов шведской диаспоры. Альфред Нобель был одним из главных организаторов этого «небольшого ужина» из семнадцати блюд.

«Зал украшали шведские и норвежские флаги, а вдоль длинной стены красовалось большое полотно, изображавшее нос корабля “Vega”, украшенный лавровыми венками и вознесенный двумя дельфинами. Напротив, на огромном пьедестале красовался недавно выполненный бюст Норденшёльда. Гвоздем культурной программы стала всемирная звезда сопрано Кристина Нильссон – новая Йенни Линд. Это мероприятие больше напоминало современные нобелевские банкеты, нежели тот скромный образ жизни, который, как знали друзья, предпочитал Альфред Нобель» – так описывает тот вечер Ингрид Карлберг.

В последующие дни Нобель ввел Норденшёльда в круги парижской литературной и научной элиты, пригласив его в салон Жюльетты Адам. Кончилось тем, что Виктор Гюго пригласил путешественника к себе на ужин; понятно, что тот не мог отказаться от предложения великого писателя, так что Норденшёльду пришлось задержаться в Париже еще на один день.

Вернувшись на родину, полярный исследователь решил отблагодарить Альфреда за столь теплый прием и поспешил направить королю Оскару II пространный доклад о приеме, оказанном ему в Европе, сделав особый упор на то, каким уважением и влиянием пользуется в Париже Альфред Нобель, назвав его настоящим гением, прославившим Швецию и давно заслуживающим признания в родной стране. Король все понял – и спустя месяц удостоил Альфреда ордена Полярной звезды, которым в начале года был награжден сам Норденшёльд.

«Сердечное спасибо за то, что помнишь меня, и за всю ту доброту, которую ты проявил ко мне после отъезда отсюда. Большое спасибо за камень с северной оконечности Азии и кусок киля “Веги” – ценнейшие украшения, прекрасные в своей простоте. Дно “Веги”, похоже, изъедено червями, как мой нос, но обладает преимуществом иметь историческое значение», – поспешил написать Альфред Норденшёльду, прекрасно понимая, кто именно стоит за его награждением.

Начало двух последних десятилетий XIX века ознаменовало новый этап в жизни каждого из братьев Нобелей, а также в развитии созданных ими динамитной и нефтяной империй.

Часть четвертая

Нобелевские миллионы

Глава первая

Ведь были ж схватки боевые…

Ты сначала строишь, а потом добываешь средства, я же, наоборот, предлагаю в будущем всегда начинать с добывания средств и только потом расширять дело.

Из письма Альфреда Нобеля Людвигу

«Я до сих пор с ужасом вспоминаю о его времени в Баку, о его буйности и технической неумелости. Он любил окружать себя людьми, которые, хотя и были хороши в нравственном плане, отличились свойствами, сходными с овечьими. В его присутствии независимые натуры чувствовали себя неудобно, и служебный штат был соответствующий», – с глубокой обидой на брата напишет Людвиг Альфреду в Париж в 1883 году спустя несколько лет после того, как Роберт окончательно покинет каспийское побережье.

Накануне отъезда из Баку в конце лета 1880 года Роберт провел целый ряд назначений, в том числе сделал техническим директором «Бранобеля» все того же надежного и проверенного Альфреда Тернквиста, который, помимо прочего, являлся финансово ответственным за деятельность механической мастерской завода Людвига в Петербурге.

На пост главного управляющего товарищества с одобрения акционеров Роберт назначил шведского инженера с большим авторитетом и опытом Карла Улльнера. Но почти сразу после назначения у Улльнера обострился застарелый туберкулез, из-за чего его в сопровождении юного Карла Вильгельма Хагелина отправили на лечение в Швейцарию. Больной осилил дорогу только до Вены, где и скончался на глазах у Хагелина и Роберта Нобеля, который как раз в тот момент по каким-то своим личным вопросам находился проездом в Вене. Родные Улльнера прислали в Вену срочную телеграмму с пожеланием похоронить покойного в Финляндии, но для церемонии прощания в Вене все уже было готово, и Роберт, словно оправдываясь и даже вспылив, попросил Хагелина ответить: «Мы получили телеграмму не до, а после похорон. Если кому-то непременно хочется устраивать похороны в Гельсингфорсе, надо предупреждать заранее».

Пройдет семь лет, и в 1891 году Карл Хагелин, обретя необходимый опыт на производстве, будет назначен техническим директором, а затем – главным управляющим в «Бранобель». «Эту должность занимали до Хагелина многие, но мало кто оставался на ней столь долго и добивался таких успехов», – справедливо напишет о Хагелине один из членов совета товарищества Ханс Ольсен. Сразу скажем, что ставка, сделанная Нобелями на юного Хагелина, была дальновидной и весьма удачной. Его отец Вильхельм Хагелин (1828–1901) в свое время успешно работал на нескольких проектах у Эммануила Нобеля в Санкт-Петербурге, а после разорения Нобеля-старшего не пал духом и не пошел по миру. Он стал водить суда по Волге – от Царицына до Астрахани и обратно. Деловые и партнерские отношения, связывавшие Хагелина с Нобелями, неподдельная тяга к знаниям и успехи в учебе его целеустремленного сына Карла были замечены Людвигом Нобелем еще на раннем этапе. Собственно, Людвиг и пригласил толкового юношу в одну из лабораторий своего завода, где Хагелин экспериментировал над процессами получения легких фракций из нефти. В дальнейшем это сыграло решающую роль для развития мировой автоиндустрии, когда через пару десятилетий американцы, используя тот же метод, изобретут бензин.

Постепенно Карл Хагелин станет одной из ключевых фигур для различных проектов Нобелей, а после смерти Людвига сблизится с его сыном Эммануилом. В конце 1887 года он будет назначен на должность руководителя по перевозкам и хранению нефти в Волжском районе, а в 1891 году, как мы выше сказали, станет техническим директором, главным управляющим «Бранобель» в Баку. В начале ХХ века товарищество выделит Хагелину 12 миллионов рублей на постройку новых судов и переоборудование старых под дизели. В 1907 году по чертежам, разработанным под его руководством, Коломенским заводом будет построен колесный буксирный теплоход «Коломенский дизель» мощностью 1000 лошадиных сил, где реверсирование производилось с помощью муфты Р. А. Корейво. К этому судну был впервые применен термин «теплоход».

Уже давно не будет в живых ни Людвига, ни Роберта, ни Альфреда, когда в 1908 году на петербургском заводе «Людвиг Нобель» по проекту Хагелина создадут первый в мире четырехтактный трехцилиндровый быстроходный дизель типа Д мощностью 88,5 кВт при частоте вращения 400 об/мин. Такой двигатель впервые будет установлен на подводной лодке Балтийского флота «Минога». К началу 1915 года Нобели будут контролировать на Каспии 11 морских теплоходов, крупнейший из которых получит название «К. В. Хагелин».

Но пока вернемся к Роберту, покинувшему в канун осени 1880 года Баку, а заодно и весь нефтяной бизнес. Будучи проездом в Санкт-Петербурге он без всяких на то оснований и причин столкнется с братом «в тяжелой и выматывающей стычке», а затем в одиночестве, никого не уведомив, куда именно намерен держать путь, отчалит на юг «в неведомые края, не оставив даже адреса, чтобы его никто не трогал». Добавим к его странному поведению тот факт, что весной того же года, еще находясь в Баку, он составит завещание, о чем доложил Альфреду: «Поскольку ты был и остался моим самым любимым братом, я в своем недавнем завещании взял на себя смелость назначить тебя, а также [Карла] Эберга и [кузена Адольфа] Альселя опекунами моих детей, для надзора за ними и управления их скромным состоянием».

Чем руководствовался Роберт в своем исчезновении со всех радаров в конце лета 1880 года (а речь идет об отъезде длиной в целый год, а не на пару-тройку недель к теплому южному морю), биографам остается только гадать. Скорее всего, он просто выдохся на работе, взвалив на плечи больше, чем мог, множество обязанностей, и в итоге, не выдержав ответственности и нагрузки, стал беспокойным, нервным и до невозможности сварливым. Скорее всего, он переживал то, что в наши дни называют хронической усталостью и «выгоранием» и даже подумывал о самоубийстве. «Его состояние духа в последнее время было совсем невозможным – он мучил себя и других самыми недостойными подозрениями и был невыносим своими преднамеренными оскорблениями», – жаловался Людвиг Альфреду.

Известно, что Роберт какое-то время провел в уединении в санатории Карлсбада, откуда совершил визит в Вену, совпавший с преждевременной смертью и похоронами Карла Улльнера. Далее, словно перелетная птица, он устремится на Лазурный Берег в Ницце. Но почему-то, меняя отели и города как перчатки, он не спешил в Стокгольм к жене и четверым взрослеющим детям[66]. Хотя, следует отдать ему должное, Роберт заботился о родных по части семейного бюджета. Сохранилось письмо на имя Паулины, отправленное им как раз из Вены, в котором он сообщает, как «в своих долгих путешествиях по зарубежным странам» продолжает «таскать с собою важные бумаги, пропажа которых в случае моей кончины может сказаться весьма отрицательно на интересах моей семьи». Это послание известит Паулину о денежных делах супруга, проинформирует о квитанции, выписанной в Баку конторой «Бранобель» и подтверждающей получение завещания Роберта. «Одиссей», бороздящий просторы морей и земель Европы, порекомендует Паулине-Пенелопе, чтобы она при необходимости обращалась за деньгами не к нему, а на юридический адрес (канал Грибоедова, 9) филиала «Бранобеля» в Петербурге.

В Ницце зимой 1881 года Роберта, страдавшего «кавказской лихорадкой» и сильными головными болями по причине застоя крови в мозгу, навестил Альфред, чтобы удостовериться, что тот не сходит с ума, а просто решил «сойти с дистанции». Всю весну Роберт провел на Лазурном Берегу и, не почувствовав себя лучше, в сентябре повторно обосновался в Вене, откуда слезливо писал поубавившему свой гнев на него Людвигу (сентябрь 1881 года): «Мне советуют провести зиму на Ривьере или в Египте, что вполне совпадает с моим собственным мнением. Длительное пребывание в Баку сделало северные зимы для меня непереносимыми, но, несмотря на это, я бы хотел сначала посетить Стокгольм; это моя обязанность по отношению к жене и детям, будь это даже во вред здоровью».

Наконец, к Рождеству 1881 года он приехал в Стокгольм, где по причине кровохарканья, больной селезенки и слабого желудка питался не мясом, рыбой и икрой, в изобилии заготовленной Паулиной к его возвращению и перерыву скитальческой жизни, а «исключительно овощами, что для холодного климата является слишком постной диетой». Видимо, Роберт на пронизывающей от холода родине разболелся не на шутку, раз на случай внезапной смерти задумался в спешном порядке прикупить недвижимость, на доходы с аренды которой могла бы существовать его большая семья.

Но капитала, которым он на тот момент обладал, ни на какое приличное жилье в шведской столице не хватило бы. Роберт обратился к Людвигу с просьбой продать десять своих паев в товариществе, аргументируя это тем, что «с одной стороны, очень больно отказываться от этих превосходных ценных бумаг, с другой – мой больной характер требует определенного покоя, чего вряд ли возможно достигнуть иным образом».

В следующие сезоны 1882 и 1883 годов Роберт снова колесил по курортам Южного Тироля, Карлсбада, Мерано, воздвигая глухую стену между собой и близкими, чтобы снова бороться с ипохондрией и недугами, больше надуманными, чем реальными. Имения он к тому времени еще так и не приобрел, и Паулина с детьми продолжала тесниться в арендованной квартире в Стокгольме. Дело сдвинулось с места лишь в конце зимы 1884 года, когда Роберт выписал из Петербурга очередное большое количество паев «Бранобеля» и крупную сумму наличных, а также попросил бакинскую контору отправить хранимое у них завещание в Стокгольм.

Обнаружив в прессе в феврале 1884 года объявление о продаже «большого имения с прекрасным местоположением»[67] вблизи от железнодорожной станции и пароходной пристани площадью в тысячу гектаров пахотных и пшеничных земель по цене в 350 тысяч шведских крон он наконец принял решение о покупке. К концу весны 1884 года Роберт и Паулина уже справили новоселье, пригласив в гости практически все семейство Людвига из Петербурга, за исключением, пожалуй, только Эммануила. Из письма на имя Альфреда Тернквиста в Баку видно, как меланхолическое состояние хозяина имения волшебным образом отступило и день новоселья в Йето «был настолько приятным, что, наверно, сохранится у каждого в уголке памяти. Однако больше всего этому способствовали природная красота и отличная погода, из-за чего у всех было умиротворенное и веселое настроение».

С того этапа, по сути заката жизни Роберта, началась его «сельская идиллия» в Йето, где первые пять лет после покупки они с супругой проводили только короткие летние месяцы, а с 1889 года переселились туда навсегда. Роберт вкладывал немало сил и средств в постоянное улучшение бытовых условий огромного имения. Сохранились чертежи и схематичные планы, свидетельствующие, как он собственноручно продумывал систему огородных теплиц, кирпичную кладку печи в гостиной и многое другое.

К моменту переезда в Йето Роберт попрощался с Россией навсегда, и лишь однажды проездом ему довелось туда вернуться – летом 1888 года, когда он прибыл в Баку на пару дней для проведения встреч с акционерами. Но после этого до самой своей смерти деятельность «Бранобеля», к созданию которой он имел прямое отношение, его не занимала. Роберту достаточно было наблюдать за успехами партнеров со стороны, оставаясь в доле и сохраняя за собой положенные по договору активы и ценные бумаги.

* * *

Пока Роберта «штормило» и на эмоциональных качелях бросало из стороны в сторону, из страны в страну; пока он окончательно не нагулялся по свету и не переселился в Йето, всю первую половину восьмидесятых годов Людвиг бился за место под солнцем. Но, в отличие от Роберта, бился не только для себя, а для удержания предприятий на плаву, для увеличения их капитализации, от доходов с которой, между прочим, зависело больше двух тысяч семей их сотрудников.

Зимой 1882 года место управляющего бакинским отделом «Бранобеля» занял старинный друг Людвига Густав Тернудд. Густав был приглашен с Выборгского механического завода, где занимал должность технического директора; 15 лет он прослужил на Выборгском машиностроительном заводе, изготовляя паровые суда и оборудование для многочисленных лесопилок. Уже после первых месяцев, проведенных на Кавказе, Тернудд скажет: «Между прочим, мои будущие перспективы сотрудничества с Людвигом Нобелем столь обещающи и грандиозны, что, похоже, никогда мне не придется пожалеть о том дне, когда я покинул Выборгский завод. <…> Говорим ли мы о деньгах – это миллионы, говорим ли мы о фабриках – это миллионы! Производственная мощь существующих заводов будет удвоена, и будут построены новые заводы для новых, еще не произведенных продуктов!»

К воспоминаниям Тернудда мы еще обратимся при описании строительства поселка «Вилла Петролеа», которое осуществлялось на глазах Густава с лета 1882 года. В «Бранобеле» он проработает до 1888 года, после чего по сугубо личным и семейным обстоятельствам[68] вынужден будет вернуться в Финляндию. К моменту его вступления в должность управляющего в товариществе числилось более сотни служащих и, как мы уточнили, две тысячи рабочих. Справедливая система распределения прибыли, которую Людвиг когда-то ввел на своих заводах в Петербурге и Ижевске, действовала по тем же принципам и на «Бранобеле», с той лишь разницей, что компания в Баку являлась акционерным обществом. В книге «25-летие Товарищества нефтяного производства Бр. Нобель» утверждалось: «Кроме текущего содержания, на основании параграфа 56 Устава Товарищества, 40 % чистой прибыли, сверх 8 % на капитал, назначается в вознаграждение членов Совета Правления и служащих».

За 1881 год дивиденды составили 25 %, а прибыль после амортизации – 164 тысячи рублей. Директора, учредители, акционеры разделили между собой 506 тысяч рублей, «что является приличной суммой», – с чувством гордости повторял Людвиг. Как и на многих других объектах, которыми он талантливо руководил, в Черном городе и Балаханах были открыты избы-читальни и технические школы, а на промыслах построены жилые дома и созданы комфортные условия для отдыха рабочих. Но об этом ниже.

Ко времени своей очередной поездки в Баку и Царицын Людвиг взял (зимой 1882 года) кредит в размере одного миллиона рублей с процентной ставкой на два процента выше дисконтной, выданный ему купцом первой гильдии, известным банкиром Горацием Гинцбургом. В качестве гарантии были заложены нефтяные акции на такую же сумму. В случае, если кредит не будет погашен к 1 апреля 1883 года, Гинцбург имел право выкупить акции, чего Людвиг, разумеется, хотел избежать, не желая впускать посторонних акционеров.

Ранее неоднократную помощь товариществу оказывал Альфред Нобель, еще в 1881 году предоставивший полмиллиона шведских крон аванса верфи Мутала на строительство новых танкеров. Летом 1882 года он по собственной инициативе перевел товариществу крупную сумму через Банк Франции (Banque de France) и Лионское кредитное общество (Credit Lyonnais). Несмотря на столь ощутимую финансовую поддержку Альфреда, дефицит капитала «Бранобеля» достиг, по его словам, «крещендо», что привело к новым вызовам и кризисным ситуациям уже в январе 1883 года.

Неустойчивое положение бакинской компании Альфред считал «достаточно серьезным» для беспокойства, и в начале того же года он одолжил «Бранобелю» еще один миллион рублей. «Возможно, я слишком сгущаю краски; но если вы, столь скоро после поступления нового капитала, пребываете в некотором затруднении, то что можно ожидать в течение оставшегося года, когда впереди одни расходы и никаких доходов?»

Его обеспокоенность происходящим была столь сильна, что в феврале 1883 года он поехал в Петербург с целью обсудить с Людвигом стратегию развития компании. Это было первое посещение Альфредом российской столицы за 12 лет. Визит ознаменовался пламенными спорами братьев, с самого начала представлявших два разных подхода к ведению крупного бизнеса. Альфред был предпринимателем, капиталистом, привыкшим управлять год от года растущими в капитализации международными предприятиями. Людвиг был по складу производственником, «хозяином» завода, который предпочитал сохранить дело в руках семьи и своей команды, считая, что спекуляциями на фондовом рынке и игрой на бирже должны заниматься «те, кто не годится для чего-нибудь по-настоящему полезного». Да и характеры у братьев были тоже разные: прирожденный пессимист Альфред по любому поводу и без любил сгущать краски, в то время как Людвиг во всех проблемах видел возможности и вдохновлялся новыми вызовами и трудностями.

«…в Петербурге я нашел финансовое положение довольно запутанным, почти угрожающим, несмотря на огромные ресурсы Людвига, – с печалью сообщал Альфред Роберту. – Видимо, вы строились слишком быстро, не учитывая потребности в огромных оборотных капиталах для дела, которое первые семь месяцев в году только ест и ничего не приносит».

Размахивая кулаками и экономическими расчетами перед глазами Людвига в Петербурге, Альфред заставил брата «вычеркнуть» из бюджета на 1883 год проекты, которые, по его мнению, можно было отложить на потом (это касалось проектов постройки школы, клуба, новых жилых домов и парка, прокладки трубопровода для пресной воды и т. п.). По мнению Альфреда, отсрочка была необходима для консолидации позиций компании. «Я внушил всем им здоровый страх перед бюджетным дефицитом, – с победным ощущением своей правоты сообщал Альфред Роберту, – и теперь Людвиг вычеркнул целый ряд новых сооружений, которые уже начаты, но вполне могут подождать до следующего года».

Критикуя методы управления товариществом, Альфред, «несмотря на малые или большие тучи, которым вскоре надлежало рассеяться», не мог не отдать брату должное восхищение громадной работой, которую Людвиг проделал за прошедшие годы. «Поистине гигантская работа, 99 процентов бремени которой лежало на тебе, и выполненная точно и последовательно в соответствии с великим планом и без малейшей нерадивости». Повторим, что Альфред в ходе переговоров ставил брату в укор только отсутствие или неполноту финансовой грамотности, не подвергая ни малейшему сомнению его исключительные знания и опыт в производственных процессах.

Людвиг согласился сократить бюджет «Бранобеля» на 1883 год, а Альфред в качестве еще одного доброго жеста воли, спасая компанию, выставил долговое обязательство в размере четырех миллионов франков до истечения года, в дополнение к уже выплаченному миллиону. Процентная ставка, которую он выставил «Бранобелю», была такой же, как и та, которую Альфред сам платил в Париже по собственным займам по делам динамита.

О том, что Людвиг признавал разумными и своевременными предложения брата, свидетельствует такое его письмо. «Твое предложение о выставлении столь большого кредита я воспринимаю не только как доказательство твоей искренней дружбы и выражение твоей доброй воли, но и как доказательство того, что у тебя образовалось более четкое и правильное представление о положении. Не могу выразить, сколь много радости мне доставляет это».

Существенную поддержку оказал также Российский государственный банк, предоставивший в апреле 1883 года кредит под залог акций и облигаций «Бранобеля». В мае Людвиг проинформировал Альфреда, что продолжает работать по новому урезанному плану. Он на самом деле отложил постройку нескольких новых зданий, и проблема дефицита в деньгах самоустранилась. В июне Альфред был избран в правление «Бранобеля» в качестве одного из директоров.

Вроде бы примирение братьев состоялось, и в деловых отношениях наступил определенный штиль, но новый всплеск непонимания возник в Лондоне в ноябре 1883 года. Любопытно, что в дальнейшем, после еще одного повода для обид, возникшего между братьями, Альфред в письме Роберту сообщит, что больше не желает иметь деловых отношений со своими родственниками: «Отныне целью моей будет чистая объективность, и я предлагаю вести дела между нами так, словно мы совершенно чужие друг другу. Таким образом, возможно будет избежать напряженных и неприятных отношений. Иначе мы оба [Альфред и Людвиг] считаем, что мы правы. Проще всего было бы переписать все мои требования на моего банкира, переместив все расчеты из сферы эмоций в деловую сферу. Твоя компания желает, чтобы я продлил предоставленную ссуду. Ответ мой прост: с полной гарантией – да, без гарантии – нет».

Роберт в ответном письме на имя Альфреда просил братьев примириться, благородно советуя: «Смени гнев на милость и не сердись слишком на Людвига. Здоровье его неважное, и его нужно беречь, если он сохранит спокойствие, это будет на пользу нам. У меня самого много причин обижаться на него, и в таком случае, как этот, я не хочу и не могу встать на его защиту, но единодушие – сила, и в настоящее время единодушие является единственной опорой великого дела».

* * *

«Великое дело» с опорой на «единодушие», тем не менее, несмотря ни на что, продолжало развиваться. Товарищество планомерно соорудило в Баку 13 заводов, пять из которых были заняты перегонкой и очисткой сырой нефти. Один завод был создан специально для очистки нефти от воды и песка, для чего необходимо было приобретать в промышленных объемах очень дорогие химикаты: соду и серную кислоту. В механических мастерских производили новое и ремонтировали вышедшее из строя оборудование для других заводов и крупных судов. Газовый завод снабжал жилые дома и предприятия светом и газом для плит. Бондарное производство поставляло пиломатериалы и бочки. Казалось бы, топор войны между братьями был зарыт, все осталось в прошлом, можно было вновь каждому на своем посту предаться делу и миру, как вдруг вдали на горизонте появились толстосумы Ротшильды и безоблачный небосвод «Бранобеля» снова затянуло тучами…

История так называемой схватки Нобелей с Ротшильдами за Батум берет начало задолго до самой схватки и за много лет до создания товарищества «Бранобель». Начнем по порядку, с фактов. Нефтепродуктам с бакинских промыслов, пусть и самого лучшего качества, по доступным ценам и гибким условиям сбыта, в силу географических особенностей региона (через Черное и Средиземное моря) весьма трудно было оказаться на европейских рынках. Очевидно, что между прибрежным Баку на Каспийском море и портовым Батумом[69] на Черном необходимо было наладить железнодорожное сообщение. К такому логичному выводу еще в 1874 году пришла правительственная комиссия, предложив в своем отчете продлить железную дорогу от Батума до Тифлиса, а потом провести ее через горы до Баку.

Но все, как всегда, упиралось в финансирование, которое в столь сложном проекте было поистине громадным. Никто из нефтепромышленников в Баку, включая «Бранобель», не хотел финансировать проект. Тогда-то французские Ротшильды, влиятельнейший банкирский дом «Братья Ротшильд», которому принадлежал нефтеперерабатывающий завод в Фиуме (ныне Риека) на адриатическом побережье, увидели для себя возможность экспорта по низкой цене русской нефти, дабы скорее преодолеть зависимость от рокфеллеровской «Стандард ойл». Ротшильды, чей парижский банк в тот момент возглавляли два родных брата Альфонс и Эдмон, не скупясь, вложили в продление железнодорожной линии 10 миллионов долларов США. У них был большой опыт инвестирования в железные дороги – еще в 1837 году они финансировали одну из первых в Европе железнодорожных линий между Веной и Краковом, а затем множество других дорог на Европейском континенте.

В мае 1883 года строительство Закавказской дороги благополучно завершилось. Она стала «дорогой жизни», ведь уже через год после ее открытия 45 % российской нефти перевозилось по железной дороге из Баку в Батум, и вскоре баланс между американской и российской нефтью на мировом рынке изменился в сторону России. Для сравнения: в 1884 году на долю США приходилось 67,5 процента мировой добычи нефти, на долю России – 32,5 процента, а в 1893 году – 52,6 и 47,4 процента соответственно. Помимо прокладки дороги, парижский дом «Братья Ротшильд», намереваясь не только скупать и перевозить «чужую» нефть, но и заполучить доступ к добыче собственной, с легкой руки предоставил ссуды «присоседившимся» банкирам и нефтепромышленникам, которые волей-неволей отныне попали к ним в зависимость.

В обзоре фабрик и заводов Бакинской губернии, сделанном чиновником Министерства финансов России, инженером-технологом Степаном Гулишамбаровым и впервые опубликованном в 1890 году в Тифлисе, давалась такая оценка начала деятельности Ротшильдов в Баку: «Вступление Ротшильда в среду бакинских нефтепромышленников многими ожидалось с большим нетерпением, в надежде, что он своим капиталом даст сильнейший толчок всему нефтяному делу. Капитал Ротшильда в то время для многих представлялся весьма заманчивым, так как в Баку чувствовалось страшное безденежье. Действительно, появление названного торгового дома значительно оживило бакинскую нефтяную промышленность. Открыв многим предпринимателям широкий кредит в десятки и сотни тысяч рублей, они помогли им выйти из крайне затруднительного положения, а некоторых даже спасли от полного разора».

Говоря проще, в целом деятельность дома Ротшильдов, безусловно, была благоприятной для развития Баку как нефтедобывающего и индустриального центра, а также для развития нефтяной промышленности и инфраструктуры Российской империи. Но вместе с тем эта деятельность явно мешала наполеоновским планам Людвига Нобеля по захвату полного контроля над всеми нефтяными потоками Российской империи, и это делало столкновение между семействами Нобелей и Ротшильдов неизбежным.

Ясно, что Людвиг не мог воспрепятствовать появлению на горизонте финансистов поистине мирового масштаба. Но он все же попытался это сделать, используя очередную вспышку антисемитизма в России, как на государственном, так и на бытовом уровне, подпитывавшегося слухами о том, что заговор, в результате которого был убит Александр II, затеяли евреи. Но Ротшильды знали и времена похуже и, как и Нобели, были из тех, кто не только не дает сделать себя игрушкой в руках обстоятельств, но и умело подстраивает обстоятельства под свои нужды. На базе выкупленного совместно с синдикатом инвесторов БНИТО («Батумское нефтепромышленное и торговое общество») Ротшильды в декабре 1883 года зарегистрировали «Каспийско-Черноморское нефтепромышленное общество», которое вскоре стало второй по величине компанией Бакинского нефтяного района и злейшим конкурентом «Товарищества братьев Нобель».

Сегодня вряд ли кто-то станет отрицать, что благодаря неиссякаемым финансовым вливаниям Ротшильдов прежде тихий Батум получил молниеносный старт в развитии и буквально за пару лет преобразился в кипучий черноморский порт, откуда БНИТО днем и ночью отправляло на английских танкерах нефтепродукты в Марсель и Фиуме. Как грибы после дождя в городе выросли и заработали на полную мощность построенные Ротшильдами заводы, а сотни судов в порту, как пчелы в улье, кружились, гудели, вставали на погрузку и переполненными отправлялись в дальний путь.

В Батуме Ротшильды соорудили резервуарный парк и вместительные склады для приемки и хранения керосина, кратно увеличили мощность местного жестяночного-тарного завода, выпускавшего необходимое оборудование и металлические ящики. Этот завод, которым в Батуме ранее владели Андрей Бунге и Сергей Палашковский (кстати, эти инженеры первыми задумали проложить железную дорогу Баку – Батум, но не смогли добыть нужные средства), с приходом Ротшильдов уже за первый год утроил выпуск продукции. Ротшильды на Апшероне чаще всего покупали участки, не тронутые бурением, с заброшенными, исчерпанными нефтяными колодцами, промыслы, не оправдавшие надежд их прежних владельцев. Уже на первом этапе были куплены и арендованы промыслы, ранее принадлежавшие купцу Кабакову, княгине Анастасии Гагариной, товариществу «Дружба» и многим другим. Ротшильды приобрели обширные нефтеносные земли в Балаханах, Сабунчах, Раманах, на Биби-Эйбате, в Сураханах и без промедлений начинали их освоение и эксплуатацию.

В короткий срок Ротшильды распространили свое влияние на 135 мелких и средних нефтяных предприятий, у которых скупали керосин для отправки на внутренние рынки России и в другие страны. С заводчиками заключались договора на комиссионную продажу керосина, открывали крупные займы и кредиты на льготных условиях. Такими бешеными темпами развития вывоз бакинских нефтепродуктов за границу, в 1884 году составляя 2,4 миллиона пудов, уже к 1889 году увеличился до 30 миллионов.

При таком ошеломляющем скачке развития на юге России с приходом Ротшильдов монополистами поставок нефтепродуктов на север по-прежнему оставались Нобели. Благодаря железнодорожному сообщению и волжскому речному пути товарищество уже к 1885 году распространило свою сеть сбыта на Германию, Австро-Венгрию и Финляндию. Когда масштабы «Бранобеля» достигли границ и рынков Англии, Италии, стран Скандинавского полуострова, а парижская фирма Александра Андре обзавелась монопольным правом на продажу нобелевских смазочных масел и мазута по всему континенту, нефтяники Рокфеллера забили тревогу. Ротшильды первыми сделали шаг к сближению с Нобелями и, связавшись с Людвигом, предложили ни много ни мало купить его компанию. Они давали за «Бранобель» 15 миллионов рублей (по официальной оценочной стоимости компании) плюс 30 процентов премии. «На этот раз вопрос поставлен более серьезно и убедительно, но, со своей стороны, я не вижу оснований для продажи нашего предприятия», – с долей возмущения писал Людвиг Альфреду.

Нобели работали на рынке открыто, что называется, в белую, они сами много раз предлагали сотрудничество другим бакинским производственникам пока прокладывали нефтепроводы, строили суда и баржи и т. д., поэтому предложение Ротшильдов встретиться и поговорить приняли без задней мысли, назначив переговоры в Париже на май 1884 года. Во французской столице на переговорах «Бранобель» представляли Альфред Нобель, Михаил Белямин[70] и финансовый советник Людвига, швед Ивар Лагерваль[71]. Ротшильдов представлял только Жюль Арон, главный инженер парижского дома «Братья Ротшильд», наделенный чрезвычайными полномочиями.

Буквально накануне переговоров и явно в их преддверии была проведена оценка активов Людвига, по результатам которой решено было увеличить уставный капитал «Бранобеля» до 20 миллионов рублей. Людвиг, подумывая о новых вложениях в Баку и Батуме в размере пяти и более миллионов, поручил своим представителям в Париже обсудить с Ротшильдами продажу 25 процентов акций товарищества, нацеливаясь получить часть этой огромной суммы от продажи акций Ротшильдам, а остальное – за счет выпуска облигаций.

Ж. Арон, пожелавший от имени Ротшильдов заполучить контрольный пакет акций «Бранобеля», получил отказ, и обе стороны остались при своих. Уточним, что Ротшильды отнюдь не претендовали на полное завладение товариществом. Они считали Людвига с его опытом и связями незаменимым руководителем, отдавая должное его профессионализму. Тем более к 1883 году – и это станет триггером к переговорам в Париже в мае следующего года – американский керосин был фактически вытеснен с российского рынка. Ротшильдам просто надо было что-то быстро решать, чтобы сохранить активы на Кавказе и использовать их в конкурентной схватке с таким сильным противником, как американская «Стандарт ойл».

Факты остаются фактами – спустя несколько повторных попыток переговоров «Бранобеля» с Ротшильдами и спустя десять месяцев после первой встречи в Париже, в марте 1885 года Людвиг сообщил Альфреду, что диалог окончательно прерван. Опыт переговоров с Ротшильдами научил Людвига многому. Во-первых, убедил его в необходимости реструктуризации компании, чтобы выжить на мировом рынке. Стараясь на будущее обезопасить компанию и акционеров от подобных «деловых» предложений, Людвиг станет искать и находить новые источники средств для капиталовложений. Во-вторых, он проведет переговоры в Берлине с представителями общества «Дисконто-Гезельшафт», которое сможет выкупить облигационный заем «Бранобеля» на пять миллионов рублей в Российском государственном банке сроком на десять лет, предоставив также кредит на два миллиона под залог сырой нефти. Помощником Людвига в переговорах с немецким банком станет его надежный финансовый советник, тот же Ивар Лагерваль.

«Я считаю соглашение с дисконтным банком в Берлине в высшей степени выгодным и успокаивающим, с чем должен тебя поздравить, ибо тебе необходим покой, которого ты до сих пор не мог себе позволить», – писал тогда Альфред Людвигу. С немецкой стороны переговоры вел Луис Бергер, политик и банкир, член немецкого парламента, лучше других знакомый с российскими реалиями и условиями. Уже летом 1886 года Бергер сменит Альфреда Нобеля в совете правления товарищества «Бранобель».

Помимо прочего, после переговоров Людвиг предпринял ряд шагов (мы помним, что вызовы всегда делали его только крепче), в том числе перезаключил контракты со своими агентами и в России, и в странах Европы. Заведовать торговым отделом в головной конторе «Бранобеля» он назначит Георга Гиссера, опытного финансиста, состоявшего в правлении нескольких русских банков и успешно возглавлявшего в Петербурге транспортную компанию «Шенман и Шпигель». Благодаря Гиссеру в Австрии будет создана торговая организация «ЭНИГ» с правом торговли нефтепродуктами «Бранобеля» в Швейцарии и Южной Германии.

Вскоре после создания «ЭНИГ» Людвиг заказал на шведской верфи Мутала океанский пароход «Петролеа», призванный совершать регулярные рейсы в Балтийское море, доставляя нефтепродукты в Бельгию, Скандинавию и Германию. Параллельно с началом строительства парохода в Стокгольме, немецком Любеке, польском Свинемюнде, Копенгагене и Антверпене были оборудованы крупные склады. По Черному морю начали курсировать вместительные суда «Фергюсон» и «Свет», принадлежавшие «Российскому обществу пароходства и торговли» и впервые доставившие в 1885 году груз бакинской очищенной нефти в Лондон.

Больше всего спроса на нефтепродукты «Бранобеля» по-прежнему было в России, но за ней шли Англия, Германия, Бельгия, Швеция, Дания. Гиссер, потирая руки, подумывал о дальнейшем экспорте еще больших объемов керосина и сырой нефти, когда самый крупный игрок на международном нефтяном рынке «Стандарт ойл» намеренно обрущил цены. Американские монополисты и магнаты могли позволить себе снижение цен до уровня, разорительного для других компаний. Это была уловка, к которой они в случае необходимости до и после этого прибегали многократно.

Резкое падение цен тут же сказалось на сбыте продукции «Бранобеля», и ни о какой экспансии уже не было речи. Вставляя Нобелям палки в колеса, американцы стали прибегать к саботажу, распространению слухов и подкупу. В Англии «Стандарт ойл» будет мешать Нобелям тем, что учредит «Англо-американскую нефтяную компанию» (Anglo-American Petroleum Company). В Германии (Бремен) заключит соглашение о создании дочерней компании «Дойче-американише петролеум АГ» (Deutsche-Аmerikanische Petroleum A.G.), совместного предприятия с немецкими коммерсантами Вильгельмом Ридманном, Францем и Карлом Шютте. Это предприятие выступало в роли представителя «Стандарт ойл» в Германии, занимаясь продвижением на рынке его продукции. При этом нефть реализовывалась под маркой DAPOL, а бензин американского производства – под маркой DAPOLIN.

На протяжении десятилетий между «Стандарт ойл», «Товариществом братьев Нобель» и Ротшильдами почти непрерывно происходили подковерные игры, переговоры и ценовые войны. Их составной частью, как мы увидим дальше, стали не только сплетни, шпионаж на предприятиях, судебные тяжбы, но и террор и даже вооруженные конфликты. Поневоле хочется процитировать «Капитал» Карла Маркса: «Нет такого преступления, на которое капитал бы не пошел ради 300 % прибыли».

* * *

Завершая эту главу, нам хотелось бы рассказать читателям еще об одном эпизоде, связанном со строительством Закавказской железной дороги.

В гору к Сурамскому перевалу, расположенному между Баку и Батумом на высоте 950 метров над уровнем моря, тащить груженые вагоны-цистерны было необычайно трудно, и российское правительство в марте 1886 года пошло на уступки, разрешив Нобелям строительство тоннеля. Карл Нобель, сын Людвига, был агентом динамитного завода своего дяди Альфреда в России, предложив всем, от кого зависело принятие решения о подрыве горы, поставить взрывчатку на объект в нужном количестве.

Обсуждая этот вопрос с Альфредом, Карл отмечал, что у государственных инженеров, не особо заинтересованных в использовании именно Альфредова динамита, «есть выбор между сжатым воздухом, нагнетаемой под давлением водой, и электричеством, которое предлагает “Сименс”». В другом письме Карл благодарил дядю за поучительные советы и возвращал полученное от него описание бурового станка конструкции Брандта, сняв себе ценную копию. «Инженеры получат еще много полезных сообщений, и таким образом будет укрепляться их доверие к нобелевскому заводу, претендующему на выполнение этого задания».

Пригодился ли при строительстве динамит Альфреда, сказать затруднительно. Известно только, что вагонов-цистерн не хватало и новая ветка железной дороги всегда была перегружена. В конце концов, Людвиг и пять крупнейших бакинских экспортеров совместными усилиями построили ветку через перевал. Ветка была пущена в 1886 году, и по ней перевозили керосин в огромных объемах. В Баку, по мнению Людвига, следовало наладить строгий контроль за перегонкой нефти и в этом с ним были согласны все заводчики, даже питавшие к нему сильную неприязнь. Правда, через 10 лет железную дорогу, на которую было положено столько средств, сил и надежд, смыло ливнем, и пришлось прокладывать ее заново, а еще тянуть нефтепровод от Баку до Батума. Но этого Людвиг уже не увидел – нефтепровод был открыт в 1903 году, спустя три десятилетия после появления на свет этой идеи.

Глава вторая

Альфред – спокойный среди бурь

Человек рождается без своего ведома и своей воли. И вот он брошен в океан бытия. Нужно плыть. Жить. Быть самим собой. Выдержать атмосферное давление всего окружающего, все столкновения, непредвиденные и непредвидимые поступки, свои и чужие, чаще всего превосходящие меру наших сил. А сверх этого надо еще выдержать и свое сознание всего этого. Словом, быть человеком.

Иво Андрич[72]. Из Нобелевской речи

У продолжавшего обретаться во Франции Альфреда в начале 1880-х тоже хватало неприятностей. Еще весной 1880 года он получил письмо, в котором его извещали, что эмигрировавший в США лейтенант Карл Диттмар возбудил против него иск, в котором утверждалось, что именно он, а не Альфред, изобрел динамит, когда в 1866 году работал директором нитроглицеринового завода в Крюммеле.

Так Альфреду снова пришлось окунуться в грязную жижу судебной тяжбы и лихорадочно искать свидетелей, которые подтвердили бы его правоту. Его бывший компаньон Теодор Винклер, который мог бы стать на этом процессе ключевым свидетелем защиты, к тому времени уже умер, и Альфред решил сделать главную ставку на Аларика Лидбека, который, конечно же, должен был помнить, как именно создавался динамит. Процесс шел неровно, временами возникало ощущение, что судьи склоняются на сторону Диттмара, но в итоге представленные Альфредом доказательства в виде копий писем того же 1866 года и шведского патента 1864 года убедили их в правоте ответчика.

Авторство динамита было оставлено за Нобелем, но сама эта история стоила ему немало нервов, очередного горького разочарования в человечестве и, возможно, даже впадения на много месяцев в депрессивное состояние.

«Мое дорогое, милое сердечко! – писал он Софи Гесс в июне 1880 года из Гамбурга, где все еще продолжался его суд с Диттмаром. – Когда я сижу здесь, покинутый и одинокий, да еще настолько измученный неудачами в делах, что это окончательно расшатало мои и без того не очень крепкие нервы, я вдвойне ощущаю, как ты мне дорога. Мирская суета не для меня, она нужна мне меньше, чем кому-либо другому, я был бы счастлив найти уголок, где мог бы жить без больших притязаний, но и без забот и мучений.

Когда эта история с процессами, наконец, завершится, я полон решимости целиком отойти от дел. Конечно, это случится не сразу, но я думаю к этому приступить, как только позволят обстоятельства.

Пока точно неизвестно, когда процесс дойдет до прения сторон, а я не могу ждать здесь до бесконечности…

У меня ужасно много дел, моя милая дорогая девочка, и нет времени подробно писать тебе. Я только могу в очень немногих словах выразить, как я всем сердцем желаю, чтобы ты чувствовала себя хорошо и чтобы твой курс подарил тебе цветущее здоровье. К сему прилагаю тысячу сердечных приветов от любящего тебя

Альфреда».

«…Меня охватывает дрожь, когда я подумаю, как легко очернить имя честного человека и как легко отнять у него его состояние. Теперь, когда процесс и вся эта история остались позади, я твердо намерен удалиться от дел. Мне шум и суета мира подходят менее чем кому бы то ни было, и я был бы премного счастлив уединиться в каком-либо уголке, жить там без особых претензий, но также без забот и тревог», – говорится в его письме Софи после благополучного завершения суда.

Письма Альфреда к Софи второй половины 1880 года не оставляют почти никаких сомнений, что он любил эту женщину, отлично при этом сознавая, насколько они далеки друг от друга по своему интеллектуальному и духовному развитию. Вне сомнения, ему трудно было появиться с ней в том, что он сам считал «приличным обществом», скажем, в том же салоне Жюльетты Адам, так как Софи по определению не могла там поддержать ни одной беседы, и отнюдь не только потому, что не владела французским. Стоило бы ей только открыть рот – и ее суждения шокировали бы престижную публику. По той же причине он стал избегать проводить званые обеды в своем особняке. Либо, когда они все же устраивались, Софи там не было. Таким образом, она явно начинала мешать Альфреду жить полноценной жизнью, наслаждаясь пусть даже изредка (часто он и сам не любил) обществом интеллектуальной элиты Франции.

Это отчетливо видно в письме, датированном декабрем 1880 года, когда он был вынужден в одиночестве провести воскресенье в Глазго:

«Мое сердечко!

Вчера вечером я должен был отправиться дальше в Лондон, но поезд, которым я ехал сюда с завода, так задержался, что я пропустил посадку. А поскольку в этой благочестивой и любезной Богу стране поезда по воскресеньям не ходят, то я и сижу здесь забытый, застрявший в отеле, таком большом, что он напоминает целый городской район.

Когда мне теперь приходится общаться с людьми, я не могу не заметить, как бесконечно много потерял я за последние годы из-за недостатка общения. Я ощущаю себя таким ограниченным и неуверенным, что вынужден уступать дорогу, если кто-то идет мне навстречу. Этим я должен быть обязан своей злосчастной терпимости, и я, наверное, никогда больше не смогу вернуть утраченную духовную твердость. Я не виню тебя, милая дорогая девочка, ибо, в конце концов, это моя собственная вина, и ты не в силах чем-либо помочь. Наши представления о жизни, о ее устремлениях, о потребности в духовной пище, о нашем долге как людей, стоящих выше по уровню образования и общественному положению, так бесконечно далеки друг от друга, что в этой связи мы понапрасну будем пытаться понять друг друга. Но я до боли скорблю о моем сильно пострадавшем духовном благородстве, и со стыдом покидаю круг культурных людей…

…Я заканчиваю, моя дорогая, добрая, нежная Софи, искренним пожеланием, чтобы твоя юная жизнь сложилась лучше моей и чтобы тебе никогда не пришлось испытать такого чувства унижения, которое отравляет мои дни. Живи счастливо и беспечно и вспоминай время от времени о твоем бедном безутешном друге Альфреде».

Мы намеренно пропустили середину этого письма, потому, что слова о том, что он «ни в чем не винит» Софи, переходят в нем в жесткие обвинения в том, что женщина, для которой он сделал так много, «не в состоянии увидеть, как я из чистого благородства жертвовал собой, то есть своим временем, обязанностями, своей духовной жизнью, своей репутацией… даже самим моим делом ради неразумного взбалмошного ребенка, которое даже не видит в этом никакого благородства».

В этих словах виден корень проблемы взаимоотношений Альфреда и Софи: с самого начала он сам воспринимал их связь как нечто запретное, постыдное, унизительное – причем не только в силу разницы в возрасте. Вне сомнения, это ощущение непрестанно подстегивало и отношение к Софи Роберта и Людвига, особенно после двусмысленной истории осени 1878 года. Роберт вообще видел в этом увлечении Альфреда исключительно зов плоти, который превращает людей в «игрушки в руках природы, от которых она требует лишь размножаться, а все остальное вторично». Поэтому, писал Роберт, в зрелом возрасте, в котором они все уже, безусловно, находятся, «все должен решать разум, иначе придется потом сожалеть», и при этом явно намекая на то, что с точки зрения разума данная связь неуместна. И время от времени Альфред открыто признавал, что брат прав; что он крайне нуждается в интимной связи с женщиной, которая бы его понимала, и эта женщина – не Софи. Все это создавало огромную двусмысленность их отношений: с одной стороны, Альфред вроде бы требовал в обмен на «свое благородство» (и деньги) любви и верности, а с другой – то и дело писал, что Софи должна найти себе другого, более молодого мужчину и устроить с ним свою жизнь. Как же при этом должна была вести себя Софи?!

Ингрид Карлберг (и ее мнение как женщины в данном случае особенно важно) отмечает, что между такими вспышками стыда, раздражения, недовольства собой и почти ненавистью к Софи «жило непреходящее чувство, нежные поцелуи, сладкие словечки». И уж одно совершенно точно: денег Альфред Нобель на эту женщину не жалел. Летом 1880 года он снял для нее квартиру в целый этаж на авеню Эйлау – одной из самых престижных улиц французской столицы. Причем прежде, чем она туда въехала, в квартире, вмещавшей в себя два салона, просторную столовую, три спальни, кабинет, мансарду для прислуги и конюшню во дворе, был сделан основательный ремонт. Поскольку на деле заняться Софи большую часть времени было абсолютно нечем, да и жизнь в Париже ее тяготила (в том числе из-за незнания языка), то она либо занималась шопингом в парижских бутиках, либо придумывала себе очередное недомогание и отправлялась на водные курорты Австро-Венгрии, где ей тут же становилось легче – хотя бы потому, что здесь можно было свободно общаться по-немецки.

Все это стоило поистине огромных денег, но Альфред практически не ограничивал Софи в средствах, и потому последовавшие спустя годы обвинения в расточительности он должен был адресовать прежде всего себе, а не ей. Как, впрочем, и обвинения в том, что Софи наносила удар по его чести и репутации, представляясь на курортах как «фрау Нобель» – это признает даже верный душеприказчик, идеализирующий Нобеля Рагнар Сульман. Дело в том, что, отправляя письма Софи на курорты, Альфред часто сам писал на конверте «высокочтимой госпоже Софи Нобель». Так как же после этого она должна была представляться?

* * *

Все эти любовные перипетии, разумеется, развивались параллельно с проблемами в бизнесе и напряженным изобретательским поиском. Понимая, что проводить опыты с нитроглицерином в специально созданной лаборатории в его особняке на Малахов опасно, Альфред начал искать другое место, где мог бы без опаски продолжить создание бездымного пороха. Весной 1881 года он узнал, что на самой окраине Севрана – одного из восточных пригородов Парижа – выставлена на продажу большая усадьба XVIII века с земельными угодьями площадью в один гектар, садом, огородом, конюшней, теплицей, домиком для садовника. Да и сам дом был прекрасен – с десятком спален, несколькими залами, бильярдной. Кроме того, неподалеку от усадьбы находился государственный пороховой завод с просторным испытательным полигоном – стоило ли желать чего-то еще? В марте 1881 года дом был куплен, и Альфред тут же отдал указание начать строить на заднем дворе прочное каменное здание лаборатории.

Вскоре работа над созданием бездымного пороха захватила его полностью, и он приступил к опытам еще до завершения строительства лаборатории. Обычно он выезжал в Севран из своего парижского особняка рано утром и оставался там со своим ассистентом Жоржем Ференбахом до позднего вечера, возвращаясь в Париж последним поездом, а иногда и оставаясь ночевать в особняке.

Одновременно он решил последовать на заводе по производству динамита в Полиле примеру Людвига, пытавшегося создать для своих сотрудников в Баку оптимальные условия не только для работы, но и для повседневной жизни и отдыха. По указанию Нобеля работникам предприятия для бесплатного проживания были предоставлены просторные трехкомнатные квартиры в большом жилом комплексе, а затем при нем была создана и школа для их детей. Таким образом, риск, который неминуемо возникал при работе на динамитном заводе, а также такие неминуемые спутники работы с нитроглицерином, как головные боли и проблемы с сердечно-сосудистой системой, в значительной степени покрывались одними из лучших, если не лучшими по стране условиями труда.

Что касается отношений с Софи, то они сопровождались очередными взлетами и падениями, и Альфред по-прежнему ставил ей в вину то, что связь с ней его компрометирует, и в письмах, которыми он осыпал возлюбленную, пока та отдыхала на очередном курорте, он то и дело осыпает ее упреками, по меньшей мере часть из которых выглядит совершенно несправедливыми. Вот одно из таких писем, датированное концом августа 1881 года:

«Моя дорогая, милая девочка!

Только что получил от тебя полные сердечности строчки от 28.08. Ты сожалеешь, дорогая Софи, что в моих письмах к тебе недостает теплоты. Но я ведь много лет тебе повторяю, что чувствами нельзя управлять. Ты отзывчива, прелестна и добра, но ты не оставляешь меня в покое, а ежедневное общение с такими людьми в силу моего свободолюбивого характера не может приносить мне радость. Особенно если они подозрительны, ревнивы и ребячливы. Я признаю, что наши отношения, по крайней мере, внешне немного улучшились, но тем, какими они представляются сейчас, я предпочитаю одиночество.

Я стал в обществе чужим и почти ни с кем не общаюсь. Я тоже давно страстно желаю иметь рядом более близкого человека, мужчину или женщину, который бы меня понимал. Ты же не понимаешь меня, тебе не понять, что свободный дух не хочет знать цепей или уз; он, безусловно, может носить их, да, но только при условии, что не будет их ощущать.

Я очень, очень жалел тебя, и чем ближе я узнаю тебя, тем больше жалею. Ты, может, и смогла бы привязать меня к себе, если бы изначально делала мою жизнь приятной, а не тягостной, но на этот раз ты сделала все, чтобы оттолкнуть от себя даже самого лучшего человека. А теперь твоя юная, неокрепшая и добрая душа жаждет взаимной любви, которую ты совершенно справедливо считаешь слишком блеклой. Но кто в этом виноват? Я всегда говорил: попробуй завоевать искреннюю, прочную и сердечную привязанность простого честного человека и свяжи с ним свою жизнь настоящими, прочными, семейными узами, не имеющими ничего общего с неравными отношениями. Возможно, твоя болезнь объясняется чувством пустоты и неутоленной сердечной страстью, которые внутри тебя принимают форму физического нездоровья. Подумай раз в жизни серьезно и сохрани в своем сердце мои добрые и искренние слова убеждения.

Но довольно проповедей! Как долго ты собираешься там оставаться? Конечно, погода сейчас довольно прохладная, но говорят, что в течение нескольких дней надо ожидать улучшения. Я горячо на это надеюсь ради тебя, потому что иначе твой курс принесет только половину пользы.

Я часто бываю в Севране и посещаю хамам так часто, как могу. Кроме того, ем йодированный хрен и пью виноградный сок. Особенной пользы от этого не видно, разве что совсем немного. По крайней мере, это лучше, чем слоняться по глупым курортам, где только убиваешь свое время самым идиотским способом. Физические болезни в тысячу раз лучше, чем физическая смерть.

Альфред.

У тебя осталось немного токайского? Если нет, то можешь заказать несколько бутылок у Поля Ги».

Это письмо, как и многие другие, отражает всю противоречивость натуры Альфреда Нобеля, а также множество терзавших его психологических проблем, его неспособность понять, чего же он сам хочет от себя, от мира и от окружающих его людей. Судя по всему, данное письмо является ответом на письмо Софи, в котором она выражает осторожную надежду на то, что Альфред все же решится с ней обвенчаться, и отсюда все эти слова про «свободный дух», «неравные отношения» и про то, что она не смогла его к себе по-настоящему привязать.

Между тем, Софи все же старалась соответствовать ожиданиям своего «папика». В одном из писем этого периода Альфред отмечает, что она наконец стала писать длинные интересные письма, в которых явно стало меньше ошибок. Иногда она вкладывала в них вырезки из газет о новостях науки и техники, на которые Альфреду, по ее мнению, стоило обратить внимание. Кроме того, так как ее любимыми курортами были те же, что и у Роберта и Людвига, – чешские Карлсбад (Карловы Вары) и Франценбад (Франтишковы Лазне), то они там встречались, и Софи попыталась сделать все возможное, чтобы завоевать симпатии братьев Альфреда. Так, летом 1882 года Людвиг отправил брату письмо, полное восторга по поводу его «добрейшей Софи», которая купила для его жены Эдлы роскошные черепаховые гребни, а затем порадовала его сюрпризом на день рождения. В ответ Людвиг подарил Софи на Новый 1883 год собаку по кличке Белла, которая пришлась по душе и Альфреду. Сам факт, что он сообщил об этом брату, говорит о том, что в 1883 году связь Софи и Альфреда продолжалась, как и прежде.

Вскоре Альфред узнал о новом предательстве: его главный компаньон Поль Барб начал за его спиной переговоры с недавно появившимся на динамитном рынке Франции их конкурентом Жео Вианом с тем, чтобы, если пользоваться современным жаргоном, «отжать» у Альфреда бизнес, поставив его перед фактом слияния двух компаний и оттеснив в сторону. Одновременно Барб планировал начать импорт динамита, изготовленного в Швейцарии, в Англию, чтобы конкурировать с шотландским заводом Нобеля.

Когда все открылось, Альфред вызвал Барба на разговор, в ходе которого сухо заявил, что хорошие отношения между ними после этого невозможны, но если компаньон и дальше продолжит действовать в таком же духе, дело дойдет до полного разрыва. Барб в ответ признал, что поступил низко, но оправдывал себя тем, что впал в депрессию после того, как в 1882 году один за другим умерли его родители, а до этого скончалась жена.

В итоге угрозы Альфреда так и остались только угрозами. Компаньоны продолжили сотрудничать, так как Нобель прекрасно понимал: Барб тянет на себе огромную работу по руководству компаниями, переговорам с новыми партнерами и т. д., и без него ему бы просто пришлось забыть о работе в лаборатории, которая доставляла ему, в отличие от занятий, связанных с бизнесом, куда большее удовольствие. А ведь, помимо этого, ему хотелось следить за книжными новинками, за открытиями в различных областях науки и исканиями философов. Кроме того, он все еще время от времени писал стихи, версифицируя свои размышления о существовании или не существовании Бога, устройстве мироздания и назначении человека. Одно из них так и называлось – «Мысли в ночи», и из него ясно следует, что горячему романтику Альфреду Нобелю примитивный атеизм претил, и он скорее был ближе к идее Спинозы о Единой Божественной Субстанции.

Неприятности Людвига в Баку и желание, что бы он ни говорил, помочь брату побудили Альфреда произвести ревизию своего капитала, по окончании которой он пришел к выводу, что на начало 1883 года его стоимость составляла 18 миллионов франков, или порядка семи миллионов русских рублей. На этом основании он принял решение о возможности предоставить Людвигу упоминавшийся выше заем в четыре миллиона франков, при этом не забывая, что как раз в это время у него сильно обострились отношения с властями Великобритании и завод в Шотландии оказался под угрозой закрытия.

Жизнь миллионера оказалась жизнью на вулкане, из которого в любой момент могла вырваться пылающая лава, превращающая ее в пепел. И это ощущение, безусловно, еще больше изматывало его нервную систему, отнюдь не способствуя укреплению здоровья в целом.

Глава третья

Между Софи и Бертой

Переписка Берты фон Зуттнер и Альфреда Нобеля носила дружеский характер и основывалась на общем понимании проблем современности, на общих литературных интересах и особенно на страстном увлечении пацифистским движением…

Эдельгард Бидерман[73]

В апреле 1883 года, в самый разгар делового конфликта с Людвигом, едва не переросшего в личный, Альфред Нобель неожиданно получил небольшую бандероль из далекого Тифлиса. Внутри лежала только что изданная в Лейпциге книга Берты фон Зуттнер «Inventarium einer Seele» («Инвентаризация души»), а также сопроводительное письмо. В нем Берта рассказывала о том, что вскоре после их недолгого знакомства и расставания, в 1876 году, жизненные неурядицы вынудили ее с молодым мужем принять предложение княжны Екатерины Александровны Дадиани (урожденной Чавчавадзе) и переехать жить под ее покровительство на Кавказ, в Тифлис, нынешний Тбилиси. Здесь они оба перебивались литературной поденщиной – писали бульварные романы, занимались переводами, а кроме того, Берта давала уроки немецкого и французского детям грузинских аристократов и местной русской интеллигенции, а Артур подрабатывал как художник и чертежник – делал планы домов, эскизы обоев и т. п.

В 1877 году, после начала Русско-турецкой войны, Артур фон Зуттнер стал писать репортажи с театра военных действий и публицистические статьи в различные венские издания и вскоре приобрел известность в качестве журналиста. Статьи мужа так подействовали на Берту, что она засела за философский роман, который недавно завершила с помощью Артура и теперь представляет на суд публики, сохраняя, впрочем, имя автора в тайне. Посылая только что вышедшую книгу Альфреду в память их давнего знакомства, она выражала надежду, что он, возможно, найдет там интересные страницы и для себя.

Альфред тут же погрузился в чтение и вскоре поймал себя на том, что, несмотря на явные художественные просчеты и морализаторство автора, книга его захватила. Больше того – именно морализаторство, то есть те идеи, которые проводила Берта фон Зуттнер в своей книге, были в ней самым захватывающим. Он понял, что за прошедшие с их знакомства восемь лет мадемуазель Кински, ставшая мадам фон Зуттнер, в самом деле сильно изменилась. Из восторженного романтика-идеалистки она превратилась в убежденную материалистку, поклонницу, мягко говоря, не очень любимого Альфредом Чарльза Дарвина. Совершенно в духе своего времени, пытавшегося применить законы природы к человеческой психологии и развитию цивилизации, она верила, что человеческое общество эволюционирует от идеи войны как главного способа решения конфликтов между народами к пониманию ее бессмысленности, от рождения наций к космополитизму, и, как следствие, к прекращению ненависти между народами, а значит, и всех войн. Таким образом, естественным итогом развития человечества должна стать эпоха всеобщего мира, то, что Маяковский много позже сформулирует как «единое человечье общежитье».

Многие из этих идей были не просто созвучны Альфреду, но и знакомы ему с детства. Особенно прозвучавшие в «Инвентаризации души» мысли о том, что «однажды открытие оружия разрушения огромной мощности… наконец-то благодаря – кто знает – какому-либо электродинамическому или магнетическому взрывному устройству сможет мгновенно уничтожить целую армию и тем самым свести на нет всю стратегию и сделает объявление войны невозможным».

Для нас, сегодняшних, эти слова звучат как пророчество о появлении ядерного оружия, но Альфреду Нобелю при их чтении, безусловно, вспомнился созданный им динамит, способный при желании в мгновение ока уничтожать целые жилые кварталы. Вспомнил он и о том, как в 1840-е годы, когда он был ребенком, отец мучился тем, что ему приходится зарабатывать на жизнь созданием новых, как можно более смертоносных видов оружия, и в свое оправдание говорил, что в итоге именно фантастическая мощность оружия и сделает войну невозможной. Да и сам он в 22 года, когда ездил в Штаты, чтобы предложить созданные отцом мины обеим воюющим сторонам, – потому что бизнес есть бизнес, и он не всегда совпадает с твоими личными чувствами и убеждениями, – написал стихотворение, в котором клеймил президента Линкольна за массовые убийства людей. Но это было тогда, а как совместить эти убеждения с его сегодняшним статусом главного производителя взрывчатки на планете?

Словом, сказать, что эта книга перевернула жизнь Альфреда Нобеля, в одночасье сделав его едва ли не пацифистом, безусловно, нельзя. Да и Берта фон Зуттнер на тот момент еще отнюдь не была той «фурией пацифизма», какой ее станут представлять европейские СМИ пару десятков лет спустя. Но те биографы Нобеля, которые считают, что первый роман фон Зуттнер помог Альфреду провести «инвентаризацию» собственной души, видимо, не так уж далеки от истины. Сразу после прочтения он написал ответное письмо. «Я по-прежнему очарован Вашей изысканной книгой. Какой стиль, какие глубокие и живые философские мысли. Тысяча благодарностей за удовольствие, которое я получил, читая Вас!»

Одновременно он не мог не думать о том, как сложилась бы его жизнь, если бы Берта тогда приняла его предложение. Безусловно, эта женщина со всех точек зрения подходила ему куда больше, чем Софи Гесс, отношения с которой начинали носить все более запутанный и двусмысленный характер. С одной стороны, он продолжал выполнять все ее прихоти, а с другой – его письма к Софи, датируемые летом 1883 года, отличает все более раздраженный тон. То лето она проводила на все тех же своих любимых чешских курортах – то в Карлсбаде, то в Францебаде, – и постоянно звала Альфреда ее навестить, а он отнекивался, ссылаясь на занятость – как раз в то время он был убежден, что как никогда близок к созданию бездымного пороха. Еще несколько серий экспериментов – и все армии мира примут его на вооружение!

Софи сообщала ему, что приближаются дни ее «нездоровья», в течение которых они не смогут быть близки, и потому Альфреду стоило бы поторопиться, но в ответ он резонно замечал, что, вместо того чтобы разъезжать по Европе и заставлять его делать то же самое, Софи могла бы почаще появляться и подольше жить в Париже, где он приобрел для нее квартиру. Вот как Альфред Нобель выплескивает и свою любовь, и накопившееся раздражение, а заодно и предъявляет отнюдь не безосновательные упреки любовнице в письме, датированном 21 сентября 1883 года – за месяц до своего 50-летия:

«Дорогая, милая девочка!

Мое сердце обливается кровью, когда я думаю, что тебе приходится в таком одиночестве кочевать по всему миру. Но чья в этом вина, если не твоя? Уже несколько лет назад я указывал, что тебе крайне необходимо завести приятельницу. Почти все твои муки и все то невыносимое, чему я был вынужден подвергаться, произошло от того, что ты меня не послушалась. Неужели ты не понимаешь, какое это ужасное бремя для такого занятого человека, как я, иметь подругу, у которой нет ни одного знакомого. В силу такого ужасного положения я за несколько лет постарел на двадцать лет. Однако будь у тебя приятельница, естественно, достойный и надежный человек, мне бы не приходилось колесить по всей Европе, в сущности, в качестве няньки. И тогда, наверное, я мог бы бывать у тебя гораздо чаще, и мы вдвоем могли бы вести довольно сносное существование…

…Ехать ли тебе в Монтрё, чтобы провести там зиму, – это мы можем обсудить и позже. В любом случае, в Париже пока холодов нет и долгое время не будет. Ты все еще не находишь, что немного неразумно иметь тебе здесь квартиру? Все лето ты в отъезде, а теперь не хочешь приезжать сюда и зимой. Но ты совершенно права. Ты не годишься для Парижа, а Париж не годится для тебя. Почему бы тебе тогда не выбрать место, где бы ты действительно захотела осесть? Монтрё или другое, какое захочешь. Но порхать туда-сюда, как сейчас, да еще выводить меня, при моем и без того напряженном распорядке, из терпения до тех пор, пока моя жизнь не станет горька, как желчь, это очень неумно и несправедливо. Разве ты не понимаешь, что мне хватает вызванных крайней необходимостью поездок, помимо навязываемого мне бесконечного порхания с тобой повсюду?»

В качестве места, где она могла бы осесть, Софи назвала Бад-Ишль, живописный австрийский горный курорт, и Альфред мгновенно стал разузнавать о возможности покупки там дома.

За этими хлопотами он встречал свое 50-летие. Хотя внешне Альфред к этому возрасту заметно сдал, он все еще был полон энергии и творческих планов, а потому старался как можно чаще бывать в лаборатории. Наряду с напряженной работой над бездымным порохом он задумал создание аппарата для обезболивания с помощью эфира и хлороформа, а также подумывал над созданием нового мощного дезинфицирующего средства – после открытий Пастера вопрос дезинфекции тела и помещений стал в 1880-х годах одним из самых актуальных.

* * *

Начало 1884 года ознаменовалось новыми усилиями Поля Барба по слиянию всех динамитных компаний в единый Нобелевский трест. Несмотря на установившиеся между ними крайне натянутые отношения, Барб сумел убедить Нобеля в огромных преимуществах такого шага: во-первых, это позволило бы прекратить ожесточенную конкуренцию между компаниями, основанными одним и тем же человеком, но готовыми довести друг друга до банкротства, а во-вторых, освободило бы Альфреда от утомительных дел, связанных с управлением разбросанных по всему миру компаний и позволило бы ему сосредоточиться на предпринимательской деятельности.

