Константин Криптон

Осада Ленинграда

«Один из моих бывших директоров, в начале февраля месяца 1942 года, сошел с ума от голода и позже, кажется, умер, но до последнего дня говорил: “Кирпичи будем есть, а город не сдадим”».

Константин Криптон

Военный дневник

Фотография на обложке предоставлена ФГУП МИА «Россия сегодня»: Горожане идут по проспекту 25-го Октября (ныне – Невский проспект) в блокадном Ленинграде.

© Анатолий Гаранин/РИА Новости

© Предисл., О.А. Чуйков, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Предисловие

Разгадка Криптона

Вторая мировая война расколола надвое не только историю двадцатого столетия в целом, но и жизни десятков миллионов людей, так или иначе затронутых этим беспрецедентным по своим масштабам событием. Для многих из них жизнь переменилась навсегда, распавшись на «до» и «после». Их судьбы сложились по-разному, о чем свидетельствуют многочисленные документы, мемуары и научные исследования, в которых делается попытка осмыслить опыт этого поколения, захваченного водоворотом истории.

Одной из тем, сравнительно в меньшей степени затронутой общественным вниманием, стали судьбы представителей второй волны русской эмиграции – тех людей, которые в период войны в силу различных обстоятельств оказались на территориях, захваченных немецкими войсками, затем, в послевоенный период, получили статус перемещенных лиц (или, как их обычно называли, «ди-пи», от английского DP – displaced persons, «перемещенные лица»), а впоследствии оказались в самых разных уголках мира – от Германии и США до Аргентины и Австралии.

Одним из тех, чью судьбу можно счесть во многом типичной для русских эмигрантов второй волны, стал Константин Криптон.

Это, конечно же, псевдоним, причем довольно прозрачный, происходящий от греческого «криптос» – скрытый, тайный. Человек, который подписывается таким псевдонимом, как бы хочет сказать, что не откроет своего настоящего имени, однако же самого факта, что это именно псевдоним, скрывать не собирается. Есть в таком подходе даже какая-то бравада, какой-то вызов: да, это выдуманное имя, загадка – сможете ли отгадать? Последующая история дает неожиданный – во всяком случае, для самого Криптона – ответ: да, те, кто захотели, отгадать смогли.

Одним из первых, кто в недавнее время вспомнил о Константине Криптоне и его, пожалуй, самой известной книге – «Осада Ленинграда», – стал знаток истории русской эмиграции Иван Толстой, посвятивший писателю радиопередачу «О чем рассказал загадочный Криптон». Он сообщил, в частности, что в архиве историка С.П. Мельгунова ему попалось написанное в 1950 году письмо, в котором человек, скрывавшийся под псевдонимом Криптон, пишет:«Ваше имя мне известно уже много раньше, почему сообщаю Вам доверительно свои биографические данные. Я русский. Моя настоящая фамилия – Молодецкий. По своему социальному происхождению принадлежу к старой русской интеллигенции (мой прадед – архитектор времен Екатерины II). Революция захватила меня в возрасте 15 лет. Свое место в СССР нашел в научной работе, став специалистом по Арктике и Сибири. Всю свою жизнь (по настоящий день) был беспартийным».

Далее в письме говорится: «В 1943 г. оказался за границей. В 1948 г. получил преподавательскую работу в Германии у американцев. Это дало возможность продолжать свои научные и общелитературные занятия. Выступать в печати, однако, не торопился. После окончания войны мое имя появилось в газетах Америки и других стран. Это подвергло некоторым опасностям».

В этом письме, как сообщает Иван Толстой, настоящая фамилия автора – Молодецкий – тщательно замазана чернилами, однако ее можно прочесть на просвет. Причина, по которой адресат решил скрыть фамилию своего корреспондента, вполне обычна для той эпохи. Люди, после войны оказавшиеся за границей, да еще выступавшие в изданиях, на родине считавшихся антисоветскими, т. е. заведомо вражескими, имели веские основания опасаться как за свою собственную жизнь, так и за своих родных и близких, остававшихся в СССР. Было немало случаев, когда деятели русской эмиграции, занимавшие активную антисоветскую позицию, становились мишенями для агентов спецслужб, а в советском уголовном кодексе еще с 1930-х годов присутствовала статья «член семьи изменника родины».

Итак, на самом деле Константина Криптона звали Константин Георгиевич Молодецкий. Он родился 31 мая 1902 года. Учился в 8-й Санкт-петербургской гимназии, но окончить ее не успел и в 1918 году вместе с семьей переехал в село Пановы Кусты Тамбовской губернии, и школу окончил уже в Тамбове в 1919 году. В 1925 году стал выпускником факультета хозяйства и права Саратовского государственного университета, после чего работал учителем обществоведения в школах на станции Званка (впоследствии вошедшей в состав города Волхов) и в Детском Селе Ленинградской области. В 1930 году он стал доцентом Ленинградского института инженеров гражданского воздушного флота. Сотрудничал он и со Всесоюзным арктическим институтом, входившим в систему Главного управления Северного морского пути, а также с другими научно-исследовательскими и учебными институтами. Стал автором многочисленных публикаций, посвященных экономическим и правовым вопросам, связанным с освоением Сибири и Арктики.

В начале войны он, как и многие жители Ленинграда, был направлен на строительство оборонительных сооружений – иными словами, рыл окопы на подступах к городу. Пережил самый страшный период блокады – зиму 1941–1942 годов. В 1942 году К.Г. Молодецкий вместе с сотрудниками института был эвакуирован на Северный Кавказ, который вскоре после этого был захвачен немцами. Судя по процитированному выше письму, в 1943 году он направился на запад вместе с отступающими немцами и после войны оказался в Германии.

В 1949 году он стал преподавателем расположенного в городе Гармиш-Партенкирхен Русского института сухопутных войск США^1. Этот институт, как это ни удивительно для учебного заведения, в котором готовят разведчиков, в начале 1970-х годов стал довольно широко известен в Советском Союзе – именно в нем работал сыгранный Георгием Жженовым разведчик Михаил Тульев из фильма «Судьба резидента». Сотрудничал Г.К. Молодецкий и с мюнхенским Институтом по изучению истории и культуры СССР, в котором он стал одним из основателей и в котором работали многие видные деятели антисоветской эмиграции, в частности Н.А. Троицкий и А.Г. Авторханов.

В июне 1951 года он с женой, сопровождавшей его все это время, переехал в США, где преподавал сначала в Дартмутском колледже, а затем в Русском институте Колумбийского университета^2. В 1958 году он стал доцентом Института современных российских исследований Фордемского университета в Нью-Йорке^3, где и проработал до выхода на пенсию в 1970 году. Скончался К.Г. Молодецкий 15 января 1994 года в городе Лейквуд, штат Нью-Джерси, в возрасте 91 года.

В США К.Г. Молодецкий вел активную научную и общественную жизнь, много выступал с лекциями, опубликовал множество научных статей и ряд книг. Помимо «Осады Ленинграда», вышедшей в 1952 году в Издательстве им. Чехова – крупнейшем эмигрантском издательстве того времени, – у него вышли книги «Северный морской путь: его место в российской экономической истории до 1917 года» (1953 год, на английском языке), «Северный морской путь и экономика Советского Севера» (1956 год, на английском языке) и «История советского образования и его изучения в США» (1978 год, на русском языке). Все эти книги К.Г. Молодецкий опубликовал под псевдонимом Константин Криптон. В 1970–1980-х годах им был опубликован также ряд статей по истории церкви в журналах «Православная Русь», «Вестник русского студенческого христианского движения» и «Континент».

Выше уже говорилось о причинах, по которым использование псевдонима могло показаться необходимым. Следует, однако, сказать и о том, что это «таинственное» имя не было такой уж тайной. В американских газетах нередко указывалась его настоящая фамилия – Молодецкий, при этом тут же подчас сообщалось, что публикуется он под псевдонимом Криптон. Не было секретом настоящее имя автора и в Советском Союзе. В 1957 году Комиссия по проблемам Севера Академии наук СССР опубликовала сборник статей «Летопись Севера»4, и в предваряющей этот сборник заметке «От редакции» неожиданно встречается упоминание Криптона:

«Знаменательно, что проблемам географических открытий и исследований на Севере, и особенно на Советском Севере, уделяется много внимания не только в нашей стране, но и за рубежом. В США исполнительный комитет по изучению Советского Союза в составе видных профессоров США (директор Филипп Е. Мослей, вице-директор Александр Далин) ведет специальные работы по истории Северного морского пути и его роли в советской экономике. В 1953 году комитетом выпущена книга Константина Криптона (К. Молодецкого) “The Northern Sea Route, its place in Russian economic history before 1917”. В 1956 г. Издана вторая книга этого исследования, посвященная работам послереволюционного периода»5.

Как видно из этого отрывка, подлинная фамилия Криптона уже через десять лет после войны вовсе не была тайной даже для советских ученых-полярников. Любопытно, что в 1957 году в советском официальном (пусть и специализированном) издании в нейтрально-благожелательном контексте упоминается человек с подобной биографией. При этом для редакции «Летописи Севера» это был не просто некий американский исследователь русского происхождения, а их бывший коллега, которого они хорошо знали лично.

И все же самой известной книгой Константина Криптона – хотя и почти забытой на долгие годы – стала именно «Осада Ленинграда». В ней автор с холодной отстраненностью ученого фиксирует то, что ему кажется наиболее важным, наиболее значимым для анализа этой темы – начиная с советско-финской войны и настроений ленинградцев в этот период и заканчивая эвакуацией в 1942 году. При этом сквозь эту отстраненность постоянно слышится подлинно человеческий голос свидетеля, наблюдающего всю чудовищность разворачивающейся трагедии, и непосредственного участника, обладающего собственным взглядом на происходящие события.

Как и полагается настоящему ученому, Криптон начинает свое повествование о блокаде Ленинграда не с описания самих событий и даже не с начала войны, а обращается к истории вопроса и анализирует предшествующий период, а именно ситуацию в Ленинграде во время финской кампании 1939–1940 годов и зимы 1940–1941 годов. Именно в этих событиях, по мнению автора, можно разглядеть корни того, что в итоге привело к положению, сложившемуся в Ленинграде в первый год войны. Так, например, он отмечает, что «начало финской кампании ознаменовалось тем, что очереди за сахаром и маслом, насчитывавшие сотни, стали насчитывать тысячи людей», и ему с женой – как и многим другим ленинградцам, в течение всего этого периода пришлось обходиться без этих продуктов. Приводит он и другие свидетельства времени, которые особенно ценны тем, что принадлежат очевидцу. Например, несмотря на патриотический подъем в обществе, власти старались не допускать контакта между горожанами и ранеными красноармейцами, проходившими лечение в ленинградских больницах. Интересно также свидетельство о том, что в 1941 году ощущение грядущей войны носилось в воздухе, причем это относилось не только к тем, кто внимательно следил за новостями и анализировал международные события, а к самым простым людям. Поразительно, что 15 июня о будущей войне с уверенностью говорила даже прачка, сетовавшая на сложности с сушкой белья: «Все чердаки ломают, война, говорят, скоро будет. Хотят предупредить пожары от бомбежек».

Весьма интересны и многочисленные наблюдения автора за языком эпохи, что также добавляет дополнительное измерение к ее пониманию. Например, автор неоднократно подчеркивает, что в советской печати запрещалось использовать слово «война» в отношении финской кампании, вместо этого указанные события строго предписывалось называть «военными действиями». Когда же речь заходит о народном ополчении в первые дни войны, мы узнаем, что первоначально эти формирования назывались «демократическая армия по обороне Ленинграда», а «народным ополчением» стали называться лишь спустя несколько дней.

Вообще, следует отметить, что метод, который Криптон использует для своего повествования о жизни Ленинграда в течение первого года войны, довольно необычен. С одной стороны, он описывает положение дел несколько академично, приводя конкретные цифры или анализируя социальные страты советского общества и их отношение к власти или к происходящим событиям. С другой стороны, он приводит конкретные наблюдения и случаи, с которыми он сталкивался непосредственно, благодаря чему книга получает глубокое человеческое измерение. Описание блокадного города, умирающего от голода, нельзя читать без содрогания и невозможно пересказать. И здесь важно также отметить язык автора, меткость его наблюдений и подход к повествованию. Рассказывая о том или ином случае, автор создает, казалось бы, простой и цельный рассказ. И когда читателю кажется, что рассказ закончен, автор добавляет деталь, которая придает тексту дополнительное – и нередко погружающее в пучину отчаяния – измерение. Например, он рассказывает об одинокой старухе, единственным утешением и смыслом жизни которой была такая же старая собака. Когда в один из дней в голодном декабре 1941 года она вышла с собакой на улицу, на нее напала группа людей, причем одни из них пытались вырвать собаку, а другие – кожаный поводок, чтобы съесть и его. Этот случай сам по себе говорит о том, до какой бездны может довести голод. Прохожие, ставшие свидетелями этой сцены, вступились, и старуха со своей собакой благополучно вернулась домой. И это говорит о том, что даже в этих чудовищных условиях многие люди сохраняли достоинство и благородство. Казалось бы, на этом рассказ можно было бы и закончить – в нем есть и сюжет, и мораль, и развязка, но автору известны все факты, и он с бесстрастностью честного свидетеля добавляет, что еще через 3–4 недели старуха съела собаку сама.

Рассказывая о настроениях населения, Криптон охватывает весь спектр мнений, бытовавших в то время. Были те, кто неизменно верил советской власти, были и те, кто ненавидел большевиков и с некоторой надеждой ожидал прихода немцев: «Хуже, чем есть, не будет, а хоть церкви-то разрешат иметь и Богу молиться». Один из таких людей, крупный специалист, которого должны были эвакуировать в первые дни войны, несколько раз на аэродроме имитировал сердечный приступ, и из-за этого вся его семья оставалась в городе. Криптон бесстрастно сообщает читателю, чем все закончилось: «Так он и остался в Ленинграде, о чем сильно пожалел месяца через три. Немцы города не взяли, а сын его умер от голода».

Тот же прием с дополнительной фразой в конце рассказа, которая придает всему повествованию еще один смысл, Криптон использует и на уровне книги в целом. Если взглянуть на оглавление, то общая структура «Осады Ленинграда» выглядит вполне прямолинейной и последовательной: автор начинает с описания довоенной ситуации, затем посвящает отдельную главу одному дню – 22 июня, после чего переходит к рассказу о народном ополчении, приближении немецких войск, началу блокады и заканчивает главой под названием «Гибель ленинградского населения». Казалось бы, сама логика событий делает эту главу последней, ибо что может произойти после смерти? Но автор и тут остается верен себе и добавляет еще одну – аналитическую – главу, не оставляющую надежды: «Историческая неизбежность гибели ленинградского населения».

Криптон неоднократно отмечает стоицизм ленинградцев, сопоставимый с античными образцами. В конце книги он напрямую уподобляет погибающих жителей Ленинграда «тому спартанскому мальчику, у которого лисица прогрызла под одеждой живот, но он умер, не проронив ни слова и не выдав своих страданий». Но и в этом случае он, говоря о мужестве людей, с горечью и некоторым сарказмом отмечает: «Что же касается ленинградского населения, то оно умирало с исключительной выдержкой, не доставив какой-либо специальной тревоги своему правительству».

«Осада Ленинграда» Константина Криптона – это очень важная книга, которая добавляет много нового и неожиданного к тому, что было сказано о трагедии Ленинграда. Хотя имя и судьба автора оказались почти забытыми, причиной тому стал не выбранный им таинственный псевдоним, а, в первую очередь, время. Однако времена имеют свойство меняться, и новая публикация книги Константина Криптона является тому свидетельством.

Олег Чуйков

Глава 1

Генеральная репетиция борьбы двух систем

Первого сентября 1939 года начались военные действия на германо-польской границе, после чего последовало вступление в войну Англии и Франции.

Для меня, как и большинства окружающих людей, это не явилось неожиданностью. Мирный пакт СССР с Германией на фоне общей международной политической обстановки был чересчур многообещающим. Оставалось только неясным, а как же СССР, в конечном итоге будет воевать или нет. Как будто все сложилось так, что он может остаться в стороне. Какие-либо определенные прогнозы было все же трудно ставить, и их просто не ставили. Радовались только тому, что в Европе война, а СССР ею не задет. Одна очень образованная и умная дама старого общества говорила о готовности расцеловать Сталина за то, что он отвел это испытание. Такие же настроения были и у партийных работников. Целовать Сталина они не собирались. Но убежденно характеризовали заключенный с Германией пакт как пакт «популярный» в советской стране. Радостные иллюзии, вызванные данным договором, были, однако, непродолжительны.

Бурные события, разыгрывавшиеся в Польше, не могли не смущать широкие народные массы. У меня на всю жизнь остались в памяти тревожные толпы людей, напряженно ждущих около уличных радиорепродукторов, несмотря на поздний час, передачи последних известий. Затаенное молчание толпы, с каким воспринимались сообщения об одном за другим военных поражениях Польши, ее начавшемся развале, осаде Варшавы, точно скрывало ожидание другой большей катастрофы, которая захватит и Советский Союз.

Правительство СССР в своей политике передачи известий (в СССР без политики ничто не делается) было великолепно. Прежде всего 2/3 последних известий занимали неизменно вопросы внутренней жизни СССР, 1/3 – международные события. Затем крайне нервирующим было то, что международные события, которых все ждали с величайшим нетерпением, передавались под конец.

Правительство как бы подчеркивало своим гражданам, что самое главное – это внутренняя жизнь СССР, все же остальное после. На беду, в то время была страшная бедность с материалами внутригосударственной жизни. Радиопередачи наполнялись всякой ерундой, начиная с декламирования отдельных стихотворений. В напряженные дни Варшавы как-то пять минут (время всей передачи 25–30 минут) говорили о проекте упрощения очередей за театральными билетами, выдвинутом каким-то красным командиром. Возможно, это имело и внешнеполитический смысл: демонстрация безразличия советского правительства в отношении войны между капиталистическими странами.

Как-то, когда уже можно было видеть, что польской армии нанесен сокрушительный удар и отстоять государство она не сможет, я заехал по делу к одному большому специалисту в вопросах международной политики. Разговор коснулся, конечно, и Польши. Я высказал мысль, что вряд ли советское правительство останется безразличным к дальнейшему ходу событий. Польша, как государство, разваливается, а тем самым возникает вопрос о Западной Белоруссии и Западной Украине, хотя бы без Галиции, являвшихся старыми русскими областями. Мой собеседник несколько недоверчиво протянул: «Да, это так, но Сталин – интернационалист. Вопросы национального порядка для него не существуют, и рассчитывать на то, что он вмешается сейчас в польские дела, трудно».

События ближайших дней показали, что Сталин все-таки вмешался, но вмешался, конечно, как интернационалист. Правда, Молотов сказал о «воссоединении с единокровными братьями», но это была только формула, отвечающая требованиям диалектической кривой во внешней политике Советского Союза. Содержание историко-политического процесса оставалось прежним. «Капиталистическому миру пришлось потесниться» – говорит тот же Молотов, подводя на ближайшем Верховном Совете итоги внешнеполитических успехов СССР.

Последняя формула противоречила основным началам внешней политики, принятой в то время СССР. Однако надо было подумать о партийных и непартийных большевиках, да и о самой гуще населения, четче ориентируя их в задачах Советского государства, для решения которых они призваны отдать свои силы. Собственно, если иметь в виду не внешнюю политику, а только партийных и непартийных большевиков, то никакого противоречия между первой и второй формулами не было. Капиталистическому миру явно пришлось потесниться. Что же касается вновь приобретенных районов, то они населены действительно единокровными братьями: украинцами и белорусами, а не индусами. Не будет никакого противоречия и в том случае, если индусы будут присоединяться. Братья они не единокровные, но потеснение капиталистического мира будет явным.

Операция по занятию Западной Украины и Западной Белоруссии прошла легко. Последнее неудивительно, если вспомнить, что с запада победоносно двигалась германская армия; польской армии фактически уже не существовало, польское государство разваливалось. Это не мешало Молотову на том же Верховном Совете сказать, что для гибели Польши и ее «незадачливых правителей» достаточно было двух недель борьбы с Германией да хорошего удара Красной армии. Уверение в «хорошем ударе» Красной армии необходимо было, видимо, как дополнительное оправдание оккупации Западной Украины и Белоруссии. Вообще же о какой-либо серьезной борьбе в Польше не могло быть и речи. За исключением отдельных стычек происходила беспрепятственная военная прогулка и расправа с неуспевшими бежать представителями власти, земельного дворянства и другими лицами. Это не мешало газетам говорить о необычайном искусстве Красной армии. Экспедицию даже не карательную пытались изобразить славным походом, всячески унижая врага. Не останавливались перед воспеванием таких случаев, как встреча большой группы советских танков с ротой польских пехотинцев, пытавшихся бороться и стрелять по приказу офицера в щели танков. Танки были, конечно, гордыми победителями, а пехотинцы, вооруженные только ружьями, презренными побежденными. Мне было горько, стыдно.

Позже я беседовал с одним участником этого похода, имевшим опыт Первой мировой войны. Марш на его участке был проделан исключительно плохо. Шли, все время создавая пробки. Если бы с той стороны оказали действительное сопротивление, могли быть большие несчастья. Командный состав показал себя очень слабым, что не помешало ему набраться изумительной самоуверенности при столь легком военном походе. Политруки были вообще невыносимы. Вели себя, как боги, разносили всех за все, усиливая только общую бестолковость. Один доктор, например, стоявший поблизости от взбесившейся и сломавшей оглобли лошади, был публично жестоко изруган за неумение предупредить эту «аварию».

«Собирание земель русских» не могло, конечно, остановиться на Зап. Украине и Белоруссии, хоть осуществлялось не национальной властью. Международная обстановка для этого была чересчур благоприятна. Следуют договоры с прибалтийскими странами и ввод туда, в отдельные населенные пункты, советских войск. Заключение этих договоров протекало в обстановке исключительного подчеркивания государственного суверенитета прибалтийских стран, начиная с национальных гимнов и флагов при встрече и проводах их делегаций. У людей, знакомых с советской действительностью, последнее не оставляло сомнений, что суверенитет этих стран должен скоро отойти в область предания.

Общий поступательный процесс «потеснения» капиталистического мира оказался нарушенным неуступчивостью Финляндии. Встреча ее представителей на предмет переговоров о территориальных уступках или даже территориальном обмене и заключения договора, аналогичного договорам с прибалтийскими республиками, ничего не дала. Беседа была краткой, как сообщалось официально, едва ли не 15–20 минут, прервавшись, очевидно, сразу же по выяснении непримиримых позиций. Чувствовался характер Сталина – обидно было после таких «успехов» натолкнуться на сопротивление крохотной Финляндии. Дальше последовали, разумеется, «провокационные действия финской военщины» на советской границе, и в декабре месяце началась война.

В отличие от польского похода здесь ставился уже вопрос не о «хорошем ударе», а о чем-то вроде небольшой карательной экспедиции. Приличие требовало. Сама война, стоившая СССР многих десятков тысяч убитыми и соответствующего числа раненых, была названа всего лишь «военными действиями». Их осуществление было возложено на Ленинградский военный округ. Штаб последнего давал и сводки о ходе военных операций. Это положение сохранилось на все время войны, хотя уже после первых недель пришлось вводить в действие войсковые части других округов, вплоть до сибирских.

На второй день «военных действий» «населением занятых районов» было провозглашено новое правительство Финляндии, чем окончательно юридизировано положение карательной экспедиции, призванной уничтожить «клику финских буржуазных правителей», продавшихся международным империалистам. Властью финского народа, при помощи великого Советского Союза, на их место пришло правительство, отражающее народные интересы. Помощь Советского Союза была налицо. Новое правительство также. Чьи интересы оно отражало, должно было показать будущее. Что касается настоящего, то договор с Советским Союзом оно действительно заключило. Содержание последнего было напечатано в газетах и еще до этого весьма эффектно передано на французском и русском языках по радио. Передача на французском языке, представлявшая собой нечто новое и совершенно неожиданное, произошла до русской передачи, так что все было обставлено даже интригующе. Одно было неясно, населением каких занятых районов провозглашено это правительство. На Карельском перешейке советские войска прошли всего лишь до Териок, т. е. несколько дачных остановок. Немного больше могли они продвинуться и на отдельных участках восточной безлюдной границы. Самое же главное, что в первые два дня войны стал очевиден ее особый характер и, в частности, поголовный уход или увод всего населения.

Оставалась неизвестной и резиденция нового финского правительства. Однако это были детали, о которых, по военно-стратегическим соображениям, советское правительство говорить подробно не намеревалось. А раз так, то гражданам советской страны приходилось также молчать, что было им не так уже трудно. Заключив договор с новым финским правительством, замолчало и само советское правительство. Ежедневные сводки о военном положении давал, как известно, штаб Ленинградского военного округа. Он же отвечал изредка на издевательства и «клевету» заграничной печати по поводу неудачи с завоеванием маленькой Финляндии, указывая, что имеет свои собственные планы, в которые рекомендует другим не вмешиваться.

Новое финляндское правительство сразу же после своего образования приняло два существенных решения. Первое – это воссоединение с советской Карелией. Второе – создание народной армии Финляндии. Отсутствие финского народа при формировании финской народной армии не могло явиться, конечно, препятствием, так как была советская Карелия, часть будущей Финляндии, откуда можно было брать солдат. Для доказательства, что это солдаты финской, а не Советской армии, на них надели нечто вроде погон, о возможности появления которых в то время Красная армия еще не помышляла. Когда на улицах Ленинграда появились одиночные фигуры финских народоармейцев, то было интересно и занятно. Позже это примелькалось. Ко мне заходил даже в квартиру один такой народоармеец в погонах, мобилизованный студент одного из моих институтов, сдать экзамен. Он не был карелом, но родился где-то поблизости от них, почему и попал в народную армию Финляндии. Новое финское правительство подробно, правда, не говорило о принципах комплектования этой армии, так как предпочитало тоже молчать.

Кто говорил, так это корреспонденты газет, но о продвижении советских войск они также ничего не могли сказать. На Карельском перешейке всю зиму по существу простояли перед линией Маннергейма. На востоке после глубокого продвижения со стороны Ухты последовал жесточайший разгром наступавшей Советской армии и ее отход на исходные позиции. Дальше же все замерло.

Оставались только военные эпизоды. Они представляли неограниченное поле для показа и воспитания советского патриотизма. Были и другие темы, например, народное правительство Финляндии. Говорить о восторгах и проявлении патриотизма финского народа в связи с этим правительством было трудно из-за нахождения его по ту сторону фронта. Однако жизнь разносторонняя. Нет финского народа, зато есть финские пленные, хоть и одиночные. Среди них встречаются офицеры. Можно говорить об их «классовой ограниченности и просто тупости» в вопросе свершившегося внутриполитического переворота в Финляндии. В самом деле, одному офицеру, чуть ли не полковнику, протягивают в руки газету с содержанием договора между новым правительством его страны и СССР, а он молчит и не желает как-либо реагировать. Это ли не классовая ограниченность, достойная внимания советской печати и советских граждан.