Весной 1884 года Альфред Нобель пригласил в свой особняк на Малахов директоров всех динамитных заводов, для того чтобы начать переговоры о создании треста. При этом он сразу заявил, что председателем треста становиться не собирается, и если объединение состоится, то будет настаивать на предоставлении ему «годичного полного отпуска от всякого рода коммерческих решений, поскольку намерен посвятить время исключительно техническим и научным вопросам. В таких обстоятельствах, я думаю, было бы куда более уместно предложить этот пост тени отца Гамлета». В письмах друзьям он прямо писал, что не чувствует в себе настоящей деловой жилки и хотел бы жить на ренту, проводя все свободное время в лаборатории. Однако когда он пытался взвесить такую возможность, то выяснилось, что, спасая нефтяное «Товарищество братьев Нобель» в Баку, он продал значительную часть акций своих динамитных компаний, и теперь почти две трети его личного капитала были вложены не в динамитный, а нефтяной бизнес, и все его благополучие зависело от успешности деятельности Людвига.

На фоне возникшей двусмысленности его экономического положения еще больше обострились его отношения с Софи Гесс. С курортов, где та бесконечно отдыхала на его деньги, до Альфреда то и дело доходили слухи о ее романах то с одним, то с другим мужчиной. А если учесть, что Софи представлялась всюду как «мадам Нобель», то получалось, что она наставляла ему рога и выставляла на всеобщее посмешище. В письмах Софи настоятельно звала его навестить ее на курорте, но, во-первых, он не мог себе позволить бросить все дела и ехать так далеко, а во-вторых, даже если бы он приехал, то кем бы он стал в глазах курортных сплетников? «Тем самым месье Нобелем», рогоносцем, за спиной которого отпускались бы смешки и ехидные шуточки? Нет, это было решительно невозможно!

В то же время чем дальше, тем больше он осознавал, что семь лет, потраченных на отношения с Софи, оказались, по сути, потерянным временем – если в 43 он еще мог создать семью с достаточно молодой, способной подарить ему наследника женщиной, то теперь, когда ему за 50, с этими надеждами и в самом деле можно проститься.

Поэтому не стоит удивляться, что с 1884 года его раздражение в письмах к Софи, претензии к ней явно нарастают, но одновременно из них следует, что за эти годы он успел настолько привязаться к этой пустышке, что по-прежнему продолжал удовлетворять все ее прихоти, сколько бы они ни стоили. Это отчетливо видно по письму, датированному 11 июля 1884 года:

«Из твоей телеграммы я смог понять, что твое самочувствие после курса в Карлсбаде не очень хорошее. Так я и ожидал. На мой взгляд, лучшим лечением для тебя был бы покой и отдых. Но ты для отдыха предпочитаешь выбирать самые отдаленные страны, куда я не могу или не имею желания сопровождать тебя. И так самым безумным образом продолжается вот уже семь лет, безо всякой пользы для тебя и с постоянными жертвами с моей стороны, отравляющими и разрушающими мою жизнь…

…Если бы вместо этого ты удовольствовалась комфортной здоровой жизнью за городом в той же стране, в которой живу я, тебе бы самой это было в удовольствие и в радость, и ты бы так безнадежно не ссорилась со мной, по сути, делая из меня посмешище в глазах всех моих знакомых. К сожалению, нас разделяют годы, для меня полные горечи, и я мог бы постепенно о них забыть, но потерянное время не возвратить, и мысль об этом не дает мне покоя ни днем, ни ночью.

Но давай забудем то, что прошло. Я ведь читаю тебе мораль только для того, чтобы попытаться, наконец, заставить тебя немного открыть глаза. И как мы теперь устроим наше ближайшее будущее? Добровольное паломничество в Ишль я буду совершать не чаще, чем к черту в ад.… Тогда уже Ишль будет тебе не хорош, и за этим последуют причитания с требованием виллы в Райхенау, или Филлахе, или Герце, или в Мюрцушлаге – откуда мне знать?»

Завершается письмо жалобами Альфреда на все те же постоянные головные и желудочные боли, но вряд ли эти слова хоть как-то отдались в сердце Софи – слишком уж самовлюбленной и недалекой она была.

Разумеется, вилла в Ишле была куплена, и в 1884 году Софи, по сути, навсегда покидает столь нелюбимый ею Париж и в последующие годы большую часть своего времени будет делить между Ишлем и Веной, что, как мы увидим, принесет Альфреду лишь новые неудобства. А пока после покупки виллы осенью 1884 года он был занят закупкой и отправкой из Парижа в Ишль мебели, а также множества модных тряпок, заказанных Софи. Рагнар Сульман называет его письмо к Софи от 20 сентября 1884 года «трагикомическим», и это и в самом деле так. Невозможно горько не усмехнуться, читая, как один из самых великих изобретателей своего времени, создавший огромную промышленную империю, интеллектуал и тонко чувствующий человек, с одной стороны, презирает свою содержанку за безграмотность и невежество, а с другой – оставив дела в конторе и лаборатории, бегает по парижским бутикам, чтобы исполнить ее капризы:

«Моя дорогая голубка!

Твое поручение я выполнил, насколько это было возможно. Из твоих каракулей было трудно, а то и вовсе невозможно понять, чего ты вообще хотела. «Pieds», например, означает не что иное, как «ноги», а поскольку в Лувре ног в продаже не было, то доставить оные не представлялось возможным. Отрезанные человеческие ноги в качестве товара или предмета моды в цивилизованных странах не встречаются. Платье от Морэ заказано – немного светлее, чем темно-синий. Но у Морэ нет красивых коллекций, и потому я бы не рекомендовал у него много заказывать. У него также не было по-настоящему красивых пальто, те, что были, – слишком вычурны…. В Лувре я закупил перчаток, рюшей, вуалей и шарфов в избытке и поручил все это адресовать в отель Майссль в Вене. Все это должно прибыть туда в среду…»

Далее этот подробный «отчет о проделанной работе» сменяется уже знакомыми сетованиями:

«Я живу здесь, в этой мировой столице так одиноко и так изолированно от всех людей, что жизнь часто представляется мне совершенно пустой и скучной. В мои годы каждый чувствует потребность в ком-то близком, ради которого можно жить и кого любить. Если бы ты захотела стать для меня этим человеком, все зависело бы только от тебя, но ты, со своей стороны, сделала все мыслимое и немыслимое, чтобы такие отношения стали невозможны. С самого первого дня я просил тебя получить необходимое образование, ибо не может сильно нравиться человек, за чьи манеры и воспитание приходится ежедневно и ежечасно стыдиться…»

Пройдет несколько недель – и Альфред напишет новое письмо, из которого становится ясно, что до него дошли слухи о ее поведении на курорте, и он чувствует себя уязвленным до глубины души. Он пишет, что ему известно «о всех этих шашнях с разными кавалерами», что «она ступила на скользкую дорожку», и язвительно добавляет: «Мне искренне жаль, что ты этого не понимаешь, но с твоим мозгом ничего не поделаешь…»

Судя по его письмам к братьям и другим родственникам, все это время он пребывал в сильнейшей депрессии и чувствовал себя глубоко несчастным человеком с неудавшейся личной жизнью. Инженер Хьюго Гамильтон, познакомившийся с Нобелем как раз в этот период его жизни, в своих мемуарах называет его «гротескным оригиналом» и вспоминает, как однажды, во время обеда в ресторане с ним и Норденшёльдом, Альфред выдвинул идею о создании специальных домов для самоубийц, где люди, желающие покончить с собой, могли бы получить помощь в безболезненном уходе из этого мира – «вместо того, чтобы перерезать себе горло в самых неприятных местах». Значит ли это, что Нобель в те дни подумывал о самоубийстве? Кто знает…. К этой идее, кстати, много лет спустя вернется Андре Моруа в своем блестящем рассказе “Отель “Танатос”».

Без сомнения, тяжелое душевное состояние Альфреда Нобеля усугубил новый удар от Софи, который он получил в конце июля 1885 года. Судя по всему, именно тогда он в поезде столкнулся с любовником Софи. Молодой человек был так огорошен этой встречей, что во всем признался Альфреду, а Софи написал письмо с сообщением, что разрывает их отношения. Вернувшись в Париж, Альфред пару часов кряду кружил по городу, чтобы успокоиться, и лишь затем уселся за письмо. «Будь со мной откровенна и напиши, как ты представляешь себе свою новую жизнь. Твой так быстро забытый Альфред», – гласило это послание.

Однако спустя какое-то время он уже писал ей: «Прошу тебя, не обманывай меня снова…» – и аккуратно вносил в расходную книгу все новые и новые деньги, которые он пересылал для «Тролля» – именно под таким именем в этой книге значилась мадемуазель Софи Гесс: 1400 франков – аренда отеля, 3000 – на расходы, 930 – счет за вина, 2600 наличными (видимо, карманные деньги), 362 – на шляпки, 2000 – на сапфировые и бриллиантовые сережки, 114 – на перчатки для Тролля, 1,75 – перчатки для себя…

Этот счет, кстати, как нельзя лучше характеризует Альфреда Нобеля. Он был расточителен не только в отношениях с Софи. Приемы, которые он устраивал у себя на Малахов, поражали гостей своей роскошью – на стол подавались самые дорогие вина и свежие экзотические фрукты, доставленные из Африки и Азии, а если у него просили пожертвования на какие-то благие цели, он нередко удваивал озвученную просителем сумму. В то же время его личный быт и рацион были необычайно скромны. То и дело обострявшийся катар желудка вынуждал его постоянно соблюдать диету и в итоге заставил сократить употребление вина, большим ценителем которого он был с ранней молодости, до нескольких капель в бокале с водой. Он также попытался после пятидесяти бросить курить любимые им сигары, но полностью избавиться от этой привычки у него не получилось.

Скромность Альфреда была еще одной гранью его крайне противоречивой личности. Его занятия литературой, амбиции изобретателя, само учреждение главной премии мира, названной в его честь, однозначно свидетельствуют, что еще с юности он видел истинное бессмертие в том, чтобы остаться в памяти человечества и мечтал обессмертить свое имя – так, чтобы спустя многие годы потомки помнили, кто такой Альфред Нобель. Вместе с тем стоило ему оказаться, что называется в свете прожекторов славы и услышать гром литавров в свою честь, как он тут же тушевался, понимал, что это не для него, и спешил уйти в тень. Одевался он тоже весьма скромно, так что его чаще принимали за приодевшегося по какому-то случаю пролетария, чем за бизнесмена.

Это отчетливо видно по следующему отрывку из книги Ингрид Карлберг: «В середине апреля 1884 года он получил телеграмму от Адольфа Норденшёльда: “Поздравляю с избранием в самую знаменитую Академию Швеции” (Королевская Шведская академия наук. – Ф. К., П. Л.). Сообщение стало сюрпризом для Альфреда, столь же неожиданным, сколь и радостным, как он написал в ответе. “Столь высокая оценка, за которую я должен благодарить лишь твою благую волю и твое влияние, заставляет меня краснеть от сознания, что я ее не заслужил. Я воспринимаю слова, сказанные тобой и коллегами не как похвалу за то немногое, что я успел создать, но как побуждение к будущей деятельности. Если с таким импульсом мне не удастся принести пользу в области прогресса, то лучше я живьем похороню свою душевную убогость в каком-нибудь неизвестном уголке мира”»[74].

В целом Альфред скептически относился к многочисленным почестям, распространенным в то время. Награждение медалями казалось ему делом глубоко субъективным. Он любил поговаривать, что орден Почетного легиона получил за счет личного знакомства с бывшим французским министром и что за шведский орден Полярной звезды он должен благодарить свою кухарку (или ее великолепное ублажение «высокопоставленных животов», читай: Норденшёльда). Однажды Альфред узнал, что его портрет (вместе с портретами отца и братьев) входит в публикацию о выдающихся шведских промышленниках. Он попросил издателя убрать его: «Я не заслужил известности и не имею вкуса к ее журчанию»[75].

Но всеобщее признание – это одно, а вот с научной репутацией дело обстояло иначе. Альфреда Нобеля огорчало то, что ни одна из полученных им наград не подтверждала ценности его изобретений. Он мог испытать сильный гнев, когда его научные заслуги принижались. Однажды директор австрийской динамитной компании написал в информационной брошюре, что он изобрел динамит случайно – такое пренебрежительное отношение к его усилиям изобретатель никак не мог простить и отправил обидчику гневное письмо. Обиделся он и тогда, когда в 1882 году его не пригласили на открытие Сен-Готардского железнодорожного тоннеля, строительство которого стало возможным исключительно благодаря его изобретению – динамиту.

* * *

В мае 1885 года до Альфреда дошли слухи о том, что чета фон Зуттнер только что вернулась из Грузии в Австрию и поселилась в наследственном поместье Зуттнеров, замке Харманнсдорф. Затем Берта и сама известила его об этом коротким письмом и сообщила, что они с мужем будут рады увидеть его в гостях. Это сообщение невольно вновь оживило его воспоминания о Берте и о том, как все могло бы повернуться в его жизни, не встань на его пути Артур фон Зуттнер. Его первым импульсом было связаться с Бертой и просто увидеться с нею. Разумеется, у него и в мыслях не было разрушать ее семью, да это было и невозможно, но в простом визите вежливости, который бы он нанес барону и баронессе, разумеется, не было ничего предосудительного. И тем не менее природная застенчивость не позволила Альфреду сделать даже этот шаг. Он решил дождаться, пока судьба сама приведет его в Вену и там сведет с Бертой.

Увы, этим планам не суждено было сбыться.

«Дорогая мадам! – писал Альфред Берте 17 августа 1885 года. – Я не ответил раньше на Ваше милое и любезное письмо только потому, что собирался увидеть Вас лично и от всего сердца засвидетельствовать Вам свое почтение.

И вот я в Вене, но Вас здесь нет, и говорят, что Вы не часто здесь бываете. Отправиться же в Харманнсдорф я не решился из опасения, что причиню Вам беспокойство, а в этом отношении я похож на стеснительную женщину.

Какое счастье узнать, что Вы счастливы и довольны, вернувшись, наконец, в обожаемую Вами страну и включившись в борьбу, которая вызывает у меня огромное уважение.

Как Вы отозвались обо мне – потерявший в кораблекрушении юность, радость и надежду? Опустошенная душа, в инвентарь которой входит белая страница – или серая.

…Прошу Вас передать сердечный привет Вашему мужу, примите также, дорогая мадам, уверения в самых искренних чувствах, глубоком уважении и преданности».

Глава четвертая

В поисках огня без дыма

Что скрывается под снегом, появляется в оттепель.

Шведская пословица

Как уже говорилось в предыдущих главах, в первой половине 1880-х годов Альфред Нобель был одержим идеей создания бездымного пороха. Впрочем, не он один – необходимость создания пороха, который при горении не выделял бы дыма и таким образом не выдавал бы мест нахождения стрелка или артиллерийского расчета, была на тот момент одной из самых актуальных задач, стоявших перед производителями оружия.

Альфред решил для создания такого пороха вернуться к давней идее своего отца о смешении пороха с нитроглицерином и к 1885 году, судя по всему, существенно продвинулся в этом направлении. Во всяком случае, в июле он сообщал уже упоминавшемуся на страницах этой книги профессору химии Фредерику Абелю: «Могу по секрету сообщить Вам, что вскоре смогу предложить Вам взрывчатое вещество для гранат, мощь и надежность которого станут для Вас неожиданностью. Это не жидкость». Свое новое детище Альфред назвал баллиститом. Биографы и историки науки и техники отмечают, что в самой методике работы Нобеля над новыми взрывчатыми веществами, по сути, никогда не было серьезной научной основы – он не понимал химического механизма того, что делает, не был в состоянии описать ход своих поисков в каком-либо научном или хотя бы наукообразном виде и потому работал, что называется, вслепую, методом проб и ошибок, опираясь на свою поистине гениальную интуицию. В этом смысле он был очень похож на Томаса Эдисона, любившего говорить, что «гений – это 1 % гениальности и 99 % работы».

Чего Альфред Нобель на тот момент просто не мог знать, так это того, что одновременно с ним над созданием бездымного пороха работал Поль Вьель – профессор физики в школе и одновременно инженер той самой государственной пороховой компании в Севране, которая располагалась рядом с лабораторией Нобеля. В конце 1884 года Вьель на основе нитроцеллюлозы, без всякой примеси нитроглицерина, создал новый вид пороха, который был в три раза мощнее обычного и сгорал почти полностью, не давая дыма. В 1885 году на полигоне в Севране в обстановке строгой секретности начались испытания пороха Вьеля.

Вот так и получилось, что когда к концу 1886 года Нобель решил, что совместно с Жоржем Ференбахом создал продукт, который можно было предложить к испытаниям, Вьель уже продемонстрировал французской армии свой бездымный порох и его изобретение перестало быть тайной. Получалось, что Альфреду Нобелю вряд ли удастся стать поставщиком нового вида пороха во Франции, но ведь были и другие страны Европы, в первую очередь Великобритания, в которой он очень рассчитывал на поддержку профессора Абеля.

Одновременно оставался проект создания треста динамитных компаний, который надо было продвигать. Для того чтобы реализовать связанную с созданием этого треста мечту – начать жить на ренту, освободившись от забот, связанных с производством взрывчатки, и попытаться применить себя в качестве изобретателя в других областях, например в медицине. Но для реализации этой мечты Альфреду надо было укрепить свое положение внутри будущего треста, то есть прикупить акции динамитных предприятий, и он обратился к Людвигу с просьбой вернуть ему хотя бы часть денег – причем не тех, что он вложил в акции нефтяных компаний, а те, что одолжил брату дополнительно. Однако Людвигу деньги в тот момент были нужны не меньше, и он не только не поспешил выполнить просьбу Альфреда, но и, будучи знаком с его антисемитскими убеждениями, решил на них сыграть – заявил, что, требуя денег, брат действует на руку «немецким евреям», являющимся главными врагами компании «Бранобель». Понятно, что при этом Людвиг имел в виду Ротшильдов.

Все исследователи признают тот факт, что антисемитами были все три брата Нобели, но добавляют в их оправдание, что в этом смысле они мало чем отличались от окружающего их общества, в котором антисемитизм был нормой. Так, Роберт в том же непростом году писал сыну Яльмару: «Чем ближе я узнаю евреев, тем дальше от них хочется держаться; не зря многие считают их паразитами».

Увы, с учетом той срочности, с которой Альфред нуждался в деньгах, даже этот аргумент не подействовал. Младший из Нобелей начал подозревать, что нефтяное товарищество стоит на пороге краха, поспешил известить об этих подозрениях Роберта, а заодно стал еще более настойчиво требовать возврата долга. В полном отчаянии Людвиг стал умолять отсрочить выплату долга под залог его роскошного дворца в Санкт-Петербурге, стоившего куда больше тех 1,3 миллиона франков, которые он одолжил у брата. Альфред сухо ответил, что предложение принимается. При этом он не преминул пояснить, что «не готов обрекать себя на бедность, чтобы помочь компании прогореть с моими деньгами медленнее, чем без них». Людвиг ответил, что готов немедленно продать свой дом за любую цену – пусть Альфред только назначит дату продажи.

С этого момента отношения между братьями обострились до предела. Эммануил, старший сын Людвига и любимый племянник Альфреда, бросился было улаживать семейную ссору и написал дяде, что возникло недоразумение, что, увы, обстоятельства сложились так, что оба брата оказались одновременно в трудной финансовой ситуации, но заверил Альфреда, что все долги будут непременно оплачены. Однако, похоже, это примирительное письмо не очень помогло. Вскоре братья случайно столкнулись в Лондоне, и встреча закончилась грандиозным скандалом. В письме Роберту, рассказывая об этой стычке, Альфред жаловался на то, что брат «повел себя в высшей степени оскорбительно и грубо»; что еще никто до сих пор не обращался с ним «столь бесцеремонно», и писал, что больше вообще не желает общаться с Людвигом. «Это нисколько не помешает мне прийти к нему на помощь, но (отныне) я предпочту делать это через посредника», – добавил он, понятное дело, имея в виду, что роль такого посредника отводится Роберту.

Но на этот раз капризная деловая фортуна была благосклонна к рассорившимся братьям: в октябре 1886 года была создана международная «Трастовая компания Нобель-Динамит» (Nobel-Dynamite Trust). Денег Альфреду в итоге понадобилось меньше, чем он ожидал, поскольку акции компании мгновенно поползли вверх, увеличивая капиталы всех ее вкладчиков. Успех «Трастовой компании» резко изменил отношение российских банкиров к компании «Бранобель». Они ничего не знали о размолвке между братьями, но зато были наслышаны о том, что интересы семьи для Нобелей всегда выше всего и в любой ситуации они крепко держатся друг за друга. Когда стало известно, что Альфред снова «на коне» и в случае необходимости, безусловно, прикроет брата, предложения кредитов стали сыпаться на Людвига один за другим, и теперь уже он мог ставить условия.

Так что неудивительно, что месяц спустя Людвиг появился в Париже, чтобы примириться с братом. Разумеется, Альфред его принял и простил, а точнее, сделал вид, что прощает. «Моему старому сердцу так радостно видеть, что восстановлено прежнее братское доверие. Письма – неодушевленные предметы, зато личная беседа, безусловно, показывает, что лежит на дне души, доброе и теплое», – написал Людвиг Альфреду по следам этой встречи сразу по возвращении в Россию.

«Твое письмо порадовало меня более, чем ты можешь себе представить. Мы оба стоим на склоне жизни, и теперь, в предвестии ее заката, как никогда ранее, возникает склонность к мелочам, которая почти всегда лежит в основе всего, что называется раздором. Что касается меня, я живу в абсолютном согласии со всем и всеми, кроме своего нутра и его “духов Нифльхейма”. Менее всего я хотел бы ссоры с тобой, и если между нами и пролегла тень, то она давно уступила перед призывом сердца “да будет свет”», – ответил Альфред несколько высокопарно, причем именно потому, что он, как покажет время, еще не был на тот момент до конца искренен и возникшая на брата обида в Лондоне все еще грызла его.

Вместе с тем с каждым днем он все острее чувствовал свой возраст, понимая, что ему и братьям осталось не так уж и много и глупо тратить время на раздоры – о чем и сказал в письме, припомнив духов Нифльхейма, правящих в скандинавской мифологии царством мертвых.

* * *

Рождественские каникулы 1886–1887 годов принесли Альфреду неожиданную радость: в Париж приехала Берта фон Зуттнер вместе со своим мужем Артуром.

«Я написала записку Альфреду Нобелю, с которым была в постоянной переписке – за 11 лет (то есть с 1875 по 1886 гг. – Ф. К., П. Л.) мы написали друг другу около 11 писем, – извещая его о нашем прибытии в Париж. Он незамедлительно явился. Я нашла его почти не изменившимся, только немного седины появилось, как всегда погруженным в свою работу и изобретения. Мой муж живо интересовался его работами в области химии. Нобель доходчиво объяснял, собственноручно показывал действия тиглей и другого оборудования, когда в один из ближайших дней мы имели честь обедать у него и осмотреть его дом и лабораторию. Он по-прежнему жил уединенно; единственный дом, который он посещал, принадлежал Жюльетте Адам, – куда он нас и привел», – сообщает Берта фон Зуттнер в своих мемуарах.

Прием, который Альфред оказал прибывшим из Австрии гостям, был поистине великолепен. Куда большее впечатление, чем лаборатория, на Берту явно произвели прекрасная библиотека, свидетельствующая о том, что хозяин дома, несмотря на занятость, находит время для чтения сборников стихов и философских сочинений, а также собрание картин, из которых наибольшее впечатление на Берту и Артура произвело полотно Михая Мункачи. Заметив это, Альфред пообещал им узнать парижский адрес выдающегося венгерского художника. Затем был ужин, на котором наряду с изысканными блюдами были поданы коллекционные вина, которые были не по карману не только чете фон Зуттнер, но и другим, куда более обеспеченным европейским аристократам – как верно замечает Карлберг, вся эта роскошь резко дисгармонировала со скромностью образа жизни хозяина особняка.

Но главным блюдом на этом вечере была, безусловно, беседа, поскольку, как уже было отмечено, Берта фон Зуттнер была одним из тех немногих людей, с которыми Альфред Нобель мог общаться свободно и, главное, на равных. Любовь к литературе, общие взгляды на роль науки и культуры в жизни общества, схожий культурный багаж – все это, безусловно, сближало этих двух людей и усиливало их симпатию друг к другу.

Сама Берта вспоминала, что тот визит в Париж стал для нее судьбоносным. Нет, парижская богема, представители деловой и политической элиты Франции, с которыми она познакомилась в салоне мадам Адам, ей как раз категорически не понравились. Более того – ее не только оттолкнули, но и напугали тот национализм, реваншистские настроения и призывы создать альянс с Россией, чтобы «поставить Германию на место», которыми в те дни жило французское общество. В своих мемуарах она характеризует эти настроения как «бредовые» и «безнравственные».

Однако затем была встреча с великим Альфонсом Доде, который был одним из главных проводников пацифистских идей во Франции. Именно от него она узнала о существовании «Ассоциации мира и международного арбитража» в Лондоне и аналогичных организаций в странах континентальной Европы. Загоревшись идеями арбитража, Берта вскоре засела за книгу «Эпоха машин» (1889), где выступила с критикой пропаганды национализма и милитаризма, и именно эта книга принесла ей широкую известность во всей Европе.

Альфред Нобель каким-то образом способствовал знакомству Берты с деятельностью ассоциации – во всяком случае, говоря об этом важном событии в ее жизни, она упоминает имена Нобеля, Альфонса Доде и Эрнеста Ренана. Но Нобель тогда вряд ли придал какое-то значение этому факту, который в итоге, как ни странно, определит и его личное будущее.

Если же говорить об описании внешности Нобеля, то Берта фон Зуттнер в мемуарах явно лукавит. В воспоминаниях других современников он к 53 годам выглядел отнюдь не моложаво – седина и усугубившаяся с возрастом сутулость, еще больше подчеркивавшая его низкорослость, делали его выглядящим старше своего возраста, и это впечатление усиливало то, что он начал постоянно ходить с палочкой, а за работой надевал пенсне. Но впереди у него еще было больше десяти лет полноценной творческой жизни.

* * *

Новый, 1887 год принес Альфреду Нобелю новые радости и надежды – прежде всего как бизнесмену. Его не очень надежный, но многолетний партнер Поль Барб, ставший в 1885 году депутатом парламента от радикальных республиканцев, в апреле переметнулся к центристам и был назначен министром сельского хозяйства, что открывало перед их общим предприятием новые огромные возможности. О том, что эти возможности называются коррупцией, он, естественно, не задумывался – в этом смысле, как уже понял читатель, у Альфреда был более чем гибкий этический кодекс. «Для меня его избрание на эту должность весьма приятная новость. Таким образом сбылось мое предсказание, ибо я это предвидел с того самого дня, как его выбрали в палату. Он обладает лидерскими качествами, не увидеть которые может только слепой. Думаю, он вскоре станет премьер-министром, министром иностранных дел или военным министром – он прекрасно подходит на любой из этих трех постов. Не верь, что он бросит страну в неподготовленную войну; он не склонен нервничать и принимать поспешные решения, прекрасно умеет оценивать силу противника… Оно (назначение Барба. – Ф. К., П. Л.) позволит мне, возможно, добиться прорыва здесь, несмотря на тупость и злую волю чиновников», – писал Альфред Людвигу в мае 1887 года.

В те дни он почти ежедневно направлял Барбу отчеты о том, как проходят испытания баллистита, открытым текстом говоря о том, что рассчитывает на его прямое вмешательство, когда им понадобится поддержка на самом высоком уровне (то есть на уровне президента) для получения государственного заказа на промышленное производство нового детища Нобеля.

Одновременно в Севране Нобель вместе с Ференбахом начал испытания баллистита на русских ружьях, надеясь с помощью Людвига и его сына Эммануила заинтересовать своим бездымным порохом Россию. Прибыль в случае получения российского заказа на баллистит предлагалось поделить поровну между Альфредом, Людвигом и Барбом. Одновременно последний ждал сигнала от Альфреда, когда на полигон в Севране можно будет пригласить военного министра – упускать заказ от Франции Барб и Альфред не собирались и изначально вели двойную игру, явно будучи не очень высокого мнения об умственных способностях чиновников военных министерств обеих стран.

Именно в это время состояние здоровья Людвига сильно пошатнулось. У него началась стенокардия, и дальше проблемы с сердечно-сосудистой и дыхательной системой стали накапливаться по возрастающей. По настоянию врачей, да и в силу невозможности полноценно заниматься делами, Людвиг оставил их на сыновей Карла и Эммануила и выехал на курорт, где ему, как и положено, прописали минеральную воду, ванну и ингаляции – все почти как в наши дни и с тем же эффектом, а точнее, почти без него.

Зато на курорте у него появилось наконец свободное время, он стал осмысливать прожитую жизнь, и тут у него сначала возникла идея выпустить биографию их отца, Эммануила Нобеля, а затем и биографии всех трех его сыновей – чтобы представить миру выдающиеся достижения их семьи. Но у Альфреда эта идея явно не вызвала восторга. «У кого сегодня есть время читать биографии? Кто может всерьез интересоваться подобной ерундой?!» – написал он брату и в качестве доказательства привел тот самый знаменитый пример собственной автобиографии, который можно найти в любой книге о Нобелях: «Альфред Н. – унылая полужизнь; доброму врачу следовало удушить его, еще когда он с криком совершил свой вход в этот мир. Главные заслуги: умение содержать в чистоте ногти и никогда никому не быть обузой. Главные недостатки: отсутствие семьи, веселого нрава и хорошего пищеварения. Самое большое, и единственное, пожелание: не быть похороненным заживо. Величайший грех: не поклоняется Мамоне. Значительные события в жизни: никаких. Разве не все этим сказано?»

Называя одним из своих недостатков отсутствие хорошего пищеварения, Альфред, увы, писал правду: одновременно с начавшимися осенью того года политическими потрясениями во Франции на Альфреда навалились новые проблемы со здоровьем – вдруг появились, как и у Людвига, боли в сердце и трудности с дыханием, так что он на какое-то время слег в постель. «Когда в 54 года ты совершенно один на свете и все хорошее отношение получаешь от слуги, подступают грустные мысли, куда более горестные, чем думает большинство. В глазах слуги я читаю, как он жалеет меня, но, разумеется, не даю ему этого заметить», – писал он в те дни Софи исключительно потому, что больше поделиться с этим ему было абсолютно не с кем.

Однако, едва поправившись, он тут же впрягся в работу и уже в ноябре принимал у себя на стрельбище в Севране прибывшего из Англии профессора Абеля, на поддержку которого очень рассчитывал в деле признания баллистита на берегах Темзы. А спустя пару недель Альфред был в шоке, читая в газете, что профессор на публичной лекции в Лондоне рассказал о созданном им бездымном порохе, предупредив, что пока это изобретение будет сохраняться в секрете. Так как профессор не знал точного состава баллистита, то вероятность, что он украдет и присвоит себе его изобретение, была невелика, но так как она все-таки была, это означало, что ему следует поторопиться с получением патента в Великобритании – особенно с учетом того, что вот-вот могла начаться война.

«Я не верю в скорое начало войны между Россией и Германией/Австрией. Но те, кто готовится к ней, совершенно правы. Бисмарк хочет ослабить Россию, а, поскольку император Вильгельм полностью разделяет его взгляды, Европа рискует ощутить в 1888 году запах пороха», – писал он Полю Барбу в декабре 1887 года, незадолго до того, как правительство Франции, включая Барба, ушло в отставку, сделав перспективы начала производства его бездымного пороха еще более туманными.

* * *

Одновременно и на личном фронте у него возникли неприятности, связанные, как обычно, все с той же недалекой и ветреной Софи Гесс. Еще в марте 1886 года Альфред обратил внимание на то, что уровень расходов Софи начал зашкаливать не только мыслимые, но и немыслимые пределы – в том смысле, что эти траты значительно превышали те, которые могла сделать даже самая расточительная, не знающая, что такое считать деньги, женщина. «Теперь не прошло еще и трех месяцев, и Ты проглотила 29 810 франков, включая приложенное. Я уверен на все сто – настолько-то я знаю Тебя, – что на черный день Ты не откладываешь ни гроша, но мне представляется, что весь Ишль кормится рентой за мой счет. Это эксплуатация чистейшей воды», – писал он тогда Софи.

Однако на тот момент отношения между ними все еще были сносными. Письмо с упреками начиналось со слов «Моей маленькой дорогой Зофферль», извинений за то, что он забыл отправить поздравительную телеграмму к ее дню рождения 1 марта и обычными жалобами на огромную занятость, которая мешает ему как можно скорее к ней приехать: «…Всё это очень нехорошо, ибо я крайне нуждаюсь в отдыхе. Мое пищеварение и сон пребывают в полном расстройстве, а вслед за ними останавливаются и остальные колесики.

Но пройдет немного времени, и я смогу приехать, до тех пор крошка должна вести себя хорошо и быть понятливой. Моя Зофферль – и понятливой? Нет, вот теперь мне действительно смешно. Самое прелестное в тебе – это именно отсутствие всякого понимания. Ни малейшего следа!»

Скандал грянул весной 1887 года, когда подруга и компаньонка Софи Ольга Бетгер (которая, возможно, изначально должна была докладывать «боссу» обо всем, что происходит с Софи) рассказала Альфреду, что на его деньги Софи содержит не только себя и ее, но и своего отца Генриха и многочисленную родню – отсюда и такие большие суммы. К этому добавились дошедшие до него слухи, что Софи, жившая в Ишле, как и в Вене, под именем «мадам Нобель», завела роман с неким доктором Хебентанцем, выставив, таким образом, его, Альфреда, на посмешище как рогоносца.

К этому времени Альфред иначе как «гусыней» Софи не называл и в письмах и разговорах позволял себе замечания вроде того, что даже собака Белла умнее его содержанки. Дело явно шло к разрыву, и признание Ольги вкупе с изменой Софи стало лишь той каплей, которая переполнила чашу терпения Альберта. Он потребовал объяснений, а затем телеграммой уведомил Софи, что та должна немедленно освободить купленную для нее виллу в Ишле. Там же сообщалось, что она лишилась права фигурировать в его будущем завещании.

Ни Софи, ни Генрих Гесс, похоже, такого поворота явно не ожидали. Судя по всему, за многие годы они и в самом деле привыкли, что от Альфреда можно получать все что угодно и он не будет требовать никакого отчета за те траты, на которые выделяет деньги. Телеграмма Нобеля означала, что их беззаботному благополучию пришел конец, и они могут проститься с надеждами вести такую жизнь и в будущем в случае смерти Альфреда.

И Генрих Гесс бросился в атаку. Сначала он умолял Альфреда о прощении с поистине святой простотой, объясняя, что без помощи дочери, скорее всего, умер бы в нищете и голоде, одновременно заверяя его, что хотя его дочь и в самом деле общалась с «доктором Х.», «речь точно не шла ни о каких интимных отношениях». Вслед за этим он восхвалял рыцарство и милосердие Альберта и клеймил «доносчицу Ольгу».

Когда и это не помогло, Генрих стал умолять Альфреда, если уж он прекратил содержать его дочь, то по крайней мере не выселять ее. «Подумайте… какой скандал это здесь вызовет – после десяти лет интимных отношений получить от ворот поворот. Когда об этом станет известно, Вы погубите всю мою семью, так что я не смогу и носа показать в Вене, доведете меня до отчаяния», – взывал он к чувствам Нобеля, словно тому должно было быть до этих соображений какое-то дело.

После этого Альфред согласился отсрочить выселение Софи до сентября. В октябре, когда она жила уже в отеле, он получил анонимную телеграмму (по версии И. Карлберг, от того же доктора Хебентанца), из которой, судя по всему, следовало, что у Софи были шашни не только с ним, но и еще с одним молодым человеком. По прочтении этой телеграммы Альфред немедленно уселся за полное горечи письмо, в котором уличал пассию в еще одной лжи, говоря о том, что теперь ему ясно, как сильно он ошибался, когда видел в ней «истинную женственность», но они все равно могли бы продолжать ладить, если бы она не запятнала его мужскую честь…

«Ты заходишь слишком далеко, возлагая излишние надежды на мое терпение. Это глупо с твоей стороны, ибо где ты найдешь поддержку в жизни, когда лишишься моей… Ты проведешь жизнь без поддержки, без настоящей любви и преданности, с нарумяненными щеками, нелепыми побрякушками, с пустотой в душе и на сердце…» – добавляет он в письме, и из этих слов ясно следует, что он… готов продолжать материально ее поддерживать. И так оно действительно и было: согласно расходной книге Альфреда Нобеля за 1888 год, расходы по статье «Тролль и ее родня» составили 99 830 франков, в то время как на себя он потратил меньше 10 тысяч.

Тут следует остановиться и заметить, что отношения между Альфредом Нобелем и Софи Гесс были крайне противоречивы и сложны, а это, в свою очередь, побуждало многих биографов Нобеля искать им самые различные, порой совершенно невероятные объяснения. Некоторые из таких биографов, особенно те, кто в той или иной степени спонсировался Нобелевским фондом, доходили до того, что, пытаясь создать Альфреду Нобелю ореол святости, начинали утверждать, что между ним и Софи никогда не было полноценной интимной близости, и Нобель поддерживал ее исключительно из внутреннего благородства и альтруистической любви к ближнему. При этом такие авторы не замечали, что они не только игнорируют общеизвестные факты и создают искаженную картину действительности, но и своей идеализацией не только не возвышают, но и принижают и даже оскорбляют помять о Нобеле.

Нет никаких сомнений, что Альфред был вполне здоровым гетеросексуальным мужчиной, и его отношения с Софи Гесс были вполне обычными для того, да и для нашего времени отношениями богатого мужчины с симпатичной, но бедной девушкой. Благородство же Нобеля проявилось в том, что он, во-первых, проявив огромную щедрость, никогда не попрекал Софи Гесс деньгами, которые на нее тратил, а во-вторых, пожизненно чувствовал вину за ее «падение» в глазах общества и, понимая то, в какую сложную с точки зрения социального статуса ситуацию он ее поставил продолжал поддерживать и после того, как их больше ничто не связывало, а Софи едва не пустилась во все тяжкие.

Жизнь тем временем готовила Альфреду Нобелю подлинно тяжелый удар, который приведет его в итоге к переосмыслению прожитой жизни, прозрению и озарению, а затем и к шагу, с которым впоследствии будет ассоциироваться его имя у всего человечества.

* * *

Состояние здоровья находившегося в Каннах Людвига непрестанно ухудшалось, и к началу 1888 года врачи уже не скрывали тревогу за его жизнь. Сам Людвиг, видимо, тоже предчувствовал близость своего ухода, хотя, разумеется, не понимал истинных причин своего недомогания. «Вот уже две недели болею малярией, вчера жар отступил, все симптомы успокаивают мою душу», – велел он телеграфировать Альфреду 10 марта.

Вскоре Альфред получил телеграмму от приехавшего навестить больного брата Роберта – тот советовал поспешить и писал, что Людвигу очень хотелось бы с ним увидеться. За этим последовало письмо Эдлы о том, что если Альфред хочет повидаться с братом, ему следует срочно приехать в Канны.

В те дни Альфред все еще не пришел в себя до конца после пережитой зимой болезни и отвратительно себя чувствовал, о чем свидетельствует его письмо Берте фон Зуттнер, датированное 6 апреля:

«Дорогая баронесса и друг!…

…вот уже месяц мой брат настолько болен, что я часто спрашиваю себя, доживет ли он до следующего дня. В таких условиях я вынужден был прекратить переписку, – уверен, вы не осудите меня за это. Что касается меня, долгое время я нахожусь в состоянии чрезмерной нервозности, и еще осенью мой врач прописал мне абсолютный покой. Следуя его совету, я отказался писать письма даже лучшим друзьям, не боясь прослыть невежливым, но мой мозг продолжает лихорадочно работать, теряя последнее равновесие…»

6 апреля Альфред вместе с племянницей Анной прибыл в Канны, где у постели Людвига и состоялось подлинное примирение братьев после ссоры 1886 года. Об этом мы можем судить по письму Эдлы, которое она написала уже после похорон Людвига: «Хочу поблагодарить тебя за доброту ко мне лично, но еще более за то, что ты удовлетворил последнюю волю моего покойного супруга увидеть тебя и поговорить с тобой. Мне неизвестен предмет вашего разговора, однако я знаю, что недоразумение, вкравшееся в ваши отношения, лежало тяжким грузом на его чистой душе, и для него стало большим облегчением увидеть тебя и, возможно, загладить шероховатости».

Альфред на самом деле сказал умирающему те слова, которых тот ждал, однако так до конца не простил ни брата, ни его сына. Спустя год после кончины Людвига, отказываясь от предложения одного из директоров нефтяной компании принять более активное участие в ее управлении, Альфред с горечью напишет:

«Мой покойный брат имел обыкновение говорить, что он состоит в родстве лишь с теми, кто ему нравится. Не заходя так далеко, я хотел бы подчеркнуть, что родство без должного доверия – величина вымышленная и формальная.

Мое знакомство с покойным братом было довольно поверхностным. Я вынужден – вероятно, к стыду своему – признать, что он был мне более чужд, чем большинство тех, с кем я общался. Из данного признания вы можете заключить, что только лишь щедрость с моей стороны заставила меня приносить бесчисленные жертвы и ставить самого себя в затруднительное положение ради спасения его и его более чем шаткой компании. Белямин (другой директор нефтяной компании. – Ф. К., П. Л.) оценил мои убытки в 1,5 млн рублей, и, если все суммировать, он не сильно ошибся.

Если бы ответом мне на это была только неблагодарность, я счел бы это естественным и мог лишь радоваться постоянству законов природы; но то, что я за это получил, оказалось куда хуже, чем просто неблагодарность, были предприняты нападки на мои права, о которых я вряд ли решусь упомянуть из страха, что мне не поверят. Все это прощено и забыто, насколько возможно, ибо для памяти, в отличие от грифельной доски, не существует губки. Но впечатление осталось, и оно принуждает меня сократить до минимума какие бы то ни было дела с родственниками.

По причине такого убеждения мне было бы сложно, даже если бы время мне это позволило и моих скромных способностей хватило, помочь моим в высшей степени симпатичным и во всем вызывающим доверие племянникам. Всякого рода деловые отношения с родственниками представляются мне зерном, из которого произрастают лишь вечные неприятности…»

* * *

В тот день, когда произошла их последняя встреча, Людвигу к вечеру стало чуть лучше. Врачи заверили Альфреда, что надежда еще есть, так что в Париж он вернулся немного успокоенный. Но спустя несколько дней после возвращения, 12 апреля, пришла телеграмма от племянника Карла: «Папа заснул вечным сном тихо и спокойно в 2 часа ночи».

А на следующий день Альфред Нобель открыл свежий номер Le Figaro и был шокирован, увидев там заметку под заголовком: «Торговец смертью мертв». «Вчера в Каннах ушел из жизни человек, которого лишь с превеликим трудом можно назвать благодетелем человечества. Это господин Нобель, изобретатель динамита. Господин Нобель был шведом», – говорилось в заметке. Правда, на следующий же день в газете вышло опровержение: «Лишь по ошибке газеты объявили о смерти господина Нобеля, изобретателя динамита. На самом деле от тяжелой болезни только что скончался его брат. Изобретатель динамита, напротив, пребывает в добром здравии и имел вчера возможность в своем дворце на авеню Малахоф принимать многочисленных друзей, потрясенных мрачным известием о его персоне, распространившимся в то утро».

Но главное уже произошло: Альфред Нобель оказался в числе тех немногих людей, которым довелось прочесть собственный некролог. И некролог этот ему не понравился. Получалось, что он, тайно мечтавший остаться в памяти человечества великим поэтом или писателем, властелином дум и чувств своего поколения, ну или (когда стало понятно, что эта мечта вряд ли осуществится) тем, кто укротил «гремучего дьявола» и позволил прокладывать в самых труднодоступных местах дороги и туннели, опутав их сетью всю планету, войдет в историю как «торговец смертью». Подобная слава его категорически не устраивала, и с этим надо было что-то делать, но вот что?! Ответа на этот вопрос у него на тот момент не было.

На похороны Людвига он тогда так и не успел, перепутав их дату. Поняв это, он повернул с полдороги, телеграфировав племяннику Эммануилу просьбу положить на гроб Людвига «венок большого размера». Кстати, Роберт тоже не прибыл на похороны брата, объяснив это тем, что после получения известия о его смерти у него начался истерический припадок и врачи категорически запретили ему куда-либо ехать.

* * *

Больше всего Альфреда в ту весну и лето занимали отношения с Софи Гесс и ее семейством. Он все еще не мог решить, разорвать ли с этой женщиной отношения окончательно, или закрыть глаза на ее поведение и продолжать пользоваться ее «деликатными услугами», уже не скрывая их истинный характер игрой в какие-то «чувства». Но чувства у него все еще оставались, и это доказывает тот факт, что Альфред, во-первых, нанял частного детектива, чтобы тот следил за Софи и докладывал бы ему как о ее поведении, так и о тех слухах, которые распространяются вокруг его имени, а во-вторых, продолжал слать Софи письмо за письмом, многие из которых носили исповедальный характер.

Кроме того, после того как он сменил гнев на милость и, оставив в силе свое решение о том, что Софи должна покинуть дом в Бад-Ишле и вообще этот город, пообещал оплатить ей аренду квартиры в Вене, причем в самом центре. Однако когда Софи, ее брат и отец представили ему различные варианты такой аренды, все они показались Альфреду непомерно дорогими, и у него появилось ощущение, что семейка Гесс снова пытается водить его за нос. В июле 1888 года, отправившись в инспекторскую поездку на свой завод в Пресбурге, он, завершив дела, поехал в расположенную совсем неподалеку Вену. Очень быстро выяснилось, что в городе немало прекрасных квартир по ценам куда меньшим, чем те, которые называли ему Гессы.

Именно там, в страдающей от июльской жары Вене, в роскошном номере отеля, полностью соответствующего своему названию «Империал», у него и произошел первый приступ стенокардии. Сам Альфред в письме Софи рассказывал, что, проснувшись среди ночи, понял, что ужасно себя чувствует, и одновременно в страхе обнаружил, что у него нет сил не только встать и добраться до двери, но и позвонить в звонок, чтобы вызвать прислугу. В этот момент, мучаясь от собственного бессилия и страха о том, что, возможно, ему пришло время последовать за Людвигом, он, по его словам, ясно осознал «какое несчастье не иметь рядом ни одного человека, который доброй рукой может закрыть тебе глаза и прошептать тебе на ухо нежное, правдивое слово утешения».

«Такого человека я должен себе найти, и если этого нельзя достичь иным способом, то я переберусь в Стокгольм к своей матери», – добавляет он в письме к Софи. Самое любопытное, что, лежа, как он думал, на смертном одре, Альфред решил, что, какой бы ветреной ни была Софи, именно с ней он не раз испытывал в последние десять лет минуты и часы подлинного мужского счастья, именно она дарила ему время от времени пусть и призрачное, но ощущение того, что у него тоже есть семейный очаг, и потому будет правильным, если он не снимет для нее апартаменты, а купит ей квартиру или даже дом.

Как и следовало ожидать, после того, как он сообщил Софи о своем неожиданном решении, она стала демонстрировать в письмах гораздло большую любовь и нежность, и отношения между ними вновь заметно потеплели. Осенью того же года Альфред решил забыть о том, что в Бад-Ишле все держат его за рогоносца, и приехал на несколько дней навестить Софи, чтобы, помимо прочего, предложить ей несколько вариантов покупки дома. Позднее в письмах он отмечал, что во время его нахождения в Бад-Ишле Софи «почти все время была добра», улучшила свой французский и вообще изменилась к лучшему. «Малышка станет настоящей жемчужиной, когда в ней проглянет разум и исчезнут капризы. Благословляю это почти невозможное и невероятное развитие событий», – писал Альфред Софи, приветствуя эти перемены.

В конце концов из предложенных ей вариантов Софи остановила свой выбор на большом доме на северной окраине Вены, прислав договор о покупке вместе с планом перестройки и ремонта дома Альфреду в Париж. Когда в октябре 1888-го договор на покупку был подписан, Альфред дал поручение купить в Вене для Софи большой букет в честь превращения ее в законную домовладелицу и вложить туда записку со словами: «Честно говоря, я очень скучаю и жду встречи с милой девочкой».

Похоже, именно в тот момент, когда в цветочном магазине готовились к отправке букета для «мадам Нобель», там случайно оказалась Берта фон Зуттнер, которая, мельком услышав, о чем идет речь, решила, что Нобель наконец женился, но при этом не поставил ее с мужем в известность о столь важной перемене в его жизни, а значит, отнюдь не числит чету фон Зуттнер среди близких друзей. Чтобы прояснить ситуацию, Берта написала письмо, в котором деликатно спрашивала, можно ли поздравить его с законным браком. Альфред, получив письмо, мгновенно все понял, и 6 ноября отправил следующий ответ:

«Дорогая баронесса и друг!

Как все-таки неблагодарен этот Нобель! Однако в действительности так только кажется, ибо его чувства к Вам никогда не остывали, и чем ближе он к могиле, тем больше привязывается к тем немногим людям, кто принимает в нем хоть какое-то участие.

Неужели Вы действительно думаете, что я мог обвенчаться, не сообщив Вам? Это было бы двойным предательством: попранием дружбы и этикета. Старый медведь еще не пал так низко!

Цветочница в Вене послала цветы, видимо, решив, что я женился, но та мадам Нобель в Ницце всего лишь моя кузина – такова разгадка тайны моей женитьбы. Всему в этом несовершенном мире можно найти объяснение, за исключением, вероятно, магнетизма сердец, благодаря которому этот мир продолжает существовать. Из-за того, что никакой мадам Нобель не существует, может показаться, что мне недостает этого магнетизма. Просто в моем случае стрелы Купидона получили неравноценную замену на артиллерийские оружия.

Из этого Вам должно быть ясно, что нет никакой “любимой молодой женщины” – я цитирую дословно, – и в этом смысле у меня нет лекарства от своей ненормальной нервозности или от грустных мыслей…»

Как видим, назвать вещи своими именами, написать напрямую, что в Вене у него живет содержанка, для которой он купил дом, Альфред не решился, понимая, как пошло это будет выглядеть. В тот же день, кстати, он отправил письмо и «милой крошке Софи», в котором просил не пенять на него за то, что послал ей всего пару слов. В другом письме он убеждал Софи «не упоминать лишний раз его имени», а затем, повторяя вновь и вновь эту просьбу, объяснил, что это «может сделать его пребывание в Вене невозможным». Словом, связь с Софи все больше тяготила «динамитного короля» и, по его мнению, все больше его компрометировала, вынуждая избегать поездок в Вену.

Вместе с тем, судя по роману «Сестры», над которым он пытался работать, видимо, до 1889 года, 55-летний Альфред Нобель ни в коем случае не чувствовал упадок мужских сил. Скорее наоборот: его довольно часто навещали сексуальные фантазии, что проявилось в эротических снах его героинь, в которых они изменяли своим мужьям. В одном из эпизодов романа муж просыпается посреди ночи оттого, что жена проговорилась во сне о своих фантазиях, и дальше между ними происходит следующий разговор:

«– Расскажи мне, до чего у тебя дошло с Адонисом.

– Так же далеко, как мы только что зашли с тобой, – ответила она и спрятала лицо у него на груди.

– Ты сопротивлялась?

Поцелуй в ответ».

Эта проза была столь же слабой, как и его стихи, и, видимо, Альфред и сам это понял, прекратив писать роман после 83-й страницы текста. В то же время из дошедшего до нас черновика романа, во-первых, ясно видно, что по замыслу это было довольно смелое для своего времени произведение, а во-вторых, судя по всему, фантазии «сестер» отражали фантазии самого Альфреда о близости с замужней женщиной. Причем не исключено, что в роли этой женщины выступала Берта фон Зуттнер, переписка с которой становилась все более и более интенсивной.

* * *

В то же самое время у Альфреда крайне ухудшились отношения с племянником Эммануилом, взявшим в свои руки управление компанией «Бранобель». Российские банкиры крайне настороженно встретили перемены в руководстве «Бранобеля», а затем дело дошло и до открытого заявления, что Эммануил для них – «темная лошадка» и для защиты своих ссуд они требуют заложить также акции компании, принадлежащие второму по величине акционеру, Альфреду Нобелю.

Реакция Альфреда была ожидаемой и не замедлила последовать. «Не понимаю, по каким причинам я должен запереть свои акции в интересах компании, принесшей мне лишь колоссальные убытки…. Но уже сейчас могу сказать, что ни при каких условиях я в своих трансакциях с компанией не намерен возвращаться к области дел сентиментальных, которые до сей поры принесли мне лишь ссоры, огорчения и потери», – в ярости писал он Эммануилу. Одновременно он требовал, чтобы все их деловые отношения отныне оформлялись сугубо официально, а не на основе устных договоренностей, как это было раньше. «Слово весит много и больше, чем закон, между тем все мы смертны, а в таких серьезных вопросах нельзя полагаться на то, что тоньше паутины», – мотивировал Альфред это свое новое требование.

Но у Эммануила просто не было никакого иного выхода, как продолжать настаивать, умолять, уговаривать дядюшку, что акции будут заморожены в качестве залога только до осени. «В том же самом мне клялись, когда я перевел компании 1,6 млн рублей, кажется в 1882 году, и которых я до сих пор не получил обратно», – с сарказмом ответил Альфред, добавив, что никогда не верил в успех нефтяной компании, не очень удивлен тем, что ее дела идут отнюдь не блестяще, и вкладывал в нее деньги исключительно из желания спасти брата от краха. Наконец, он, как обычно, смягчился и заявил, что готов заложить акции при условии, что они будут возвращены ему до Нового года. «Ты снял с моих плеч огромную гору», – написал ему в ответ на это Эммануил.

В тот момент, когда шла вся эта переписка, финансовые дела у Нобеля на самом деле шли просто блестяще, и акции «Бранобеля» были для него лишь делом принципа, а не финансового выживания. Но в эти же самые дни Поль Барб, получив, как и многие другие депутаты Национального собрания Франции взятку за поддержку закона об эмиссии акций Панамской компании, решил, что на облигациях компании можно будет хорошо заработать, и 17 июля 1888 года снял со счета динамитной компании 550 тысяч франков и тут же внес ее на счет компании, строящей канал в далекой Панаме.

Нобель абсолютно ничего об этом не знал и, будучи уверен, что с деньгами у него полный порядок, одновременно с хлопотами по покупке дома для «крошки Софи» обратился в мэрию Парижа с просьбой о расширении его особняка за счет пустующего участка между его и соседним домом, с тем чтобы он мог значительно увеличить свой зимний сад и построить галерею, которая представляла бы собой экзотический лес с кокосовыми пальмами, папоротником, бамбуком и прочими диковинными для парижан растениями.

Работы по расширению особняка начались в августе, и на время их проведения Альфред переехал в Севран. Одновременно он продолжал активно продвигать созданный им баллистит, получив патенты на него в Бельгии, Италии, а в октябре и в Англии.

За всеми этими хлопотами незаметно приблизилось Рождество, которое всегда было связано с немалыми расходами на подарки Софи, а также множеству друзей, родственников и знакомых – как в Париже, так и в России, Австрии, Германии, словом, практически по всему миру. Судя по письмам, Андриетта ожидала, что младший сын навестит ее на Рождество, так как его приезд в Стокгольм в сентябре на ее 85-летие был очень кратким. Однако Альфред, все хуже переносивший морозы, испытывая чувство вины перед матерью, все же решил отказаться от поездки и, чтобы немного успокоить совесть, послал ей крупную сумму на подарки друзьям и прислуге, а также браслет с двумя собственными миниатюрными портретами.

Этот подарок привел Андриетту в восторг. «Самая трогательная мысль, какую только можно себе представить, достойная моего дорогого Альфреда. Молодость и зрелость одинаково прекрасны, никаких примет старости не вижу ни в портрете, ни в оригинале, и разглядывать эти любимые черты станет моим каждодневным удовольствием, согреет мое стареющее сердце, напоминая мне о счастье иметь тебя, мой младшенький и бесценный сыночек, которые принес своей матери так много добра и счастья в жизни. Спасибо, спасибо тебе, мой любимый, за всю эту радость. Такой сын – гордость матери», – написала она в письме после получения подарка.

Безусловно, Альфреда очень беспокоило состояние здоровья престарелой матери, и он регулярно напоминал в письмах Аларику Лидбеку, чтобы тот не забывал проведывать Андриетту. «Твоя матушка в таком добром здравии, в каком только можно пребывать в ее возрасте, и душевные силы ее почти не убывают», – писал в ответ Аларик после сочельника 1888 года.

Но одновременно самым преобладающим чувством, постепенно захватывающим все существо Альфреда, стал страх перед приближающейся смертью, который начал снедать его сразу после кончины Людвига. «Временами я чувствую в себе большую слабость, предвестник того, что я приближаюсь к закату жизни. Посему береги то недолгое время, оставшееся до того, как я отправлюсь в самое краткое, но и самое долгое путешествие», – писал он Софи в январе 1889-го.

3 марта того же года Альфред обратился к своему финансовому советнику в Стокгольме Карлу Эбергу и попросил его справиться у адвоката относительно подходящей формы завещания. «Я седой, с истрепанным нутром, и должен подумать и подготовиться на случай моей кончины», – пояснил он Эбергу. Правда, вслед за этим он поспешил пояснить, что речь отнюдь не идет о том, что он болен какой-то скоротечной неизлечимой болезнью и врачи уже вынесли ему приговор. «Что касается завещания, я думаю об этом лишь потому, что это следовало бы сделать давным-давно. Нам неведомо, когда мы отправимся в Хаос, а чувство долга требует от нас подготовиться на случай как запланированных, так и непредвиденных обстоятельств», – написал он в следующем письме Эбергу.

К этому времени Альфреду Нобелю и в самом деле нужен был адвокат, но совершенно для других дел.

Глава пятая

Хождение по душевным мукам

Ни один смертный не способен хранить секрет. Если молчат его губы, говорят кончики пальцев; предательство сочится из него сквозь каждую пору.

Зигмунд Фрейд

Альфред, похоже, понятия не имел о том, что еще в 1888 году на основе декрета об усилении надзора за проживающими во Франции иностранцами парижская полиция установила за ним наблюдение, которое вывело на лабораторию и полигон в Севране. Рапорт ищеек вызвал такую тревогу у начальника парижской полиции, что он поспешил послать его копию министру внутренних дел. Среди прочего в рапорте сообщалось, что Нобель, очевидно, тайно производит в Севране взрывчатые вещества – так как на территории дома все время гремят взрывы, а несколько раз они были настолько сильны, что в соседних домах взрывной волной выбивало стекла. Господин Нобель, правда, тут же оплачивает соседям весь понесенный ими ущерб, но при этом ни с кем из них не общается, а кроме взрывов с территории его усадьбы время от времени слышны выстрелы, и при этом, помимо регулярно бывающего в доме инженера Ференбаха, к нему постоянно приезжают какие-то люди, причем, судя по всему, по большей части не французы.

Понятно, что подобная информация просто не могла не вызвать интереса у все сильнее страдавшей шпиономанией тайной полиции Франции. В январе 1889 года начальник тайного сыска отдал приказ собрать дополнительную информацию о деятельности подозрительного шведа и выяснить, есть ли законные основания для его высылки за границу.

Так на свет появилась папка с выведенной на ней надписью «Дело 126. НОБЕЛЬ, Альфред». Папка эта, как выяснила Ингрид Карлберг, совершила поистине головокружительное путешествие. В 1940 году, после падения Парижа, немцы перевезли архив французской тайной полиции в Германию, откуда весной 1945 года он был доставлен в Москву, где и хранился вплоть до 1992 года, после чего был возвращен на родину.

Всего в личном деле Альфреда Нобеля оказалось 33 документа общим объемом 75 страниц. Первый рапорт о нем был подшит к делу комиссаром по особо важным делам Мореном 5 февраля 1889 года и содержит самые общие сведения, уже хорошо известные читателям этой книги. Но вот второй рапорт, датированный 23 февраля и озаглавленный «Дело Нобеля», уже куда интереснее. В нем открыто высказывается предположение, что «швед Альфред Нобель пытается украсть секрет бездымного пороха Поля Вьеля», для чего он пытается переманить к себе работников соседнего порохового завода. Работники Нобеля в Севране время от времени мистическим образом исчезают на несколько дней, что «может быть истолковано так, что они пытаются уничтожить все, что может их скомпрометировать в случае обыска».

И далее: «Вчера, 22 февраля, я собственными ушами в течение нескольких часов слышал грохот, словно целый батальон солдат вышел на учебную стрельбу». Далее ищейки выяснили, что пробные испытания, причем, видимо, не только из стрелкового, но и артиллерийского оружия проводятся в Севране постоянно, даже в выходные и праздники. Затем они попытались тайно допросить сотрудников Нобеля, но эта затея провалилась. Зато выяснилось, что отец одного из работающих в лаборатории Нобеля молодых людей сам работает на государственном пороховом заводе. После этого комиссар дал приказ любой ценой получить информацию от сотрудников Нобеля, которым – теперь он в этом не сомневался! – «был дан приказ молчать и скрываться».

Наконец, после немалых усилий агентам полиции удалось разговорить четырех женщины, нанятых, чтобы рубить ружейный хлопок. Две из них состояли в родстве с юношей, работающим в лаборатории, и почти все оказались близкими родственницами сотрудников государственного порохового завода, рапортовали агенты. Объяснить это тем, что завод был главным работодателем в Севране и на нем работало почти все население городка, полицейским, естественно, и в голову не пришло. Вместо этого они направили в тайную полицию следующий доклад: «После таковых подробнейших расспросов и тщательного анализа мы лично уверены, что господин Нобель активно стремится производить взрывчатые вещества для военных целей; в пользу этого говорят постоянные испытания и различные виды стрельб. Однако мы считаем также, что он устроился в Севран-Ливри для того, чтобы по возможности разнюхать про порох “Лебель”. Близость к этому государственному заводу, подбор сотрудников, тайные поездки, несмотря на то, что они ощущают за собой слежку, – все это убеждает нас в этом предположении».

В отдельном письме комиссар по особо важным делам Морен рекомендует информировать Военное министерство о подробностях происходящего, «чтобы прекратить такое положение дел, столь опасное для национальной обороны».

* * *

Парадоксальность сложившейся ситуации заключалась в том, что Альфред на самом деле отнюдь не собирался скрывать от французов, что занят в Севране разработкой бездымного пороха. Скорее наоборот: он был заинтересован в том, чтобы именно французы стали одними из первых его покупателей (правда, наряду с немцами, англичанами, русскими и всеми прочими). Согласно известному израильскому историку науки Йоэлю Бергману, еще в 1888 году Нобель сообщил в Военное министерство Франции о своих изысканиях, предложив себя на роль будущего поставщика такого пороха, и в декабре того же года военный министр Шарль де Фрейсине направил Альфреду официальное письмо с просьбой прислать его ведомству образцы баллистита. В феврале 1889 года образцы были отправлены, и в сопроводительном письме не без гордости сообщалось, что баллистит совсем не дает дыма.

После этого в Военном министерстве началась подготовка к проведению испытаний нового детища Нобеля, и весной 1889 года они были проведены. Проведены, кстати, под руководством создателя бездымного пороха на основе целлюлозы Поля Вьеля. Результат оказался двойственным: с одной стороны, баллистит показался более мощным, чем порох Вьеля, но с другой – по мнению экспертов Военного министерства Франции, приводил к слишком сильному износу ружей. Однако однозначного отказа Нобелю не дали, решив попробовать использовать баллистит в артиллерии.

Отсюда становится понятно, почему Альфред Нобель и помыслить не мог о том, что находится под слежкой полиции, да еще и по подозрению в намерении украсть важнейший государственный секрет и продать его врагам Франции. Но в марте 1889 года он начал что-то такое подозревать, о чем и написал в Великобританию профессору Фредрику Абелю. Судя по всему, Альфред стал в данном случае жертвой обычной межведомственной борьбы, вечной игры карьерных интересов, в которой каждая из сторон, во что бы то ни стало, хочет «утереть нос» другой на том участке поля, где их интересы пересекаются, – а в вопросе наблюдения и взаимоотношений с иностранцами пересекались одновременно интересы МИД, Министерства внутренних дел и Военного министерства Франции.

Однако пока в Париже над его головой только-только начинали сгущаться тучи, в Лондоне грянул гром. В начале мая Альфред совершенно случайно узнал, что профессор Абель недавно посетил Париж, но почему-то не поставил его в известность о своем приезде. Еще через несколько дней он получил письмо от своего юриста в Лондоне с сообщением о том, что профессора Абель и Дьюар подали заявку на получение британского патента на… усовершенствованный вариант баллистита. Если называть вещи своими именами, речь шла о самом настоящем плагиате, замаскированном под усовершенствование. И Альфреду по большому счету оставалось в данной ситуации пенять только на самого себя. Слишком уж ему льстило то внимание, которое проявляли к его работе столь маститые ученые; слишком большие надежды он возлагал на то, что с их помощью станет главным поставщиком пороха для британского рынка; слишком уж он им доверился, положившись на их порядочность и допустив к своим секретам.

Но верить в то, что два столь уважаемых джентльмена способны на подобную низость, Альфреду не хотелось. Он попытался убедить себя, что произошло какое-то недоразумение, и для прояснения ситуации отправил господам профессорам письмо, вначале которого напомнил, что действовал по отношению к ним (и британской комиссии по взрывчатым веществам, в которую они оба входили) совершенно открыто и рассчитывал на такое же отношение со стороны друзей и партнеров. Если бы они уведомили его о своих планах подать заявку, он объяснил бы им, как это недальновидно – патентовать мелкие улучшения, выдавая при этом большую коммерческую тайну. Заключил он деловую часть письма тем, что потребовал предоставить ему копию заявки, а затем начал расспрашивать профессоров о здоровье и по обыкновению пожаловался на собственное плохое самочувствие. Последнее, видимо, было, как всегда, правдой. Но дело было не только в физическом здоровье, но и в том нарастающем ощущении пустоты, отчаяния и бессмысленности собственного существования, которое все больше нарастало в его душе. Поэтому в письме тем, кого он все еще считает друзьями, Альфред пишет о том, что хотел бы перебраться на какой-нибудь пустынный остров, на котором «никогда более не услышит слова «взрыв»…».