На протяжении многих лет советская пропаганда и непосредственно советское правительство заверяли население, что страна обладает могучей, хорошо снаряженной армией, построенной по последнему слову военной науки. Пропаганда есть пропаганда, хотя благодаря ей и можно уверовать во многое. В советской же стране пропаганда дополнялась самой жизнью, существо которой заключалось в одном положении – все для войны. В этом можно было убеждаться на каждом шагу, начиная с состава производственных предприятий, большой процент которых был под номерами засекречен. Обследуя со студентами старые русские кустарные промыслы в Павлове, я мог убедиться, что и там есть секретные цехи, работающие на военную промышленность. Колоссальные средства отпускались на армию. Чего стоила одна авиация! Помимо материального снаряжения армии исключительное внимание уделялось подготовке командных кадров в большом числе военных школ, училищ, академий. Целый ряд гражданских учебных заведений представлял также прямой военный потенциал. Наконец, все были убеждены, что разведка СССР поставлена хорошо. Недаром же Коминтерн содержится.

Не только молодежь, но и более взрослое поколение думало, что завоевание Финляндии представит двух-трехнедельный военный эпизод. Военная молодежь, партийцы, что называется, рвались в дело, говоря стандартное: «Задание партии и правительства» и «Финляндия будет сокрушена». Считали, что для этого достаточно 2–3 корпусов. В кругах старой интеллигенции смотрели более сдержанно. «Орешек может оказаться твердым», – говорил мой старый учитель истории. Эту точку зрения разделял и сам я, руководясь следующими соображениями. Прежде всего крайне выгодное международное положение Финляндии. В Европе война, но все воюющие стороны, без исключения, на стороне Финляндии, а не на стороне СССР. Это обещало большую дипломатическую и военную поддержку. Перечисляя позже страны, которые посылали в Финляндию оружие и даже указывая кто, сколько и какое, Молотов не назвал, правда, Германию, но ее союзницу Италию – прямым образом.

Вторым и собственно главным моим соображением являлось неверие в высокие боевые качества Красной армии. Она обладала отличным людским материалом, по всей вероятности, техникой, но вряд ли имела хорошо слаженную организацию, наличие которой определяет успех всякой армии. Сомнительны были качества командного состава. О его низком уровне, общекультурном и непосредственно-специальном, говорили порой сами представители новой интеллигенции. Приходилось, наконец, считаться с недавним уничтожением лучшей части высшего командного состава армии; Тухачевского, Егорова, Блюхера, Орлова, Уборевича, Якира и тысяч командиров среднего состава, выдвинувшихся за время Гражданской войны, получивших боевой опыт, дополненный позже теоретическим образованием и службой в кадровых частях армии.

События, разыгравшиеся в зиму 1939–1940 года, превзошли самые пессимистические ожидания. Поражение армии, вступившей в северо-восточные районы Финляндии, и тупик, каким оказалась линия Маннергейма, заставили еще раз задуматься о всей политической системе, чересчур безответственной в своих действиях.

«Орешек» был, конечно, твердым. Будущие историки воздадут не раз должное крохотной героической Финляндии. Они отметят изумительную выдержку и большой ум ее государственных руководителей, сумевших понять и предвидеть все слабые стороны своего противника-великана. Они скажут много хороших слов и о настоящем патриотизме народа, поднявшегося как один человек на защиту своей страны. Эти качества, видимо, издревле присущи финнам. Ими объясняется, надо думать, предоставление Финляндии Александром I автономии, определившей ее место в составе Русского государства.

Все данные Финляндии, начиная с исключительно благоприятных для защиты страны естественно-географических условий, только усиливали требования к ее могучему противнику, обязанному, кроме хвастливых деклараций, подумать и о своем авторитете.

Первые же недели войны показали, что если Финляндия сумела хорошо оценить слабые стороны Советского Союза, то ее сильные стороны правительством последнего поняты не были. Доказательством является чересчур поспешное провозглашение нового финского правительства. Помимо ума и известной прозорливости руководителей советского правительства, стал вопрос о советской разведке. Она, видимо, тоже никуда не годилась. Многого не знали. Линию Маннергейма и связанную с ней систему оборонительных укреплений (сплошное минирование целых районов и т. д.) явно недооценили. И что самое скверное, не знали самих себя: ни своих военных, ни своих хозяйственных возможностей. Здесь сказался, очевидно, известный закон социально-психологической инерции: обманывая непрестанно население страны, невольно обманулись сами.

История войны с Финляндией в 1939–1940 годах показывает, что в планах советского командования фигурировали два варианта сокрушения противника. Первый – действие в лоб, т. е. прорыв линии Маннергейма на Карельском перешейке, взятие Выборга, форсирование линии Кюммене, взятие Хельсинки и овладение всей страной. Второй вариант заключался в сосредоточении войск на одном из северных участков восточной границы и проникновении в Финляндию, минуя ее укрепленные линии. Первый вариант требовал высокой военной техники и значительных людских жертв, второй вариант – подвижного, гибкого хозяйства, способного создать на севере исходные коммуникационные базы и поддержать углубляющиеся в Финляндию армии.

Верное своему принципу максимального выполнения всего и вся, советское правительство приступило к одновременному осуществлению обоих вариантов. Большое количество войск, стоявших на границах прибалтийских государств, приготовленных к вторжению туда на случай неподписания ими договоров с СССР, было переброшено на финляндскую границу. Часть их направилась в Северную Карелию, откуда было предпринято наступление, часть сосредоточена севернее Ладожского озера, где тоже были сделаны попытки наступления, и часть – на Карельском перешейке против линии Маннергейма.

Следя внимательно за развивающимися событиями, я считал, что данная война с маленькой Финляндией представляет собою экзамен для советской системы, не только ее армии, но и хозяйства. Советское правительство, привыкшее отчитываться перед безмолвным народом и самим собой, должно было показать себя на деле, когда заговорят не бесконтрольные давно наскучившие цифры, а действительные факты.

Из двух вариантов овладения Финляндией являлся, видимо, лучшим марш с востока как требующий наименьшего числа жертв. Прорыв двух укрепленных линий даже в случае искусного проведения всех необходимых операций потребовал бы все же уложить много людей. Восточный вариант являлся и наилучшим экзаменом советской хозяйственной системы.

Финал похода из Карелии известен. Наступавшая армия была разбита и вынуждена к поспешному бегству назад, потеряв большое количество людей. Попыток нового наступления и обхода укрепленных линий Финляндии не предпринималось.

Легко одетые советские солдаты, неделями находившиеся под открытым небом, не могли противостоять хорошо одетым, бегающим на лыжах финнам, за которыми находилось теплое жилье и хорошо организованные коммуникационные базы. Они не могли противостоять уже потому, что обмерзали и просто замерзали. Можно было обвинять Кагановича в том, что своим хвастовством он заставил забыть о действительных возможностях советского транспорта. Еще правильнее было говорить о всей системе, в условиях которой оказалось возможным отправить людей в легких шинелях и кожаных сапогах в северные широты при начавшихся сильнейших морозах. Кагановича трудно обвинить в том, что армия была без теплой одежды. Во-первых, не он все-таки посылал. Во-вторых, если бы и транспорт лучше работал, то это мало помогло бы делу. Не было теплой одежды. Армии, стоявшие у Ладожского озера и непосредственно у Ленинграда на Карельском перешейке, были первое время также без нее, несмотря на крайне жестокие морозы (до 40 гр.), установившиеся на второй день кампании и продержавшиеся до заключения мира. Обмораживания здесь представляли тоже крайне распространенное явление.

Вопрос о теплой одежде был только одним из тех «узких» мест, какие вскрыла советско-финская кампания. «По Карелии до финской границы, – рассказывал мне доктор, участник похода, – идти было тяжело: дикий лес, никаких дорог. От границы по самой Финляндии двигались легко. Финнами проложены отличные дороги, которые они не стали портить, за исключением бензиновых колонок».

Отсутствие теплой одежды, плохие дороги и целый ряд других слабых мест, несмотря на все свое значение, отступили перед обнаружившейся слабостью большей части командного состава, неслаженностью отдельных войсковых подразделений, неумением проводить самые простые тактические операции, общим хаосом и неразберихой. Еще перед занятием Западной Украины и Белоруссии, при частичном призыве в Ленинграде, происходили случаи, когда не только пожилые профессора, но и академики получали повестки о явке на мобилизационный пункт. Как показали дальнейшие события, это была не случайность, а отражение общего положения. Подбор командного состава только по принципу преданности не замедлил дать свои результаты.

Неудачи на восточных участках фронта заставили советское командование сосредоточить внимание на линии Маннергейма. Здесь были близкие коммуникационные базы, обильное снабжение, много техники и еще больше солдат. На протяжении всей войны последние прибывали из различных районов России. Ленинградцы встречали своих знакомых из-под Москвы, Казани и из других мест. В отдельных районах города непрерывное движение войск происходило неделями. Во время проезда по Лиговке рано утром можно было наблюдать обмерзшие войска, идущие откуда-то походным маршем. Пропускная способность невских мостов, казалось, готова была спасовать перед количеством боевой силы, направляющейся в Финляндию для «военных действий».

Вскоре после начала войны стало известным, что на Карельском перешейке происходит что-то ужасное. Безответственность и безжалостность советской системы в отношении своих граждан выступили со всей силой. Для советской «первоклассной техники и руководства» линия Маннергейма явилась неприступной крепостью. Единственным выходом явилось настлать горы из трупов десятков тысяч человек, чтобы ее прорвать. Советское правительство решилось это сделать. Сделало… и само испугалось, поспешив заключить мир с «низвергнутым» правительством Финляндии. Перспективы прорыва второй линии финляндской обороны и дальнейшего ведения войны оказались чересчур страшны. Заносчивое советское правительство, еще недавно грубо оборвавшее Рузвельта, просившего избавить от бомбардировок гражданское население Финляндии («Президент имеет чересчур большие глаза, если видит такие вещи из-за океана». Молотов), должно было с этой самой Финляндией заключить мир, не пытаясь продолжать ее завоевание.

Экзамен был провален полностью. Не оправдала себя ни хозяйственная, ни военная система, доказавшая, что первоклассной она отнюдь не является, а явно требует лучшей организации и лучшего управления.

Исключительная «несуразность» событий 1939–1940 годов побудила Геббельса, одного из руководителей национал-социалистической Германии, на второй год войны с СССР сказать, что финская кампания представляла ловкий маневр советского правительства, имеющий целью создать ложное представление о своих действительных военных силах. Если развивать это положение, можно было бы поставить вопрос, не является ли вообще поведение советского правительства каким-то маневром, заставляющим забывать силы и возможности страны, которой оно управляет. Что же касается финской кампании, то нужно ближе знать советскую действительность, чтобы понять, что здесь обнаружилась одна из обычных очередных «неувязок», обусловленных мертвой бюрократической системой, препятствующей порой совершенно неожиданно приведению в действие своих собственных сил. В 1944 году, когда Советская армия прошла известную перестройку и обновила за годы войны с Германией несколько раз свой высший командный состав, та же линия Маннергейма была прорвана в короткое время. Предыдущие уроки пригодились, но какой ценой они были достигнуты!

По окончании финской кампании советское правительство сделало известные выводы относительно армии. Был снят с поста народного комиссара обороны долговечный Ворошилов, и проведены некоторые реформы в самом существе ее. Совершенно отсутствовало что-либо подобное в отношении хозяйственной организации тыла. Между тем история войны с Финляндией дала много поучительного и в отношении его.

Весь период войны я провел в Ленинграде. Продовольственное снабжение последнего расстроилось еще за 2 месяца до начала финской кампании. Достаточно было Молотову сказать о движении советских войск в Западную Белоруссию и Украину, чтобы с продуктами в городе стало тяжело. За сахаром и маслом устанавливались большие очереди. Люди были вынуждены идти к 5–6 часам утра, чтобы после 3–4 часов ожидания получить полкило масла или полкило сахара. Многие продукты вообще исчезли. Начало финской кампании ознаменовалось тем, что очереди за сахаром и маслом, насчитывавшие сотни, стали насчитывать тысячи человек. Очень многие, в том числе и я с женой, должны были отказаться от масла и надежды приобретения его на все время финской кампании. Аналогично было с сахаром, который, к счастью, имелся в запасе дома. С рядом других продуктов в городе стало также еще хуже. Многие люди громко говорили о необходимости введения карточек, которые что-то гарантировали бы без очереди. Работники прилавка, которым адресовались эти просьбы, отмалчивались, и только некоторые порой бросали: «Товарищ Молотов сказал, что карточек не будет». Испортилось питание ресторанов и ряда ведомственных и неведомственных столовых. Не раз, уйдя на весь день из дома, я оставался по-настоящему голоден. В столовой института или библиотеки можно было получить что-то несытное, недоброкачественное. Некоторые хорошие рестораны были взяты для обслуживания военных учреждений, и частным лицам там ничего не отпускали.

Наблюдая продовольственное положение города, я искренне жалел торговые организации. Они явно старались что-то сделать, обладая известным запасом отдельных продуктов. Однако это было бесполезно. Происходила настоящая, быть может, и бессознательная борьба между ними и населением. Если торговые организации пытались по ряду продуктов сохранить нормальное положение, то население незамедлительно его расстраивало, делая запасы всего, что только можно было. «Валька, Валька, – слышал я как-то из темноты улицы, – ты знаешь, Любка 8 кило конфет накупила, а сейчас опять в “Гастроном” за мармеладом побежала. К вечеру обещали привезти». Подобные разговоры в менее откровенной форме слышались зачастую.

Переключение населением всей своей заработной платы, хотя бы и временно, на закупку всевозможного продовольствия, естественно, нарушало всякие нормы и пропорции обычного снабжения, рассчитанного только на потребление. Что побудило население делать запасы? Неверие, которое культивировала фактически сама власть. Не верили ее заверениям о достаточных запасах продуктов. Не верили и тому, что война с Финляндией ограничится только Финляндией.

Можно ли как-то судить за это? Нет, и ленинградцев, большей части которых пришлось позже все-таки умереть от голода, в особенности. Наконец, и действительно продуктов наиболее необходимых было недостаточно. Как только по заключении с Финляндией мира выпустили в продажу больше масла, очереди на него моментально прекратились. То же наблюдалось и с другими продуктами.

Начало военных действий с финнами помимо обострения продовольственного положения ознаменовалось еще двумя событиями: полным затемнением города и необычайно сильными морозами, продержавшимися, как говорилось выше, до заключения мира. Последнее, хотя и было не от войны, а от природы, все же явилось обстоятельством, крайне ухудшившим жизнь города. Топливный вопрос, вообще всегда непростой после революции, в связи с событиями осени 1939 года усложнился окончательно. Большой процент населения мерз самым отчаянным образом, не имея дров и не имея возможности их купить. Плохо было и со снабжением керосином, являвшимся основным средством приготовления пищи, а для многих и средством обогревания.

Не знал, совсем не знал Родзянко, докладывая государю незадолго перед Февральской революцией, о катастрофическом положении Петрограда и его жителей, что такое катастрофическое положение. Немного помогли бы ему и месяцы финской кампании. Жизнь-то, собственно, «нормальной» была. Пришлось бы, видимо, подождать еще два года до блокады немцами Ленинграда и прямого вымирания населения от голода не при 8–9 градусах в жилых помещениях, как указывал его доклад, а при 2–3 градусах и ниже. Положим, это катастрофой тоже не было. Блокада как блокада, и жаловаться нечего.

Упорные морозы периода финской кампании сказались отрицательно на домах города, большой процент которых находился в плохом состоянии. Происходили частые нарушения работы водопроводной и канализационной сетей. Люди должны были путешествовать в поисках воды по квартирам соседних флигелей и ближайшим колонкам. Исправление частых повреждений требовало больших хлопот, свидетельствуя о том, что ремонтное дело, как и вообще жилищное хозяйство, поставлено из рук вон плохо.

Осложняющим фактором жизни являлось раннее погружение города в темноту. Этому сопутствовало если не расстройство, то крайнее ухудшение работы городского транспорта. Сильно сократилось число не только курсирующих автобусов, мобилизованных на военные нужды, но даже трамваев. Последние появлялись редко, будучи в буквальном смысле слова набиты людьми. Попасть в них было исключительно трудно, зачастую невозможно. Предельное заполнение вагонов и темнота (горели слабые синие лампочки) привели к тому, что все ездили не платя. Кондуктор был физически не в состоянии двигаться по вагону. С людей, находившихся поблизости от него, он еще получал деньги. Основная же масса пассажиров считала бесполезным передавать деньги в темном вагоне кондуктору, как это было принято обычно. Многие прямо злоупотребляли возможностью бесплатной езды.

В первые же дни погружения города в темноту поднялась многочисленная «шпана»[1], решившая, что когда же ей и развернуться, как не сейчас. Помимо всевозможного хулиганства под покровом темноты начались очень дерзкие ограбления, принявшие характер эпидемии. Нападали не где-нибудь на окраинах, а на главных улицах города, начиная с Невского проспекта. Вырывали из рук портфели, женские сумки, срывали шапки, шляпы, порой просто останавливали и снимали пальто. Особенно проявила себя армия беспризорников. Вделав лезвия безопасных бритв в специальную оправу, они резали лица, зачастую глаза и руки проходящих людей, чтобы что-то выхватить и убежать. Порой нападали группами, и справиться с ними в темноте даже нескольким человекам, пришедшим на помощь ограбляемому, было очень трудно. Уголовные власти ответили суровыми репрессиями, выслав из города всех подростков, имевших судимость или просто в чем-либо запятнанных. Это дало сразу результаты. Явное хулиганство прекратилось, уменьшились и грабежи, но только уменьшились. С одной моей знакомой уже после этих мероприятий сорвали в трамвае шляпу.

Если оставить в стороне вопрос об отдельных сторонах жизни и обратиться только к продовольственному положению, то приходится констатировать полное расстройство всего уклада жизни, что находилось в противоречии с заверениями правительства о мобилизационной готовности страны и в первую очередь приграничного Ленинграда. Вряд ли здесь были сделаны по окончании войны попытки каких-либо серьезных улучшений. На это просто не обратили внимания. Мало что изменилось бы, если бы даже обратили внимание. Какие-либо улучшения требовали серьезной перестройки колоссального бюрократического аппарата, да и самой экономической системы, по милости которой независимо от войны с финнами по всей стране за исключением Москвы продовольственный вопрос был еще хуже, чем в прифронтовом Ленинграде. Для улучшения аппарата не было уже времени, война надвигалась очевидным образом, а экономическая система представляла собой нечто непогрешимое, во имя чего должна была происходить сама война.

Трудно было, конечно, заподозрить, что советское правительство не думало совсем о своем тыле. Нет, оно думало о нем, и думало как о тыле, но так, как это могло делать только советское правительство. Одним из шедевров этой заботы, имевшей в виду политико-моральное состояние населения, явилось полное запрещение последнему общаться с ранеными красноармейцами, прибывшими с фронта. Солдаты наиболее демократической в мире армии изолировались от народа.

Этим запрещением советское правительство выдавало себя с головой, подтверждая банкротство на финском фронте. Раненые поступали в необозримых количествах. Везти их через город старались ночью. Помимо специально развернутых госпиталей ими был занят ряд гражданских больниц. Бесчисленные корпуса больницы имени Мечникова, превращенной в советское время в настоящий больничный городок, были, например, заняты ранеными на 9/10. К отдельным больницам были проведены специальные трамвайные рельсы для подвоза раненых. Большой процент их после непродолжительного лечения в Ленинграде, а иногда сразу же, направлялся вглубь страны, размещаясь по всевозможным городам, вплоть до Урала. В городе работало несколько эвакуационных пунктов, распределявших прибывающих раненых. Около одного из таких пунктов я часто бывал, наблюдая стоявшие на путях вновь прибывшие эшелоны. Территорию, где они останавливались, обнесли специально построенным деревянным забором в рост человека. Когда этого оказалось недостаточно для изоляции раненых от населения, то выставили двух-трех милиционеров, отгонявших неизбежно собирающуюся и задающую вопросы публику. Проведение данной изоляции было очень последовательно. Даже медицинским сестрам и другому вспомогательному персоналу непосредственно из населения, пришедшему добровольно на обслуживание бесчисленных госпиталей, было запрещено говорить с ранеными на темы, касающиеся войны и фронта. Это же предупреждение было сделано и самим раненым. Ко мне обращались в эту зиму с бесконечными предложениями лекций, и я прочел их очень много во всевозможных госпиталях. Каждый раз я ехал туда с искренним желанием развлечь и просто согреть души этих страдающих, порой очень сильно покалеченных людей. Ради этого, читая лекцию, старался вызвать как можно больше вопросов, задержаться и поговорить. Однако ни я, ни мои слушатели ни разу не коснулись самых больных вопросов, какими являлись вопросы войны. Это был советский стиль. Конечно, из этого не следует, что я, как и все население города, не знал, что делается на фронте. Тысячи нитей связывали Ленинград со столь близким театром военных действий, начиная с командиров и красноармейцев службы интендантства, постоянно бывавших в Ленинграде.

Советских же людей можно обвинить в чем угодно, только не в пассивности. Они пытались узнавать, что делается на фронте, и, несмотря на запрещение, все знали. Это был тоже советский стиль.

В один из выходных дней, проходя мимо площадки эвакуационного пункта, куда прибывали железнодорожные составы с ранеными, я обратил внимание на небольшую группу людей, стоявших у ворот забора. Подойдя ближе, я узнал, что вот-вот должен подойти из Карелии поезд с ранеными. Кто сумел получить такие сведения, осталось неизвестным, но минут через 5–10 поезд действительно пришел. По какому-то недоразумению милиционеров не оказалось, ворота не были заперты, и ожидающая группа людей проникла вовнутрь, устремившись к пришедшему поезду. Пошел с ними и я. Глядя на простых людей, среди которых было много молодежи, бросившейся к вышедшим из вагонов более легкораненым, я невольно подумал, что советским корреспондентам, воспевающим патриотизм, следовало бы заглянуть и сюда. Был ли это патриотизм в желательном для них смысле, трудно сказать, но искренне горячее чувство к своим людям, посланным на страду, было налицо. Мне удалось поговорить обстоятельно с 2–3 человеками. Нового я не узнал. Отличная организация, хорошее руководство и крайне ожесточенное сопротивление на той стороне; плохая организация, плохое руководство и легкая одежда при страшных морозах на нашей стороне. «Если бы мне хоть раз в три ночи да дали поспать в тепле, – грустно сказал простой, явно деревенский парень, – так разве такое бы дело было? А то как отошли от Ладожского озера, так, почитай, месяц под открытым небом. Ни палаток таких, как у финнов, ни одежды теплой, ничего!»

Неумолимые факты, принесенные войной, вызвали большое разочарование у населения. До сих пор многие прощали тяжесть советской жизни, считая, что причиной ее является усиленная подготовка к войне. Финские события показали, что и здесь больше слов, чем дела и, во всяком случае, ни самой передовой, ни самой могучей страной Советский Союз не является, споткнувшись даже о маленькую Финляндию. Не прошло мимо внимания широких кругов ленинградского населения и то, как упорно финский народ защищает свою капиталистическую родину, не прельстившись советской социалистической системой. Померкли и осенние иллюзии относительно того, что капиталистические страны воюют, а Советский Союз нет.

«Втянулись все-таки в войну», – вырвалось безнадежно грустно у партийного секретаря одного из учреждений в разговоре со мной. Этот человек еще недавно говорил радостным тоном: «Популярен, популярен у нас советско-германский пакт. Пускай-ка они одни повоюют».

Разочарование коснулось даже того слоя населения, который представлял всегда наиболее надежный оплот власти, – молодежи, и именно вузовской, студенческой молодежи. Большой процент ее явился участником войны с финнами. Нужно было начаться последней, чтобы выяснилось, что финны отличные лыжники и что им нужно противопоставить тоже лыжников. Это обстоятельство или еще какое-нибудь явилось причиной того, что большое количество ленинградских студентов, занимавшихся спортом, было мобилизовано на фронт. Я много слыхал отзывов об их поведении там и старался проверять эти отзывы. Неизбежным заключением являлось «дрались, как львята, не щадя себя». Вера в государственную власть, открывшую для молодежи двери высших учебных заведений, была сильна. Чересчур беспощадно только эта государственная власть распорядилась их жизнью в месяцы финской кампании. Целые студенческие подразделения были искрошены, в чем признавались даже некоторые политруки. Искрошены потому, что кидались брать вручную при крайне плохом руководстве те позиции, где нужны были техника и большое военное искусство. Большой порыв и самоотвержение сопровождали их не только в более напряженные минуты сражений, но вообще на всем протяжении войны со всеми ее тяжестями.

Мне рассказывали такой случай. Студенческий батальон, в котором были даже некоторые лица, имеющие родителей, высланных в Казахстан[2], залег в снегу против хорошо укрепленной позиции, занимаемой батальоном финских женщин. Позиция же студентов была крайне неудобной. Нельзя было поднять ни головы, ни рук, финки пристреливали. Никто все же не помышлял об отступлении перед женщинами. На третий день пришел приказ отойти. Молодежь волновалась, бурлила, хотела все-таки идти на приступ или хотя бы оставаться в снегу до лучшего момента, но приказу пришлось подчиниться. К их великому огорчению, обрадованный батальон финских женщин кинулся занимать оставленную позицию. Через 10 минут этот батальон взлетел в воздух. Советские военные руководители тоже успели кое-чему научиться, и место было перед оставлением минировано.

Среди десятков тысяч убитых в лесах Карельского перешейка заняли свое место и ленинградские студенты. Многие семьи недосчитались своих сыновей, а институты – большого количества студентов. Не вернулись отдельные лица и в аудитории мою и моей жены. По горькой иронии судьбы это были лучшие студенты. Те же, что пришли, принесли с собой большое разочарование, сообщившееся их товарищам по группам, курсу, всему институту. Если раненый красноармеец говорил об одной ночи тепла в течение трех суток, то студенческая молодежь – о качествах командиров, которые были приставлены к ним и ничему не могли научить, да и вообще – лучшей организации всего. В этом отношении они, правда, не расходились и с раненым красноармейцем.

Новый год, когда нужно было подводить, как обычно, «большие итоги необычайных успехов», встречался с явно траурным налетом. Месяц войны с крохотной Финляндией был тоже итогом. На фронте тысячи людей уже сложили свои головы, госпитали забиты ранеными. Даже хваленые советские танки, превращенные в металлический лом, бесконечными грудами заполняли дворы различных ленинградских предприятий. Эти дворы были скрыты от взглядов посторонних людей, и содержимое их являлось государственной тайной. Однако можно скрывать еще отдельных государственных преступников, но скрывать сотни разбитых танков оказалось невозможным. Население знало о них. Знало, что качество их оказалось таким же низким, как и стратегическое управление. И самое главное – не было видно конца. Маленький противник стоял, издеваясь одним этим над великаном, поспешившим изречь ему свой приговор.