Письмо было отослано в начале апреля, когда в Париже состоялось открытие Эйфелевой башни, а затем и Всемирной выставки, на которой были представлены последние достижения науки и техники. Среди тридцати миллионов ее посетителей был и Альфред Нобель, внимание которого среди прочего привлек созданный Томасом Алвой Эдисоном фонограф. Впоследствии Нобель предложит идею по его улучшению с целью добиться большей чистоты звука, но это его «рационализаторское предложение», как и многие другие, останется только на бумаге.

В июле в газетах одно за другим появились сообщения о том, что Германия и Россия – две страны, которые на тот момент Франция считала врагами, – намерены взять на вооружение бездымный порох Альфреда Нобеля. Эти заметки, разумеется, не могли пройти мимо внимания комиссара Морена, не преминувшего отправить соответствующие газетные вырезки начальнику тайной полиции, сопроводив их следующей запиской: «Если эта информация точна, исчезают все сомнения в том, что новый порох, которым вооружились немцы, разрабатывал, производил и испытывал в Севран-Ливри, в двух шагах от нашего государственного завода, шведский химик Нобель при содействии французского химика Ференбаха».

На самом деле никто пока ничего не собирался брать на вооружение – речь шла лишь о том, что и Россия и Германия проявляли интерес к новому изобретению Нобеля, просили прислать им опытные образцы, и не более того. Однако для тайной полиции Франции тесных контактов с военной индустрией двух враждебных стран было уже более чем достаточно. Ну, а когда в начале августа 1889 года Альфред Нобель подписал с ближайшей союзницей Германии Италией свой первый контракт на продажу баллистита, произошел самый настоящий взрыв.

Во французской прессе началась самая оголтелая, какая только была на тот момент возможна, травля. Но не самого Нобеля, а международного динамитного треста, во главе которого де-факто стоял Поль Барб. Так что именно ему и предстояло писать опровержения. «Правление Société Centrale de Dynamite сожалеет о том, что некоторые газеты, не проверив факты, восприняли и распространили отвратительные обвинения в отношении компании, связанные с бездымным порохом. Истина состоит в том, что Société Centrale de Dynamite не владеет патентом Нобеля на бездымный порох, что компания не участвует и никогда не участвовала в переговорах с каким бы то ни было правительством по поводу продажи вышеназванного пороха», – говорилось в одном из таких опровержений Барба.

Стоит заметить, что он писал на этот раз чистую правду, что с ним случалось нечасто.

* * *

К шквальным нападкам на Альфреда в прессе прибавился новый разлад с Софи Гесс – после недолгого потепления в их отношениях. Очень скоро Софи надоело ее новое жилье, и она стала требовать себе другое – чуть ли не дворца, на глазах превращаясь в старуху из «Сказки о золотой рыбке», которая больше не хочет быть столбовой дворянкой, а хочет быть вольною царицей. «Как будет выглядеть такое несамостоятельное, бездарное, лишь поверхностно воспитанное существо на фоне дворца?.. Маленьким птичкам место в маленьких клетках…. Поверь мне, если ты не можешь быть счастлива в простых условиях, тебе это не удастся и в роскошных хоромах», – писал Альфред, чувствуя, что зарвавшаяся «детка» все больше и больше его раздражает.

Это раздражение проявилось в том, что в его письмах Софи все чаще и все громче звучат откровенно антисемитские нотки – при том что, как уже было сказано, еврейкой Софи можно было считать весьма условно. Да и внешне она была не похожа на еврейку, о чем он прямо пишет в одном из писем: дескать, ее внешность ввела его в заблуждение, и, знай он о ее еврейском происхождении, их отношения никогда не приняли бы подобный характер. «Сыны Израиля обладают многими хорошими качествами, которые я всегда признаю, но среди корыстных и бесстыдных они самые корыстные и бесстыдные», – пишет он в одном из писем. «Сыны Израиля никогда ничего не делают по доброте, только из корысти», – говорится в другом. В третьем он спрашивает Софи, неужели она и вправду думала, что он «намерен содержать большой еврейский приход и к тому же сборище юнцов» – имея в виду ее семью.

Эти упреки справедливы по сути, но форма, в которую Нобель их облекает, не может не отталкивать своим откровенным антисемитизмом. Ингрид Карлберг, пытаясь смягчить и заретушировать эту сторону личности создателя динамита, пишет, что всего насчитала в его письмах не более двадцати «маркеров антисемитизма». Среди них – и письмо, в котором он заявляет, что Бог «полюбил евреев потому, что они ближе к животным». И затем добавляет: «Мнение, возможно, и не мое, но я пишу это, чтобы порадовать сердце Роберта, недолюбливающего жидов».

Ярость Альфреда во многом объяснялась тем, что у Софи Гесс летом 1889 года появился новый любовник, которого Альфред назвал для себя «Хебентанц-2». Более того: Софи дошла до того, что сама же и познакомила его с Альфредом, а затем под давлением неопровержимых улик (видимо, представленных все тем же частным детективом) во всем созналась и покаялась в одном из писем. «Зачем же Ты опять используешь глупую банальную ложь, чтобы все объяснить мне, тому, кто так добр ко всем. Я не упрекаю Тебя ни в чем более, кроме этой глупейшей лжи и что Ты с дьявольским усердием стремишься сделать меня посмешищем для всего света», – написал ей на это Альфред, добавив: то, что она свела двух любовников вместе, «свидетельствует о такой низости, что я порой начинаю сожалеть о том, что сделал для тебя».

Любопытно, что и после этого он продолжает ей писать, изливая душу, – больше видимо, было просто некому. В эти дни на Альфреда снова наваливается депрессия, страх перед приближающейся смертью и в то же время принятие ее как избавление от всех сложностей, которые несет ему общение с людьми. «Скоро меня уже нельзя будет ранить, ибо я живу так одиноко, что даже сплетни обходят меня стороной.… Лишь в последнем сне я очищусь от всей той скверны, которая лишь доказывает, насколько я невинен», – пишет он Софи в сентябре 1889 года.

Вскоре он отправляется в Стокгольм, на день рождения матери, причем предчувствуя, что это – их последняя встреча, но думая, что он, как и Людвиг, уйдет раньше матери. В ноябре он получил письмо, что Андриетта серьезно заболела, встревожился и уже собирался снова поехать в Стокгольм, но, как обычно в это время года, заболел, слег в постель и не поехал. Видимо, во время этой болезни он и уничтожил подготовленный им первый вариант завещания. Мы уже никогда не узнаем, каково было его содержание, но, судя по всему, оно должно было стать большим сюрпризом для всех, кто рассчитывал на какую-то долю его капитала. «Кстати, добрым людям предстоит пережить редкостное разочарование… и я заранее радуюсь при мысли о том, какие круглые глаза они сделают и какие плохие слова скажут, убедившись, что никаких денег нет», – писал он в одном из писем.

Об уничтожении завещания он сообщает и в письме к Софи, датированном 11 ноября 1889 года: «Ты говоришь, что я смог бы жить один и быть при этом доволен и счастлив. К сожалению, это не так: болезнь и усталость гложут меня, и часто, перед тем, как заснуть, я думаю о том, как будет однажды печален мой конец – с одним лишь старым верным слугой, который, наверное, постоянно задается вопросом, завещал ли я ему что-нибудь. Он не знает, что я не оставил вовсе никакого завещания (то, которое я когда-то написал, я порвал) и что мое состояние все больше и больше тает. Если разбрасываться деньгами так, как я, то от них скоро мало что останется: с некоторых пор, чтобы разогнать мрачные мысли, я играю на бирже и несу огромные убытки. Все это мне, однако, совершенно безразлично…»

В этом же письме он ставит Софи весьма жесткие условия, требуя больше не использовать его имя, а еще лучше – вообще покинуть Вену: «Ты поставишь себя в идиотское положение, если будешь жить в Вене. Это относится как к тебе, так и ко мне. Там каждый камень знает о нас. Одна ты этого не видишь, так как о таком понятии, как честь, ты имеешь самое смутное представление….»

В том же ноябре в жизни Альфреда произошло два важных события, причем второму он поначалу не придал большого значения. Первое из них заключалось в том, что Русский национальный банк заявил, что теперь для него имя Эммануила Нобеля при выдаче кредита значит не меньше, чем когда-то имя его отца. Это признание высвобождало капитал Альфреда из-под залога и позволяло Эммануилу вернуть ему деньги. Деловые успехи племянника и возвращение к нему капитала, который он в какой-то момент счел утраченным, вызвали у Альфреда не только прилив оптимизма, на какое-то время развеявшего депрессию, но и вполне понятное чувство гордости за племянника, которого он когда-то очень любил и к которому после размолвки с Людвигом испытывал смешанные чувства. Заявление Русского национального банка, писал Альфред Эммануилу, «свидетельствует и о том доверии, которое оказано компании, но еще более о доверии, которое оказано тебе. Ты вел свой корабль среди трудностей, как настоящий мужчина».

Второе событие заключалось в том, что Берта фон Зуттнер прислала ему свой только что вышедший роман «Долой оружие!», который на сей раз решилась подписать своим именем. 24 ноября Альфред поспешил откликнуться на этот подарок одновременно восторженным и чуть ироничным письмом:

«Дорогая баронесса и друг.

Я произвел подсчеты, и оказалось, что эта старая мумия Нобель вот уже почти год не отвечает на Ваши милые письма. Но моя переписка (а скорее, ее отсутствие) разве не говорят о том, что для того, кто никогда не любил, это вполне простительно. Кроме того, у него есть и другие более серьезные причины: вот уже два года у него нет ни минуты отдыха, и он не знает, какому богу молиться, чтобы он даровал ему этот отдых. Постарайтесь оправдать его, ибо он этого заслуживает, и никакая бы сестра милосердия не нашла бы лучшего бальзама для него.

Итак, “Долой оружие!” – таково название Вашего нового романа, который мне бы очень хотелось прочесть. Но Вы просите меня принять участие в его распространении. Не кажется ли Вам, что это слишком жестоко, ибо в случае всеобщего мира, куда я дену свой новоизобретенный порох? Не могу же я превратить его в рисовую муку и посыпать ею тех, кто и так уже достаточно обсыпан.

Если уже говорить о “Долой оружие!”, то почему бы вам не добавить сюда: долой нищету, долой старые предрассудки старых религий, долой старую несправедливость и старый стыд, старого отвратительного Иегову и другого, которого так превозносит мир, святой Дух, который и вовсе не святой, и все это старье, изъеденное молью?..»

Извиняться перед Бертой Альфреду, безусловно, было за что: за последний год с небольшим он получил от нее несколько писем, но ни на одно не ответил, включая и приглашение посетить ее с мужем в Харманнсдорфе. Издание серьезного публицистического романа, да еще и под своим именем, безусловно, еще больше усилило его уважение к Берте. Он и в самом деле собирался как можно скорее взяться за роман, но не успел это сделать – 7 декабря, будучи до последней минуты в ясном сознании, в Стокгольме на 86-м году жизни скончалась Андриетта Нобель, и Альфред спешно выехал в Швецию, чтобы успеть на похороны.

Газеты того времени отметили, что за гробом жены известного изобретателя и матери не менее известных изобретателей и бизнесменов шли под обильным мокрым снегопадом оба ее сына, и что такие отношения, которые связывали покойную с сыновьями, встречаются нечасто. Правда, газеты опять все перепутали и написали, что рядом с Робертом шел Людвиг, к тому времени уже покойный.

В обратный путь Альфред двинулся только 18 декабря, что видно по письму, отправленному им Берте фон Зуттнер на следующий день из Копенгагена. Выражая Берте соболезнования в связи со смертью деверя, он сообщает: «Я только что вернулся из Стокгольма, где проводил в последний путь мою бедную, дорогую маму, которая любила меня так, как сегодня уже не любят…»

Насчет того, как любят сегодня, конечно, можно было поспорить, но вот то, что Андриетта действительно была единственным человеком, которого сам Альфред сильно и глубоко любил, сомнений не вызывает. Теперь он и в самом деле остался совсем один.

Рождество 1889 года он встречал, как обычно, в полном одиночестве – в номере берлинского отеля, в котором в ту праздничную ночь не было никого, кроме истопника и официанта.

Глава шестая

Рай за черным городом

Касаясь архитектуры промышленных районов Баку, следует особо отметить архитектурный феномен того времени, так называемую «Виллу Петролеа» – комплекс зданий и сооружений, возведенных на территории обширного парка, принадлежавшего «Товариществу братьев Нобель».

Шамиль Фатуллаев[76]

«Сооружения этого комплекса явились не только первым удачным образцом парковой архитектуры в промышленном районе города, – продолжает свое описание знаменитый историк, исследователь архитектуры Баку Фатуллаев, – но и во многом уникальным образцом для мирового дендропаркового зодчества того времени».

Итак, 1881 год – новая точка отсчета, начало проектирования жилой и обширной рекреационной зоны для будущего поселка «Вилла Петролеа» (Villa Petrolеa – «нефтяная вилла») на удачно расположенной поблизости от Черного города возвышенности. При этом на совершенно неухоженной, запущенной, пропитанной нефтью и отравленной нефтяными отходами территории, на которой ничего не росло, воля Нобелей, несмотря ни на что, смогла создать настоящий рай.

Этот благоустроенный «райский сад» был задуман Людвигом Нобелем и в рекордно короткие сроки был возведен итальянским архитектором Бора с целью обеспечения комфортных бытовых и социальных условий служащим «Бранобеля» и их семьям. Участок, удаленный от промышленной части города всего на восемь километров, был арендован у общества казенных крестьян селения Кишлы сроком на 49 лет. На договоре аренды под датой «18 февраля 1881 года» в документах стоит подпись Густава Тернудда.

Строительство шло такими же бешеными темпами, как и добыча нефти. Символический первый камень в присутствии Людвига был заложен 19 мая 1882 года[77], а спустя всего-то четыре месяца, 10 августа, Тернудд, хвастаясь родным, отправил в Выборг чертежи и рисунки, а заодно приложил к ним живописное и подробное описание всего, что в городке уже возводится «в византийском стиле» и что еще обязательно вот-вот будет построено на бескрайнем зеленом массиве для отдохновения, развлечения, отдыха и досуга, восстановления моральных и физических сил административно-технического персонала и служащих товарищества.

Имеет смысл без существенных сокращений привести отчетный «доклад» Тернудда, рисующий яркими красками его «картину маслом»:

«Нам принадлежит около 10 туннландов земли (старинная шведская полевая мера площади, равная 4936 кв.м. – Ф. К., П. Л.), на которой мы возводим поселок для примерно ста служащих компании. Все дома расположены на одном склоне, так что из каждого окна, обращенного на восток или на юг, видно море – иногда поверх домов, иногда между ними. Все здания сооружаются в византийском стиле из белого, тонко обработанного песчаника, некоторые будут в один, другие в два этажа, а вокруг раскинутся пресные сады и парки. С южной и восточной сторон – как на первом, так и на втором этажах – дома окаймлены изящными просторными верандами. Пресную воду ежедневно доставляют с Волги и заливают в резервуар, откуда она по трубам поступает в кухни, ванные комнаты, к фонтанам и брандспойтам. <…>

Есть также клуб, в котором размещаются ресторан, музыкальный и бальный залы, бильярдная и библиотека с читальней. Погреб до отказа набит льдом с Волги, и этот ледник стал для нас истинным спасением. Впоследствии будут построены оранжерея, конюшня, сараи для экипажей, птичий двор, пруды для уток, коровник, свинарник; кроме того, мы надеемся прикупить еще земли и со временем устроить крупное сельскохозяйственное предприятие. С завода к домам подведен газ для приготовления еды и отопления комнат. Освещение и на заводе, и в поселке уже частично электрическое. Телефонная линия тоже есть, но от нее нужно сделать отводы к каждому из подразделений и в конторы – городскую и в Балаханах.

Чуть было не забыл упомянуть: мы устанавливаем очень дорогое оборудование, чтобы посредством сжатого воздуха снижать температуру в комнатах “Виллы Петролеа” до 15–20 градусов, то есть нормальной температуры, к которой мы, северяне, привычны. Будет возведена и больница в окружении красивого сада. Мы строим отличную казарму для нашей охраны – 40 человек отборных петербургских гвардейцев, все хорошо вооруженные, а часть к тому же на конях. Разве это не похоже на сказку из “Тысячи и одной ночи”? Тем не менее, это правда и подтверждает, что Людвиг Нобель не пожалел средств, чтобы сделать Баку как можно приятнее для нас, скандинавов».

Людвиг действительно не пожалел средств на свой грандиозный замысел «сделать Баку как можно приятнее» для сотрудников его предприятий. По официальным сведениям «Бранобеля», строительство «Виллы Петролеа» обошлось в 250 тысяч рублей, что по сегодняшнему курсу составляет порядка 300 миллионов рублей.

Для создания парка, в котором зацветут 80 тысяч кустов и деревьев[78], в том числе деревьев экзотических и фруктовых, будет приглашен опытнейший ландшафтный архитектор и садовод Эмиль Бекле. Ознакомившись с участком, глубоко пропитанным нефтяными отходами, архитектор принял разумное решение – наладить доставку другой почвы для будущего роскошного сада и парка. Не пройдет и двух недель, как к черногородской пристани начнут причаливать баржи со свежей землей из Ленкоранского уезда[79]. Куда сложнее окажется вопрос доставки гигантского объема пресной воды для ежедневного полива, но и эта задача поддалась изобретательным инженерам во главе с Бекле. Людвиг Нобель вскоре подписал «приказ о том, чтобы наливные суда, возвращавшиеся с астраханского рейда, наполнялись волжской водой в качестве балласта и направлялись также к черногородским причалам».

Спустя два года в соответствии с первоначальными замыслами и планами строительство «рая» на бакинской земле было завершено и несколько первых десятков сотрудников фирмы со своими семьями торжественно справили новоселье. За стенами основного здания «Виллы Петролеа» было возведено жилье для садовников, поваров, охраны и кучеров. Питьевой водой жителей обеспечивал опреснитель. В конце каждой весны морским ходом доставляли 800 тонн льда, которого хватало для использования на летний сезон. Прямо из порта к нефтеразработкам протянули первую в Баку телефонную линию компании «Белл». На территории «Виллы» были устроены такие виды развлечений, как бильярд, кегельбан и многое другое.

Когда осенью 1884 года Людвиг приехал в Баку, весь комплекс зданий был уже достроен «под ключ». Со своим внебрачным сыном Яльмаром Крусселем[80] он совершил поездки в Тифлис и Батум. Что значила для Людвига построенная им «Вилла», мы узнаем из его письма от 17 октября 1884 года дочери Анне в Петербург, где он поведал о своих отцовских чувствах и впечатлениях от пребывания в поселке:

«Моя дражайшая Анна! Ты так добра, постоянно думая о своем старом отце и посылая полные любви письма, приносящие мне так много радости, что сейчас мне хочется выразить тебе огромную благодарность. У меня, как всегда, нет времени писать, но в мыслях я часто с вами. Я не испытываю недостатка в работе или в разнообразном времяпрепровождении.

У меня действительно достаточно собеседников и, все-таки, я часто думаю о вас, мои дорогие дети. Если я выезжаю куда-нибудь на экскурсию, чтобы посмотреть что-либо интересное (а в подобных вещах здесь недостатка нет) или же, если я взбираюсь на высокую гору, с которой любуюсь панорамой, или же, если мне доставляет удовольствие прекрасная погода, мое сердце тихо говорит мне: “Как жаль, что здесь нет мамы и моих дорогих детей”. И я могу долго-долго стоять, смотреть, наслаждаясь видом, но все же мой внутренний взгляд сосредоточен на вас.

Иногда Карл или Яльмар спрашивают, о чем я так напряженно думаю. Конечно, они полагают, что я строю планы относительно новых паровых котлов или того, что имеет отношение к керосину, или о новом пароходе. Естественно, я не могу сказать им, что мои мысли находятся далеко от Баку, от всех этих насущных вопросов и что они остаются с моими дорогими детьми. Мы продолжаем деловые обсуждения на какое-то время, до тех пор, пока воспоминания обо всех вас снова не всплывут на поверхность и не произведут приятной перемены в моем сознании.

Сейчас было бы в порядке вещей для меня сказать тебе и всем остальным детям обо всем том, что является здесь восхитительным, но изобилие интересного настолько огромно, что я не знаю, что предпочесть написать в том ограниченном пространстве, которое может предложить письмо.

Часто! Да, вы можете подумать, что очень часто, я все-таки говорю о Баку. Баку является главной темой обсуждения и разговоров между нами здесь. Вы, вероятно, знаете, что здесь часто бывает очень жарко и что песчаные бури очень неприятны. В промежутке между этими бурями воздух наполняется толстыми клубами дыма и неприятными парами нефти.

Но я полагаю, что нельзя не упомянуть другие части года. Это осень и весна, когда погода изумительно прекрасна, и есть места, где не испытываешь досады от дыма и зловонного запаха паров, где воздух всегда чист и свеж. Одним из таких мест является территория, где я распорядился создать небольшое поселение, которому я дал название “Вилла Петролеа” и где проживает большое число наших служащих.

Там живу и я с Карлом и Яльмаром, в доме, предназначенном для главного управляющего. Поскольку дом большой и г-н Тернудд один, без семьи, у нас достаточно много места. В других домах живут несколько семей и множество холостяков. Вы знаете некоторых из них – Рюдена, Румана, Хелерстрэма, Ламберта.

В одном из больших домов находится клуб, где чуть ли не вся колония собирается по вечерам в среду и субботу, чтобы музицировать, танцевать и играть в бильярд. У кого-то возникла блестящая идея создать музыкальный ансамбль, настоящий оркестр, который уже достиг заметной степени виртуозности. Оркестр состоит из 15 духовиков. Дирижер и учитель – сам отличный музыкант, в течение многих лет управлявший здешним флотским ансамблем. За год наши дилетанты добились таких успехов, что с аншлагом дали концерты в благотворительных целях. Газеты, которые писали об этом, называют их Нобелевским оркестром.

Естественно, меня пригласили послушать концерт в клубе. Меня чествовали, и у всех было праздничное настроение. Играли Бьернеборгский марш, меня усадили на стул и носили меня в воздухе по большому залу в течение всего марша. Затем из большой чаши пили за мое здоровье и произносили речи, благодарят меня за заботу об устройстве приятной жизни для служащих. Все это доставило мне особенную радость, поскольку было очень много хлопот, прежде чем удалось все закончить. И теперь, когда вижу, насколько удачно все вышло, что служащим это приятно, живут они здоровой жизнью и сознают, что все это я сделал из доброжелательности, то чувствую в сердце большое удовлетворение. Я считаю, что получил полное вознаграждение за все свои усилия и заботы».

Второй сын Людвига, Карл, который также последовал в Баку за отцом, но задержался в Астрахани (а потом и в Дербенте), откуда слал сестре Анне письма, делясь впечатлениями от посещения виноградника, где ему «разрешили ходить кругом и даже собирать виноград. <…> нам оставалось лишь разевать рты и набивать их ягодами». Карл Нобель, выпускник Технического университета в Стокгольме, дипломированный специалист, как и его старший брат Эммануил, прошел отличную школу и практику на разных предприятиях отца в Петербурге. Вскоре он тоже отправился в Баку (где останется до лета 1885 года) с целью ближе познакомиться с работой товарищества, основательно погрузившись в дела и текущие проекты.

Когда «Товарищество братьев Нобель» посетил британский журналист и художник Уильям Симпсон, его проводником в Баку стал именно Карл. «Симпсон 35 лет путешествует по всему земному шару и участвовал во многих войнах. Теперь он едет из Афганистана, по поводу которого у русских с англичанами вот-вот будет драка», – сообщал Карл в Петербург своей сестре. Он показал знаменитому иностранцу нефтяные скважины на Каспии, перегонный завод, «Виллу Петролеа», Балаханы и храм огнепоклонников в Сураханах, где Симпсон сделал несколько зарисовок.

Рождественский сочельник 1884 года послушный и исполнительный «пай-мальчик» Карл снова провел в Баку, о чем также поведал Анне в письмах. «В Стокгольме я не чувствовал себя одиноким, потому что там у меня бабушка, двоюродные братья и сестры, много друзей. <…> Теперь я живу в Балаханах, но третьего дня ездил верхами в поселок Петролеа, к инженеру Тернудду, который пригласил меня провести у них сочельник. Собрались мы все вместе только к обеду, и стол ломился от рождественского угощения, а потом старики, то бишь инженеры Тернудд и Бергрот, долго беседовали, а я, как пай-мальчик, сидел рядом и слушал захватывающие истории про разбойников и грабителей».

* * *

В последующие годы после «новоселья» на территории «Виллы Петролеа» построят еще 11 домов для инженеров и их семей, комплекс жилых зданий и домов казарменного типа для рабочих, и многое другое. 20 мая 1885 года под руководством инженера-технолога Ф. Лемкуля там была построена «нобелевская пристань», соединившая поселок с городом. Туда же было подведено электрическое освещение. Отныне до «Виллы» можно было добраться обычной конкой, чуть позже от вокзала стала ходить и паровая конка. Но самым удобным был путь по морю паровым баркасом.

На рубеже веков двоюродный брат Елены Петровны Блаватской, знаменитый географ и путешественник Евгений Марков побывал в Баку и своими глазами увидел просторные дома, цветущие плантации и всю роскошную территорию «Виллы», оставив о ней очень теплые воспоминания:

«Вилла расположена на самом берегу моря, в полутора верстах от завода. Песчаный гребень отделяет от остальной равнины приморский склон, в котором приютилась эта хорошенькая дача. Черный дым и удушливый запах бесчисленных заводских труб не достигают сюда. Утомленный труженик здесь может полною грудью вдохнуть в свои легкие бодрящий воздух моря и отдохнуть взором на умирающих горизонтах голубой дали.

Несколько очень красивых и поместительных зданий построено в вилле. В одном из них клуб для служащих с библиотекою и биллиардною, с очень обширною танцевальную залою. Клуб этот посещается множеством посторонней публики, кроме служащих на заводе, так что заводские линейки и заводской паровой катер в известные дни постоянно заняты привозом и отвозом гостей. Впрочем, с Бакинского вокзала ходит паровая конка до самой конторы Нобеля, а от вокзала до города – простая конка.

В другом здании устроен прекрасный Kegelbahn, с буфетом и пивною. Все объявления и правила кегельной игры писаны по-швецки, потому что громадное большинство играющих в кегли шведы. На содержание кегельбана собирается одними штрафами до 1.000 руб. в год.

Два самых больших дома – виллы, своего рода дворцы, построены в итальянском стиле, из тесаного камня, с живописными галереями, заняты квартирами служащих. Мы заходили в некоторые из них… Тут все почти шведы, и поэтому везде шведский порядок и чистота.

Кухни сверкают своею посудою, будто магазин медных вещей. Помещения у всех удобные и просторные. Главный директор заводов живет тоже на “Вилле Петролеа”. Его дом – настоящая дача, окруженная цветниками и виноградными галереями; большой виноградник недавно разбит перед домом. Рядом разводится сад. Здешняя почва и климат убийственны для садоводства, так что, несмотря на большие затраты, несмотря на ежедневную поливку деревьев водою, привозимою из Астрахани, результаты трудов еще далеко не блестящи. Теперь сюда проведен водопровод, и можно надеяться, что с его помощью этот прелестный уголок обратится из теперешней “керосиновой виллы” в настоящую зеленую и цветочную виллу, которая станет украшением морского берега».

Людвигом Нобелем и его акционерами все вышеописанные «чудеса» были построены с ясным представлением о том, что весь коллектив их предприятий, от рабочих и бурильщиков до инженеров и чиновников, трудясь преданно и добросовестно каждый на своем месте, должен получать за свою работу не только достойную оплату и премии, но и соответствующие бытовые условия. В неоднократно уже цитированной книге, выпущенной к 25-летию товарищества, говорится: «Особенного внимания заслуживают последние сооружения, возведенные в некотором отдалении от заводов. Здесь строго проведена система отдельности жилья для каждой рабочей семьи, располагающей совершенно изолированною квартирою в одну комнату с кухней. <…> Все здания отапливаются соляровыми маслами и имеют специальные для этого топки и очаги. Для приказчиков и артельщиков, равно как и для рабочих, устроены бани, снабжаемые дистиллированною водою».

Кроме того, на «Вилле Петролеа» был собственный духовой коллектив, оркестр из 40 служащих и рабочих под руководством профессионального капельмейстера Франца Эстеррейха. Музыкантов и хоровых исполнителей «нобелевского оркестра» приглашали давать концерты на благотворительных вечерах. Для детей были созданы школы, а в специальной школе для взрослых будущих инженеров учили техническому черчению, управлению персоналом и т. п. Помимо музыкальных вечеров, любительских состязаний по шахматам и шашкам, проведения поэтических часов и «народных чтений»[81], концертов художественной самодеятельности, очень много сотрудников «Бранобеля» занимались спортом. 28 июля 1897 года на велодроме «Виллы» прошли первые (ставшие ежегодными) велосипедные состязания городов Кавказа на соискание звания первого ездока.

6 февраля 1898 года служащие товарищества, «выражая глубокую благодарность за все то, что было до сих пор сделано на Вилле и, желая улучшить ее состояние», обратились к новому управляющему «Бранобеля» Карлу Хагелину с просьбой разрешить принять на себя содержание сада с правом нанимать и увольнять садовника, выращивать цветы и зелень и продавать их в виде букетов и венков по доступным ценам. 8 января 1899 года на заседании, где присутствовали И. Г. Гарсоев, Л. Л. Стигцелиус, К. К. Трейтман, Д. И. Штарк, А. Г. Таусон, Н. Вестблад, был избран комитет по уходу за садом. Этот комитет работал до конца существования «Виллы», каждый год проводя отчетно-выборные собрания. Другими словами, чего только не было придумано и воплощено в жизнь в этом дивном поселке благодаря Людвигу Нобелю и его сподвижникам, последователям, ученикам!

В ХХ веке название «Виллы» не раз будет меняться, как и площадь территории, ее основные строения и даже их назначение. После установления Советской власти «Виллу» покинули прежние хозяева, а место переименовали в сад имени Луначарского (1923 год). Спустя еще пять лет на этой территории открыли первый бакинский зоопарк. Там же в разное время работали дом отдыха для детей нефтеработников, сиротский дом, воинская часть, конная рота. Все эти изменения произошли в первой половине века, как и окончательная смена названия. Когда в год начала Великой Отечественной войны немецкое название сада «Роте фане» (Красное знамя) станет чуждым, враждебным, вражеским, бакинцам предложат более желанное и созвучное название – парк имени великого азербайджанского поэта Низами.

По примеру флагманской «Виллы Петролеа», только, разумеется, в гораздо меньших масштабах, рабочие поселки и городки санаторного типа Нобели отстроят и вблизи других своих заводов в Уфе, Самаре (Батраки), Рыбинске, Саратове, Астрахани, Царицыне. Отстроят по тому же социальному принципу – жилые дома для рабочих и их семей, помещения казарменного типа для холостяков и одиночек. Еще на стадии планировки каждого поселка станут закладывать место под аптеки и службы санитарного надзора, помещения хлебопекарен и столовых, отапливаемые строения с большими окнами под начальные и средние школы для детей рабочих и служащих и многое другое…

Нобели, между прочим, первыми в Российской империи ввели на своих заводах и промыслах (сначала в Бакинском районе, а потом и повсеместно) вместо 14-часового рабочего дня 10-часовой. Соблюдалось ли это нововведение строго? Вопрос неоднозначный – ведь, например, Манаф Сулейманов, азербайджанский писатель, кандидат геолого-минералогических наук, в своей знаменитой книге очерков «Дни минувшие» во многих сферах и областях критикует подход Нобелей к оплате труда заводских рабочих, по крайней мере русских и мусульман. «Нобели привлекали к работе в компании известных инженеров, талантливых экономистов, ученых-химиков, технологов. Правда, и платили им высокую зарплату. На русских и мусульман смотрели свысока. Их брали на низкооплачиваемую, грязную работу. Братья Нобели выкачивали из Баку сотни миллионов рублей, однако за все время существования бакинской фирмы не построили в городе сколько-нибудь заметного здания. <…> Как ни странно, братья Нобели прослыли в народе либералами, которые, дескать, “заботятся” о трудящемся люде и создают для него “хорошие” условия. Они, в самом деле, объявили на промыслах и заводах десятичасовой рабочий день, хотя на самом деле этот день порой растягивался до одиннадцати, а то и до двенадцати часов; немного облегчили бытовые условия для рабочих. Например, выделили специальные комнаты для рабочих-мусульман, где бы они могли делать намаз, свершать религиозные обряды, открыли несколько аптек и лечебниц, давали ссуду на строительство дома».

Даже если критика Сулейманова в определенных вопросах справедлива и не все было так гладко, как говорилось в официальных отчетах и частных письмах Нобелей друг другу, тем не менее дальновидный подход акционеров «Бранобеля» к улучшению положения своих сотрудников остается примером на все времена.

* * *

В 1888 году экспертная комиссия Всероссийской выставки предметов освещения и отопления, проходившей в Санкт-Петербурге, присудила Людвигу Нобелю почетный диплом с необычайно обширной формулировкой: «За широкое развитие в России нефтяного дела, выраженное в добыче и правильном способе переработки нефти, за организацию транспортировки нефтяных грузов и за полезную деятельность в разработке технических вопросов по нефтяному отоплению паровых котлов, металлургических печей и пр.».

Почти сразу после смерти Людвига Нобеля, помимо учреждения золотой медали и премии его светлого имени «за лучшие сочинения по металлургии, нефтепромышленности (или же за какие-либо выдающиеся изобретения и усовершенствования в технике этих же производств) за истекшее трехлетие», продолжая заботиться о получении детьми служащих среднего и высшего образования, новое поколение управленцев «Бранобеля» смогли основать целый ряд престижных стипендий в училищах и университетах. А именно стипендии в ремесленном училище цесаревича Николая в Санкт-Петербурге, в Технологическом и Горном институтах в Санкт-Петербурге, в Бакинском реальном училище. Кроме этого, товарищество выделяло отдельные пособия нуждающимся студентам в количестве до 10 человек в год, в размере 30 рублей ежемесячно на все время обучения. С особого капитала в 6000 рублей (премии имени М. Я.Белямина) проценты выдавались в виде пособий на обучение детей.

Полноправным преемником Людвига в нефтяном деле стал его старший сын Эммануил, в 1888 году вошедший в правление «Бранобеля». Сын оказался достойным преемником отца: если при Людвиге товарищество являлось российским промышленным лидером, то Эммануил принес ему всемирное признание. Уже в 1890 году «Товарищество нефтяного производства братьев Нобель» экспортировало более девяти миллионов пудов керосина, то к 1899 году с добычей свыше 93 миллионов пудов оно обеспечивало более 8 процентов мировой нефтедобычи и около 18 процентов общероссийской.

В 1904 году при Бакинском отделении Императорского Русского технического общества была учреждена уже третья Нобелевская премия – имени Эммануила Нобеля, для ежегодного награждения «за труды, посвященные технике добычи и обработки нефти или же наукам, близко соприкасавшимся с ними, как, например, геология или химия нефти».

Глава седьмая

Начни сначала

Сколько времени Вам понадобилось, чтобы создать это чудо? Вам придется рассказать мне об этом, когда я буду иметь честь и счастье пожать Вашу руку, руку отважной амазонки, столь мужественно объявившей войну войне.

Из письма Альфреда Нобеля Берте фон Зуттнер

Для Альфреда Нобеля новый 1890 год начался с хлопот вокруг раздела наследства Андриетты, оставившей после себя довольно солидное состояние, большую часть которого составляли деньги, отсылаемые ей Альфредом. Однако он сразу заявил, что в получении денег не заинтересован, а хочет лишь забрать на память те подарки, которые сам дарил матери, – часы, серебряную корзинку, браслет с его двойным портретом и фарфоровую конфетницу с монограммой.

После раздумий Альфред решил часть причитающейся ему доли в наследстве матери пустить на создание благотворительного фонда ее имени, часть выделить каждому из четверых детей Роберта (поскольку дети Людвига автоматически получали треть наследия бабушки, а вот Роберт недвусмысленно дал понять, что намерен взять все деньги себе и ничего не давать детям). Еще одну небольшую часть он был намерен отдать ближайшим родственникам матери, не скрывавшим, что крайне нуждаются в средствах.

Как ни странно, особого восторга идея Альфреда сделать щедрые подарки его детям у Роберта не вызвала, причем объяснил он ее неприятие весьма логично. «Я всеми силами пытаюсь приучить их к простоте и бережливости – единственному, что может сделать человека независимым, по крайней мере, в меньшей степени рабом своих привычек. Если они смогут свободно распоряжаться тем капиталом, который ты переводишь на них, это вызовет к жизни сильные и весьма противоречивые чувства», – написал Роберт брату, завершив письмо предложением положить деньги на имя его детей в банк, чтобы они могли получать ежегодные отчисления по процентам.

Судя по всему, спор по поводу наследства Андриетты между братьями был куда серьезнее, чем обычно принято считать, но никаких резких писем, подобных тем, какие имеются о конфликте между Альфредом и Людвигом, до нас не дошло. Но события начала года говорят сами за себя: Альфред был решительно против продажи движимого имущества матери с аукциона, однако в итоге такой аукцион состоялся – разумеется, по настоянию Роберта. Продано было абсолютно все, вплоть до щипцов от сахара. Идея Альфреда возвести над семейным склепом монумент – «красивый, но без претензии и роскошеств и мистических символов», – а внутри поместить в овальные медальоны портреты отца, брата Эмиля и матери, а также оставить один медальон пустым для самого Альфреда, была Робертом отвергнута и потому осталась нереализованной.

Как это часто бывает, сообщение об оставленном Андриеттой Нобель состоянии магнетическим образом подействовало на множество шведских профессиональных просителей пожертвований, тем более воодушевленных этим известием, что склонность Альфреда Нобеля к благотворительности была широко известна. Именно с теми страстями, которые вспыхнули в Стокгольме вокруг наследства матери братьев Нобель, и связан получивший, увы, слишком большое распространение миф о несостоявшемся романе Альфреда и замечательной русской женщины-математика Софьи Ковалевской.

В основе мифа лежит обращение к Альфреду профессора математики Стокгольмской высшей школы (которой тогда еще только предстояло стать главным университетом Швеции) Йосты Миттага-Лефлера с просьбой выделить из наследства матери субсидию для создания профессорской ставки для Софьи Ковалевской, так как в противном случае она примет престижное предложение о работе, пришедшее ей с родины. «Для Швеции будет большой потерей, если она нас покинет», – добавил Миттаг-Лефлер.

Ответ Альфреда был однозначным: нет! Но он счел своим долгом объяснить, что, во-первых, деньги матери он предназначил для фонда, названного в ее честь, и фонд должен следовать ее интересам, к которым математика явно не относилась, а во-вторых… «По моему глубокому убеждению, госпожа Ковалевская, которую я имею большую честь знать лично, куда лучше подходит для Петербурга, нежели для Стокгольма, – писал он. – В Петербурге женщин ждут более широкие перспективы, а предрассудки, эта европейская тухлятина, там сведены до минимума. Госпожа Ковалевская не только выдающийся математик, но к тому же в высшей степени одаренная и симпатичная личность, которой хочется пожелать чего-то иного, нежели сидеть с обрезанными крыльями в тесной клетке».

Из этого письма однозначно следует, что Ковалевская и Альфред Нобель были лично знакомы. Однако у нас нет никаких документальных свидетельств о том, где именно и при каких обстоятельствах произошло это знакомство. Мы можем только предполагать, что, вероятнее всего, их пути пересеклись в 1871 году в Париже, где Ковалевская с мужем и Альфред оказались почти одновременно, и затем могли познакомиться хотя бы в том же салоне Жюльетты Адам. Но перипетии личной жизни Ковалевской в тот период хорошо известны, и роман с Альфредом Нобелем туда никак не вмещается. Как и роман с профессором Миттагом-Лефлером, поскольку в конце 1880-х годов сердце Ковалевской было занято однофамильцем ее покойного мужа Максимом Ковалевским. Таким образом, вся версия о любовном треугольнике Нобель – Ковалевская – Миттаг-Лефлер, а также о том, что отказ Ковалевской ответить на чувства Нобеля является одной из причин, по которой не появилась Нобелевская премия по математике, не выдерживает никакой критики, хотя время от времени вновь всплывает на поверхность.

Если уж говорить об отношениях Альфреда с женщинами, то следует в первую очередь отметить, что в первой половине 1890 года его связь с Софи Гесс все еще продолжалась. Хотя после знакомства со вторым ее любовником он известил Софи, что теперь их отношения «точно закончились», но уже через пару недель передумал и написал письмо, из которого ясно следовало, что его по-прежнему влечет к этой женщине, он хочет с ней встречаться, но на этот раз требует, чтобы встречи происходили подальше от Вены, где его слишком многие знают и их связь не делает ему чести. Однако прошел еще месяц – и Альфред по приглашению Софи, как загипнотизированный, отправился в Вену, где та сняла и меблировала на его деньги огромную квартиру.

Чуть позже он написал Софи, что ему действительно удалось отдохнуть и развеяться во время пребывания в Вене, и она очень мило и практично все обустроила в той квартире, в которой они провели вместе столь чудесные дни. Но в том же письме он по обыкновению не удержался от того, чтобы съязвить, приписав, что Софи явно не хватает двух мужей – одного для себя, а другого для ее собачки Беллы. И при этом она еще достаточно долго оставалась единственным человеком, с которым он делился всем наболевшим.

Сидя в поезде, уносящем его из Вены в Париж, Альфред наконец прочитал роман Берты фон Зуттнер «Долой оружие!», который, по всей видимости, произвел на него двойственное впечатление. С одной стороны, сцены описания ужасов войны, через которые проходит героиня книги Марта Альтхаус, потрясли его своей художественной силой. С другой стороны, он понимал, что идеи пацифизма, демилитаризации великих держав как единственного пути достижения всеобщего мира провозглашаются в романе слишком уж прямолинейно, дидактически. Впрочем, автор и не скрывала, что публицистическая линия в романе для нее не менее, а то и более важна, чем художественная.

В любом случае роман произвел на него столь же сильное впечатление, как и на многих других современников, и в начале апреля Альфред направил Берте следующее несколько льстивое и в то же время по-хорошему ироничное, действительно тонкое письмо, еще раз свидетельствующее о том, насколько сложной и одухотворенной личностью он был:

«Дорогая Баронесса и Друг!

Только что закончил чтение Вашего восхитительного шедевра. Говорят, что существует две тысячи языков, что на 1999 больше, чем нужно, однако не найдется ни одного, на который не стоило бы перевести Вашу изысканную работу, дабы ее можно было бы прочесть и осмыслить.

Сколько времени Вам понадобилось, чтобы создать это чудо? Вам придется рассказать мне об этом, когда я буду иметь честь и счастье пожать Вашу руку, руку отважной амазонки, столь мужественно объявившей войну войне.

Однако Вы неправы, когда восклицаете «Долой оружие!», ибо сами пользуетесь оружием, и Ваше оружие – очарование Вашего стиля и величественность Ваших идей – способно завести куда дальше, чем ружья… и прочие сатанинские выдумки».

Тем временем тучи, собиравшиеся над его головой в Париже в последнее время, становились все гуще и гуще.

* * *

После того, как стало известно, что нобелевский завод в итальянском городе Авильяне получил от правительства этой страны заказ на 450 тонн баллистита, во французской прессе грянула буря. «Что и подумать о господине Альфреде Нобеле – иностранный химик, hospes hostis (враждебный гость), как гласит античное изречение, – окруженный вниманием, заботами и симпатиями, ставший кавалером ордена Почетного легиона? Что подумать об этих французских депутатах… преспокойно изучающих свой бездымный порох в тени нашего порохового завода в Севране, тот самый порох, которым в настоящий момент заряжаются и будут согласно контракту еще двенадцать лет… заряжаться ружья, направленные против нас?» – писала в те дни газета «Радикал». Другие издания захлебывались в неменьшей, откровенно националистической ненависти: «Относительно господина Нобеля, что это означает для нас? Швед, пруссак, баварец, мы не различаем чужаков, злоупотребляющих нашим гостеприимством!» – говорилось в заметке одной из бульварных газет. Разумеется, часть этой травли касалась и Поля Барба, от которого требовали ответа, почему завод в Италии, входящий в трест, в котором он является одним из ведущих акционеров, работает на вооружение враждебных Франции стран. И Барбу не оставалось ничего другого, как просто отмалчиваться.

С этого момента в документах Министерства внутренних дел Альфред Нобель иначе как преступником не назывался. После поступления депеши о том, что на станцию Севран прибыла крупная партия снарядов для Нобеля, префекту региона было отправлено указание немедленно пресечь любую деятельность шведа, связанную со взрывчатыми веществами и оружием, а также «составить на преступника официальное донесение». Префект не преминул немедленно отправить Альфреду заказное письмо, в котором под угрозой привлечения к суду требовал немедленно прекратить всякую деятельность в Севране.

Сказать, что Нобель был огорошен этим письмом – значит, ничего не сказать: он только что отправил в Министерство обороны Франции новые образцы баллистита, ждал ответа, и угрозы префекта совершенно выбили его из колеи. Он немедленно засел за ответное письмо, в котором объяснял, что в Севране производятся опыты лишь с небольшим количеством пороха, причем сырье для него ему частично поставило Министерство обороны, и оно же заказало у него образцы – так каким же образом его деятельность может быть противозаконной?!

В заключение письма он подчеркивал, что, разумеется, приказ префекта будет исполнен: все эксперименты будут немедленно прекращены, и он подаст заявку на получение разрешения на дальнейшую деятельность. В случае отказа он просит предоставить ему возможность перевезти все оборудование за границу.

Безусловно, Альфред отнюдь не был настолько наивен, чтобы не понимать: его контакты с англичанами, получение из Англии оружия для испытания и само сотрудничество с недружественными Франции государствами с точки зрения французского закона являются преступлениями, за которые ему светит не менее двух лет тюрьмы. Однако он по-прежнему уповал на связи Поля Барба и на то, что его разработками заинтересовался сам военный министр Фрейсине. И потому немедленно задействовал все возможные рычаги, чтобы добиться вмешательства министра в это дело.

Узнав о том, что происходит, Фрейсине и в самом деле возмутился, и написал в Министерство внутренних дел о том, что его сотрудники, похоже, вмешались не в свое дело, и теперь он настоятельно рекомендует им оставить г-на Нобеля в покое – разве что признает тот факт, что шведу следовало получить все законные разрешения на свою деятельность, которая в итоге может быть очень полезной для Франции.

Но тут грянул новый скандал: 13 мая в результате пожара на заводе в Авильяне, где производился баллистит, погибли 23 человека. Желтая пресса немедленно увязала это с требованием к Нобелю прекратить эксперименты в Севране и превратила это требование в запрет на производство баллистита во Франции. Причем одни газеты утверждали, что запрет уже введен, а другие – что пока нет и ввести его надо немедленно. Началась новая волна травли Альфреда Нобеля в СМИ, и секретарь офиса французской динамитной компании не успевал отправлять ему письма со все новыми газетными вырезками, в результате чего Альфред окончательно возненавидел журналистов и впоследствии называл их не иначе, как вшами и «двуногими возбудителями чумы», достойными безжалостного уничтожения.

Поль Барб ответил на грянувший скандал пространной статьей, смысл которой сводился к тому, что никакого запрета на производство бездымного пороха Нобеля нет и быть не может, поскольку такого производства никогда еще не было.

Вся эта история просто не могла не ударить по нервам, а значит и по общему состоянию здоровья как Нобеля, так и Барба. Альфред слег в постель то ли с простудой, то ли с ангиной и писал письма Софи Гесс (а кому же еще?) о том, что, как только выздоровеет, намерен как можно скорее уехать из Парижа. «Многое теперь предстает совершенно иным в свете того, что со мной здесь произошло», – пишет он.

И в мае он действительно уезжает сначала в Турин, затем в Вену, а оттуда в Дрезден, в результате чего возникает ощущение, что он словно мечется по Европе в поисках пристанища. В письмах к той же Софи он пишет, что весна в Пруссии оказалась неожиданно холодной, из-за чего в Дрездене он сильно мерз, но одновременно впервые за многие последние недели был внутренне спокоен, поскольку «Дрезден – это… маленькая беззвучная Венеция, где меня никто не знает и где я смог, наконец, оправиться от постигших меня невзгод».

Из Дрездена он уже решил было ехать на родину, в Швецию, чтобы завершить создание фонда имени Андриетты Нобель, но неожиданно на полпути сворачивает в Лондон, где оказывается в самом начале июня. Судя по всему, именно в это время он узнал о том, что Фредерик Абель и Джеймс Дьюар подали заявку на якобы созданный ими бездымный порох, который они назвали кордитом – поскольку его прессовали в нити (cordes), а не в макаронины, как у Альфреда. Но во всем остальном это был откровенный плагиат, и дело усугублялось тем, что англичане вдобавок обвинили его в краже патента в США.

«Речь идет о мошенничестве, невероятном по своей дерзости… которое причиняет мне массу страданий. Покой я обрету лишь в могиле, и кажется, не обрету даже там, ибо меня не покидает чувство, что меня похоронят заживо», – писал он Софи. И вновь невозможно не задаться вопросом: если эта женщина в самом деле была настолько глупа и недалека, как это следует из его писем и как это представляют все биографы Нобеля, то почему его подобные исповеди адресованы именно ей? Только ли потому, что больше было некому?

Ингрид Карлберг считает лето 1890 года одним из переломных этапов в жизни Альфреда, уже приближавшейся к своему закату. Будучи в какой-то момент совершенно сломленным и опустошенным, он нашел в себе силы понять, что никакой «золотой век», то есть время, когда он сможет отставить в сторону все заботы и заниматься исключительно наукой и изобретательством, уже не наступит. «Нет, он должен взять в свои руки власть над своим временем и своими деньгами, причем немедленно. Альфред мечтал что-то всерьез изменить, стать тем, о ком будут вспоминать как о человеке, принесшем пользу человечеству. Свое состояние и свой ум он решил посвятить науке» – так формулирует Карлберг тот вывод, к которому Альфред Нобель пришел в те дни.

Причем, видимо, он решил посвятить себя как исследователя вопросам развития физиологии, медицины и смежных с ними областях, поскольку всегда живо интересовался совершаемыми в них открытиями – в том числе и по причине собственного слабого здоровья.

Воодушевленный этой идеей, он садится за письмо доктору Акселю Винклеру – курортному врачу в Бадгастайне и сыну одного из его гамбургских друзей и компаньонов братьев Винклер, предлагая проводить совместные исследования в области медицины и физиологии.

«Сегодня медицина и химия настолько идут рука об руку, что медики и химики должны бы заниматься общими задачами. К этому следует добавить, что лично я очень интересуюсь физиологией и бактериологией и надеюсь предложить кое-какие инновации, хотя и не являюсь профессионалом. <…> Я располагаю средствами, а в моих глазах деньги, помимо того, что необходимо для обеспечения независимого существования, имеют ценность лишь тогда, когда тратятся с пользой, облегчая труд исследователя», – говорится в этом письме.

Но у доктора Винклера хватило благоразумия и честности признать, что он не подходит на роль ученого, совершенно не разбирается в бактериологии и физиологии, так что если в чем-то и мог бы помочь, то разве что в составлении литературы…

Из Лондона Альфред направился в Стокгольм, где его и застала весть о том, что 29 июля его компаньон Поль Барб скоропостижно скончался в возрасте 54 лет. Так как на похороны он все равно не успевал, то решил остаться в городе своего детства, чтобы завершить наконец все дела с завещанием матери. В первую очередь он выделил из созданного им фонда половину денег – 100 тысяч крон – для построенной недавно детской больницы, а вторую половину перечислил Каролинскому университету «на стипендии и помощь экспериментальному медицинскому или, вернее, физиологическому отделению». Кроме того, он осуществил и свои намерения по отношению к четверым племянникам, учтя при этом мнение Роберта: каждый из них получил вексель на 20 тысяч крон, которые он тут же брал у них в долг под 6 процентов годовых, то есть ежегодно они должны были получать вполне приличную по тому времени сумму в 1200 крон, но в последующие годы Альфред выплачивал им по 2000, а иногда и по 2500 крон в год.

Потрясенное щедрым пожертвованием руководство Каролинского университета прислало к вернувшемуся в Париж Нобелю своего представителя – доцента медицинского факультета, который в своем отчете о поездке написал, что никогда прежде не встречал столь интересного, широко образованного человека, вдобавок, буквально фонтанирующего оригинальными идеями в области физиологии. В ходе разговора выяснилось, что Нобель разыскивает молодого ученого-физиолога, готового вместе с ним работать над претворением этих идей в жизнь, и гость из Швеции предложил в качестве кандидата на роль ассистента Нобеля 28-летнего доктора Йенсе Юхансона. Тот в октябре 1890 года приехал в Париж и до начала марта следующего года проработал в лаборатории Нобеля. За это время он помог Альфреду закупить все необходимое оборудование для исследований в области медицины и физиологии, а также начал проверять идею Нобеля о том, что защитить кровь от коагуляции при переливании от одного человека к другому можно с помощью системы трубок, не дающей контактировать крови с воздухом. Судя по всему, Нобель был уверен, что причиной неудач при переливании крови является окисление красных кровяных телец. В результате эксперименты закончились неудачей, да иначе и не могло быть – до открытия Карлом Ландштайнером групп крови оставалось еще больше десятка лет.

Еще одним увлечением Альфреда стал алюминий, дешевый метод получения которого был разработан совсем недавно, в 1886 году, и в 1889-м он все еще был очень дорогим металлом (достаточно вспомнить, что в том году британцы, желая почтить ценным подарком великого русского химика Д. И. Менделеева, подарили ему аналитические весы, одна чаша которых была сделана из золота, а другая – из алюминия). Когда муж сестры Софи Гесс Амалии Альберт Брунер, с которым Нобель поддерживал дружеские отношения, рассказал ему о заводе по производству алюминия близ Цюриха, Альфред загорелся идеей попробовать делать из резко подешевевшего алюминия стволы ружей.

* * *

Приближалось Рождество 1890 года, на которое в Париж к Альфреду приехали сразу трое племянников – Яльмар, Людвиг и Ингеборг. Дом наполнился голосами молодых людей, которые восторженно оценили сделанный недавно дядей ремонт и с азартом наряжали высокую пушистую елку. Альфред поначалу заразился их весельем, забыв на время о своих неприятностях, но перед самим праздником неожиданно снова погрустнел. Из Вены пришли сплетни, что Софи Гесс беременна, причем неизвестно от кого, и это вывело его из себя. Оставалось надеяться, что сплетники что-то напутали. Под Новый год он написал Софи о дошедших до него слухах, упрекал ее в отсутствии понятий о чести и замечал, что «ребенку можно радоваться лишь тогда, когда рад его отцу – или, по крайней мере, не презираешь его».

К тому же с каждым днем становилось все яснее, что продолжать опыты со взрывчатыми веществами во Франции ему не удастся, и значит, переезжать все равно придется. В качестве нового места своего обитания он выбрал замечательный итальянский город Сан-Ремо, в который и отправился вскоре после Нового года, а в апреле 1891 года подписал договор о покупке там роскошной виллы, больше напоминавшей самый настоящий дворец, смешавший в себе римский и арабский стили.

На вопрос о том, почему Нобель остановил свой выбор именно на Сан-Ремо, однозначного ответа нет, хотя, скорее всего, сыграла свою роль вся совокупность факторов – и очень мягкий климат (зимой здесь держатся температуры порядка 9—12 градусов, а летом они не поднимаются выше 27 градусов), и то, что Сан-Ремо как раз в те годы считался одним из курортов для туберкулезных больных (а Нобель после того, как ему не удалось решить проблему переливания крови, решил заняться поисками пути излечения туберкулеза); и то, что здесь собиралась самая изысканная и обеспеченная публика из Европы и России и работало казино, в которое в последние годы любил захаживать Альфред. Наконец, от Сан-Ремо было рукой подать до его заводов, как в Италии, так и в Швейцарии.

В Сан-Ремо Нобель получил подтверждение того, что Софи и в самом деле беременна. В бешенстве он написал ей письмо, в котором обвинял в низости и неблагодарности. «Вы поступили со мной с бессовестностью и таким пренебрежением, для которых невозможно найти смягчающих обстоятельств и на какие способны лишь очень низкие люди», – говорилось в письме. «Итак, наша связь, по-видимому, прекращается», – констатирует он.

Софи не замедлила с ответом, в котором напоминала, что давно хотела детей, да и потом – разве он сам не раз не говорил о том, что ей стоит родить ребенка, и вот сейчас, когда она беременна, это ее желание отравлено «бесконечными упреками и оскорблениями». «Нет у меня радости в жизни, дорогой Альфред, а от твоей суровости я просто заболеваю», – пеняла она, словно он должен был и в самом деле разделять радость своей содержанки по поводу того, что она беременна от некого венгерского дворянина, капитана фон К.!

Когда Альфред не ответил, Софи обратилась к сестре Амалии и зятю Альберту Бруннеру с просьбой использовать их добрые отношения с Альфредом и написать ему письмо с просьбой «понять и простить». Однако Амалия, не скрывавшая своего возмущения поведением сестры, наотрез отказалась это сделать. Тем не менее она отправила Альфреду письмо, в котором рассказала о своем отказе: «Я не могла этого сделать, ибо все во мне сопротивлялось тому, чтобы апеллировать к Вашему благородному доброму сердцу, ибо она так оступилась, и такие ошибки не заслуживают прощения».

Но к этому времени сердце Нобеля снова смягчилось, и Рагнар Сульман приводит письмо, написанное Нобелем весной 1891 года, в котором тот называет Софи «бедной девочкой» и ищет ей оправдания: «Наверное, ты сейчас нуждаешься скорее в словах утешения, нежели в упреках по поводу случившегося. То, что ты дурно поступила, я в первую очередь приписываю твоему воспитанию и окружению, в котором ты находилась с детских лет. В тебе кроется хотя и совсем небольшая, но не порочная душа».

Весной и летом того года Нобель занимался обустройством своего нового дома, который поначалу назвал «Мое гнездо», но затем с горечью подумал о том, что никакого семейного гнезда у него на самом деле нет и не предвидится, и изменил название на «Вилла Нобель». В ходе намеченной перестройки дома он получил разрешение местных властей построить два арочных моста над пересекавшей его новые владения железной дорогой и завести на них стрельбище (для этого уже понадобилось разрешение итальянского правительства), а также оборудовал просторную лабораторию и наметил постройку застекленной оранжереи и купальни. Само собой, в новом доме было проведено электричество для освещения, что на тот момент все еще считалось огромной роскошью, а что касается обстановки, то часть дома была обставлена в привычном для владельца стиле, с портретом матери и еще 27 картинами, привезенными из Парижа, а часть – в модном тогда китайском и японском. На стенах висели японские картины на дереве, в комнатах стояли японские бронзовые статуэтки и китайские вазы, чучела животных. Все это время ему было не до продвижения своего баллистита, да и ведущие державы мира тоже, похоже, утратили к нему интерес.

В июле Софи родила девочку, которую назвала Маргрете, и Альфред отреагировал на это событие письмом, в котором поздравлял с рождением дочери и… не исключал, что приедет на несколько дней навестить ее. Таким образом, их странные отношения продолжались, становясь, говоря словами кэрролловской Алисы, «все страньше и страньше». В августе он пишет ей нравоучительное письмо, больше напоминающее родительское наставление, чем письмо бывшего или раздумывающего о разрыве связи любовника. Напоминая о том, что теперь она должна проявить большую ответственность, поскольку от нее зависит «еще одно живое существо», он добавляет: «Тебе нужно жить так же скромно, как живет семья твоего шурина, чтобы все паразиты твоей семьи больше не жили за твой (а точнее, за его, Нобеля. – Ф. К., П. Л.) счет. Только в этом случае ты можешь рассчитывать на мою помощь».

При чтении этого письма невольно приходишь к двум выводам. Во-первых, к этому времени Софи дошла до такой наглости, что стала открыто вымогать у Альфреда деньги не только на себя, но и на своих родственников, причем речь шла об очень крупных суммах. Во-вторых, Нобель соглашался продолжать оказывать Софи финансовую поддержку – возможно, из чувства вины, а может, потому, что все еще испытывал к ней физическое влечение.

Глава восьмая

На ниве мира, на полях войны

После глагола «любить» «помогать» – самый красивый глагол в мире.

Берта фон Зуттнер

Мы подходим сейчас к самому драматическому моменту нашего повествования – к развитию отношений между Бертой фон Зуттнер и Альфредом Нобелем, которые в итоге привели к сдвигам в его мировоззрении в направлении благотворительной деятельности, к размышлениям о том, как именно он должен остаться в памяти человечества, а в итоге и к рождению его главного даже по сравнению с динамитом детища – Нобелевской премии.

Во многом эти перемены были обусловлены тем, что в тот период над Европой снова явственно задули ветры новой войны, которые затем месяц за месяцем только усиливались. После заключения в августе 1891 года союзнического договора между Россией и Францией начала окончательно вырисовываться картина тройственного союза России, Великобритании и Франции против Германии, Австро-Венгрии и Италии. Во всех этих странах начали явственно усиливаться милитаристские настроения, в том числе среди богемы и интеллигенции. Но одновременно в тех же кругах все громче начали звучать призывы предотвратить новую европейскую бойню, и одним из самых громких из этих голосов стал голос Берты фон Зуттнер. Ее роман «Долой оружие!» переводился на все новые языки и хотя и не бил рекорды по тиражам, находил немало поклонников во всех странах, ее имя обретало все больший авторитет и влияние, по крайней мере на страницах газет и журналов почти всех стран Европы.

В сентябре одна из ее очередных антивоенных статей была опубликована в находившейся на очередном пике реваншистских настроений Франции, и Альфред поспешил откликнуться на нее письмом, в котором восхищение пером Берты было смешано с неверием, что она способна каким-либо образом повлиять на настроения французского общества, и в реалистичности ее предложений остановить войну путем прекращения гонки вооружений и постепенного разоружения великих держав.

«Мой дорогой друг, – говорилось в письме. – Как я рад, что Ваше страстное обращение против этого ужаса всех ужасов – войны появилось во французской прессе. Но я боюсь, что во Франции 99 из 100 Ваших читателей заражены шовинистическим угаром. Правительство еще в своем уме, народ же погряз в пьянстве. Его шовинизм – приятный способ отравления, если он только не ведет к войне, гораздо приятнее вина и морфия.

А Ваше перо – над чем оно трудится сейчас? После крови мучеников войны покажет ли оно нам светлое будущее волшебной страны или менее утопическую картину из жизни мудрецов содружества наций? Я разделяю Ваши чувства в этом плане, но все больше думаю о другом содружестве, о том, где молчаливые души защищены от страданий».

Ответ Берты не замедлил последовать:

«Вы называете меня Вашим другом – так оно и есть. Но можно ли мне назвать Вас моим другом? Мне кажется, принимая во внимание Ваше долгое отсутствие и молчание, что нет.

И все же…

Приезжайте в Вену. Я рассчитываю быть там на следующей неделе. Вы расскажете мне – и подробно – что Вы понимаете под “мудрецами содружества наций”, а я расскажу Вам о “душах, защищенных от страданий”, которые все-таки не молчат.

Дайте телеграмму. Но только в случае положительного ответа».

Письмо датировано 20 сентября 1891 года. Оно звучит очень искренне, но следует вспомнить, что к этому времени баронесса из писательницы и публицистки уже стала превращаться в общественного деятеля, мечтающего претворить свои идеи в жизнь. Ничего плохого в этом, разумеется, не было. Напротив, это было прекрасно. Но очень скоро Берта фон Зуттнер обнаружила, что на общественную деятельность нужны деньги. Очень много денег. В те сентябрьские дни она готовилась к проведению намеченного на 9 ноября в Риме Всемирного конгресса мира и одновременно занималась созданием Австрийского общества мира. И то и другое требовало огромных средств, которых у Берты не было, и ей поневоле надо было искать спонсоров.

Значительную помощь в этом ей оказала поддержка многих всемирно известных писателей и ученых, и в том числе, а может, даже и в первую очередь, датированное октябрем 1891 года письмо великого русского писателя Льва Толстого, которое она затем прилагала ко многим своим письмам с просьбами о спонсировании различных антивоенных форумов.

Тогда же, в октябре 1891 года, Берта отправила Альфреду Нобелю почтовую открытку со следующим текстом: «Теперь или никогда докажите, что я могу называть Вас своим другом. Сможете ли Вы оказать мне дружескую моральную и надежную поддержку в самом трудном и дорогом деле всей моей жизни. Берта Зуттнер».

Как видим, о деньгах в послании не было сказано ни слова, но умному человеку – а Альфред Нобель, вне сомнения, был таковым, – все должно было быть понятно без слов. Он все понял и выслал Берте чек на 80 фунтов стерлингов – очень солидную по тем временам сумму. В письме, в котором сообщалось об этом, он вновь говорит, что не верит в предлагаемую Бертой программу достижения всеобщего мира. «Одно желание мира еще не обеспечит мир. Об этом можно говорить прекрасные речи на больших приемах, – вполне резонно пишет Нобель. – Вместо этого следовало бы обратиться к правительствам доброй воли с разумным проектом. Требовать разоружения – значит выставить себя на посмешище без всякой пользы, а требовать учреждения Арбитражного суда – значит натолкнуться на тысячу предрассудков…»

Поэтому он предлагает действовать поэтапно, начав с предложения правительствам взять на себя обязательство воздержаться от военных действий на пару лет, а то и всего на год. Это не обременительно, и есть вероятность, что такая договоренность будет достигнута. «А пройдет год, и все государства постараются еще на год продлить соглашение о мире. Так, без особого шума и наверняка можно будет подойти к более долгому мирному периоду…»

Но, начав оппонировать Берте фон Зуттнер, Альфред невольно позиционировал себя как ее соратника. 4 ноября он получил от нее письмо, что Австрийское общество мира создано, и Берта избрана его президентом, так что 6 ноября она с мужем выезжает на конгресс в Рим. Дальше, разумеется, следуют слова о том, что она восхищена идеями Нобеля и при первой же возможности «представит ее, кому следует». Но… «потребуются расходы на рекламу, переписку, поездки и т. д. и т. п. Потребуются время и расходы для тех, кто занимается организацией дела…».