Встреча Нового года в радиопередаче осталась все же встречей. Была дана какая-то особенно комедийная и поэтому особенно бессмысленная, продолжительная болтовня. Потом последовали «итоги» 1939 года. С особенным чувством диктор говорил о больших успехах в жизни страны за истекший год и, в частности, о колоссальном достижении – заключении дружбы с великим германским народом. И все же чувствовалось, что сам диктор сознает, что о том главном, о чем думают все, он не говорит.

Потянулись мрачные зимние месяцы 1940 года. Январь, февраль, начало марта. На фронте началось наконец некоторое оживление: что-то прорывалось, что-то бралось. Движения вперед, однако, большого не было. В увеличенном количестве прибывали раненые. Военные власти искали новых солдат. Был вызван на мобилизационный пункт и я. В мрачной, совершенно не топленной зале бывшего особняка находилось большое количество людей. В конце ее был стройный командир, работавший стоя, т. к. совершенно замерз в своей легкой шинели. Он пропускал людей быстро, делая отметки в их воинских документах и давая некоторым направление. Минут через 40 ожидания я протянул свой билет и повестку. Командир почему-то смутился, безнадежно махнув рукой, сказал: «Опять они…» – обратившись же ко мне, закончил: «А вы тут зря должны были терять время».

Сообщение об окончании войны явилось чем-то совершенно неожиданным. В одном батальоне, находившемся на прифронтовом участке, красноармеец, слышавший радио и передавший новость о заключении мира, был немедленно арестован.

День известия о мире (сообщение было дано рано утром) остался у меня в памяти. Город точно что-то осенило. Обыватель радовался. На лицах прохожих было написано: «Кончилось, кончилось». Трамваи, путавшиеся препорядочно в своих маршрутах, путались в этот день еще больше, но, видимо, «от счастья, а не от горя». Кондуктора радостно уговаривали платить, выкрикивая: «Война-то кончилась, можно и по совести ездить». Возбужденные пассажиры платили с особенным усердием, война ведь действительно кончилась.

Еще несколько дней назад я условился о лекции в 4 часа дня в одном небольшом техническом учреждении. Когда я приехал туда, то нашел аудиторию в сборе. Инженеры, конструкторы, технический персонал, мужчины и женщины – все независимо от возраста радостно и весело встретили меня. Их довольные лица говорили: «Кошмар кончился». Бедные люди, как и сам я, не знали, что настоящий кошмар еще впереди, и через два года они вспомнят тепло не только этот день, но и все предыдущие. Лекция должна была быть короткой, всего 40 минут, и совсем не на тему Финляндии. Поддавшись настроению аудитории и проговорив минут 20 на тему, я заговорил о Финляндии, которую хорошо знал, бывая там в прежнее время и много читая о ней. Говорил, конечно, в пределах возможного, но и это было встречено с восторгом. Повествование о Финляндии представляло прямое нарушение дисциплины лектора. Но если в этом учреждении и был придирчивый культработник, то жаловаться он не стал. В тот день и для него «война кончилась».

Было уже совсем темно, когда я подходил к своему дому. Ехать я не захотел и большой путь проделал пешком. Распоряжение о прекращении затемнения еще отдано не было. Видимо, просто забыли. Но часть домов осветилась самовольно, и в беспросветный мрак, владеющий городом, как бы ворвался всепобеждающий свет. Было невольно уютно. Недалеко от своих ворот я обратил внимание на двух пьяных рабочих, вышедших и остановившихся у дверей еще затемненной пивной. Это обстоятельство способствовало более откровенному обмену мыслями в происходившем споре. Первый, менее пьяный, убеждал своего товарища, совершенно пьяного, что дело все-таки не так плохо. «Ведь мы Выборг получили и границу отодвинули». «Правильно, – отвечал ему собеседник, – а мы сколько народу положили? Многие тысячи. А финны? Финны…» – дальше следовало нецензурное определение того, как мало погибло финнов. «Так ведь мы же границу отодвинули, – продолжал убеждать первый. «А на кой мне (следовало нецензурное) эта граница… Мы тысячи положили? А финны чего… Этак мы, что с границей, что без границы, только и будем, что обещания слушать да народ переводить».

На другой день я узнал, что несколько сдержанно приняла сообщение о мире часть партийных работников, хотя для многих из них данная война, являвшаяся явно наступательной, была «непопулярна». Что же касается многочисленных госпиталей Ленинграда, то там разыгрались просто тяжелые сцены. Сообщение о мире было встречено ранеными криками негодования, воплями, истериками. Многие срывали с себя повязки. Врачебные власти вынуждены были временно выключить радио: чересчур сильна была реакция на новое «достижение» правительства со стороны людей, проливших ради него свою кровь.

С Финляндией был заключен мир, прекратились и морозы. Город залечил свои раны, продовольственное положение наладилось. Газеты воспевали успехи советского оружия. С пришедшей весной во вновь присоединенные районы потянулись экскурсии. На Западном фронте между тем началось оживление, вылившееся в большие военные события, кончившиеся Дюнкерком.

Перед Дюнкерком я был в известной неуверенности: будет продолжаться процесс восстановления старых русских границ или нет. До войны с Финляндией в широких кругах населения вспоминали, конечно, о Бессарабии, захваченной Румынией во время Гражданской войны в России. В ответах лекторов-пропагандистов на данный вопрос сквозила мысль, характеризующаяся русской пословицей «Всякому овощу свое время». Уроки Финляндии были столь тяжелы, что, казалось, забыли не только про «время», но и про те самые «овощи».

Оживление военных действий на западе и связанность там Германии создали все же благоприятные условия, чтобы покончить с самостоятельностью прибалтийских государств и вернуть Бессарабию, присоединив к ней еще и Буковину.

Немым укором советскому правительству, перешедшему от решения внутренних задач к международным, оставалась все же незавоеванная Финляндия. Генеральная репетиция была явно неудачна.

Глава 2

Зима 1940–1941 годов

Поражение французской армии, эвакуация с Европейского континента английских сил и последовавшие за этим законодательные мероприятия советского правительства: возвращение к старой семидневной неделе, усиление дисциплины на предприятиях, прикрепление всех к месту работы, наконец, реорганизация Красной армии – заставили почувствовать непосредственное приближение войны уже весной 1940 года. Трудно было предположить, чтобы Германия, оставшаяся в Европе один на один с Россией, не поспешила разрешить желательным для себя образом восточный вопрос. Возможно, она постаралась бы предварительно все-таки покончить с Англией. Тогда следовало ожидать выступления против нее Москвы. Для меня было вообще непонятно, почему советское правительство пропустило такой момент для нападения на Германию, как Дюнкерк. Русское императорское правительство никогда не позволило бы Германии уничтожить Францию и нарушить тем самым политическое равновесие в Европе. Достаточно вспомнить попытку Бисмарка после Франко-прусской войны напасть вторично на Францию с целью ее окончательного уничтожения и демарш князя Горчакова, русского министра иностранных дел, пригрозившего за это войной. Единственным объяснением оставалось то, что советское правительство рассчитывало на более благоприятное положение, когда Германия втянется в войну против Англии, предприняв десантные операции. Возможно, и уроки Финляндии, показавшие, что настоящая «мобилизационная готовность» отсутствует, принуждали всячески оттягивать с началом войны. Бездействие во время уничтожения Франции было все же чересчур рискованным. В этом, нужно надеяться, советское правительство убедилось само через полтора-два года.

Летом 1940 года я проделал большую поездку по Сибири, что невольно отвлекло и заставило на время забыть о том неизбежном и страшном, что надвигается на Россию. Но достаточно было, по возвращении из Сибири, ступить в Москву, чтобы сразу же почувствовать во всем биении столичной жизни близость грядущей войны.

Получив без всякой задержки билет на вечерний поезд в Ленинград, я провел значительную часть дня на сельскохозяйственной выставке. Это был последний или предпоследний день ее работы в этом году. Посетителей было сравнительно немного. Некоторые павильоны стояли закрытыми. Происходила распродажа отдельных экспонатов. Все это на фоне ярких осенних красок и гремевшей музыки точно говорило о конце одной жизни и наступлении новой. Путешествуя по павильонам выставки, я не мог освободиться от тревожного и невольно грустного чувства, что грань, рубеж близок: период так называемого социалистического строительства сменится военным.

Вернувшись в Ленинград и начав работать, я видел кругом все ту же лихорадочную деятельность, свидетельствующую о скорой войне. Была введена даже цензура военного времени. Ряд самых невинных работ, напечатанных и разосланных по библиотекам, изымался из обращения. Ряд работ был задержан в печати, другие даже не были допущены к печати. Несмотря на увеличение весной продолжительности рабочего дня, заработная плата была несколько снижена и, что самое скверное, очень сильно повышены цены на все продукты: продовольствие, одежду, обувь и т. д. Открылся ряд коммерческих магазинов, где только и можно было что-либо купить. Цены там были невозможные. Делали все это довольно открыто. Обычные объяснения и доказательства в том духе, что «хоть цены повышены, но фактически они не повышены», отсутствовали. Много говорилось только о необходимости «крепить оборону страны».

«Мы, большевики, народ честный и прямолинейный, – сказал мне как-то председатель профкома одного завода, где я читал лекцию, – нужно укреплять оборону страны, для этого нужно мобилизовать все финансовые ресурсы. Приходится, конечно, повысить цены на товары и снизить заработки. Мы прямо говорим…».

На фоне сильного понижения жизненного уровня населения, оставлявшего и без того желать много лучшего, было особенно чувствительным лишение студентов стипендий и введение платы за обучение. Об этом законе я прочел еще в Омске, купив на улице местную газету. От неожиданности я просто присел на скамейку у киоска. Можно было сразу же предвидеть большой отсев студентов. Этот отсев и не замедлил последовать[3]. Новый закон характеризовался исключительной беспощадностью. Не только лишали стипендий, но заставляли платить, не делая разницы между студентами первых и последних курсов. Сама техника проведения в жизнь этого закона была более чем неудовлетворительна. Прием в высшие учебные заведения происходил летом, занятия начинались первого сентября. Самым рациональным явилось бы опубликование закона весной, избавив от лишних усилий тех, кто шел учиться только в расчете на стипендию. И совсем неразумно было издавать его после начала учебного года в октябре месяце. Сколько тут помимо личного страдания оказывалось затраченного напрасного труда: сдача экзаменов, всевозможные устройства, переезды и т. д.

Тогда же я невольно подумал: «Теперь жди чего угодно». И действительно, скоро появился закон о планировании и перебросках инженерно-технического и рабочего персонала. Планирование рабочей силы, может быть, могло явиться и неплохой вещью там, где считаются с человеком как с таковым. Закон о высшей школе вызывал в этом отношении лишний раз грустные размышления. О том, насколько считались с человеком, свидетельствовали студенты последних курсов, вынужденные по распоряжению самого правительства уйти из высших учебных заведений. Что же ожидать от низовых инстанций, когда они займутся переброской отдельных работников из одного места в другое? Тут уж от человеческой личности ничего не останется. Однако планирование технического персонала, как и осуществление ряда других подобных мероприятий, со всей неумолимостью началось. Советское правительство ждало войны.

Приближение войны вызвало у меня чувство большой тревоги. Было больно думать, что русские города, русские памятники культуры могут подвергнуться разрушению. Часто пересекая Неву и глядя на ее чудные берега с анфиладой дворцов, я тоскливо думал: неужели все это станет объектом воздушной бомбардировки? Еще больше думал о населении, которому жилось и так нелегко. Власть тиранически беспощадна, государственно-хозяйственная система бюрократична и просто несуразна, армия к войне не готова. Все это даст ужасные результаты. Линию Маннергейма брали телами десятков тысяч людей, но то была только линия Маннергейма, и сама война не называлась войной[4]. Что же будет, когда придет настоящая война? Она потребует действительного напряжения всего организма страны, где и в мирное время жизнь далеко не налажена: продовольственный вопрос, промтоварный, жилищный и т. д.

Тревожил и другой вопрос. Что, если советское правительство, скрывающее абсолютно все, что касается национал-социалистов, право, твердя об их намерении полного и немедленного порабощения России? Следовало иметь в поле зрения и эту возможность. Правда, казалось, нужно потерять голову, чтобы пытаться поработить Россию. Однако советская тирания представляет собой вполне реальное явление. Искусство, с каким она забрала в свои руки народ, не имеет в истории прецедентов и, надо надеяться, не будет иметь. Его секрет в умении не только физического, но и чисто психологического насилия. В создании последнего помогли особые условия русской истории, но, как бы то ни было, это реально… Что же касается овладения извне 180-миллионным населением с ярко выраженным национальным credo, совершившим недавно величайшую из революций и переживающим ее еще поныне, то ведь это же химера. Русский народ, показавший на протяжении своей истории высокие образцы защиты национального бытия, может быть пассивен в отношении своей власти, которая сумела повести его за собой. Но ведь совсем другое дело иностранное завоевание. Мало осталось старой русской интеллигенции, но есть новая, стоящая ближе к народу, способная лучше поднять и повести его против всякого видимого врага, каким всегда будет чужеземный покоритель. Да и сам народ – отличный организатор, когда ему приходится становиться таковым. Показательны в этом смысле сами формы его пассивного сопротивления.

Будучи свидетелем и участником Антоновского восстания, я имел в этом отношении обширные наблюдения. Ведь, в конце концов, даже это восстание сломили не только вооруженной силой. Я лично видел трех схваченных антоновцев: кулака, середняка и бедняка, которых под особым конвоем везли в Москву к Ленину для беседы и изучения положения вещей на месте. Подавить восстание удалось только после перехода к новой экономической политике и привлечения части крестьян на свою сторону. А как великолепно организовано было это движение, хоть там вообще никакой интеллигенции не было, ни старой, ни новой, а если и была, то на вторых ролях. С тех же пор многое изменилось. Народ стал еще самостоятельнее. Это подтверждалось и наиболее беспристрастными представителями старого общества. Один очень умный человек, орловский помещик, уцелевший в Стране Советов, знающий хорошо народ прежде и теперь, говорил как-то: «Конечно, народ стал иной. Прежде, например, растерялись бы и не знали, что делать, если случайно губерния осталась бы без губернатора. Теперь сразу сами сорганизуются».

Пришла весна 1941 года. Все по-прежнему говорило о скором начале войны. Меня самого вызывали два раза в воинскую комиссию. Последний раз я подвергся очень внимательному и долгому медицинскому переосвидетельствованию. Одного моего знакомого научного работника, окончившего путейский институт, там же спросили, сможет ли он быстро восстанавливать мосты в случае войны и нашего наступления. Периодическая печать оставалась по-прежнему исключительно сдержанна в отношении Германии. Больше того, всегда подчеркивались заключенный пакт и дружественный характер взаимоотношений с ней. Был случай, что один из более известных ленинградских лекторов-международников, пользовавшихся особым вниманием городского комитета партии, позволил себе на лекции выпады против Германии, указав на неизбежность столкновения с ней СССР и то, что войну в Европе она уже почти проиграла. Выступая подобным образом, он руководился, видимо, какими-то новыми нотками сверху. Однако он ошибся. Газеты писали по-прежнему о дружбе СССР с Германией. Он же получил нагоняй и был отстранен от чтения лекций.

Одно время я даже поверил, что смогу спокойно провести свой летний отпуск. Этот мираж был вскоре же нарушен, и не кем другим, как прачкой, пришедшей 15 июня за бельем. В СССР целый ряд важных и существенных новостей можно было узнать у представителей самой гущи населения. Прачка отказалась в ближайший срок приготовить белье. На вопрос почему последовал ответ: «С сушкой белья трудно». На вопрос, почему с сушкой белья трудно, было сказано: «Все чердаки ломают, война, говорят, скоро будет. Хотят предупредить пожары от бомбежек».

В это же время в интеллигентских кругах обсуждалось другое известие: бегство Гесса, одного из руководителей германского национал-социализма, на самолете в Англию. Сказать что-либо определенное за отсутствием более полных данных было трудно. Высказывались только предположения. Одни считали, что у германских национал-социалистов дела плохи, рыба начинает гнить с головы. Другие говорили, что дело нечисто и не полетел ли Гесс договариваться с англичанами о мире за счет СССР? И в первом и втором случае результат был неизбежно один – война. Чердаки, может быть, ломали и не зря.

Глава 3

22 июня 1941 года

В субботу 21 июня я работал в Публичной библиотеке. В этот день закончил предпоследнюю главу большой работы и был в хорошем настроении. На следующей неделе я намеревался уехать в деревню и начать отдыхать.

Уходя из библиотеки, я просмотрел газеты за предыдущие дни, обратив внимание на небольшую информацию ТАСС. Она говорила, что одна английская газета поместила сообщение о скором нападении Германии на СССР и концентрации большого количества немецких войск на восточной границе, в Польше. ТАСС указывал, что это очередная провокация, но тут же добавлял: «Концентрация немецких войск действительно почему-то происходит». Подобная информация показалась странной. С одной стороны, английская провокация, с другой – собственное недоумение по поводу сосредоточения немецких войск в Польше. Оставалось единственное объяснение, что здесь скрывается какая-то задняя мысль советских дипломатов, преподанная органам печати.

На следующий день, бывший воскресеньем, я проснулся как обычно. Только у моей жены еще в постели вырвалась фраза: «Всю ночь летали самолеты и сейчас летают. Не нравится мне…». Вскоре это было, положим, забыто. Учебные полеты могли происходить всегда. Радио давало обычные передачи. Никаких оснований для тревоги не было.

Напившись чаю, я направился в парикмахерскую. Стоял хороший солнечный день. Выйдя на улицу, сразу же обратил внимание на степенного дворника соседнего дома. Известным образом он был историческим лицом. Все политические события в стране, начиная с усиленной волны арестов и кончая смертью руководителей советского правительства, отражались незамедлительно на его лице, на всей его фигуре. За 14 лет каждодневной встречи я не обмолвился с ним ни одним словом, но всегда понимал, когда происходило что-нибудь новое. Только один раз он находился в состоянии некоторой растерянности. Это был день известия о смерти Крупской, жены Ленина. Как пришлось узнать позже, лицо дворника отражало растерянность, не его собственную, а высших инстанций, не знавших на первых порах, должны они вывешивать траурные флаги или нет. Только через некоторое время после известия о смерти появилось общее распоряжение вывесить флаги.

Утром 22 июня дворник стоял в чистом фартуке, имея явно озабоченный вид. На его боку висел большой противогаз, приведенный в положение готовности. Зная, что никаких сообщений о проведении учений ПВХО[5] не было, я невольно спросил, что это значит. Дворник кратко ответил: «Под утро получили приказ установить у ворот дежурства и надеть противогазы». «По всей вероятности, это учение ПВХО», – сказал я. «По всей вероятности, да», – ответил неопределенно он. Дойдя до парикмахерской, наполненной, как обычно в воскресенье, большим количеством людей, я услыхал по радио предупреждение, что через полчаса будет говорить Молотов. Среди оживившейся публики раздались голоса: «С Финляндией, видимо, война. Покончат с ней все-таки». Мое сердце сжалось. Внутренне я не имел никаких сомнений, что это война, но не с Финляндией, а с Германией.

…Речь Молотова произвела впечатление разорвавшегося снаряда. В парикмахерской раздались крики возмущения. Большая часть посетителей была просто растеряна. Сами парикмахеры, правда, абсолютно молчали, как будто ничего не произошло. Даже мой знакомый парикмахер на вопрос: «Ну как же воюем?» – только посмотрел на меня и ничего не ответил, сосредоточенно продолжая стрижку волос. Советские люди зря не болтают там, где их все знают, даже в такие минуты.

Выйдя из парикмахерской, я увидел картину взбудораженного города. Люди бежали по улицам. Они торопились что-то сделать. Трамваи, наполненные обычно в воскресные дни, осаждались сверх всякой меры. Новость была двойная. Во-первых, война с Германией и Финляндией. Во-вторых, она уже происходит около 12 часов. С минуты на минуту, следовательно, можно ждать налета. По радио после выступления Молотова передавалась через каждые 30–40 минут краткая инструкция поведения населения и органов ПВХО во время налета противника.

Магазины буквально штурмовались толпами людей. Все спешили купить какое-либо продовольствие, преимущественно крупу, муку, масло, сахар. «Гастроном», находившийся недалеко от моего дома, был осажден так, что вызвали двух милиционеров. Сделать что-либо они абсолютно не могли. Один из милиционеров, рассвирепев от бесплодных усилий навести порядок, кидался с жестокой руганью, не то укоряя, не то угрожая, просто на отдельных лиц, которые смущенно слушали, ничего не говорили, но продолжали по-прежнему стоять в очереди. Большие очереди образовались у сберегательных касс. Здесь господствовало относительное спокойствие. Администрация касс прекратила всякие операции и ждала указания от вышестоящих инстанций о возможности выдачи денег. Люди в очереди стояли с явно унылым видом, понимая, что ничего не получат ни по сберегательным книжкам, ни по займам. Подходя к дому, я увидел опять дворника. Он стоял все так же чинно у дома, наблюдая серьезным взглядом мечущуюся публику. Встретившись глазами со мной, он, против обыкновения, улыбнулся, как бы говоря: «Вот вам и учение». За все 14 лет это был единственный диалог между нами. В первые месяцы войны я видел его редко. Когда же начался голод, он умер одним из первых.

Созвонившись с рядом лиц по телефону и обменявшись впечатлениями, я занялся немедленно приведением в порядок всех дел на случай всяких событий. Одновременно собрал минимум вещей для спасения при бомбежках и пожарах. Вечером я пошел, как намеревался еще раньше, по одному делу. Город являл вид все того же встревоженного людского муравейника. Магазины по-прежнему осаждались толпами людей. В отличие от обычного на улицах не было большого числа пьяных, попадались только отдельные фигуры. Возвращаясь домой, я увидел небольшую группу людей, стоявших на углу улицы у радиоприемника. Передавалась все та же утренняя речь Молотова. Слушатели были в явно подавленном настроении. Особенно бросилась в глаза простая, уже пожилая женщина, мать, видимо, многих детей. На нее обратил внимание и проходивший мимо высокий сильно пьяный рабочий. До радио ему не было никакого дела, а человека в горе решил утешить. «Ты что, – ободрительно обратился он к ней. – Ты ничего, не смущайся, нас много, мы сильны», – закончил он, взмахнув в воздухе рукой и повысив голос. На фоне встревоженных людей эти пьяные утешения выглядели грустно.

Вечером к нам пришли знакомые и мы слушали радио. Передавался ряд приказов правительства, вызванных военными событиями. Огонь не зажигали. Нужно было бы делать затемнение и закрывать окна, но к этому не располагала духота. Все сидели молча…За громким вещанием радио в сумерках белой ночи выступали, казалось, уже большие грозные события, вторгшиеся в жизнь страны, в жизнь каждого отдельного человека.

Глава 4

Первые дни войны в Ленинграде

Время войны, проведенное мной в Ленинграде, можно разделить на три периода. Первый период имел известное сходство с жизнью старого Петрограда в 1914–1917 годах. Такое же сходство можно было бы установить с жизнью крупных городов Германии во время настоящей войны. Проведение мобилизации и создание дополнительных обязанностей для гражданского населения вызывали, правда, более повышенный пульс жизни, чем это было в старом Петрограде или немецких городах. Но сама жизнь городского населения оставалась в прежней колее. Его не изматывали по-пустому. Все работали на своих местах. Люди интеллигентного труда оставались людьми интеллигентного труда. За дневной работой мог следовать и какой-то отдых, обеспечивающий восстановление сил. Никто не покушался на выходной день. Даже продовольственный вопрос и тот был благополучен. Толпы людей, штурмующих магазины, резко сократились уже в понедельник. Можно было без труда купить хлеб, булки, масло, сыр, колбасу, сахар, конфеты, яйца, а также другие продукты. Исчезли только некоторые крупы. Рестораны и столовые работали по-обычному. О карточках не говорили ни слова. Как удавалось выдержать такое благополучие, трудно сказать, но было просто умилительно. Один советский фельетон первых лет революции содержал пародию на обывателя, удовлетворенно изрекшего: «Вот и царя нет, а чай пьем». Вспоминая его, я, смеясь, говорил: «Вот и с Германией воюем, а в столовой можно шницель заказать».

Первый столь благословенный период ленинградской жизни продолжался всего лишь 8 дней, включая и воскресенье, 29 июня. На смену ему пришло нечто новое, неизвестное ни Петрограду, ни немецким городам хотя бы даже во время усиленных налетов англо-американской авиации.

Начался Sturm und Drang, причем не немцев на Ленинград, но, что еще хуже, советского правительства на ленинградских граждан. Город нужно было, конечно, защищать. Нужно было вообще многое делать. И здесь не замедлило, дало себя знать своеобразие процессов социалистического строительства, оказавшегося в военной обстановке. Этот период продолжался до осени, когда начался третий период – умирание от голода измученного, издерганного населения в осажденном городе.

На следующее утро после известия о начале войны я отправился, как требовал график моего рабочего дня, в Публичную библиотеку. Город продолжал быть взбудораженным. Большая часть населения имела при себе, как было приказано, противогазы. Наряду с людьми, идущими на работу, была видна масса призывающихся. Их сопровождали жены и дети. Чувствовалось большое горе разлуки и предстоящей полной неизвестности.

Публичная библиотека в то утро была относительно пуста. Получив заказанные раньше книги, я сел работать. Сосредоточиться, однако, было трудно. Это оказалось и ненужным. Минут через 30 раздался сигнал воздушной тревоги. В Ленинграде в то время он подавался чрезвычайно основательно. Помимо общегородских сирен и фабричных гудков каждое учреждение имело свою сирену. Так было и тогда. Какой-то старательный дежурный ПВХО по библиотеке, расположившись в каталожном отделении, находящемся в центре, старался во всю силу своих физических способностей. Одно завывание сирены, безжалостно оглашающей стены Публичной библиотеки, могло создать панику. Кое-кто из состава, присутствующих в этот первый раз, сильно нервничал. Всем читателям библиотеки, равно и служащим, предложили пройти вниз в убежище. Было два убежища. Для стариков и детей – противохимическое. Для всех остальных – обыкновенное. Я направился в последнее. Все было организовано неплохо. Везде стояли дежурные, регулировавшие движение публики. Само убежище представляло собой обычный подвал. В Публичной библиотеке он был очень надежный. В первом секторе подвала стоял грубо сколоченный стол, такие же скамейки и некоторое количество приличных стульев. Во втором секторе, где должна была поместиться основная часть пришедших, вообще ничего в тот первый день не было. Находилась только масса хлама, в том числе горючего. В убежище были тоже организаторы и ответственные лица. За столом сидел молодой рабочий, предложивший прочесть утреннюю газету. Хотели, видимо, всячески занять внимание посетителей во время бомбардировки города. Этот метод был вообще в поле зрения администрации больших убежищ. Будучи как-то осенью захвачен тревогой, когда бомбежки начались по-настоящему, в убежище поликлиники, я прослушал лекцию о предупреждении сыпного тифа. Лектором была пожилая и простоватая женщина-доктор, сумевшая живо и непосредственно коснуться вопросов быта несчастных ленинградцев. «Ничего не поделаешь, нужно уж пережить лыху годыну, как говорят на моей родине на Украине», – закончила она лекцию. Публика прослушала ее с интересом. Только один молодой украинец запротестовал относительно ее совета пропаривать одежду, заявив, что не слыхал, «чтобы на Украине совали тулупы в печку».

Предложение почитать газету было встречено сдержанно. Большинство присутствующих уже читало ее. Этому обрадовались, однако, уборщицы библиотеки, и чтение началось. Происходило оно на неправильном языке, но интересы уборщиц удовлетворило явно. Кое-как справился импровизированный культработник и с поставленными ему вопросами. В самый разгар последних раздался неожиданный крик: «Первое отделение, стройся и выступай в боевом порядке». Я спросил недоуменно одного из научных руководителей библиотеки, стоявшего рядом, что это значит. Он недовольно махнул рукой и сказал: «Да, это наша молодежь…» Дальше не стал говорить.

Не происходило между тем самого главного. Не слышно было бомбардировки. Город оставался мертвенно тихим, о чем можно было судить благодаря открытому окну подвала. Только изредка раздавались шаги одиночного прохожего, по-видимому работника ПВХО, или шум проносившегося автомобиля. Когда последовал отбой, то все решили, что это была собственная проверка готовности встретить налет. В то время население города не знало, что во время войны могут быть и приятные сюрпризы и «тревоги без тревог» по несколько раз в день будут продолжаться до самого начала сентября. Советский актив не замедлил, конечно, заговорить о высокой действенности противовоздушной обороны и бессилии немецких самолетов приблизиться к Ленинграду. Советский обыватель об этом не говорил, помня, видимо, русскую пословицу «Цыплят по осени считают», но был доволен отдыхом во время работы, когда все могли идти в убежище. Позже некоторые администраторы потребовали своей властью, чтобы и во время тревоги, раз она проходит столь благополучно, все оставались на месте и работали. Тогда начали «ловчить». Будучи превращен на одиннадцатый день войны из научного работника в чернорабочего одного предприятия, я наблюдал, как поспешно бежали отдельные рабочие при первых же звуках еще общегородской сирены в сторону от своего цеха, чтобы быть захваченными тревогой в уборной или просто на дворе и попасть в ближайшее земляное убежище. Там можно было покурить, побеседовать, и все это на законном основании. Всякое движение по открытой территории во время тревоги запрещалось.

В 12 часов дня я поехал из библиотеки в свой институт. Там происходило чрезвычайное оживление. Аспиранты и научные сотрудники, обычно занятые за пределами института, были все в сборе, но никто не работал. Служебные комнаты были пусты. Люди толпились в коридоре под предлогом «перекурки». «Перекурка» была не прекращающейся в этот и последующие дни недели. Позже она прервалась, как прервалась работа всего института.

Шли горячие разговоры в тонах советского патриотизма. Были люди, искренне верившие, что пришел решительный час столкновения двух систем и Советский Союз к нему вполне готов. От многих веяло обычным подхалимством и карьеризмом. Момент был удобный, и в случае победы всякие изъявления преданности власти могли обеспечить лучшее место у государственного пирога. «Стою я вчера у Октябрьского вокзала, – рассказывал четвертый или пятый раз один немолодой уже сотрудник, – и вижу, идет группа красноармейцев. “Товарищи, товарищи, кричит им продавщица киоска, воды газированной напейтесь”. В Берлине напьемся, отвечают те».

Болтали много всякой ерунды: «Мощь советской авиации колоссальна», «Достаточно произвести сложение самолетов, участвовавших в крупных городах во время парадов по случаю революционных праздников. Данные об их числе можно найти в газетах», «Генерал Городовиков занимал с одной кавалерией город Львов», «От советских кавалеристов следует ждать поэтому исключительно больших успехов» и т. д. и т. п.

При всех проявлениях подобного патриотизма и веры в успех бросалось в глаза одно: никто из научных работников абсолютно не возмущался тем, что Германия напала противно заключенному договору. Это обстоятельство казалось просто забытым. Войну принимали как событие вполне закономерное, ожидавшееся все 24 года и наконец происшедшее. Посетители парикмахерской, где я услыхал речь Молотова, реагировали иначе. Там нашлись люди, возмутившиеся, по крайней мере в первый момент, самым фактом нападения на СССР вопреки договору. Это объяснялось, видимо, их более низкой политической квалификацией, незнанием закономерностей эпохи социалистических революций, а может быть, просто нежеланием войны и верой поэтому в заключенный договор.

Конец дня я провел опять в Публичной библиотеке, где сидел до 11 часов вечера. В колоссальной зале, залитой обычно светом и наполненной большим количеством людей, господствовала гробовая тишина и мрак. Кроме меня, было только два человека. На окнах появились большие черные занавеси. В самой зале кроме трех настольных ламп горел слабый свет на пункте выдачи книг. Было невыносимо тягостно. То страшное, что спустилось на жизнь России, не пощадило и этой залы, этого здания, одного из русских научных центров, с которым связано столько светлых часов и веры во всепобеждающую культуру человечества.

Работать я не смог. Выйдя в коридор, такой же темный и безлюдный, я увидел на выставке новых книг мемуары генерала Брусилова. Попросил их выдать и прочел в тот вечер все относящееся к войне 1914 года. Это было интересно и несколько заняло, но как это казалось далеко и отлично от настоящей действительности.

В ближайшие дни жизнь вошла более или менее в свою колею. Даже в Публичной библиотеке день ото дня стало увеличиваться число посетителей, едва ли не приближаясь к обычному, по крайней мере в дневные часы. Внешний вид города оставался взбудораженным. Этому содействовало многое, от появления пунктов подъема воздушных шаров, в большом числе покрывавших вечером небо Ленинграда, до дежурных ПВХО, стоящих у каждого дома. Во второй половине дня около этих дежурных собирались обычно группы жильцов дома, оживленно дискуссировавших происходящие события.

Дежурства по дому были круглосуточные. Организация и ответственность за них лежали на домовых ячейках ПВХО. Ими были устроены и санитарные уголки. В большинстве домов это ограничилось аптечкой с минимумом необходимых медикаментов. В других же местах было создано даже нечто вроде больничных комнат с двумя-тремя и больше кроватями. Позже, когда бомбардировки Ленинграда начались по-настоящему, во многих убежищах поставили деревянные, грубо сколоченные кровати или просто нары для ночлега женщин с детьми. К дежурству по дому привлекались все жильцы, в первую очередь – не служащие. Из состава жильцов комплектовались также всевозможные комиссии и бригады по проведению ряда других мероприятий, вызванных войной.

Первые дни войны в Ленинграде ознаменовались усердной ловлей населением, преимущественно молодежью, диверсантов. Это приняло характер какой-то болезни. Хватали людей по малейшему подозрению. И хорошо бы еще хватали, но сразу же начинали бить. Особенно отличались уличные мальчишки, которые буквально терзали схваченного «диверсанта». Осталось неизвестным, сколько поймали таким путем действительных шпионов и диверсантов, которых в городе, как пришлось убедиться позже, было много. Зато было известно бесконечное число случаев, когда самых благонадежных людей отколотили ни за что беспощадным образом. Одного бухгалтера на Советском проспекте (быв. Суворовский) задержали, когда он шел в столовую против своей службы. На его счастье, оказался вблизи дворник дома, где находилась последняя. И при заступничестве дворника он успел все-таки получить очень тяжелые удары в грудь. Такой же случай произошел в моем институте, куда случайно зашел какой-то посетитель, вызвавший подозрение у находившихся в смежном флигеле учеников ремесленного училища. Мне вместе с другими сотрудниками едва удалось вырвать несчастного из рук маленьких зверят, какими они были в тот момент.

Все обязанности, вызванные войной, население несло в те первые дни не за страх, а за совесть. Эти обязанности были далеко не легки. Помимо дежурства у домов нужно было вручную издалека транспортировать песок, поднимать его на шестой этаж и засыпать чердаки для предупреждения пожара; в этих же целях красить там специальной краской балки и выносить вниз всевозможный хлам. Для сооружаемых бомбоубежищ нужно было тоже вручную приносить кирпичи и т. д. и т. п. Несмотря на тяжесть подобных работ, женщины, дети, все население работали дружно, быстро, без больших разговоров. Актив старался, разумеется, особенно. Все это являлось одним из доказательств «невиданного политико-морального единства населения», о чем так любили говорить руководители советского правительства. На вопрос о том, что скрывалось за этими проявлениями советского патриотизма, в частности, действительных политических настроениях Ленинградского населения перед войной, я остановлюсь в следующей главе.

Глава 5

Политические настроения населения

Один из профессоров-гуманитариев на вопрос о существе советской системы управления, заданный ему в кругу друзей еще в 1923 году, ответил: «Организованное меньшинство правит неорганизованной массой». Коммунистическая партия согласно этой формуле представляла управляющее организованное меньшинство, русский народ – управляемую неорганизованную массу. С тех пор в жизни России произошли известные динамические сдвиги. Во-первых, организованное меньшинство, сиречь коммунистическая партия, само получило диктатора. Во-вторых, в составе неорганизованной массы, т. е. русского народа, был очень искусно создан большой слой людей, приверженных советскому строю. Этот слой именуется активом. Сама власть любит называть его представителей беспартийными большевиками. Трудно сказать, насколько удачны эти определения, но одно несомненно, что указаная группа населения представляет собой явление социологического порядка. Игнорируя его и останавливаясь только на системе политического террора, не понять существо Советского государства. «Партийные секретари, – говорил мне за несколько дней до войны крупный профессор-юрист, – представляют весьма оригинальную систему административного управления России». «Советское государство, выдержав такие удары и не развалившись, оказалось много прочнее, чем мы думали», – говорил этот же профессор в первую годовщину войны с Германией.

Социальная структура Ленинградского населения перед войной представляла следующее.

1. ПРОМЫШЛЕННЫЕ РАБОЧИЕ

а) дореволюционные рабочие;

б) молодые квалифицированные рабочие;

в) прочая масса работников физического труда, куда можно отнести торговую сеть и всевозможный обслуживающий персонал.

2. ЛЮДИ ИНТЕЛЛИГЕНТНОГО ТРУДА

а) вновь созданная интеллигенция;

б) студенчество;

в) остатки старой дореволюционной интеллигенции.

Дореволюционные рабочие Ленинграда, точнее, Петрограда и еще точнее, Петербурга, являлись людьми, руками которых была совершена большевистская революция. Однако, исключая членов коммунистической партии, занимавших высокие посты и переставших быть рабочими, они представляли собой уже задолго до войны «болото». Это «болото» характеризовалось, как и все советское население, способностью беспрекословно подчиняться. Какой-либо желательной для себя политической инициативы и творчества советское правительство от них не ожидало. Прежде всего их оставалось немного. За 24 года советского правления значительный процент этих людей совершенно естественно ушел в могилу. Еще больший процент ушел в северные лагеря, где сложил свои кости, и просто был расстрелян. Петербургские рабочие не могли быть пассивными зрителями в процессе становления политического строя, ничем не отличающегося от государств восточного типа. Разумеется, они протестовали. Кадры старых петербургских рабочих были обескровлены за это уже задолго до ежовщины. В годы же ежовщины, представлявшей генеральную чистку населения, многие из них погибли потому, что когда-то, быть может, еще в 19-м столетии, числились случайно меньшевиками, эсерами или членами каких-либо других политических партий. Тогда сами большевики звали их к политической активности, теперь от имени большевиков, так как настоящих большевиков тоже не осталось, с ними за это расправлялись.

Присмирел питерский пролетарий, но не забыл, как он просчитался в жизни. Ведь если дореволюционную заработную плату среднего рабочего перевести в товарном выражении на советские деньги, так, по самым скромным расчетам, получал он 2000–2500 рублей в месяц. И против царя еще боролся, чтобы иметь более высокий материальный уровень жизни. Сейчас же этот рабочий получает 300–350 рублей и ни о какой борьбе за свои нужды не помышляет. Разве порой в небольшом кругу людей сделает сопоставительные расчеты, аналогичные вышеприведенным. Это даже власть предержащая терпела, объясняя «старым идеологическим наследием и низким политическим уровнем».

Совсем другое дело молодые квалифицированные рабочие. Они прошли советскую школу, получили воспитание в пионерской и комсомольской организациях. Старые рабочие, как и свои собственные родители, для них – люди низкого политического уровня (сами они, разумеется, высокого), которым их приучили не верить. Прежней жизни не знают. Сопоставительный анализ в области материальных, правовых и общеполитических условий жизни до и после революции был для них просто исключен[6]. Имея же ту или иную квалификацию и будучи поставлены в лучшие материальные условия, чем основная армия работников физического труда и служащих, многие из них были довольны. К этому присоединялись всевозможные выдвижения на общественной, профессиональной работе, что приносило известное удовлетворение жизнью. Разумеется, имелось достаточное количество недовольных и здесь. Жизнь была чересчур нищенской и бесправной. Поборник советского правительства после женитьбы и приобретения детей, а зачастую и до женитьбы, мог очень легко охладиться в своих политических симпатиях по вине самой советской системы, для которой человеческая личность только объект социально-политического процесса. Как бы то ни было, большой процент этой группы населения представлял собой не надуманную, а действительную основу Советского государства.

Прочая масса работников физического труда характеризовалась исключительной нищетой и задавленностью. О каких-либо просоветских настроениях этой части населения ни один работник НКВД говорить всерьез не стал бы. Здесь дело могло идти только о большей или меньшей степени укрощения. Кстати, в рядах этой группы населения был большой процент недавних крестьян, правдой или неправдой бежавших от колхозной жизни из деревни в город.

За несколько лет до начала войны я был с группой студентов на обследовании старых русских кустарных промыслов в Павлове, расположенном недалеко от г. Горького (бывш. Нижний Новгород) на реке Оке. Помимо обследования студенты должны были провести некоторые практические занятия в цехах и конторах отдельных предприятий. В один из дней, убедившись в том, что студенты на местах и работают, я решил посмотреть местечко, и даже не самое местечко, а его окрестности. Некоторое время я шел вдоль чудной Оки, плавно катящей свои воды, позже свернул в сторону, направившись к линии железной дороги, соединяющей Павлово с Горьким. Был чудный жаркий июльский день, какими богата центральная полоса России. Ничто, казалось, не предвещало дождя. Однако за поворотом дороги встретил резкий порыв ветра, ему последовал второй, третий. Началась настоящая буря. Поднялись целые песчаные облака, а минут через 10 грянул проливной дождь. К счастью, увидав невдалеке у полотна железной дороги будку стрелочника, я успел добежать до начала дождя и попросить пристанища. Мой чересчур приличный городской костюм мало расположил к себе хмурого стрелочника, мужчину лет 50. Однако завязалась беседа. Около двух лет, в период между окончанием средней школы и высшим учебным заведением, мне пришлось быть сельским учителем в одной из заброшенных деревушек Тамбовской губернии. Там я получил первое крещение настоящей жизни, не чиновничьей, а крестьянской, там постиг премудрость народного языка и народной психологии, стараясь не терять их и дальше в своей жизни. Обнаруженное знание последних сделало приличный костюм горожанина, быть может, и плюсом. «Видать, из бывших, не коммунист, наши дела понимает», – решил, надо думать, мой собеседник. Усилившаяся буря превратилась между тем в настоящий ураган. В своей жизни я не раз убеждался, что сильные явления общественного или природного характера всегда создают большую доверительность в отношениях между людьми, захваченными этими явлениями. Так было и тут. От дождя, предупредившего засуху, разговор перешел к общему положению крестьянского хозяйства, и я увидел перед собой одного из тех мудрых мужиков, блестящих природных ораторов, какими так богата серая и неказистая русская деревня. Большой процент этих мужиков сложил свои кости в Хибинах, в Чибью, в Норильске, на Колыме, на Баме и других концентрационных лагерях необъятной России. От крестьянского хозяйства, дававшего в высшей степени мрачную картину, разговор перешел к положению местных рабочих, представителей ведущего класса Советской страны. К ним принадлежал, собственно, и мой собеседник – стрелочник по своей профессии. Сколько было приведено тут соображений. «Нищенская заработная плата – известно. Государство должно фабрики и заводы строить. Европу “превзойти” хотят. Нет у него таких денег, чтобы нашему брату в сапогах на подошве круглый год ходить. Потерпеть, говорят, надо, ну потерпим. В Соловки никому неохота. Опять же насчет харчей. Хлеб насущный есть, ничего не скажешь; ну а к хлебу, окромя картошки, ничего не полагается? Не хватает для нашего брата. Но вот, промежду прочим, почему земли приусадебной не дают – никому не известно. А сколько этой земли пропадает – ни городским, ни колхозу, ни государству, ни железной дороге. Птицу, или скажем, порося, не заведи. Накопление несоциалистическое устроишь. Классовое положение потеряешь, в кулаки и частного предпринимателя превратишься. Так и маешься, ни государство тебе, ни сам себе. Интерес пропал. Тяжко». Все эти мысли, развитые в ярких и сочных формах русского народного языка, были закончены сильной фразой: «Большевики отняли аппетит жизни». Я почувствовал, что разговор надо кончать, мой собеседник также понял это. К тому же ураган и дождь кончились. Подобные разговоры не рекомендуются и очень даже не рекомендуются в Советской стране. Но с своим собеседником я расстался тепло. Мы поняли, что друг для друга не страшны.

Эта формула «большевики отняли аппетит жизни», сказанная представителем самой гущи народа, очень верно характеризовала политическое настроение последнего.

Известной близостью к советскому строю характеризовалась часть вновь созданной интеллигенции. Процесс ее «политического разложения» был актуальнее, конечно, чем молодых индустриальных рабочих. Это объясняется не только тяжелыми материальными условиями жизни, но и постоянным ростом правосознания этой части населения, неизбежно восстающей против силы, которая вызвала ее к жизни. Во время ежовщины было неслучайно уничтожено большое количество новой интеллигенции. В случае переворота и победы в России здоровых политических сил ее основная часть пошла бы за ними искренне.

Значительное количество студенческой молодежи высших учебных заведений, всевозможных техникумов и курсов было всегда прямым приверженцем советского правительства. Этому способствовал помимо средней школы, пионерской и комсомольской организации самый характер ее комплектования. Советское правительство уже в 1923 году приняло исключительные меры к заполнению высших учебных заведений преимущественно детьми рабочих и крестьян. Одно время даже детям советских служащих, особенно из рядов старой интеллигенции, было трудно поступить в какое-либо специальное учебное заведение. Новое студенчество «от станка и сохи», обеспеченное стипендиями и всевозможными льготами на протяжении всего курса обучения, было действительно предано власти, открывшей ему такой большой путь в жизнь. Постоянное снижение материального уровня жизни после лет НЭПа сказалось, конечно, на жизни студентов – стипендия была мала и обеспечивала довольно голодное существование. Это не могло не вызвать известного неудовольствия, но общее положение признательности власти оставалось неизменным.

Первым большим шоком в отношениях ленинградской студенческой массы с правительством явилась известная нам советско-финская война в зиму 1939–1940 годов.

Второй причиной охлаждения отношений и прямой ссоры ленинградского студенчества с правительством явился закон 1940 года об отмене стипендий и плате за обучение. При всей жестокости политического режима, тут дело дошло все-таки до выпуска и распространения в стенах высших учебных заведений антиправительственных листовок. Это неудивительно, если понять, что означал подобный закон для учащейся молодежи. И тем не менее ее известный процент продолжал оставаться верным правительству.

Особого внимания заслуживает старая интеллигенция, вернее, небольшие остатки старой интеллигенции Ленинграда. Положение старой интеллигенции в Советском государстве было крайне тяжелым. Землевладельцы, фабриканты, купцы и другие представители собственнических групп населения перестали существовать вскоре же после революции. Часть бежала за границу, часть расстреляна, часть вынуждена была раствориться в населении. Интеллигенция же продолжала существовать как таковая, являясь невольным представителем старой русской культуры и тем самым старой русской государственности. Это сильно раздражало советское правительство. С одной стороны, ему нужна была старая интеллигенция – кадры новой только создавались, с другой стороны, оно всегда подозревало в ней враждебную идеологическую и возможную политическую силу. В этом советское правительство не ошиблось. Старая русская интеллигенция, воспитанная на принципах лучших представителей человеческой мысли, не могла быть союзником советского правительства.

Параллельно созданию кадров новой интеллигенции происходило планомерное уничтожение старой. Большой процент ее ушел в лагеря. Остальные были превращены всего лишь в «спецов», которые по мере возможности все больше оттеснялись от всяких ведущих мест. Это положение несколько изменилось после ежовщины. Советское правительство увидело, что более опасной силой становится вновь созданная интеллигенция, за которой нужно зорко смотреть. Что же касается старой интеллигенции и более молодых представителей из рядов старой интеллигенции, численно уже совсем незначительной, то их начали даже ценить. По своим общекультурным и специальным данным они были выше вновь созданных кадров. Особенно это сказалось в поисках старых учителей русского языка для средней школы[7]. Неграмотность в стране заставила советское правительство сильно встревожиться. Учителя русского языка были не единственным случаем. Желание иметь образованных юристов и историков заставило обратиться к старым ученым, юристам и историкам. Закон об ученых степенях и званиях сильно укрепил положение и, быть может, принес «равноправие» для представителей старой интеллигенции в высшей школе, откуда они одно время выживались. Аналогичное можно отметить в области инженерно-технических кадров. Нужно сказать, что наиболее значительные остатки старой интеллигенции были представлены в академических, инженерно-технических, медицинских, а также в преподавательских кругах. Что касается служащих, то здесь были также люди, сохранившие традиции старой русской культуры. С ними они, уж видимо, и умрут. Чересчур сильно обаяние прежней русской культуры. Однако в общей массе советских служащих эти люди совсем терялись.

Большому количеству старых интеллигентных семейств, но далеко не всем, удалось дать лучшее воспитание своим детям. Последние даже «шли в ногу с жизнью» и были членами пионерских и комсомольских организаций. Однако «Божие Богу, кесарево кесарю».

«Беспартийный актив», созданный в рядах молодых индустриальных рабочих, новой интеллигенции, студенчества[8], а также, хоть и в меньшей степени, других групп населения, сыграл большую роль в войне с Германией.

Будучи «проводником власти» в самой гуще населения, он помог советскому правительству, несмотря на исключительные поражения Красной армии, сохранить свое положение в стране. Само собой разумеется, что эта часть ленинградского населения встретила войну с большим подъемом и всяческими изъявлениями патриотизма.

Что же представляли собой политические настроения народа, т. е. основной массы ленинградского населения после начала войны с Германией? Если оставить вопрос о горе ряда семейств, вызванном мобилизацией и разлукой с мужьями, сыновьями, братьями, то надо сказать, что здесь появились большие надежды на избавление от тиранической системы большевизма. «Ленинградская правда» вынуждена была даже поместить несколько заметок о контрреволюционных выпадах запрятавшихся антисоветских элементов. Самый факт подобных сообщений в газете говорил, что сочли нужным пригрозить населению.

На улицах начали происходить инциденты, свидетельствующие о том, что народ ждет избавления и ему не терпится. Языки, несмотря на всю силу советского политического террора, начали, очевидно, «развязываться». По времени это относилось к августу – сентябрю 1941 года, периоду непрерывного отступления Красной армии и общего убеждения, что Ленинград будет взят. Я сам был свидетелем проявления антиправительственных настроений.

У Пяти углов во время оживленного людского движения подвыпивший рабочий (видимо, грузчик из порта) поссорился с каким-то сторонником советской власти. Недолго думая, он крикнул ему: «Ну, хорошо, скоро мы пойдем по квартирам, покажем кому надо». Рабочий был здесь же задержан и арестован. Ожидая трамвая вечером на Васильевском острове, недалеко от уличного радиорепродуктора, я обратил внимание на мрачного мужчину лет 50, тоже рабочего. Он куда-то решительно шагал, громко говоря по адресу вещавшего радио: «Все врут, все врут, все врут». Небольшая группа людей, бывших у трамвайной остановки, смотрела на него с явным одобрением. Какие-то три женщины у витрины магазина весьма откровенно рассуждали: «Что же Гитлер? Хуже, чем есть, не будет, а хоть церкви-то разрешат иметь и Богу молиться»[9].

Квалифицированный мастер из дореволюционных рабочих, живший в одном доме со мной и знавший еще раньше мою семью, откровенно говорил: «Наконец-то идет избавление и власть мошенников будет убрана». От немцев он не ждал хорошего, но считал, что самое главное – покончить с большевиками.

Подобные настроения, вообще, конечно, тщательно скрывавшиеся, характеризовали все слои ленинградского населения, от рабочих до высококвалифицированных специалистов. Наиболее видных представителей последних вывезли из Ленинграда, когда его окружали немцы, на самолетах. Некоторые из «обязанных уехать» сопротивлялись этому сколько могли. С одним большим человеком каждый раз, когда его привозили на аэродром, случался сердечный припадок, и он не мог лететь. Не летела, разумеется, и его семья. Так он и остался в Ленинграде, о чем сильно пожалел месяца через три. Немцы города не взяли, а сын его умер от голода. Подобных случаев было немало.

Настроения ленинградского, как и вообще всего русского населения, не могут вызывать какого-либо удивления. Кто прожил в России весь период так называемой социалистической реконструкции, тот знает, что основная масса населения только подавлена советской системой. Но сама-то эта система осталась для него искусственной и насильственной. К этому присоединялась еще исключительная тяжесть и нищета жизни.

Некоторые государствоведы доказывают, что в существе государственной власти есть элемент гипноза. Советский политический строй содержит, несомненно, элементы большого гипноза населения. Однако если сравнивать его с политическими системами других государств, то нужно будет констатировать исключительное отличие. Во всем, что касается внутригосударственной жизни, советский правительственный гипноз необычайно могуществен. Во всем, что выходит за пределы советского государства, правительственный гипноз абсолютно бессилен, так как никаким уверениям Кремля не верят. «Говорят, что водку пить запретят. Ну а если наше правительство захочет что сделать с народом, так добьется», – сказал как-то лет за семь до войны с Германией мой полотер, степенный обстоятельный мужчина, бывший гвардейский солдат. «Где там нам с Японией тягаться, – говорил он же вскоре после этого, – уж не задирали бы зря».

Это положение, несколько утрированное в вопросе водки, отражало общее мнение населения. Будучи сломлено морально, оно, быть может, особенно сильно верило в другой, потусторонний мир капиталистических государств, который не может быть таким плохим, как советский, и потому сильнее его.

Эта мысль укреплялась невольно в результате хаоса выполнений и недовыполнений хозяйственных планов, провалов, вредительств, «вылазок» врагов народа и т. д., каким характеризовалась жизнь Советского государства и о чем кричало непрерывно само же советское правительство. История позорной войны и провала с маленькой Финляндией в 1940 году, непосредственным свидетелем которых явилось ленинградское население, только убедила его, что, будучи сильно в расправах с собственным населением, советское правительство вовсе не сильно в борьбе с внешним врагом. Начавшаяся война с Германией и стремительное отступление Красной армии противно заверениям советского правительства, говорившего всегда только о войне на территории противника, не явились неожиданностью для ленинградского населения. С его точки зрения, это было вполне закономерно – где уж нам до Германии.