А вот и самое главное в письме: «Само собой разумеется, что я употреблю самым тщательным образом ту сумму, которую Вы мне предоставили, на дело, согласно Вашему желанию, но мне хотелось бы, чтобы Ваше расположение ко мне и Ваше доверие избавили бы меня от мелочного отчета о суммах, потраченных на книги. Я не знаю, хотите ли Вы этого или нет, чтобы я внесла Ваше имя в список членов комитета и спонсоров. Сообщите, пожалуйста, об этом, если Вы согласны…».

Дальше идет список знаменитых писателей, общественных деятелей, философов, историков и прочих, с тем чтобы дать понять Нобелю, что, согласившись на спонсорство, он окажется в достойной компании.

26 ноября в новом письме Альфреду Берта сообщает, что Римский конгресс прошел с огромным успехом, с гордостью говорит, что у нее хватило мужества говорить перед переполненным Капитолием, а затем в шутливом тоне снова переходит к главному: «А теперь, дорогой месье Нобель, я категорически требую ответить мне на вопрос, который я задала Вам в моем последнем письме: речь идет о щедрой сумме, которую Вы выделил на дело Мира. Согласны ли Вы, чтобы большая часть суммы ушла на оплату моей поездки и тем самым послужила бы выполнению моей миссии, или Вы хотите, чтобы я внесла эти 2000 франков от Вашего имени в кассу общества – возможен любой вариант, единственное, что мне нужно, – Ваши четкие указания. И в том, и в другом случае моя искренняя благодарность Вам, хотя второй вариант мне доставит много хлопот…»

Нобель ответил из Сан-Ремо только 27 декабря, и его ответ был ожидаемым: «С деньгами, полученными от меня, поступайте так, как считаете нужным».

Так Берта фон Зуттнер стала второй после Софи Гесс женщиной, которая пользовалась его финансовой поддержкой, и год от года он посылал ей все более крупные суммы. Разумеется, читатель может возмутиться: как можно сравнивать меркантильную, недалекую, бездуховную Софи с умной, тонкой, одухотворенной Бертой? Как можно сравнивать расходы на дорогие тряпки, вина и прочую сладкую жизнь со спонсированием продвижения великой идеи приведения человечества ко всеобщему миру?! Особенно если учесть, что Берта фон Зуттнер старалась отчитываться Нобелю, на что тратит его деньги, то есть, в отличие от Софи, отнюдь не была лгуньей и мошенницей.

И все же, если задуматься, истина состоит в том, что обеим женщинам, пусть и на совершенно несопоставимые цели, требовалось от Альфреда одно и то же – деньги. Обе им откровенно манипулировали, и он почти осознанно поддавался манипуляциям. И если первой он платил за возможность иметь с ней физическую близость, то второй – за удовольствие подлинно интеллектуального общения, хотя носили ли его чувства к этой женщине исключительно братский характер, как он заверял ее в письмах, остается загадкой, которая осталась нераскрытой и, судя по всему, не раскроется никогда.

* * *

Под Новый год к Альфреду на новую виллу в Сан-Ремо снова прибыли дети Роберта. Встретив их на станции в роскошном, запряженном орловскими рысаками экипаже, он не скрывал своей радости от встречи с племянниками. В письме брату он благодарил его за то, что он отпустил к нему детей, писал, что чувствует к племянникам подлинно родственную любовь, что ему очень симпатичен полный планов 24-летний Людвиг, закончивший обучение на химика, а вот болезненность Ингеборг вызывает у него озабоченность. Он даже свозил ее в Париж к знаменитому профессору Шарко, но тот не нашел у девушки никаких признаков истерии.

Молодые люди тоже не преминули заметить искреннюю радость дяди по поводу их приезда. «Знаешь, мне кажется, дядюшке нравится видеть вокруг себя молодежь, которая предается таким милым детским забавам, что создает атмосферу праздника», – писал Людвиг в январе 1892 года маме Паулине. А Альфред, глядя на Людвига, возможно, думал о том, что, сложись судьба по-другому, и этот симпатичный молодой человек мог быть сыном его, а не Роберта.

Судя по всему, дядю и племянника сближали и профессиональные интересы – Альфред сначала поручил Людвигу оборудование для лаборатории в Сан-Ремо, затем доверил ему проведение ряда важных химических экспериментов. Наконец, Альфред решил поручить ему заказ прогулочного катера из алюминия, идея которого была подсказана ему другим племянником – Эммануилом.

Главный недостаток новогоднего праздника, как известно, заключается в том, что, сколько его ни затягивай, он рано или поздно кончается и надо возвращаться к повседневным делам. А этих дел, как обычно, было предостаточно. Жорж Ференбах, казавшийся таким верным и преданным ассистентом, наотрез отказался перебираться в Сан-Ремо, и надо было срочно искать ему замену. У Альфреда вначале возникла надежда заменить его Людвигом, но тот тоже отказался, и тогда он пригласил рекомендованного ему в Англии Хью Беккета, однако переписка с последним по поводу условий его работы явно затягивалась.

Вдобавок в Лондоне возобновился процесс по делу о кордите, и Альфреду пришлось поехать на берега Темзы, попросив прибыть туда и Эммануэля. Нобель был убежден, что правда на его стороне, а профессора Абель и Дьюар – жалкие плагиаторы, пытающиеся играть на лакунах в патентном праве, но одновременно он также хорошо знал, что правда и справедливость далеко не всегда побеждают в суде, особенно с учетом того факта, что Абель и Дьюар для английских судей – свои, а он то ли француз, то ли швед, то ли немец, то есть однозначно «темная личность», хотя и миллионер.

В январе 1892 года Альфреду пришло новое письмо от Софи Гесс, в котором та писала, что оказалась по горло в долгах и «заложила последнюю брошь». Он попытался было напомнить, что сообщил ей об окончании их отношений и с тех пор оказывал ей поддержку, причем весьма щедрую, исключительно из милости. «Ты не только доводишь меня до полного отчаяния, дорогой Альфред, но и вынуждаешь меня наложить на себя руки. И что произойдет с моим бедным ребенком, которого ждет такое горькое будущее?» – вопросила в ответном письме Софи.

И сердце Альфреда снова дрогнуло. Он начал с того, что попросил Софи прислать ему все неоплаченные счета, и был потрясен, когда увидел там, по его собственным словам, «миленькие статьи расходов на шампанское, бургундское, шерри, шартрез, бенедиктин, кюрасао и икру (57 бутылок вина и ликеров за 49 дней) – очень поучительно!».

По его подсчетам выходило, что Софи за последние четыре года потратила 450 тысяч франков – сумму, вполне сопоставимую с бюджетом какого-нибудь французского министерства. «Трудно представить, как тебе удается растратить столько денег, да еще и долгов наделать», – с раздражением писал он, вновь и вновь призывая ее к ответственности. Тем более что «теперь у тебя, как ты пишешь, есть доченька, которая приносит много радости».

Чтобы вытянуть уже бывшую любовницу из долгов, Альфреду пришлось нанять адвоката. Причем в письме к последнему он указал, что «у нее мозг пятилетнего ребенка в теле взрослого тридцати с лишним лет от роду». Чета Бруннер, кстати, предложила Альфреду назначить Софи опекуна. И не исключено, что видела себя в этой роли, но Нобеля эта идея, похоже, не вдохновила.

В том же феврале 1892 года Альфред получил письмо от Берты фон Зуттнер, в котором та сообщала, что «согласно Вашему пожеланию, деньги, которые перевели на наш счет, должны послужить нашему делу. Итак, я считаю, что распорядилась ими должным образом: оплачены все издержки, связанные с моей миссией в Риме, поскольку я убеждена, что эта миссия – часть нашего общего дела. Без Вашей дружеской поддержки трудно было бы осуществить эту поездку. Хорошо, что Вы не стали настаивать на внесении этих денег в кассу общества, в этом случае мне пришлось бы наделать много долгов…».

Дальше Берта выражала надежду на то, что он прогуливается по райским кущам европейской Ривьеры не в одиночестве, и выражала обеспокоенность тем, что он слишком занят работой, которая его убивает. «Будь я на Вашем месте, я бы отдыхала на побережье Средиземного моря (и не одна), сочиняя ради приятного отдыха, длинную поэму на английском языке…»

Упоминание о поэме, безусловно, было не случайно. Судя по всему, в те дни Альфред, старавшийся следить за литературными новинками, вновь почувствовал тягу к литературному творчеству и составил список из пятнадцати своих произведений, которые намеревался написать или закончить. В этом списке присутствуют уже знакомые стихотворение «Загадка» и роман «Сестры», ненаписанные или не дошедшие до нас произведения под названиями «Вера и неверие», «Сажа и спасение», «Смерть на шее», а также поэма «Любил ли я?», отрывок из которой приведен в книге Ингрид Карлберг:

Любил ли я?

Вопрос Твой пробуждает

В моем сознанье много чудных снов

О счастье, что мне в жизни не досталось,

И о любви, увядшей в юных днях.

Не знаешь ты, как высмеет реальность

Младого сердца идеальный мир,

Как мысли грустные, сомненья, неудачи

Отравят жизнь, и молодой душе

Откроется мир истинный внезапно,

О, не настань же этот час вовек.

Тем временем переписка с Бертой, организующей все новые антивоенные форумы и начавшей издавать журнал, который, как и ее роман, назывался «Долой оружие», продолжалась. Она сообщает ему о всех своих новых начинаниях, просит написать статью для своего журнала, и, судя по этим письмам, Альфред становится главным спонсором ее общественной деятельности. 22 апреля она присылает ему свою фотографию, сделанную на Берлинской конференции, и кокетливо пишет, что на ней «увы, я не очень похожа на себя, – это Вас позабавит и заставит задуматься, стоит ли серьезно воспринимать дела, связанные со мной…».

Следующее из сохранившихся писем датируется 2 июня, и в нем Берта в очередной раз выражает надежду, что они скоро увидятся. Из него также следует, что в предыдущих письмах они осуждали теорию Дарвина, и Нобель в одном из них назвал людей «свободными обезьянами» и «бескрылыми богами», на что Берта выразила надежду, что от животного начала люди уже избавились, а вот божественное у них все-таки осталось.

И дальше снова прорыв в очень личное: «Когда Вы будете в Вене? Когда я снова пожму Вашу руку? Вы пишете о моих “затуманенных возрастом глазах”? Не стоит. Подобные нам могут жить более или менее долго, однако старыми не становятся. Мне скоро будет 50 – в этом возрасте женщину раньше сжигали на костре как ведьму, но я действительно чувствую себя такой сильной, такой работоспособной…»

* * *

Это было то самое лето, когда Альфреда Нобеля наконец нагнал «Панамский скандал». Разумеется, мы не станем вдаваться во все подробности этого скандала – одной из самых грандиозных авантюр и афер конца ХIХ века, которой посвящено множество солидных и научно-популярных изданий. Скажем лишь, что изначально это была грандиозная пирамида, наподобие знаменитой пирамиды Мавроди, вкладчикам которой обещали огромные дивиденды и в которую оказалась втянута значительная часть населения Франции – акции Панамской компании покупали не только буржуа, но и многие простые работяги в надежде, что они принесут им богатство. Как и в любой пирамиде, поначалу дивиденды одним вкладчикам выплачивались за счет других, и строительство канала и в самом деле велось, так что афера прокручивалась почти девять лет – вплоть до 1889 года, когда прокладка канала наконец замерла.

Вскоре выяснилось, что касса Панамской компании пуста, и несчастные вкладчики не только не получат обещанные дивиденды, но и потеряли вложенные деньги, составлявшие нередко сбережения всей их жизни. В Париже шли бурные демонстрации с требованием вернуть народу деньги – на том основании, что афера официально поддерживалась депутатами Национального собрания и многими членами правительства, что и обусловило к ней такое доверие. Среди тех, кто в ней был активно задействован, как мы уже писали, значился и покойный компаньон Альфреда Нобеля Поль Барб, и вместе с ним по уши в этой афере погряз и динамитный консорциум – по меньшей мере его самый крупный, французский филиал. Так что неудивительно, что от него потребовали погашения части долгов компании. Известие об этом застало Альфреда на пути в Швецию, и он вынужден был с полдороги повернуть назад, в Париж.

Отец динамита, как уже понял читатель, очень не любил публичных скандалов, они всегда выбивали его из колеи, и потому он был отнюдь не против того, чтобы расплатиться и покончить с этим делом. Но тут выяснилось, что платить нечем, поскольку в кассе компании обнаружилась недостача в пять миллионов франков – поистине астрономическая, не вмещающаяся в сознание сумма, значительно превышавшая все активы и пассивы Альфреда, включая недвижимость. Получалось, что он в одно мгновение превратился из миллионера в нищего – и это, по сути дела, на старости лет, когда начинать что-либо сначала уже поздно!

Согласитесь, было, от чего впасть в панику, и именно в таком состоянии он отправил письмо в немецкое отделение динамитного треста, в котором просил принять его на работу простым химиком. Многие биографы считают, что это была просто горькая шутка, и не более того – на самом деле таким образом Альфред запрашивал помощь у немецких партнеров и в итоге ее получил. Но даже если это и так, то это была одна из тех шуток, в которой есть только доля шутки.

Начав разбираться в ситуации, Альфред быстро выяснил, что за разворовыванием денег в динамитном тресте стоял не только Эмиль Артон (прожженный жулик, один из тех, кто заправлял Панамской компанией, а после ее краха был назначен Барбом директором в динамитном консорциуме), но и люди, которым он все эти годы безгранично доверял – исполнительный директор Жильбер Легюэ, Жеоль Виан и Альфред Наке. Как оказалось, Легюэ в течение нескольких лет выписывал на имя Артона чеки компании на сотни тысяч франков, последний получал по этим чекам деньги в банке и половину отдавал Легюэ. Когда кассир треста понял, что происходит, и захотел доложить об этом Нобелю, его подкупили обещаниями резко повысить зарплату.

В итоге Артон сбежал, и французская полиция безуспешно искала его в течение нескольких лет, а Легюэ с кассиром были арестованы и оказались на скамье подсудимых, но Альфреду от этого было не легче. Правда, очень быстро выяснилось, что, во-первых, «динамитный скандал», как назвала все происходящее французская пресса, не затронул предприятия компании в других странах, так что Альфред по-прежнему оставался вполне состоятельным человеком, хотя и чуть менее богатым, чем прежде. В итоге юристы компании предложили выпустить облигации займа от имени треста и за счет полученных от их продажи денег покрыть долги. Это элегантное предложение решило все проблемы, так что вскоре настроение Альфреда улучшилось, и он снова стал с уверенностью смотреть в будущее.

Больше того – когда летом того же года в Баку вспыхнула эпидемия холеры, парализовавшая работу нефтяных приисков, Альфред, получивший об этом сообщение от Эммануила, заявил, что готов выделить 10 тысяч рублей на спонсирование бактериологических исследований Петербургского института экспериментальной медицины. Правда, при этом институт должен был не только искать средства борьбы с холерой, но и проверить некоторые его идеи в области медицины – например, идею использования углекислого газа для лечения туберкулеза и холеры. Понятно, что иначе как бредовым это предложение не назовешь, но когда исследования российских ученых показали, что оксид углерода никак исцелению больных туберкулезом не способствует, Альфред предложил попробовать для этой же цели соляную кислоту – разумеется, с тем же успехом.

Надо заметить, что в то лето, избавившись от страха финансового краха, Нобель буквально фонтанировал новыми идеями в области медицины, но все они были одна нелепее другой и выдавали в нем подлинного профана в этой области, каким он, понятное дело, и был, поскольку тот живой интерес, который он испытывал к новым открытиям этой области, никак не мог заменить образование в области медицины или по меньшей мере биологии.

Но вот одна идея, родившаяся у него летом 1892 года, была, безусловно, плодотворна и заслуживает внимания, поскольку, на наш взгляд, сохраняет актуальность и в наши дни. В письме некоему оставшемуся неизвестным дипломату Нобель писал, что эпидемии, наряду с войнами и стихийными бедствиями, остаются одной из главных угроз жизни людей во всем мире, включая и развитые страны. Следовательно, стоило бы учредить внушительную денежную премию тому, кто сможет как можно раньше выявить опасную инфекцию и разработает действенное средство по ее распространению – так, чтобы любую эпидемию можно было прекратить в самые короткие сроки. Любая, даже очень крупная сумма такой премии в итоге покажется ничтожной с учетом того, что будут спасены сотни тысяч жизней и продолжится нормальная работа экономики. Если какая-либо просвещенная страна выскажется в пользу учреждения такой премии, то у него нет сомнения, что к этой инициативе присоединятся и другие страны, и таким образом выплата премии не будет слишком обременительным делом, говорилось в заключение этого письма.

Судя по всему, это был тот самый первый случай, когда Альфреду Нобелю пришла идея премии за деяния на благо человечества, причем премии грандиозной, многократно превышающей все существующие на тот момент – чтобы к ее получению ученые стремились и из честолюбия, и из материальных соображений. Так что по большому счету день написания этого письма и можно считать днем «зачатия» Нобелевской премии.

* * *

В то долгое лето 1892 года в жизни Альфреда Нобеля произошел целый ряд приятных и в определенной степени поворотных событий, в немалой степени определивших оставшиеся ему три с небольшим года жизни. Одним из таких событий стало сообщение из Цюриха, что заказанная им алюминиевая моторная яхта длиной в 12 метров готова и ждет спуска на воду. Спуск этот состоялся на швейцарском озере (при этом Альфред в будущем планировал перевезти яхту в Сан-Ремо или в Швецию), а сама яхта получила название «Миньона» (Малышка).

Тут как раз подоспел очередной мирный конгресс, который на этот раз проходил в Берне, рядом с Цюрихом, Берта фон Зуттнер, как нетрудно догадаться, была одним из ее организаторов, и Альфред решил, что это – подходящий случай для того, чтобы наконец еще раз встретиться, а заодно прокатиться вместе на его новой яхте. В конце августа Альфред был уже в Берне, но явился на конгресс как простой зритель и лишь во время обеденного перерыва послал Берте с официантом свою визитную карточку. Разумеется, баронесса тут же поспешила в холл, где ее ждал Альфред. «Вы звали меня – вот я здесь!» – сказал он, как и полагается говорить истинному рыцарю своей прекрасной даме. «В конгрессе я участвовать не хочу, новых знакомств не ищу, лишь хочу послушать, что произошло к нынешнему моменту», – добавил он.

За этим последовало приглашение Берте и Артуру посетить Цюрих сразу по окончании конгресса и прокатиться по Цюрихскому озеру на «Малышке», которая произвела на Берту и ее супруга огромное впечатление. Берта фон Зуттнер потом не раз вспоминала об этой прогулке. Среди прочего, писала она в одной из своих статей несколько лет спустя, во время этой прогулки они обсуждали идею совместной книги, направленной против войн, мракобесия, несправедливости – словом, если использовать современный фразеологизм, книга должна была быть «за все хорошее против всего плохого». «Как и многие проекты, этот тоже остался нереализованным», – написала она. Но кто знает, может, это было и к лучшему.

Это была их последняя встреча, но интенсивная переписка между Альфредом и Бертой, разумеется, продолжалась и все последующие годы.

В письме от 29 августа баронесса благодарила Нобеля за щедрое пожертвование в 2000 франков, сделанное Австрийскому обществу борьбы за мир, и сообщает, что четверть этой суммы пойдет международному бюро. 9 сентября она отправила ему «несколько статей» и обещает время от времени присылать их дальше, «чтобы держать Вас в курсе нашего движения», и спешила добавить: «Ваш щедрый дар очень помог моему обществу, комитет горячо благодарит Вас за это. Газеты, по крайней мере некоторые из них, подавая эту новость, не замедлили отметить щедрость изобретателя, работающего на войну, и что он стал членом общества Мира».

Думается, читатель уже уловил в этих строках прозрачный намек на то, что общество будет радо и новым пожертвованиям от господина Нобеля.

Следующее письмо датировано 17 сентября, и к нему Берта прилагает один из докладов, прочитанных на конференции, «с тем, чтобы Альфред убедился, что и во Франции есть немало сторонников мира…».

27 сентября Берта пишет, что ее удручил несколько депрессивный тон последнего письма Альфреда. «Не будьте потрепанным – будьте свежим, каким вы были на борту “Миньоны”», – призывает она его и одновременно прилагает к письму брошюру, посвященную идее создания международного арбитражного суда, а заодно сообщает, что скоро пошлет сделанную по ее просьбе библиографию работ, посвященных борьбе за мир. Там же она сообщает, что намерена выполнить пожелание Альфреда и опубликовать вскоре некие стихи – вероятнее всего, ее собственные. «То, что вы проявляете к нашему делу интерес, делает меня счастливой», – добавляет Берта в конце письма, и хочется верить, что ее слова были вполне искренними.

Программным в этой переписке, вне сомнения, является письмо Альфреда Нобеля Берте фон Зуттнер, датированное 6 ноября 1892 года. К этому времени в его окружении появилась еще одна весьма значимая фигура – оставшийся без работы турецкий дипломат Николай Аристархи-бей, грек по происхождению, которому Нобель по просьбе земляков – трех шведских дипломатов – пообещал найти какую-нибудь работу. Бей оказался необычайно образованным и умным человеком, и Альфред предложил ему для начала писать для него аналитические обзоры о том, как продвигается в Европе дело борьбы за всеобщий мир, добавив, что если он убедится в перспективности этой идеи, то его не смутят никакие расходы.

Письмо от 6 ноября написано уже после получения первых аналитических обзоров от Аристархи-бея, которые укрепили скептицизм Альфреда по поводу возможности создания в обозримом будущем международного арбитража как инструмента для разрешения всех национальных конфликтов.

«…Решение такого суда может быть не выполнено, и в таком случае потерянное время обернется серьезным ущербом для той страны, которая не успела провести мобилизацию.… Поскольку решения суда носят рекомендательный характер, где гарантия исполнения их даже армиями тех стран, которые не вовлечены в конфликт?

Но можно смотреть на дело проще. Говорят, что нет ничего хуже, чем война. Следовательно, необходимо признать существующие границы и объявить, что тот, кто осмелится выступить, будет иметь дело с объединенной Европой. Это не означало бы разоружения, и я не уверен, действительно ли оно желательно. Новая тирания… движется во тьме, и кажется, вдалеке слышен ее грохот. Но мир, гарантированный уважением, которое мощь соединенных армий внушает нарушителю мира, скоро приведет к ослаблению напряженности. Год за годом мы будем наблюдать, как мощь различных армий будет медленно, но верно сокращаться, поскольку их существование будет оправданно только в тех странах, которые являются наполовину жертвами, наполовину убийцами», – говорится в этом письме.

На основе писем Нобеля к Берте фон Зуттнер ясно видно, что он одним из первых, а возможно и первым в мире понял две простые истины, на которых базируется современный миропорядок: Первая – дальнейшее развитие разных видов вооружений и появление оружия, угрожающего самому существованию человечества, сделает новую войну бессмысленной и потому будет играть роль сдерживающего фактора при паритете сил. И вторая – одним из главных факторов сохранения мира между странами является принцип нерушимости сложившихся границ и создание инструментов для наказания нарушителя.

Однако на Берту фон Зуттнер эти глубокие мысли Альфреда Нобеля, похоже, не произвели особого впечатления. В ответном письме, посланном накануне Рождества, она с иронией пишет о сомнениях «турецкого друга» Нобеля и заявляет, что проблема возможного неисполнения решений арбитражного суда борцам за мир хорошо известна и решаема, и предлагает посмотреть статью на эту тему в бюллетене конгресса. «Да, предстоит еще упорная борьба с подлостью, но знать, что ты среди самых лучших, самых благородных и справедливых своего времени – безмерно приятное чувство!» – с пафосом восклицает прекраснодушная Берта в этом письме, явно не сознавая резонность доводов Альфреда. Но стоит заметить, что именно этот пафос вдохновил последнего на новую идею, являющуюся, по сути, развитием той, которая родилась у него во время эпидемии холеры, и перед новым, 1893 годом он поспешил поделиться ею с Бертой.

«В своем завещании, – написал он, – я хотел бы выделить часть своего состояния для премии, которая будет присуждаться раз в пять лет (скажем, в общей сложности шесть раз, ибо, если нам не удастся реформировать нынешнюю систему за 30 лет, мы неизбежно впадем в варварство) тому мужчине или женщине, кто сделал более всего для мира в Европе».

Как видим, идея Нобелевской премии начала все больше и больше выкристаллизовываться; ее зародыш на глазах приобретал очертания будущего младенца. Однако Берту, похоже, и эта идея совершенно не вдохновила. «Те, кто трудится во имя дела мира, не нуждаются в вознаграждении, им нужны ресурсы», – написала она в ответ. Слова эти звучат несколько цинично, поскольку ресурсы – это те же деньги, которыми ее столь щедро снабжал по дружбе Альфред Нобель.

Но слова о завещании прозвучали в письме, безусловно, не случайно. Чем ближе Альфред подходил к своему 60-летию, тем настойчивее становились мысли о приближающейся смерти и необходимости составить завещание.

И в начале 1893 года Альфред Нобель засел за составление нового варианта завещания.

Глава девятая

Переломный возраст

Но у кого найдется время, чтобы читать биографии, и кто настолько наивен и очарователен, чтобы проявлять к ним живой интерес?

Альфред Нобель

14 марта 1893 года в особняк Нобеля на Малахов было приглашено четверо его добрых знакомых и, что примечательно, соотечественников: изобретатель Торстен Нурденфёльд со своим братом, физиотерапевт и председатель парижского Шведско-норвежского землячества Сигурд Эренборг и еще один член этого землячества, норвежец, имя которого история для нас не сохранила. Этим четверым предстояло присутствовать на зачитывании текста завещания Альфреда Нобеля, чтобы потом при необходимости выступить в качестве свидетелей его подлинности.

Вот как пересказывает текст этого завещания Ингрид Карлберг: «В документе, выложенном в тот день на стол в его доме на авеню Малакоф, Альфред Нобель отказался от указания конкретных сумм. Вместо этого он разделил свое состояние на процентные доли. Пятая часть отводилась двадцати двум родственникам и друзьям, названным поименно, неизвестно, каким именно. Помимо этого, небольшие доли выделялись Шведско-норвежскому обществу в Париже и Австрийской организации борьбы за мир Берты фон Зуттнер, а также Стокгольмской высшей школе и Стокгольмской больнице. Упоминался и Каролинский институт (КИ) в Стокгольме, но тут у Нобеля имелись подробные инструкции, как использовать средства. КИ должен был создать фонд и каждые три года распределять прибыль в качестве «награды за наиболее значимое и революционное открытие или изобретение в области физиологии и медицины»[82].

Когда это было сделано, оставалось еще почти две трети состояния. Эти средства Альфред Нобель желал передать Академии наук в Стокгольме. Он распорядился отложить их в специальный фонд, в этом случае проценты с капитала должны были каждый год распределяться в качестве премии «за наиболее важные и наиболее революционные открытия или достижения в области науки и прогресса в самом широком понимании». Физиология и медицина сюда не входили, так как для них учреждалась отдельная премия, но в целом он призывал Академию наук мыслить широко. Альфред внес только одно ограничение, с явным намеком на Берту фон Зуттнер: при выборе лауреатов Академии наук предписывалось «обратить особое внимание» на тех, кому удалось вызвать отклик на идею европейского мирного трибунала».

Самое странное в том периоде жизни Альфреда Нобеля заключается в том, что мысли о смерти в это время сочетались у него с необычайными приступами жизнелюбия и творческой активности. В его мозгу, по собственному признанию, вертелись одновременно тысячи идей, ряд из которых, безусловно, были весьма продуктивны. В составленном им списке своих замыслов, который он назвал «Испытать и развивать», насчитывается 96 химических и технических проектов, «местное тепловое излучение как лекарство», «телеграф с невидимыми знаками», выяснение вопроса, «не будет ли введение крови выздоровевшего от скарлатины и тифа вакциной от этой болезни», создание искусственных алмазов, «введение на юге ледяных погребов», создание искусственной резины и кожи из нитроцеллюлозы, искусственного шелка и т. д. – всего просто не перечислить.

А также, само собой, проекты создания различных новых видов вооружений. В том числе «летающей торпеды», по сути дела, ракеты, несущей на себе разрушительную боеголовку, над созданием которой Альфред начал работать весной 1893 года вместе с шведским отставным офицером Вильхельмом Унге. Причем Альфред так увлекся этим проектом, что решил прибрести полигон для испытаний ракетной техники в родной Швеции. «Было бы очень жаль, если бы я сейчас испустил дух, ибо у меня в работе интересные начинания», – писал он в те весенние дни.

В апреле в Сан-Ремо прибыл профессор Каролинского института Аксель Кей, с тем чтобы согласовать с Альфредом траты из фонда имени его матери Андриетты, а Нобель поделился с ним своими идеями в области развития медицины. Сохранившиеся письма Кея жене свидетельствуют, что он был поражен не только простотой и непритязательностью великого изобретателя, разительно контрастировавших с роскошью его дома, изысканностью поданного в честь гостя обеда, винами, сигарами и всем прочим, но и оборудованием его лаборатории, а также той колоссальной творческой энергией, которую он излучал. Судя по всему, Альфред поделился с профессором Кеем своей идеей попробовать провести переливание крови у животных, перерезав артерии и соединив их напрямую друг с другом, провести детальное исследование функций селезенки, а также найти корреляцию между уровнем токсинов в моче и различными заболеваниями. Отметив, что в двух последних его прожектах было рациональное зерно, что, видимо, и подтвердил шведский профессор.

Эммануил Нобель, посетивший дядюшку в Париже летом 1893 года, также был восхищен как тем, насколько тот был в курсе новейших открытий в области медицины, физиологии, физики и химии, а заодно и всех литературных бестселлеров, так и огромным множеством замыслов в самых разных областях, которые «сыпались» из дяди, как из рога изобилия. После встречи с Альфредом он чувствовал себя опустошенным, а все окружающие люди казались ему скучными и глупыми, пигмеями по сравнению с гигантом, причем он прекрасно сознавал, что и сам является одним из этих пигмеев. Альфред между тем попросил племянника, чтобы в знак благодарности за полученное пожертвование Петербургский институт проверил бы его идеи в области медицины, не забыв добавить, что они были одобрены таким светилом науки, как Аксель Кей.

Этот период творческого подъема коснулся не только изобретательской деятельности, но и давней тяги Альфреда к литературе. Видимо, под влиянием встречи с путешественником Свеном Хедином, которому он пожертвовал 2000 франков на поездку по Азии, Нобель засел за роман «В дебрях светлой Африки», который должен был представлять собой полемику с нашумевшей в начале 1890-х годов книгой английского колонизатора Генри Стэнли «В дебрях Африки».

Художественные достоинства дошедших до нас фрагментов романа, как и все остальное литературное творчество Альфреда, оставляют желать много лучшего, однако, судя по всему, он должен был стать не столько художественным произведением, сколько его личным политическим манифестом, чем-то вроде «Долой оружие!» Берты фон Зуттнер.

Главный герой романа по имени Авенир предполагался как «альтер эго» автора. Левый либерал, он резко выступает против передачи больших состояний по наследству, поскольку «получить что-то без усилий всегда, по сути своей, вредно», и многие наследники больших состояний в итоге оказываются несчастными. Кроме того, его герой ратует за общее избирательное право для мужчин и для женщин, но тут же вводит одно важное ограничение – образовательный ценз. Таким образом, по его мнению, правом избирать и быть избранными могли только «образованные граждане». Сам Альфред, напомним, высшего образования не имел, но если был бы введен специальный «предвыборный экзамен» на общую эрудицию и уровень интеллекта, то без сомнения с легкостью бы его сдал.

Авенир также выступает за максимальную свободу прессы и президентское правление, правда, подвергающееся постоянной критической проверке губернаторов, а также за всеобщее образование и пенсионное обеспечение для детей, стариков, инвалидов и вообще людей, которые по тем или иным причинам не могут работать. Из всего этого становится понятным, почему Альфред Нобель сам себя называл «умеренным социал-демократом» – он и в самом деле был таковым, а многие идеи, изложенные в набросках романа «В дебрях светлой Африки», особенно идея достойного прожиточного минимума для всех граждан, были поистине революционными и намного опережали свое время.

* * *

Накануне 60-летия Альфреда Нобеля Берта фон Зуттнер решила использовать эту дату для того, чтобы поместить в каком-нибудь влиятельном издании большую статью о его жизненном пути и выдающихся достижениях. Но главным в статье должно было стать то, что она представила бы создателя динамита горячим сторонником борьбы за мир и ее спонсором, а это, в свою очередь, должно было способствовать росту авторитета ее движения, а заодно и привлечь к нему новых спонсоров такого же масштаба.

Для реализации этой цели Берта связала Альфреда с казначеем французского движения борцов за мир Аристидом Риффелем, который был журналистом и изобретателем в одном лице; давно уже пристально следил за деятельностью Нобеля и даже заготовил черновик юбилейной статьи о нем. Альфред согласился на встречу с Риффелем, но во время встречи они в основном говорили об изобретениях, способствующих прогрессу человечества. Когда разговор зашел о перспективах воздухоплавания, Риффель заговорил о воздушных шарах и дирижаблях, но Нобель и тут продемонстрировал свою прозорливость, заявив, что верит в будущее аппаратов тяжелее воздуха, которые подобно птицам, будут летать с огромными скоростями с неподвижными крыльями. Впоследствии эта полемика между ними продолжилась в переписке, и Альфред Нобель настаивал на своем. «То, что могут птицы, может сделать и человек», – написал он в одном из этих писем.

В итоге статья была опубликована в «Ле Фигаро» 16 ноября 1893 года, уже после дня рождения изобретателя, но зато на самом почетном месте – в левом углу первой страницы, так что не заметить ее было невозможно. Статья, увы, получилась плохая – слишком паточная, пафосная, отдающая откровенным заказом и лизоблюдством.

Это было время, когда в Европе анархисты совершали один кровавый теракт за другим, но так как они по своим взглядам были близки к социал-демократам, то последние (включая Берту фон Зуттнер) отнюдь не спешили их осуждать за эти преступления, а левые издания пусть не напрямую, но косвенно даже выражали им свою поддержку. Однако консервативные газеты ратовали за жесткую борьбу с террором и одновременно за ограничение использования динамита, из которого изготавливалось большинство бомб для терактов.

Так как для Риффеля, находившегося под сильным влиянием Берты фон Зуттнер, крайне важно было представить Нобеля как сторонника дела мира, то он начал свою статью следующими словами: «Каждый раз, когда где-то происходит теракт с использованием динамита, один человек глубоко огорчается и скорбит, поскольку сам он большой противник насилия: это изобретатель динамита, шведский инженер Альфред Нобель». Далее Риффель уверял читателей, что, создавая динамит, Нобель верил, что он будет использоваться исключительно для строительства и других мирных целей, и теперь с болью наблюдает, как его изобретение используется для убийства. Но если задуматься, продолжал Риффель, то изобретение динамита принесло человечеству куда больше пользы, чем вреда, и представлял Нобеля как космополита, который в беседе с ним якобы сказал, что мечтает упразднить все армии (что уже было откровенной ложью). Заканчивалась статья словами: «Вот почему об изобретателе динамита, как и о любом другом изобретателе, следует говорить: “Это благодетель человечества”», что, увы, тоже было слишком высокопарно.

Истина заключается в том, что чем меньше оставалось времени до его 60-летия, тем меньше Альфреду Нобелю хотелось каким-либо образом его отпраздновать. Как это бывает со многими, само число 60 раздражала его, так как означало наступление старости, а стариком он себя, несмотря на множество хворей, не чувствовал. То, что он представлял себя таковым в письмах к Берте, друзьям и племянникам, было не более чем своего рода кокетством.

Но вот решение Уппсальского университета присвоить ему звание почетного доктора явно порадовало человека, никогда не придававшего значения наградам и хранившего свои медали в коробке из-под обуви. «Истинные победы нового времени – победы над грубостью и невежеством – брали свое начало в университетах, и каждый мыслящий человек должен прославлять их вклад. Мне будет приятно сделать это в Уппсале», – написал он в ответном письме, выражая глубочайшую благодарность за этот «почетнейший, но незаслуженный титул».

В то же время на просьбу руководства университета прислать свою автобиографию Альфред ограничился краткой ироничной запиской: «Подписавшийся родился 21 октября 1833 г., учился в частной школе, в высшей школе не учился, занимался прикладной химией, в частности, взрывчатым веществом, которое известно сегодня как динамит, бездымный порох, баллистит. С 1884 г. – член Шведской королевской академии наук».

* * *

Главным событием осени 1893 года для Альфреда Нобеля, в значительной степени определившим все последующие события, стало, вне сомнения, появление в его жизни Рагнара Сульмана (1870–1948).

По признанию самого Сульмана, его жизнь с раннего детства была незримыми нитями связана с семьей Нобелей. Еще в 1860-х годах его мать подружилась с сестрой Иммануила Нобеля фрау Эльде, а та, в свою очередь, познакомила Альфреда с кузеном матери Рагнара Юханом Вильхельмом Смиттом – тем самым, который стал его компаньоном при создании нитроглицериновой компании. Рассказы Смитта о создании новых взрывчатых веществ в итоге побудили Рагнара избрать карьеру химика. Начав учебу, он несколько лет летом подрабатывал подмастерьем на фабрике взрывчатых веществ Нобеля в Винтревике, где несколько раз был свидетелем внезапных визитов Альфреда на это предприятие, и того, с каким уважением отзываются о нем рабочие. Кроме того, он был однокурсником сына Роберта Людвига.

Затем во время одних из летних каникул он сумел получить бесплатный билет на построенный в Швеции танкер, предназначенный для перевозки нефтепродуктов по Каспийскому морю. Проделав путь по Неве, Ладоге, Мариинскому каналу и Волге, Рагнар оказался в Баку, где посетил предприятия «Бранобеля» и познакомился с Робертом Нобелем и его старшим сыном Яльмаром. Из Баку он отправился путешествовать пешком по Кавказу, и так все его попытки объяснить местным жителям, кто он по национальности, оставались безуспешными, то Сульман говорил, что он из той же страны, что и Нобель. «А, так ты нобельский!» – слышалось обычно в ответ, и с тех пор Сульман на вопрос кавказцев, кто он такой, привычно отвечал: «Я – нобельский!»

По окончании Технологического института в 1890 году Сульман начал работать на динамитном заводе Дюпона, а в 1893-м стал вдобавок сотрудником шведского павильона на время Всемирной выставки в Чикаго. В Штатах перед молодым химиком открывались блестящие перспективы, но тут Сульман заболел воспалением легких, и обеспокоенные родители стали настаивать на его возвращении в Европу. Встал вопрос, где в Европе он найдет работу, и тогда Вильхельм Смитт написал письмо Альфреду Нобелю с вопросом, не найдет ли он местечка для молодого шведа, имеющего химическое образование и опыт работы в США, то есть свободно владеющего английским языком, сносно говорящего на немецком и немного на французском. Нобель, давно уже искавший толкового секретаря, владевшего языками, ответил, что готов дать протеже Смитта это место с жалованьем 5000 крон в год, но при условии, что молодой человек приступит к работе немедленно.

Этот обмен письмами происходил в сентябре 1893 года, а в октябре Рагнар Сульман уже постучал в дверь особняка на Малахов. Первым заданием, которое он получил от нового босса, было разобрать и составить каталог его библиотеки, которая, похоже, пребывала в полном беспорядке. Рагнар энергично принялся за дело и буквально за несколько дней разделил художественную и научно-техническую литературу, затем рассортировал последнюю по отраслям, а художественные произведения – по языкам. Его поразило разнообразие вкусов и интересов Альфреда – они включали в себя как классическую, так и современную шведскую, датскую, английскую, французскую и русскую литературу. Вслед за этим Сульман принялся за упорядочивание и составление каталога личного архива босса, на что у него ушло несколько лет.

Хотя в особняке было достаточно места, Нобель не спешил сближаться со свежеиспеченным секретарем и снимал для него комнату в отеле неподалеку. Однако обедали они вместе в столовой его особняка – Альфред явно давно нуждался в постоянном застольном собеседнике, и когда тот наконец нашелся, произносил за столом один спич за другим и рассуждал на самые разные темы. Очень быстро Рагнар Сульман понял, что взгляды его шефа совершенно не совпадают с его собственными. «Он хочет, как он говорит, отменить четыре вещи: религию, национальность, наследство и брак», – писал Рагнар родителям, подчеркивая, что подобные воззрения для него совершенно неприемлемы, но он пытается это не афишировать. Как-то Альфред вновь начал иронизировать над верой в Бога и церковью, и тогда Рагнар в ответ прямо заявил, что является человеком верующим и терпеть не может, когда глумятся над его идеалами. «В тот момент я окончательно решил принять его на работу, так как увидел, что это человек, готовый постоять за то, что считает правильным», – рассказывал впоследствии Нобель.

Вскоре стало ясно, что как секретарь Сульман не оправдывает его надежд, так как недостаточно хорошо владеет языками, чтобы вести деловую переписку, но вот как молодой ученый он казался Альфреду перспективным, и потому уже в ноябре он отослал Сульмана в Сан-Ремо – в качестве еще одного, вдобавок к Хью Беккету, сотруднику лаборатории. И, надо сказать, Рагнара эта работа устроила куда больше, чем секретарская.

При этом если Беккету было поручено усовершенствование баллистита и разработка новых запалов для промышленных взрывов, то Сульману достались «гражданские» проекты – Нобель надеялся с его помощью довести до ума свою идею синтеза искусственных каучука и кожи на основе нитроцеллюлозы, и таким образом стать основателем новой, теперь уже чисто гражданской отрасли. И хотя в итоге этот замысел не был реализован, а полученные в его лабораториях образцы оказались крайне низкого качества, но Альфред Нобель и здесь находился на верном пути и, вероятно, в итоге получил бы патент на производство искусственных кожи и резины. Во всяком случае, многие его наработки по производству кожзаменителя и линолеумного покрытия были использованы спустя много десятилетий, в годы Второй мировой войны.

Именно благодаря воспоминаниям Рагнара Сульмана и его письмам мы знаем, каким Альфред Нобель был в работе. А был он почти точной копией своего отца Эммануила Нобеля – зачастую необычайно авторитарным, требовавшим, чтобы ассистенты Сульман и Беккет беспрекословно выполняли его указания и не проявляли инициативы. Как и в Париже, в Сан-Ремо Сульман жил на съемной квартире, но часто получал приглашения от Нобеля на ужин на его вилле. Сульмана такие застолья тяготили по целому ряду причин. Во-первых, он чувствовал себя неловко рядом с непосредственным начальником, который вдобавок был намного старше, явно умнее и талантливее его. Во-вторых, его выводили из себя перепады в настроении Альфреда: если все шло по плану, то он пребывал в отличном настроении и всячески демонстрировал свою симпатию ко всем окружающим. Но стоило эксперименту пойти не так, как ему хотелось, или навалиться невзгодам, Нобель превращался в «комок нервов» и начинал вести себя непредсказуемо. Мог, рассуждая на ту или иную тему, вдруг впасть в ярость, и в этот момент лицо его пугающе багровело, и все это, так или иначе, изливалось на Рагнара.

Сам Сульман считал, что Нобель приглашает его разделить с ним трапезу, поскольку тоскует по родине и общение на родном шведском языке доставляет ему удовольствие. Он не понял, а возможно и понял, но слишком поздно, главное: Альфред быстро привязался к нему, видя в нем одновременно и сына, и младшего друга. Одновременно он оставался скрупулезно честным работодателем. К примеру, в начале декабря, когда стало ясно, что Сульман принят в команду Нобеля и останется в ней и дальше в том или ином качестве, Альфред попросил Рагнара сообщить, во сколько ему обошелся переезд из США, чтобы он мог компенсировать ему эти расходы. Несмотря на то что Сульман сообщил, что приехал из Америки бесплатно, так как получил билет на пароход в качестве репортера газеты «Афтонбладет», Нобель все равно вручил ему чек на 300 фунтов – ту сумму, которую он заплатил за переезд из Англии в Сан-Ремо Беккету.

* * *

Зима 1893/94 года выдалась для Альфреда напряженной. С одной стороны, он готовился к судебному процессу в Великобритании: хотя формально он, после того как перевел свой патент на компанию, и уже та подала в суд против государственного завода за кражу патента, в суде участвовать был не должен. Тем не менее для него это было делом чести, и он решил выступить в качестве свидетеля. Шансы на выигрыш были невелики: трудно было представить, что английские судьи признают его правоту, пойдя против не только двух своих соотечественников, но и, по сути, интересов своей страны. Однако неожиданно на его сторону в этом деле встали ряд журналистов и членов парламента. Один из них назвал дело «кордитным скандалом» и открыто обвинил профессоров Абеля и Дьюара в краже изобретения Нобеля. Другой заявил, что профессора извлекают личную выгоду из своей работы в комитете по взрывчатым веществам, то есть обвинил их в коррупции.

Одновременно с подготовкой к суду Нобель решил приобрести убыточное сталелитейное предприятие «Бофорс» в шведском Вермланде, чтобы со временем превратить его в огромный полигон для обкатки своих изобретений, включая и ракетную технику. В письме совету директоров «Бофорса» он сообщал, что планирует построить на принадлежащей компании территории, в усадьбе Бьёркборн большую лабораторию, которую будет финансировать из своих личных средств, все мастерские компании будут – со временем, разумеется, – реорганизованы, но сворачивать деятельность ни одной из них он не собирается, так что рабочие могут не беспокоиться за свои места. Составить проект и все чертежи будущей лаборатории в Бьёркборне он поручил Рагнару Сульману, и тот с энтузиазмом принялся за дело – такая работа была ему явно по вкусу.

Кроме того, теперь, когда он мог себя обеспечивать, Рагнар решил, что пришло время для его женитьбы на Рангхильд Стрём, с которой он познакомился на даче своей матери летом 1892 года, сразу же по уши влюбился, и осенью того же года они обручились. Накануне Нового, 1894 года Рагнар рассказал боссу о том, что на родине его ждет невеста и он хотел бы в январе взять отпуск и поехать в Швецию, чтобы начать приготовления к свадьбе. Альфред в ответ пригласил его «для обсуждения вопроса об отпуске» на «дружеский ужин» с присланными из Петербурга сибирскими рябчиками. «Да, господин Сульман, не будь я таким болезненным в юности, я поступил бы точно так же», – сказал он, выражая одобрение его планам о женитьбе. Вслед за этим он удовлетворил просьбу Сульмана об отпуске, обусловив свое разрешение тем, что он появится в «Бофорсе» одновременно с ним. Кроме того, он подарил Рагнару в честь будущей женитьбы 25 акций динамитного треста.

Сульмана необычайно тронул этот щедрый дар, и после этого еще существовавший в их отношениях лед начал таять, хотя до конца так и не растаял: Рагнар продолжал робеть перед Альфредом Нобелем, долго не мог привыкнуть к его требованию общаться на «ты» и, даже когда поневоле вынужден был ему следовать, чувствовал некоторую неловкость, хотя Нобель, наоборот, делал все, чтобы разбить существовавшую между ними стену, так как обычно (если не считать редких вспышек гнева и недовольства) был очень демократичен в общении с подчиненными. Впоследствии Сульман очень жалел об этой своей скованности, о том, что избегал вызова Нобеля на откровенность, и с улыбкой вспоминал, как он обратился к Альфреду, прибавив к его фамилии слово «доктор», и тот в ответ расхохотался и попросил никогда больше не обращаться к нему с этим титулом.

В своих воспоминаниях Сульман пишет, что в канун 1894 года у Нобеля усилились головные боли, приступы мигрени следовали один за другим, как это бывает при депрессиях, временный прилив сил и эйфория сменялись тяжелейшим упадком сил и настроения, так что он нередко работал с обмотанными вокруг головы влажными полотенцами со льдом, которые ему постоянно меняли. «Чтобы отдохнуть и отвлечься, Нобель довольно часто совершал прогулки в конном экипаже. Он ценил езду и нарядные экипажи; и в Сан-Ремо, так же как до этого в Париже, а после в Бьёркборне, он держал конюшни с породистыми лошадьми. Иногда он приглашал в эти поездки обоих своих ассистентов, а несколько раз меня одного. В этих последних случаях в разговоре со мной он переходил на шведский, тогда как в присутствии Беккета всегда использовал английский. Должно быть, Нобелю доставляло удовольствие для разнообразия возвращаться к родному языку», – вспоминал Сульман об этих днях.

Новый, 1894-й год начался для Альфреда с возвращения сердечных приступов. Затем пришло горькое сообщение из Петербурга о том, что в расцвете сил от диабета скончался его племянник Карл. И, наконец, надо было ехать на процесс в Лондон – невзирая на приступы мигрени и проблемы с сердцем.

На процессе, как изначально Нобель и опасался, основной спор свелся не к существу дела, а к второстепенному вопросу, о каком именно виде целлюлозы идет речь в патенте Нобеля, а о какой – в патенте Абеля – Дьюара. Нобель указал в патенте «нитроцеллюлозу известного растворимого качества», а британские профессора указали в патенте «нерастворимую нитроцеллюлозу». Все попытки Альфреда доказать в качестве свидетеля, что никакой особой разницы между растворимой и нерастворимой нитроцеллюлозой нет, а также демонстрация документов и зачитывание писем Абеля и Дьюара, как и ожидалось, не произвели на судью никакого впечатления, и в вердикте он написал, что «между двумя продуктами существует доказанная разница». Нобель был в бешенстве и заявил, что лучше было сразу сыграть в «орла» и «решку», чтобы решить, кто прав в данном деле, чем тратить столько времени и денег на процесс.

Слабым утешением стало появление в лондонской газете «Пэлл-Мэлл газетт» статьи о процессе, в которой говорилось буквально следующее: «Мистер Нобель в своем общении с комитетом по взрывчатым веществам никак не мог предполагать, что имеет дело с потенциальными соперниками, претендующими на патент. Зачитанные письма были дружескими и задушевными, и ни один человек не мог бы на их основании сделать вывод, что сэр Ф. Абель и профессор Дьюар сами вынашивают планы запатентовать это изобретение, когда они хвалили качества баллистита, поощряли изобретателя и предлагали пути совершенствования».

* * *

Залечивать полученную на процессе душевную травму стареющий Альфред поехал на родину. В конце января 1894 года он выложил ровно миллион крон наличными за весь пакет обыкновенных акций «Бофорса» номиналом в 1,5 миллиона крон, а также еще 700 тысяч крон за привилегированные акции и, таким образом, стал, по сути, единственным владельцем компании. 17 февраля в этом качестве он появился в «Бофорсе», где его ждали две комнаты во флигеле усадьбы, обставленные по его же просьбе предельно скромно – кроме платяного шкафа, кровати, стола и книжной этажерки, там ничего не было. Рагнар Сальман вопреки обещанию задержался на день, но Нобель простил ему это опоздание.

19 февраля на внеочередном общем собрании акционеров «Бофорса» были улажены все необходимые формальности: Альфред Нобель был принят в состав правления и избран его председателем. Вскоре после этого произошла первая серьезная размолвка между Нобелем и Сульманом: Альфред обвинил своего верного ассистента ни много ни мало в шпионаже. Все началось с того, что один из членов правления «Бофорса» рассказал Альфреду о недавно опубликованной в одной из шведских газет статье о перспективах создания искусственного шелка. Причем Альфреду при пересказе показалось, что речь идет о технологии, очень похожей на ту, которую он вместе с Сульманом попытался создать в Сан-Ремо. Поскольку в самом начале года в Сан-Ремо появился вместе со своим старшим сыном тот самый Смитт, по рекомендации которого Сульман был принят Нобелем на работу, последний заподозрил, что Рагнар разболтал родственнику его секреты, или, того хуже, специально за ним шпионит. Тот, разумеется, начал убеждать Альфреда, что ни словом, ни полсловом не обмолвился в беседах со Смиттом, чем они занимаются в лаборатории, но, похоже, Нобель окончательно убедился в том, что зря накинулся на ассистента, только после того, как Сульман разыскал выпуск газеты с той злополучной статьей и показал Нобелю, что в ней идет речь о первой попытке создания искусственного шелка, предпринятой французским химиком Шардонне.

Далее Рагнар пишет, что после этого случая «Нобель полностью успокоился» и «никогда ни в чем меня не подозревал и, более того, несколько раз сильно корил себя за то, что такое могло вообще прийти ему в голову». Однако это не отменяет того факта, что после плагиата Абеля и Дьюара Альфред вообще стал крайне подозрителен и почти в каждом, с кем знакомился, видел человека, способного украсть его изобретательские секреты.

Из Швеции он вернулся в Сан-Ремо, предварительно отправив Сульмана в Стокгольм, чтобы он под руководством Аларика Лидбека провел химический анализ мочи пациентов, больных лихорадкой, заболеваниями почек и сифилисом. В Сан-Ремо Сульман вернулся лишь в марте и мгновенно оказался по уши завален работой по проведению новых экспериментов с каучуком, кожзаменителем и искусственным шелком. Но Сульман признается, что его не только устраивала, но и нравилась такая жизнь, полная самой различной по характеру работы и поездок с одного конца Европы на другой.

Кстати, по возвращении в Сан-Ремо Сульман узнал, что Альфред приобрел находившуюся рядом с его владениями большую виллу, хозяин которой, итальянец по фамилии Росси, непрерывно писал жалобы по поводу якобы огромного риска, которому подвергались соседи Нобеля из-за проводимых им в своем поместье экспериментов со взрывчаткой. Это была явная ложь: в той лаборатории Нобель со взрывчатыми веществами практически не работал. Росси инициировал свои письма с целью заставить Нобеля купить у него виллу, причем, разумеется, по выгодной для него цене. В конце концов Нобелю все это надоело, и он в самом деле купил виллу Росси. Сульман по приезде застал его как раз после этой покупки несколько смущенным: во-первых, Альфреду было явно неловко от того, что он поддался, по сути дела, шантажу и капитулировал, а во-вторых, новая вилла ему была совершенно не нужна, и он просто не знал, что ему делать с этим домом из двадцати комнат с прилегающим к нему парком, плавно спускавшимся к роскошному пляжу. Правда, через несколько дней Альфред появился в лаборатории и объявил: «Я, наконец, придумал, как нам поступить с виллой Росси. Мы прекрасно можем использовать ее для переодевания во время наших купаний там, внизу!»

Сульман признаёт, что в качестве «кабинки для переодевания» вилла так и не нашла особого применения и простояла пустой до самой смерти Нобеля. Правда, в 1896 году он заказал для нее в Париже меблировку, видимо, намереваясь предложить виллу в качестве резиденции королю Швеции Оскару II во время его визитов в Италию. Но в декабре 1896 года Нобель умер, так что заказ мебели пришлось отменить. Купаться в море у Рагнара, кстати, не всегда получалось, так как он был по горло загружен работой в лаборатории – впрочем, не он один.

«Рагнар оказался далеко не единственным, кого Альфред Нобель постоянно загружал работой. В Стокгольме Вильхельм Унге продолжал работать над “летающими торпедами”, в Париже шведский мастер по производству инструментов получил от Альфреда задание усовершенствовать последнее изобретение Томаса Алвы Эдисона – фонограф. Альфред считал, что слой политуры на валике улучшил бы качество звука, и заказал аппарат в компании Эдисона», – пишет Ингрид Карлберг о тех напряженных днях весны 1894 года.

Той же весной 1894-го, сообщает Сульман, когда эксперименты с синтетическим каучуком и кожзаменителем начали давать обнадеживающие результаты, Нобель премировал Сульмана и Беккета 25 десятифунтовыми акциями своего динамитного треста. Затем произошла крайне неприятная для Сульмана история: во время получения им фталевой кислоты, когда Нобель стоял рядом и наблюдал за экспериментом, из-за не слишком тщательного монтажа оборудования Рагнаром горячий раствор едкого калия протек из резиновой трубки на брючину Альфреда. Понятно, что брюки были непоправимо испорчены, и Нобель обрушился на ассистента с упреками, а затем в явном раздражении вышел из лаборатории. Сульман ожидал после этого увольнения, со страхом ожидая появления Альфреда, но тот… исчез. Впоследствии выяснилось, что сразу после этого случая он уехал на неделю обретать душевное равновесие в казино Ниццы и Монте-Карло, а когда вернулся, никогда больше не вспоминал о случившемся.

Нужно заметить, что вряд ли дело было в оплошности Рагнара во время эксперимента – причин, по которым Альфред утратил душевное равновесие весной и летом 1894 года, было больше чем достаточно.

Глава десятая

Личное и общественное

Альфред Нобель сожалел о том, что его изобретение, динамит, было использовано в унизительных целях, отсюда и создание им Нобелевской премии как гуманистического противовеса разрушительной силе его гения.

Воле Шойинка[83]

Одну из этих причин звали Софи Гесс, с которой, как ни странно, Альфред, видимо, продолжал поддерживать какие-то отношения и «помогать материально».

Читатель этой книги помнит, что Нобель нанял для Софии адвоката, чтобы вытащить ее из долгов. Дело кончилось тем, что Софи уложила этого адвоката в постель, после чего они вместе стали тратить деньги Альфреда. И сестра Софи, и ее отец писали Альфреду, что та продолжает транжирить огромные суммы на наряды, заказ дорогих вин, развлечение в ресторанах и т. д. Поняв, что дальше так продолжаться не может, в июне 1894 года Альфред Нобель последовал совету родственников своей содержанки и назначил ее опекуном директора динамитной фабрики в Вене Юлиуса Хейндера, о чем Софи была извещена как в частном письме, так и официально – через небольшие объявления в австрийских газетах.

Рагнар Сульман пишет, что решение о назначении опекуна отнюдь не было спонтанным, а стало результатом долгих переговоров с адвокатами кредиторов Софи, в результате которых стороны сошлись на том, что Нобель положит на счет в венгерском банке 150 тысяч австрийских флоринов, а на набежавшие на эту сумму проценты 6000 флоринов будут идти на личные нужды Софи, а оставшаяся часть – на погашение ее долгов.

Когда Юлиус Хейднер лично явился к Софи, чтобы, во-первых, познакомиться с опекаемой им женщиной, а во-вторых, сообщить, что теперь она не сможет тратить больше 500 флоринов в месяц (что, кстати, было вполне приличной суммой, намного превышающей месячный доход представителей австрийского среднего класса того времени), та пришла в бешенство. Софи немедленно засела за письмо Альфреду, в котором писала, что если он хочет от нее отделаться, то ему придется выложить ей 200 тысяч флоринов. В том же письме она сообщала, что выходит замуж за отца своей дочери капитана австро-венгерской армии фон К. (Николауса Капи фон Капивара). «Неслыханная наглость!» – кратко прокомментировал Альфред на уголке этого письма. Эта оценка была, безусловно, верной, но неполной – речь шла не только о наглости, но и о почти неприкрытом шантаже.

Отвечать на письмо Альфред не стал и вскоре уехал в сопровождении Сульмана в Стокгольм, где по своему обыкновению остановился в «Гранд-отеле». Как и в прошлые годы, в ресторане отеля Альфред встречался с молодыми местными изобретателями и бизнесменами, ищущими инвесторов для своих, как сказали бы сегодня, старт-ап компаний. В то лето одной из таких встреч была встреча с юными братьями Биргером и Фредриком Юнгстремами – будущими создателями реактивной паровой турбины, во многом определившей развитие энергетики в ХХ веке. Но тогда братья Юнгстрем были еще очень молоды и продвигали созданные ими велосипеды SVEA с сиденьем для пассажира и расположенным спереди багажником. Нобель согласился поддержать этот проект, и благодаря этому велосипеды были запущены в серийное производство и успешно продавались в Швеции и Великобритании в течение 10 лет под маркой компании The New Cycle Company. Таким образом, можно сказать, что именно Нобель стал «крестным отцом» будущего успеха братьев Юнгстрем, каждый из которых оставил после себя десятки патентов в различных областях техники.

Но главной целью той поездки для Альфреда было, безусловно, представление племянника Яльмара в качестве своего личного представителя на пушечном заводе в Бофорсе (Яльмар разругался со своим кузеном Эммануилом в Баку, оказался не у дел и нуждался хоть в какой-то работе); а также для того, чтобы ускорить строительство новой, куда большей, чем в Сан-Ремо, лаборатории возле старой усадьбы Бьёркборне, которая после покупки акций «Бофорса» стала его резиденцией как председателя правления компании). Причем Альфред настаивал на том, чтобы уже весной 1895 года лаборатория была частично готова и в ней можно было проводить эксперименты.

В сентябре Альфред вернулся в Сан-Ремо один: у Рагнара Сульмана подошло время свадьбы с его Рагнхильд, которая должна была состояться на родине невесты, в Норвегии. Разумеется, Рагнар, следуя правилам, попросил у босса разрешение на отлучку с целью женитьбы и вскоре получил телеграмму с таким разрешением и следующей припиской: «Я, возможно, забыл упомянуть, что с 1 июля Вы будете получать десять тысяч лир в год». Если учесть, что зарплата Сульмана до того составляла 5500 лир, это был поистине очень щедрый подарок к свадьбе. Теперь Сульман мог с чистой совестью сказать, что он не просто будет обеспечивать семью, а очень достойно ее обеспечит.

Вслед за этим, буквально сразу после свадьбы, пришло письмо, датированное 4 сентября. «Уважаемый господин Сульман, – говорилось в этом послании, – до этого письма Вы уже получали телеграмму от меня с сердечными пожеланиями счастья моему коллеге и другу и Вашей жене. В телеграмме я приписал несколько строчек касательно деловой стороны нашего с Вами сотрудничества, ибо брак влечет за собой новые обязательства, и здесь правильнее всего с самого начала сделать все, как подобает. Хочу надеяться, что и в будущем вы увидите, что я всегда готов по достоинству оценить заслуги других».

Это было вроде бы совершенно замечательное письмо, в котором Нобель называл ассистента «коллегой и другом», то есть предлагал вывести их отношения на новый уровень. Но дело в том, что для самого Рагнара такой перевод отношений из служебных в дружеские был неприемлем. Дело было не только в перепадах настроения Нобеля, его вспышках гнева в связи с неудачными экспериментами или случаями, когда Сульман не сразу схватывал идеи Нобеля. Хотя, конечно, и в них, поскольку, по признанию Сульмана, эти вспышки делали Нобеля невыносимым, и ему не раз хотелось просто бросить все и хлопнуть дверью. Но такое все же случалось нечасто, и вдобавок Альфред после таких приступов быстро отходил, чувствовал себя виноватым и старался загладить вину, так что Рагнар ему тут же все прощал – как сын прощает отцу даже несправедливые вспышки гнева.

Но главное заключалось в том, что Альфред Нобель и Рагнар Сульман стояли на совершенно разных мировоззренческих позициях и придерживались разных систем ценностей. Говоря об этих разногласиях, Сульман осторожно говорит, что для него было совершенно неприемлемо то, что Альфред «был жизнелюбом в худшем смысле этого слова, в каком это возможно только во Франции». Нетрудно догадаться, что именно кроется за этим эвфемизмом: «любить жизнь» во Франции означает «любить женщин», так что, видимо, Сульман пытался таким образом намекнуть, что старый холостяк Альфред Нобель и на седьмом десятке жизни прибегал к обычным для состоятельных мужчин того времени «развлечениям», а также временами любил устраивать мужские клубные вечеринки.

Для человека с консервативными взглядами, верящего в традиционные семейные ценности, каким был Рагнар, такие двусмысленные «развлечения» были совершенно неприемлемы. Аналогичных позиций, видимо, придерживался и старый холостяк Эммануил Нобель, а вот Яльмар, наоборот, в этом смысле полностью разделял взгляды дядюшки, что и было одной из причин постоянных конфликтов между кузенами. Это следует из откровенного письма Альфреда Яльмару, в котором он рассказывает, что осенью 1895 года по-настоящему отдохнул и расслабился в городе Экс-ан-Прованс недалеко от Лазурного Берега. Отдохнул же он потому, что «находился меж двух огней, я имею в виду между двумя женщинами: одна красивая и сговорчивая, к которой я не стремился, другую не назовешь красивой, к ней я стремился, но не мог приблизиться». Правда, дальше он пишет, что пошутил и напоминает о своем возрасте, но это ничего не меняет.

Об этом же говорит то, что сразу по возвращении в Сан-Ремо Нобель поручил именно Яльмару обставить усадьбу Бьёркборн. При этом он указал, что хочет иметь не только английскую кожаную мебель в кабинете, «по-настоящему великолепный» салон, «чтобы принимать военных атташе и прочих гостей, которых невозможно избежать», но и две гостевые дамские комнаты с лакированной или разрисованной мебелью «для украшения обычно некрасивого секса», а также не по-шведски, а по-французски широкие кровати с «первоклассными матрасами, изысканным бельем и подушками». При этом он подчеркнул, что кровати во всех комнатах должны быть такие, чтобы даже полный человек, каким он сам стал с годами, «мог лежать на спине так, чтобы треть его ляжек не свисала с кровати». Все эти указания явственно говорят, что усадьбу в Бьёркборне Альфред Нобель предназначал не только для деловых переговоров и работы, но и для любовных утех, которые ему, на тот момент уже 60-летнему, были совсем не чужды.

Той же осенью 1894 года Альфред Нобель, находясь в Австрии, в последний раз встретился с Софи и увидел ее маленькую дочь. Судя по всему, он простил ей шантаж, они помирились, но в итоге все как обычно свелось к жалобам и претензиям «бедняжки Софи». 12 сентября он отправил Гесс внешне очень теплое, дружеское письмо, но расставляющее все точки над «i” в их подошедших к концу отношениях – все ее претензии напрочь отметались:

«Дорогая Софи!

Мой внезапный отъезд был вызван ужасной аварией (взрывом) во Франции. У меня не было времени, чтобы попрощаться.