Верили не только в большую военную силу всякого несоветского государства, но и в его большую справедливость и просто разумность. Эта вера была присуща не только старой интеллигенции, а, что самое изумительное, широким народным массам, именем которых была осуществлена революция и происходило так называемое социалистическое переустройство России. Как-то на окопных работах под Лугой в небольшой группе людей заговорили о возможности артиллерийского обстрела немцами Ленинграда в случае их приближения вплотную к городу. Трое человек, из которых двое были дореволюционные рабочие, один из деревни – послереволюционный, воскликнули одновременно: «Немцы по Ленинграду стрелять! Нет, они не станут». Сказано это было с таким убеждением, столько здесь было невысказанной веры в то, что Германия несоветское государство и посчитается с мирным населением, что все невольно смолкли. Немцы, кстати сказать, стреляли отличнейшим образом по Ленинграду и именно по населению. Осенью, когда город был уже окружен, мне пришлось разговориться с одним из институтских служителей, солдатом Первой мировой войны. Речь зашла о переводе всех служащих на казарменное положение для подготовки их к борьбе с немцами[10]. Мой собеседник весело рассмеялся и воскликнул: «Ну уж если армии нет и до нас дойдет, так это прямо кричи немцам: “Дяденька, отпусти”». Затем он обстоятельно и деловито, как это умеет простой русский человек, рассказал свои воспоминания о плене в Германии. С первого же момента плена, когда немецкие кавалеристы пытались отнять у него сапоги, за что были жестоко наказаны офицером, и до работы в деревне, где был контроль государства, защищающий интересы как хозяина, так и работника, он видел справедливость и порядок. Переубедить бы его было трудно – в своем отечестве на протяжении 24 лет он видел только несправедливость и беспорядок. Эти настроения характеризовали вообще широкую гущу населения. Оно могло предполагать, что немцы идут как завоеватели, но оно было убеждено, что завоевать Россию невозможно, а вот советское правительство убрать возможно. Что же касается всяких временных переходных периодов жизни, то здесь все верили в «справедливость и порядок»: лучше под немецким игом, чем «несправедливость и беспорядок» в советском отечестве.

Возникает вопрос, а где же результаты деятельности могучего аппарата советской пропаганды, убеждавшей, что фашизированная Германия – это какое-то исчадие ада, имеющее задачей порабощение и даже физическое уничтожение русского народа. «Гипноз» советского правительства, как я говорил, кончался у границ государства. Не верили. Ничему не верили. Я был буквально поражен, когда увидел, что значительная часть евреев тоже не верит в «фашистские зверства», считая, что, несмотря на какое-то ограничение их прав немцами, лучше не бежать в глубокий тыл социалистического отечества и не искать там спасения. Позже мне удалось проверить, что это было не только ленинградским явлением. Через год с лишним, будучи уже на Кавказе, я был свидетелем тому, как 8 с лишним тысяч евреев минераловодских городов остались дожидать немцев. Среди них было много молодых мужчин и женщин, которые могли уйти в Нальчик. Это было вполне возможно. Однако не сочли нужным, а быть может, считали, что эвакуироваться в условиях советской жизни – это уже идти на верную гибель.

Подобные настроения населения привели к тому, что отдельные ленинградцы постарались выехать навстречу немцам в дачные пригороды, считая, что всякие военные перипетии лучше переживать под ними, чем под Советами. Работая на рытье окопов, я не мог не замечать порой совсем простых женщин с детьми из Ленинграда, сидящих по деревушкам и ждущих немцев[11].

Несколько иную позицию в этой атмосфере общего ожидания и надежд на избавление от коммунистической диктатуры заняла некоторая часть старой интеллигенции. Прежде всего она считала, что в лице Германии русский народ имеет только жестокого врага. Во-вторых, была убеждена, что возможны большие успехи, но победить окончательно немцам не удастся – подавятся на России. И в-третьих, она допускала мысль, что кое-что из советской пропаганды о действительном лице немецкого национал-социализма, по-видимому, имеет место. Это вызывало у нее очень сильное национальное чувство. Общим выводом являлось – с немцами нужно бороться. Отступление Красной армии, отсутствие авиации, общее расстройство жизни, обнаружившееся сразу же после начала войны, воспринимались этой частью старой интеллигенции как большая трагедия. Правда, одновременно смотрели, во всяком случае надеялись, что сама-то война при тесном сотрудничестве с Англией и США должна принести политические сдвиги и положить начало новой эпохе в жизни России. Все эти вопросы сильно дебатировались в кругах старой интеллигенции, вызвав большие расхождения точек зрения. Особенно интересен был раскол в некоторых семьях, где как бы воскресла проблема «отцов и детей», но иначе, чем можно было ожидать. «Дети», видевшие кругом скуку и иррациональность советской жизни, желали только поражения советскому правительству и не хотели что-либо делать для предотвращения этого. «Отцы», помня об общих законах социально-политического развития, делали все, чтобы поддержать советское государство в борьбе с Германией. «Пускай сейчас Россия Сталина, – сказал мой знакомый профессор, бывший столбовой дворянин, – но нужно всем сплотиться и защитить ее от порабощения Германией». Один скромный служащий, также бывший дворянин, записался даже сразу в народное ополчение, пошел и застрелил под Ленинградом двух немцев. В ту войну он тоже застрелил двух немцев. В сентябре месяце вернулся раненый в Ленинград, где умер зимой от голода.

Особенно запомнилась мне фигура одного из лучших представителей русской науки, искренне призывавшего к борьбе с Германией. Его положение в Советском государстве было исключительно тяжело. Отбыв в ссылке в Сибири несколько лет за несоветский образ мыслей, он вернулся в Ленинград, где продолжал любимую работу, для которой только и жил. Во время всяких паспортных и других кампаний он был всегда под угрозой высылки из Ленинграда. Лекции читать ему так и не разрешили, допустив только к научно-исследовательской работе. В этих тяжелых для себя условиях он отличался всегда большой прямотой и честностью, что удалось сохранить в советских условиях жизни очень немногим. Интуицией ученого он сумел понять, что юнкерская Германия превратилась во что-то ужасное. Когда я, смеясь, сказал ему: «Претворяют в жизнь учение Ницше», то он сердито воскликнул: «От этого претворения Ницше перевернулся бы в гробу». Ни в какой государственный разум немцев он не верил. Существо его мыслей сводилось к следующему: «Если даже появится русское правительство в оккупированных областях, то, как всякое назначенное правительство, оно будет характеризоваться только бесталанностью; сильно то правительство, которое рождается в самой стране; вот изменения, какие может принести война в советском аппарате, мы будем приветствовать». Относительно последнего я невольно возразил: «Но ведь Пироговы и Гришины[12] не способны на создание таких изменений». В ответ он загадочно улыбнулся. Последний раз я встретил его уже начинающим умирать от голода. Увидев меня, он все же оживленно заговорил о помощи США, которая становится более реальной, что создает просвет для будущего. Я так и не узнал, удалось ли ему спастись от голода и сохранить жизнь.

Взгляды небольшой группы старой интеллигенции представляли несомненный теоретический интерес. Отразиться как-либо на настроениях широких народных масс они не могли. Право идеологического воздействия на народ принадлежало только руководящим членам партии, пережевывавшим отдельные цитаты из последних речей Сталина и Молотова.

Остается все же вопрос, чем объяснить усердие населения в выполнении всевозможных обязанностей, которое характеризовало его на протяжении первых недель войны. Нужно понять психологию отношений советского человека со своим правительством. Об этом можно много говорить, но основным будет: тяжелая жизнь социальных опытов научила быть крайне неискренним. Здесь же началась война, положение стало особенно напряженным, и в то же время появилась надежда на избавление. Необходимо было быть исключительно осторожным и не погубить себя у «врат грядущего царства». Аппарат НКВД с его специальной полицией и войсками всегда наготове. Действуют законы военного времени. Нужно быть безупречным там, где тебя все знают – на службе, в доме.

Выше я говорил о бывшем столбовом дворянине-профессоре, энергично действовавшем на благо советского правительства. О степени его искренности можно судить хотя бы потому, что уже в осажденном Ленинграде он послал своего сына в одну из военных школ, где от поступавших брали письменное обязательство покончить самоубийством при малейшей угрозе плена. Этот профессор в годы войны был оценен-таки советским правительством. Его имя мне пришлось, будучи эмигрантом, услышать в московской радиопередаче. В те дни он порой тревожно говорил: «Да, но я не знаю, как будет держаться в случае отступления НКВД. Нас не перестреляют напоследок?»

Народная масса была в ином положении, чем данный профессор. Но малейшее подозрение и обвинение в нежелании выполнить обязанности перед «матерью родиной» могли поставить любого человека в еще худшее положение, чем положение этого профессора. Поэтому все старались. Чем больше желали прихода немцев, тем больше старались. Зная же, что все обязанности по дому от дежурств до засыпки песком чердаков вызваны событиями, обещающими что-то новое и лучшее, делали это не без радости и веселья. Приятно было, наконец, показать и свое усердие власти, с которой есть надежда расстаться. Известным образом поведение ленинградского населения в июне – сентябре 1941 года было его «ныне отпущаеши» в многострадальной советской жизни. Бедные люди не знали тогда, что для большей их части это «ныне отпущаеши» будет вообще в жизни.

…В одном доме со мной жили три старушки, еще бодрые и очень подвижные, из старой дворянской помещичьей семьи. Они были образованные люди. Старшая из них в прошлом была директрисой института, а позже настоятельницей женского монастыря. В советское время они жили частными уроками музыки и иностранных языков. Одна из них работала в конторе домового управления. Преклонный возраст пощадил их, видимо, от всевозможных политических преследований. Со своей стороны они старались идти в ногу с жизнью, имея общественные нагрузки по дому. Войну встретили с восторгом. Всякие дежурства несли безупречнейшим образом и днем и ночью, только повторяя в один голос: «Как интересно, как интересно, чем все это кончится». Для старушек все это кончилось тем, что в январе месяце 1942 года на протяжении шести дней они умерли одна за другой от голода. Тогда же, в те дни начала войны, они могли, пожалуй, говорить и об интересе. Советская армия отступала по всему фронту.

Глава 6

Трудовая повинность

В субботу первой недели войны, придя в Публичную библиотеку, я прочел в утренней газете приказ о трудовой повинности. В силу него все не занятое где-либо население, куда попадали и школьники старших классов, могло в случае необходимости привлекаться к работам на полный рабочий день. Право мобилизации этой части населения предоставлялось управдомам[13], что касается служащих и рабочих, то они привлекались к трудовой повинности на три часа в день. Ими распоряжалась администрация места работы. Как управдомы, так и администрация предприятий должны были действовать по указанию районных советов города. Прочтя напечатанный закон, я невольно «поежился»: для советских администраторов и управдомов открылись неограниченные возможности неограниченного произвола. Настоящие размеры этого произвола я все-таки не предвидел в то утро.

В 12 часов дня я проехал в институт, где после обеда состоялся ученый совет. На нем обсуждались обычные текущие вопросы. Общая линия поведения, взятая директором на совете, была обычной. Он осудил поведение сотрудников, совершенно прекративших работу в прошедшие дни. Он говорил о том, что война обязывает еще в большей мере выполнять свои обязанности. Говоря об этих обязанностях, остановился на больном месте многих сотрудников – полном незнании иностранных языков. Предложение директора было, правда, фантастичным: «Восемь часов в институте, три часа на трудовых работах и дома после этого занятия языком». После его выступления я взял слово и высказал сомнение, чтобы после одиннадцатичасового рабочего дня остались силы для занятия языком. Одновременно я указал, что 11 часов работы каждый день не есть неизменное правило, так как изданный приказ говорит о мобилизации и привлечении населения в случаях, вызванных потребностями обороны. Такие случаи могут быть, а могут и не быть. На это мне возразили, что 11-часовой рабочий день есть закон и если не окажется трудовых работ по указанию Райсовета, то сотрудники будут проводить добавочные три часа в самом институте. Мои попытки возражать были пресечены ссылкой на разъяснение закона, полученное из районного комитета партии. Последнее дискуссии не подлежало. Позже мне удалось установить, что ссылка на районный комитет партии являлась ложью. Стабилизация 11-часового рабочего дня была совершена администрацией института, решившей, видимо, что когда же, как не сейчас, показать себя. Разговоры о кавалерии, занимающей города в эпоху танков и авиации, даром, видно, не прошли.

Когда кончился ученый совет и все собрались идти домой, то последовало неожиданное запрещение. На вопрос почему было лаконически сказано: «Партийный секретарь института вызван в районный комитет партии. Он может вернуться с директивами. Вы можете понадобиться». Попытки отдельных лиц получить более четкие разъяснения директор института резко оборвал. Человек вообще приличный, он, как и партийный секретарь, начал явно портиться. У меня появилось невольное чувство: люди спешили разыгрывать «большую роль в больших событиях».

После двухчасового ожидания появился партийный секретарь. Его лицо было несколько загадочным. Пройдя к директору и поговорив с ним минут десять, он вышел и сообщил: «Сейчас все свободны, но завтра должны приходить на работу. Воскресений больше не будет». Каких-либо объяснений ко всему этому также не полагалось.

На следующий день в институте начался обычный рабочий день. Продолжался он недолго. Часа через три было неожиданно сообщено: все мужчины должны идти немедленно «организованным порядком» на ответственное строительство. Директор института едва согласился на то, чтобы уходящие пообедали, разрешив вместо обычных 30 минут только 20. Часть сотрудников, случайно задержавшихся, осталась без обеда, хотя об этом в предвидении рабочего дня следовало бы позаботиться самому директору. Но… игра в большие события была чересчур увлекательна.

Накануне я говорил по телефону с рядом лиц и не имел уже никаких сомнений, что в моем институте начались «местное творчество» и произвол. Через час после нашего ухода, как я узнал в понедельник, там произошло, кстати, следующее. Весь женский персонал, не отправленный на трудовые работы, продолжал сидеть у своих столов в зале научных работников и канцелярских комнатах. Управление института просто забыло о них. Когда же один из партийных помощников директора, проходя случайно по коридору, увидел их работающими, то растерялся и потребовал немедленного ухода. В ответ на восклицания: «Воскресение же рабочий день» – он продолжал усердно выдворять всех из здания. Попыток прямого лишения выходного дня больше не было.

Мой институт принадлежал к числу молодых. Больший процент его основных работников состоял из людей новой формации. Поэтому настроение колонны, отправленной в тот день на строительство, было приподнятым и просто бодрым. Все принималось как «государственная обязанность», иного преломления которой никто себе, по-видимому, не представлял. В самом факте отправления на работу ничего тяжелого еще собственно не было. Люди были здоровы. Движение пешим строем по улицам Ленинграда, руководить которым взялся один сотрудник, бывший командир, забавляло. С веселым смехом и всевозможными прибаутками мы пересекли Невский проспект и двинулись по направлению к Охтинскому мосту.

«А, т-товарищи политработники пошли», – крикнул нам с панели подвыпивший рабочий. Помимо озорства пьяного человека, который не мог не задеть, чувствовалось какое-то злорадство, вызванное, быть может, происходящими событиями, быть может, видом «политработников, взятых уже в работу», быть может, тем и другим. Всех нас это рассмешило.

После 30–40 минут быстрого марша по улицам солнечного и душного Ленинграда мы пришли к Смольному[14]. Действительно, это было ответственное строительство! Смольный я знал еще мальчиком. Время от времени посещал это прекрасное здание в советские годы. Одну зиму провел в нем даже курс для студентов так называемого Планзо. Сейчас же он показался мне незнакомым. Задрапированный со всеми прилегающими территориями большими зелеными сетями и какой-то сосредоточенно молчаливый, невдалеке от бурлящего города, Смольный был чужд и таинственен.

После тщательной проверки числа пришедших и удостоверений личности мы были впущены на большое огороженное пространство между левым фасадом Смольного и Невой, где происходили какие-то работы. Помимо внешней охраны здесь находились также в различных местах дежурные солдаты НКВД. Работающих было немного. Господствовала торжественная тишина. Она оттенялась доносившейся издалека по Неве непрерывной стрельбой с артиллерийского полигона, где происходили практические занятия.

Договорившись с руководителем строительства и послав двух человек за колбасой и булками в город, все принялись дружно за работу. Задача заключалась в создании на земляной поверхности большой песчаной насыпи и всяческом ее креплении. На грузовиках-полутонках подвозился непрерывно песок. Внизу у реки стояли баржи со всяким лесным материалом. На вопросы более наивных людей, для чего эта насыпь, следовал вежливый ответ как руководителей строительства, так и конвойцев НКВД: «Неизвестно». Видимо, это была стандартная формула. Более настойчивые попытки разрешить ее могли бы кончиться неприятностями. Но на это никто не покушался, даже не пытались говорить между собой. Только кто-то в кругу трех-четырех человек высказал предположение, что внизу под землей находится бункер. Песчаная насыпь на поверхности будет служить его защитой. Как бы то ни было, оставалось одно недоуменным: неужели в Смольном, резиденции правительства края, не могли позаботиться до войны о создании необходимых убежищ? К чему были крики о мобилизационной готовности Ленинграда, находящегося действительно в тяжелых условиях обороны, когда по существу ничего не готово? Немцы наступают, финны наступают, каждую минуту можно ждать больших налетов, а здесь, в центре управления всего Северо-Запада страны, только строят убежище, для чего оказалось необходимым привлечь научных работников. Что уж тогда можно ожидать во всех других местах?

Вскоре после нашего института подошли еще две группы мобилизованных на трудовые работы с каких-то предприятий. Одна группа работала так же хорошо. Другая работала из рук вон плохо, начав сразу же скандалить и требовать возвращения домой. Работы между тем было много. Проработав положенные три часа, представители моей группы напомнили, что свои обязанности выполнили. Производитель работ, совсем молодой инженер, очень довольный нашей группой, сказал, что отпустить не может. В утешение он обещал выдать справку с указанием числа часов проделанной нами работы, которые, как говорил, будут зачтены на последующий день. Закон подобного случая не предусматривал, и было ясно, что это придумано производителем работ, не справляющимся со сроками окончания строительства. Группа все же подчинилась и с тем же рвением отработала еще три часа. Не была она отпущена и после этого, оказавшись задержанной еще на час-полтора.

Утром следующего дня, подходя к институту, я увидел перед главным входом грузовой автомобиль, в который что-тот грузили. В вестибюле меня поймал директор, сообщивший, что ночью получен приказ освободить немедленно здание для казарм Демократической добровольческой армии по обороне Ленинграда[15]. Объяснить толком, что это за армия, он не смог. Что же касается переезда в помещение одной из средних школ, то все это должно было быть осуществлено силами служащих, научных сотрудников и небольшого числа студентов. Работа предстояла колоссальная. Помимо большого количества мебели и учебных материалов необходимо было выгрузить из кладовых интерната всевозможные спальные принадлежности, одежду и проч. и проч.

Переезд института в другое помещение продолжался дня три-четыре. Мужчины исполняли обязанности грузчиков. Значительная часть женщин была так же ими. Более пожилые люди паковали вещи. Пыль, грязь и полная бестолковщина стояли исключительные. Люди работали, однако, усердно.

Последний день переезда института на новое место работы закончился в 12 часов дня. Нам предложили пройти в свои комнаты и ждать распоряжений. Через полчаса всех, в том числе и женщин, построили в колонну и повели работать на один завод. Стало известно, что занятия в научной ассоциации заменяются работой на фабрике. Почему, на каком основании, на какой срок – никто не знал и не мог узнать. Ясно было одно, что руководство института, спекулируя на военной обстановке, продолжает усиленно выслуживаться. Это подтверждалось особенно его распоряжением относительно канцелярских служащих, не способных к физическому труду, – они были обязаны работать не 8, а 11 часов в день. Также 11 часов сидели канцелярские работники, способные к физическому труду, когда для них не находилось вечером работы, где-либо по наряду райсовета. Потребностями дела, объемом работы это абсолютно не вызывалось. Люди сидели, ничего не делая или растягивая обычную работу на большее число часов.

На заводе нас не ждали, не знали, что с нами делать, но встретили любезно и даже тепло. На ближайшие два-три дня нашлись все-таки отдельные работы, которые характеризовались как срочные и для военных нужд. Затем всех нас направили на укладку сырьевых отходов, явно придуманную для того, чтобы как-то занять присланных людей. Это вызвало недовольство даже среди комсомольской части мобилизованных работников. Раздались голоса неудовольствия, начался ропот. Все это было быстро остановлено институтской администрацией, возглавлявшейся вследствие ухода директора в ополчение совсем безответственным лицом, но с сильными связями в НКВД. Позже все мы были распределены по цехам завода, причем в отдельных местах делать по существу также было нечего. Как-то мне и еще одному лицу поручили с горя разбирать старые ржавые цепи, валявшиеся годы на дворе. Работа свелась к перекладыванию их с одного места на другое. Заехав в начале зимы на это предприятие, я видел их все так же валяющимися на открытом воздухе. Только в некоторых цехах мобилизованные работники начали вовлекаться в дело. Продолжительность рабочего дня была установлена для нас администрацией института в 11 часов. Администрация предприятия была мягче, и 11 часов работы были далеко не каждый день. На выходной день также никаких покушений не было. Увидев, что вместо летнего отдыха пришлось стать чернорабочими, некоторые сотрудницы, имеющие детей, поставили вопрос о выплате компенсации за неиспользованный отпуск, как это было предусмотрено законом. В деньгах, конечно, все очень нуждались. Администрация института сначала усмотрела тут «рвачество», но позже, посоветовавшись, видимо, с юрисконсультом, приняла такое решение: все сотрудники были отпущены формально в отпуск и никаких компенсаций не получали; однако тут же они были мобилизованы как неработающие администрацией института для несения 8 часов трудовой повинности, отбываемой на том же самом предприятии. Несправедливость и безобразие это были исключительные. Некоторые сотрудницы опять пытались протестовать. За это им было дано громогласное обещание устроить вызов «в одно место», сиречь НКВД.

В те дни я пытался также воздействовать на свою администрацию. Мне хотелось убедить ее в необходимости более целесообразного использования сотрудников научной ассоциации и в условиях войны. Для этого были все основания. Кое-кто работал над оборонными темами еще раньше, а часть людей могла быть переключена на такие темы. С точки зрения интересов государства это являлось неизмеримо более разумным, нежели прикрепление научных работников в качестве чернорабочих к предприятию, где они не нужны.

Созвонившись по телефону с заводом, я поехал вечером в институт и имел там большой разговор с лицом, исполняющим обязанности директора (таковым была женщина). Я говорил как заведующий определенной секцией, но ставил вопрос и о всей научно-исследовательской ассоциации. Один момент приведенные мной доводы, казалось, могли иметь успех. Моя собеседница, во всяком случае, задумалась, что-то взвешивая. Потом последовал отказ, подкрепленный туманными ссылками на директивы райкома. Были ли такие директивы, оставалось неизвестным, но, что идет погоня за показателями отработанных институтом трудочасов в ударном порядке, являлось несомненным.

Увольнение в отпуск и прикрепление в качестве чернорабочего к заводу освободило мне на некоторое время большую часть вечеров в неделю. Рабочий день был все-таки восьмичасовым. Я помню какой-то период времени, когда, вернувшись домой, помывшись и переодевшись, мог пройти к знакомым, просто погулять по городу. Научная работа, конечно, оборвалась. Жизнь была нарушена полностью. В те дни трудно было, правда, найти хоть одну семью в Ленинграде, жизнь которой не была бы нарушена, причем большую роль в этом сыграл закон о трудовой повинности. Нужно быть справедливым и сказать, что мой институт особенно отличался в погоне за числом ударных трудочасов. В других местах было также много бессмысленной растраты человеческих сил, но до такой степени безобразия все-таки не доходили. Часть служащих и рабочих явно сохранила трен жизни, как-то напоминающий предвоенный. Зато управдомы, получившие в свое распоряжение армию домохозяек и детей старшего возраста, старались, разумеется, вовсю. В результате не будет преувеличением сказать, что очень большой процент городского населения грузил, возил, копал… зачастую так же бессмысленно и ненужно.

Глава 7

Народное ополчение

В начале второй недели войны в один из дней переезда института я узнал, что происходит вербовка сотрудников для вновь создающейся Демократической армии по обороне Ленинграда. Вербовка происходила на так называемых добровольных началах и заключалась в получении письменного заявления о желании стать рядовым бойцом указанной армии. Было предложено вступить в нее и мне. Я отказался, заявив, что имею плохое здоровье, исключающее строевую службу; представлять же собой балласт, от которого придется скоро избавиться, не хочу. Это вызвало против меня сильное раздражение. Позже мне было частным образом сказано: «Здоровье никакого значения иметь не может, а важен самый факт добровольного вступления и показа тем самым своего политического лица». Мое «политико-моральное состояние» являлось, конечно, более чем неудачным для предложения стать добровольцем в ряды демократической армии, переименованной дня через два в народное ополчение.

Были еще две причины, побудившие сказать с известным риском категорическое «нет» вместо того, чтобы записаться, а потом уже искать путей избавления, как это сделали очень многие и как это, хоть и горько звучит, приличествует системе советской жизни. Во-первых, выступала невольно деловая точка зрения. Нетрудно было видеть прямой результат комплектования ополчения, основанного на поголовном призыве людей. Это путало мобилизационные планы, исходящие от определенных контингентов, разрядов и категорий военнообязанных. Кроме мобилизационных планов страдала военная промышленность. Ряд квалифицированных рабочих-мастеров, вовлеченных в народное ополчение, оказался оторван от своей работы, будучи заперт в наскоро сооруженные казармы. Военному делу они там тоже не обучались, так как создание армии находилось в периоде организации и не было достаточного количества квалифицированного командного состава. Все это довольно быстро поняли наверху. Большой процент народоармейцев через три-четыре недели бесцельного болтания был возвращен назад, а комплектование ополчения на указанных началах прекратилось совершенно. Результат свелся действительно к тому, как мне говорили: «Надо добровольно вступить и показать политическое лицо…» Вспомнилось все же царское правительство, против которого возведено советскими военными писателями столько обвинений за несообразительность, неповоротливость и т. д. Подобным образом оно не путало мобилизационных планов, рабочих от приготовления вооружения также не отрывало. Последние были с первого дня войны закреплены за военными предприятиями и не подлежали вообще призыву.

Вторая причина отказа была субъективного характера. Для беседы о вступлении в народное ополчение я пошел одним из последних. За время же ожидания мог убедиться, что происходит не добровольное вступление, а прямая запись, облеченная только в форму добровольности. В комнату специально созданной комиссии (директор, партсекретарь и представитель профсоюза) вызывали всех поодиночке, ставя вопрос о вступлении в армию, «организуемую по указанию тов. Сталина». Ответ должен был быть немедленным. Носило это такой характер, что добровольность добровольностью, но отказаться ты, конечно, не можешь. Я не любил и никогда не давал обращаться с собой, как с мальчишкой. Здесь же было похоже именно на последнее. Возмущало и то, что в основе всего этого был неприглядный карьеризм нескольких людей. Вчера они объявили воскресенье нерабочим днем, чего испугались позже сами. Сегодня хотят блеснуть стопроцентным вовлечением работников института в народное ополчение.

Из небольшого числа основных работников моего института – научных сотрудников, преподавателей и аспирантов[16], являвшихся в большинстве представителями новой интеллигенции, – отказался стать добровольцем только я. Позже выяснился отказ двух пожилых профессоров в возрасте 54–55 лет. Что касается младшего обслуживающего персонала, сторожей, рабочих и проч., то среди них лиц, желающих стать добровольцами, совсем не нашлось. Были ли искренни в своем «добровольном вступлении в ополчение» научные сотрудники и преподаватели (большая часть их была беспартийными)? Отдельные лица были, возможно, искренно зажжены. Однако главная часть, как показали дальнейшие события, только не рискнула отказаться.

По теории руководителей моего института, весь мужской Ленинград от 18 до 55 лет должен был уйти в тот день в народное ополчение. Мой институт был все-таки в числе исключительных учреждений, хотя во многих местах набор в ополчение проводился так же крайне напористо. Были, правда, и совсем либеральные учреждения по методам его комплектования. Одним из таких явилась Ленинградская консерватория. Там перед лицом многочисленной аудитории студентов и преподавателей выступил партийный секретарь, произнесший горячую речь о необходимости добровольного вступления в ополчение. Успех оказался вне всяких ожиданий. Конец речи был покрыт бурными аплодисментами. Обрадованный секретарь сказал еще несколько слов о своей уверенности, что все пойдут в ополчение. Это было встречено еще большими аплодисментами, и партийный секретарь не без позы указал направо, где стояли столы для записи. При несмолкающих аплодисментах аудитория начала уходить налево, где было несколько дверей для выхода. Вскоре опустела зала, смолкли аплодисменты, остались только столы для записи и партийный секретарь с ближайшим окружением.

Третьего июля мы были вызваны в конце дня на общее институтское собрание в связи с утренней речью Сталина по радио. Все добровольцы находились еще среди работников института. Было два очень удачных выступления, создавших сильно приподнятую обстановку. Одно принадлежало совсем молодому, очень талантливому сотруднику, выходцу из старой интеллигентской семьи. Он был и в числе вступивших в ополчение. Другой оратор работал в институте частично и был неизвестен мне, но от его выступления повеяло сразу же беспросветной фальшью[17]. Внешне, однако, оно было исключительно эффектно. Позже выяснилось, что пересказывались мысли статьи утреннего номера «Ленинградской правды». Но в тот момент этого никто не знал, а передача была артистической. Директор, бывший в те дни со мной исключительно сухим, не удержался и сказал, приводя, видимо, как пример, что этот преподаватель обещал через пять-шесть дней по окончании одной важной работы вступить в институтский отряд ополчения. Я не стал говорить, что это обещание, как и его публичное заявление: «Вне ополчения для каждого мужчины, способного хоть немного двигаться, нет места, нет самой жизни», – представляет несомненный обман.

Через несколько дней все ополченцы были взяты в казармы. Первые сведения, как, положим, и последующие, говорили о том, что ничем путным они там не занимаются. Спали, правда, на голых досках наскоро сколоченных в два этажа нар. Кроме того, были изолированы от гражданского населения, сидели взаперти. В этом, собственно, и заключалась их военная служба. Несколько человек из группы институтских ополченцев обратились тем не менее уже оттуда в районный комитет партии с просьбой мобилизовать насильно всех тех лиц, кто не согласился пойти добровольно. Имели в виду меня, двух пожилых профессоров и технический персонал института. Всех нас вызывали в дирекцию института, где мы должны были дать о себе некоторые сведения одному ополченцу, заполнявшему с загадочным видом какую-то специальную анкету. Встретившийся со мной при выдаче заработной платы член партийного комитета, тоже ополченец, сказал не без яду: «А мы ждем, ждем вас». Одно время они были, видимо, близки к успеху. Дальнейшие события пошли, однако, иначе.

Прежде всего дней через 14 произошла реорганизация того полка, где находился институтский отряд. Членов последнего растасовали и разбросали по различным казармам города. Характер обучения и деятельности ополченцев от этого изменился мало. Вскоре же началось просто их возвращение назад. Первым вернулся директор. Он отличался всегда плохим здоровьем и в казармах ополчения мог сделать только одно: тяжело заболеть. Ко мне по возвращении он начал относиться по-прежнему. Сам рассказал, как обманул его тот блестящий оратор, который столь красочно говорил 3 июля о невозможности остаться вне народного ополчения – через 8 дней после собрания он втихомолку эвакуировался с другим учреждением на Волгу; в институт не пришел даже попрощаться, книг не сдал и ряд дел не закончил.

Вскоре после директора вернулись и другие сотрудники института. Они оставили ополчение в силу прямого распоряжения военных властей о возвращении назад всех лиц, не подлежащих строевой службе. Те же лица, которые независимо от ополчения должны были быть призваны в строй, задерживались. Часть их пошла на фронт в полках ополчения. Часть была передана в обычные армейские войска. Отдельные же лица сумели каким-то образом вернуться все-таки назад в институт. Из работников института, не подлежащих строевой службе, остались в ополчении два человека. Первым был научный сотрудник, член партийного комитета института, человек, больной чахоткой. Причины оставления его в ополчении остались мне неизвестны. Возможно, он не захотел воспользоваться новым распоряжением, будучи действительно убежденным добровольцем. Вообще я его знал как честного человека.

Другим лицом явился тот самый молодой сотрудник, что так искренне выступал на институтском собрании 3 июля. По своим физическим данным он не годился к строевой службе. В казармах ополчения ему пришел на помощь знакомый комиссар, устроил в охрану одного из пунктов Ленинграда, где происходил подъем аэростатов. Обязанности там были действительно несложные, но формально он перешел на положение красноармейца обычной армейской части. Это и определило его судьбу. Недели через две произошла реорганизация системы охраны этих пунктов, и его, как красноармейца, отправили сразу в действующую часть. Всякие попытки объяснить, что он никогда не был на военной службе и не умеет стрелять из ружья, были безрезультатны. Через неделю нахождения на фронте он был ранен. По излечении в госпитале, так же не обученный, пошел опять на фронт, где вскоре был убит. Мне не пришлось с ним говорить в те горячие дни. Его настоящие настроения остались неизвестными. Известен стал только большой скандал, устроенный его женой в институте после первого отправления на фронт. Она кричала, что будет жаловаться и что вообще это безобразие завлечь человека, освобожденного от строевой службы, и не похлопотать за него как за ценного специалиста. Жаловаться она, конечно, не стала, а попытку найти мужа, когда он был привезен раненным в Ленинград, о чем известил почтовой открыткой, сделала. Однако и это оказалось безрезультатным, хотя помогали некоторые работники института. На всех эвакуационных пунктах Ленинграда творился такой хаос, что получить справку, найти человека оказалось невозможным. Через некоторое время от него снова пришла открытка, но уже не из Ленинграда, а из Вологды, что он перевезен туда. Потом последовало второе отправление на фронт и смерть.

Исключая эти два случая, результат «добровольного вступления в ополчение» оказался в моем институте абсолютно тот же, что и в консерватории. Сотрудники последней только избавили ряд учреждений от ненужных хлопот, начиная с поисков командного состава и кончая устройством нар в помещении занятых под казармы зданий, что представляло также известную проблему. Ну, там было много людей, а главное – методы вербовки оказались отличными. Моим сотоварищам пришлось действовать в других условиях.

Если мой институт был исключителен по методам вербовки добровольцев, то, пожалуй, таким же исключительным он оказался по умению этих добровольцев вернуться назад[18]. В других местах было хуже. Ряд сформированных полков народного ополчения был отправлен сразу же на фронт. Возможно, там преобладали лица, знавшие строй прежде, но среди них было много и попавших случайно. На фронте ополченческие части, разумеется, реорганизовывались, сливаясь порой с обычными армейскими, и многие лица совершали карьеру, аналогичную убитому сотруднику моего института. Будучи на окопных работах, я встретил в одной деревне двух пожилых интеллигентных красноармейцев. Один из них едва таскал ноги. Записавшись в ополчение для борьбы на улицах Ленинграда, они оказались через неделю бойцами действующей части на фронте. Их настроение, несмотря на природную склонность к юмору и известную закаленность (большой охотничий стаж в сибирской тайге), было унылым.

После ухода добровольцев в ополчение оставшиеся мужчины не были забыты администрацией моего института. Был найден какой-то инвалид, в прошлом командир армии, и под его руководством устроены для всех нас военные занятия. Они происходили три раза в неделю по вечерам, после работы на заводе. Как и многое другое, это была бесцельная трата времени. Обучаемые, в число которых попали очень пожилые люди, были плохо восприимчивы. Главное же, сам командир ничего не знал. Дней через десять произошло изменение. Начали выясняться новые принципы организации и обучения народного ополчения. Оно должно было происходить «без отрыва от производства» по вечерам. Однако вместо «кустарщины», какую поспешил устроить для нас институт, решили поставить дело на серьезных началах. Районными властями был создан в конце июля специальный полк с командирами и политруками. Руководство института поспешило, разумеется, записать туда меня и других лиц, отказавшихся от добровольного вступления в ополчение.

Батальон полка, в котором оказался я, занимал один из больших скверов Ленинграда. Там находился и кое-какой необходимый для обучения инвентарь. Первым лицом, встретившим меня и моих товарищей, явился политрук. Это был явно антипатичный субъект высокого роста, средних лет, с тупым, ничего не выражающим лицом. Его обязанности можно было выразить двумя словами: «хватай и не пущай». Организация состава полка происходила, разумеется, при большой путанице. Некоторых вызывали по ошибке. Однако достаточно было кому-нибудь зайти в сквер и обратиться к политруку за справкой, чтобы, спросив предварительно и записав фамилию, он лаконично заявлял: «Зачислены в полк, не уходите». Больше разговаривать не полагалось. Кроме этих обязанностей политрук умел читать деревянным голосом газеты, что представляло так называемый политчас. Он происходил обыкновенно во время воздушной тревоги в одной из земляных щелей, вырытых в сквере и являвшихся убежищем. Общая обстановка узкой и мрачной щели вполне соответствовала интонации голоса политрука.

Совсем иную картину представлял командный состав батальона. Он производил приятное впечатление. Часть его была так же, как и обучаемые, в гражданской одежде. Старались они, надо сказать, вовсю. Однако противно мертвящим приемам политрука стремились вызвать интерес к обучению и просто скрасить всю его обстановку. При всем скепсисе своего настроения я не мог не заметить и не оценить этого. Все обучаемые были разбиты на роты, взводы, отделения, и сквер, на территории которого происходило обучение, имел оживленный вид. Вспоминая позже те опыты, которые проделывали надо мной во время войны, я считал, что это была наиболее серьезная попытка научить военному делу. Часть командного состава была также «инвалидного» состояния. У меня, например, остался в памяти один взводный командир, еще молодой человек. Убеждая в первый день занятий людей своего взвода, приведенных насильно и явно недовольных, в необходимости военного обучения, он продемонстрировал искусство одиночного окапывания. Сделал это очень хорошо. Наиболее раздраженные люди оказались невольно заинтересованными. Но к концу окапывания сам он буквально задыхался.

Состав обучаемых был разнообразен. Много было служащих. Основным ядром батальона были парикмахеры, присланные союзным объединением района. Они составляли целые отдельные взводы. В часы воздушной тревоги и нахождения в земляной щели мне пришлось много узнать профессиональных секретов обслуживания ими своих клиентов. Особенно запомнился невысокий, пожилой человек с очень выразительным лицом, подверженный нервному тику. Он был, видимо, участник той войны и здесь сразу же выдвинулся на место командира одного из подразделений. Было интересно наблюдать, как старательно, вспомнив старину, но и не без «галантерейности», он вел свое подразделение мимо начальства, переживая ошибки подчиненных, рапортуя и т. д.

Занятия происходили каждый вечер по два часа. В воскресенье они должны были быть целый день и происходить на стрельбище. Прямые цели обучения были не совсем известны. Говорилось о подготовке к уличным боям, для которых состояние здоровья обучаемых значения не имеет, но как будто не исключалась возможность и выступления на фронт. Самое же главное – внушалось, что все мы уже бойцы определенного полка.

В составе нашей группы посещал военные занятия рабочий института Ваня Родионов. Года два назад он сбежал из деревни от «колхоза» в город. Это был человек исключительного трудолюбия и большой народной мудрости. На занятия он ходил исправно и выполнял тщательно все то, что от него требовалось. В разговоре же со мной наедине он как-то говорил: «Не по душе мне это обучение. Погоняют немного, а потом дадут ружье, и стой где-нибудь, как попка. А не то недели через две скажут, что обучен, и пошлют на фронт». Такую возможность приходилось, конечно, иметь в поле зрения. События моей жизни, как Вани Родионова и всей институтской группы, пошли, однако, другим путем.

На четвертый или пятый день занятий в полку я сидел утром дома. Мое предприятие имело выходной день. Совершенно неожиданно принесли из института и вручили мне под расписку предписание об обязанности захватить на пять дней продуктов и явиться вечером на одну из площадей города, откуда выехать на окопные работы. От курьера, передавшего пакет, удалось узнать, что вместе со мной едут и все лица, посещающие полковые занятия. Я был решительно изумлен. Военное обучение, не говоря уже о работе на предприятии, оказывалось таким образом ненужным. В полку нам в очень категорической форме говорили: «Вы бойцы, никаких изменений уже быть не может, всякий пропуск хоть одного занятия будет жестоко караться». Теперь же директриса института взяла и просто всех нас сорвала. Это убеждало, что какое-либо централизованное разумное управление мероприятиями по обороне города отсутствует. Это подтверждало и другое – основным критерием оперирования покорным людским материалом являются не настоящие деловые соображения, а прежде всего желание и возможность администраторов показать усердие в проведении очередных кампаний. Занятия в полку во имя подготовки частей народного ополчения оказались также очередной кампанией. Представилось что-то более заманчивое, военное обучение можно было и нарушить. В этом предположении я утвердился еще больше, когда узнал, что на окопные работы посылается очень ограниченное число людей и в распоряжении моего института остается много лиц, не связанных с военным обучением. Достаточно сказать, что дней через 10 (мы были еще на реке Луге) институт смог выслать вторую большую партию для работ под Кингисеппом. Здесь можно было отметить еще и другое – большое пристрастие. Я и мои сотоварищи по ополчению были в «опале», кстати, за ополчение же, почему и поспешили направить нас на более тяжелое дело, не считаясь с интересами и задачами этого самого ополчения. Подобное характеризовало, конечно, не только администрацию моего института.

Участь полка так и осталась мне неизвестной. В знаменитом сквере я, как и мои сотоварищи, больше ни разу не был. Глубокой осенью на улицах встречались отдельные лица из состава обучавшихся, начиная с парикмахера, бывшего младшим командиром. Они остались обычными гражданами. Судя по этому, можно было думать, что и все создание полка представило очередную кампанию без какого-либо существенного конца. Это подтверждалось тем, что, когда в середине сентября немцы были под самым Ленинградом, военное обучение всех нас началось опять по учреждениям. Попыток создания какого-либо сводного полка не повторялось.

Глава 8

Сооружение оборонительных укреплений на подступах к Ленинграду

I

Площадь, на которую я приехал вечером, представляла кишащий людской муравейник. Можно было все же сразу убедиться, что, несмотря на внешний хаос, здесь господствует определенный порядок. В различных пунктах площади собирались группы отдельных предприятий и учреждений. Моя группа, в составе которой появилось одно лицо, только что вернувшееся из ополчения (добровольного), была очень немногочисленной. Было еще две-три такие группы. Вообще же преобладали организации, приславшие по 100 и больше человек. Один большой завод выставил человек 300–400. При них шел специальный санитарный отряд с несколькими носилками. Таких отрядов было вообще несколько. Кроме рабочих и служащих шла большая колонна – человек 200, выставленная управдомами. В ее составе находились рядовые советские домохозяйки, но, кроме того, было некоторое количество подростков обоего пола. На дворе одной из прилегающих к площади улиц всем отправляющимся выдавались лопаты, топоры и кирки. Затем были поданы специальные трамваи, и мы двинулись в путь. Все было организовано хорошо: сбор людей, снабжение инструментами, посадка и отправка. Хуже было у вокзала, каким оказался против ожидания Балтийский. Большая толпа отправляемых людей заполнила всю предвокзальную площадь и сквер, ожидая в течение двух-трех часов посадки в вагоны. Это противоречило, конечно, элементарным правилам ПВХО. В случае налета и бомбардировки могли произойти большие несчастья.

Поезд, транспортирующий на трудовые работы, состоял из классных жестких вагонов. Моей группе удалось занять даже верхние вторые и третьи полки. Вскоре по отправлении выяснилось, что поезд идет все же не по Балтийской, а по Варшавской линии в направлении на Лугу. Шел он с какой-то минимальной скоростью времен военного коммунизма. Можно было спокойно спать.

Проснулся я рано утром во время остановки на станции Сиверская, находящейся в 60 км от Ленинграда. Наступал жаркий день. В вагоне, сильно наполненном людьми, было душно, пыльно и грязно. В умывальнике отсутствовала вода, вымыться было нельзя. Есть не хотелось. Пить нечего было. Оставалось только лежать и терпеливо ожидать конца путешествия. Здесь же, на станции Сиверская, пришлось принять первое крещение войны. Появилось два или три немецких самолета, упорно круживших над железнодорожными составами и непрерывно стрелявших из пулемета. Попытки станционных зениток отогнать их были безуспешны. Весь вагон замер. Только кто-то испуганно вполголоса произнес: «Немецкие самолеты». Можно было ожидать, что за пулеметным обстрелом последует бомбардировка со всеми ее последствиями для не защищенных ничем людей. Уходить, однако, из вагона, чтобы укрыться в более надежном месте, никто не пытался. Сознание возможности быть убитым или покалеченным в этом грязном, душном, набитом людьми вагоне было не из приятных. Минут через 20 немецкие самолеты улетели. Вскоре двинулся дальше и поезд. Потянулись нудные часы бесконечно медленного движения и постоянных остановок. Жажда мучила по-настоящему. Не доезжая до Луги, поезд свернул направо и пошел по второстепенной линии, где я никогда в жизни не бывал. Жара усилилась чрезвычайно, и ехать было при отсутствии воды для питья и умывания просто мучительно. Наконец на станции Верест сообщили о прибытии. Выйдя из вагона, я увидел небольшую группу маленьких безмолвных строений, к которым примыкал густой лес. Прибывших встретило несколько человек военизированной охраны. Они потребовали немедленного ухода в лес. Не разрешили даже двигаться вдоль канав, идущих по бокам единственной лесной прогалины, уходящей куда-то от станции.

Найти в лесу место и разбить «бивак» оказалось непростым делом. Лес стоял на болоте. Моей группе пришлось побродить минут 20 для того, чтобы найти место, где бы не выступала из-под ног вода и можно было как-то сидеть. Это же несчастье испытали и все остальные прибывшие. Расположившись на более сухих кочках, мои спутники начали есть. Здесь потребовалась, разумеется, вода. Жажда мучила всех. Попытки пойти на станцию за водой встретили сопротивление охраны. Только позже выяснилось, что в одном из станционных помещений, прилегающем непосредственно к лесу, есть два-три крана и можно набрать воды. Охрана несколько смягчилась и разрешила ходить за ней, но при условии сосредоточения в помещении и около него не больше 15–20 человек. Для прибывших, число которых превышало 2000, это было слабое решение вопроса. Многие начали брать воду, отжимая болотные кочки. Сделал это в тот день и я, но только для того, чтобы помыть руки и как-то освежить лицо. Вообще же в дальнейшем походе сплошь и рядом пил такую воду.

Придя в себя после душного вагона, все мы начали ожидать дальнейших распоряжений. День был еще, собственно, впереди. Помимо утомительного сидения на непрерывно сыреющих кочках досаждали отчаянно комары. Это побуждало к каким-то действиям и движению. Распоряжений, однако, никаких не следовало. Попытки бригадиров групп узнать что-либо относительно предстоящей работы были безрезультатны. День прошел в пустых разговорах да наблюдении отдельных фигур, пошедших за водой и потерявших свои группы в этом густом противном лесу.

Наступил вечер. Откуда-то стало известным, что сегодня не только работы, но и какого-либо перехода к месту работы не будет. Ночевать нужно будет здесь. Это известие сообщило немедленную энергию действий. Ночевать на водянистых кочках никто не намеревался. Нужно было искать для этого сухое место. За день нахождения в лесу все прибывшие освоились настолько, что начали ходить сначала по краям прогалины, потом и по ней самой. Охрана устала бороться за ее неприкосновенность. Этим воспользовалась и моя группа, перейдя поодиночке на другую сторону леса. Там, в некотором отдалении от станции, оказалось совсем хорошо, болота не было. В какой-нибудь час мы построили большой еловый шалаш с двумя отделениями – мужским и женским. В составе моей группы на этот счет были большие специалисты. Они были, положим, во всех группах, и лес не замедлил покрыться такими же шалашами. Построив шалаши и оставив при вещах добровольного сторожа, все пошли лесом в самый поселок Верест, находившийся недалеко от станции, надеясь что-либо съесть в местной столовой. Очередь там оказалась такой большой, что я предпочел сразу же вернуться обратно. Все те, кто остался в надежде что-либо получить в этом чрезвычайно грязном и тесном помещении, тоже ушли ни с чем.

Рано утром, после нескольких часов довольно терпимого сна, которому не помешали даже комары (шалаш защитил), мы были разбужены для отправления к месту работы. На одной из больших прогалин леса появились какие-то начальствующие лица и происходила сортировка людей. Свыше 1000 человек отправлялось в направлении к северу от Вереста. В эту колонну попал и мой институт. Непосредственно перед нами шла группа домохозяек. Сзади нас – какое-то небольшое кооперативное предприятие (промартель), состоящее также преимущественно из женщин. При отправлении и самом пути поддерживался неплохой порядок. Идти заставляли очень разреженно, чтобы скрыть передвижение людей от непрерывно пролетающих немецких самолетов. В этих же целях, а также по соображениям личной безопасности было строго предписано при приближении самолетов «укрываться» под деревьями, в кустах, в случае их отсутствия ложиться просто на землю в траву. Больше всего запрещалось в таком случае бегать. Пройдя около 10 км безлюдного пути (не встретилось ни одного селения), мы пришли к месту назначения. Наша колонна была разбита на несколько отрядов. Каждый отряд располагался на заранее намеченном для него участке работы. Мой институт, домохозяйки и промартель заняли одно из центральных мест этого «фронта земляных работ». Завод в составе 300 человек с своим санитарным отрядом продвинулся много дальше.

Вскоре же по приходе появился гражданский начальник работ, приехавший так же, как и мы, из Ленинграда. Это был в прошлом рабочий, в настоящее время директор типографии. На меня он произвел благоприятное впечатление. От всей его фигуры веяло чем-то здоровым. Конечно, он был коммунист, «воспитанник сталинской партии» и проч., и проч., но наряду с этим сумевший сохранить, однако, как пришлось убедиться позже, большой разум и мужество. Мальчику, говорившему, что его семья должна эвакуироваться из Ленинграда, и просящемуся домой (выяснилось, что нас задерживают на неопределенное время) он, правда, жестко отвечает: «Ну, уедут без тебя, государство позаботится, а если надо, так доставит тебя одного»[19]. Это было от «воспитания сталинской партии». Когда же бесцеремонность военных властей в распоряжении нами достигла чересчур больших пределов, он становился неоднократно в прямую оппозицию, рискуя не только партийным билетом и служебным положением, но и собственной жизнью. Здесь же, на окопных работах, он мне говорил, что по возвращении в Ленинград должен будет стать во главе партизанского отряда и начать действовать в тылу у немцев. Случайно мне удалось видеть его отряд. Все это были отлично подобранные люди – по атаману. Надо думать, они доставили немцам много неприятностей.

Нашей обязанностью явилось рытье противотанковых рвов. Рабочий день был установлен в 8 часов. Мы были разбиты на две смены. Каждая смена работала 4 часа, потом следовал 4-часовой перерыв и затем еще 4 часа работы. Работы начинались рано утром. Жить пришлось в лесу около места работ. Какое-либо селение вблизи отсутствовало. Были сооружены опять неизменные шалаши. Теперь только они как-то очень плохо спасали от комаров. Ночи были поэтому мучительны. Питались все всухомятку своими продуктами, которых захватили на пять дней. Кипятили, разумеется, воду и пили чай. Последнее представляло сложную проблему – отсутствовала посуда, и вообще все было неприспособленно. Нашу группу буквально спасал Ваня Родионов, всегда умевший найти сухое топливо и вскипятить воду так, чтобы ее «дымком не захватило». Домохозяйки жаловались сильно на бедность, невозможность захватить с собой достаточно продуктов, а отсюда голод[20]. Также просили дать им определенное задание – сколько должно вырыть за пять дней. Это задание они хотели выполнить, работая не по 8, а 12 и больше часов в день с тем, чтобы скорее вернуться к оставленным семьям. Их просьба удовлетворена не была, но всех нас заверяли, что через пять дней вернемся домой. Я наблюдал домохозяек в те дни с большим интересом. Работали они очень хорошо, но усиленно и непрерывно ругая советские непорядки, понимай – самую власть. Было прямое взаимодействие между этими двумя моментами: чем больше ругали, тем больше работали, и, чем больше работали, тем больше ругали, причем не немцев, из-за которых очутились на работах, а только советскую жизнь и советские порядки. Позже, когда я рассказывал об этом одному из наших старых крупных интеллигентов, яро поддерживающих советское правительство в борьбе с Германией, то он с удовольствием воскликнул: «вот именно так и надо». В «ругани» он видел потенциал тех сил, которые дадут в будущем изменение советской системы. В «работе» – защиту России от порабощения Германией.

В составе домохозяек преобладали жены рабочих и различных мелких служащих. Среди них находились и инородные элементы, вплоть до молодой изящной балерины, присланной управдомом на рытье противотанковых рвов. Она была очень добродушной и веселой, но какой-либо пользы принести, конечно, не могла. В управдомской колонне было много, как я говорил, подростков. Среди них сразу же оказались несколько пареньков – представителей знаменитой ленинградской «шпаны». Они не были особенно злостными людьми, но тотчас же начали упиваться «весельем» всего происходящего: неувязками, жалобами домохозяек и проч. Их снисходительно терпели, хотя вообще было не до веселья. Работать приходилось напряженно. На беду, стояла сильная жара. Вместе с плохим питанием всухомятку и мучительными ночами из-за комаров она отнимала силы у самых крепких людей. Начались заболевания. Во время рабочего дня с правого фланга мимо нас непрерывно несли на носилках людей, с которыми произошел солнечный удар, у которых порой обнаруживалось тяжелое желудочное заболевание и т. д. Появление первых носилок с какой-то пожилой женщиной уже часа через два после приступа к работам привело в восторг нашу «шпану». «Поноси-ка поноси, – закричали они в один голос санитаркам, – это тебе не йод с ватой таскать». Позже подобное зрелище стало обычным. «Шпана» была и в других отрядах. Отдельные ее представители обзавелись «подругами», отделились от колонны, построили в отдаленных частях леса шалаши и устроили себе нечто вроде «брачного медового месяца». Они надеялись остаться незамеченными в общей сумятице, но просчитались. Две парочки были захвачены гражданским начальником строительства. Он расправился с ними жестоко, отдав в руки военного суда.