Я нашел тебя в лучшем здравии, чем когда-либо прежде, и я не понимаю, на что ты жалуешься. Конечно, тебе многого недостает, и твое окружение не самое лучшее и не самое приятное. Но в целом ты не принадлежишь к числу несчастнейших людей, хотя и сделала все шаги в этом направлении.

Тебе несказанно повезло, и это наверняка понимают все, кто знаком с твоим положением, ибо любой другой на моем месте без сожаления бросил бы тебя в беде, которую ты на самом деле навлекла на себя собственными стараниями…

…Твоя малышка очень милая, теперь ей только нужно дать правильное воспитание. Я не знаю, каковы твои отношения с отцом ребенка, а потому не могу судить, кто из вас двоих прав, а кто виноват. Впрочем, это не имеет ко мне никакого отношения.

Сердечный привет от А. Н.».

* * *

В течение 1893–1894 годов продолжалась интенсивная переписка Альфреда Нобеля с Бертой фон Зуттнер. Еще в письме от 7 ноября 1893 года, сразу после новогоднего поздравления, он поделился с Бертой идеей создания специального фонда мира: «Мне бы хотелось пожертвовать часть моего состояния на создание фонда мира, распределяемого каждые пять лет, может быть, всего раз шесть, поскольку, если нам за тридцать лет не удастся преобразовать существующую систему, нас с фатальной неизбежностью ждет варварство. Эта премия будет присуждаться мужчине или женщине, внесшим наибольший вклад в развитие идеи всеобщего мира в Европе…»

В ответ Берта наивно надеется, что приближающийся ХХ век «покончит с анархией и варварством», так что она делает большую ставку на то, что эра мира начнется уже в 1900 году. Одновременно уже в качестве лидера европейских пацифистов она подвергает критике его идею премии раз в пять лет, напоминая, что деньги борцам за мир нужны «здесь и сейчас»: «Ваша идея о вознаграждении людей доброй воли каждые пять лет (через 20 лет) мне представляется не самой лучшей. Во-первых, тем, кто трудится на благо мира, нужна не премия, а средства. Если бы я, например, не поехала в Рим, Австрийского общества мира не было бы.… Нет, идея избавить мир от этого бича божьего, каким будет будущая война, мне кажется настолько прекрасной и блаженной, что служение ей не требует вознаграждения. Нужно только знать, как ей служить…»

В последующие месяцы Берта делится с Нобелем своими успехами в издании пацифистского журнала, продвижении своих идей на страницах мировой прессы. Но вот 28 апреля она пишет письмо, в котором явно просит у своего богатого друга материальной поддержки, жалуясь на жизненные обстоятельства:

«Мой почитаемый Друг.

Долгое время Вы не проявляли признаков жизни – сообщайте, как Ваше здоровье? Что касается моего здоровья, то мне лучше, но я все еще слаба и совсем упала духом. Угнетают домашние заботы и долги: вероятно, мы потеряем свой дом. Харманнсдорф должен быть продан, то есть уже принудительно продается. Это наше несчастье. Стоимость сильно занижена, каменоломня, цемент включены в стоимость не будут. Мы очень старались найти кого-то, кто инвестировал бы капитал с более низкими процентами, нежели нынешние кредиторы, которые хотят вернуть свой капитал, несмотря на гарантии. Какой-то злой рок преследует нас на жизненном пути. Возможно, вы хотели бы приобрести владение в Австрии? Это не просьба, не предложение, это просто сообщение, чтобы Вы вдруг не сказали мне потом: почему ты мне не сообщила об этом?..»

Согласитесь, что письмо отдает откровенным ханжеством: конечно же, в нем содержалась просьба о денежном подарке или по меньшей мере ссуде. Помог ли Альфред Нобель фон Зуттнерам выбраться из этой ситуации, документально неизвестно, но исходя из того, что Харманнсдорф не был продан ни в том году, ни в последующие, а также исходя из того, что в июне 1893-го, сообщая о том, что ей исполнилось 50 лет, Берта одновременно пишет: «Пользуюсь случаем, скажу Вам спасибо за ту великодушную поддержку, которую Вы мне не раз оказывали», – видно, что Нобель оказал фон Зуттнерам необходимую помощь деньгами.

Вслед за этим в том же июне она пишет Нобелю, что готовит к публикации список жертвователей 1893 года и хотела бы увидеть там и его имя. «При этом я, разумеется, не имею в виду ту огромную сумму, которой Вы пожертвовали в прошлом году – небольшой доли ее достаточно, – речь идет скорее о появлении Вашего имени, это будет хорошим примером…» – спешит добавить она.

Напомним, это было как раз в то время, когда «панамский скандал» находился на пике, Нобель обнаружил, что его, по сути, попросту ограбили и в какой-то момент посчитал себя разоренным, и Берта не могла об этом не знать. Тем не менее он со свойственным ему благородством поспешил ответить:

«Дорогой Президент!

В этом году по сравнению с предыдущим мои расходы превышают прибыли, а убытки исчисляются огромными суммами. Тем не менее, я не хочу лишать Ваше общество моей помощи и прошу Вас передать ему чек на скромную сумму, который и прилагаю».

Сумма, кстати, оказалась совсем не скромной, о чем Берта и написала в ответном письме, одновременно выразив надежду на то, что Альфред, несмотря на все свои жалобы на здоровье, еще увидит, «как мы покончим со всем этим зверством и наступит благословенный мир. Я понимаю, что в мире еще много глупости и жестокости, но доброта и разум выше их. У меня есть все основания верить, что социал-демократия победит».

Этот оптимизм сохраняется и в последующих ее письмах, например, от 11 апреля 1894 года, в котором она подробно делится тем огромным размахом, который, как ей кажется, приобретает деятельность миротворческого движения на международной арене. Однако Альфред, похоже, отнюдь не разделял этого оптимизма баронессы. Для него, наоборот, в мире с каждым днем все более и более отчетливо «пахло порохом», и в начавшейся летом 1894 года войне между Китаем и Японией он ясно почувствовал прелюдию к будущей мировой войне. Пессимизм Нобеля усилился после сообщения о смерти российского императора Александра III, поскольку ничего хорошего от восшествия на престол Николая II он не ожидал.

В июне 1894 года в европейской прессе появились сообщения о том, что инженер Эжен Турпен создал мелинитовую бомбу и орудие, которое якобы, стреляя такими бомбами на огромное расстояние, может уничтожать целые армии. «Что вы думаете о машине Турпена? Вы – химик номер один нашего времени. Вы понимаете, какие выгоды сулит нам то, что кроется за его изобретением? Я радуюсь от всей души, ибо, если машина такова, как обещает ее создатель, она может сделать войну невозможной. Жаль только, что идея подобного изобретения, губительного для войны, не пришла Вам в голову», – пишет Берта в письме от 14 июня 1894 года. Нобель отозвался на публикации об изобретении Турпена весьма скептически, и в августе она была вынуждена с ним согласиться: «Как Вы были правы относительно Турпена! Мыльный пузырь – вся его механика!»

Во многих письмах того периода Берта сетует, что Альфред явно не очень внимательно читает присылаемые ему публикации о борьбе за мир и все еще не готов по-настоящему включиться в эту борьбу, и это было правдой – у него хватало дел и без миротворческих усилий. В Сан-Ремо продолжались работы над созданием искусственных каучука, кожи и шелка; в Бофорсе Рагнар Сульман провел серию экспериментальных взрывов с целью определения давления при различной плотности заряжания снарядов, что в итоге привело к созданию так называемого «метода Бофорса», используемого для внутренних баллистических расчетов. Одновременно Нобель дал ему задание приступить к экспериментам по производству искусственных драгоценных камней из глинозема в замкнутом тигле, что было просто невозможно при тогдашнем уровне техники, и таким образом эти эксперименты были заранее обречены на неудачу.

В эти же последние месяцы 1894 года Альфред получил немало радостных вестей от племянников. В его 61-й день рождения Ингеборг, старшая дочь Роберта, которая, как считалось в семье, с детства страдала нервными заболеваниями и которую он особо опекал, оплачивая ее лечение и поездки на курорты, сообщила, что вышла замуж и хотела бы видеть парижского дядюшку, «своего ангела-хранителя» в качестве гостя в своем доме. Затем пришло сообщение о том, что в Стокгольме сын Роберта Людвиг обручился с избранницей своего сердца Вальборг, а в Петербурге дочь Людвига Анна вышла замуж за бакинского геолога Яльмара Шёгрена. При этом все племянники помнили о щедрых подарках, которые в свое время делал им дядя Альфред, понимали, что в немалой степени именно ему обязаны своим жизненным благополучием и не раз благодарили его в письмах.

Благотворительная деятельность Альфреда Нобеля в тот период была направлена не только на членов семьи и Берту фон Зуттнер, но и на сотни, а возможно и тысячи других людей. Вот как об этой стороне его деятельности в 1893–1995 годах пишет уже не раз цитируемая на страницах этой книги Ингрид Карлберг:

«Среди писем от просителей стали возникать имена тех, кого Альфред Нобель со временем упомянет в своем третьем, и последнем, завещании. Среди них бедный вояка Гоше из Нима, с которым Альфред познакомился в Париже несколькими годами ранее. Гоше переводили на Мадагаскар, и он оказался перед сложной дилеммой: оставить жену и детей или же уйти в отставку и оказаться без средств к существованию. Военный из Нима, искавший другую работу, должно быть, считал себя близким другом, ибо посылал Альфреду «горячие поцелуи от маленькой крестницы». Из Техаса написал Альфред Хаммонд, напоминая о старых добрых временах, когда они еще “строили воздушные замки”. Хаммонд писал, что терпеть не может смешивать денежные дела с такой нежной дружбой, однако неурожай предыдущего года привел его на грань отчаяния.

В пачке писем всплыли и сестры Винкельман, а также их мама. Похоже, они познакомились в Санкт-Петербурге, но теперь семья жила в Берлине и всегда принимала Альфреда как дорогого гостя. Весной того года Винкельманы посетили Париж, и Альфред потащил девушек в поход по магазинам, о котором они еще долго будут вспоминать. Их он обычно баловал от души.

Письма от будущих получателей наследства теснились на рабочем столе Альфреда среди предложений о пожертвованиях и бесчисленных анонимных призывов о помощи. В ноябре 1894 года Альфреда Нобеля спросили, не желает ли он принять участие в сборе средств на возведение памятника Джону Эрикссону, всемирно известному шведско-американскому изобретателю, с которым он в юности общался в Нью-Йорке. Несколькими годами ранее Джон Эрикссон скончался, его прах торжественно перевезли на родину. На создание статуи Альфред пожертвовал 500 крон. “Мои естественные наклонности – менее чтить мертвых, которые ничего не чувствуют и останутся равнодушными к нашим чествованиям в мраморе, а скорее помогать живым, страдающим от нужды. Однако какие же правила без исключений?” – написал он в сопроводительном письме»[84].

Так постепенно у Альфреда Нобеля вызревала идея его третьего и последнего завещания.

Глава одиннадцатая

Молодой человек преклонного возраста

Мое завещание: положите камень и – пускай на нем ничего не будет написано, если одного имени моего не довольно будет доставить ему бессмертие!

М. Ю. Лермонтов

1895 год начался для Альфреда Нобеля с обсуждения в палате лордов британского парламента окончательного решения по «кордитовому скандалу». Подумав, Альфред отказался от поездки в Лондон, решив, что она не имеет смысла и не принесет ему ничего, кроме унижения. Вместе с тем он пристально следил за слушаниями, получая телеграммные отчеты своего адвоката о происходящем. Следуя указаниям Нобеля, адвокат настаивал, что никакой разницы между растворимой и нерастворимой целлюлозой не существует – по своим химическим свойствам они совершенно одинаковы, и это было правдой (разница между ними в физических свойствах). Судьи в ответ задавались вопросом, почему же тогда Нобелю так важно было уточнить этот момент в патенте? В итоге с Абеля и Дьюара были сняты обвинения в плагиате, а «сторону баллистита», то есть Альфреда Нобеля, обязали уплатить все судебные издержки.

При этом многие, можно даже сказать слишком многие, в Англии понимали, что правда в этом деле однозначно на стороне Нобеля; а два жуликоватых профессора, будучи хорошо знакомыми с его наработками, попросту их украли, и единственное интеллектуальное усилие, которое они приложили, перед тем как подать заявку на патент, заключалось в том, чтобы внести в патент Нобеля хоть какое-то минимальное изменение, но так, чтобы это не повлияло на взрывчатый эффект. Несколько членов палаты лордов и целый ряд британских газет выступили со статьями или фельетонами в поддержку Нобеля, обвиняя Абеля и Дьюара в использовании своего служебного положения для кражи его патента.

Самое интересное, что сам Нобель после оглашения вердикта явно не в его пользу был в прекрасном настроении. Как помнит читатель, такое с ним уже случалось: после того как с тем или иным делом было окончательно покончено, он словно сбрасывал с души вызванный этим делом груз и чувствовал себя освободившимся от очередной головной боли, а значит и счастливым. Статьи в его поддержку улучшали настроение еще больше. «Финансовая сторона дела меня всегда мало волновала, а долгосрочные юридические интересы… выиграют куда больше от поражения в этом деле, чем если бы мы его выиграли», – заявил он своим ассистентам, а когда одна из газет опубликовала очередную статью в его пользу, попросил ее опубликовать сообщение о том, что он выделяет 5000 фунтов на поддержку будущих «патентных мучеников». Одновременно он почувствовал прилив литературного вдохновения и решил написать комическую пьесу «Патентная бацилла», которая представляла бы собой пародию на его собственный процесс и все аналогичные судилища.

Если что-то и портило ему настроение весной того года, то это внезапные осложнения, возникшие со все той же Софи Гесс. Назначенный опекуном Софи Юлиус Хейндер попытался ограничить ее денежные аппетиты, но получалось это у него плохо, и вдобавок Софи решила выставить себя невинной жертвой старого развратника Альфреда, который якобы соблазнил ее, когда она была едва ли не ребенком, воспользовавшись ее слабостью и наивностью.

В одном из писем Хейндер писал Нобелю, что тот, видимо, расплачивается за грехи, и во избежание общественного скандала хорошо было бы уладить все претензии Софи полюбовно. Одновременно он, по сути, обвинил Нобеля в том, что он приучил Софи к роскоши – и как теперь ее можно приучить к бережливости, «если она годами привыкла транжирить»?

Ответное письмо Нобеля было предельно корректным, но между строк дышало яростью. Он категорически отмел обвинение в том, что научил Софи транжирить деньги, отметив, что он «столь прост в повседневной жизни, что приличные люди, общаясь со мной, могут научиться только умеренности». Одновременно он счел нужным подчеркнуть, что не похищал и не соблазнял Софи, не испытывает по отношению к ней никакого чувства вины и не имеет никаких обязательств, а если таковые и были, то он их все выполнил. «Выходит она замуж или нет, больна или здорова, жива или умерла, мне это совершенно безразлично», – говорилось в письме.

Тем временем жених Софи и отец ее дочери Николаус Капи фон Капивар написал и отправил Альфреду письмо, в котором жаловался на то, как «тяжело жениться на чужой любовнице», и призывал Нобеля понять, что так как он, дескать, чуть ли не оказывает ему услугу, то не может ожидать, что будет делать это бесплатно. А потому, говорилось в письме далее, он желает удостовериться, что «Софи, уже будучи госпожой Капи, в дальнейшем будет получать свой нынешний апанаж и что он сохранится за ее нынешним ребенком в случае ее кончины».

«Уважаемый господин Хейднер! Нескромные притязания капитана К. на то, что я буду пожизненно содержать его внебрачного ребенка, в самом деле презабавнейшего свойства», – прокомментировал Альфред это письмо в переписке с опекуном Софи. Последнее его письмо бывшей любовнице датировано 7 марта 1895 года, и в нем сказано следующее: «Дорогая Софи! Правда ли, что твой кавалерийский офицер хочет на тебе жениться? В таком случае он, возможно, поступает не только порядочно, но и умно. Тогда тебе, между прочим, придется во многом умерить свое тщеславие и забыть большинство своих глупых идей. Но, во всяком случае, ты по зрелом размышлении – обычный живой эмоциональный человек, а это тоже имеет свою ценность. Я полагаю также, что ты не совсем лишена совести, в том, конечно, случае, если твоя семья будет держаться за сто миль отсюда…»

Спустя некоторое время будущие супруги Капи фон Капивар прислали Альфреду приглашение на свадьбу, но он, разумеется, на нее не поехал.

Рагнар Сульман пишет, что позже ему довелось познакомиться с неким шведским тренером по лечебной гимнастике, который якобы был хорошо знаком с Капи фон Капиваром, и последний утверждал, что его свадьба с Софи была фиктивной: жених, дескать, отвез невесту в элегантном экипаже в церковь, пошел с ней под венец, а затем проводил супругу обратно в экипаж, поцеловал ей руку, и они навсегда попрощались. Из этого рассказа следует, что для Софи было важно получить статус замужней дамы, и она попросту купила его у молодого, запутавшегося, как и она сама, в долгах, кавалерийского офицера.

Впрочем, Сульман спешит выразить сомнение в правдивости версии о фиктивности брака на том основании, что Николаус Капи фон Капивар в последующий год с лишним послал Нобелю несколько оставшихся без ответа писем, в которых умолял увеличить содержание его супруги в дополнение к уже имевшейся у нее пожизненной ренте. Позже он утонул в Дунае.

На этом историю отношений между Софи Гесс и Альфредом Нобелем при жизни последнего можно считать законченной. Но после его смерти, как увидит читатель, Софи еще даст о себе знать.

Той же весной 1895 года Альфред Нобель познакомился с инженером Рудольфом Лильеквистом, которому была уготована особая роль в дальнейших событиях. В своих воспоминаниях Лильеквист пишет, что в 1895 году после многих лет работы во Франции и Англии решил вернуться на родину, в Швецию. В поисках того, чем он сможет заняться, он натолкнулся на статью о разложении поваренной соли на хлор и натрий путем электролиза с помощью ртутного катода и решил основать в Швеции новое электрохимическое производство. Как обычно, все уперлось в вопрос, где взять капитал для реализации этой идеи, и один из друзей посоветовал Лильеквисту обратиться за советом к Альфреду Нобелю. Тот так и сделал и буквально через 10 дней, 7 марта 1895 года, получил ответ из Сан-Ремо:

«У меня как раз был план использовать водопад в Гульспонге способом, подобным тому, что изложен в Вашей записке. Мне, однако, кажется, что имеющийся опыт получения хлорной извести, едкого калия и натрия еще очень невелик и показывает в значительной степени неудовлетворительные результаты. В остальном я не являюсь противником новых крупных заводов уже сегодня. В наше время перемены происходят быстро.

Что же касается хлорнокислого калия, то здесь трудности довольно легко преодолимы. Поначалу они были весьма значительны, и наша фирма в Швейцарии только на закупку платины потратила очень большие суммы. Но на сегодняшний день производство развивается хорошо и является экономически выгодным.

В ожидании более подробных сведений и ваших предложений подписываюсь

С уважением, А. Нобель».

Началась деловая переписка, и в мае 1895 года Нобель и Лильеквист встретились в стокгольмском отеле «Ридберг». Нобель согласился подписаться на акции новой компании на сумму 100 тысяч крон при условии, что Рудольф найдет остальные необходимые для начала производства 200 тысяч крон из другого источника. Затем были еще две или три встречи, в ходе которых Лильеквист и Нобель прониклись доверием и симпатией друг к другу. Кроме того, они постоянно обменивались письмами, в которых обсуждали перспективы развития электрохимической промышленности в Швеции. Нобель сдержал слово: когда Лильеквист достал требующиеся 200 тысяч крон, он внес свои 100 тысяч, и в августе 1895 года новая компания была зарегистрирована.

Нобель настолько ценил Лильеквиста, что, когда в июле 1896 года управляющий компанией «Бофорс» Юнас Чельберг подал в отставку, Нобель предложил этот пост Лилльеквисту, но тот в ответ поблагодарил и отказался, сославшись на занятость.

* * *

Ощущение свободы и нового творческого взлета (что для него, по сути, и означало счастье) сохранялось у Альфреда Нобеля всю весну и лето 1895 года, одна идея рождалась в его голове за другой, и в конце мая он в замечательном настроении появился в Бофорсе и обрушил на сотрудников завода и лаборатории все громадье своих планов.

Вместе с Алариком Лидбеком он сразу после приезда в Швецию подал заявку на патент нового «прогрессивного» пороха, сгорающего почти без дыма, – первого созданного им взрывчатого вещества, не содержавшего нитроглицерин. Одновременно он стал подгонять Лидбека с созданием искусственной резины, одержимый той же фанатичной верой, что и его отец, в огромные перспективы применения этого материала в швейной и обувной промышленности.

Вильхельму Унге в дополнение к продолжающимся экспериментам с боевыми ракетами было поручено разработать технологию литья нового бронированного листа, который был бы толще всех существующих на тот момент. Сульману, помимо того, чем он уже занимался, Нобель поручил создать новый «прибор для экономии света», который был основан на прочитанном где-то Альфредом утверждении, что изображение всегда удерживается на сетчатке глаза лишь на десятую долю секунды. На основе этого Нобель пришел к выводу, что если заставить ламповые зеркала вращаться со скоростью более 10 оборотов в секунду, то свет электроламп будет восприниматься как куда более яркий, а значит, для освещения помещений его понадобится куда меньше, что в итоге резко сократит расход электричества на эти цели.

Еще в январе 1895 года, когда Нобель проводил совещание с участием сотрудников всех своих лабораторий и предприятий о годовом плане будущих экспериментов, он спросил Сульмана, где бы тот хотел жить и работать – в Сан-Ремо или в качестве руководителя лаборатории в Бьёркборне? Разумеется, Сульман выбрал последнее – ведь это позволяло и ему, и жене быть поближе к родителям, а кроме того, означало куда большую свободу и самостоятельность в работе, избавляя от диктата и переменчивого настроения Альфреда Нобеля.

Но летом Нобель снова появился в Бофорсе, и Рагнару с Рагнхильд пришлось встречать его в роли хозяев, хотя на самом деле хозяином поместья и всех прилегающих к нему предприятий и угодий был именно Нобель. Альфреду пришлись по душе неторопливые ужины с молодыми образованными супругами, и за столом он не только много говорил сам, но и задавал немало вопросов Рангхильд – например, поинтересовался ее мнением, книги каких норвежских писателей она бы рекомендовала ему приобрести для своей библиотеки. Интерес был не случайным – скандинавская литература переживала в тот период невиданный взлет; имена Генрика Ибсена, Сельмы Лагерлёф, Августа Стриндберга были в Европе на слуху множества любителей литературы, и эта популярность земляков невольно подстегивала никогда не покидавший Нобеля писательский зуд, подталкивая к письменному столу. В один из вечеров он сказал, что, возможно, в будущем у него возникнет очень деликатная просьба к Рангхильд, и позже выяснится, что он подумывал доверить ей перевод своей «Немезиды», речь о которой еще впереди.

Впрочем, похоже, Нобель уже в те дни чувствовал приближение смерти и спешил взять от жизни как можно больше. В июне 1985 года, едва приехав в Бофорс, он написал Эммануилу в Санкт-Петербург письмо с просьбой заказать для него трех дорогих орловских рысаков. Племянник поспешил выполнить просьбу дяди, и вскоре в Бофорс прибыли не только вороные красавцы Воевода и Ворон, но и серый жеребец Витя, а также только-только вошедший в моду в Петербурге великолепный экипаж с откидным верхом. Альфред оснастил коляску сделанными по его специальному заказу колесами с резиновыми шинами и телефоном, связывающим седоков с кучером, и в свободное время наслаждался ездой в диковинном для этих мест экипаже по окрестностям.

Рагнар Сульман пытался использовать воскресные дни для того, чтобы пробудить в боссе столь близкие лично ему религиозные чувства и в конце концов уговорил его пару раз посетить церковь. Рагнар был поражен, увидев, как Альфред пришел в церковь со своим личным сборником псалмов, да еще и с заметками, и сосредоточенно читал его на протяжении всей службы. Однако вскоре он понял, что поход в церковь был для Нобеля лишь жестом вежливости по отношению к молодому другу – в псалмы была вложена книжечка великого вольнодумца Вольтера, и большей иронии по отношению к церкви поистине трудно было придумать.

Воскресные дни Альфред любил проводить, ходя по пустым цехам и инспектируя сделанное за неделю – в будни он там появляться избегал, так как ему претили выражения подобострастия со стороны рабочих и инженеров.

Одновременно в Бофорсе он занимался целым рядом новых проектов, в том числе велосипедными проектами братьев Юнгстрем. Позднее Фредрик Юнгстрем оставил воспоминания о Нобеле, очень ярко высвечивавшие его как человека. В частности, ему врезалось в память, как Альфред остановился и купил апельсины у какой-то старушки, торговавшей ими у дороги. «Очень вкусные апельсины. У меня в Сан-Ремо такие не растут!» Затем во время демонстрации того, как ведет себя их велосипед при подъеме на крутую горку по гравию, Фредрик так испачкался, что ему пришлось извиняться за то, что он не может пожать на прощание руку уважаемому спонсору. «Ничего страшного. Чистые руки лишь у того, кто ничего не делает», – ответил Альфред.

В мае 1895 года Нобель объявил, что с подачи своего друга Норденшёльда решил оплатить половину стоимости экспедиции инженера Соломона Андре, решившего достичь Северного полюса на воздушном шаре. Проект был тем более амбициозным, что в эти самые дни фанатичный сторонник независимости Норвегии от Швеции Фритьоф Нансен рвался к Северному полюсу, и для шведов было крайне важно, чтобы их соотечественник Андре обошел Нансена в достижении этой цели. Только финансовой поддержкой Нобель не ограничился и предложил Андре использовать во время экспедиции почтовых голубей, которых предлагал специально для этой цели доставить с Русского севера. Кроме того, он предложил уплотнить оболочку воздушного шара с помощью новейшего французского лака, рецепт которого прислал ему уже упоминавшийся на этих страницах изобретатель, журналист и пацифист Аристид Риффель.

Широкий жест Нобеля так поразил короля Швеции Оскара II, что он выделил вторую половину требуемой на экспедицию Андре суммы, после чего Альфред поручил Яльмару пригласить короля в Бофорс, чтобы посвятить его в свои планы развития вооружений. Визит был назначен на 18 сентября, и в связи с чрезвычайной важностью этого события в Бофорс накануне приехал из России Эммануил.

Вот как описывает этот визит Ингрид Карлберг: «В половине десятого утра Оскар II прибыл поездом в Бофорс, и, конечно же, его приветствовали динамитным салютом. На перроне его встречали Альфред, Яльмар и Эмануэль с несколькими почетными гостями из местных. Хозяева предложили королю и его военному министру сесть в новый русский экипаж с откидным верхом, запряженный новыми черными лошадьми Альфреда. Сияло солнце, флаги унии реяли вдоль всего пути королевской особы от вокзала до первой остановки в цеху. Флаги с явным политическим посылом сопровождали процессию далее в Бьёркборн. На мосту через реку Тимсэлвен Альфред велел специально соорудить арку славы.

В усадьбе все было готово к обеду. Для украшения столовой Альфред заранее заказал вагон цветов, пальм и камелий, и среди всей этой зелени висели «многочисленные электрические лампочки». Подали одиннадцать блюд, среди них икру, форель, говяжье филе и фуа-гра. В своей речи Альфред Нобель поблагодарил Его Величество за визит, который подстегнет всех в Бофорсе – “от членов правления до последнего рабочего” – к “еще большим усилиям на благо королю и родине”. Оскар II ответил, что он лично “пьет до дна за все семейство Нобель, многие члены которого были и есть гордость Швеции и прославили эту шведскую фамилию по всей земле”.

Мероприятие вышло грандиозное. Казалось, Альфред на мгновение забыл о своем отвращении к пресмыканию перед королевской властью и случайно заглянул в нобелевские банкеты будущего.

Но обедать пришлось быстро. Примерно через час король уехал»[85].

Осенью 1895 года Аристид Риффельд стал убеждать Нобеля приобрести одну из бельгийских газет как средство продвижения передовых социальных и экономических идей. Альфред вежливо отказался, сославшись на то, что его активы заняты в других проектах, но на самом деле все объяснялось тем, что иметь свой рупор в Бельгии, пусть и с перспективой влияния на весь франкоязычный мир, ему было неинтересно. В то же время идея иметь «свою» газету его необычайно привлекала, но не в Бельгии или Франции, а в Швеции, чтобы с ее помощью менять ситуацию на родине. И Альфред нацелился на покупку «Афтонбладет» – одной из самых влиятельных на тот момент газет страны, считавшейся рупором шведской социал-демократии. Редактором газеты был Харальд Сульман, старший брат Рагнара, и это вроде бы облегчало дело. Нобель нацелился приобрести не менее 80 процентов акций газеты и поручил вести переговоры о ее покупке Яльмару. Тот поначалу решил, что газета нужна дяде для того, чтобы обеспечить себе поддержку общественного мнения во всем, что касается оружейных мастерских Бофорса и получения ими выгодных заказов. Однако Альфред очень быстро заверил племянника, что видит свое будущее приобретение совершенно независимым СМИ, но в то же время как владелец газеты намерен продвигать близкие ему идеи либерализма и одновременно (в этом Яльмар был прав) настаивать на том, чтобы все оружие, используемое Швецией, было отечественного производства.

«Газета в моих руках скорее станет оппозицией. У меня есть такая странная особенность никогда не принимать во внимание мои личные интересы. Моя позиция как владельца газеты была бы следующей: противодействовать вооружению и прочим пережиткам Средневековья, но, если это все же будет иметь место, призывать к тому, чтобы оружие производилось внутри страны», – написал он племяннику.

Когда переговоры о покупке «Афтонбладет» не заладились, Нобель поручил Яльмару поискать для приобретения другое, можно даже провинциальное издание – с тем, чтобы затем вывести его на новый уровень. Была у него в ту пору и идея приобрести «Гранд-отель», чтобы превратить его в подлинно современную гостиницу, покончив с архаичной безвкусицей и роскошью, но, узнав о запрашиваемой за здание цене, Нобель отказался от этих планов.

Вместе с тем нет никаких сомнений, что в те осенние дни 1895 года Альфред напряженно работал над новым вариантом своего завещания, которому предстояло потрясти мир и сделать его имя символом высших достижений в области науки, литературы и на общественном поприще. И 27 ноября 1895 года он пригласил четверых своих друзей встретиться в Шведско-норвежском обществе в Париже, чтобы огласить перед ними свое завещание и попросить их заверить его. В этом завещании Нобель отменял «все предшествующие завещательные указания, если таковые будут обнаружены после его смерти».

* * *

В квартет доверенных лиц вошли присутствовавшие на оглашении предыдущего варианта завещания председатель общества Сигурд Эренборг и Торстен Нурденфельт, а также два инженера-химика – Роберт Стрельнерт и Леонард Васс. Оба они занимались проблемой создания искусственного шелка, причем Стрельнерт работал у Нобеля в Сан-Ремо, а Васс жил в Париже, но, будучи шведом, часто посещал заседания Шведско-норвежского общества.

То, что эти четверо услышали и дали обещание хранить в тайне до смерти Альфреда Нобеля, поистине поразило их. Новое завещание разительно отличалось от старого и было воплощением на практике его глубокого убеждения, что человек должен зарабатывать свое состояние сам, а капитал, полученный по наследству, еще никому не принес счастья. Если в первом варианте завещания Альфред намеревался поделить между племянниками 25 процентов своего состояния, то в новом их доля сокращалась до 3 процентов, и суммарно они получали один миллион крон. При этом племянницам полагались заметно меньшие суммы, чем племянникам, и даже меньше, чем Софи Гесс.

Еще 500 тысяч крон распределялись между другими частными лицами, среди которых значились та же Софи, ее подруга Ольга Бетгер и Аларик Лидбек. Общество Сигурда Эренборга, которому по предыдущему завещанию полагалось 20 миллионов крон, теперь не получало ничего. Впрочем, Нобель выделил обществу 2000 крон на покупку рояля.

Большая же часть его состояния – 30 миллионов крон – должна была пойти на учреждение новой международной премии. При этом было подробно указано, что все акции и недвижимость должны быть проданы, а полученные с этой продажи деньги вложены в надежные ценные бумаги, процент с которых должен быть разделен на пять равных частей для выдачи ежегодных премий за выдающиеся открытия в области физики, химии, медицины или физиологии, а также «создателю наиболее выдающегося литературного произведения идеалистической направленности» и еще одну – «за деятельность ради дела мира». Последняя премия, по мысли Альфреда Нобеля, должна вручаться тому, кто действовал больше всех или лучше всех ради братства народов и роспуска или сокращения существующих армий, а также для учреждения и организации мирных конгрессов. При этом особо подчеркивалось, что социальное происхождение, место рождения и национальность кандидатов на премию не должны иметь никакого значения.

Награждение премиями в области науки и литературы Нобель доверил Шведской академии наук, в области физиологии и медицины – Каролинскому институту, а вот ответственность за создание Комитета по вручению премии мира возложил на норвежский стортинг (парламент), который в то время как раз вел борьбу за отделение от Швеции, но решил добиваться этой цели исключительно мирным путем и, по сути, предотвратил назревавшую войну со Стокгольмом.

Сказать, что все четверо заверителей завещания были ошеломлены – значит ничего не сказать. Заметим их недоумение по поводу того, что он «обделил» племянников Альфред поспешил объясниться. «Я по сути своей социал-демократ, хотя и умеренный, – сказал он. – В частности, я считаю большие унаследованные состояния несчастьем, которое содействует лишь апатии рода человеческого. Посему тот, кто располагает большим состоянием, не должен допускать, чтобы оно перешло к родственникам иначе как в очень небольшой части».

Когда дело дошло до премий и стало ясно, что их размер будет поистине огромным, Альфред пояснил, что, в отличие от инженеров и изобретателей, ученые, писатели и честные общественные деятели редко зарабатывают большие суммы, и он хочет дать им свободу, позволяющую не думать о деньгах и поставить все свои силы и таланты на службу человечеству.

Вечер закончился тем, что свидетели, поставив подписи под завещанием, покидали здание Шведско-норвежского общества явно в подавленном настроении. Но у самого Альфреда Нобеля оно было превосходным.

Он сделал свой выбор и ничуть о нем не жалел. Теперь вся его работа на протяжении жизни получила наконец цель, устремленную не столько в настоящее, сколько в будущее. Можно даже сказать – в вечность.

Глава двенадцатая

Тем временем в России

Я не люблю комплименты, но я должен сказать: я поражен, как тебе удалось справиться с важнейшими делами. Молодец, племянник!

Из письма Альфреда Нобеля Эммануилу в 1890 г.

Доверяя своей интуиции и чутью, Альфред Нобель не ошибался в оценке старшего сына своего брата еще при жизни Людвига. Так в одном из писем племяннику дядя советовал поскорее разгрузить отца от бремени забот «о керосине, мазуте и прочих мучителях из бакинского подземного царства».

Да и характером Эммануил Людвигович с младых ногтей копировал отца. В дальнейшем с акционерами и партнерами в товариществе, как и в отношении к сотрудникам своих предприятий, «сын нобелевского полка» проявит большой патриотизм к России и русским. Он будет демонстрировать честность и прямолинейность, всячески показывать поддержку, уважение и доброжелательность к служащим. Верой и правдой будет служить заветам и уставу товарищества, поставит перед собой ясную цель – продолжить курс Людвига, направленный на всемерное укрепление позиций «Бранобеля» внутри России и завоевание прочных позиций на мировом рынке. Эммануил Людвигович проявит немалые финансовые и административные таланты при переговорах и заключении многих сделок. Научится умело сочетать поиск самых выгодных подрядов на военные правительственные заказы с выпуском оборудования для собственного нефтяного производства, при этом успевая в срок выполнять сторонние частные заказы.

Многое он успел взять на вооружение, стоя плечом к плечу рядом с отцом и поэтапно под его пристальным вниманием проходя определенные ступени служебной лестницы. На момент смерти Людвига Эммануилу было неполных 28 лет. В столь молодом возрасте к нему уже по праву перешли ответственнейший пост руководителя «Бранобеля», ряд коммерческих проектов и объектов в Петербурге, связанных со сбытом динамита Альфреда Нобеля. Кроме того, старший сын со всей ответственностью взял под свою опеку своих младших сестер и братьев и совместно с вдовой отца Эдлой (Эммануил приходился ей пасынком) начал эффективно вести хозяйственные дела.

Вскоре после смерти мужа, в 1894 году, Эдла купила земли под Выборгом и поселилась в усадьбе в деревне Ала-Кирьола (после Второй мировой войны деревню переименовали в Липовку, а затем в Ландышевку), куда пригласила ведущих архитекторов Петербурга, а также профессора и ректора Политехнического института в Хельсинки Густава Нюстрема, чтобы превратить эти заброшенные северные места в настоящий цветущий сад. Высадила лиственничную рощу, липовую аллею, создала удивительной конструкции «колодец Нобелей» и многое другое. В этом же доме Эдла собирала бесценные документы семейной истории.

После революции 1917 года все представители семейства «русских Нобелей» спешно вернулись в Швецию, но за имением Ала-Кирьола (и архивом) остались присматривать сестра Эммануила Марта и ее муж, врач Георгий Павлович Олейников (1864–1937). Благодаря хозяйственной деятельности супругов имение умудрялось приносить прибыль, ведь оно долгие годы славилось крупнейшей в Финляндии утиной фермой, где также разводили овец и выращивали кормовые культуры.

Трагическая случайность оборвала жизнь Георгия Павловича, и он так и не узнал о варварском разграблении его любимой оранжереи в усадьбе, в которой созревали виноград, персики, кукуруза. В ноябре 1939 года началась Зимняя война, и всех мирных жителей вынудили покинуть деревню. Перед уходом финские войска заминировали и взорвали великолепный особняк Нобелей. Из всех построек уцелели только конюшня, дом прислуги и каменный сарай. К великому сожалению, в Ала-Кирьола был утрачен и практически весь семейный архив… Но это уже другая страница истории «русских Нобелей».

* * *

Уже в скором времени Эммануил в полной мере проявил себя как финансист, прогрессивный управленец – ведь семь предыдущих лет, начиная с 1881 года, он уже отвечал за материальное положение компании под патронажем Людвига. Параллельно он обсуждал в письмах с дядей Альфредом денежные вопросы, был осведомлен о многих важных технических и финансовых текущих задачах фирмы.

За несколько дней до кончины отца Эммануил попросил финансового директора товарищества Ивара Лагервалля написать от его имени письмо любимому дяде «для облегчения положения». Он переживал, что опись наследственного имущества, когда все средства будут заморожены, может затянуться на длительный срок, и перевел тогда Альфреду 500 тысяч рублей, «на всякий случай» и в виде обеспечения миллиона, который ему остался должен Людвиг. Такие поступки, а точнее сказать, конкретные действия говорили о старшем сыне Людвига и его ответственности перед именем и репутацией фирмы красноречивее любых личностных характеристик.

Непосредственно в совет «Бранобеля» Эммануил вошел в 1885 году, но уже с первого визита в Баку (1876) имел возможность наблюдать колоссальные изменения и рост производств – от усовершенствованных способов добычи и переработки до грамотной цепи логистики и транспортировки. За тот период (с 1879 года и до смерти Людвига) «Бранобель» стал добывать нефти в чистых цифрах в 81,6 раза больше, что составило 26,2 миллиона пудов (13,4 процента от общероссийской добычи), а производство керосина выросло в 41,4 раза и составило 12,8 миллиона пудов. Уже в те годы нефтяной промысел Нобелей подавляющим большинством был признан образцовым, о чем свидетельствовали разные международные награды[86].

Надо сказать, что Эммануилу по праву рождения повезло не только с отцом и дядей Альфредом, но и с сестрами и родным братом Карлом, который тоже являлся гордостью семьи и верным «сыном нобелевского полка». Карл Нобель много лет вел оживленную переписку с Альфредом, советуясь с талантливым дядей относительно вопросов торговли акций, придумывал маркетинговые и рекламные ходы, способы реализации Альфредова бездымного пороха, «который теперь, – говорилось в письме Карла к дяде, – известен во всем цивилизованном мире».

Информацию о бездымном порохе Карл размещал в «Санкт-Петербургских ведомостях», а в военном журнале не раз публиковал официальные протоколы стрельб, тем самым надеясь вызвать интерес у потенциальных производителей, которые предложили бы порох российскому правительству. «Обязательно выправи русский патент», – призывал Карл своего дядюшку, всякий раз добавляя: «Спасибо дяде Альфреду за всё его благоволение к нам, которое мы да оценим не только на словах, но и на деле».

Двадцатишестилетний Карл разделил с Эммануилом огромную нагрузку, взяв на себя после смерти отца управление механическим заводом в Петербурге. В письме дяде в Париж он объяснил, что выплата процентов по займам (берлинскому банку «Дисконтогезельшафт», Свену Карлссону в Варшаве и самому Альфреду на его счета в Париж) «съедает всю прибыль от завода и от продажи динамита, а потому Товарищество хотело бы выпустить новые акции на три миллиона рублей». Желающие купить акции найдутся, уверял Карл, ведь даже за границей поверили «в наше предприятие, увидев, как невероятно распространилась по свету, и какой огромный спрос имеет нефть».

Дела завода «Людвиг Нобель», слава богу, шли в гору, что позволило без отсрочек постепенно отдавать долг Альфреду. В свое время Людвиг расплатился с долгами своего отца, теперь пришло время Эммануилу и Карлу выплатить самый крупный заем Людвига. Своего рода «преемственность поколений» через ответственность перед предками однозначно была у династии Нобелей в крови.

По инициативе Карла Нобеля с его приходом на завод были проведены изменения в ассортиментной политике. Это касалось и принятия решения о запуске производства сепараторов для молочной промышленности, ставшего заметным направлением в деятельности завода. Карл заключил договор, по которому заводу «Людвиг Нобель» предоставили исключительное право изготавливать и продавать сепараторы на территории России. Особого развития достигло в этот период изготовление на заводе паровых машин и котлов, задвижек, различной арматуры, подъемных приспособлений. Карл Людвигович, как пытливый инженер, следил за новостями техники в научном мире и первым обратил внимание на керосиновые двигатели, изготовление которых и наладил на заводе. В 1893 году, за несколько недель до смерти Карла, на Всемирной выставке завод получил сразу две золотые медали – за форсунки и за керосиновый двигатель.

Также для развития производства и проведения коммерческих операций, согласования индивидуальных интересов всех вкладчиков и персональных интересов семьи Карлом Нобелем был учрежден торговый дом «Людвиг Нобель». После смерти Карла (27 ноября 1893 года) торговый дом с капиталом 300 тысяч рублей перерегистрируют на Эммануила.

К сожалению, Карл не успел разделить со старшим братом многих моментов радости за достижения фирмы – например, успех на Всероссийской промышленной выставке в Нижнем Новгороде 1896 года, когда торговый дом «Людвиг Нобель» получит право изображать на своих бланках и вывесках государственный герб империи.

* * *

20 ноября 1888 года бабушка Андриетта писала в Петербург своей внучке Анне: «Нежнейшее спасибо за твои письма, любимая моя Аннушка; я безмерно обрадовалась, узнав, что ты смогла оставить дом и уехать, немного развеяться после постигшего нас горя – утраты столь близкого и дорогого человека (смерти Людвига. – Ф. К., П. Л.). Хотя утрата эта осталась в прошлом, ее не забыть, и теперь каждый шаг моих родных и близких напоминает мне о его отзывчивом сердце и великих жизненных свершениях – ведь он успел за короткий срок бесконечно много. Да, дорогая моя Аннушка, на долю каждого из нас выпадают свои испытания! Твоей старенькой бабушке тоже досталось немало, взять хотя бы, что ей пришлось пережить горячо любимого сына; но время лечит, а у твоих братьев теперь полно забот с огромной компанией, так что дай им Бог здоровья и сил справиться с ней! Память о том, кто брал на себя эти заботы раньше, священна; я вспоминаю его с такой любовью, что могу лишь пожелать всего наилучшего его отпрыскам».

Андриетта, как мы уже писали, умерла на следующий год после ухода Людвига в возрасте 86 лет. В письме к Альфреду Карл сожалеет, что из Петербурга на похороны бабушки никто не приедет: «Как ни плохо о нас могут подумать… прошу Вас, дядя, не сердиться, мы бы очень хотели, и нам самим больно, что не сумеем отдать последние почести своей нежно любимой бабушке».

Эммануил своей семьи никогда не имел, предпочитая вести холостяцкий образ жизни и целиком отдаваться работе. Подобно дяде Альфреду, он оставался холостяком до конца жизни. Заботиться о брате в южном краю и вести его хозяйство по настоянию вдовы Людвига, Эдлы, отправилась Анна, старшая из сестер. Из Баку она с огорчением писала мачехе в столицу: «Ему надо бы соблюдать диету, чего он, конечно, не делает, пораньше ложиться спать, чего он тоже не делает, жениться, чего он опять-таки не желает… Он чувствует себя хорошо в большом доме с большой семьей, ему приятно находиться среди близких – и быть избавленным от тревог за собственную семью». Впрочем, вскоре Анна (эту новость еще застанет Андриетта) влюбится в шведского геолога Яльмара Шегрена[87] и уже через несколько месяцев после знакомства, как следует из письма бабушки, «на радость всей родне», вступит с ним в брак.

Возможно, на личную жизнь у Эммануила просто не хватало времени и сил – «Товарищество нефтяного производства братьев Нобель» превращалось в огромную империю: имело полтысячи скважин, десятки перерабатывающих заводов, сотни километров трубопроводов и железных дорог, собственный флот и всю дополнительную инфраструктуру – терминалы, доки, мастерские. Эммануил отдавал делам в буквальном смысле слова круглые сутки – ведь помимо успехов и достижений проблем в Баку и на юге России в целом хватало. Сельское хозяйство, например, не давало гарантии ежегодного урожая, за которым, как следствие, неизменно мог наступить и нередко наступал голод. Случались и эпидемии холеры, опустошавшие Черный город. Цены на нефть не всегда шли вверх, бывало, и резко падали. Пуд сырой нефти, стоивший восемь копеек, не единожды снижался до двух-трех. В такие горькие дни в письмах Альфреду Эммануил докладывал: «В городе собирают пожертвования для нуждающихся в Южной России. Почти во всех конторах вычитают по одному-два процента жалованья, только что так решили поступить служащие нашей компании, и их примеру последовали заводские рабочие».

Весь старший управляющий персонал на предприятиях Нобелей в основном состоял из шведов, норвежцев и финнов. Иностранцами были и большинство инженеров, старших техников предприятий. Любопытен случай, когда Альфред Нобель, как главный пайщик, настоятельно советовал Эммануилу сменить единственного русского Михаила Белямина, который при Людвиге успешно возглавлял столичную контору «Бранобель» и никогда не вызывал нареканий. Белямина, в конце концов, действительно «попросят», а его должность освободят для норвежца Ханса Ольсена[88], который вскоре женился на младшей сестре Эммануила Мине.

Эммануил в отличие от Альфреда подобными манипуляциями не грешил, а, подобно своему отцу, заботился и о служащих-экспатах, и о простых рабочих, которых в каждом российском городе штатно набирали из местных. Он упорно продолжал хорошую традицию, заложенную отцом, – строить «городки-колонии» с доступным жильем поблизости от заводов. Под его руководством для рабочих и служащих завода «Людвиг Нобель» были построены общеобразовательная школа, читальня, организовано бесплатное медицинское обслуживание и целый ряд других общественных объектов.

Это касалось, что называется, публичной и профессиональной сферы, но в частной жизни Нобели оставались консервативны, предпочитая держаться «своего круга». Например, когда кузина Эммануила, дочь Роберта Ингеборг, собралась замуж за шведского графа Карла фон Фришена Риддерстольпе, ее поддержал только дядя Альфред. «Динамитный король» всячески призывал родню быть терпимее к шведскому аристократу и своего добился. Несмотря на то, что от брака с фон Риддерстольпе у Ингеборг родился единственный сын, скончавшийся в годовалом возрасте, да и муж умер довольно рано, дочь Роберта Нобеля, истинная «дочь нобелевского полка», посвятила всю свою жизнь благотворительности. Купив на собственные деньги усадьбу Фрамнэс в Гренна, она завещала ее на создание дома отдыха для нуждающихся. Без сомнений, глядя на гуманные поступки потомков с небес, Нобели старшего поколения гордились детьми и внуками.

В очередной раз повторим: Эммануил был достоин своего отца-наставника, и ему поистине до всего было дело. Подхватив «эстафету» Людвига с высоко поднятой головой, он задался целью всеобъемлюще вникнуть во все детали и сделал все, чтобы «Товарищество нефтяного производства братьев Нобель» не только превратилось в лидера нефтяной промышленности России, но и вышло на мировой рынок, составив конкуренцию американской «Стандарт ойл» и британской «Шелл». Между прочим, противостояние нефтяных гигантов и других корпораций такого рода некоторые историки и специалисты называют одной из причин и русской революции, и Первой мировой войны. Но это уже другая история…

* * *

Воскресный день 9 октября 1888 года оказался для «Бранобеля» поистине историческим: в тот день первый и единственный раз в Баку пожаловали его величество император Александр III и ее величество императрица Мария Федоровна, да еще и со всеми своими домочадцами, министрами, огромной делегацией и свитой.

В товариществе их радушно принимали Эммануил и Анна Нобель, председатель правления Петр Александрович Бильдерлинг и датский подданный Карл Неллис, талантливый каретный фабрикант, тремя годами ранее избранный членом правления товарищества и отвечавший главным образом за вопросы штата и аудита. За безопасность императора на бакинских нефтепромыслах отвечал инженер и управляющий товариществом Эдвин Бергрот[89], который идеально справился со столь ответственным поручением. В сопровождении супруги и детей Александр III свободно ходил по цехам без телохранителей и охраны.

Перед центральным входом на завод Анна Нобель поднесла Марии Федоровне роскошный букет цветов, как отмечала местная пресса, «в изящном золоченом порт-букете, украшенном прозрачной эмалью и бриллиантами». Императору Нобели преподнесли хлеб-соль на праздничном серебряном блюде крестообразной формы, покрытом мелкими узорами из разноцветной эмали. Солонка по форме представляла керосиновый резервуар. Цесаревичу, будущему императору Николаю II был поднесен дубовый ларец с его золотыми инициалами. В ларце находилось 24 хрустальных флакона с образцами нефти и различных продуктов, получаемых из нефти. Великий князь Георгий пришел в восторг от подаренных ему серебряных моделей нефтяной вышки и керосинового резервуара, которые специально для него заказали изготовить ювелирам Фаберже.

Александр III подробно осмотрел завод – перегонное, приемочное, насосное отделения. Долго рассматривал настенную карту Апшеронского полуострова, составленную тифлисским журналистом и инженером-технологом Степаном Гулишамбаровым[90]. Затем делегация проследовала на устланную коврами пристань, где был устроен шатер-павильон под российским флагом. У пристани выстроились огромные нефтеналивные пароходы товарищества, и там же на берегу его величеству поднесли книгу-альбом с видами всех российских и заграничных предприятий «Бранобеля».

За бокалом шампанского в павильоне у пристани Александр III произнес тост за процветание нефтяного дела в России и, осушив бокал, посетовал, что хозяин всех этих богатств, хотя и ведет на законных основаниях крупный бизнес в России, даже родился и вырос здесь, тем не менее формально остается подданным шведского короля. Такой намек Эммануил не пропустил мимо ушей и в результате стал единственным из семьи Нобелей, кто принял русское подданство, окончательно отметя своим неожиданным решением все упреки недоброжелателей, твердивших о его шведском гражданстве и отсутствии патриотизма. Вскоре после беседы с императором, помимо подданства, Эммануил Людвигович был награжден множеством почетных званий и орденов, избран членом разных учреждений.

После столь продуктивной беседы на берегу во время фуршета и осмотра наливного парохода «Дарвин» их величества выразили свое удовольствие хозяевам и сопровождающим и благополучно отбыли в сторону вокзала. Оттуда августейшие гости поездом проследовали на нефтяные промыслы в Балаханы, где при въезде их встречала арка в персидском стиле, а выездные ворота были сооружены из инструментов бурения. Улицы Балахан, как и Баку, были празднично украшены флагами. После осмотра достопримечательностей гости проследовали в шатер-павильон, составленный из персидских ковров. Здесь они откушали вкусный чай и приняли очередные подарки в память о посещении нефтяных промыслов в Балаханах.

* * *

Год от года «Бранобель», стремительно развивая техническое оснащение, набирал производственные обороты. Уже в 1890 году товарищество добыло 45,1 миллиона пудов нефти и произвело 16,4 миллиона пудов керосина, из которых экспортировало более девяти миллионов пудов, что в 2,3 раза больше, чем всего тремя годами раньше (1887 год – 3,4 миллиона пудов).

В 1893 году товарищество удостоили почетного диплома и бронзовой медали на Всемирной выставке в Чикаго (США), на Международной выставке в Лионе (1894) и в Антверпене (1894) оно тоже заслуженно получило самые престижные награды. Беспримерные достижения «Бранобеля» отметили и в 1896 году в Нижнем Новгороде на Всероссийской промышленной и художественной выставке. В тот год товарищество удостоят награды «за образцовую постановку завода, постоянное стремление к усовершенствованию производства нефтяных продуктов прекрасного качества в весьма обширных размерах, с утилизацией всех материалов и отбросов, за заботы о введении безопасных осветительных масел, организацию перевозок и сбыта внутри Империи и за границей, а равно и за попечение о служащих и рабочих». Завод и торговый дом «Людвиг Нобель» в Петербурге на той же выставке в Нижнем Новгороде был удостоен отдельной награды «за широкую и хорошую постановку дела, за усовершенствования в приборах для сжигания нефти, за высокие качества машин и заботливое отношение к рабочим».

В том же 1896 году на промыслах товарищества впервые пробурили нефтяную скважину № 1004 ударно-канатным способом на глубину 403 метра. В 1897 году «Бранобель» построил первую электрическую станцию для передачи энергии двигателям. К началу ХХ века суммарно на предприятиях товарищества в полную силу работали 177 паровых машин, более сотни электрических двигателей, восемь газовых и нефтяных моторов.

Казалось, что впереди товарищество во главе с Эммануилом Нобелем ждут лишь самые радужные перспективы.

Глава тринадцатая

Закат титанов

Смерть подобна закату – ее не нужно бояться, ведь после нее наступит новый рассвет.

Рабиндранат Тагор

Перед самым Рождеством 1895 года Альфред Нобель принял было на работу секретаршу, владеющую языками, в надежде, что это снимет с него хотя бы часть нагрузки по написанию писем. Секретаршу звали Софи (снова Софи!) Альфстрем, и она была шведкой, что в его глазах, безусловно, было плюсом. Но ей было 32 года, и она была достаточно хороша собой, что оказалось тем «минусом», который уже в январе привел к ее увольнению. В качестве повода для увольнения Альфред назвал то, что ее знание языков все же оказалось для него недостаточным, но это был лишь предлог – новая Софи не владела искусством деловой переписки, но за пару месяцев вполне могла бы его освоить. Проблема, видимо, заключалась в том, что, несмотря на возраст, он почувствовал сильное влечение к этой молодой женщине.

Позже Альфред признавался, что вполне мог бы оставить ее в качестве домоправительницы, «не будь она слишком моложава на вид, чтобы это положение не могло бы быть превратно истолковано узколобыми любителями посплетничать». При этом он продолжил переписку с Софи, обсуждая с ней литературные темы. «Мы с вами не сходимся во мнения по поводу “Пер Гюнта”, что мне не мешает в движениях вашей руки видеть признаки поэтичной, полной энтузиазма души. Попытайтесь сохранить это сокровище до сумерек жизни», – писал он несостоявшейся секретарше.

В преддверии Рождества у Альфреда Нобеля вдруг сильно схватило сердце, а затем начались столь сильные боли в суставах, что он просто не мог ходить и свалился в постель в своем доме в Сан-Ремо. Правда, успел позаботиться о том, чтобы послать новогодние подарки и свежие розы из своего розария всем, кому посылал подарки в предыдущие годы, добавив в этот список и обзаведшихся семьями племянников. Он провалялся в постели пять дней, и в этом тоже была своя положительная сторона: у него появилось свободное время. Лежа в постели, Альфред, во-первых, принял два важных решения: уйти из правления французского динамитного треста и обратиться к маклеру, чтобы начать продажу дома на Малахов, поскольку он стал проводить все меньше времени в Париже, так что на время пребывания там вполне мог удовлетвориться гостиницей. Во-вторых, он вновь почувствовал творческий зуд и взялся за завершение давно задуманной пьесы, которая поначалу называлась по имени главной героини «Ченчи», но в итоге получила название «Немезида» – по имени греческой богини отмщения.

О том, что именно подвигло Альфреда Нобеля на написание этой пьесы, существуют различные версии – включая и ту, что немалую роль при ее написании сыграли его сексуальные фантазии по отношению к Берте фон Зуттнер и сама довольно отдаленная перекличка имени Берты с Беатриче.

Напомним, что Беатриче Ченчи – реальная историческая фигура. Девушка жила в Риме, и в 1598 году, когда ей был 21 год, вместе с мачехой Лукрецией Петрони-Ченчи и братом Джакомо вступила в сговор, чтобы убить отца, «грубого и развратного» старика, которого обвиняла в кровосмешении. В итоге она была осуждена за это преступление и казнена вместе с сообщниками через отсечение головы.

Образ Беатриче Ченчи на протяжении столетий увлекал многих прозаиков, поэтов и драматургов, в том числе и таких великих, как Стендаль, Дюма, Уайльд, Моравиа и др. На сцене воплотить трагическую историю девушки еще в 1816 году попытался Винченцо Пьераччи, а спустя три года это сделал великий Перси Биши Шелли, с пятиактной трагедией которого Альфред Нобель был очень хорошо знаком. Уже позже свои трагедии «Беатриче Ченчи» написали Юлиуш Словацкий (1839) и Джованни Никколини (1844), но их пьес Альфред Нобель мог не знать. Как бы то ни было, он решил писать пьесу в своем собственном ключе, превратив ее прежде всего в антиклерикальную, изобличающую все ханжество католичества, а по большому счету и христианства в целом, да и любой религии вообще. Альфред работал над пьесой до начала марта, и когда закончил последний, четвертый акт, почувствовал, что он счастлив – ведь это было первое завершенное им художественное произведение. Больше того – по его мнению, оно не только вполне могло быть поставлено на сценах лучших театров мира, но и должно было снискать большой успех, вызвав полное понимание у антиклерикалов и взрыв негодования у верующих «святош».

Чрезвычайно показательно, что в январе – марте, на протяжении всего времени работы над «Немезидой» он интенсивно переписывался с Бертой фон Зуттнер, все письма которой в последние годы сводились только к одному – к просьбам о все новых и новых пожертвованиях. Можно, безусловно, восхищаться идеалами фон Зуттнер, ее благородной деятельностью, но, читая ее переписку с Альфредом Нобелем, нельзя отделаться от мысли, что речь идет о профессиональной сборщице пожертвований у состоятельных людей. Уже 1 января 1896 года от имени возглавляемого фон Зуттнер Общества друзей мира Нобелю, как и другим спонсорам, было отправлено письмо с новогодними поздравлениями, за которыми следовал такой текст:

«Выражаем Вам нашу глубокую благодарность за пожертвования, свидетельствующие о Вашем живом интересе к благородному делу мира.

Мы апеллируем к этому интересу с настоятельной и насущной просьбой и в дальнейшем не забывать нас. Наши задачи с каждым днем все масштабней, а вместе с ними растут наши расходы, и нам требуется все больше усилий для получения самых необходимых средств. Среди богатых людей, которые, казалось бы, больше всего заинтересованы в мире, мало кто сочувствует нашему делу, поэтому мы вынуждены просить немногих друзей, в частности Вас, удвоить Вашу практическую помощь.

Мы твердо надеемся на Вас и Ваше испытанное участие».

Согласитесь, что даже Остап Бендер, говоря от имени «гиганта мысли и отца русской демократии», не смог бы написать лучше! В следующем письме, датированном 12 января, Берта сообщает Нобелю о создании филиала своего общества в Венгрии, говорит об огромном внимании прессы к ее деятельности и, наконец, подходит к главному:

«Надолго ли момент моей известности? Но пока он есть, он способствует успеху.

Да если бы у меня были сегодня средства, я бы добилась самых неожиданных результатов…

…Помните, Вы мне говорили в Берне (на обеде), что Вы готовы пожертвовать двести тысяч франков на дело, которое достойно этого. И верю, будет день, когда Вы сделаете это, и даже больше. И ради Вашей готовности поверить в этот день я продолжаю держать Вас в курсе событий…

…О, друг мой, поверьте мне, нет ничего более великого, более насущного и более божественного в этом мире, чем борьба против этого ига войны. Да, эта борьба трудна…. Если бы Вы не помогли мне с самого начала – вспомните Ваш чек, который помог мне поехать в Рим… а без Рима не было бы Вены, а без Вены – Будапешта, – если бы я по счастливой случайности не получила бы толику Вашего дружеского участия, мне пришлось бы отказаться от борьбы, даже не начиная ее…

…Дорогой месье и друг, это письмо ни к чему не обязывает, нет нужды отвечать на него отказом. Но с другой стороны, из него ясно видно, чего мне недостает и на что я способна…»

Яснее о том, что Берте фон Зуттнер недоставало денег, и в самом деле написать было нельзя. В последующих письмах она говорит о том, как много работает, чтобы предотвратить будущую войну, выражает обеспокоенность ситуацией в Болгарии и Эритрее, пишет, что нужно удвоить усилия по борьбе за мир и просит: «не лишайте меня Вашей поддержки», а заодно спрашивает, как продвигается подготовка к экспедиции Андре, явно намекая, что считает деньги на нее выброшенными впустую, хотя их вполне можно было выделить на дело мира. При этом она, видимо, уколола Нобеля, начавшего уже втайне сожалеть о том, что поддержал экспедицию, тем, что им движет национализм: ему важно, чтобы швед Андре оказался бы на Северном полюсе раньше норвежца Нансена.

Это видно из ответа Альфреда, датируемого 18 февраля:

«Будет ли это Андре или Нансен – мне все равно. Но, если предприятие окажется неудачным, я предпочел бы, чтобы деньги, потраченные на экспедицию, были использованы по-другому. К сожалению, ничего нельзя исправить. Пожертвования ведь не возвращаются.

Главное – успех. Любая большая победа пацифистов – результат и следствие работы женщин, обладающих с рождения благородными чувствами, которые чувствуются уже в ребенке. Будущий интеллект способствует их развитию.

Хочу передать в распоряжение Вашего венгерского комитета тысячу флоринов. Как они будут истрачены?»

Из этого письма ясно видно, что дело мира по-прежнему волнует Нобеля, но одновременно он чувствует, что на него оказывается давление, письма Берты начинают все больше напоминать вежливое вымогательство, и потому ясно говорит о том, что хочет знать, каким образом будут потрачены его деньги, – прежде он такого требования не выдвигал.

Ответ Берты фон Зуттнер не заставил себя долго ждать. В самом начале письма, отосланном 27 февраля, она выражает сожаление о деньгах, потраченных на экспедицию Андре и говорит о том, что открытие Северного полюса, возможно, будет способствовать развитию человечества, но вот если бы те же деньги пустить на ее поездки, петиции, манифестации и все прочее, то есть на общественное давление на власти, то уже в 1900 году можно было бы добиться создания Международного трибунала.

Наконец, она подходит к вопросу Альфреда, куда собирается потратить его пожертвование в 1000 флоринов, и пишет, что Венгерское общество отнюдь не «ее», а самостоятельная организация, хоть и созданная по ее инициативе, однако деньги ему не особенно нужны – оно достаточно богато и уже получило крупные пожертвования. А вот Венское общество мира, которым она непосредственно руководит, напротив, очень бедно, да и его Бернское бюро крайне нуждается в деньгах на организацию конгресса. Словом, она просит Нобеля направить деньги так, чтобы они попали в руки именно к ней, а не к венграм. Спустя две недели она повторяет просьбу о том, чтобы половину обещанной суммы Нобель отправил бы Австрийскому обществу мира, а другую половину – Венскому бюро.

Ну и потом уже следуют вопросы о здоровье и пожелание беречь себя, но трудно сказать, было ли это проявление искреннего участия, или, скорее, все же дань вежливости и понимание, что подобные знаки внимания важны, чтобы сохранить личные отношения со спонсором.

В письме от 18 марта Альфред объясняет, что выполняет ее желание о переводе денег, но добавляет: «Честно говоря, я предпочел бы передать эту сумму филиалу в Пеште. Почему? Да потому, что если оно богато, то это доказывает, что в Венгрии больше инициативы и понимания интересов человечества». В том же письме он сообщает о том, что закончил писать трагедию, благодаря чему мы знаем дату ее окончания. «Сюжет ее, – пишет Нобель, – трогательная история о Беатрисе Ченчи, но я трактую ее иначе, нежели Шелли. Инцест сведен до минимума, чтобы не шокировать ревнителей нравственности. Но я подчеркиваю злодейство отца, что делает оправданным возмездие, пусть оно жестоко, но естественно и в какой-то степени необходимо. Мне интересно, будет ли она принята к постановке, хотя, на мой взгляд, сценический эффект в ней есть…»

В письме 23 марта Берта благодарит за пожертвование, обсуждает международные события, а затем пишет, что «уверена: пьеса написана хорошо», и высказывает предположение, что ее примет любой театр Вены, выражает готовность задействовать для ее постановки свои связи в театральных кругах Вены и Берлина и просит прислать копию рукописи.

Но у нас снова возникают сомнения в искренности этих слов – хотя бы потому, что в следующем письме, от 28 марта, с квитанцией о пожертвовании баронесса пишет о том, что явно интересует ее больше всего: «Как-то Вы мне написали, что готовы завещать значительную сумму на дело Мира. Прошу Вас самым серьезным образом – сделайте это. Не важно, буду ли я в этом участвовать или нет, наш общий с Вами вклад переживет нас».