Невзирая на тяжелые условия работы, все же мы как-то втянулись в эту необычную колею жизни. В нашем отряде не было даже почти отсева[21]. Налеты немецких самолетов проходили благополучно, хотя появлялись они не менее семи-восьми раз в день. Оставалось только удивляться: почему авиация противника может так свободно летать в тыловой полосе и где наши собственные самолеты? Повстречав одного красноармейца, я спросил об этом. Он ответил, что в специальной «разъяснительной» беседе его командир сказал: «Потерпите немного, наши самолеты находятся сейчас в «переконструкции». Каждый раз при приближении немецких самолетов все бросали работу и бежали укрываться в соседний лесок. Первое время очень боялись, что какой-нибудь немецкий самолет «прочешет» из пулемета наш лесок. Такие случаи в других местах были известны. Обошлось все же благополучно. Только один раз пролетавший немецкий самолет отделился от эскадрильи, приблизился к нашему участку и, не стреляя, облетел его два раза кругом.

Все рассчитывали, конечно, после пяти дней быть отправленными домой. В этом были уверены уже потому, что ни у кого не было продуктов на большее время. Однако накануне последнего дня работы распространились сомнительные слухи. Говорили о немецком прорыве и необходимости идти для работ в непосредственно фронтовую полосу. В последний пятый день работы начались как обычно, но в 11 часов были неожиданно прерваны. Всем нам предложили отдохнуть и приготовиться к выходу на станцию Верест с тем, чтобы оттуда идти на новое место работы. Это вызвало большое неудовольствие, но, кроме домохозяек, никто громко не протестовал. Понимали, что рассуждать не приходится. Помимо своих учреждений всякое открытое противодействие может вызвать репрессии военных властей, в руках которых мы находились. За всех стенали и кричали только домохозяйки.

Перед самым выходом произошел случай какой-то массовой галлюцинации. Как обычно, пролетала группа немецких самолетов. Как обычно, все поспешили рассеяться под деревьями. И совсем необычно, когда самолеты находились в отдалении и можно было выйти на открытое место, все начали кричать: «Сброшены парашютисты… вон, вон они над лесом, за рекой, спускаются». Некоторые женщины были близки к истерике, крича: «Сейчас всех перестреляют». Был момент, грозивший паникой и стихийным бегством. Усилиями руководящего персонала, при помощи более спокойной части присутствующих, этот испуг удалось преодолеть. Я, несмотря на хорошее зрение, вообще ничего не видел. Однако какие-то подозрения относительно парашютистов возникли не только у домохозяек. Военизированная охрана, состоявшая из 10–12 студентов сибирских нацменов, бросились гуськом через поляну в лес, по направлению возможного появления парашютистов. Все шли смело, уверенно и как-то ползком, чему помогал их низкий рост. Во время наблюдения за тем, как они пересекли поле и вошли в лес, можно было почувствовать большой опыт выслеживания дикого зверя. Сразу же двинулась и наша колонна к станции Верест. О воздушном десанте было, видимо, дано знать на ближайший воинский пункт. Минут через 40 после выхода нам встретился быстро бегущий отряд красноармейцев человек в 25, тоже в сторону возможных парашютистов. Это было прекрасное отделение, действительно бойцы. Все рослые, здоровые, крепкие, подтянутые. Пот лился с них в несколько ручьев. Жаркое солнце давало себя знать. Бежавший впереди лейтенант держал в правой руке наготове гранату.

Придя на станцию Верест, все расположились в лесу, послужившем местом ночлега в первую ночь по приезде. Сооруженные тогда шалаши стояли целыми, но право владения было, конечно, нарушено. Кроме того, все теснились ближе к лесной прогалине и самой станции, надеясь на возвращение домой. Прошло три-четыре часа полной неопределенности. Наступил вечер. Знаменитая «шпана», начавшая представлять интересы домохозяек, появилась с буханками хлеба. Хлеб был выдан только им. Руководство работами считало, видимо, что домохозяйки, как не имеющие самостоятельного заработка, хуже могли обеспечить себя продовольствием. А возможно, просто подействовали их беспрестанные жалобы. С прибаутками и всевозможным озорством «шпана» приступила к распределению хлеба, выдавая по полбуханки на человека. Хлеб расхватывался усердно, но крики «домой» не прекращались. Был атакован домохозяйками и проходящий по прогалине тучный мужчина в военной форме, принятый за начальство. В этом, кстати, не ошиблись. Однако чего-либо определенного добиться от него не удалось. Во всю силу своего голоса и совсем некстати выделяя каждое слово, он прокричал: «Да, я военный инженер второго ранга, руковожу такими-то работами». Больше ничего говорить не стал, поторопившись уйти. Подобная саморекомендация в советском стиле мало успокоила домохозяек, продолжавших горестно и возмущенно кричать: «Взяли на пять дней, а собираются держать неизвестно сколько времени, да к тому же без пищи».

Уже темнело, когда стало известно, что домохозяйки остаются здесь ночевать и завтра утром будут отправлены в Ленинград. Все же остальные, в числе около 900 человек, пойдут на работу километров за 26 в прифронтовую полосу. Еще через 10 минут без всякого предупреждения началось движение одной из заводских групп, за которой последовали остальные. Выступление произошло так стремительно быстро, что люди растерялись и перепугались. Все слилось в общем потоке, быстро устремившемся по какой-то вновь настланной дороге в непроглядной болотистой равнине. Этот переход остался у меня в памяти на всю жизнь. Истомленные люди, не имевшие пять суток горячей пищи, быстро и дружно зашагали куда-то в направлении фронта. Всякие разговоры, смех, недовольство смолкли. Все было подчинено только одному – движению вперед. Безмолвствовала природа, безмолвствовали сотни людей, растянувшихся в безостановочном движении километра на полтора. Лица окружавших меня рабочих были сумрачны и серьезны. Лица интеллигентных людей мало чем отличались в тот момент от них. Общим выражением было «нужно идти», несмотря на утомление, на всю тяжесть дороги. Мне невольно пришла в голову мысль: как много можно сделать силами этих людей – дай только им разумное руководство. По дороге раза два или три встретились воинские команды, занятые постройкой и ремонтом дороги. Большинство красноармейцев восторженно, порой бесстыдно – наглыми взглядами провожали молодых девушек и женщин. В одном месте донеслись слова: «Ты что же, повстречал знакомую барышню и даже не поздоровался как следует. Да я бы бросился и расцеловал ее». Это звучало искренне. Почувствовалась большая тоска людей, заброшенных в эту противную болотную глушь и оторванных от той жизни, с которой связано столько интересов.

По краям дороги встречались оставленные военные повозки и ряд других предметов военного снаряжения, большое количество брошенных скотских шкур, павшие лошади. Нас сопровождала уже не военизированная охрана, а красноармейцы с винтовками-автоматами. Все это свидетельствовало о приближении фронта.

После нескольких часов безостановочно-быстрого движения, уже поздней ночью, мы, совершенно истомленные, достигли леса, в котором свернули налево в гору. Там стояла большая воинская часть и должен был быть ночлег. По счастливому стечению обстоятельств я, идя только со студентами, наткнулся сразу же на остальную часть своей группы, занявшей место у одной военной повозки. Около нее нужно было устраиваться спать. Это не представило затруднений. Земля была абсолютно сухой, комаров совсем не было, красноармейцы снабдили нас казенными одеялами. После предыдущих ночей показалось прямо удобно. Несчастием всех людей было только одно – голод. Продукты, взятые из дому, были съедены еще накануне. В этом отношении я был счастливее, так как не имел абсолютно аппетита. Меня мучила зато сильная жажда, но с этим несчастьем можно было справиться. Побродив по лесу, я нашел «кухню» части, представляющую большой фургон, запряженный парой отличных лошадей. Там не только напоили хорошей студеной водой, но разрешили наполнить большой жбан для моих товарищей. Заснул я под тихие, совсем не легкомысленные разговоры красноармейцев с нашими студентками. Некоторые из красноармейцев трогательно и заботливо предупреждали об опасностях, какие встретятся у фронта, указывая лучшие способы укрытия при налетах немецких самолетов.

Рано утром я был разбужен каким-то необычайным шумом и не мог сразу сообразить, где нахожусь и что происходит. Только по прошествии некоторого времени понял, что уходит воинская часть. Двигалась масса людей, повозки, запряженные лошадьми, автотранспорт. Мы тоже должны были выступать немедленно. В наших рядах навели строгий порядок. Число конвоирующих красноармейцев с автоматами увеличилось. Тон обращения с нами резко переменился, покрикивали непрерывно, напоминая о том, что находимся в зоне фронта. Когда наш гражданский начальник, став в сторону от дороги, захотел пропустить мимо себя колонну, чтобы проверить наличие организаций и видеть состояние людей, то произошло большое столкновение с старшим красноармейцем. Последний пытался требовать от него немедленного возвращения в ряды.

Пройдя километра два лесом, мы опять вышли на равнину. Показалось солнце, и можно было видеть, что «состояние людей» не блестяще. Все были истомлены. Перед моей группой шел институт иностранных языков. Его колонна состояла из 70–80 молодых девиц в большинстве непролетарского происхождения. В Ленинграде они были, как и все, заверены, что едут только на пять дней. «Ничего страшного не будет. Придется покопать землю в одном из дачных мест. Время летнее – одно удовольствие». Все они отправились в легких платьицах, а некоторые прямо в сарафанах (летних, сильно декольтированных платьях без рукавов).

Вид этих платьиц и сарафанов после шести дней жизни в лесу и рытья рвов был ужасен. Еще более ужасным в то утро был вид их владелиц – продрогших, замученных, изголодавшихся. Человек десять из них пришлось вернуть назад еще в предыдущие дни. Остальные, однако, шли и молчали. Молчали, положим, все, даже наименее «сознательные элементы» колонны, какими после ухода домохозяек явились женщины – работницы промкооперативных артелей. Новизна впечатлений «фронта» с грубыми окриками красноармейцев действовала, видимо, убеждающе.

Пройдя какое-то большое село, мы повернули вправо. Дорога продолжала идти по равнине. На пути, как и вчера, встречалось оставленное снаряжение, повозки и прочее. Особенно много было кож. Их пытались, видимо, откуда-то вывезти, но бросили по дороге, за отсутствием транспорта. После 8–9 километров пути за поворотом дороги показалось селение, расположенное довольно живописно на горе, покрытой лесом. У подножья горы протекала река Луга. Стало известно, что здесь будет привал. Через несколько минут колонна вошла в лес, покрывающий гору, и расположилась на отдых.

Истомленные люди, проделавшие тяжелый путь накануне и вынужденные продолжить его сегодня утром на голодный желудок, получили наконец отдых. Пищи они не получили, но и гнать их никто не гнал. Это уже было хорошо и подняло настроение. Я отчетливо помню довольные лица окружавших меня людей, уютно расположившихся в приятной тени леса. Раздался смех, слышны были шутки – все ожили. О голоде не вспоминали. Наслаждались тем, что есть – отдыхом. Минут через 20 бригадиры групп были вызваны к «военному руководству». Это дало основание думать, что отдых будет продолжительным.

Бригадиры вернулись через час. Они принесли сведения о дальнейших перспективах. Сведения были не особенно утешительны. Прежде всего оставался неизвестным срок пребывания на работах. На этот вопрос просто отказались ответить. Немного лучше обстояло дело и с питанием. «Военное руководство» знало, конечно, что продукты, взятые нами с собой, должны были выйти. Оно хотело помочь, но предупредило, что это дело сложное. Продукты находятся на станции Верест, и доставить их крайне трудно. Совершенно отсутствует транспорт. Очень плохи дороги. Одна крестьянская подвода, выделенная для доставки продовольствия нашей колонне, где-то опрокинулась и не пришла. Меры все же приняты, и к вечеру следующего дня что-нибудь будет выдано. Большинству людей это обещание испортило настроение, так как до вечера завтрашнего дня нужно было ждать больше 30 часов.

Более интересной оказалась часть информации, повествующей о том, что мы будем делать. Военные корреспонденты эпохи балканских войн писали: генерал Скобелев перед началом всякой операции объяснял солдатам ее смысл и цель. Он считал это необходимым условием воодушевления солдат и успеха. Сторонник «скобелевской методики» оказался тогда в составе нашего «военного руководства». Бригадирам групп сообщили: две немецкие дивизии, прорвавшись и взяв село Осьмино, находящееся отсюда в 14–15 км, отрезаны советскими войсками от своих главных сил. Перейдя к обороне, они закопали танки в землю, соорудив нечто вроде дотов. Можно ожидать, что голод вынудит их начать наступательные действия. Это делает необходимым обнести район расположения немецких дивизий линией противотанковых рвов. Ее сооружение вдоль берега Луги и является нашей задачей. Жить будем в селе на горе – по названию Твердять. Работы должны происходить в 4–5 км от него. Бригадиры групп были предупреждены, что передовая линия противника находится от нас в 4–5 км, почему возможно появление из леса на противоположном берегу реки Луги отдельных немецких солдат и стрельба по нам. В этом случае запрещалось бегство. Нужно было ложиться на землю, сохраняя спокойствие и ожидая, когда немецкие солдаты будут отогнаны нашими сторожевыми постами.

Угроза появления немецких солдат и стрельбы по нам никого не обеспокоила. Больше были опечалены неопределенностью сроков работы. Ехали ведь на пять дней. Кроме того, сильно давал себя знать голод. И все же основная масса людей держалась стойко не только внешне, но и внутренне. Если в тяжелом марше от Вереста всеми владело «НАДО идти», то здесь было «НАДО подчиниться и работать». Психологической предпосылкой этого «НАДО» являлось не какое-либо большое чувство энтузиазма, а только хорошо осознанная необходимость. Полицейский авторитет советского государственного аппарата владел людьми очень сильно.

Вскоре после информации бригадиров мы двинулись в Твердять. Шли уже без красноармейцев. На сцену действия выступили наши гражданские руководители. Размещение организаций и групп по избам потребовало довольно много времени. Деревня была явно тесна для прибывшей колонны. Моей группе пришлось ждать больше часу. Это время мы провели у одного из домов в центре деревни. Значительная часть ее жителей уже куда-то ушла. Те же, что остались, имели подавленный вид. Было неясно, находятся они здесь законно или нет. Старик, хозяин дома, в тени которого мы остановились, рассказал, что некоторые крестьяне, пытавшиеся уехать, были возвращены назад заградительным кордоном. Эвакуация деревенского населения, как он говорил, должна происходить по плану, а Твердять в соответствующий план еще не попала. Так ли это, или нет, или крестьяне, пользуясь тем, что про них забыли, сами не хотят уезжать, оставалось неизвестным. Старик оказался вообще словоохотлив, но все свои мысли выражал очень туманно. Сказывалась не только старая осторожность русского крестьянина, но и суровая школа последних двух десятилетий. Несмотря на это, можно было видеть, что в силы Красной армии он не верит и немцев ждет с минуты на минуту. Лично нам прямо высказал сожаление, говоря, что мы подвергаемся очень большой опасности. Несколько позже, узнав, что немецкие патрули и мотоциклетки появлялись непосредственно у деревни, а немецкие самолеты пролетали над ней на небольшой высоте, рассматривая, что делается внизу[22], я увидел, насколько он был прав. Не ошибся старик и в оценке общего положения. Дней через 20 Твердять со всеми западными и южными районами Ленинградской области перешла на долгое время к немцам.

Очень удручающее впечатление произвело то, что в деревне нельзя было достать ни молока, ни даже черного хлеба, не говоря уже о каких-либо других продуктах. Население само голодало. Наш новый знакомый, старик-крестьянин, мог единственно предложить, и то из особого сочувствия, две-три тарелки своего супа, представлявшего горячую мутную водицу, в которой плавало немного капусты и корешков. Больше он сам ничего не имел.

Наконец появился бригадир группы и повел в отведенный для нас дом. Последний представлял небольшую избушку, переделенную на две части: переднюю, где находилась русская печь, и заднюю несколько большую комнату. Дом был уже оставлен своими хозяевами. Внутри не было ни постели, ни стола, ни скамеек. Все растащили. Собственно, это было хорошо. Помещение было явно недостаточно для размещения на ночь нашей группы. Присутствие мебели могло только еще больше ухудшить положение. Понадобилось 15–20 минут неизбежных споров для определения «дислокации постелей». Спать приходилось вповалку. Два или три человека оказались между подошвами своих товарищей, заняв все возможные «проходы и подходы». Бедность Твердяти сказалась даже в таком вопросе, как солома для постилки. Несмотря на исключительную ловкость отдельных членов группы, ее не удалось достать. Все спали прямо на голом полу, положив под голову кое-какие мягкие вещи из рюкзаков.

Все в жизни, говорят, относительно. Так было и тут. Придя в дом, сложив на полу вдоль карнизов свои рюкзаки, все мы почувствовали себя «устроенными», а так как работы в этот день не было, то и отдыхающими. Было даже приятно после леса оказаться среди жилых строений, да еще в такой живописно расположенной деревне, как Твердять. Общими усилиями мы даже разрешили в этот день и продовольственный вопрос. У меня была большая банка мясных консервов, путешествовавшая со мной год назад как «аварийный» запас в Сибири. У двух-трех лиц нашлись хлеб и сухари. Где-то достали немного картошки. Это дало возможность сварить суп, несколько поддержавший всех нас. Пока готовился импровизированный обед, я спустился вниз к Луге и выкупался, что создало окончательно хорошее настроение.

Первый вечер в Твердяти был полон невольных наблюдений. Недалеко от нас занимала дом довольно большая группа какого-то инженерно-конструкторского бюро. В ее составе преобладала интеллигентская молодежь. Было много красивых дам и барышень. И мужчины, и женщины дружно переносили невзгоды похода. Отдельные лица не были лишены юмора. С их стороны раздавалось много смеха и остроумных замечаний, способных делать жизнь интересной даже в тяжелых условиях. Совсем иную картину давали наши соседи справа. Здесь поместилась группа работниц какой-то промкооперативной артели. Она состояла из 35–40 женщин и одного молодого мужчины, бывшего бригадиром. С первых же минут их прихода оттуда начала доноситься дикая, скучно-противная ругань. Их бригадир вскоре появился у нас. С той же бессмысленной руганью он говорил о тяжести похода, ругая также членов своей группы.

Часов в 6 вечера, когда жара спала, ко мне подошел Ваня Родионов. Наша дружба, завязавшаяся в полку народного ополчения, все больше крепла. Несколько раз в походе мы с ним говорили очень откровенно по душам. На этот раз он позвал меня посмотреть рощу-лесок, расположенную сзади Твердяти. Когда мы вошли в нее, артиллерийская стрельба, слышанная и раньше, стала еще более отчетливой и непрерывной. Стреляли с нашей стороны. Оба мы некоторое время молчали, прислушиваясь к тому, как энергично советская артиллерия стремится сокрушить осажденного противника. «Скажи, Ваня, – нарушил я молчание, невольно поддавшись моменту и собственным мыслям, – вот ты отказался добровольно вступить в ополчение. А может быть, надо было вступить, нужно же защищаться от немцев». Прежде чем сказать что-либо, он посмотрел на меня, потом подумал немного и, не торопясь, спокойно ответил: «Нет. Мы имели хозяйство в деревне. Работали с утра до ночи. Все поставки, как надо, в срок выполняли, налоги платили. А что получилось? Дядю раскулачили, все поотобрали, разорили. Меня оставили в деревне, но хозяйствовать-то как полагается все равно не дали. В город пришлось уйти… Так вот, выходит, и не надо мне вступать в ополчение». Последнее было сказано с таким убеждением, что я невольно замолчал и больше к этому вопросу не возвращался.

Начинало смеркаться, когда мы возвращались домой. В деревне было тихо. Только у одного из домов, стоящего слева, несколько в стороне от главной улицы, происходило большое оживление. Подойдя ближе, я увидел людей в городской и полугородской одежде, вооруженных револьверами, гранатами, частично винтовками. Они входили и выходили из дома, что-то переносили, о чем-то спорили, очень крепко ругались. Можно было видеть, что большинство из них крестьяне, быть может, сельские коммунисты. Здесь же невдалеке стояли нагруженные телеги и подседланные лошади. Кто-то тащил пулемет. Несмотря на внешнюю бестолковщину и суматоху, являлось очевидным, что происходит очень определенная деятельность… Зрелище, надо сказать, было достойным эпохи крестьянских восстаний против советского правительства. Трудно было только решить, к какой стороне следует его отнести: к самим ли повстанцам, или к собранным для отпора им, как это делали в ряде мест, волостным коммунистическим ячейкам.

Будучи свободен, я остался сидеть на бревне невдалеке от этого дома. Вскоре стало совсем темно. К дому продолжали подъезжать группы новых людей, все с теми же револьверами и гранатами. Через некоторое время ко мне подошел молодой человек, несший наружную охрану дома. На нем был весьма приличный костюм (по советским условиям), в руках он держал новую винтовку. Мое присутствие его не удивило. Было известно, что в деревне размещены приехавшие на работы ленинградцы. Узнав же, что я работаю в высшем учебном заведении, он очень тепло со мной разговорился. Молодой человек окончил последний класс местной средней школы, после которой намеревался уехать в Ленинград, продолжать свое образование в вузе. Война разрушила все планы. Как комсомолец он был взят в народное ополчение на вторую или третью неделю после начала войны. Я невольно спросил, указав глазами на винтовку, умеет ли он владеть ею. Молодой комсомолец грустно покачал головой: «Сказали, чтобы был отряд народного ополчения и все… а там владеют или не владеют винтовкой… никто об этом не думал». Настроение моего собеседника было вообще очень тяжелым – полное разочарование в богах, каким поклонялись. Оснований для этого было много: не только формирование и отправка на фронт отрядов ополчения из необученных мальчиков, но и стремительное отступление Красной армии, противно правительственным обещаниям, нежелание крестьян уходить от немцев и поведение самих немцев… О последнем ему рассказывали товарищи-комсомольцы, бежавшие из Осьмина, после того как туда вступили немцы. Вместо ожидаемых зверств и истязаний населения немецкие офицеры раздавали подарки (пакетики с гостинцами) крестьянским детям, чуть ли не лобызались с отдельными пожилыми крестьянами и обещали всем лучшую свободную и богатую жизнь. Прощаясь, молодой человек рассказал, что в доме, у которого мы сидели, находятся бежавшие из Осьмина партийный комитет с исполкомом. Сейчас же сюда подтягивается большой партизанский отряд, который будет несколько реорганизован и отправлен в тыл немцам. Сообщение о поведении немцев в занятых деревнях очень заинтересовало меня. За время войны это были первые сведения, полученные из «первоисточника». В ближайшие же дни я постарался узнать все возможное о взаимоотношениях «осьминских дивизий», как называли их в нашей колонне, с осьминским населением. Несколько крестьян Твердяти и других деревень, через которые нам пришлось позже проходить, подтвердили сведения комсомольца. Одна же пожилая крестьянка, бывшая у больной дочери в Осьмине и пробравшаяся оттуда после занятия его немцами, воспроизвела мне весьма красочную картину первой встречи представителей немецкого командования с населением села[23]. Часа через два после вступления немецких отрядов, по ее словам, крестьянам было предложено собраться на сход в один из центральных пунктов Осьмина. Там к ним вышла группа немецких офицеров, больше все пожилые. Один из них сказал речь на русском языке. Говорил не то чтобы отлично, но понять можно было. Содержание речи было таково: «Теперь вы с нами и все будет хорошо. А там (движение рукой на восток) руссы. Это очень плохие люди. Забудьте о них. У вас ничего нет с ними общего». В заключение собрания действительно имела место раздача для детей заранее приготовленных пакетиков с леденцами и печеньем. Вдохнула ли моя собеседница отравляющий воздух «несоветского» мира, рассчитывала ли на свой преклонный возраст или мое такое счастье не внушать опасения людям, а может быть, все вместе взятое, но были-таки мне показаны «вещественные доказательства» – обертки от конфет и печенья, доставшихся ее внуку в Осьмине. Конечно, было интересно, – «несоветское» все-таки.

Мое внимание привлекла, разумеется, речь офицера. Наряду с осторожностью армейского руководства частей, попавших в окружение, здесь уже были видны «когти» немецких нацистов, или, как их чаще называли, фашистов. Крестьянское население Ленинградской области, относимой, видимо, к Ингерманландии, пытались противопоставить «руссам» – москалям. Когда я в ближайший вечер рассказал об этом нескольким коллегам, с которыми был более близок, то все задумались и были явно расстроены. Выяснилось новое положение. Советская пропаганда, которой никто не хотел верить, подтверждалась. Сделать какие-либо общие выводы было, конечно, невозможно, но отдельные факты являлись уже симптоматичными. Очевидным было и то, что немецкий офицер, выступивший перед русскими с уверением, что они нерусские, а «русские» – это очень плохие люди, мог быть прежде всего смешон.