В последующем письме Нобель сообщает, что в пьесе четыре акта, и она написана на шведском языке в прозе, и он, по его мнению, недостаточно знает немецкий для качественного перевода. «Скандальная сторона, – сообщает он, – смягчена тем, что старый Ченчи заявляет, что Беатриче не его дочь, и настаивает на ее сходстве с Колонной. О сценическом эффекте скажу, что он будет огромным, но две роли чрезвычайно трудны – Беатриче и самого Ченчи».

Берта фон Зуттнер соглашается с Нобелем в том, что ставить такую пьесу в консервативной Австрии, где католицизм является основной религией, безусловно, не стоит, и предлагает попробовать осуществить постановку в Берлине. В письме за 30 апреля о пьесе – ровно два слова, просто вопрос о том, что он с ней решил, – в это время Берту куда больше беспокоит, что матерый антисемит Карл Легер может стать бургомистром Вены.

В те весенние дни Альфред Нобель все еще очень неважно себя чувствовал, но с помощью переписки контролировал все, что происходило в его деловой и изобретательской империи. Особенно пристально он следил за тем, как идут эксперименты в Бофорсе, где Вильхельм Унге закладывал основы мирового ракетостроения, еще не зная, что его опыты в первую очередь будут использованы спустя десятилетия Германией и СССР, а Рагнар Сульман совершенствовал бездымный порох и пытался разработать технологию создания искусственных заменителей природных материалов.

6 апреля Сульман получил от Нобеля очередное письмо:

«С моим здоровьем в этом году, к сожалению, большие осложнения, и очень многое, что нужно было сделать, остается несделанным.

Телеграфируйте мне, как Вы считаете, могли бы Вы, желательно как можно скорее, например, в течение двух недель, собраться и приехать в Сан-Ремо. (Ваша жена, конечно, тоже может ехать с Вами бесплатно). В таком случае я бы также пригласил приехать Оскара Юнгстрема, поскольку у меня сейчас в проекте несколько важных вещей, и мне бы надо за них взяться всерьез. Речь идет об обработке орудийных стволов, синтетическом каучуке и многом другом.

Ваш преданный друг А. Нобель».

Сульман не замедлил ответить, что готов приехать, на что тут же получил телеграмму: «Приезжайте. Это будет Вам полезно и освежит Вас, но боеприпасы не должны производиться в Ваше отсутствие».

В конце апреля Рагнар со своей Рангхильд прибыли в Сан-Ремо и оставались там почти месяц, наслаждаясь радушным приемом хозяина. Одновременно Рагнар увлеченно работал в лаборатории и засел за патентные описания уже имевшихся наработок. Альфред, как мы уже писали, явно испытывал к Сульману отцовские чувства; его отношение к ассистенту было совсем не похоже на отношение начальника пусть и к самому любимому подчиненному, и в красивой молодой паре Сульманов он видел свою семью. То, что это было именно так и не иначе, подтверждает и тот факт, о котором Рагнар узнает уже только после смерти Альфреда: рядом со своим имением он начал строить дом специально для четы Сульманов – чтобы они останавливались там, приезжая на летний отдых. К концу 1896 года этот дом был почти готов.

Но Рагнар Сульман этого не понимал, да и, наверное, не задумывался об этом, а потому в конце апреля решил, что в Бофорсе его ждут куда более важные дела, чем в Сан-Ремо, и засобирался назад, подав Альфреду соответствующую просьбу. При этом он пропустил мимо ушей слова Нобеля о том, что в конце мая он тоже собирается в Швецию и они могли бы поехать туда вместе. Настаивать же Нобель не стал – это было не в его правилах. Так что Сульманы уехали, и Нобель снова остался в огромном поместье в Сан-Ремо один. А ведь все лежало на поверхности! Позже Рагнар будет вспоминать, как Альфред однажды прямо сказал ему: «Я воспринимаю тебя почти как младшего родственника». Причем слово «почти» было здесь явно лишним.

* * *

День отлета Андре и его спутников на Северный полюс неумолимо приближался. К концу апреля со здоровьем у Нобеля стало полегче, приступы «ревматической подагры», или «подагрического ревматизма» (как он с сарказмом, издеваясь над бессилием врачей, называл поставленный ему диагноз) наконец отпустили, и Нобель поспешил в Париж, где на Марсовом поле был выставлен воздушный шар экспедиции. Альфреду хотелось поделиться с Андре пришедшей ему в голову идеей всенепременно взять с собой фотоаппарат и постоянно делать снимки с воздуха.

Но, как это часто с ним бывало, одна идея немедленно повлекла другую: Нобель загорелся запуском фотоаппарата в воздух с помощью ракет, подобных тем, разработкой которых по его указанию занимался Унге, с последующим отделением фотоаппарата от носителя, спуском на парашюте и съемкой в автоматическом режиме, результаты которой затем можно будет использовать для картографии. Термина «аэрофотосъемка» тогда еще не существовало, но то, что придумал Альфред Нобель, по обыкновению несколько опередив свое время, было именно аэрофотосъемкой.

Летом участники экспедиции на Северный полюс отправились на корабле из Гётеборга в Тромсё, откуда и должны были начать свой путь. На главной площади их восторженными криками и пожеланиями удачи провожали почти 50 тысяч человек, перед которыми Андре произнес пламенную речь, в которой не забыл поблагодарить своего главного спонсора Альфреда Нобеля. Альфред в ответ послал телеграмму, которую велел вручить членам экспедиции по прибытии в Тромсё: «Мой самый сердечный привет и пожелание удачи почетному и величественному триумвирату на службе знания».

В июне он, как и планировал, отправился в Швецию и в перерывах между множеством дел, которые включали, помимо всего прочего, смену руководства завода в Бофорсе и его дальнейшее преобразование в рентабельное предприятие, нашел время посетить Роберта в его идиллическом уголке в Йето. Тот ворчал на ухудшившееся состояние здоровья, но племянники уверили Альберта, что отец, регулярно отдыхающий на лучших курортах, в принципе чувствует себя очень неплохо, а жалуется на здоровье исключительно, чтобы привлечь к себе побольше внимания и любви детей. Все это было похоже на правду, но две недели спустя после отъезда Альфреда из Швеции, 7 августа, когда он уже находился в Париже, пришла телеграмма от жены Роберта Паулины, к которой Альфред всю жизнь испытывал огромное уважение. «Роберт скончался сегодня ночью, быстро и неожиданно, без мучений», – гласила телеграмма.

Выбора не было – надо было ехать в Швецию на похороны. Еще в дороге он отправил Яльмару телеграмму с просьбой перерезать Роберту сонную артерию и провести вскрытие тела, «ибо в нашей семье по физиологическим причинам есть склонность к летаргической смерти».

Смерть Роберта, как и в свое время Людвига, его, явно напугала; он воспринял это как знак, что вот-вот наступит и его очередь. «Я несравненно слабее здоровьем, чем братья, и все еще здесь, хотя и из последних сил, в то время как другие уже почивают в объятиях вечности», – писал Альфред в те дни Сульману.

Буквально через несколько недель стало известно, что Соломон Андре и его товарищи по экспедиции, так и не дождавшись попутного ветра, решили возвращаться из Тромсё в Швецию. Альфред, безусловно, был разочарован, но пригласил Андре на обед в Бьёркборн, где сказал, что считает его решение не подвергать себя и спутников ненужному риску совершенно правильным, и даже заверил, что тот может и дальше рассчитывать на его поддержку в попытке достичь Северного полюса на воздушном шаре.

Теперь Альфред, к радости всех живущих в Швеции Нобелей, задержался на родине до октября и явно подумывал перебраться сюда насовсем – так, чтобы осень и зиму проводить в мягком климате Сан-Ремо, а поздней весной, когда там начинается жара, становящаяся порой невыносимой, перебираться на все лето в Стокгольм и Бьёркборн. Дел у него хватало, в том числе и по созданию нового акционерного общества в Англии для производства там велосипедов братьев Юнгстрем. Но среди прочего он не забывал о «Немезиде». Для начала он попросил Юзефину-Леа Веттергрунд просмотреть рукопись пьесы и сделать свои замечания. Та, прочитав, исправила в основном явные орфографические и стилистические ошибки. Затем он спросил Рагнхильд Сульман, не сможет ли она перевести его творение на норвежский язык – в надежде, что ее можно будет издать в Норвегии в обход консервативной шведской цензуры. Впрочем, вскоре он отказался от этой мысли.

Проблема заключалась в том, что никто не решался сказать Нобелю правду в лицо: что его пьеса крайне слаба (особенно в сравнении с гениальной трагедией Шелли), что большинство ее диалогов беспомощны, звучат слишком высокопарно и фальшиво, и лишь полная авторская слепота мешает ему это понять. Впрочем, на самом деле проблема заключалась в том, что Альфред и не желал слушать подобные замечания, и та же фру Веттергрунд это прекрасно поняла.

Свой 63-й день рождения он встречал в Швеции. По сложившейся еще со времен Эммануила Нобеля традиции стареющая поэтесса Леа написала большую оду в честь именинника, которую преподнесла ему на бумаге салатового цвета с золотым тиснением в виде ландышей.

Ты говоришь, что стар.

Это не имеет значения, дорогой.

Наша Земля тоже немолода,

Но крутится быстро.

Пока ты молод разумом,

Пока горят глаза и улыбаются губы,

Не стоит придавать значения тому,

Что морщин теперь больше, а волос меньше.

Живи, твори!

Ты так же, как и раньше, полон идей.

И никто не услышит, как возраст

Стучится в твою дверь…

…Со всех сторон к тебе спешат

Те многие, кому ты помог.

Ты получаешь больше поздравлений,

Чем король на коронации,

– говорилось среди прочего в этой длинной оде.

Дочь Леа Вальборг решила посоперничать с матерью и тоже направила Альфреду поздравление в стихах:

Октябрь – месяц темный,

Октябрь очень сер,

Но все ж спою о нем я

На радостный манер.

Он нам вручил подарок

Небесной красоты,

Что как звезда нам ярок

Подарок этот – ты!

Нетрудно догадаться, что Альфред был тронут и покидал Швецию с самыми теплыми чувствами. До Копенгагена его провожал на пароме молодой компаньон Фредрик Юнгстрем. «Пока паром пересекал пролив, мы в задушевной беседе ходили туда-сюда по палубе под моросящим дождем.… С восторгом слушал я, как он цитирует строки из “Саги о Фритьофе”. По прибытии в Копенгаген мы расстались…. чтобы никогда более не встретиться. Кровь теплеет в моих старых жилах, стоит мне подумать о нем», – вспоминал Фредрик более чем полвека спустя.

Считалось, что Нобель поехал к себе в Сан-Ремо, но на самом деле он на месяц задержался в Париже, чтобы показаться тамошним врачам – французская медицина считалась на тот момент лучшей в мире, а у Альфреда продолжало шалить сердце, о чем он почти никому из близких не говорил.

«Просто ирония судьбы – мне прописали принимать внутрь нитроглицерин», – писал он Сульману после одного из таких визитов, добавляя, что «из-за моего сердечного недомогания мне придется задержаться в Париже, по крайней мере, еще на несколько дней». И дальше: «Звучит как ирония судьбы, но мне прописали прием н/гл (нитроглицерина. – Ф. К., П. Л.) внутрь. Его называют тринитрином, чтобы не пугать аптекарей и публику».

И снова Альфред ни словом не обмолвился о главном: что врачи заподозрили у него наличие тромба, угрожающего его жизни.

В целом в течение всего месяца, проведенного в Париже, Альфред Нобель производил или по меньшей мере старался произвести впечатление жизнелюбивого, устремленного в будущее человека. Он активно переписывался с племянниками, давая им советы по решению различных вопросов, возникших после смерти Роберта. Он поддерживал постоянную связь с Рагнаром Сульманом, внимательно изучил присланные ему из Бофорса образцы пороха без нитроглицерина и счел их столь многообещающими, что предсказал, что этот порох скоро полностью вытеснит с рынка все остальные его виды. Еще он заказал 100 бутылок бордо для Бьёркборна, нашел в Париже типографию для издания своей пьесы, выписал чек на круглую сумму для закупки мебели, двух огромных восточных ковров и электрических люстр для Шведско-норвежского общества, так что растроганный председатель общества Сигурд Эренборг написал Альфреду, что теперь в их клубе «все, как у настоящих снобов».

Тогда же он познакомился с новым пастором норвежско-шведского прихода Натаном Сёдерблюмом – будущим лауреатом Нобелевской премии мира за усилия по объединению христиан. Одной из задач пастора было побудить живущих в Париже богатых соотечественников помогать бедным, и, узнав о приезде Нобеля, он, разумеется, попытался втянуть его в эту свою деятельность. Для начала пастор пригласил Нобеля в свою квартиру у парка Монсо. Альфред явился на встречу в скромном черном костюме, а так как за последние годы он стал еще больше горбиться и словно уменьшился в росте, то был в момент визита похож на маленького бедного старичка – одного из тех, кто являлся к Сёдерблюму в надежде на помощь.

Во время той встречи пастор поделился с Альфредом своей мечтой о создании в Париже образцовой больницы для эмигрантов из Швеции и Норвегии, и Нобелю эта идея пришлась по душе. Он попросил Сёдерблюма представить ему смету и пообещал пожертвовать весьма значительную сумму. По окончании встречи пастор и бизнесмен были буквально очарованы друг другом. Сёдерблюм по достоинству оценил размах личности и благородство души Альфреда Нобеля. Последний тоже понял, что перед ним и в самом деле священник, стремящийся помогать ближнему, а не очередной прохиндей в сутане, вдобавок весьма широко образованный. Проникшись доверием к пастору, Нобель спросил, не может ли тот найти человека, который смог бы вычитать корректуру его готовящейся к печати пьесы. Пастор порекомендовал для этого свою жену Анну, и Нобель передал ему пьесу. Можно себе представить, что пережила фру Анна Сёдерблюм, когда начала читать «Немезиду»!

Вторая их встреча произошла на банкете Шведско-норвежского общества, устроенном в честь приезда нового генерального консула Швеции Густава Нурдлинга. Альфред был на банкете во фраке и выглядел, понятное дело, совершенно иначе. Во время разговора они вернулись к идее строительства больницы, причем Нобель подчеркнул, что для него крайне важно, чтобы это заведение использовало бы самые последние достижения науки и само было бы исследовательским центром по развитию медицины.

В конце ноября он решил вернуться в Сан-Ремо, не зная, но, возможно, догадываясь, что его дни уже сочтены.

* * *

Перед отъездом Альфреда Нобеля из Парижа Сигурд Эренборг, специалист по лечебной физкультуре, дал Альфреду адрес знакомого массажиста в Сан-Ремо, заверив, что массаж крайне положительно скажется на работе его сердца, желудка и кровообращении. Однако не исключено, что это был плохой совет: с учетом имевшегося тромба (если это и в самом деле был тромб) и явных проблем Альфреда с сосудами массаж вполне мог быть ему противопоказан.

Помимо него в Сан-Ремо, по сути дела, обретались постоянно всего два человека – дворецкий Август Освальд и химик Хью Беккет. Было еще несколько приходящих слуг. Освальд и Беккет позже рассказывали, что после приезда Нобель выглядел необычайно бодрым, отдохнувшим и вообще полным жизни. Он вновь с утра до позднего вечера стал проводить с Беккетом время в лаборатории, а в свободные минуты ездить верхом, что раньше ему было несвойственно. Он действительно обратился к услугам порекомендованного Эренборгом массажиста, и тот ежедневно массировал ему область печени, селезенку и голову.

7 декабря после одного из таких сеансов массажа, около полудня, Альфред почувствовал себя плохо и попросил послать за доктором. Врач Улисс Матиньери поспешил явиться к знаменитому пациенту, которого к тому времени слуги перенесли наверх в спальню. Выслушав его жалобы на головные боли с левой стороны, сильно отдающие в шею, врач сразу понял, что положение очень серьезное, и прописал пациенту абсолютный покой и больничный режим. Однако Альфред вдруг стал испытывать приступы острого беспокойства, и его приходилось удерживать, чтобы он не вставал.

Спустя какое-то время он частично потерял способность говорить и забыл все языки, кроме шведского, а ни Освальд, ни кто другой в доме этого языка не знали. В какой-то момент Освальду показалось, что Альфред требует отправить телеграмму, что он и сделал, известив о резком ухудшении состояния хозяина племянников Эммануила и Яльмара, а также Рагнара Сульмана.

Утром 8 декабря, получив телеграмму, Сульман и Яльмар поспешили выехать в Сан-Ремо, еще не думая, что положение настолько серьезно – просто чтобы взять на себя заботы о больном.

Вечером 8 декабря у Альфреда парализовало всю правую половину тела и пропала способность говорить. Матиньери поставил ему пиявки на виски, вызвал для консилиума коллегу, и два врача остались с больным на ночь. Наутро состояние их пациента ухудшилось; Нобель уже не мог глотать, а затем потерял сознание.

«В 2 часа утра 10 декабря господин Нобель тихо, без агонии уснул вечным сном», – написал доктор Матиньери в заключении. Утром того же дня в Сан-Ремо прибыли Эммануил из России и Яльмар с Рагнаром из Швеции, но было уже слишком поздно. На рабочем столе Альфреда Сульман нашел адресованное ему последнее письмо Нобеля, датированное 7 декабря: «К сожалению, мое здоровье опять настолько пошатнулось, что я с большим трудом пишу эти строки, но как только смогу, вновь вернусь к интересующим нас темам. Ваш преданный друг А. Нобель».

«Альфред Нобель закончил свои дни, как и жил. В одиночестве. Его ждала судьба, которую он в минуты уныния рисовал себе как самый ужасный финал: встретить смерть в окружении людей, которые служат ему за деньги, отойти на вечный покой “в обществе лишь какого-нибудь старого верного слуги, да и тот будет ломать голову, завещал ли я ему хоть что-нибудь”. На письменном столе в его кабинете нашли неоконченное письмо к Рагнару Сульману. Оно касалось пороха без нитроглицерина. Там же лежала кассовая книга Альфреда Нобеля с его самой последней статьей расхода: “Благотворительность: разное. 500 франков»», – пишет Ингрид Карлберг.

В самом деле, какая трагическая смерть, если учесть, что речь идет об одном из самых богатых на тот момент людей мира, великом изобретателе и филантропе! Последняя запись в его расходной книге служит, безусловно, его лучшей характеристикой. Но в тот день закончилась лишь первая часть земной жизни Альфреда Нобеля. На самом деле его смерть означала лишь начало нового, поистине драматического этапа его жизни, пусть и без его непосредственного участия.

Часть пятая

Жизнь после жизни

Глава первая

Странности начинаются

Человек не может владеть чем-либо, пока боится смерти. Но тому, кто ее не боится, принадлежит все.

Лев Толстой

Как нетрудно догадаться, 11 декабря в роскошном доме Альфреда Нобеля в Сан-Ремо стояла мертвая тишина. Покойник лежал на втором этаже, и, как это чаще всего бывает в таких случаях, вплоть до похорон все находившиеся в доме старались избегать разговоров, а если им все же надо было обменяться мнениями, делали это полушепотом. Рагнар Сульман чувствовал себя совершенно растерянным. С одной стороны, будучи одним из самых близких к покойному людей, он считал не просто своим правом, но и обязанностью разобрать бумаги Нобеля. С другой – здесь были родные племянники Альфреда Эммануил и Яльмар, и, наверное, им куда больше пристало заниматься и разбором бумаг, и организацией похорон, и становилось непонятно, что же тогда здесь делает он.

Проводя ревизию фамильных вещей, книг, записных и бухгалтерских учетных книжек, эта троица – Рагнар, Эммануил и Яльмар – обнаружила завещание, но старое, с пометкой «Аннулируется и заменяется новым завещанием, составленным 27 ноября 1895 года». А вслед за этим среди бумаг удалось найти расписку, в которой сообщалось, что новое завещание передано на хранение в Стокгольмский частный банк (Enskilda Banken).

Дальше, наверное, стоит предоставить слово самому Рагнару Сульману:

«15 декабря, когда я уже лег спать, ко мне в гостиницу пришли племянники Нобеля Эммануэль и Яльмар с известием о только что полученной из Стокгольма телеграмме. В ней сообщалось, что хранившееся в шведском банке завещание Нобеля было в должное время вскрыто и что, согласно этому документу, Рудольф Лилльеквист и я назначены исполнителями завещания. <…>Известие о неожиданно возложенной на меня ответственности стоило мне бессонной ночи. <…> Я телеграфировал Лилльеквисту, прося полномочий действовать от его имени, и на следующий день получил следующий ответ: “Не понял вашей телеграммы. Разве я упомянут в завещании?” Очевидно, Лильеквист тоже был застигнут врасплох, и поскольку он не был знаком со мной, отправил телеграмму консулу Марсолья с просьбой представлять его интересы»[91].

Итак, все перевернулось в мгновение ока. В качестве исполнителя завещания Сульман мгновенно становился куда более важной фигурой, чем оба племянника покойного. Кто такой Лильеквист, которого Альфред предназначил ему в напарники, Рагнар понятия не имел, и это лишь усилило его растерянность. И в то же время к нему мгновенно пришло твердое решение: если уж Нобель, которому он был стольким обязан в жизни и который во многом был для него примером, решил сделать его поверенным своей последней воли, то он сделает все, что в его силах и даже больше, чтобы эта воля была исполнена в точности до последней детали – даже если для этого потребуется противостоять всему миру. И вслед за этим сразу пришло сомнение: а сможет ли он справиться с этой миссией, требующей знаний в юриспруденции и других областях, о которых он не имел ни малейшего понятия?

Но пока предстояло выполнить первую, а точнее, самую последнюю часть завещания Альфреда Нобеля – вскрыть покойнику вены прежде, чем его тело предадут кремации. Сульмана, судя по всему, эта просьба не удивила – ему был известен страх Нобеля заснуть летаргическим сном и быть похороненным заживо. Но тут же возникла первая трудность: итальянский врач, которому Сульман передал эту просьбу покойного, стал убеждать его, что в этом нет необходимости – дескать, в ходе бальзамирования он ввел в вены усопшего смертельно ядовитый для живущих этилнитрат, так что никаких сомнений в смерти синьора Нобеля быть не может. И Сульману пришлось проявить твердость, чтобы, несмотря ни на что, этот пункт завещания был выполнен.

Заупокойную службу и панихиду по усопшему прямо на вилле в Сан-Ремо отслужил прибывший из Парижа друг Нобеля пастор Натан Сёдерблум[92]. В четверг 17 декабря над дубовым гробом одного из величайших благотворителей в истории человечества пастор произнес хорошо обдуманную в дороге проникновенную речь:

«Прежде чем Альфред Нобель отправится в свой последний путь в ту северную страну, которую он считал своей родиной, хотя по большому счету он был гражданином мира, мы, его друзья и близкие, собрались здесь в окружении гор и озаренных солнечными лучами волн Средиземного моря, в этом земном рае, который он так любил, что избрал его своим домом.

Именно этот дом был опорой его творческому гению и его неустанным трудам – его беспокойному духу было отпущено мало времени для отдыха, к которому стремятся многие приезжающие сюда. Именно здесь внезапно угас свет его земной жизни. И сегодня этот дом стал обителью его скорби. В эту минуту мы находимся перед неумолимым ликом вечности, или, если позволите, перед взором Всевышнего, владыки всего сущего.

…По странному стечению обстоятельств незадолго до смерти он дал мне прочесть несколько строк из рукописи, над которой в то время трудился. Вскоре после того как меня настигло печальное известие из Сан-Ремо, я обратил внимание на одну из страниц этой рукописи. Вряд ли он помышлял, что написанные им слова вскоре будут обращены к нему самому, но мы вправе привести их здесь, ибо они дают представление о его отношении к жизни и смерти.

Они гласят: “Ты предстаешь перед алтарем смерти в покое и безмолвии. Земное бытие и жизнь в запредельном мире – вечные тайны, и в свой смертный час человек должен отрешиться от всего земного, чтобы услышать голос вечности”.

У этого гроба нет места шуму славы и хвалебным речам. Смерть не делает различия между миллионером и нищим, гением и простаком. В конце своего пути мы все равны. В смерти, как и в религии, только душа имеет значение.

…Как он сам говорил, у алтаря смерти смолкают все голоса, кроме голоса религии. Истинный голос религии – глас Того, кто сказал: “Я есть Путь, Истина и Жизнь”. Альфред Нобель расслышал эти слова, уже поднявшись над суетой жизни. Я знаю, что он внял им покорно и смиренно»[93].

Таким образом, в своей речи пастор процитировал строки из пьесы «Немезида», которую он как раз читал на французском языке в поезде по дороге в Сан-Ремо. Пастор, безусловно, знал, как скептически покойный относился к религии, а также прекрасно понял всю антихристианскую и – шире – атеистическую направленность пьесы Нобеля, но, как видим, сумел «сгладить углы», представить его едва ли не глубоко религиозным человеком и, таким образом, выступил своего рода адвокатом души покойного перед троном Всевышнего.

После панихиды тяжелый гроб с венками из живых цветов под звуки оркестра, исполнявшего траурный марш Шопена, повезли на центральную станцию города. Оттуда по железной дороге величайший благотворитель в истории человечества был отправлен в последний путь на родину.

Состоявшееся в кафедральном соборе Стокгольма пышное прощание, куда прибыли представители многих зарубежных предприятий Нобеля, шведские знаменитости и журналисты, толпы скорбящих и любопытных, вытянувшихся в длинную очередь и заполнивших окружающие кварталы, Рагнар Сульман описывал так: «После заупокойной службы торжественная процессия во главе с конными факельщиками сопроводила катафалк на Северное кладбище, где, согласно воле покойного, его сожгли в тогдашнем, довольно примитивном крематории».

Не прошло и двух недель со дня кончины Альфреда, как 21 декабря в Йето от несчастного случая скончалась дочь Роберта и Паулины, двадцатитрехлетняя Тира, любимая младшая сестра Яльмара, которую предали земле 30 декабря на том же Северном кладбище. Таким образом, 1896 год оказался поистине «черным» для всей семьи Нобелей.

Вскоре после траурных мероприятий в Сан-Ремо из Стокгольма была доставлена копия последнего завещания Альфреда Нобеля, которая привела в полное замешательство не только Яльмара и Эммануила Нобеля, но и Рагнара Сульмана. Если племянники думали, что после смерти дяди, который самых честных правил, они станут даже не миллионерами, а мультимиллионерами то выяснилось, что они сильно просчитались. В начале завещания, как уже говорилось выше, было указано 18 человек, которые должны были получить определенную сумму или пожизненную ренту. При этом самая большая сумма, 300 тысяч крон, полагалась Эммануилу Нобелю. Остальные уже были меньше и при всей своей внушительности оказались скорее щедрым подарком, чем в полном смысле слова наследством.

Если для Яльмара это завещание означало прощание с мечтой о миллионах, то для Эммануила слова «Со всем оставленным мною реализуемым имуществом необходимо поступить следующим образом. Мои душеприказчики должны перевести капитал в ценные бумаги…» – означали колоссальный удар по семейному бизнесу и делу жизни. Вывод денег Альфреда Нобеля из «Бранобеля» мог привести к резкому обвалу его акций на бирже, практически к опустошению кассы, если не к банкротству. Но именно в этот момент он оценил всю мудрость покойного дяди. Тот, безусловно, предвидел как неприятие, которое вызовет завещание у части его родственников, так и то, в какое смятение оно повергнет Эммануила как предпринимателя. Назначив исполнителями завещания не его, а «людей со стороны», Альфред избавил любимого племянника и единственного достойного продолжателя дела Нобелей как от ссоры с родней, так и от соблазна пойти против совести и нарушить волю покойного.

Но зато такой соблазн неожиданно появился у Рагнара Сульмана. Он просто не мог представить, что Альфред Нобель, столь фанатично преданный работе, мог бы в итоге отказаться от осуществления своих дерзких замыслов и дал бы указание продать созданные им с такой любовью предприятия и лаборатории. 26 декабря 1896 года он садится за первое письмо Лильеквисту, в котором пишет, что, возможно, слова о переводе всего капитала в ценные бумаги не следует понимать буквально; что Нобель «никак не мог иметь в виду» нанесение удара по своим родным; что «среди посмертных бумаг доктора Нобеля мы, возможно, найдем какие-то более подробные указания на этот счет…».

Правда, вскоре он опомнился и понял, что, пытаясь трактовать завещание таким образом, сам нарушил свой обет выполнить последнюю волю своего патрона в точности до последней детали; что подобные мысли были продиктованы ему его же личными корыстными интересами – и прежде всего желанием сохранить любимую работу в Бофорсе. Таким образом, он только что чуть не предал Альфреда. Но самое главное, до него вдруг начало наконец доходить все величие замысла Нобеля, когда он писал завещание, и той миссии, частью которой он ему доверил стать, сделав одним из творцов человеческой истории.

Эммануил, решивший полностью поддержать завещание дяди и содействовать его исполнению, укрепил Рагнара Сульмана в его решимости, сказав ему, что по-русски исполнитель завещания обозначается словом «душеприказчик» – поверенный души, и теперь он должен поступать исходя только из этого. То, что Эммануил произнес это слово по-русски, еще раз доказывает, насколько глубоко он уже был укоренен в России, ее языке и культуре. Кстати, тогда же он сказал Сульману, что, став исполнителем завещания, он должен останавливаться в лучших отелях и всюду иметь комнату для приемов, то есть соблюдать те же стандарты, что и директора компании «Бранобель».

Дома в Петербурге на Сампсониевской набережной Эммануил, как пишет Марта, собрал родных и «со всей откровенностью спросил, согласны ли мы, последовав его примеру, уважить волю покойного дяди и отказаться от возможного наследства. Младшие настолько воодушевились благородным отношением Эммануэля, что без колебаний поддержали его, о чем им никогда не пришлось жалеть».

Таким образом, почти все члены российской ветви Нобелей решили принять завещание таким, какое оно есть, и быть благодарными за оставленные им пусть не гигантские, но и совсем не маленькие суммы. Но вот шведская родня покойного придерживалась совершенно иного мнения. Очень скоро образовалась целая партия членов семьи, полная решимости оспорить завещание. В нее вошли оба сына Роберта Яльмар и Людвиг, их зять Карл фон Фришен Ридденстольпе со своей супругой Ингеборг, урожденной Нобель, профессор Яльмар Шёгрен и его супруга Анна Нобель, а также все три дочери Карла Нобеля, интересы которых взялся представлять отчим Оке Шёгрен.

Рагнар Сульман понял, что бой будет жарким.

Глава вторая

Миссия выполнима

Деньги, правда, не приносят счастья, но действуют чрезвычайно успокаивающе.

Эрих Мария Ремарк

2 января 1897 года, спустя две недели после официальной церемонии оглашения завещания Альфреда Нобеля, сообщения о том, что покойный распорядился учредить фонд для присуждения гигантских, неслыханных до сих пор сумм в виде премий за самые выдающиеся достижения в пяти различных областях, появилось в шведской газете «Nya Dagligt Allehanda» (Новое ежедневное обозрение) и вызвало самый настоящий фурор. Ряд восторженных журналистов отмечали, что речь идет о подлинно историческом событии, не имеющем прецедента, перед которым меркнет даже пожертвование королем Густавом II Адольфом части своего состояния на развитие главного шведского университета.

Впрочем, длилась эта эйфория недолго. Уже через пару недель как в консервативных, так и в либеральных газетах страны появились статьи с резкой критикой основной идеи завещания. При этом первые обвиняли покойного в том, что, решив присуждать премии зарубежным ученым и таким образом обойдя интересы отечественных, Нобель поступил крайне непатриотично; что присуждение премии отвлечет Шведскую академию и Каролинский институт от их основных задач, а решение Нобеля о том, что премию мира должен присуждать норвежский стортинг, вообще представляет собой прямую угрозу отношениям Швеции и Норвегии. Социал-демократическая пресса писала, что задуманные Нобелем премии, выдаваемые на деньги, заработанные пролетариатом, в итоге будут доставаться кучке избранных, а не приносить пользу обществу; что в итоге их будут получать те ученые, которые и так уже достигли успеха и принадлежат к самым обеспеченным слоям; что премии по литературе будут выдаваться лишь тем писателям, которые будут идеологически близки шведским академикам. Что касается премии мира, то критики полагали, что подлинные достижения в этой области никогда не принадлежат одному человеку, и выдавать ее следовало бы организациям. Ну и само собой, отдавая дань сделанному Нобелем красивому жесту, левая пресса не могла не упомянуть, что он был обыкновенным капиталистом, а значит, эксплуататором, и потому миру было бы куда лучше, не будь в нем Нобеля и его миллионов, а с ним и всех других капиталистов, вместе взятых.

Так как немалая часть статей содержала призывы к обжалованию завещания так, чтобы в итоге оставленный Нобелем капитал был поделен между упомянутыми в нем учреждениями и главными наследниками, то почти нет сомнений, что они были инспирированы теми членами семьи Нобелей, которые решили оспорить завещание.

Тем временем Сульман и Лильеквист начинали осознавать всю огромность возложенной на них задачи. Им предстояло:

– составить полную опись и провести оценку всего движимого и недвижимого имущества Альфреда Нобеля в разных странах – Швеции, Норвегии, Франции, Италии, Англии, Шотландии, Германии, Австрии и России.

– перевести это имущество в надежные ценные бумаги, которые будут приносить стабильный доход в будущем, достаточный для функционирования фонда по выдаче указанных в завещании премий.

– создать этот фонд и убедить указанные Нобелем в завещании общественные институты принять на себя обязанности по присуждению премий.

Каждый из этих пунктов включал в себя множество других, требующих работы опытнейших юристов, аудиторов и финансистов, улаживания кучи проблем в различных инстанциях, оформление бессчетного числа бумаг, деловые переговоры с той же Шведской академией, Каролинским институтом и норвежским парламентом, и многое другое. И все это надо было делать, одновременно ведя борьбу с частью семьи покойного, решившей оспорить завещание. А это, в свою очередь, означало, что в отношениях Рагнара Сульмана с другом детства Людвигом Нобелем, а также с добрым приятелем Яльмаром Нобелем появится серьезная трещина. Но отступать Сульман не собирался.

В поисках юриста, который станет верным соратником исполнителей завещания в этой борьбе и выполнении своей миссии Рагнар по совету брата, известного журналиста и редактора Харальда Сульмана обратился к адвокату Карлу Линдхагену – заседателю Апелляционного суда Стокгольма, который в итоге сделал для выполнения посмертной воли Нобеля так много, что его справедливо можно было бы считать третьим душеприказчиком. Линдхаген, пишет Сульман, «помог наладить хорошие отношения с правительством и учреждениями, на которые возлагалось присуждение премии», «проработал с нами почти четыре года и впоследствии помогал в разработке основных положений устава Нобелевского фонда». В 1899 году Линдхаген стал первым в истории секретарем Нобелевского комитета, а также автором идеи номинировать лауреатов на получение Нобелевской премии мира за антивоенную деятельность.

Именно Карл Линдхаген объяснил Сульману и Лилльеквисту, что им надо спешить с решением юридических вопросов, и прежде всего вопроса о «домициле», то есть установления места постоянного проживания Альфреда Нобеля, что и определит то, какой именно суд будет уполномочен разбирать все споры, связанные с завещанием. При этом Линдхаген особо подчеркнул, что крайне важно не допустить того, чтобы домицилем Нобеля была признана Франция, в которой «самый богатый бродяга Европы», как его называли газетчики, прожил немалую часть жизни.

Во-первых, этого не стоило допускать хотя бы потому, что тогда пришлось бы, следуя французским законам, заплатить огромный налог на наследство Нобеля, что сильно уменьшило бы размер будущего фонда, а значит, и выдаваемых им премий. Во-вторых, юриспруденция Франции жестко придерживается принципов формального права, и в ее кодексе есть предельно четкий и подробный закон о завещании, и с точки зрения этого закона в завещании Нобеля и в самом деле очень много «дыр» и двусмысленностей, позволяющих объявить его нерелевантным и назвать истинными наследниками его состояния ближайших родственников, если те обратятся во французский суд и тот посчитает, что правомочен рассматривать судьбу завещания Нобеля как постоянного жителя Франции.

Чтобы избежать такого развития событий, Карл Линдхаген предложил как можно скорее изъять со счетов французских банков все находившиеся там вклады Нобеля и поместить в другое надежное место, одновременно решая вопрос с домицилем, которым всенепременно должна была стать Швеция, законы которой о завещании были куда более гибки (а точнее, куда хуже прописаны), чем во Франции, и в судебной системе которой Линдхаген чувствовал себя как рыба в воде. Так как Нобель в последний раз был зарегистрирован в Швеции как житель Стокгольма, то формально суд этого города и должен был решать все вопросы, связанные с завещанием. С учетом этого факта Линдхаген и обратился за официальным утверждением завещания в городской суд столицы Швеции.

* * *

Все вроде было замечательно, и в январе Сульман сначала отправился на родину супруги, в Христианию (нынешний Осло), где встретился с тогдашним спикером норвежского стортинга Сивертом Нильсеном, а также рядом депутатов и заручился их обещанием от имени стортинга взять на себя миссию по присвоению премии мира.

Затем Сульман с супругой направился в Париж, где встретился с генеральным консулом Швеции Густавом Нурдлингом. Тот выразил готовность содействовать воле покойного, который был его близким другом, быстро уяснил всю сложность задачи, которая стояла перед Рагнаром, и порекомендовал ему в качестве консультирующего юриста адвоката Поля Куле. Куле и объяснил Сульману, что если дети Роберта опротестуют завещание во французском суде, и если там встанет вопрос о домициле Альфреда Нобеля, то Стокгольм, где он жил очень недолго, будет в таковом качестве отвергнут, особенно с учетом 17 лет, прожитых Нобелем в Париже и нескольких лет в Сан-Ремо и наличием у него и там и там недвижимости. На этом основании французские судьи признают домицилем Нобеля Францию или Италию, но никак не Швецию. Выходило, что единственной возможностью добиться признания шведского домициля для усопшего было объявить его последним местом постоянного жительства Бофорс и поместье Бьёркборн, хозяином которого он де-факто являлся. В этом случае компетентным окружным судом в решении вопросов, связанных с наследством, должен был быть объявлен суд округа Карлскуга, в котором находился этот город, расположенный неподалеку от Бофорса, и, как показала жизнь, это оказалось к лучшему.

Густав Нурдлинг помог Сульману оформить все документы, необходимые для того, чтобы французские власти видели в нем законного душеприказчика Альфреда Нобеля по законам Швеции, что вызвало понятный взрыв недовольства со стороны противников завещания, объявивших полученные Сульманом документы подделкой. Больше того, дети Роберта начали активно призывать Эммануила присоединиться к ним и тоже потребовать оспорить завещание. Нурдлинг отнюдь не хотел ссориться с племянниками Нобеля, а потому начал уговаривать Сульмана найти с ними точки взаимопонимания.

Поскольку как раз в те дни в Париж прибыл Эммануил, Нурдланд уговорил Рагнара с ним встретиться. Встреча оказалась плодотворной: Эммануил рассказал, что остается верен своему мнению, что последняя воля дяди должна быть полностью выполнена, но предупредил собеседника, что его кузены готовятся к борьбе и подадут иски против завещания. Одновременно он посетовал на то, что публикации в газетах нанесли серьезный удар по позициям «Бранобеля». Сульман в ответ заявил, что не станет торопить события и будет согласовывать с ним все вопросы о продаже акций Нобеля в компании, чтобы нанести ей минимальный ущерб.

Одновременно Сульман вместе с прибывшим в Париж Лильеквистом организовал опись личного имущества Нобеля в Париже и Сан-Ремо, а затем отправился в Лондон, где для улаживания всех дел, связанных с наследством, нанял адвоката Уоррена Джонстона, а заодно встретился с директорами компаний Нобеля в Англии и Шотландии.

Все это время Сульман не мог спокойно спать от мысли, что вопреки своему складу характера волею судьбы оказался втянутым в интриги и финансовые склоки с семьей его патрона. Это отчетливо видно из письма, которое он пишет Людвигу 20 февраля 1897 года: «Вам, разумеется, известно, что некоторые шведские газеты открыто поддерживают идею полного непризнания завещания и в этой связи вероломно обрушились с личными выпадами против Вашего дяди. Позвольте заметить, что если бы нам пришлось иметь дело только с Вами, Эммануэлем и Яльмаром, положение вещей было бы совсем иным. Лично я стремлюсь только к тому, чтобы исполнители завещания сохранили хорошие отношения с семейством, и постараюсь сделать все возможное, чтобы добиться этого. В то же время я должен помнить, что нельзя поступаться возложенными на меня обязанностями…

Поверьте, Людвиг, если бы я мог достойно отойти от этих дел, я непременно так и поступил бы. Все это серьезно мешает мне в жизни и в работе. При данном положении вещей мне приходится играть роль буфера в многочисленных столкновениях противоречивых интересов. С этим, однако, ничего не поделаешь, но я, безусловно, окажусь предателем, если не отдам предпочтения воле Вашего дяди. Эммануэль пообещал оставаться моим другом, даже если у него возникнут разногласия по существу дела. Вправе я ожидать того же и от Вас?»[94]

Вернувшись во Францию, Сульман приступил к операции по изъятию всех ценных бумаг Альфреда Нобеля, хранившихся в пяти различных французских банках. Изъятые ценные бумаги и средства сначала переправлялись в шведское консульство на улице Пепиньер, где «атташе консульства составляли их опись. Затем их упаковывали в пачки, пачки складывали в один пакет, пакет запечатывали и отвозили на Северный вокзал в отдел по перевозке финансов, откуда они и доставлялись в Лондон и Стокгольм». А именно в лондонскую контору банка «Union Bank of Scotland» и в частный банк «Enskilda Banken» в Стокгольме.

В то время французская почта не страховала отправления на сумму свыше 20 тысяч франков, и поначалу Сульман намеревался сам везти миллионы в чемоданчике через границы, но быстро понял, что это слишком опасно. Поэтому он обратился к давним конкурентам Нобелей – банкирскому дому Ротшильдов. Последние согласились оформить страховку, но потребовали, чтобы предельная стоимость ежедневных отправлений не превышала двух с половиной миллионов франков одним «грузом».

Сульман вспоминал: «Уложив в банке документы в портфель, мы с Нурдлингом наняли кабриолет до консульства (шведского. – Ф. К., П. Л.). Я сидел с револьвером наготове на случай открытого нападения или подстроенного столкновения с другим экипажем – обычная уловка парижских преступников того времени. Тот же способ перевозки использовался нами для поездок в Гар-дю-Нор. Сегодня может показаться странным, что мы прибегли к столь сложным ухищрениям, вместо того чтобы поручить банку организовать перевод документов. Причина, разумеется, была в том, что мы опасались привлечь внимание к своим действиям, которые могли быть пресечены местными властями, поскольку вопрос о налогообложении этих ценностей еще не был решен»[95].

Итого, за неделю «вооруженная банда душеприказчиков» смогла переправить 125 пакетов на астрономическую по тем временам сумму 2 500 000 франков. Самое пикантное во всем этом было то, что как раз в те дни в Париж, чтобы попытаться оспорить завещание Нобеля во французском суде, прибыли Людвиг и Яльмар Нобели вместе с графом Ридденстольпе. Разумеется, они явились на прием к генеральному консулу, чтобы заручиться его поддержкой. Нурдлинг оказался в крайне щекотливой ситуации и решил организовать «ужин согласия и примирения» между прибывшей троицей и Рагнаром Сульманом. За столом Яльмар стал требовать от Рагнара признать, что подлинным местом жительства Нобеля все-таки был Париж, и значит, правомочным органом по рассмотрению спорных вопросов, связанных с завещанием, является именно французский суд. Сульман в ответ заметил, что, конечно, об этом можно поспорить, но спор этот имеет чисто теоретическое значение, так как все деньги Нобеля уже выведены из Франции.

После этого за столом воцарилась тишина, затем Яльмар начал обвинять Рагнара во лжи, но Нурдлинг подтвердил, что тот говорит правду. Однако отказываться от борьбы за те деньги, которые они считали своими, ни Яльмар и Людвиг Нобели, ни другие члены их партии никак не собирались. Они всё еще надеялись на то, что французский суд признает, что рассмотрение всех вопросов, связанных с завещанием Нобеля, находится в его юрисдикции, подали соответствующий иск, а заодно попытались наложить арест на имущество Альфреда Нобеля в Германии и других странах и остановить торги по продаже его недвижимого имущества во Франции. В связи с этим Сульману пришлось обратиться за помощью к куда более знаменитому (и дорогому) адвокату, чем Поль Куле, – будущему премьер-министру Пьеру Вальдеку-Руссо, но и тот признал, что дело сложное и исход его неизвестен.

В итоге 6 апреля 1897 года парижский суд признал, что правом решать судьбу завещания Альфреда Нобеля обладают только их шведские коллеги, и таким образом Яльмар и Людвиг Нобели и иже с ними потерпели сокрушительное поражение. Аналогичные решения приняли суды и других стран.

* * *

Впрочем, еще до решения парижского суда драматические события развернулись в Швеции. Все началось с того, что внутри шведской линии Нобелей произошел раскол. Профессор Яльмар Шёгрен подал иск против Яльмара и Людвига Нобелей с требованием объявить недействительным пункт завещания Нобеля о доле этих двух племянников, так как он нарушил права супруги профессора на будущее наследие ее дяди. При этом иск против Людвига слушался в Стокгольмском суде, а против Яльмара – в суде округа Карлскуга, то есть по месту жительства их обоих. В итоге 9 февраля стокгольмский суд объявил себя неправомочным в этом вопросе, а вот суд Карлскуги 13 февраля, наоборот, заявил, что все дела, связанные с завещанием, находятся в его юрисдикции, поскольку покойный был жителем округа Карлскуга. Таким образом, в вопросе о том, в каком суде должны окончательно решаться все споры, была поставлена окончательная точка. Но борьба за посмертное право Альфреда Нобеля распорядиться своими деньгами так, как он считал нужным, все еще была впереди.

Готовясь к судебным баталиям, шведская ветвь семьи Нобелей инспирировала в газете «Vart land» (Наш край) серию из трех статей, явно написанных очень опытным юристом. В первой статье утверждалось, что завещание не может иметь законной силы в рамках формального права, нарушает права законных наследников и вдобавок непатриотично, что дает повод его отвергнуть за малейшую неточность. Во второй проводилась мысль, что речь идет о чисто семейном, а не общественном деле, и назначенные Альфредом Нобелем исполнители попросту не имеют ни морального, ни юридического права в это дело вмешиваться, а их полномочия – фикция. Наконец, третья статья развивала эту мысль, настаивая, что, так как фонд, который назначен главным бенефициаром завещания, пока что не существует, значит, нет и реального бенефициара, и тогда снова непонятно, чьи же интересы отстаивают душеприказчики. Словом, только наследники обладают исключительным правом управлять активами будущего фонда, если он действительно будет создан, а также вносить в завещание необходимые изменения.

Это был поистине мастерский образец юридического крючкотворства, и самое неприятное заключалось в том, что эти статьи произвели впечатление, во-первых, на юристов, а во-вторых, на профессуру тех учреждений, которые должны были выдавать премии. Им совсем не хотелось вмешиваться во все эти дрязги внутри семейства Нобель, и это могло серьезно осложнить работу Сульмана и Лильеквиста по реализации завещания.

Поняв это, Карл Линдхаген в конце апреля откликнулся двумя статьями, в которых блестяще доказывал несостоятельность претензий партии противников завещания и законность прав его исполнителей. Кроме того, он категорически отверг обвинения в непатриотичности Нобеля, напомнив, что в итоге все его деньги оказались в Швеции, будут работать на нее, а премии будут выдаваться только с процентов от этих средств. Вторая статья прямо заканчивалась обвинениями наследников в непомерной алчности, аморальности и заботе только о своих шкурных интересах.

Рагнар Сульман воспринял эти статьи крайне отрицательно и даже чуть не поссорился с Линдхагеном, поскольку испугался, что это осложнит переговоры с Людвигом и Яльмаром о примирении, а заодно и уже начавшийся диалог с Королевской академией и Каролинским институтом о принятии на себя роли судей в определении будущих лауреатов.

Кроме того, у Сульмана в это время появилась еще одна проблема: он вдруг узнал о существовании Софи Гесс, которая через австрийского адвоката обратилась к исполнителям завещания с письмами о… финансовой помощи. Причем если первые из них были написаны в просительном, то последующие – в угрожающем тоне.

«Она пыталась доказать, что Нобель, с которым она состояла в отношениях в течение восемнадцати лет, признавал ее де-факто своей женой, что возможно, имело шансы быть доказанным в суде. Поскольку у нее имелась обширная коллекция его писем, она угрожала до исхода судебного процесса, в случае, если мировое соглашение не будет достигнуто, в связи со своей крайней ситуацией, продать права на публикацию этих писем для получения необходимых средств…

Душеприказчики, насколько это возможно, стремились избежать новых процессов, в особенности, конечно, таких, что в глазах общественности могли запятнать светлую память Альфреда Нобеля. И мы точно не знали, к каким последствиям с этой точки зрения приведет процесс или обнародование указанных писем с целью более или менее крупного скандала. После длительных переговоров с участием наследников, с готовностью поддержавших соглашение, и при посредничестве их немецких адвокатов после сильного сокращения первоначальных требований, была заключена сделка, по которой госпожа Софи фон К. передала оригиналы всех двухсот шестнадцати писем и одной телеграммы Альфреда Нобеля, несколько конвертов, адресованных “фрау Софи Нобель”, и портрет Нобеля и заявила, что отказывается от любых претензий на наследуемое имущество, за исключением пожизненной ренты, что Нобель сам ей гарантировал и подтвердил это в завещании. Однако если обнаружится, что она скрыла какие-то письма, или же она предъявит новые претензии на наследство, или же предпримет шаги, могущие нанести вред памяти Альфреда Нобеля, душеприказчики вправе будут приостановить выплату процентов с депонированного в ее пользу вклада. В обмен на ее нотариально подтвержденное и вступившее в силу заявление ей из наследства будет выплачена сумма на погашение ее долга в размере 12 000 флоринов»[96], – вспоминал Сульман много лет спустя.

Глава третья

Победа

Лучше десять лет вести переговоры, чем один день – войну.

А. А. Громыко

Головная боль с Софи Гесс накладывалась на целый ряд других препятствий по исполнению завещания, которые предстояло преодолеть. Одно из них было связано с королем Швеции Оскаром II, который был резко против учреждения премии за вклад в дело мира и не хотел, чтобы финансы уходили из страны даже в форме премий за мировые заслуги. Он пригласил Эммануила Нобеля к себе и в резкой форме убеждал его воспрепятствовать исполнению завещания. «На вашего дядю воздействовали фанатики мира, а особенно – эта австрийка!» Очевидно, король дал понять, что в его власти было благотворно повлиять на исход дела, отталкиваясь от «погрешностей» в тексте завещания. Кроме того, Оскар II сообщил, что может вынудить Королевскую академию отказаться от присуждения премии в области науки.

Надо отдать должное Эммануилу, который не побоялся возразить королю. «Сир, – сказал он, – мне не хотелось бы пренебрегать моим долгом перед потомками и отказывать науке в средствах, которые принадлежат ей и никому другому». Услышав такой ответ, король даже прервал аудиенцию, но любопытно, что впоследствии он резко изменил свое отношение к премии и 21 мая 1897 года издал указ, в котором министру юстиции предписывалось «предпринять юридические шаги в отношении государственных и общественных органов, необходимых для вступления завещания в законную силу».

Когда Эммануил рассказал эту историю своему русскому адвокату, тот пришел в большое волнение и советовал срочно возвращаться в Петербург, опасаясь, что в противном случае ему не избежать ареста за оскорбление короля.

Шведский историк Эрик Бергенгрем отмечал, что именно принципиальная позиция Эммануила стала решающим фактором в появлении Нобелевских премий. Такого же мнения был Нильс Столе, занимавший пост директора Нобелевского фонда с 1948 по 1972 год.

Этот королевский указ, по сути, предписывавший суд признать законность завещания, вызвал большое разочарование наследников. Теперь им оставалось уповать на то, что Королевская академия и Каролинский институт откажутся от предложения Нобеля взять на себя роль жюри по определению лауреатов премии его имени. И надежды эти были не столь уж безосновательны: среди академиков появилась группа, которая утверждала (и справедливо), что «Академия, принимая решение, должна очень серьезно взвесить, может ли или хочет ли она принять возложенное на нее Нобелем поручение», и готова ли она «подвергнуться всевозможным неудобствам, интригам и клевете, которые, вне сомнения, будут способствовать такому поручению…».

Те, кто утверждал, что академии следует держаться подальше от всего, что связано с завещанием Альфреда Нобеля, считали, что следует договориться с наследниками так, чтобы каждое учреждение получило согласованную с ними долю капитала Нобеля и затем распоряжалось бы им по своему усмотрению, и уж во всяком случае не делать никаких заявлений и не принимать никаких решений, пока суд не сказал последнего слова по претензиям членов семьи покойного. Но нашлись и те, кто думал по-другому, справедливо считая, что академия обязана взять на себя миссию, возложенную завещанием, поскольку исполнение великого замысла Нобеля значительно поднимет престиж шведских научных учреждений, будет способствовать развитию шведской науки и увеличит роль Швеции на мировой арене.

Окончательно этот спор решило голосование, закончившееся грандиозной победой сторонников второй точки зрения: за предложение, чтобы Шведская академия заявила о своем нежелании или невозможности принять на себя поручение Нобеля, проголосовали только два академика, в то время как за предложение взять на себя эту миссию – десять.

К концу мая 1897 года этот вопрос был окончательно улажен. Одновременно все это время продолжалась работа по оценке состояния Нобеля и превращения его в ценные бумаги, и здесь Сульмана особенно волновало его обещание Эммануилу сделать все, чтобы интересы «Бранобеля» пострадали от этого процесса в наименьшей степени. Одновременно надо было уладить множество формальностей, связанных с описью имущества Нобеля в России и точной оценки его стоимости. Тогда же в мае 1897 года судебный пристав И. А. Плахов доносил в Петербургскую казенную палату: «Имею честь сообщить, что по определению С. Петербургского столичного мирового судьи 29 участка, изложенному в исполнительном листе от 16 мая 1897 г. за № 102, охранено мною после смерти шведского подданного инженера Альфреда Нобеля, проживавшего в Выборгской части, 2 участка, по Сампсоновской наб., д. 13/15, движимое имущество, заключающееся в паях и процентных бумагах на сумму 1 193 600 рублей». Сохранился относящийся к тому же периоду и журнал описи «русского» имущества покойного, где отмечалось, что от правления «Бранобеля» получено уведомление о наличии на счету Альфреда Нобеля по книгам товарищества на 1 января 1897 года еще 1 086 194 рубля, из них 491 957 рублей золотом. Упомянутые только в этих документах суммы дали в итоге 2,27 миллиона рублей, что по тогдашнему курсу составляло 3,84 миллиона шведских крон.

Сульман охотно принял предложение Эммануила приехать для решения всех вопросов в Петербург, но вскоре выяснилось, что за ним туда же увязались Яльмар Нобель и супруги Ридденстольпе, настаивавшие на своем участии в переговорах по поводу наследства, и это отравило Сульману поездку, а заодно, по сути, сорвало переговоры с Эммануилом. Тем не менее общую стоимость активов Нобеля в России установить удалось – она составила 5 232 777,45 кроны (17 процентов всех его активов в мире). Окончательно все проблемы с Эммануилом Нобелем Сульман уладил во время своего приезда в Петербург в декабре того же 1897 года. Была достигнута договоренность, что за ним и российской ветвью семьи в целом останутся акции «Бранобеля», после чего Эммануил окончательно поддержал душеприказчиков дяди, и шведская ветвь утратила надежду перетянуть его на свою сторону.

К этому времени начала вырисовываться общая стоимость состояния Нобеля, а значит, и сумма, которая будет вручаться будущим лауреатам Нобелевской премии. «Назывались разные цифры, и, наконец, прозвучали суммы в 150 000–200 000 крон на каждого лауреата, что соответствовало средней зарплате профессора за 20 лет. По некоторым подсчетам это означало, что каждая отдельная Нобелевская премия вдвое больше годового премиального бюджета Французской академии…. Среди прочих международных откликов на завещание самого Альфреда Нобеля наверняка особо порадовала бы реакция Le Figaro. Наконец-то настал его большой реванш. От оскорблений в его адрес в ошибочной заметке по поводу смерти брата Людвига теперь не осталось даже воспоминаний. Завещание остается величественнейшим памятником любви к человечеству и гарантирует, что уважаемого имени господина Альфреда Нобеля никогда не коснется забвение»[97].

Приведем в цифрах перечень тех сумм, которые, прежде чем поместить их в «надежное место», следовало официальным способом получить от каждой страны. В Германии находилось имущества Нобеля на сумму 6 152 250,95 кроны, в Австрии – 228 754,20 кроны, в Норвегии – 94 472,28 кроны, в Италии – 630 410,10 кроны. Стоимость имущества в Англии и Шотландии была равна, соответственно, 3 904 235,32 и 3 913 938,67 кроны. Имущество из России представляло, как уже было сказано, огромную сумму в 5 232 777,45 кроны. Но наиболее значительная часть собственности покойного находилась во Франции, где Нобель прожил почти двадцать лет. «Французская» часть имущества составляла более семи миллионов, а именно 7 280 817,23 кроны.

Однако не следует забывать, что из этих сумм 1 843 692,25 кроны должны были быть уплачены в качестве налога на наследство в казну Швеции и еще 1 235 949,96 кроны пришлось на аналогичные налоги в других странах.

* * *

С начала 1898 года Сульман и Лильеквист действовали по трем основным направлениям. Во-первых, они продолжали собирать капитал Нобеля и договариваться с финансистами о его размещении под как можно более выгодные проценты; во-вторых, улаживать дела, связанные с различными изобретениями самого Нобеля (большинство из них не дали практических результатов) и заключенными им контрактами на развитие тех или иных проектов (а их было совсем немало), в-третьих – пытались уладить претензии шведских родственников, которые не оставляли надежд оспорить завещание.

Последнее обстоятельство, в свою очередь, не давало возможности начать выплаты другим указанным в завещании лицам, многие из которых находились в бедственном финансовом положении и настойчиво требовали выдачи причитающихся им денег. Неоднократные обращения к Яльмару Нобелю и другим членам семьи с просьбой разрешить такие выплаты долго оставались без ответа – видимо, из опасения, что такая уступка может быть использована против них на процессе о законности завещания. Тем не менее в феврале 1898 года соглашение по этому вопросу было достигнуто, и выплаты начались.

Тогда же, 1 февраля 1898 года, проживавшие в Швеции наследники Нобеля подали в окружной суд Карлскуги иск против исполнителей завещания – Его Королевского Величества, органов власти, норвежского стортинга и трех шведских учреждений, получивших право присуждения премий. Таким образом, решающая битва за признание законности завещания Нобеля началась, но дело в том, что исполнители завещания вовсе не хотели воевать – им было важно как можно скорее прийти к компромиссу с истцами и начать реализацию завещания Нобеля. При этом было решено вести переговоры с каждым из истцов отдельно и быть готовыми идти на определенные уступки.

Первым было достигнуто сепаратное соглашение с профессором Шёгреном, представлявшим свою жену и двух падчериц – они получали по 100 тысяч крон каждый в обмен на отказ от всех претензий, а также 25 процентов от той суммы, которую другие истцы смогут получить сверх назначенного им миллиона крон.

После долгих переговоров с другими истцами 2 мая 1898 года Карл Линдхаген отправил им официальное компромиссное предложение, по которому они суммарно получали один миллион 200 тысяч крон, что не очень сильно отличалось от условий, предложенных профессору Шёгрену. Теперь переговоры продолжились на основе этого предложения, и 5 июня стороны пришли к компромиссу, который включал в себя условие, что члены семьи Роберта Нобеля будут участвовать в разработке правил и условий присуждения премий. В итоге Яльмар Нобель и его сонаследники получали один миллион крон наличными, право на приобретение 4000 акций динамитной компании по цене ниже номинальной, выкуп 400 акций компании в Бофорсе по номинальной стоимости, а также выплату по 100 тысяч крон некоторым родственникам, не включенным в завещание. Таким образом, итого, «шведские наследники» получили один миллион 594 тысячи крон.

В начале июля 1898 года уладили все дела в Христиании, а 9 сентября король Швеции специальным распоряжением утвердил и поддержал все заключенные соглашения, после чего оставалось лишь воплотить последнюю волю Альфреда Нобеля в жизнь.

20 июня 1900 года королевским указом были утверждены разработанный Сульманом, Лильеквистом и Линдхагеном устав Нобелевского фонда, а также специальные правила, регламентирующие деятельность шведских комитетов по присуждению премий.

И это была уже окончательная победа.

«Нобелевский фонд стал ценнейшим достоянием нашей страны, а распределение премий – почетной обязанностью, благодаря которой вырос авторитет Швеции и шведской культуры. Я всегда буду гордиться тем, что на мою долю выпала честь принимать непосредственное участие в создании и развитии Нобелевского фонда», – писал Рагнар Сульман в заключительной части своих мемуаров.

И ему действительно было чем гордиться.

Глава четвертая

За кулисами главной премии мира

Вы были бы поражены, узнав, сколько дверей открывает Нобелевская премия.

Эли Визель[98]

Многолетние судебные тяжбы стихли, принципиальные разногласия сторон постепенно были улажены. Сегодня, спустя почти 130 лет, о них и вовсе помнят лишь ученые и специалисты, занимающиеся нобелистикой. Зато последнее, посмертное, самое крупное изобретение Альфреда Нобеля наконец-то получило «патент» в глазах просвещенного мира и об этом знает или слышал каждый образованный человек в любой стране мира. С таких, казалось бы, гуманных и мирных инициатив начинался ХХ век с его будущими катастрофами, катаклизмами, мировыми и прочими войнами…

Исходя из условий, оговоренных в завещании, Нобелевским комитетом был выработан статус Нобелевского фонда – неправительственной организации, независимой от выдвижения кандидатов и принятия решений о присуждении премий, но несущей ответственность за «обеспечение сохранности финансовой основы и деятельности, связанной с выборами лауреатов».

Устав Нобелевского фонда регламентирует деятельность четырех учреждений:

– Шведской королевской академии наук (определяет лауреатов премии в области физики и химии);

– Королевского Каролинского медико-хирургического института (принимает решение по вопросу о премиях по физиологии или медицине);

– Шведской академии литературы (определяет лауреатов и присуждает премии в области литературы);

– Комитетом из пяти человек, который избирается норвежским парламентом (стортингом) и награждает за деятельность по укреплению мира.

К этим уважаемым и авторитетным организациям следует добавить четыре специальных Нобелевских института:

– Нобелевский институт при Шведской королевской академии наук;

– Нобелевский институт при Каролинском медико-хирургическом институте;

– Нобелевский институт при Шведской академии литературы в Стокгольме;

– Норвежский Нобелевский институт, занимающийся проблемами мира и международных отношений.

Все Нобелевские институты оказывают важное содействие соответствующим Нобелевским комитетам в выборе кандидатов и, помимо этой ответственной миссии, ведут самостоятельные научно-исследовательские работы, готовят к публикации научные материалы, проводят семинары и конференци. Премии по физике и химии присуждает Шведская королевская академия наук, премию по литературе – Шведская академия (таково ее официальное название, хотя в мире ее часто называют «Академией литературы», чтобы не путать с Академией наук). В этой академии в 1901 году появился первый Нобелевский институт, при котором возникла библиотека всех литературных произведений, выдвигаемых на Нобелевскую премию.

В 1902 году в Христиании (Осло) был создан норвежский Нобелевский институт, в котором сегодня собран огромный библиотечный фонд журналов и книг, связанных с историей развития международных отношений, военных конфликтов и дипломатии. Это крупнейшая в своем роде библиотека Норвегии. Вскоре после этого, в 1905 году, после длительных дебатов был оформлен юридический «развод» Швеции с Норвегией. 10 апреля этого года были сформулированы и скреплены печатями дополнительные специальные правила для норвежского Нобелевского комитета.

При Шведской академии наук Нобелевский институт был создан в том же 1905 году и первым его директором стал шведский ученый Сванте Аррениус[99], счастливый обладатель Нобелевской медали за 1903 год. В 1937 году в институте было создано отделение, занимающееся вопросами присуждения премий по физике, а в 1944-м – по химии.

При Каролинском медико-хирургическом институте Нобелевский институт появился лишь в 1937 году и первоначально имел отделение биохимии, а с 1945 года и отделение, занимающееся исследованиями в области нейрофизиологии, генетики и структуры клетки.

Нобелевский фонд отстаивает общие интересы всех Нобелевских институтов и представляет эти институты на международном уровне. В компетенции фонда – проведение ежегодной церемонии награждения лауреатов премии.

* * *

Руководство и состав сотрудников Нобелевских институтов (как правило, в их составе представители разных стран и национальностей), а также попечители (администраторы) избираются тайным голосованием вышеупомянутыми четырьмя учреждениями. Всего администраторов Нобелевской премии 15 – по три представителя на каждую премию.

Официальные органы, присуждающие премии, избирают строго на два года одновременно 15 попечителей (шесть из них избираются Шведской академией наук и по трое – каждым из трех других учреждений, присуждающих премии). Шведская академия наук выбирает четырех заместителей, остальные учреждения – по два. Администраторы выбирают членов совета директоров Нобелевского фонда, за исключением председателя и заместителя, назначаемых королем. Совет директоров фонда состоит из пяти членов и трех заместителей. Один из них избирается директором-исполнителем (административным руководителем фонда) и занимается его повседневной деятельностью, в чьи обязанности входит руководство инвестиционной политикой административного совета и организация церемонии вручения премии. До 1948 года этот пост непрерывно занимал душеприказчик Нобеля Рагнар Сульман, более пятидесяти лет посвятивший практической реализации завещания.

В 1968 году Центробанк Швеции (Sveriges Riksbank) в честь трехсотлетия со дня основания учредил мемориальную премию в области экономических наук в память об Альфреде Нобеле. Вручать премию банк поручил Нобелевскому фонду. Регламент, в соответствии с которым она вручается, соответствует правилам и традициям, по которым вручаются премии в остальных пяти областях. Шведской академии наук было поручено отбирать лауреатов в области экономических наук начиная с 1969 года.

Одним из первых лауреатов Нобелевской премии в области экономических наук стал советский математик Леонид Витальевич Канторович, известный своими трудами по методам линейного программирования. Престижную премию в Нобелевский день 10 декабря 1975 года в Стокгольмской ратуше Леонид Витальевич получил вместе с американским математиком голландского происхождения Тьяллингом Чарльзом Купмансом «за вклад в теорию оптимального распределения ресурсов».

* * *

После выплаты компенсации всем наследникам, не согласным с условиями завещания, в Нобелевский фонд для премирования будущих кандидатов перешло чуть больше 31 миллиона шведских крон. Из этой суммы 28 миллионов стали стартовой суммой основного фонда, проценты от которой и по сей день составляют премии. К средствам, которые не входят в указанные 28 миллионов, следует отнести и ту неиспользованную часть средств, которая остается, если премия в той или иной области в одном конкретном году не присуждалась[100].

Ежегодно общая сумма прибыли в 10 процентов (она складывается из средств, вложенных фондом в промышленные и земельные предприятия, различные виды акций, целевые займы, часть которых хранится в виде государственных облигаций) делится на пять равных частей, поступающие в распоряжение организаций, отвечающих за вручение премий в той или иной области. От каждой из этих частей удерживается определенная сумма на покрытие расходов, связанных с деятельностью Нобелевского фонда и Нобелевских комитетов, а также на финансирование других нобелевских учреждений.

По условиям завещания премии должны присуждаться минимум раз в пять лет лицам, которые сделали в предшествующем году важнейшие открытия, внесшие своим открытием принципиальный вклад в прогресс человечества. Но уже в 1901 году стало очевидно, что присуждения премий за достижения в науке, датируемые предшествующим награждению годом, не могли быть реализованы на практике. По этой причине в основной свод правил, регламентирующих присвоение премий, был добавлен параграф: «Положение завещания, что присуждению премий должны подлежать работы, выполненные в предшествующем награждению году, следовало бы понимать в том смысле, что награждению подлежат наиболее совершенные и современные достижения, а работы прежних лет – только в том случае, если их значение не стало понятным вплоть до последнего времени».

Это справедливое уточнение относится, например, к открытию пенициллина в 1928 году, за которое только после Второй мировой войны (10 декабря 1945 года), когда истинное значение лекарства было установлено благодаря его использованию на практике, британский микробиолог Александр Флеминг, фармоколог Говард Флори и биохимик Эрнст Чейн заслуженно получили Нобелевскую премию по физиологии и медицине «за открытие пенициллина и его целебного воздействия при различных инфекционных болезнях».

* * *

Ежегодно в течение сентября Нобелевские комитеты и Премиальный комитет в Стокгольме и Осло рассылают предложения и формы бюллетеней для выдвижения кандидатов на Нобелевские премии следующего года всем тем, кто имеет на это право. Выдвигать можно только конкретных личностей, за исключением Нобелевской премии мира, которая может присуждаться и организациям. Право выдвижения кандидатов принадлежит не учреждениям, а отдельным лицам, что позволяет избежать публичного обсуждения и самой процедуры голосования.

Лауреаты премии объявляются ежедневно в течение первой недели октября, по одному в день и завершаются вручением премии мира в пятницу, а премии по экономике – в следующий понедельник. В уставе Нобелевского фонда говорится, что ежегодно в каждой номинации могут присуждаться две награды, при этом призовой фонд делится поровну между ними. До трех человек могут совместно получить индивидуальную Нобелевскую премию, в этом случае они делят призовой фонд на троих.

Действующий порядок использования фонда Нобелевских премий, как и порядок выдвижения, отбора и утверждения кандидатов, очень сложен. Каждый, кто предложит свою кандидатуру (такие казусные случаи бывали), дисквалифицируется. Индивидуально выдвигать претендента имеют право лауреаты Нобелевской премии предыдущих лет, члены Шведской академии наук и Нобелевской ассамблеи Каролинского института. Право предложения кандидатов является конфиденциальным. Уточним, что предлагать своего кандидата могут организации и люди, к которым кандидат не имеет отношения. Эти ограничения – свидетельство того недоверия, которое на протяжении своей жизни испытывал Альфред Нобель к человеческим слабостям, сделавший, даже посмертно, всё, чтобы компетентное и справедливое жюри было ограждено от них.

Вся процедура ведется в строжайшей тайне – обнародуются только лауреаты текущего года. Остальные кандидаты (а также номинаторы, количество бюллетеней, результаты голосований) остаются в секрете на протяжении 50 лет. Любое предварительное оглашение сведений о предполагаемом кандидате приводит к снятию его имени с рассмотрения – по крайней мере теоретически, хотя в современном информационном обществе какая-то часть этих сведений все равно попадает в СМИ в виде предположений.

После того как награждающие организации публично объявляют очередных лауреатов Нобелевских премий, мир узнаёт имена «медалистов», каждого из которых секретари Нобелевских комитетов официальными телеграммами и телефонными звонками извещают об их «звездном часе».

Счастливые лауреты, оглушенные главной, наверняка, новостью в их профессиональной карьере, раздают интервью и сообщают в Стокгольм или в Осло, кого собираются взять в качестве спутников на церемонию вручения премии. Само собой, билеты в Швецию или Норвегию для них самих и ближайших родственников (жен, детей и внуков) оплачивает Нобелевский комитет. В Стокгольме на них снова наваливаются журналисты, а кроме того, им предстоит поездка в специальный магазин фраков и парадных платьев, где опытные продавцы сначала помогут подобрать фрак по размеру, а затем работники действующей при магазине швейной мастерской подгонят его точно по фигуре. Говорят, что примерка и подгонка фрака – процедура очень утомительная, занимающая несколько часов, если не полдня, но отказываться от нее нельзя. Если, конечно, вы не Лев Толстой, Борис Пастернак или Жан-Поль Сартр, которые, как известно, избегли этой процедуры, отказавшись от Нобелевской премии.

Ежегодное вручение премий в Нобелевский день (день смерти их создателя) 10 декабря на родине Альфреда Нобеля расценивается как национальный праздник – уникальный в своем роде триум интеллекта и таланта и вместе с тем истинный эталон высшего придворного этикета.

Уже много лет в торжествах в Стокгольме и Осло в декабре месяце принимают участие до полутора тысячи человек. Начинается прием уже в главном международном аэропорту Арланда в Стокгольме, куда прямо к трапу, на который вот-вот ступят лауреаты, пытаются протиснуться журналисты, корреспонденты, фотографы, наперебой приглашая в буквальном смысле свалившихся с неба светил наук и миротворцев на интервью, фотосессии, пресс-конференции. И это только цветочки, потому что в самих столицах, норвежской и шведской, «избранных» поджидают бесчисленные улыбки, аплодисменты, рукопожатия, вопросы на официальных пресс-конференциях в Шведской королевской академии наук, в Каролинском институте, Шведской академии в Стокгольме и в Норвежском Нобелевском комитете в Осло.

Прибывших почетных гостей и их сопровождающих размещают в шикарном пятизвездочном «Гранд-отеле» на набережной, откуда отправляются лодки на острова Стокгольмского архипелага, прямо напротив королевского дворца и Старого города в самом сердце столицы (традиция эта собюдается с 1901 года). В один из следующих дней в рамках нобелевской недели каждый лауреат должен выступить с Нобелевской лекцией (речью), постараясь изложить за час выступления основные достижения, приведшие его к Нобелевской премии.

Лекции лауреатов Нобелевской премии по литературе и премии мира, как правило, представляют собой законченные самостоятельные произведения, в которых лауреаты размышляют о мирных инициативах и путях развития цивилизации, судьбах современной поэзии и прозы, состоянии литературы и культуры в целом. Не случайно в дальнейшем Нобелевские речи властителей дум от литературы и миротворчества чаще других цитируют в международной прессе, документальных фильмах и передачах, в антологиях и школьных учебниках по истории, литературе, обществознанию, в журналах и романах.

Но кульминацией во всем этом запротоколированном, регламентированном празднике является главный Нобелевский день 10 декабря – день вручения Нобелевских премий и королевского приема, оформленного как изысканный банкет. С 1926 года этот прием проходит в Стокгольмском концертном дворце, а предыдущие королевские приемы и вручения премий (с 1901 по 1925 год) проходили в Старой королевской академии музыки.

Ритуал вручения главной премии планеты разработан давно и подробно. На сцене главного зала двумя симметричными полукругами располагаются члены королевской семьи, предствители Нобелевского фонда, учреждений Нобеля, награждающих организаций – справа, а сами лауреаты, которым в этот зимний вечер предстоит войти в историю, как и лауреаты Нобелевских премий прошлых лет, почетные гости – слева. Одномоментно на сцене присутствует до 150 многоуважаемых дам и господ, и это только сцена главного зала концертного дворца, утопающая в невероятно красивых живых цветах на фоне национального флага Швеции, портрета Альфреда Нобеля и его бюста, сделанного с посмертной маски величайшего мецената в истории человечества.

В этот же момент в самом зале, похожем по своей красоте и роскоши на зал Большого театра в Москве, присутствуют почетные гости – известные на весь мир ученые, выдающиеся деятели искусства, культуры, литературы, каждый из которых получил от Нобелевского фонда персональные пригласительные. Прямо над сценой, на балконе, весь вечер исполняет волшебные мелодии Королевский Шведский симфонический оркестр. Музыка начинает звучать уже в момент занятия гостями мест на сцене, а затем полторы тысячи человек слышат музыку и в промежутках после каждого вручения премии.

Еще одной традиции церемонии следуют из года в год с момента вручения первых премий. Председатель правления Нобелевского фонда в своей вступительной речи упоминает имя выдающегося русского химика Николая Зинина, бывшего учителем химии юного Альфреда Нобеля.

После обзорного доклада председателя правления фонда долгожданная церемония считается открытой, после чего представители награждающих организаций в своих речах знакомят гостей в зале и весь мир в телетрансляции с работами, которые привели лауреатов к Нобелевским премиям. Принято начинать эту процедуру с премии по физике, и эта традидция неумолимо соблюдается более ста двадцати лет. Свою стандартную, хорошо отрепетированную речь представитель награждающей организации завершает столь же стандартной фразой, например: «Господа профессора Пьер Агостини, Ференц Крауз и Анн Люилье, получите Нобелевскую премию по физике за 2023 год из рук его высочества Короля Швеции Карла XVI Густава».

В данном случае лауреаты (а если награждаемый один, то лауреат) встают, поочередно делают несколько шагов к центру сцены и останавливаются на круге с буквой «N». К ним подходит король, вручает Нобелевскую медаль и Нобелевский диплом и жмет счастливому обладателю руку (даже если это дама – от гендерного равенства никуда не деться). Отвешиваются поклоны, вновь звучит прекрасная музыка и радушные аплодисменты. Затем по такому же отрепетированному сценарию вручают премии химикам, медикам, литераторам и экономистам. Торжественная церемония длится ровно 90 минут и завершается выходом со сцены за кулисы королевской семьи под звуки шведского национального гимна. Только после этого напряженность официоза спадает, и лауреаты, поворачиваясь к гостям и участникам церемонии, принимают поздравления.

«Антракт» в этом чудесном постановочном спектакле длится недолго и, несмотря на то что все гости покидают концертный зал, вечер 10 декабря сулит еще немало впечатлений и сюрпризов. Сначала королевскую семью, затем награжденных лауреатов и официальных лиц фонда, институтов и комитетов на лимузинах и автобусах перевозят в другое здание – роскошный Голубой зал Стокгольмского городского дворца, где проходит Королевский прием, шведский стол в прямом и переносном смысле в честь лауреатов.

Для банкета используются сервиз и скатерти со специально разработанным дизайном – на уголке каждой скатерти и салфетки выткан портрет Альфреда Нобеля. Столы в Голубом зале расставляют с математической точностью, а сам зал украшают 23 тысячи цветов, присылаемых накануне из Сан-Ремо. Весь остаток вечера над белоснежными скатертями столов будут звенеть хрустальные бокалы, наполненные изысканным вином и шампанским, а в адрес Его Величества и лауреатов прозвучат тосты. Действия официантов в течение всего вечера отработаны и хронометрированы с точностью до секунды. К примеру, внос в зал мороженого занимает три минуты с момента появления первого официанта с подносом в дверях до того, как последний из них встанет у своего стола. Подача других блюд от шеф-повара занимает две минуты.

Этот ужин, этот день и вечер все гости церемонии, не говоря уже о самих лауреатах, запоминают на всю оставшуюся жизнь.

Глава пятая

«Я согласен на медаль»

Престиж Нобелевской премии таков, что человека внезапно повышают до нового статуса.

Луис Федерико Лелуар[101]

По уставу Нобелевского фонда «награждающие Нобелевской премией учреждения должны предоставить каждому лауреату денеждный приз, диплом и золотую медаль, на которой изображен Альфред Нобель и исполнена соответствующая надпись». На всех Нобелевских медалях на лицевой стороне (аверсе) отчеканено изображение Нобеля, его знаменитый профиль, обращенный влево, а на оборотной стороне (реверсе) – аллегория соответствующих науки или искусства.

В зависимости от области наук Нобелевские медали отличаются друг от друга. На медали по литературе изображен юноша, сидящий под лавровым деревом. Он вдохновенно слушает и записывает то, что ему говорит муза. Надпись на латыни гласит: Inventas vitam juvat excoluisse per artes. («Изобретение делает жизнь лучше, а искусство – прекраснее»). Также на медали присутствуют слова из бессмертного шедевра Вергилия «Энеида» (песня 6, стих 662–663): «Тем из пророков, кто рек только то, что Феба достойно, Тем, кто украсил жизнь, создав искусства для смертных…» На пластинке под фигурами музы и поэта изящно выгравированы имя лауреата и текст «ACAD. SUEC». («Шведская академия»). Медаль Нобелевской премии по литературе, как и медали по физике, химии, физиологии или медицине, были созданы шведским скульптором и гравером Эриком Линдбергом.

Лицевая сторона медалей Нобелевских премий по физике, химии, физиологии или медицине одинакова. На ней изображен профиль Альфреда Нобеля с надписью «Alfr. Nobel» и даты его жизни по-латыни: «NAT-MDCCC XXXIII OB-MDCCC XCVI» («Родился в 1833-м, умер в 1896 г.»). Оборотная сторона содержит тот же латинский текст, взятый из «Энеиды» Вергилия, а изображения изменяются согласно символам соответствующих учреждений, которые награждают Нобелевской премией.

Наименования награждающих организаций на шведском языке различны на реверсах медалей: «Королевская Шведская академия наук» (физика и химия), «Каролинский институт» (физиология или медицина), «Шведская академия» (литература). Стилизованные гравюры тоже разные, но на каждой медали имеется специальная плата, где гравируются год присуждения премии, имя и фамилия лауреата.

На реверсе медали премии мира читается надпись: «Pro pace et fraternitate gentium», что в переводе с латыни означает «За мир и братство народов». На медали лауреата по экономическим наукам написано: «Шведский банк, в память об Альфреде Нобеле, 1968». На всех «шведских» Нобелевских медалях фамилии лауреатов выгравированы полностью на реверсе, а фамилии лауреатов премий мира и экономики выгравированы на краю медали и различимы значительно хуже. Это создало определенные проблемы для лауреатов Нобелевской премии по экономике 1975 года – уроженца Советского Союза Леонида Канторовича и американца Тьяллинга Купманса. Их медали были перепутаны в Стокгольме, и после церемонии награждения Нобелевской премией лауреаты возвратились в свои страны с неправильными медалями. Годы холодной войны между СССР и США давали о себе знать на всех уровнях, и потребовалось четыре года дипломатических усилий, чтобы обменять медали между их владельцами.

Медаль премии мира разработал норвежский скульптор Густав Вигеланн, а медаль премии по экономике – Гунвор Свенссон-Лундквист. Нобелевские медали имеют одинаковый дизайн с 1902 года. Почему же не с 1901-го, когда были присуждены первые премии? Все дело в том, что молодой и, безусловно, очень талантливый шведский гравер Эрик Линдберг не успевал к сроку выполнить дизайн оборотных сторон медалей до первой церемонии награждения. Из переписки Эрика со своим отцом Адольфом Линдбергом становится ясно, что каждый из нобелевских лауреатов 1901 года получил «временную» медаль, на которой был вычеканен портрет Альфреда Нобеля, пока «настоящие» медали не были закончены. Первая из «настоящих» медалей была изготовлена только в сентябре следующего 1902 года.

До 1980 года Нобелевская медаль изготавливалась из 23-каратного золота, имела вес 200 граммов и диаметр 66 миллиметров. После этого и по настоящее время самая знаменитая в мире награда (она конкурирует разве только с медалями главных Олимпийских игр) изготавливается из 18-каратного зеленого золота, покрытого 24-каратным золотом. Сегодня «шведские» медали делаются шведским Монетным двором в городе Эскильстуне, а медали премии мира – Королевским монетным двором Норвегии в городе Конгсберге.

За более чем вековую историю премий было много удивительных «приключений», связанных с Нобелевскими медалями. Одна печальная «тугоплавкая» история произошла с медалями сразу трех лауреатов по физике в годы Второй мировой войны: немцев Макса фон Лауэ (1914 год, «за открытие дифракции рентгеновских лучей на кристаллах»), Джеймса Франка (1925 год, совместно с Густавом Герцем, «за открытие законов соударения электрона с атомом») и датчанина Нильса Бора (1922 год, «за заслуги в изучении строения атома»).

Институт теоретической физики Нильса Бора в Копенгагене начиная с 1933 года являлся убежищем для немецких физиков еврейского происхождения. Макс фон Лауэ и Джеймс Франк оставили свои Нобелевские медали именно там, дабы избежать конфискации их немецкими властями. После окупации Дании нацистами в апреле 1940 года безопасность медалей стала беспокоить профессора Бора. Вот как об этом вспоминал один из научных сотрудников его института, венгерский химик еврейского происхождения Дьердь де Хевеши[102].

В гитлеровской Германии передача золота за границу считалась серьезным правонарушением. Так как имена евреев-лауреатов были выгравированы на медалях, то их разоблачение было элементарным, а последствия могли стать трагическими. Де Хевеши вспоминал: «Я предложил спрятать медали, но Бору не понравилась эта идея, поскольку медали могли быть найдены. Я решил растворить их. В то время когда войска завоевателей шли по улицам Копенгагена, я был занят, растворяя медали Джеймса Франка и Макса фон Лауэ. После войны Нобелевский фонд великодушно подарил Лауэ и Франку новые Нобелевские медали». Смекалистый химик Хевеши справился с этим «опытом», написав Лауэ после войны, что задача растворения медалей была невероятно трудна, поскольку золото является чрезвычайно нереактивным металлом.

Так что нобелевская история знает и помнит и такие горькие эпизоды. Бывали и исключительные случаи отступления от строгих уставных правил награждения, как, например, эпизод с награждением гениального физика Льва Давидовича Ландау, одного из самых известных учеников Нильса Бора. 10 декабря 1962 года ему, Ландау, основателю научной школы, чьи труды по теоретической физике уже тогда были переведены и изданы во многих странах, рукоплескали не в Стокгольмском концертном дворце при ослепляюще ярких лучах софитов и телекамер, а в конференц-зале московской академической больницы, где Ландау спасали жизнь[103]. В этот «нобелевский» день в больнице собрались известные ученые, сотрудники шведского посольства, в том числе сам посол Швеции в СССР Рольф Сульман (что интересно, сын Рагнара Сульмана), а также иностранные и советские корреспонденты.

Телеграфное агентство Советского Союза (ТАСС) передало сообщение о необычных событиях в больнице на Ленинском проспекте. «Только немногим избранникам выпадает жребий стать лауреатом Нобелевской премии. Для этого надо прочертить сверкающий след в науке, сделать открытие поистине мирового значения. Среди русских ученых Нобелевской премии были удостоены И. И. Мечников, И. П. Павлов, Н. Н. Семенов, П. А. Черенков, И. Е. Тамм, И. М. Франк и в этом году – Лев Давидович Ландау».

К взволнованному Ландау, который был очень слаб и двигался навстречу своей награде «за пионерские работы в области теории конденсированных сред, в особенности жидкого гелия», пожалуй, медленнее всех других лауреатов в истории вручения премии, первыми сделали шаг друзья и коллеги. В этот день пожать руку Льва Давидовича в больницу № 50 приехали академик Петр Леонидович Капица, который спустя 16 лет сам станет обладателем нобелевской награды по физике «за фундаментальные изобретения и открытия в области физики низких температур». Поздравили Ландау лично и другие лауреаты, бывшие и будущие, – Лев Андреевич Арцимович, президент Академии наук СССР Мстислав Всеволодович Келдыш, академики Николай Николаевич Семенов и Игорь Евгеньевич Тамм. Среди полученных телеграмм со всего мира были поздравления от Нильса Бора, Вернера Гейзенберга, Макса Борна, Фрица Ланге.

Стоит высказать несколько комплиментов Нобелевскому диплому. Каждый диплом – это настоящее произведение искусства ручной работы, над созданием которого трудятся два профессиональных мастера, автор стилизованного рисунка и каллиграф, пишущий тексты. Размер диплома – 320×200 миллиметров. Текстовая часть содержит имя и фамилию лауреата, наименование награждающей организации и официальную формулировку Нобелевского комитета – за что присуждена премия (кроме премии мира).

И Нобелевская медаль, и Нобелевский диплом вручаются в специальных футлярах.

* * *

В 1901 году размер каждой премии составлял 150 тысяч крон, эквивалентная сумма на сегодняшний день – около 10 миллионов крон. Эта огромная сумма уже в первый год вручения премий в 70 раз превышала денежную премию, выдаваемую физикам при награждении медалью Румфорда, присуждаемой Лондонским королевским обществом с 1796 года, а ведь когда-то медаль Румфорда считалась крупнейшим вознаграждением в области науки.

С первого года присуждения Нобелевских премий при уточнении устава фонда было принято свободное толкование завещания. Вместо открытий за предыдущий год решили награждать за работы последних нескольких лет или за открытия, важность которых оценена сравнительно недавно. Это дало возможность Нобелевским комитетам выбирать лауреатов из большего числа претендентов.

Первая премия по физике была присуждена в 1901 году немецкому ученому Вильгельму Рентгену за открытие, сделанное им пять лет назад (1895). Все ли помнят, что этот немецкий патриот отдал все свои сбережения, включая Нобелевскую премию, своему государству, когда правительство Германии во время Первой мировой войны обратилось к населению с просьбой помочь родине деньгами и ценностями?

Первую премию по химии в пятую годовщину смерти Нобеля получил один из создателей науки стереохимии и химической кинетики, голландец Якоб Хендрик Вант-Гофф. Премию ему вручили с формулировкой «в знак признания огромной важности открытия законов химической динамики и осмотического давления в растворах». Интересно, что свои выдающиеся исследования в области химической кинетики Вант-Гофф проводил задолго до того, как награда нашла героя, – еще в середине 80-х годов XIX века.

Лауреат первой премии по физиологии и медицине, немецкий врач Эмиль Адольф Беринг вошел в историю как создатель противодифтерийной антитоксичной сыворотки. В рождественскую ночь 1891 года умирающие от дифтерии берлинские дети получили первые уколы новой сыворотки Беринга, которая многим из них спасла жизнь. Однако успех оказался частичным, и сыворотка не стала надежным средством, спасающим всех детей. В этот критический момент на помощь Берингу пришел его коллега и друг Пауль Эрлих. Используя свои открытия в иммунологии, Эрлих сумел усовершенствовать противодифтерийную сыворотку Беринга, рассчитать правильную дозировку антитоксина и получить сыворотки, ставшие надежными в клиническом применении. Однако лауреатом премии стал именно Беринг – 10 декабря 1901 года в Стокгольме ему торжественно вручили медаль и диплом «за работу по сывороточной терапии, главным образом за ее применение при лечении дифтерии, что открыло новые пути в медицинской науке и дало в руки врачей победоносное оружие против болезни и смерти». Впрочем, Эрлих тоже не остался обойденным – Нобелевскую премию ему вручили в 1908 году вместе с великим русским химиком И. И. Мечниковым за работы в области иммунологии.

Первую премию за укрепление мира между народами получили в Осло основатели Красного Креста – швейцарский общественный деятель Анри Дюнан и французский пацифист, «апостол мира» Фредерик Пасси. Дюнан был награжден за свою без преувеличения выдающуюся роль в организации Международного движения Красного Креста, а также за деятельность, которая привела к подписанию Женевских конвенций о защите раненых, пленных и гражданского населения во время войны. В приветствии Нобелевского комитета отмечалось, что без вклада Анри Дюнана движение Красного Креста, высшее гуманитарное достижение XIX века, не могло бы осуществиться.

Первое присуждение Нобелевской премии по литературе вызвало в мировой и российской печати резкую критику. Награжденный ею французский поэт Рене Франсуа Арман Сюлли-Прюдом был известен в основном в эстетских кругах, а ныне совершенно забыт. В газете «Русские ведомости» (27 ноября 1901 года) писали, что «Сюлли-Прюдом заслуживает скорее премии мира, а не литературной, так как поэзия его никогда никого не волновала. Премию следовало бы присудить Толстому, как величайшему из ныне живущих писателей».

Любопытно, что имя Льва Толстого оказалось связанным с Нобелевскими премиями намного раньше. В декабре 1897 года в Стокгольме состоялось собрание «Шведского общества друзей мира», на котором прозвучали призывы и требования присудить первую премию мира Льву Толстому. Русский граф из далекой Ясной Поляны, поверив тому, что он выдвинут на премию мира, незамедлительно отреагировал в свойственной ему манере. В открытом письме в шведскую газету «Стокгольм тагеблат» Лев Николаевич писал: «Условия завещания Нобеля в части дела мира весьма трудно исполнимы. Люди, действительно служащие делу мира, служат ему потому, что служат Богу, а потому не нуждаются в денежном награждении и не примут его». Далее в этом же открытом письме великий русский гений предложил «деньги отдать бедствующим семьям кавказских духоборов, которые отказались от военной службы».

Часть шведских интеллектуалов и общественников, недовольная решением Нобелевского комитета по литературе за 1901 год, направила ему адрес-протест в поддержку кандидатуры Толстого. Среди тех, кто подписал протест, была и шведская писательница Сельма Лагерлёф, первая женщина, получившая Нобелевскую премию по литературе в 1909 году, «как дань высокому идеализму, яркому воображению и духовному проникновению, которые отличают все ее произведения», а также третья женщина, получившая Нобелевскую премию после Марии Кюри и Берты Зуттнер. Разгневанные авторы протеста говорили, что «учреждение, на которое было возложено присуждение литературной премии, не представляет в настоящем составе ни мнения писателей-художников, ни общественного мнения».

Самое интересное, что среди двух десятков фамилий[104], выдвигавшихся на Нобелевскую премию по литературе в 1901 году, имени Льва Николаевича не оказалось. А вот уже с 1902 по 1906 год его станут ежегодно выдвигать на получение Нобелевской премии члены Французской академии, хотя в России имя Толстого как кандидата на Нобелевку официально прозвучало только в 1905 году. В тот год Санкт-Петербургская Императорская Академия наук получила письмо из Шведской академии, в которой были подробно написаны правила выдвижения на премию и срок окончательного представления документов в Стокгольм – до 1 февраля следующего года.

19 декабря 1905 года в отделении русского языка и словесности Академии наук состоялось заседание по выдвижению Толстого на премию. Члены академии предложили выдвинуть на премию статью «Великий грех», в которой автором поднимались проблемы крестьянского землепользования. Многодневное обсуждение выдвижения Толстого завершилось 7 января 1906 года, но статью еще нужно было перевести с русского языка на французский. В итоге необходимые документы были отправлены в шведскую столицу 1 февраля и… «безнадежно опоздали к обусловленному сроку», – как пишет Абрам Моисеевич Блох.

* * *

Завершая краткий экскурс по некоторым славным именам первых лауреатов, нельзя не упомянуть и «дорогую баронессу» Берту фон Зуттнер, которая искренне полагала, что именно она внушила Нобелю мысль о премии мира. Еще задолго до учреждения фонда в письмах своим близким друзьям, Бартоломеусу фон Карнери и Альфреду Герману Фриду, она писала, «что это я вовлекла Н. в пацифисткое движение», «вовлекла Нобеля в наше движение и заставила его сделать то, что мы видим сейчас». Однако справедливости и должного внимания мировой прессы к своей персоне и после 1901 года (присуждения первой премии мира Фредерику Пасси и Анри Дюнану) ей пришлось ждать еще несколько лет до получения заветной «награды».

Во многих письмах и на страницах своих мемуаров Зуттнер убежденно доказывала, что воля ее покойного «месье и друга» грубо нарушается, если премию мира станут делить на части или присуждать не отдельным людям, а организациям, что, на ее взгляд, «не соответствует ни духу Завещания, ни воле его автора». Например, 12 декабря 1901 года в письме Альфреду Фриду она разгневанно писала, что «Шведская королевская академия наук идею о Премии мира задушила в самом зародыше».

В декабре следующего года ситуация была аналогичной – двум швейцарцам, политику и юристу Шарлю Альберу Гоба и борцу за мир Эли Дюкоммену вручили награду за усилия в деле международного арбитража, что снова вызвало недовольство баронессы. Она была крайне разочарована и решением норвежского стортинга в 1903 году, когда премия мира досталась британскому деятелю антивоенного движения Уильяму Кримеру. 11 декабря она писала Альфреду Фриду: «Мои возражения заключаются в том, что я в принципе должна быть удостоена Премии, потому что Завещание в первую очередь подразумевает меня; на это Стортинг не только не обращает внимание, но идет дальше: для него имеет значение ранг соискателя».

В 1904 году возмущению баронессы не было предела, когда мир облетела новость о том, что на этот раз премия досталась не отдельному человеку, а организации – Институту международного права в Генте (Бельгия) «за его стремление в области публичного права развивать мирные связи между нациями и сделать законы войны более гуманными». Друзьям и соратникам пришлось долго утешать оскорбленное самолюбие пылкой женщины.

Наконец, справедливость, по мнению Зуттнер, восторжествовала в декабре 1905 года, когда заветная весть о присуждении ей премии настигла ее прямо во время лекционного тура по Германии. Телеграмма из Христиании (Осло) гласила: «Нобелевский комитет Норвежского Стортинга имеет честь сообщить вам, что вам присуждается Премия мира за 1905 год. Комитет с чувством глубокого уважения сердечно поздравляет вас и просит как можно скорее сообщить, по какому адресу угодно вам получить перевод, медаль и диплом. Президент Й. Лёвланн». «Наконец-то. Премия моя. Всё!» – торжественно и радостно записала в дневнике Берта фон Зуттнер – и 18 апреля 1906 года получила вожделенную награду.

Скончалась эта удивительная женщина, столько раз призывавшая с разных высоких трибун к объединению стран Европы как к единственному средству избежать мировой войны, за неделю до того, как в Сараево от руки фанатика-националиста Гаврило Принципа погиб австрийский эрцгерцог Франц Фердинанд, что послужило поводом к развязыванию Первой мировой войны.

Очередная горькая ирония судьбы показала ухмылку давным-давно покойного Альфреда Нобеля. В годы чудовищной кровопролитной войны использовалось громадное количество оружия, у истоков которого стоял этот благотворитель и пацифист…

Глава шестая

Гибель империи

Победа предприимчивости и инициативы ценнее, чем деньги.

Эммануил Нобель

Казалось, нерушимая ветрами кризисов и атаками конкурентов нобелевская империя будет процветать вечно, неуклонно увеличивая производственные обороты и показатели своих обширных предприятий, а вслед за ними приумножая и капиталы своих акционеров. Но в революционных бурях 1917 года частный бизнес и частное предпринимательство исчезли с карты новой России так же легко, как старая власть, и русская ветвь семьи Нобелей была вынуждена в спешном порядке (или беспорядке) покинуть Россию, где они вели активную и полезную общественную деятельность с 1838 года.

Большевики национализировали все без исключения активы «Бранобеля» от Петрограда до Баку, включая промыслы, предприятия, жилые дома, верфи, суда и нефтехранилища. Нобели разом потеряли гигантские средства и в дюжине других компаний, среди которых «Волжско-Черноморское общество», «Нефтеразд», «Арамазд», «Волжско-Бакинское товарищество», «Товарищество братьев Мирзоевых», «Г. М. Лианозов и сыновья», «Алхан-Юрт», «Московско-Кавказское товарищество», «Англо-русское Максимовское нефтяное общество» (Anglo-Russian Maximov Oil Company), будучи в каждом из них многолетними инвесторами и пайщиками.

Гибель промышленной империи русских шведов шла полным ходом. «Благодаря» национализации частных пароходств Нобелей лишили владения фирмой (ВОТС) «Восточное общество товарных складов» с их хранилищами, производственным оборудованием и цистернами. Лишили управляемого ими Камского пароходства с его «парком» из тринадцати паровых буксиров и полусотни наливных барж. Забрали промышленные объекты товариществ «Рапид» и «Колхида», лишили доли в грозненских промыслах и «Челекено-Дагестанском обществе». Всего «расстрельного списка» и не перечислишь…. При этом сами суда, построенные Нобелями, ВОТС и другими при наступлении новых правил никто, конечно, не трогал. Хотя многие из них погибли в огне Гражданской войны или просто от наступившей разрухи, остальные благополучно плавали по Волге и Каме, принося прибыль новой власти еще в течение нескольких десятилетий.

Талантливейшие шведские капиталисты бежали из России, в которой прежде на протяжении трех поколений каждый их представитель существенно помогал развитию промышленности. К числу их достижений только в нефтяной отрасли можно отнести следующее:

а) строительство первого в мире нефтепровода и создание мощного нефтеналивного флота;

б) создание первой в России вертикально-интегрированной нефтяной компании, объединившей технологические стадии производства, начиная с разведки месторождений и бурения нефтяных скважин и заканчивая реализацией товарных нефтепродуктов;

в) осуществление первой в мире транспортировки нефти и нефтепродуктов в железнодорожных цистернах;

г) научно-техническая деятельность, направленная на совершенствование производства и на подготовку квалифицированных кадров.

д) повышение обороноспособности русской армии путем участия в усовершенствовании и производстве различных видов оружия, строительстве в России парового военного флота.

* * *

Если вспоминать былые технические достижения Нобелей, то стоит отдать должное и инженерам завода «Людвиг Нобель», на котором, помимо всего прочего, на рубеже веков впервые в России приступили к выпуску дизельных двигателей. В 1899 году прославленный завод выпустил первый экспериментальный 20-сильный дизель, работающий на сырой нефти. При этом история русского дизелестроения началась всего за год до этого, зимой 1898 года в Берлине, где Эммануил Нобель и Рудольф Дизель ударили по рукам, договорившись о выпуске на производственных мощностях «Людвиг Нобель» двигателей внутреннего сгорания.

Партнеры тогда приняли решение об учреждении в Германии совместного общества по реализации привилегий на изобретенный Дизелем двигатель в России. Сначала был налажен выпуск двигателей для нужд российского танкерного флота и стационарных силовых установок нефтяных промыслов «Бранобеля», затем началось производство дизелей для судов, что в результате дало пятикратную экономию в расходах нефтетоплива. Нетрудно догадаться, что «Людвиг Нобель» успешно производил дизельные двигатели (в том числе с рекордно малой удельной массой двигателя для подводных лодок) только до 1917 года. Спустя всего два года даже от названия завода остались только воспоминания – производственные цеха опечатали, а завод переименуют в «Русский дизель». После его возрождения в середине 20-х годов все победы этого некогда исправно работавшего предприятия по строительству лучших дизелей новая власть приписала себе. «Русский дизель» к началу 1930-х годов обеспечивал треть потребностей советских заводов, электростанций и теплоходов в дизельных двигателях, и заслуга в этих достижениях принадлежала прежде всего Нобелям.

При этом Нобели в свой «золотой век», зарабатывая миллионы на разных предприятиях и проектах, не строили себе дворцов, а вкладывали деньги в благотворительность. В Санкт-Петербурге их главным благотворительным проектом считается постройка Народного дома на Выборгской стороне по проекту архитектора Роберта-Фридриха Мельтцера. Двухэтажный особняк распахнул свои двери в сентябре 1901 года, там проходили конференции, заседания и лекции при переполненных залах (а спустя месяц после открытия Эммануил Нобель провел в Народном доме демонстрацию дизельного двигателя). В 1906 году там появилась библиотека, в которой читателям были доступны книги духовного содержания, научные и популярные труды по истории и географии, естествознанию и общественным наукам. Существовал и отдел иностранных книг – немецких, французских, английских, шведских в количестве более двух тысяч томов.

До того, как рухнула его империя, Эммануил Нобель вошел в историю и как один из первых промышленников, уделявших большое внимание и финансирование русским ученым, развитию науки, новаторским инженерным разработкам. Он успел выделить средства петербургскому Институту экспериментальной медицины, где занимались предотвращением заразных заболеваний. Стал в 1900 году казначеем петербургского «Комитета для оказания содействия молодым людям в достижении нравственного, умственного и физического развития». Большое количество средств выделил на исследования кометы Энке в Пулковской обсерватории. Для успешности научной работы закупил, помимо прочего, редкий и дорогой прибор Репсольда для гравиметрического наблюдения.

Эммануил Нобель заслуженно пребывал в зените славы, когда в апреле 1909 года был изготовлен и спущен на воду танкер его имени грузоподъемностью 175 тысяч тонн, а гениальный русский художник Валентин Серов написал два его портрета. Отметим, что в том же году, когда Эммануилу исполнилось 50 лет, что символично совпало с тридцатилетием «Бранобеля», правительство «за исключительные заслуги на благо науки и народного образования» присвоило российскому подданному Нобелю Эммануилу Людвиговичу чин действительного статского советника с титулом «ваше превосходительство».

Тогда ведущие российские печатные издания отвели первые полосы двум этим значимым для Санкт-Петербурга и всей России юбилеям. Была выпущена отдельная книга-альбом с поздравлениями, отчеканена памятная медаль с профилями Людвига Нобеля и его великого сына Эммануила. Главный «виновник» торжества выступил на собственном юбилее с речью, в которой поделился, как сказали бы сегодня, своими секретами успеха:

«Я выслушал здесь от вас столько теплых пожеланий, столько лестных для меня мыслей и слов, что не в состоянии во всем этом дать себе отчета. Я только спрашиваю у себя, как это случилось, что вам, господа, угодно было почтить меня таким вниманием, ведь это только мое личное 50-летие, которое с моей общественной деятельностью, казалось бы, не имеет ничего общего. Но раз вам угодно было разделить со мной мой личный праздник, украсить его вашими поздравлениями и пожеланиями, то я пытаюсь все-таки чем-либо объяснить себе ту великую честь, которая мне оказана здесь вами. И вот, разгадывая эту загадку, я вспоминаю одну частность моей жизни.

Дела товарищества братьев Нобель тогда были далеко не столь благоприятны, как теперь, и пришлось заложить частный дом отца моего Людвига Эммануиловича в Городском кредитном обществе, потому что не хватало средств. Обстоятельство это побуждало меня часто бывать в кредитном обществе в качестве доверенного моего отца. Однажды, вернувшись домой из этого учреждения, я в разговоре, между прочим, выразил отцу удивление и возмущение свое, что господа домовладельцы, являясь по делам в кредитное общество, позволяют себе третировать тамошних служащих, кричать на них, бранить их. И он сказал мне: “Да, я могу быть спокоен за тебя, потому что я вижу, что ты умеешь уважать труд и ценить работу”.

Быть может, вся моя заслуга только в том и заключается, что с малых лет я воспитан в любви и уважении к труду. Когда я был моложе, я больше трудился и понял тогда, что такое труд, и научился уважать его. Вот, господа, на том, что я уважаю труд, как старших, так и младших, зиждется вся удача, которая отличает меня в моей жизни. Я уважаю начальников, которые стоят во главе отдельных разветвлений нашего обширного дела. Но я уважаю и самого малого работника, несущего свой скромный труд на пользу дела. Позвольте же, господа, обратиться ко всем вам, моим друзьям, знакомым, сотрудникам, которые помогали товариществу в течение столь многих лет, разделяя с ним и тяжелые минуты жизни. Позвольте от глубины души поблагодарить вас, ибо, повторяю, моя личная заслуга очень малая, она зиждется только на воспитании в духе уважения и любви к труду и на преемственном стремлении вносить прогресс в промышленное дело. Это стремление к прогрессу всегда служило для нашей семьи главным стимулом деятельности. В моей семье всегда господствовал принцип, что цель жизни – труд, а не нажива денег, причем капитал является лишь одним из необходимых средств для возможности совершенствовать технику и служить прогрессу».

* * *

В 1912 году Эммануил Нобель взялся за создание российской компании «Альфа-Нобель», которая в короткий срок вышла на лидирующее место на рынке молочного оборудования. Очередные успехи в новой отрасли промышленности наглядно демонстрировали остальным, как присутствие шведского бизнеса способствовало быстрому внедрению новейших технологий в России.

В 1914 году, после начала Первой мировой войны, Эммануил Нобель вместе с другими русскими промышленниками принял активное участие в переводе экономики на военные рельсы. Он, в частности, стал вице-председателем комиссии по горнодобывающей, металлургической и машиностроительной промышленности в Северной России и Прибалтике. Инициировал благое дело создания Ассоциации по развитию и распространению положительных наук, целью которой была организация в России научно-исследовательских институтов. Однако революция и последовавшая за ней Гражданская война не позволили осуществить задуманное.

Не чуя приближения опасности, Эммануил Нобель приветствовал приход к власти Временного правительства и 8 марта 1917 года в Александровском зале Петроградской думы на встрече представителей промышленных, торговых и финансовых кругов с членами Временного правительства, выступая с трибуны, заявил: «Я говорю от имени всей русской нефтяной промышленности. Твердо веруя в могучие силы обновленной Великой России, мы ставим себе ближайшей задачей своевременное обеспечение наших военных сил нефтяными продуктами, потребными для армии и флота, на земле, на воде, под водой и в воздухе».

Слабость и некомпетентность новых властей, нарастающая анархия привели к негативным результатам. Уже 10 марта 1917 года Временное правительство отменило все ограничения на занятие нефтяным промыслом и выпустило «Положения о рабочих комитетах в промышленных предприятиях». Майский номер журнала «Нефтяное дело» сообщал: «В Бакинском нефтепромышленном районе наблюдается все увеличивающееся число устраненных рабочими лиц промысловой и заводской администрации. Так, до 14 мая рабочими удалены управляющие фирмами Зубалова, “Биби-Эйбатского нефтяного общества”, а также управляющий промыслами Шибаева. Кроме того, ушли, вследствие давления со стороны рабочих, управляющий промыслами “Каспийского товарищества”, управляющий предприятиями братьев Нобель и управляющий промыслами. Почти у каждой фирмы были удалены очень многие техники и заведующие отделениями и участками на промыслах».

Наступающий кризис экономики и власти губил прежние показатели по всем отраслям промышленности. Объемы добычи нефти на Апшеронском полуострове стремительно снижались, так же стремительно ухудшалось отношение рабочих к Нобелям, в которых под влиянием революционной агитации начали видеть эксплуататоров и «недорезанных буржуев» Об опасности, которой подверглись члены семьи во время Февральской революции, писал в своих мемуарах генерал К. Г. Э. Маннергейм, будущий президент Финляндии. «В воскресенье 11 марта мне удалось почти невозможное: я достал билет в Императорский оперный театр на балет. После спектакля я хотел было нанять таксомотор, чтобы доехать до своей гостиницы, однако, сколько я ни стоял, машины не подходили, площадь около театра была совершенно пустынна. Один мой старый полковой товарищ вызвался доставить меня до гостиницы, предложив место в своем автомобиле. На Большой Морской и Невском проспекте стояли пикеты солдат…

В ресторане гостиницы я встретил своего друга Эммануэля Нобеля, директора фирмы “Нобель”. Он предложил прогуляться в один из ближайших клубов, где имели обыкновение собираться депутаты Государственной думы. Когда мы пришли туда, то в гардеробе не увидели ни одного пальто, а сонный швейцар сказал, что за целый день в клубе не было ни единого человека. Мы развернулись и вышли на улицу. Мой друг показал мне дом, совсем недавно купленный его фирмой, – в нем размещалась контора предприятий Нобеля.

На следующее утро я услышал, а затем и увидел, что перед гостиницей собралось множество народа. По улице двигалась шумная процессия, на рукавах у манифестантов были красные повязки, в руках – красные флаги. Судя по всему, эти люди пребывали в революционном опьянении и были готовы напасть на любого противника. У дверей гостиницы толпились вооруженные гражданские лица, среди них было и несколько солдат. Неожиданно один из них заметил, что я стою около окна, и принялся с воодушевлением размахивать руками, показывая на меня – ведь я был в военной форме. Через несколько секунд в дверь заглянул старый почтенный портье. Он задыхался, поскольку только что взбежал по лестнице на четвертый этаж. Совершенно потрясенный, старик, запинаясь, рассказал, что началась революция: восставшие идут арестовывать офицеров и очень интересуются номером моей комнаты.

Надо было спешить. Форма и сапоги были уже на мне, я набросил на плечи зимнюю шинель, лишенную знаков отличия, сорвал шпоры и надел папаху, которую носили и гражданские и военные. Чтобы не повстречаться с восставшими на главной лестнице или в вестибюле, я решил пройти через черный ход, а по дороге предупредил своего адъютанта и пообещал по возможности позвонить ему в течение дня. Около боковой двери не было видно ни охраны, ни какого-либо сброда. Выйдя на улицу, я пошел той же дорогой, что и ночью, когда мы гуляли с Нобелем. Оказавшись перед домом фирмы “Нобель”, я подумал, что было бы неплохо зайти в контору и попробовать хоть немного разобраться в том, что происходит.

От Эммануэля я узнал, что восстание в полном разгаре. Судя по всему, официальные власти были в полной растерянности. Несколько войсковых частей уже перешло на сторону восставших, тюрьмы были взяты штурмом, и тысячи заключенных оказались на свободе. Сброд нападал на полицейские участки, грабил и поджигал их. Многие правительственные учреждения тоже были охвачены огнем.

В квартале, где находилось здание фирмы “Нобель”, было совсем небезопасно, поэтому я согласился отправиться вместе с Эммануэлем и одним из служащих, французом, на квартиру Нобеля, расположенную на другом берегу Невы. Эта пешая прогулка могла кончиться печально. По пути к мосту мы остановились около сожженного полицейского участка, чтобы прочитать какие-то листовки. За нашими спинами раздалось: “Вон переодетый офицер!” – и наша маленькая группа тут же двинулась дальше. Когда мы шли по мосту, на мое плечо опустилась чья-то рука, бдительный прохожий подозвал военный патруль и радостно предложил солдатам проверить наши документы. Француз первым достал паспорт. Проверка документа заняла несколько минут, и мы получили необходимую паузу, чтобы собраться с мыслями. Когда французу вернули паспорт, в разговор вступил Нобель. Он объяснил, что является подданным Швеции, его паспорт находится в доме на другом берегу реки, и солдаты могут пройти туда, чтобы убедиться в этом на месте. Наконец человек, вызвавший патруль, повернулся ко мне и спросил: “А вы, где ваши документы?”

Я сказал, что только сегодня прибыл из Финляндии и мои документы находятся в багаже на Финляндском вокзале. Как этот человек сам мог видеть, извозчиков поблизости не было. Теперь уже я, в свою очередь, предложил солдатам отправиться со мной на вокзал, дабы они удостоверились, что я подданный Финляндии. Начальник патруля выказывал явные признаки нетерпения, он торопился и поспешил заявить, что ему все совершенно ясно и задерживать нас нет никакого смысла. Мы благополучно дошли до квартиры Нобеля, где меня приняли более чем хорошо.

Я опасался, что волнения распространятся и на завод фирмы “Нобель”, строения которого образовывали единый комплекс с жилым домом. Тогда могли бы пострадать все члены семьи Нобелей, поскольку в их доме находился генерал. Поэтому я решил перебраться к одному знакомому финну по фамилии Селин, который жил поблизости»[105].

* * *

С появлением 20 июня 1918 года Декрета о национализации нефтяной промышленности Эммануил Нобель убедился в том, что дни его товарищества сочтены и законы новой России – вернее, полное беззаконие – не сулят ему ничего хорошего.

В условиях Гражданской войны во главе фирмы временно встал самый младший из сводных братьев Эммануила Густав Нобель, а сам Эммануил вместе с женой Густава и его тремя детьми перебрался в Минеральные Воды, где сумел убедить банкиров Кисловодска напечатать специальные деньги, «нобелевки» ввиду полного отсутствия в городе наличности…

Когда большевики начали наступление на Кавказе, Густав успел отправить брату в Кисловодск фальшивые документы с курьером. И русский подданный Эммануил Людвигович Нобель, миллионер и меценат, на скрипучей телеге, в латаной одежде крестьянина кое-как добрался с родными до Ставрополя. Откуда они успели уехать поездом в Киев за несколько часов до того, как в город вошла Красная армия. Из Киева, через Варшаву и Берлин, благодаря помощи друзей и сотрудников «Бранобеля» Эммануил и семья Густава добрались до Стокгольма. Так с остатками товарищества и спасенных от большевиков «товарищей» (большинство шведских служащих «Бранобеля» с женами и детьми, бросив имущество, вернулись домой) обосновались на родине своих предков «русские Нобели» спустя год после того, как покинули любимую ими Россию.

При этом проблем у некоторых Нобелей перед побегом было предостаточно. 30 ноября 1918 года в Петрограде, куда тот же Густав Нобель был вызван для сообщения о национализации всех управляемых им предприятий, был вместе с родным братом Эмилем арестован ЧК. Председатель Петроградского ЧК Варвара Яковлева сообщила «буржуям», что их отпустят, если англичане в Баку освободят арестованного ими большевика, работавшего в компании «Бранобель». Если арестованного казнят – казнены будут и братья. Шведской дипломатической миссии с трудом удалось добиться освобождения своих соотечественников. Те были обязаны ежедневно отмечаться в ЧК, но в один счастливый для них день оба, Густав и Эмиль, через Выборг ускользнули в Стокгольм.

* * *

В Первую мировую войну Швеция сохраняла нейтралитет, и через нее было удобно поддерживать отношения с теми странами Европы, в которых у «Бранобеля» оставались имущественные интересы. Старая-новая фирма была открыта в Стокгольме в Старом городе на улице Шепсбрун. За текущие дела отвечали Йоста Нобель и Рагнар Вернер. Время от времени им помогал принимать решения Артур Лесснер, который до последнего был убежден в своей наивности, что «режим большевиков очень недолгий», был рядом и тот же Вильгельм Хагелин. Реже остальных к делам подключался Эммануил Нобель, предпочитавший отдыхать от пережитого в России в путешествиях в Египет, Индию и на Цейлон.

Несколько лет после 1918 года политическая обстановка оставалась отнюдь не стабильной. Между западными державами и новой российской властью шли открытые и закрытые переговоры о возвращении немалых иностранных средств, вложенных в русские предприятия. Многие западные страны продолжали надеяться на это и склоняли большевиков к восстановлению частного предпринимательства.

10 июня 1919 года Эммануилу исполнилось 60 лет. Несмотря на кардиальное изменение жизненного уклада, моральные и материальные потери, свой очередной юбилей он встретил в добром здравии. Привычно повторяя, что «национализация – это красивое слово для весьма гадкой вещи», и не поддаваясь чувству обиды, он старался сохранять жажду жизни и наслаждался ею по собственному вкусу, чем очень беспокоил врачей, предписывавших ему покой и восстановление сил на водах. На воды в санаторий профессора Даппера в Бад-Киссинген он, к слову говоря, продолжал ездить и скупал прописанные лекарства, только вот содержимое пузырьков чаще выливал в раковину, говоря с присущей ему иронией: «Аптекарям тоже надо жить».

Жил Эммануил Нобель в Стокгольме в трехкомнатной квартире у своей сестры Марты, вернулся в шведское подданство и наслаждался достижениями родных, партнеров и их детей. В частности, карьерным успехам сына Вильгельма Хагелина Бориса, который устроился на производство шифровальных машин в Шведскую криптографическую компанию (куда вкладывал деньги Эммануил Нобель), к услугам которой, между прочим, обратятся во время Второй мировой войны Соединенные Штаты Америки.

В 1921 году Швеция признала Советский Союз и установила контакт с наркомом внешней торговли Леонидом Красиным, который закупил в этой стране сельскохозяйственные машины, а также телефонное и телеграфное оборудование. В кругах шведских промышленников затеплилась надежда на восстановление российского рынка. Уже к концу двадцатых годов наиболее доходным экспортным товаром СССР стала нефть, и расширению ее добычи способствовали поставки оборудования американской компании «Дженерал электрик» и шведской АСЕА[106].

В стокгольмской конторе Нобелей по-прежнему, несмотря ни на что, верили в свое возвращение в Россию. В 1922 году шведское правительство создало «русскую комиссию», пытаясь добиться от Советской власти возмещения убытков за утраченную собственность, которой Нобели законно владели и управляли в прежние времена в царской России. Судебные претензии предъявили Эдла, Йоста, Эмиль, Людвиг, Мэри и Рольф Нобель, а также Анна Шёгрен. Речь шла о компенсации в миллионы рублей за недвижимость, компании, банковские вклады, облигации и акции.

Ничего не добившись, спустя еще десять лет правление «Бранобеля» сообщало: «Мы убеждены в правильности принципа, которого придерживались многие годы, а именно расчета на продолжение работы национализированных русских предприятий». Но воз продолжал стоять на месте, пока правление занималось нобелевскими компаниями в Прибалтике, Польше и Финляндии.

Иностранные предприниматели, покинувшие Россию, не всегда сохраняли за собой право собственности на капиталы, ранее вложенные в других государствах. Многим в таком праве было отказано, однако Нобелей признали собственниками предприятий и активов в Европе и Персии (Иране), и, чтобы иметь возможность распоряжаться этими средствами, они учредили несколько новых фирм, в том числе (еще в 1922 году) торгово-промышленное товарищество «Иран». В его имущество были включены три судна для речной транспортировки нефти, которые в это время строились в Швеции. В активы товарищества вошли также склады продукции и нефтепроводы в Северной Персии. Учрежденной Нобелями судовладельческой компании достался дизельный танкер «Зороастр», строившийся на шведской верфи «Йотаверкен». Несколько лет танкер приносил Нобелям прибыль, но очередной всплеск кризиса в конце 1920-х годов привел к падению цен и убыткам, в результате чего судно продали, а компанию ликвидировали.

Была попытка создания компании в Латвии, чтобы за счет сдачи в аренду латвийских предприятий Нобелей получать доход, который бы покрывал расходы. Но и тут кризис поставил жирную точку в начатом деле, и оно завершилось убытками. Шведская корпорация «Нобель – Дизель» несколько лет выпускала дизельные двигатели в городе Нюнэсхамне. Заводом руководил Людвиг Нобель-младший, а финансировал предприятие, конечно, Эммануил Нобель. Но мировой кризис 1929 года догнал предпринимателей и у себя дома – в результате завод понес значительные потери.

Проблем у Нобелей хватало и в дальнейшем. Уже после смерти Эммануила Нобеля, в 1934 году, на товарищество подали в суд владельцы облигаций «Дойче банка» из Франции. Иск касался облигационного займа, взятого Эммануилом 30 лет назад и подлежавшего возврату по договору в 1928 году. Правление обвинили в том, что оно «не желает предоставить отчет правообладателям, не соблюдает интересов держателей акций и кредиторов». Истцы не требовали выплат по займу, а нацеливались добиться ликвидации товарищества и продажи его активов, чтобы раздербанить их между заимодавцами. Нобели стояли на своем и отвечали, что, поскольку компания шведская, она не может быть привлечена к ответственности французским судом.

Из-за потери германского рынка облигации утратили ценность. Кроме того, сделка была ранее признана недействительной. Номинальная стоимость неоплаченных облигаций составляла 25 миллионов рейхсмарок. Невзирая на это, суд поручил французскому ликвидатору заняться активами, имевшимися у официально незарегистрированного АО под руководством Йосты Нобеля, Артура Лесснера и Вильгельма Хагелина.

В 1936 году решение было обжаловано в суде высшей инстанции, а еще спустя два года (22 февраля 1938 года) состоялось общее собрание товарищества, на котором объявили о его грядущей ликвидации. Вторая мировая война настолько изменила финансовый мир и весь облик Европы, что никому ничего выплачивать уже не пришлось…

* * *

До самой своей смерти Эммануил ежегодно присутствовал в Стокгольме при вручении Нобелевских премий. На его 70-летие в 1929 году Нобелевский фонд прислал телеграмму: «Памятуя Ваш бесценный вклад в осуществление идей Альфреда Нобеля, а также Вашу помощь в расширении деятельности Нобелевского фонда, правление фонда имеет честь принести Вам свои сердечные поздравления и пожелания счастья по случаю Вашего семидесятилетия». Эммануила поздравили с юбилеем Шведская академия наук, Каролинский институт медицины, парижский Торгово-промышленно-финансовый союз.

Составленное за год до своего 70-летия завещание Эммануила Нобеля гласит, что его верной экономке Анастасии Карелиной следует, «если она переживет Эммануила – и далее выплачивать пенсион в 8 тысяч крон, а также выдать единовременно сумму в 50 тысяч». Профессорской вдове Анне Шёгрен будут отписаны в наследство 100 тысяч крон и ежегодная рента в 15 тысяч. Упоминается в завещании и некий Юрий Ежикович, который на тот момент был студентом Политехнического института в Цюрихе. Благородный Эммануил выделит деньги и на его образование. 350 тысяч крон будет завещано матери Ежиковича – проживающей в Париже, госпоже Антуанетте фон Ежикович. Их коснулось и еще одно пожелание Эммануила в завещании: «Вильгельму Хагелину предписывается также действовать сообразно обстоятельствам в отношении больного отца Юрия Ежиковича». Речь шла о насильственно отнятой собственности в Петрограде, которая, если когда-нибудь будет возвращена прежним владельцам, «ее надлежит поделить между ближайшими родственниками». Исполнителями завещания Эммануил назначил Йосту Нобеля и Ханса Ольсена.

Последняя атака Советской власти на Эммануила Нобеля была предпринята в 1930 году, когда его обвинили в печатании фальшивых денег – припомнили те самые «нобелевки» в Кисловодске. Терпеливый Эммануил пропустил эти обвинения мимо ушей. Зимой того же года он навестил сестру последнего российского государя, великую княгиню Ольгу Александровну, ютившуюся с семьей в ветхом доме в Копенгагене. От прежней роскоши у нее сохранилось лишь несколько безделушек да портрет отца, Александра III.

Последние годы Эммануил Нобель провел в Швеции в глубоких раздумьях о том, как ему и его поколению довелось стать свидетелями того, как была отобрана большевистскими властями империя, созданная его великими предками. 31 мая 1932 года он ушел из жизни и был похоронен в Стокгольме на Северном кладбище, там же, где и его любимый дядя Альфред Нобель. Рядом с Эмилем, с дедом и бабушкой – Эммануилом и Андриеттой.

Любопытно, что последним, буквально предсмертным желанием Эммануила было номинировать на Нобелевскую премию по литературе Ивана Алексеевича Бунина. И 10 декабря 1933 года он получил эту престижную премию – причем первым из русских писателей.

* * *

«Русские Нобели» второго поколения, такие как Эммануил и его сестра Марта Нобель-Олейникова, как, впрочем, и другие представители семьи, золотыми буквами вписали свои имена в историю российской благотворительности и меценатства. Когда-то огромные личные средства Людвига Нобеля стали первыми социальными инвестициями, направленными на реализацию образовательных программ для рабочих. Преемником этой благородной деятельности стал старший сын Людвига Эммануил.

Знаменитая племянница Альфреда Нобеля, дочь Людвига от второго брака Марта Людвиговна, как и ее великий дядя, не менее великий отец и старший брат, стала одним из самых известных благотворителей их династии. Марта внесла крупные пожертвования на устройство глазной и факультетской хирургической клиник Женского медицинского института в Санкт-Петербурге. Эта благородная женщина с юных лет отдавала много душевных и физических сил общественной деятельности и развитию российского здравоохранения. После окончания Женского медицинского института (в настоящее время Санкт-Петербургский государственный медицинский университет имени академика И. П. Павлова) она работала врачом в отделении травматологии и рентгенологии. В течение 15 лет занимала пост сотрудника по благотворительным делам «Бранобеля» – этой деятельности она посвятила фактически всю жизнь. В 1909 году на ее собственные средства было построено четырехэтажное здание под клинику факультетской хирургии на 50 коек с полным его оснащением[107]. Более того, в эту самую клинику Марта устроилась работать в качестве врача-рентгенолога, а затем безвозмездно передала ее Женскому медицинскому институту, своей альма-матер.

Также поблизости от той самой усадьбы Ала-Кирьола на Карельском перешейке незадолго до гибели империи Марта организовала летний детский санаторий, куда в каникулы для оздоровительных процедур вывозили детей рабочих и служащих предприятия.

Во время Первой мировой войны Марта работала в больнице, где на правах простого врача принимала участие в лечении раненых бойцов. В эти же трудные годы она пишет и публикует пять работ, которые главным образом касались лечения раненых и больных с переломами:

– «Данные рентгенографии при распознавании и лечении переломов длинных трубчатых костей»[108];

– «О лечении переломов бедренной кости по данным русской и иностранной литературы за текущую войну и на основании 67 собственных случаев»[109];

– «Опыт лечения 137 раненых и больных Эльтонской грязью»[110];

– «Очерк деятельности Лазарета для раненых нижних чинов Т-ва Бр. Нобель и служащих за первый год его существования, с 5 ноября 1914 г. по 1 ноября 1915 г.»[111];

– «Роль рентгенодиагностики при распознании и лечении переломов длинных трубчатых костей: сообщение о докладе на I Съезде рос. рентгенологов и радиологов в Москве 17 дек. 1916 г.»[112].

После начала Зимней войны Марта была вынуждена покинуть любимую усадьбу и переехать в Швецию, где дожила до глубокой старости и скончалась 4 января 1973 года в 91 год.

* * *

В Советском Союзе имя Нобелей было предано полному забвению, но с падением коммунизма его фундаментально переоценили. Если в советское время Нобелей обвиняли в эксплуататорстве и наживе, то сегодня их справедливо считают примерными и образцовыми капиталистами.

В 1991 году в Санкт-Петербурге на Петроградской набережной напротив дома, где жили Нобели в первый год после приезда в Россию, был установлен памятник Альфреду Нобелю. Вклад Людвига, Роберта, Эммануила в развитие России теперь приветствуется так же громогласно, как раньше осуждался. Сегодня в Баку одна из центральных автомагистралей, проходящих через город, носит название проспект Нобеля (в честь Альфреда), и там же создателю Нобелевской премии поставлен памятник.

Именем Альфреда Нобеля назван химический элемент нобелий с атомным номером 102. В его же честь где-то в просторах галактики летает астероид 6032 (Нобель), открытый астрономом Людмилой Карачкиной в Крымской астрофизической обсерватории 4 августа 1983 года. В сентябре 2020 года в Ножай-Юртовском районе Чеченской Республики в селе Стерч-Керч открыли памятник братьям Нобелям и дали старт новому и первому на Кавказе туристическому «Нобелевскому маршруту».

Вечный лейтмотив российской (да и мировой) истории – изгой-герой и наоборот. Солженицын, Сахаров, Иосиф Бродский (заметьте, нобелевские лауреаты), многие другие гении и светочи ума, высланные в советское время в места не столь отдаленные, теперь стоят в виде памятников в российских городах. Их именами называют проспекты и библиотеки, их труды изданы полными собраниями сочинений с научными комментариями, их достижения изучают в школах и университетах. Семья шведских Нобелей принадлежит к той же категории людей, опередивших свое время, имевших собственное, отличное от общепринятого видение мира и общества. Они «просто» были гениальными предпринимателями и успешными бизнесменами, которые заботились не только о своих прибылях, но и о людях, работавших с ними, ценя и щедро оплачивая их ум и труд.

Послесловие

Престиж Нобелевской премии и места, где я стою, настолько высок, что мне негоже пищать, подобно благодарному и чувствующему свою вину мышонку, а следует рычать, словно льву, гордому своей профессией и теми великими и достойными мужами, которые занимались ею от древних веков до наших дней.

Джон Стейнбек. Из Нобелевской речи. 1962 г.

Или, например, слова благодарности членам Шведской академии от Ивана Алексеевича Бунина, «изгнанника», как он сам себя называет в Нобелевской речи, испытавшего «наиболее сильное впечатление во всей моей жизни» от телефонного звонка из Стокгольма, при том, что «скорби, испытанные мною за последние пятнадцать лет, далеко превышали мои радости…». Получив в 1933 году Нобелевскую премию по литературе за «строгое мастерство, с которым он развивает традиции русской классической прозы» и, потратив часть средств на помощь литераторам-эмигрантам, великий русский поэт и писатель с высокой трибуны скажет:

«Литературная премия, учрежденная вашим великим соотечественником Альфредом Нобелем, есть высшее увенчание писательского труда! Честолюбие свойственно почти каждому человеку и каждому автору, и я был крайне горд получить эту награду со стороны судей столь компетентных и беспристрастных. Но думал ли я девятого ноября только о себе самом? Нет, это было бы слишком эгоистично. Горячо пережив волнение от потока первых поздравлений и телеграмм, я в тишине и одиночестве ночи думал о глубоком значении поступка Шведской академии…».

Однозначно, не думали о себе после получения самой знаменитой премии и многие другие гении ХХ века, до и после Бунина. Провансальский поэт и языковед Фредерик Мистраль[113], чью фамилию возьмет себе в качестве псевдонима чилийская поэтесса Габриела Мистраль (тоже ставшая лауреатом Нобелевской премии), потратил свою часть премии на создание Музея провансальской этнографии и фольклора в Арле. Этот музей был открыт в 1909 году вместе с памятником самому Мистралю, великому «провансальскому трубадуру».

Французский писатель и пацифист Ромен Роллан передал для благотворительных целей равные суммы полученной им в 1915 году премии Международному Красному Кресту и своему родному городу Кламси. Еще один, не менее знаменитый французский писатель Анатоль Франс получил премию в 1921 году с прекрасной формулировкой за «блестящие литературные достижения, отмеченные изысканностью стиля, глубоко выстраданным гуманизмом и истинно галльским темпераментом». Франс передал все денежные средства от премии в пользу голодающих России!

Великий индийский поэт, писатель и общественный деятель Рабиндранат Тагор, ставший первым неевропейцем, получившим в 1913 году престижную премию «за глубоко прочувствованные, оригинальные и прекрасные стихи, в которых с исключительным мастерством выразилось его поэтическое мышление, ставшее, по его собственным словам, частью литературы Запада», пожертвовал деньги школе «Приют мудрецов» в Шантиникетане. Школе, в которой Тагор, как пламенный патриот Бенгалии, до конца жизни стремился на практике осуществлять свои идеалы. Отдельную книгу можно написать только о примерах поступков неравнодушных людей, направивших свои нобелевские награды на пользу и во благо человечества.

Биографии замечательных людей не кончаются их смертью – иначе эти люди не были бы замечательными. По отношению к создателю Нобелевской премии, Альфреду Нобелю, это справедливо более чем к кому-либо другому, потому что именно со смертью к нему пришла подлинная всемирная слава, а с получением премии его имени – и к людям, заслуженно награжденным этой сверкающей медалью.

Природа щедро наделила Альфреда Нобеля, как и его родных братьев и отца, волей, энергией, упорством, всяческими способностями и талантами, и никто из них, заметьте, не осмелился закопать их в землю. В трудные и голодные годы именно изобретательность, как мы сегодня сказали бы, креативность, вера в себя и в свою звезду приводили Нобеля-старшего после очередного предательства и банкротства к еще более высоким достижениям. А его сыновей – к привычке бороться за место под солнцем, к поиску своей миссии, своего предназначения в самом широком смысле. И речь тут не только о тщеславии и честолюбии, в ладах с которыми разумный человек действительно добивается намного большего результата, чем другие, – речь о масштабе личностей. В данном случае о масштабе ярких представителей династии Нобелей, о которых мы постарались вам, уважаемый читатель, рассказать на страницах этой книги.

«Чем больше я слышу грохот пушек, чем чаще вижу, как льется кровь, узаконивается грабеж и освящается револьвер, тем более живой и сильной становится эта моя мечта», – писал Альфред Нобель о своей мечте, мирном и спокойном будущем для представителей всех стран, национальных культур и религий. По его мнению, война, «этот ужас ужасов и величайшее из всех преступлений», никогда не должна вспыхивать ни по какому поводу.

Искренность мирных устремлений младшего из братьев Нобелей не подлежит сомнению, что каждый год в день его памяти в Стокгольме и Осло подтверждается аплодисментами всего мира.

Приложения

1. Избранные публикации братьев Нобелей[114]

Публикации Альфреда Нобеля:

Нобель А. Динамит, новый взрывчатый порох // Горный журнал. 1868. Ч. 3, № 9. С. 510–512.

То же // Документы жизни и деятельности семьи Нобель, 1801–1932. СПб., 2011. Т. 2. С. 119–124.

Нобель А. К вопросу о современных взрывчатых веществах: пер. с англ. // Зеленин К. Н., Ноздрачев А. Д., Поляков Е. Л. Нобелевские премии по химии за 100 лет. СПб., 2003. С. 742–774. Впервые опубликовано в журнале «Journal of the Society of Arts» (1875. Vol. 23. № 1175. P. 611–625).

В статье А. Нобель сравнивает взрывные мощности, скорости взрыва и безопасность для подрывника современных взрывчатых веществ, делая вначале экскурс в историю развития этого вопроса. Он приходит к выводу, что при хранении и использовании в шахтах нитроклетчатка и нитроглицериновые составы одинаково безопасны и имеют преимущество перед порохом. Сообщение вызвало дискуссию.

Нобель А. Результаты опытов по взрывам, произведенным в шахте Вьей-Монтань / Пер. с фр. Е. А. Королевой // Зеленин К. Н., Ноздрачев А. Д., Поляков Е. Л. Нобелевские премии по химии за 100 лет. СПб., 2003. С. 740–741.

Сообщение А. Нобеля, представленное месье Шеврелем (резюме). Рецензенты: господа Шеврель, Комб, Реньо, Пиобер, Морен, Пелуз. Впервые опубликовано в журнале «Comptes rendus hebdomadaires des séances de l`Académie des Sciences». 1865. Т. 61. № 3. С. 122–124. Альфредом Нобелем были представлены секретариату Парижской академии наук результаты трех испытаний взрывов с помощью нитроглицерина в открытых разработках шахты.

Нобель А. Употребление вместо пороха нитроглицерина и других подобных веществ // Горный журнал. 1867. Ч. 2, № 4. С. 111–116.

То же // Документы жизни и деятельности семьи Нобель, 1801–1932. – СПб., 2011. Т. 2. С. 110–118.

Нобель А. Б. Немезида: трагедия: в 4 действиях / Пер. с эсперанто Н. В. Крюкова под ред. В. М. Тютюнника; авт. предисл. Г. Гелльмо. Тамбов, 2010.

Пер.: Nobel Alfred. Nemeza. Stockholm: Eldona Societo Esperanto, 2003.

А. Нобель написал свою пьесу в 1896 г., в возрасте 63 лет, незадолго до своей кончины. Впервые трагедия была издана в Париже на шведском языке в 1897 г., но увидеть ее напечатанной Альфред Нобель не успел. Единственный экземпляр сохранился в Шведском королевском архиве. В 2003 году трагедия А. Нобеля издана на эсперанто и шведском языке в Стокгольме, в 2010 году переведена на русский язык.

Публикации Людвига Нобеля:

Доклад Л. Э. Нобеля на съезде Русского технического общества в Москве 1 сентября 1882 года. М., 1882.

Доклад о нефтяной промышленности. Речь шла о рациональном употреблении легких углеводородных соединений, которые оставались от нефти после ее перегонки. Бакинские рабочие назвали их мазутом, а на Волге их называли нефтяными остатками. Нобель говорил о свойствах мазута и использовании его в качестве топлива, а также о возможности превращения мазута в газ, который может служить осветительным материалом.

Журнал заседания комиссии по вопросу о способах, как различать между собою железо и сталь, 16 февраля 1876 года// Записки ИРТО и свод привилегий, выдаваемых по Департаменту торговли и мануфактур. 1876. Вып. 4. С. 169–177.

Член ИРТО Л. Нобель обратил внимание общества на значительное развитие в Западной Европе способов Бессемера и Сименс – Мартена для получения мягких сортов литого металла, которые в скором времени должны вытеснить сварочное железо, изготовляемое в России. Нобель предложил решить вопрос об определении различия между железом и сталью, так как при новых способах получения металлов их стало сложно различать. В связи с важностью данного вопроса он был передан на обсуждение особой комиссии, членом которой был избран Л. Нобель. Приводится особое мнение пяти членов комиссии, отличное от большинства, которое поддержал и Людвиг Нобель.

Журнал комиссии по вопросу, возбужденному Кавказским Отделением Общества, о мерах к устранению препятствий для развития нефтяного промысла, 11 февраля 1876 года // Записки ИРТО и свод привилегий, выдаваемых по Департаменту торговли и мануфактур. 1876. Вып. 4. С. 138–153.

Л. Нобель высказал мнение по докладу Ф. Н. Львова, который озвучил просьбу Кавказского Отделения ИРТО поспособствовать более полному развитию нефтяной промышленности, расширению рынков сбыта, удешевлению средств перевозки. Большое внимание было уделено новому проекту обложения акцизом фотогенового производства, направленного на увеличение доходов казны, сдерживающему как промысел, так и техническую сторону производства. Л. Нобель высказался за решительный отказ от этого проекта («совершенное сложение его»), тогда русская нефтяная промышленность сможет соревноваться с американской, сначала на внутреннем рынке, а затем на европейском.

Записка Людвига Нобеля о предложенных им щитах для пехоты. СПб., 1877.

Л. Нобель предложил использовать щиты для прикрытия солдат от ружейных выстрелов. В брошюре говорится об испытаниях, которые проводились для определения надежности щитов. Они могут значительно уменьшить потери людей во время боя, помочь во время осады, служить прикрытием при рытье окопов, сберечь раненых на перевязочных пунктах. Нобель предложил их проверить в войне с турками. Военные ознакомились с этим проектом, сделав выводы, что предложение Нобеля своевременно. Их поразило, что мягкая сталь сопротивлялась ружейным выстрелам. 500 щитов было отправлено Нобелем в распоряжение генерал-адъютанта Тотлебена.

Нобель Л. Э. Взгляд на Бакинскую нефтяную промышленность и ее будущность // Записки ИРТО и свод привилегий, выдаваемых по Департаменту торговли и мануфактур. 1877. Вып. 4. С. 311–327.

Представлен обширный план развития нефтяной промышленности. В своем сообщении Л. Нобель предлагал, помимо отмены стеснявшего промышленность акциза, сделать прокладку нефтепроводов для снабжения заводов нефтью из Балахан; устроить железные резервуары для хранения нефти; более широко использовать нефтяные остатки для отопления пароходных котлов и для газового производства; улучшить качество керосина; организовать наливную перевозку готового продукта в вагонах и судах вместе с устройством запасных резервуаров в местах сбыта. Эта программа впоследствии была полностью выполнена Л. Нобелем.

Нобель Л. Э. Ламповый вопрос и употребление мазута как топлива // Зап. ИРТО и свод привилегий, выдаваемых по Департаменту торговли и мануфактур. 1883. Вып. 1. С. 79—107.

Сообщение Л. Нобеля и техническая беседа в ИРТО под председательством Ф. Бейльштейна 17 декабря 1882 г.

Нобель Л. Э. Несколько соображений о современном положении русской промышленности // Журнал. для акционеров. 1859. 5 нояб. (№ 147). С. 1246–1247.

На примере металлообрабатывающей отрасли Л. Нобель дал анализ неудовлетворительного промышленно-экономического состояния России.

Нобель Л. Э. О влиянии казенных заказов на развитие частной механической промышленности // Записки ИРТО и свод привилегий, выдаваемых по Департаменту торговли и мануфактур. 1875. Вып. 1. С. 1 – 21.

Сообщение Л. Нобеля и беседа по VI отделу ИРТО под председательством г. Эгерштрома 26 января 1874 г. Положение механической промышленности оставалось неудовлетворительным. Поэтому Техническое общество с вниманием отнеслось к затронутым в сообщении Л. Нобеля вопросам и предложило созвать съезд деятелей по машиностроительной промышленности.

Нобель Л. Э. О влиянии на развитие технических производств разных способов заготовления предметов для военного ведомства, посредством торгов // Записки ИРТО и свод привилегий, выдаваемых по Департаменту торговли и мануфактур. 1877. Вып. 3. С. 91.

Информация об этом сообщении Л. Нобеля приведена в Отчете за 1876 г. о деятельности ИРТО, представленном Общему собранию его секретарем 23 апреля 1877 г. Отчет включен в Журнал заседания Общего собрания гг. членов ИРТО 23 апреля 1877 г. под председательством П. А. Кочубея. Само сообщение в «Записках ИРТО» отсутствует.

Нобель Л. Э. О вывозных пошлинах на нефть // Бакинские известия. 1881. 22 марта (№ 23). С. 1–2.

Приводится замечание Людвига Нобеля по предложению гг. Рагозина и Менделеева о вывозных пошлинах на нефть. Они считали, что производство нефтяных продуктов в Баку не может соперничать с заграничными заводами. Нобель был уверен, что они ошибаются. В Баку есть завод для изготовления серной кислоты, там можно построить содовый завод, и тогда нефтяные продукты будут стоить не дороже, чем в Европе. В Баку имеются все условия для конкуренции с европейскими и американскими заводами.

Нобель Л. Э. О казенных заказах и об устройстве специальной для сего комиссии // Записки ИРТО и свод привилегий, выдаваемых по Департаменту торговли и мануфактур. 1876. Вып. 2. С. 12–34.

Заседание III отделения Съезда главных по машиностроительной промышленности деятелей 26 апреля в 7½ часов вечера под председательством Д. И. Журавского, при делопроизводителе Н. П. Зернове.

Нобель Л. Э. О машинной формовке при отливке чугуна // Записки ИРТО и свод привилегий, выдаваемых по Департаменту торговли и мануфактур. 1867. Вып. 6. С. 331–336.

Беседа Л. Нобеля на заседании II отдела ИРТО 26 ноября 1867 г. под председательством И. А. Вышнеградского. Машинная формовка, с успехом примененная Нобелем на механическом заводе, обратила на себя особое внимание специалистов на Всероссийской выставке 1870 г.

Нобель Л. Э. О медленности развития механической промышленности в России // Журнал для акционеров. 1859. № 129. С. 1132–1133.

Для ускорения развития механической промышленности Л. Нобель предложил наложить умеренную пошлину на привоз машин и металлов из-за границы, что незначительно увеличит их стоимость, но позволит вкладывать эти средства в развитие отрасли. Необходимо также обучать молодых людей мастерству, создавая для них училища, из которых выйдут русские мастера с практическими навыками и теоретической подготовкой. Они сами смогут делать машины, которые не надо будет привозить из-за рубежа.

Нобель Л. Э. О своевременности введения метрической системы мер и весов в России // Записки ИРТО и свод привилегий, выдаваемых по Департаменту торговли и мануфактур. 1876. Вып. 4. С. 249–264.

Л. Нобель высказался за введение в России метрических мер и весов по французской системе. Он предложил создать комиссию для разработки и формулирования данного вопроса и ходатайствовать перед правительством о скорейшем введении метрической системы в торговле и промышленности. Сообщение Нобеля было встречено всеобщим сочувствием со стороны всех учреждений и ученых обществ. Проект введения метрических мер и весов в России был разработан и представлен правительству.

Нобель Л. Э. О том, возможно ли точно различать между собой железо, сталь и бессемеровский металл, и о важности этого вопроса для промышленности // Записки ИРТО и свод привилегий, выдаваемых по Департаменту торговли и мануфактур. 1876. Вып. 4. С. 267–284.

В связи с тем, что ввоз этих металлов значительно различался по тарифу, уже на таможне важно было различить их. Людвиг Нобель считал, что по внешним признакам это сделать очень сложно, а часть экспертов утверждала, что железо от стали легко отличить. Для дальнейшего решения поднятого Нобелем вопроса было решено создать комиссию.

Нобель Л. Э. Об образовании синдиката русских заводчиков для торговли иностранными машинами // Записки ИРТО и свод привилегий, выдаваемых по Департаменту торговли и мануфактур. 1876. Вып. 3. С. 203–219.

По мнению Л. Нобеля, цель создания синдиката заключалась в содействии развитию машиностроительного и горного дела в России. Объединив средства, можно будет образовать постоянную выставку машин и орудий новейших конструкций, что привело бы к привлечению внимания иностранных представителей машиностроительных заводов. Это принесло бы выгоду и для заводчиков, и для потребителей техники, производимой машиностроительными заводами.

Нобель Л. Э. Об успехах бессемерования на Урале // Записки ИРТО и свод привилегий, выдаваемых по Департаменту торговли и мануфактур. 1876. Вып. 1. С. 83–86.

Л. Нобель доложил о новейших на тот момент достижениях металлургии, одним из которых был бессемеровский способ получения стали.

Нобель Л. Э. Об успехах применения нефтяных остатков к топке печей без пульверизации // Всероссийская выставка. 1882. № 108.

Л. Нобель подробно разъяснил особенности своего изобретения, представленного на Всероссийской промышленной выставке. Изобретенные им колосники позволили в обыкновенной печи при естественной тяге сжигать мазут без дыма и копоти. Температура в печи способна подниматься до такой температуры, что куски обыкновенного железа, положенные в тигли, расплавлялись в жидкость, из которой можно делать отливки. Мазут может считаться горючим материалом, совершенно пригодным не только для топки паровых котлов, но и для металлургических операций, при плавке в отражательных печах, в тиглях и печах Сименса – Мартена.

Нобель Л. Э. Что делать с Бакинской нефтью // Бакинские известия. 1881. 15 марта (№ 21). С. 1–2; 19 марта (№ 22). С. 1.

Публикуется письмо Людвига Нобеля проф. Менделееву, который считал, что нефтяные заводы надо строить в России, а в Баку только добывать нефть, с чем Л. Нобель был совершенно не согласен. Он привел расчет стоимости керосина и смазочных масел в сравнении с данными Менделеева. Нобель считал, что наливная перевозка сырой нефти, ввиду содержания в ней летучих газообразных легко воспламеняющихся углеводородов, должна производиться с соблюдением бóльших мер предосторожности в сравнении с перевозкой керосина, и потому дешевле быть не может. Нобель призвал Менделеева согласиться с его расчетами.

2. Три поколения семьи нобель в россии

I поколение

Эммануил Нобель (1801–1872). В России прожил 22 года (1837–1859), женился в 1828 году на Каролине-Андриетте Альсель (1803–1889), прожившей в России 17 лет (1842–1859).

II поколение: дети Эммануила и Андриетты Нобель

1. Роберт Яльмар (Роберт Эммануилович) Нобель (1829–1896), в России прожил около 50 лет (1842–1859, 1864–1896), женился в 1860 году на Паулине Ленгрен (1840–1918).

2. Людвиг (Людвиг Эммануилович) Нобель (1831–1888), в России прожил 46 лет (1842–1888), женился в 1858 году на Мине Альсель (1832–1869); 2-й брак с Эдлой Констанцией Коллин (1848–1921).

3. Альфред Бернхард (1833–1896), в России прожил 17 лет (1842–1859).

4. Эмиль Оскар (1843–1864), родился в Санкт-Петербурге, в России прожил 16 лет (1843–1859).

III поколение

Дети Роберта и Паулины Нобель

1. Яльмар Эммануил Нобель (1863–1956).

2. Ингеборг София (1865–1939).

3. Людвиг Нобель (1868–1946).

Дети Людвига и Мины Нобель

1. Эммануил Нобель (1859–1932), родился в Санкт-Петербурге, в России прожил 59 лет (1859–1918), принял российское подданство.

2. Карл Нобель (1862–1893).

3. Анна Нобель-Шегрен (1866–1935).

Дети Людвига и Эдлы Нобель

1. Эстер Вильгельмина (Мина) Ольсен-Нобель (1873–1929).

2. Людвиг Альфред (Лулу) Нобель (1874–1935).

3. Ингрид Хильдегард Нобель-Альквист (1879–1929).

4. Марта Хелена Нобель-Олейникова (1881–1973).

5. Рольф Нобель (1882–1947).

6. Эмиль Вальдемар Людвиг Нобель (1885–1951).

7. Густав Оскар Людвиг (Йоста) Нобель (1886–1955).

Основные даты жизни и деятельности династии нобелей

1801, 24 марта – в Евле (Швеция) от брака Эммануила Нобеля-старшего (1757–1839) с Бритой-Катариной (Кайсой) Альберг (1770–1823) родился Эммануил Нобель-младший, отец будущих знаменитых сыновей: Роберта, Людвига и Альфреда Нобеля.

1815, июнь – Эммануил записался кают-юнгой на парусное судно «Фетида».

1819 – Эммануил поступил в начальную школу Королевской академии свободных искусств (Стокгольм).

1821 – Эммануил стал студентом Архитектурной и Механической школ в Стокгольме.

1825–1828 – Эммануил получил первые заказы на архитектурные проекты.

1827, лето – Эммануил Нобель женился на дочери счетовода Юнаса Андреаса Альселля – Каролине-Андриетте.

1828 – Эммануил получил патент сразу на несколько изобретений, в том числе на приспособление для глажки белья без утюга и механический рубанок («строгальную машину»).

1829, 4 августа – в Стокгольме родился Роберт Яльмар, старший сын Эммануила Нобеля. Роберт Яльмар станет одним из основателей российского нефтяного предприятия «Товарищество нефтяного производства братьев Нобель» («Бранобель»).

1830 – Эммануил Нобель выиграл торги на реализацию проекта по строительству в Стокгольме наплавного моста через пролив Скуру. В 1832 году мост был готов.

1831, 27 июля – в Стокгольме родился Людвиг, средний сын Эммануила Нобеля и Андриетты Альсель.

1832, 31 декабря – сгорел арендованный дом в Кнаперстаде, в котором со своей семьей проживал Эммануил Нобель.

1833, 21 октября – в Стокгольме в доме по адресу Норландсгатан, 9, в семье Эммануила Нобеля и Андриетты Альселль родился третий, самый знаменитый сын – Альфред Нобель.

1837, декабрь – Эммануил Нобель в поисках заработка отправляется в русскую Финляндию (город Або, нынешний Турку) и далее в Санкт-Петербург, где предлагает царскому правительству образцы сконструированных им сухопутных и морских мин. Андриетта остается в Стокгольме и переезжает с детьми в арендованный дом на Гумлегордсгатан, 18.

1838, октябрь. В Стокгольме в возрасте двух лет умирает единственная дочь Эммануила и Андриетты Генриетта. Судя по данным пасторского опроса населения на дому и регистрации, Генриетта родилась 24 сентября 1836 года.

Декабрь – после знакомства в Або с полковником русской армии Юханом Мунком Эммануил Нобель принимает решение ехать в Санкт-Петербург.

1840, октябрь – в Санкт-Петербурге на Малой Неве в присутствии генерала Шильдера прошли первые испытания самодельных подводных мин Эммануила Нобеля.

1841, 2 сентября – вслед за старшими братьями Альфред поступил в школу Святого Якоба в Стокгольме, где на протяжении года изучал шведское правописание, французский и немецкий языки, катехизис Лютера, географию, математику и библейскую историю.

17 октября – в Царском Селе успешно проведены испытания 20 ружей системы Эммануила Нобеля.

Октябрь – Роберт оставляет учебу в школе и записывается помощником стюарда на корабль, держащий курс в Южную Америку, где прослужит до лета 1843 года.

10 декабря – из 82 учеников своего школьного класса Альфред в числе трех лучших получает за экзамен оценки категории «А» – наивысшие баллы «по прилежанию, разумению и поведению».

1843, 26 февраля – Андриетта вместе с сыновьями Людвигом и Альфредом едет в Санкт-Петербург. Семья воссоединяется и обустраивается в доме на Литейном проспекте, 31 (в настоящее время Литейный проспект, 34).

Весна – совместно с инженером Николаем Огаревым Эммануил Нобель создает в Санкт-Петербурге механическую мастерскую «Привилегированная колесная фабрика Огарева и Нобеля».

29 октября – в Санкт-Петербурге Андриетта рожает четвертого сына – Эмиля Оскара. Последние двое детей Андриетты, мальчик Рольф и девочка Бетти умерли в раннем детстве.

Осень – Людвиг и Альфред берут в Санкт-Петербурге частные уроки иностранных языков (английский, русский, шведский) у юриста и магистра кадетского училища Ларса Бенедикта Сантессона. Роберт после длительного плавания по Северному морю приезжает к родителям и братьям в Санкт-Петербург.

1844, середина года – на фабрике «Огарев и Нобель» работают 28 человек, и основатели, получив 10-летний патент на изготовление колес из закаленного дерева, в одном здании фабрики запускают производство колес, а в другом – механический цех по изготовлению радиаторов водяного отопления, лестничных перил и железных оконных отливов.

1845, декабрь – Эммануил Нобель принимает решение переехать в соседний с фабрикой дом у Большой Невки. В этом доме (сегодня Петроградская набережная, 20) Альфреду предстояло прожить большую часть своего двадцатилетнего пребывания в России.

1846, осень – за успешные испытания противопехотных мин Николай I выделяет Эммануилу Нобелю премию в 100 тысяч рублей.

1849 – Альфред берет частные уроки химии у русского профессора Николая Зинина, возглавлявшего тогда химический институт при Медико-хирургической академии Санкт-Петербурга.

1850, сентябрь – Альфред влюбляется в Анну Дезри и в этот же год по настоянию отца и по рекомендации Н. Н. Зинина едет в Париж с целью изучения химии в лаборатории французского химика Теофиля-Жюля Пелуза.

1851, май – октябрь – в Лондоне состоялась первая Всемирная выставка «промышленных работ всех народов». Альфред и Людвиг приезжали туда посмотреть на мировые достижения в области промышленности.

1852, февраль – Альфред едет в США, где знакомится со шведским инженером Джоном Эрикссоном. Пишет стихотворение «Загадка».

Декабрь – фирма «Нобель и сыновья» подписывает с правительством России договор на изготовление паровых двигателей мощностью 500 л.с. для судов «Гангут», «Воля» и «Ретвизан».

1853, начало года – Н. А. Огарев продает партнеру принадлежащую ему половину завода, и Эммануил Нобель становится владельцем предприятия «Чугунолитейная и механическая мастерская Нобель и сыновья» (Nobel & Söner). С этих пор Роберт, Людвиг и Альфред развивали семейный бизнес. Эммануил Нобель награжден царской медалью «За усердие и мастерство».

Октябрь – начало Крымской войны.

1854, сентябрь – Альфред на курорте во Франценсбаде проходит «курс лечения водами и ваннами».

1855, январь – литейный завод «Нобель и сыновья» подписал контракт с русским Военным министерством на установку 1160 морских мин в водах вокруг города Або и крепости Свеаборг в Гельсингфорсе.

Лето – Людвиг работает над созданием паровых котлов. Роберт ставит вокруг Кронштадта 300 «мин Нобеля».

1856, февраль – после поражения России в Крымской войне военные заказы для завода «Нобель и сыновья» прекратились. Банкротство производства.

1857, июль – товарищество «Нобель и сыновья» преобразовано в акционерное общество «Сампсониевская механическая мануфактура».

1859, 10 июня – у Людвига и Вильгельмины (Мины) Альсель родился первый ребенок – старший сын Эммануил Людвигович.

Июль – Эммануил Нобель-старший с женой и сыном Эмилем навсегда покидает Россию и возвращается в Стокгольм. Осуществить ликвидацию семейного предприятия отец поручает Людвигу.

3 октября – Людвиг подписывает документы по ликвидации товарищества «Нобель и сыновья».

1861 – Роберт женился на Паулине Ленгрен и переехал в Гельсингфорс (ныне Хельсинки), где стал совладельцем магазина «Аврора».

1862, весна – Альфред Нобель на Карельском перешейке вступает в долю с капитаном Александром Фоком с целью развития производства чугунолитейного завода «Сумпула». Влюбляется в дочь капитана Ольгу Фок.

Октябрь – Людвиг Нобель берет в аренду помещения на Выборгской стороне под производство будущего завода «Людвиг Нобель» (современный адрес – Пироговская набережная, 19). Роберт Нобель уезжает в Швецию, желая обучаться пивоварению.

1863, 27 февраля – в Стокгольме в присутствии кронпринца Швеции Оскара Эммануил Нобель делает доклад о подводных минах перед членами закрытого общества «Друзья военного искусства».

Июль – Альфред возвращается в Стокгольм к отцу и разрабатывает способы взрывания нитроглицерина вместе с отцом и младшим братом Эмилем.

Октябрь – Альфред получает в Швеции свой первый патент на изобретение нового вида пороха.

1864, 3 сентября – в Геленборге (пригород Стокгольма) из-за ощибки при опытах с нитроглицерином происходит сильный взрыв, унесший жизни пятерых человек, среди которых был и двадцатилетний Эмиль Нобель.

14 октября – Альфред Нобель получает в Швеции «привилегию на право производить взрывчатую смесь, содержащую нитроглицерин», а также на свой «нобелевский запал».

1865, 6 января – Эммануила Нобеля разбил инсульт. До конца жизни он был ограничен в передвижении.

Лето – Альфред начинает строительство нитроглицеринового завода в Крюммеле (ныне пригород Гамбурга).

1866, апрель – Альфред едет в США для проведения экспериментов с нитроглицерином и для регистрации компании United States Blasting Oil Company («Американская компания взрывчатого масла»).

1867, 7 мая – Альфред получает в Великобритании патент (№ 1345) на способ приготовления динамита – вещества, содержащего от 30 до 70 % нитроглицерина в качестве наполнителя кизельгура.

19 сентября – динамит запатентован в Швеции, затем в Норвегии, США, Германии, что заложило основу индустрии взрывчатых веществ.

1868, 12 февраля – Шведская академия наук присудила Эммануилу и Альфреду Нобелям Леттерстедскую премию в тысячу риксдалеров. Престижная награда за оригинальные разработки в области науки, литературы искусства была вручена Эммануилу «за заслуги в области применения нитроглицерина в целом», а Альфреду – «особо за изобретение динамита».

Весна – Альфред едет в Великобританию для проведения опытных взрывов в Уэльсе, Шотландии и графстве Девоншир. Знакомится с пастором Чарльзом Лэсингемом Смитом.

1869 – во многих странах начинается производство динамита.

1870, весна – Людвиг выкупает в Петербурге завод Ишервуда, который он арендовал 8 лет.

Май – На Всероссийской выставке в Петербурге Роберт представлял завод «Людвиг Нобель».

Июль – началась Франко-прусская война, в которой динамит впервые использовался как начинка для бомб.

1871, осень – Роберту пожалован орден Святого Станислава 3-й степени.

1872, 3 сентября – смерть Эммануила Нобеля.

1873 – Роберт впервые едет на Кавказ и убеждается, что разработка российских нефтяных месторождений может дать большие перспективы для бизнеса. Альфред приобретает в Париже дом № 53 по авеню Малахоф (современный адрес – улица Раймона Пуанкаре, 59).

1874, март – Роберт приобретает нефтяной участок и завод у Льва де Бура.

1875 – Роберт приобретает нефтеперегонный завод и участок нефтеносной земли на острове Челекен.

11 февраля – Альфред дает в венскую газету объявление о поиске секретарши и домоправительницы. На объявление откликается австрийка по имени Берта Кински (в будущем Берта фон Зуттнер).

Весна – Альфред приглашен в Лондон на заседание Королевского общества искусств с докладом «О современных взрывчатых веществах». Доклад будет удостоен серебряной медали Британской академии, станет единственным опубликованным докладом Альфреда Нобеля. В этот же период Альфред делает свое третье открытие – желатинированный динамит.

Осень – за «особые труды по устройству в Ижевском оружейном заводе технической части» Людвиг Нобель награжден орденом Святой Анны II степени.

Конец августа – Альфред отправляется на воды в Баварию, откуда едет в Вену для знакомства с Бертой фон Зуттнер. Приглашает Берту переехать в Париж.

1876 – Роберт и Людвиг Нобели заканчивают в Баку строительство керосинового завода.

1877, январь – во Франции Альфред получает орден Почетного легиона.

Весна – Альфред Нобель знакомится с венской цветочницей Софи Гесс.

1878 – на оружейном заводе в Ижевске Людвиг Нобель строит для детей рабочих новое жилье и школу.

1879, май – июнь – основание в Баку крупной нефтедобывающей компании под названием «Товарищество нефтяного производства братьев Нобель» («Бранобель») с основным капиталом в три миллиона рублей.

1880 – Роберт тяжело заболел туберкулезом и переселился из России в Западную Европу. Во время визита в Париж полярного исследователя Адольфа Норденшёльда Альфред Нобель получил приглашение на банкет к французскому президенту. Период активной переписки Альфреда и Софи Гесс.

1881, весна – Альфред приобретает имение в пригороде Парижа (местечко Серван), где строит большую лабораторию для научных экспериментов.

1882 – на Всероссийской художественно-промышленной выставке в Москве «Товарищество нефтяного производства братьев Нобель» отмечено как «наиболее выдающееся по нефтяной промышленности».

Май – август – строительство поселка «Вилла Петролеа».

1883, февраль – Альфред едет в Петербург обсудить с Людвигом стратегию развития «Бранобеля».

Июнь – Альфред избран в правление «Бранобеля» в качестве одного из директоров.

1884, апрель – Альфред был избран членом Королевской шведской академии наук. Осенью того же года Людвиг открывает в Баку коттеджный поселок Вилла Петролеа.

1886, октябрь – объединение всех компаний Альфреда в Нобелевский трест (Nobel Dynamite Trust).

1887 – изобретение нитроглицеринового бездымного пороха – баллистита.

1888, 12 апреля – после смерти Людвига Нобеля его старший сын Эммануил в неполные 28 лет стал во главе компании «Бранобель».

9 октября – император Александр III во время осмотра Апшеронского полуострова посещает промыслы «Бранобеля».

1889 – Русское техническое общество и «Товарищество нефтяного производства братьев Нобель» учредили золотую медаль и премию имени Людвига Эммануиловича Нобеля, которая вручалась до 1917 года.

Октябрь – на Всемирной выставке в Париже «Товарищество нефтяного производства братьев Нобель», единственное среди российских предприятий, удостоено сразу двух высших наград – Гран-при по классу № 41 «Горное дело и металлургия» и по классу № 45 «Химические и фармацевтические продукты».

1891, апрель – Альфред Нобель приобрел виллу в Сан-Ремо (Италия), куда переводит свою лабораторию из Парижа. В настоящее время в этом доме по улице Феличе Кавальотти открыт музей Альфреда Нобеля.

1892, август – в большом зале ратуши в Берне (Швейцария) Альфред вместе с Бертой фон Зуттнер принимает участие в Конгрессе мира.

1893 – Альфред принимает на работу Рагнара Сульмана, которому поручит после своей смерти совместно со вторым душеприказчиком Рудольфом Лильеквистом исполнить завещание.

Октябрь – на Всемирной выставке в Чикаго «Бранобель» удостоят почетного диплома и бронзовой медали.

1894 – Альфред Нобель приобрел оружейный завод в Бофорсе (Швеция).

1895, зима – у Альфреда Нобеля впервые появились сжимающие боли за грудиной (грудная жаба). Итальянские врачи рекомендуют курортное лечение, постельный режим и прием нитроглицерина.

1895, 27 ноября – в Париже в Шведско-норвежском клубе Альфред Нобель составляет свое третье завещание, согласно которому бо́льшая часть его состояния должна быть переведена в ценные бумаги, на проценты от которых ежегодно будут присуждаться премии в области физики, химии, литературы и дела служения миру.

1896, 7 августа – скончался Роберт Нобель.

Лето – Альфред пишет драму «Немезида». Впервые драма будет опубликована на шведском языке зимой 1897 года в парижском издательстве «Шамро э Ренуар» в количестве всего 100 экземпляров.

10 декабря – на вилле в Сан-Ремо от кровоизлияния в мозг умирает Альфред Нобель. В момент ухода из жизни с ним не оказалось никого из родных и близких. День смерти Альфреда считается датой основания Нобелевского фонда, хотя официальный статус фонд приобрел лишь после того, как 29 июня 1900 года его утвердил король Швеции.

29 декабря – тело Альфреда Нобеля кремировали и похоронили в семейной могиле на стокгольмском Северном кладбище рядом с родителями, Робертом и Эмилем.

1898, 14 февраля – в берлинской гостинице «Палас-отель» состоялась встреча Эммануила Нобеля и Рудольфа Дизеля. За 800 тысяч марок Дизель уступил свои патентные права на изобретение акционерному обществу «Русский дизель».

1899 – на фабрике «Людвиг Нобель» началось производство двигателей внутреннего сгорания конструкции Рудольфа Дизеля сразу трех типов: стационарного, быстроходного и судового. С 1910 года стал выпускаться четвертый тип – реверсивный двигатель.

1900, лето – официальное основание Нобелевского фонда в Стокгольме по адресу Норландсгатан, 6, – в 50 метрах от дома, где родился Альфред Нобель.

1901 – первое присуждение Нобелевских премий в Швеции и Норвегии.

1904 – при Бакинском отделении Русского технического общества учреждена премия имени Эммануила Нобеля.

1908 – по случаю своего трехсотлетия Национальный банк Швеции учредил премию за достижения в экономических науках. Вручать премию банк поручил Нобелевскому фонду.

1991, 21 октября – по инициативе Нобелевского фонда и Международного фонда истории науки, в Санкт-Петербурге у дома на Петроградской набережной, 24, был открыт памятник Альфреду Нобелю «Древо жизни» по проекту архитектора В. Жуйкова, выполненный скульпторами С. Ю. Алиповым и П. О. Шевченко.

Краткая библиография

Аландер Д. С. Альфред Нобель: от нищеты до Нобелевской премии / Отв. ред. А.И. Мелуа; пер. со швед. А. Савицкой. СПб., 2009.

Арская Л. П. Нобели – приемные дети России. М., 1994.

Аршинова С. Ф., Бабаев М. А., Левченко В. И. Сульман Рагнар: помощник шведского изобретателя Альфреда Нобеля // Секретарское дело. 2008. № 4. С. 28–35.

Гамсун К. В сказочном царстве. Путевые заметки. Статьи. Письма. / Сост. Э. Панкратовой; вступ. слово В. Иванова; послесл. Э. Панкратовой, А. Сергеева. М., 1993.

Документы жизни и деятельности семьи Нобель, 1801–1932 = Documents of life and activity of the Nobel family, 1801–1932: [сб. док. и коммент. к ним на рус. и англ. яз.] / Под ред. проф. А. И. Мелуа. Т. 1—18. СПб., 2009–2015.

«Дорогая Баронесса и Друг… Дорогой месье и друг…»: переписка Альфреда Нобеля с Бертой фон Зуттнер» / Под ред. Э. Бидерманн; пер. с нем., фр. и англ. В. А. Федорова и В. М. Тютюнника; под ред. В. М. Тютюнника. Тамбов, 2019.

Дьяконов Ю. П. Эммануил Нобель – пионер пиротехнических подводных мин в России (1801–1872 гг. СПб., 2009.

Дьяконова И. А. Нобелевская корпорация в России. М., 1980.

Дьяконова И. А. Э. Нобель и дизелестроение в России // Монополии и экономическая политика царизма в конце XIX – начале XX в.: к проблеме ист. предпосылок Великой Окт. соц. революции: сб. ст. Л., 1987.

Зеленин К. Н. Николай Зинин и Альфред Нобель // Вестник Военно-медицинской академии. 2002. № 1.

Иммануэль и Альфред Нобели в Санкт-Петербурге // Нобелевские премии по физике 1901–2004. Т. 1. СПб., 2005.

Карлберг И. Альфред Нобель: Биография человека, который изменил мир. М., 2022.

Красногоров В. Подражающие молниям. М., 1977.

Лекции и речи лауреатов Нобелевских премий в русских переводах: 1901–2002: биобиблиогр. указ. / СПбНЦ РАН; БАН; сост.: Н. В. Бекжанова, С. Б. Середа, Н. А. Сидоренко; отв. ред. В. П. Леонов. СПб., 2003.

Логинов Д. Самый богатый бродяга Европы // Смена. 2008. № 7.

Маннергейм К. Г. Э. Мемуары. М., 1999.

Марков Е. Л. Россия в Средней Азии: очерки путешествия по Закавказью, Туркмении, Бухаре, Самарканд., Ташкент. и Ферган. обл., Каспийскому морю и Волге. Ч. 1–6. СПб., 1901.

Марков Е. Л. Россия в Средней Азии // Царицын в путевых записках, дневниках и мемуарах современников (конец XVI в. – 1917 г.) Волгоград, 2005.

Механический завод Людвиг Нобель, 1862–1912. СПб., [1912].

Матвейчук А. А. Нефтяная промышленность России на Всемирных выставках в XIX веке // Нефтяное хозяйство. 1997. № 3.

Матвейчук А. А. Последний русский Нобель // Экономический журнал. 2005. № 9.

Матвейчук А. А., Фукс И. Г. Истоки российской нефти: ист. очерки. М., 2008.

Мелуа А. И., Окрепилов В. В. Альфред Нобель в Санкт-Петербурге. СПб., 2006.

Надеждин Н. Я. Альфред Нобель: «Господин “Динамит”». М., 2010.

Нобель А. Б. Немезида: трагедия в 4 действиях / Пер. с эсперанто Н. В. Крюкова под ред. В. М. Тютюнника. Тамбов, 2010.

Нобель-Олейникова М. Х. Нобели. История моей семьи: династия ученых, инженеров, предпринимателей. Пер. с шведского А. Лавруши. М., 2020.

Осбринк Б. Империя Нобелей: история о знаменитых шведах, бакин. нефти и революции в России / Пер. с шведского Т. Доброницкой. М., 2003.

Першке С., Першке Л. Русская нефтяная промышленность, ее развитие и современное положение в статистических данных. Тифлис, 1913.

Правила для рабочих машинного, литейного и оружейного завода «Людвиг Нобель». СПб.,1879.

Празднование двадцатипятилетия «Товарищества нефтяного производства братьев Нобель», (1879–1904). СПб, 1905.

Руддер О. Альфред Нобель. Ростов-на-Дону, 1997. С. 25–26.

Сергеев А. Ф., Рябой В. И. Нобели. Между миром и войной. СПб., 2011.

Сергеев А. Ф., Рябой В. И. Нобели для России, Россия для Нобелей: ист. очерк. Ярославль, 2003.

Сульман Р. Завещание Альфреда Нобеля: история Нобелевских премий // Пер. с англ. М. 1993.

Тютюнник В. М. Альфред Нобель и Нобелевские премии: биобиблиогр. указ. Тамбов, 1988.

Устав Общества потребителей служащих и рабочих Совета съезда нефтепромышленников и Товарищества братьев Нобель, живущих в Балахано-Сабунчинском районе Бакинской губернии и уезда. Баку, 1911.

Фрэнгсмюр Т. Альфред Нобель / Пер. с шведского Н. Хассо. Стокгольм, 2002.

Фукс И. Г., Матвейчук А. А. Иллюстрированные очерки по истории российского нефтегазового дела. Ч. 1–2. М., 2002.

Чернов А. С. Нобели: взгляд из старого Тамбова / Под ред. и с предисл. В. М. Тютюнника. Тамбов, 2005.

Чумаков В. Ю. Нобели: изобретатели и промышленники. В кн.: Чумаков В. Ю. Русский капитал: от Демидовых до Нобелей. М., 2008.

Шведы на берегах Невы = Svenskarna vid Nevans strander: сб. ст. / Пер. с швед. Н. Дерябина, сост. А. Кобак и др. Стокгольм, 1998.

Янгфельдт Б. Нобели в России. М., 2022.

Янгфельдт Б. От варягов до Нобеля: шведы на берегах Невы / Пер. с швед. Ю. Н. Беспятых. М., 2010.

Янгфельдт Б. Шведские пути в Санкт-Петербург: главы из истории о шведах на берегах Невы / Пер. с шведского Ю. Н. Беспятых. СПб, 2003.

Примечания

1

К Рождеству 1841 года в Стокгольме было аномально тепло, местами даже распустились почки на кустах сирени.

2

Карл XVI Густав взошел на престол 15 сентября 1973 года после смерти своего деда, короля Густава VI Адольфа и сейчас является самым долгоправящим монархом в истории Швеции. Ежегодно король Швеции лично вручает Нобелевские премии, и 10 декабря 2023 года Карл XVI Густав в зале Стокгольмской филармонии в очередной раз вручил лауреатам Нобелевские премии по медицине, физике, химии, литературе и экономике.

3

По-русски его имя (по-щведски Immanuel) приводится в разных вариантах – Эммануил, Иммануил, Эмануэль и др. Здесь используется имя, под которым Нобель-старший был известен в годы жизни в России.

4

Сельма Лагерлеф (1858–1940) – великая шведская писательница. Она первой из женщин мира и первой из соотечественников Альфреда Нобеля получила литературную премию его имени.

5

Юхан Клоппер (1670–1734) – шведский художник-портретист, рисовальщик и иллюстратор. Создал портреты Улофа Рудбека-младшего, священника Николауса Брауна, шведского барона Габриэля Фалькенберга и др.

6

Карлстад (Karlstad) – город в Швеции, центр лена Вермланд и одноименной коммуны. В настоящее время это 18-й по величине город Швеции с населением около 85 тысяч человек.

7

Нобель-Олейникова М. Х. Нобели. История моей семьи: династия ученых, инженеров, предпринимателей. М., 2020. С. 31.

8

До 1855 года шведский риксдалер был равен 48 скиллингам, а потом, после введения метрической системы, – 100 эре. В 1873 году риксдалер сменила крона.

9

Нобель-Олейникова М. Х. Указ. соч. С 33.

10

Русерсбергский замок (швед. Rosersbergs slott) расположен на берегу озера Меларен, на окраине Стокгольма, и был построен в 1630-х годах семьей Оксеншерна. Спустя полтора века Русерсберг стал королевским дворцом, когда в 1762 году государство передало его герцогу Карлу (будущему королю Карлу XIII), младшему брату короля Густава III.

11

Карлберг И. Альфред Нобель: Биография человека, который изменил мир. М., 2022. С. 22.

12

Карлберг И. Указ. соч. С. 25.

13

Первая шведская фабрика по производству каучуковой резины была основана в Стокгольме в 1830 году. Впервые в мире такую фабрику построили в Англии в 1820 году, и вскоре новые продукты – макинтоши (названные по имени своего создателя Чарльза Макинтоша), галоши и стирательные резинки – стали завоевывать рынок.

14

Кристофер Хьюз (1786–1849) – американский капитан артиллерии, адвокат и дипломат, занимавший пост временного поверенного в делах в Швеции и Нидерландах в 1820—1830-х годах.

15

Ларс Габриэль фон Хартман (1789–1859) – действительный тайный советник, заместитель председателя экономического отделения Сената Финляндии, член Государственного совета Российской империи.

16

Малала Юсуфзай (род. 1997) – пакистанская защитница прав женщин и девочек на получение образования. В 2012 году тяжело ранена в результате покушения, в 2013-м номинирована на Нобелевскую премию мира, которую получила в следующем году вместе с индийскими правозащитниками Каилашем Сатиарти и Шатрудханом Пракашем.

17

Наравне с государствами (фр.).

18

Карлберг И. Указ. соч. С. 42.

19

Карлберг И. Указ. соч. С. 42.

20

Николай Александрович Огарев (1811–1867) – военный деятель, генерал-лейтенант (1857), ответственный за разработку новых артиллерийских систем.

21

Карлберг И. Указ. соч. С. 56.

22

Это было прежде всего в его интересах, так как во время испытаний мин Нобель самолично должен был вставлять и изымать запалы, доказывая их безопасность.

23

https://allmines.net/catalog/russia/XIX/kopo

24

https://memo-randum.net/katalog/interesnye-stati/udarnye-ruzhya-sistemy-immanuelya-nobelya-iz-istorii-ispytaniy-eksperimentalnogo-udarnogo-oruzhiya-v

25

https://memo-randum.net/katalog/interesnye-stati/udarnye-ruzhya-sistemy-immanuelya-nobelya-iz-istorii-ispytaniy-eksperimentalnogo-udarnogo-oruzhiya-v

26

Янгфельдт Б. Нобели в России. М., 2022. С. 59.

27

Руддер О. Альфред Нобель. Ростов-на-Дону, 1997. С. 25–26.

28

Арская Л. П. Нобели – приемные дети России. М., 1994. С. 5.

29

Магистерская работа Зинина была посвящена выдающемуся шведскому химику Якобу Берцелиусу (1779–1848). Это сыграло определенную роль при налаживании сотрудничества Зинина с семейством Нобелей в России, особенно в обучении химии Альфреда и Роберта.

30

В 1846 году в мире появилось сразу два новых взрывчатых вещества гораздо мощнее пороха. Первое – это пироксилин, изобретенный в Германии химиком Кристианом Шенбейном. Второе – пироглицерин, позже переименованный в нитроглицерин, он был изготовлен итальянцем Асканио Собреро в лаборатории Пелуза во Франции.

31

Янгфельдт Б. Нобели в России. С. 54.

32

Карлберг И. Указ. соч. С. 119.

33

На памятнике Роберту Нобелю на Северном кладбище Стокгольма высечено: «Роберт Нобель. Основатель “Товарищества братьев Нобель” в Баку».

34

Ишервуд Джон (1845–1865) – подданный Великобритании, купец и механик, проживавший в Санкт-Петербурге. Вместе с сыном основал чугунолитейный завод на набережной Большой Невки, ставший впоследствии основой машиностроительного завода «Людвиг Нобель».

35

По традиции многих европейских стран нижний этаж считается служебным, а далее следует первый.

36

По-шведски «эльф» (alf) пишется так же, как сокращенная форма имени Альфред.

37

Официальное название – «Машинный, литейный и оружейный завод “Людвиг Нобель”».

38

Достаточно вспомнить о его конфликте с отцом по поводу нитроглицерина. Это столкновение запало в душу Альфреда настолько глубоко, что на протяжении всей своей жизни он старался всячески уклоняться от делового сотрудничества с членами своей семьи.

39

За период с 1866 по 1878 год «Людвиг Нобель» изготовил 8000 штук стальных бронещитов.

40

Нобель Л. Э. О причинах застоя в нашей механической и железной промышленности // Записки Императорского Русского технического общества. 1875. Вып. 1. С. 56.

41

Правила для рабочих машинного, литейного и оружейного завода Людвиг Нобель. СПб,1879. С. 2.

42

Нобель Л. Э. О причинах застоя в нашей механической и железной промышленности. С. 63.

43

После смерти В. С. Барановского предприятие перешло к его вдове Наталье Рафаиловне и сыну Павлу. В 1912 году предприятие было преобразовано в «Акционерное общество механических, гильзовых и трубочных заводов П. В. Барановского» с уставным капиталом пять миллионов рублей.

44

Однако впоследствии система акцизов стала создавать препятствия для развития нефтеобрабатывающей промышленности, и Д. И. Менделеев пришел к выводу о необходимости ее отмены. Во многом благодаря усилиям ученого в 1876 году была создана специальная комиссия для рассмотрения вопроса «О проекте акциза на нефть и развитии нефтяной промышленности».

45

Несмотря на бурное развитие российской промышленности в эти годы, машины и оборудование по-прежнему большей частью ввозились из-за рубежа. Например, из 16 паровозов, обслуживавших первую в России железную дорогу между Петербургом и Царским Селом, только два были построены в России.

46

25-летие Товарищества нефтяного производства Бр. Нобель. М., 1904. С. 6.

47

В официальных документах Людвиг Нобель свою фамилию нередко писал по-русски, но с латинской буквы. Это не было непризнанием русского написания или стремлением показать себя иностранцем – тогда в России так писали многие.

48

Гамсун К. В сказочном царстве. Переживания и мечты во время путешествия по Кавказу. М., 1993. С. 76.

49

Гамсун К. В сказочном царстве. Переживания и мечты во время путешествия по Кавказу. М., 1993. С. 78.

50

Завод стоял в Черном городе, недалеко от морского побережья и запланированной станции железной дороги между Баку и портовым городом Поти в Грузии, которая по завершении строительства откроет путь для экспорта нефти в Западную Европу.

51

При разработке нефтяных месторождений Нобели сразу сделали ставку на развитие машинного бурения. В апреле 1876 года первую скважину на Сабунчинской площади в Баку под руководством Роберта Нобеля пробурили вручную, а уже в 1878-м строительство велось только с помощью механизмов.

52

Герман Фраш (1851–1914) – американский химик немецкого происхождения, горный инженер и изобретатель. Наиболее известен работой с нефтью и серой.

53

Пароход назвали в честь пророка огнепоклонников Зороастра (Заратуштры). Биографы сходятся во мнении, что предложил такое название сам Людвиг, который интересовался зороастрийскими верованиями, что для европейцев той эпохи было одним из веяний времени.

54

Людвиг Нобель первым в мире заказал судно из бессемеровской стали. В ноябре 1877 года он обратился к подрядчику, который впоследствии поставит товариществу братьев Нобель много судов, изготовленных на Линдхольменской верфи в Норчёпинге.

55

Вероятно, эти названия тоже выдумал Людвиг – характерно, что кроме древних мыслителей среди них были имена Чарльза Дарвина и шведского геолога и полярного путешественника Адольфа Эрика Норденшёльда (1832–1901).

56

Елин Иван Иванович (1869–1933) – русский и советский инженер-технолог, специалист в области переработки нефти. Один из создателей кубовой нефтеперегонной батареи Шухова – Елина, профессор Московской горной академии. С 1911 года работал в «Товариществе братьев Нобель», с августа 1918 года – в Главном нефтяном комитете ВСНХ, где заведовал отделом нефтепереработки.

57

28 декабря 1886 года Департамент торговли и мануфактур выдал «Товариществу братьев Нобель» привилегию № 11236 на 10 лет «на куб усовершенствованной системы для дробной и непрерывной перегонки нефти». В этой работе наряду с Людвигом Нобелем активное участие приняли его инженеры Карл Хагелин, Артур Леснер и Яльмар Круселль.

58

На Всемирную выставку в Филадельфии 1876 года русское правительство послало и Дмитрия Менделеева. Заодно он изучил нефтяные месторождения и трубопроводы в Пенсильвании, взял образцы для анализов и описал в своем отчете, как в Америке очищают нефть с помощью серной кислоты. Весьма вероятно, что Менделеев встречался с Людвигом Нобелем в Санкт-Петербурге в ИРТО и они обсуждали будущее нефтяной промышленности.

59

Эрик Бергенгрен (1900–1977) – шведский писатель и биограф Альфреда Нобеля, обнаруживший в 1959 году рукописные мемуары отца Альфреда Иммануила.

60

Туре Фрэнгсмюр – шведский писатель, лектор, автор монографии об Альфреде Нобеле. Профессор, первый директор шведского Центра истории науки (Centrum för vetenskapshistoria), созданного в 1988 году как подразделение Шведской академии.

61

Сульман Р. Завещание Альфреда Нобеля. История Нобелевских премий. М., 1993. С. 85–86.

62

Сульман Р. Завещание Альфреда Нобеля. История Нобелевских премий. М., 1993. С. 86–87.

63

Ныне Братислава.

64

Из стихотворения Виктора Гюго «Шесть тысяч лет…» в переводе на русский язык Льва Пеньковского.

65

Карлберг И. Указ. соч. С. 341.

66

Семья Роберта к этому времени состояла из четырех детей: мальчиков Яльмара (р. 1863), Ингеборга (р. 1865), Людвига (р. 1868) и девочки Тиры (р. 1873).

67

Имение Йето (Geta) располагалось на берегу залива Балтийского моря, недалеко от города Норрчепинг.

68

Супруга Густава Тернудда умерла родами еще в 1875 году, поэтому пятеро сирот школьного возраста остались в Выборге на попечении его племянницы Мод Альсениус.

69

Этот турецкий город был присоединен к России по договору с Османской империей в 1878 году.

70

Михаил Яковлевич Белямин (1831–1908) – инженер-технолог, петербургский купец. Стал одним из десяти учредителей товарищества, внеся паевой взнос 25 тысяч рублей (менее 1 процента капитала компании). Людвиг Нобель поручил ему составление устава товарищества. При его содействии был организован сбыт нефтепродуктов «Бранобеля». По всей Волге под контролем Белямина были устроены наливные станции для снабжения топливом волжского пароходства и отпуска продуктов по железным дорогам. Кроме этого, он участвовал в усовершенствовании конструкции нефтеналивных вагонов и резервуаров для хранения нефти и керосина.

71

Ивар Лагерваль (1845–1927) – доктор философии, руководитель финансового отдела товарищества «Бранобель». В 1887 году стал членом правления «Бранобеля».

72

Иво Андрич (1892–1975) – югославский писатель и дипломат. В 1961 году ему была присуждена Нобелевская премия по литературе «за силу эпического дарования, позволившего во всей полноте раскрыть человеческие судьбы и проблемы, связанные с историей его страны».

73

Эдельгард Бидерман – немецкая исследовательница, редактор и составитель немецкого издания книги, вышедшей по-русски под названием «Дорогая Баронесса и Друг… Дорогой месье и друг: переписка Альфреда Нобеля с Бертой фон Зуттнер» (Тамбов, 2019).

74

Карлберг И. Указ. соч. С. 373–374.

75

Карлберг И. Указ. соч. С. 377.

76

Шамиль Сейфулла оглы Фатуллаев-Фигаров (1928–2015) – азербайджанский архитектор, историк архитектуры, академик Национальной академии наук Азербайджана. Автор множества книг и статей, посвященных памятникам старины и национальным архитектурным традициям.

77

В этот торжественный день Людвиг Нобель призвал всех к необходимости сплочения общих усилий и предложил девиз «Стремление к взаимной выгоде». В этот же день он отправил брату телеграмму: «Цвет нефтепромышленности, собравшийся на закладку нового поселка для служащих, шлет Роберту Нобелю, который заложил основы Товарищества, свой нижайший и сердечнейший поклон!»

78

Саженцы и деревья выписывались из питомников Грузии, России, Франции, Италии, Турции.

79

Ленкоранский уезд с центром в городе Ленкорань (ныне Лянкеран) был самым южным в Бакинской губернии, гранича на юге и западе с Персией.

80

Яльмар Круссель (1856–1919), незаконнорожденный сын и первенец Людвига Нобеля от Анны Линдаль. Работал сначала в Санкт-Петербурге, в 1890–1892 годах был инженером-технологом в Баку. До 1916 года возглавлял технический отдел «Бранобеля». Женился на Сигрид Мелльгрен, племяннице Эдлы Нобель.

81

31 октября 1893 года в клубном помещении «Виллы Петролеа» состоялись первые чтения, которые за все время своего существования оправдали свое название «народных». Желающих доставляли бесплатно туда и обратно на паровом баркасе «Баку» с Петровской набережной и высаживали в центре «Виллы».

82

Карлберг И. Указ. соч. С. 482.

83

Воле Шойинка (род. 1934) – нигерийский писатель, драматург, поэт. Стихи пишет на йоруба, прозу и драмы – на английском языке. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1986 года «за создание театра огромной культурной перспективы и поэзии».

84

Карлберг И. Указ соч. С. 498.

85

Карлберг И. Указ. соч. С. 508–509.

86

На Всемирной Парижской выставке 1889 года «Товарищество нефтяного производства братьев Нобель» (единственное среди российских предприятий) было удостоено сразу двух Гран-при – по классу № 41 «Горное дело и металлургия» и по классу № 45 «Химические и фармацевтические продукты».

87

Яльмар Шёгрен (1856–1922) – шведский геолог, в 1885–1889 годах работал в «Товариществе братьев Нобель». После свадьбы Анна и Яльмар, у которых не было своих детей, удочерили Марту Ингеборг Элизабет.

88

Ханс Ольсен (1859–1951) – норвежский бизнесмен. C 1894 по 1908 год заведовал внутренней и внешней торговлей в «Товариществе братьев Нобель». B преклонном возрасте стал антропософом. Женился на дочери Людвига Мине (Вильгельмине) Нобель. У них было трое детей – Альф, Эдла и Лейф.

89

Эдвин Иванович Бергрот (1836–1917) – финский инженер, с 1884 года управляющий Бакинским отделом товарищества «Бранобель». Навел образцовый порядок в заводском хозяйстве, построил первый в Баку завод по изготовлению бензина.

90

Степан Осипович Гулишамбаров (1849–1915) – экономист, журналист, инженер, тайный советник. Автор множества статей и монографий о нефтяной промышленности России и других стран.

91

Сульман Р. Завещание Альфреда Нобеля. С. 76.

92

Во время Первой мировой войны Натана Седерблума сделало известным его христианское движение за мир. В 1914 году он стал архиепископом Уппсалы, главой шведской церкви, а в 1921-м был избран в Шведскую академию. В награду за заслуги в достижении мира через религиозное объединение Сёдерблум в 1930 году получил Нобелевскую премию мира. Умер он в 1931 году.

93

Сульман Р. Указ. соч. С. 41–42.

94

Сульман Р. Указ. соч. С. 85.

95

Сульман Р. Указ. соч. С. 91.

96

Сульман Р. Указ. соч. С. 95—96

97

Карлберг И. Указ. соч. С. 539–541.

98

Эли Визель (1928–2016) американский и французский писатель еврейского происхождения, борец за права человека, журналист, общественный деятель. Лауреат Нобелевской премии мира 1986 года «за приверженность тематике, посвященной страданиям еврейского народа, жертвам нацизма».

99

Сванте Август Аррениус (1859–1927) – шведский физикохимик, автор теории электролитической диссоциации. В 1903 году стал первым шведским ученым, получившим Нобелевскую премию по химии «как факт признания особого значения его теории электролитической диссоциации для развития химии». В 1905 году был назначен директором Физико-химического Нобелевского института в Стокгольме и оставался на этом посту до конца жизни.

100

С 1901 года Нобелевская премия не присуждалась больше 50 раз. Основная часть неприсужденных премий приходится на годы Первой (1914–1918) и Второй (1939–1945) мировых войн. В уставе Нобелевскго фонда говорится, что если «ни одна из работ не обладает достаточной важностью, призовые деньги должны быть отложены до следующего года. Если и во второй год подряд не будет достойных открытий, то средства поступают в распоряжение фонда». В 2020 году вручение Нобелевских премий отменили из-за пандемии коронавируса. Лауреатам вручили награды на «домашней территории», а сама церемония транслировалась онлайн.

101

Луис Федерико Лелуар (1906–1987) аргентинский биохимик, первый испаноговорящий лауреат Нобелевской премии по химии, присужденной в 1970 году «за открытие первого сахарного нуклеотида и изучение его функций в превращении сахара и в биосинтезе сложных углеводов».

102

В 1943 году Дьердь де Хевеши (1885–1966) стал нобелевским лауреатом по химии «за работу по использованию изотопов в качестве меченых атомов при изучении химических процессов».

103

В воскресенье 7 января 1962 года по дороге из Москвы в Дубну Ландау попал в аварию вместе с физиком Владимиром Судаковым (он сидел за рулем «Волги») и его женой Верой. Состояние Льва Давидовича было тяжелейшим: черепно-мозговая травма, сдавление грудной клетки, переломы семи ребер и костей таза, потеря крови. Благодаря оперативному прибытию «скорой помощи» жизнь гения была спасена, но последние шесть лет своей жизни он провел вне науки.

104

Среди тех кандидатов, кто был выдвинут в 1901 году на получение Нобелевской премии по литературе, – французский писатель Эмиль Золя, французский драматург-романтик Эдмон Ростан, польский писатель Генрик Сенкевич (станет лауреатом в 1905 году), французский писатель Рене Валлери-Радо, французский литературовед Луи Дюкро, венгерский педагог и гуманист Ференц Кемени, публицист, литературовед и психолог, родившийся в Могилевской губернии Российской империи, но переехавший во Францию Осип Лурье (был номинирован за книгу «Философия Толстого»), французский писатель-теолог Поль Сабатье. швейцарец Шарль Боржо за книгу об истории Женевского университета, провансальский поэт Фредерик Мистраль (станет лауреатом в 1904 году), испанский поэт Гаспар Нуньес де Арсе, итальянский писатель Антонио Фогаццаро, немецкая писательница Мальвида фон Мейзенбург.

105

Маннергейм К. Г. Э. Мемуары. М., 1999. С. 72–76.

106

ASEA (шведская аббревиатура Allmänna Svenska Elektriska Aktiebolaget, Всеобщая шведская электрическая акционерная компания) – крупное шведское предприятие по произвдству электротехнических трамваев, машин, электровозов.

107

По документам института стоимость строительства клиники факультетской хирургии составила 350 тысяч рублей.

108

Хирургический архив Вельяминова. 1917. Т. 33. Кн. 1–3. С. 255–262.

109

Русский врач. 1916. № 41. С. 976–981; № 43. С. 1017–1025.

110

Русский врач. 1916. № 3. С. 60–62.

111

Пг., 1916.

112

Медицинское обозрение Спримона, издаваемое Обществом русских врачей в Москве / под ред. Е. И. Марциновского. 1917. Т. 87, № 3–4. С. 206.

113

В 1904 году Фредерик Мистраль был удостоен Нобелевской премии по литературе вместе с испанским поэтом и драматургом Хосе Эчегарай-и-Эйсагирре «в знак признания свежей оригинальности и подлинной вдохновенности его поэтических произведений, которые правдиво отражают пейзажи и истинный дух своего народа, а также за его выдающийся труд по провансальской филологии».

114

Цитируется (выборочно) по изданию: Документы жизни и деятельности семьи Нобель, 1801–1932 – Documents of life and activity of the Nobel family, 1801–1932. СПб., 2013. Т. 12. С. 23–31.

Content

Федор Константинов, Петр Люкимсон
Братья Нобели
История одной шведской семьи

Вместо предисловия

Часть первая Кровь – великое дело

Глава первая Из грязи в князи

Глава вторая Отец семейства

Глава третья Умом Россию не понять…

Глава четвертая Создатель мин

Глава пятая Здравствуй, оружие!

Глава шестая Снова вместе

Глава седьмая Человек-локомотив

Глава восьмая Страдания юного Альфреда

Глава девятая На войне как на войне

Глава десятая Плывем ва-банк

Часть вторая Продвижение в мире

Глава первая Отец и дети

Глава вторая Укрощение «гремучего дьявола»

Глава третья Бремя больших ожиданий

Глава четвертая Динамит начинается

Глава пятая Кому война, а кому мать родная

Часть третья Бизнес по-братски

Глава первая Одинокий джентльмен в поисках любви

Глава вторая Людвиг и Роберт

Глава третья Крепкий орешник

Глава четвертая Товарищи и товарищество

Глава пятая Новое детище «отца динамита»

Глава шестая «Папик»

Глава седьмая Страдания неюного Вертера

Часть четвертая Нобелевские миллионы

Глава первая Ведь были ж схватки боевые…

Глава вторая Альфред – спокойный среди бурь

Глава третья Между Софи и Бертой

Глава четвертая В поисках огня без дыма

Глава пятая Хождение по душевным мукам

Глава шестая Рай за черным городом

Глава седьмая Начни сначала

Глава восьмая На ниве мира, на полях войны

Глава девятая Переломный возраст

Глава десятая Личное и общественное

Глава одиннадцатая Молодой человек преклонного возраста

Глава двенадцатая Тем временем в России

Глава тринадцатая Закат титанов

Часть пятая Жизнь после жизни

Глава первая Странности начинаются

Глава вторая Миссия выполнима

Глава третья Победа

Глава четвертая За кулисами главной премии мира

Глава пятая «Я согласен на медаль»

Глава шестая Гибель империи

Послесловие

Приложения

1. Избранные публикации братьев Нобелей

2. Три поколения семьи нобель в россии

Основные даты жизни и деятельности династии нобелей

Краткая библиография

Примечания