II

Жизнь в Твердяти с первого же дня была подчинена строгому порядку. «Военное руководство», в руках которого мы оказались, обладало достаточными организационными навыками. Нашу колонну разделили на несколько больших отрядов. Каждый отряд получил свой участок работы. Внутри отрядов было также заранее предусмотрено распределение отведенной территории между группами. Моя группа, например, весь период нахождения в Твердяти работала изолированно, находясь на расстоянии 100–150 метров от ближайших соседей. Не было уже ни недавней бестолковщины, ни ненужной потери времени. Все происходило довольно четко, начиная с точного часа выхода на работу. Условия последней между тем были значительно тяжелее, чем раньше, так как копать противотанковые рвы нужно было на расстоянии 4–5 километров от Твердяти. Выходили часов в 10 утра и возвращались поздно вечером. Рабочий день равнялся по-прежнему 8 часам, причем в полдень давался один час на отдых. Продовольственный вопрос оставлял, разумеется, желать много лучшего, начиная с пребывания без горячей пищи в течение 11–12 часов. В обеденный перерыв удавалось единственно вскипятить воду, которую пили с черным хлебом. Надо все же сказать, что в продовольственном вопросе военное руководство вольно или невольно, но сделало сразу же такой «ход конем», который помог ему лучше овладеть пригнанными людьми в чисто психологическом отношении. По приходе в Твердять, как я говорил, было объявлено, что раньше чем через 30 часов, т. е. к вечеру первого дня работы, ни на какое продовольствие рассчитывать нельзя. Между тем утром первого дня последовал сюрприз. Голодным людям, приготовившимся выходить на рытье рвов, сообщили, чтобы они прислали своих бригадиров за получением хлеба. Одновременно же стало известным, что одна из бань в Твердяти превращена в кухню и там варится чечевичный суп. Работы же начнутся только после обеда. У основной массы людей появилось невольное чувство, что дело поставлено на «серьезные начала» и «покопать» придется. Это можно было видеть во многом. Наиболее «сознательные» люди, сами энергично работавшие и призывавшие к такой работе других, явно повеселели. Наиболее «строптивые» люди замкнулись и совсем ушли в себя. Многие, используя свободное утро, занялись бритьем, приведением своих вещей в порядок, просто чтением книг и газет с видом людей, находящихся в какой-то длительной экспедиции. Даже наименее «сознательные» люди колонны – пожилые женщины, работницы всевозможных предприятий, и те признали «неизбежность» продолжения работ. Однако их реакция была воистину изумительна. Они не кричали и не стенали, как это делали отпущенные домохозяйки, они гадали. В значительном количестве домов Твердяти в то солнечное утро в женских кружках происходило гадание: когда же все-таки удастся вернуться домой. Откуда-то появились карты, нашлись и специалисты-гадалки. Это было, конечно, сильным проявлением, если не внутреннего протеста, то просто горя. Подобные вещи преследовались не только законом, но и всей советской общественностью и, казалось, должны были бы быть давно забыты. Даже Ваня Родионов, родившийся и выросший в деревне, где перестройка быта шла более замедленно, с исключительным интересом наблюдал: «Как это сразу и за карты ухватились». Продолжением работ он был, кстати, доволен, перенося всяческие лишения без большого труда и считая, что лучше они, чем полк народного ополчения, из которого обязательно угодишь на фронт. Также он говорил, что нахождение на трудовых работах несколько гарантирует и от призыва по мобилизации в силу самого факта отсутствия[24]. Функционирование бани, превращенной в кухню, обеспечило нам каждый день перед выходом на работу по тарелке чечевицы. Кроме того, выдавалось 800 граммов хлеба в день на человека. Горячую воду утром и вечером нужно было кипятить самим, причем крайне сложным являлся вопрос топлива. Было, конечно, очень голодно, но тем не менее в работу втянулись. Установились даже специальные выражения от обращения к бригадиру «ну-ка, засеки время», до неизменной «перекурки».

Сами работы остались у меня в памяти. В нашей группе благодаря большому отсеву больны было уже только 14 человек: я и два старших научных сотрудника, 2 канцеляристки, 7 студенток, истопник (Ваня Родионов) и кладовщик института. Студентки и научные сотрудники числились формально в отпуске, остальные были оторваны от своих прямых обязанностей. При рытье рвов происходили частые неполадки. Младший лейтенант подойдет, скажет: «Так рыть»; старший лейтенант заглянет, спешит заметить: «Нет, не так, а так». Представитель гражданской части, техник по образованию, даст еще какое-нибудь другое указание. Каждое утро в группе происходили невольные споры на тему «Как делать?». К счастью, с нами были два человека, хорошо разбиравшиеся в таких вещах. Во-первых, Ваня Родионов, и, во-вторых, один старший научный сотрудник. Они и направляли работу, хотя это было нелегко. Бригадир группы, один из старших научных сотрудников, назначенный директором института, а также обе канцеляристки были крайне строптивыми людьми и с большим самолюбием, хоть в деле ничего не понимали. На бригадира между тем равнялись невольно студентки. Ваня Родионов приходил порой в отчаяние, заявляя: «Это, товарищи, у нас артель “напрасный труд” получается». Однако все-таки рыли. Но как рыли? Ваня Родионов и старший научный сотрудник, способный к таким делам, – хорошо; кладовщик больше с лопатой стоял; студентки все как назло слабенькие попались; канцеляристки были как канцеляристки; я и другой старший научный сотрудник тоже не очень преуспевали. Бывало, посмотрит Ваня Родионов на кого-нибудь из работающих, посмотрит, крякнет, пойдет к лесу, где сваленные лопаты лежат. Принесет оттуда какую-нибудь, даст: «Эта лучше, острая… За такую лопату в Ленинграде мне “маленькую” поставить придется». К концу дня, иногда раньше, получался все же противотанковый ров заданных размеров. Даже Ваня доволен. Обойдет весь участок, лопатой любовно пригладит. «Начальству, – скажет, – надо с лакировочкой сдать». Но тут же прибавит: «Оно, конечно говоря, если как следует, работы тут всего мне одному, да и то не на полный день». Сравнения – вещь опасная, но в те дни мне невольно думалось: не похоже ли немного это строительство на строительство всей страны. И потому, как энергично были приведены в действие все возможные силы, и потому, как нелепо они зачастую использовались.

Дней через пять окапывание осьминских дивизий заканчивалось. Противно опасениям военного руководства немецкие пикеты не появлялись, и ружейных обстрелов не было. Кроме большого числа змей, кишевших в данном районе, никто не встречался. У людей появились надежды на благополучное возвращение домой. Но тут распространились слухи: произошел новый прорыв немцев и мы будем переброшены километров за 20–25 на рытье не то таких же рвов, не то окопов. В это же время нарушилось продовольственное снабжение: кроме хлеба ничего не давали. Тем не менее на следующий день по окончании работ в Твердяти, рано утром, наша колонна, сопровождаемая автоматчиками, двинулась снова в поход. У части людей вернулось прежнее, не особенно скрываемое раздражение: почему задерживают сверх всяких сроков, почему не дают питания? После 8–10 километров марша последовал долгий привал в какой-то маленькой деревушке. На голодный желудок были рады и этому. Часа через два бригадиров групп вызвали к военному руководству. Вернулись они с явно расстроенным видом, сообщив: «Все мобилизованы, домой никто отпущен не будет». На восклицания: «Как мобилизованы?» – отвечали: «До победного конца». Такая же точно сцена, оказалось, разыгралась у военного руководства. Отпуская бригадиров, там, правда, объяснили, что такое победный конец: «Сейчас мы отступаем, но вскоре произойдет перелом, советские войска пойдут в прибалтийские страны и дальше; потребуются большие сооружения и, следовательно, большое количество «трудармейцев, каковыми становитесь вы до окончания войны». Кто-то из потерявшихся от столь неожиданного сообщения бригадиров все-таки спросил: «Победный конец, конечно, победным концом, но сейчас-то мы оставлены без продовольствия». На это в очень твердой форме было сказано: «Передайте мобилизованным трудармейцам, что военное руководство считает, когда есть хлеб, вопросы питания разрешены». Минут через 20 произошло другое «событие», довольно необычайное в условиях советской жизни. Гражданский начальник работ вызвал к себе также бригадиров. Он их просил прежде всего успокоить людей. Никто не мобилизован. Поработать несколько дней ввиду тяжелого военного положения придется, но потом все вернемся домой в Ленинград. Говорить, что сообщение о мобилизации является «самоуправством» ближайших военных властей, он не стал. Единственно, еще раз просил предупредить ненужное волнение.

Выход между тем не происходил. К вечеру по деревушке пронеслось: «Попали в окружение». Через некоторое время было приказано скрыться в домах, сараях и прочих строениях, чтобы не выдать своего присутствия пролетающим немецким самолетам. Одновременно просили быть готовыми бежать в случае необходимости в соседний лес, где дальше придется действовать по обстоятельствам. В час или два ночи последовало сообщение: «Опасность миновала». Что именно было, не говорили.

На следующий день после перехода 10–12 километров мы пришли в большую деревню и расположились там для работ. Условия жизни были те же, что и в Твердяти. Питание восстановилось, причем «приварок» был даже лучше, включая немного мяса. Ходить на работу было так же далеко. Последнее происходило у реки. На ее противоположном берегу в отдалении можно было видеть частые бомбардировки немцами каких-то советских военных пунктов. Над нами немецкие самолеты совсем не появлялись. Тяжелой стороной жизни были в те дни сильные дожди. Недостаток питания, изнурительные путешествия к месту работы и сама работа во время дождя вызвали большую заболеваемость среди людей, не имевших возможности переменить даже белье. Девицы Института иностранных языков, как говорили, просто «гнили» в своих платьицах и сарафанах. У медицинского пункта по вечерам стояли большие очереди людей. Более тяжело больных отпускали домой. Дорогу на Верест они должны были проделывать пешком: какой-либо транспорт отсутствовал. В эти дни наша группа держалась особенно дружно. Поздними вечерами, после тяжелого дня, для поднятия настроения ввели обязательство: каждый рассказывает наиболее интересные случаи из своей жизни. Особенно отличился Ваня Родионов, воспроизводивший «столкновения» с милиционерами. Последних он страшно не любил и иначе как «гады» не называл. Кроме получения паспорта и прописки в Ленинграде, которые действительно могли вызвать нелюбовь к аппарату милицейской власти, у него были и другие «дела». Он любил выпить и становился тогда «беспокойным», что кончалось милицией. От его рассказа, как купленную со свояком буханку хлеба, не имея ножа, он положил делить под трамвай, вся наша небольшая избушка сотрясалась от смеха. Было интересно, что большее неудовольствие в этом деле вызвал у него арестовавший милиционер, а не вожатый. Между тем из-за последнего и произошел арест. Он остановил трамвай, задержал на Невском проспекте движение, требовал убрать с рельсы хлеб и не слушал заступавшихся пассажиров, кричавших, чтобы он «не привязывался» к пьяному и ехал дальше.

Прошло несколько дней, работы продолжались. Вечером четвертого или пятого дня всех бригадиров вызвал к себе гражданский начальник работ. Он объявил о возвращении домой. Ранним утром следующего дня дома деревни оббежали три-четыре человека, посланные военным руководством. Они потребовали выхода на работу. Непосредственно за ними пришли посланные гражданского начальника работ, сообщившего, чтобы этому приказу не подчинялись и через 25 минут строились в колонну у деревенского выхода. Организация, вернее самоорганизация людей, в то утро была изумительна. Через 35–40 минут колонна, насчитывающая еще 700–750 человек, стояла готовая выходить. Гражданский начальник работ задерживался. Наконец появился и он, сопровождаемый 2–3 военными. Последние были в ярости и кричали: «Вы никуда не уедете, мы дали приказ оцепить поезд красноармейцами, вас не подпустят к нему». В ответ гражданский начальник дал сигнал трогаться. Вся масса людей стремительно двинулась вперед. В составе колонны оказались откуда-то две-три телеги, на которых везли совсем ослабевших людей. Кроме того, шел грузовик, подвозивший все эти дни продовольствие для колонны. На него также посадили больных. Автомобиль часто застревал на размытой дождем дороге. Десятки людей, дружно поспевавших на помощь, только что не выносили его на руках. Путь на станцию Верест протяжением 14–15 километров был проделан с какой-то рекордной быстротой. Шли только что не на рысях. Этому помог и прохладный, дождливый день. Поезд, поданный специально, уже ожидал и красноармейцами оцеплен все-таки не был. В Ленинград он доставил с большой скоростью по тем временам – за пять-шесть часов.

III

Вернувшись в Ленинград, я не застал многих моих знакомых. Они были на таких же работах. Объем последних возрос, и число отправляемых ленинградцев сильно увеличилось. Создалась действительно армия людей, занятых земляными работами на подступах к Ленинграду. Власти сочли целесообразным выпускать для них специальную типографски издаваемую газету «Окопная правда». Она писала о профессорах и крупных инженерах, отдавшихся целиком этому новому виду деятельности, рядовых работниках, стахановцах, технических вопросах рытья противотанковых рвов и т. д.

Знакомство с условиями работы в других местах показало, что поход нашего отряда был весьма типичен. Никто из отправленных на дистанцию 100 км и больше раньше 15 дней не возвращался, хотя предупреждались только о пяти днях. С начала августа уже о пяти днях не говорят и сами власти. В начале же сентября специальный приказ Жданова и Ворошилова легализует 15-дневный срок работ с последующим двухдневным отпуском.

Значительные неполадки первое время, до начала августа, были везде с продовольствием. О попытках мобилизации «до победного конца» я не слыхал. Не слыхал также и о столь открытом столкновении гражданских и военных властей, причиной чего явился явный произвол последних. В некоторых местах была значительно строже дисциплина. В отряде одного моего знакомого существовал даже «карцер», куда сажали за всякие провинности. Много людей было в гораздо большей опасности, нежели наша группа. Партия моего института, отправленная после нас и работавшая где-то у эстонской границы, вообще едва спаслась от плена, бежав ночью какими-то топями. Таких случаев было немало. Немало было убитых и раненых на трудовых работах.

Большая часть нашей группы отправилась после отдыха снова на трудовые работы. Научных сотрудников, не находящихся в отпуске, вернули к своим прямым обязанностям. Что касается меня, то я был привлечен к работе одного исследовательского института, консультантом которого был ряд лет по совместительству. Это было сделано в порядке «трудовой повинности». По окончании отпуска я должен был вернуться в распоряжение своего основного места работы.

Глава 9

Немцы приближаются

I

Кончился июль месяц, начался август. Военное положение становилось хуже и хуже. Немцы продвигались вперед, хоть и не так стремительно, как в первые недели войны. Непосредственно на Ленинградском фронте положение принимало явно угрожающий характер. Мне, смеясь, говорили: действуют ваши «осьминские дивизии». Последние, по-видимому, в самом деле, выкопав из земли танки, перешли в наступление, так и не будучи сокрушены советскими войсками. Наступали не только немцы, но и финны. Город наполнялся беженцами. На отдельных улицах можно было видеть деревенские телеги эвакуирующихся или эвакуированных крестьян. Жданов и Ворошилов обратились к населению Ленинграда с воззванием о грозной опасности. У ленинградцев между тем создавалось все больше впечатление полного бессилия Красной армии. Не верили в способности советского генералитета, советскую военную технику, во всю организацию армии и обороны страны. С другой стороны, очень высоко расценивали немецкое военное руководство с его недавним боевым опытом, немецкую технику и организацию. Зная, что подобные настроения, а также неблагополучное политико-моральное состояние характеризуют население всей страны, можно было предполагать, что все это сказывается на боеспособности Красной армии.

В части ленинградского населения циркулировали слухи о происходящей деморализации командного состава гарнизонных частей, стоящих в городе и окрестностях. Причиной указывали все то же катастрофическое положение дел на фронте. Эти слухи принадлежали людям, особенно желавшим прихода немцев, но не только им. Действительно, кое-кто из находившихся в городе командиров пил повышенным образом, не всегда скрывая это от окружающих. Действительно, группа каких-то командиров, собранных для повышения квалификации в Пушкине, пила по недосмотру властей совсем открыто, заявляя: «Все пропало». Однако первое не было общим положением и, во всяком случае, не свидетельствовало об упадке и тем более деморализации, а второе вообще явилось исключением. Как раз в эти дни мне пришлось довольно близко столкнуться с представителями среднего командного состава армии и еще больше слышать о них. Произошло это следующим образом. С началом войны ленинградский Дом Красной армии развернул большую культурно-просветительную работу. Она выразилась не только в систематическом проведении лекций и докладов по отдельным частям и госпиталям, но и в устройстве таковых в самом Доме Красной армии. Лекции читали наиболее квалифицированные военные специалисты. Слушателями же были кроме офицеров представители высшей школы и ИТР, усиленно приглашаемые на данные лекции через областные профсоюзные бюро. Учреждение, к которому я был прикомандирован, находилось еще в каких-то дополнительных отношениях «подшефной» связи с Домом Красной армии. В результате мне пришлось стать его посетителем. Это оказалось гораздо более интересным, чем можно было думать. Некоторые лекции, посвященные текущим вопросам дня, начиная с «причин немецкого наступления», были очень интересны. Интересна была и реакция военной части аудитории (штатские, как правило, молчали), устраивавшей каждый раз если не дискуссию, то хоть небольшое собеседование. Материалы лекций, которые привлекли наибольшее внимание, можно было бы разделить на две части. Первая часть – это краткое, быть может, несколько преувеличенно-бесстрастное изложение «методов и приемов» немецкой армии, явившихся неожиданными для советских фронтовых частей. Вторая часть – это менее сухое, но также спокойное изложение того, что сделано для их преодоления. Весь мой скепсис того времени относительно возможности перестройки Советской армии «на ходу» не давал все же основания говорить о деморализации командного состава. Можно было думать, что посетители лекций являются лучшей частью. Однако такие же сведения характеризовали и остальную массу. Посещение Дома Красной армии кроме лекций дало возможность встретить некоторых знакомых, призванных в ряды армии и оставшихся в Ленинграде. Одним из наиболее интересных лиц являлся молодой доцент, работавший в военкомате. Это был представитель новой интеллигенции, выходец из крестьян, прошедший очень серьезную высшую школу и отбывший военную службу (повинность) в кадровых частях. Он был очень дельным работником в своей области и каким-то не просто беспартийным, а убежденным. Его отличительной чертой являлось большое самолюбие, которое сопровождало и «статус беспартийности». Весь вид этого довольно красивого и внешне подтянутого человека, казалось, говорил: я крестьянин, я оказался в рядах интеллигенции, потому что это нужно государству; я делаю хорошо свое дело, и я не нуждаюсь оплачивать все это вступлением в партию. Последнее никогда не было произнесено прямо, но свидетельствовало из всего образа его действий. Для дирекции своего института он не был приятным сотрудником – много и, главное, умно спорил. Кроме того, его «политическое» лицо оставалось сомнительным, хоть он и происходил из крестьян-бедняков.

Встречи с этим человеком, моим бывшим учеником по аспирантуре, были очень интересны: он находился в курсе всех текущих событий, говорить мы могли откровенно. Военное положение Ленинграда, по его словам, было не легкое. Отсутствует техника, которую можно было бы противопоставить немцам. Их танковые части в случае подхода могут прорваться совершенно неожиданно в центральную часть города. Военное руководство делает все возможное и надеется на лучшее, но «сила ломит силу». На вопрос, не грозят ли поражения Советской армии известной деморализацией ее командного состава, мой собеседник всегда отвечал отрицательно. «Положение более устойчивое, – говорил он, – чем я сам мог думать раньше». Никто не считает войну проигранной. Полагают, что в основе поражений – обычные «оргнеувязки», которые удастся выправить; большие надежды возлагают на материальную помощь западных государств. Коснувшись, кстати, вопроса «обычных оргнеувязок», он рассказал мне интересную вещь, дебатировавшуюся в те дни в ленинградских военных кругах. Большое количество советских командиров, попавших в плен к немцам, бежит с риском для жизни назад, чтобы снова стать в ряды своей армии и продолжать борьбу. Некоторые называют себя при пленении солдатами, которых немцы распускают иногда по домам. Некоторые совершают побег, будучи уже заключены в лагерь военнопленных. Казалось бы, эти люди являли пример действительного патриотизма и большой воли к борьбе с врагом в такие тяжелые дни. О них же не только ничего не говорят, но и встречают как возможных шпионов, изолируя от населения и подвергая тяжелой политической проверке. Участь их остается пока неизвестной. Два заслуженных командира, хорошо знакомых ленинградской военной среде, сумели добраться, минуя всякие кордоны, прямо до Смольного. Там они обратились к высокопоставленным лицам, знавших их много лет раньше. Однако и это не помогло. Они, правда, не в тюрьме, но ожидают отправления куда-то в тыл страны, все для той же политической проверки. Попытки заступиться их товарищей по службе, находящихся в Ленинграде, успеха не имели. В среде командного состава такое отношение к людям, желающим только бороться, вызвало неудовольствие.

Угроза прихода немцев становилась между тем все реальнее. Был отдан приказ об уничтожении всех дел, материалов, какие не могут быть спасены и какие не должны попасть в руки немцев. Несколько дней Ленинград жжет непомерное количество бумаг, книг, журналов. Жгут все отделы исполкомов, жгут всевозможные представительства наркоматов, жгут хозяйственные учреждения, жгут высшие учебные заведения, жгут больницы, жгут средние школы. Даже управдомы и те жгут домовые книги, чтобы скрыть след жильцов – членов партии (коммунистов). Работы происходят везде под контролем не только представителя администрации, но и партийных секретарей или выделенных специально членов партийных комитетов. По слухам, такая же большая работа «сожжения» была проделана в НКВД. В это же время проводится ряд мероприятий для борьбы в самом городе. К щелям и убежищам, которые покрыли Ленинград еще раньше, присоединяются на многих улицах баррикады[25]. Воинские саперные команды проводят большие работы по минированию значительной части домов. Нижние этажи всех зданий: окна квартир, витрины магазинов, парикмахерских и других учреждений – забиваются стеной крепких деревянных балок и досок. В ряде учреждений созданы новые отряды ополчения, которые вечерами проходят военное обучение. В первую очередь их тренируют на метании взрывных бутылок против наступающих танков. С «неорганизованным населением» – домохозяйками – ведутся разговоры о забрасывании камнями и поливании кипятком противника, если он прорвется в город. Готовится «второй Мадрид».

В это же время происходила эвакуация города. Вывозились более важные предприятия, отдельные учреждения, военные госпитали и беженцы из пригородов. Специально детская эвакуация была проведена уже в начале июля месяца. Размеры эвакуации были, конечно, весьма ограничены, и происходила она мучительно. Колоссальные составы товарных вагонов, набитые до отказа людьми, еле ползли по линии Северной железной дороги. Большинство их простаивало по несколько суток на расстоянии каких-нибудь 50–70 км от Ленинграда. Люди страдали от отсутствия не только пищи, которая неизбежно иссякала при долгих стоянках на какой-нибудь маленькой станции, но даже воды. Большинство эвакуирующихся, потеряв жилище и зная, что впереди хорошего мало, ехали крайне неохотно. У нас в институте произошло даже возвращение двух партийных научных сотрудниц. Они выехали со своими детьми в Ярославль на Волге вскоре после начала войны. Общие условия жизни – продовольственный и жилищный вопрос – оказались там исключительно тяжелы. Не могло помочь и то, что им, как членам партии, предложили какие-то административные амплуа. Они решили, что в Ленинграде все-таки лучше. Что же касается военной угрозы, то, быть может, обойдется – маршал Тимошенко начинает одерживать успехи. Их возвращение вызвало сильное недоумение и просто раздражение партийного секретаря института. Он был в этот день вообще не в духе, заявив сгоряча при беспартийных о нелепости эвакуации большого количества декораций и другого имущества Мариинского оперного театра вместе с его труппой. Он был искренне убежден, что лучше вместо имущества вывезти женщин и детей, которых осталось еще очень много. Население Ленинграда в эти дни и ранее переживало другое возмущение. Произошла реэвакуация детей, вывезенных в начале июля. Их отправили по планам, не предусматривавшим такого большого отступления Советской армии, фактически навстречу немцам. Несколько детских эшелонов вместе с сопровождавшим их воспитательским и другим персоналом были на обратном пути в Ленинград обстреляны из пулеметов немецкими самолетами. Имелись убитые и раненые. Немалое число детей, вернувшись назад, не застали своих родителей, которые были эвакуированы. Все это: возвращение большого числа детских транспортов, обстрел их по дороге, разлука с родителями – произвело тягостное впечатление.

Вскоре после начала войны в Ленинграде появилась анонимно рассылаемая молитва, говорящая о нависшей угрозе к призывающая к спасению. В эти дни данная молитва, за которой стояла какая-то конспиративная секта, распространяется особенно усиленно.

II

В самом конце августа немецкими войсками была взята станция Мга, расположенная в 40–50 км от Ленинграда. Движение по Северной железной дороге, являющейся последней линией, связывающей город с Москвой и другими районами страны, было таким образом прекращено. Разгрузка железнодорожных эшелонов, приготовленных для отправления и возвращения назад лиц, намеченных к эвакуации, не могла не произвести впечатления на население. Известие об «окружении» города разнеслось, как всегда в таких случаях, молниеносно. Власти, насколько я помню, не торопились с признанием самого факта «окружения», но сочли целесообразным выступить в эти дни по радио с таким предупреждением: «Невдалеке от Ленинграда должны произойти учебные артиллерийские занятия. В городе будет слышна стрельба. Это ни в коей мере не должно вызывать тревоги населения». Я невольно вспомнил, как радостно еще совсем недавно, в дни завоевания немцами Польши, это же радио спешило сообщать «о все более отчетливой слышимости артиллерийской стрельбы на улицах Варшавы». Не знаю, пыталось ли «незадачливое» польское правительство успокаивать подобным образом свое население. Но лучше бы было не выступать с такими «предупреждениями» ленинградским военным властям. Ни в какую «учебную» стрельбу население уже не могло верить и было право. На следующей же неделе после указанного предупреждения первые одиночные выстрелы из орудий противника были не только слышны, но и сделаны по самому Ленинграду. Возможность артиллерийской стрельбы, как и окружения города, не являлись для ленинградцев чем-либо неожиданным или непредвиденным. Этому помогли сами военные власти, вовлекшие большое количество городского населения в строительство укреплений. Месяц назад представители военного командования, призывая к лучшей работе десятки тысяч ленинградцев, занятых на сооружении Лужской линии, характеризовали ее как последний оборонительный рубеж. Еще до занятия Мги стало известным, что эта линия прорвана и немецкие войска приближаются к Сиверской.

За два-три дня до известия о взятии Мги я случайно встретил на Невском проспекте своего знакомого, работавшего в военкомате. Мы зашли в одно из кафе, еще функционировавшее в те дни, и он рассказал следующее. Армии фронта, коим следует отходить к Ленинграду, не приходят. Они, видимо, частично отбрасываются на восток, частично уничтожаются. Разрозненные фронтовые части, которые все-таки подходят, совершенно недостаточны. Все зависит теперь от того, удастся ли в быстрый срок найти и сформировать необходимые силы в самом Ленинграде или нет. Кроме того, в ближайшие дни население города должно быть отправлено на земляные работы в исключительно больших размерах. «Рыть только будут не противотанковые рвы, а окопы и доты. «Кончилась маневренная война, – прибавил он с усмешкой, – теперь уж если отобьемся, то по старинке – врукопашную».

28 августа кончался мой отпуск и нужно было вернуться в распоряжение института. Придя туда 29-го утром, я увидел, что происходит очередное срочное выселение (третье по счету) из здания. Последнее оказалось необходимым медицинским властям для устройства госпиталя. Переезд осуществлялся, как обычно, силами самих работников. Одновременно же утром был получен приказ об отправлении большой партии на сооружение укреплений. Сверхисполнительное руководство института на этот раз вступило даже в переговоры с районными властями об уменьшении числа людей, требуемых для укрепления, по причине происходящего переезда. Райисполком остался, однако, непреклонным, и была выделена большая партия из студентов, преподавателей, научных сотрудников, канцелярского и технического персонала института. В ее состав попал и я. Выезд назначили на утро следующего дня. Было известно, что мы отправляемся на Петергофскую линию. Перед уходом домой я задержался и поговорил с тремя лицами, вид которых свидетельствовал о каком-то большом горе. Одним из них был преподаватель средних лет. Вообще довольно скромный человек, во время войны он обнаружил какую-то исключительную энергию в деле борьбы с немцами. Это и принесло несчастье. Будучи недели три назад на рытье противотанковых рвов, он решил проявить инициативу в вопросе листовок, сбрасываемых немцами. По существующему положению последние должны были немедленно уничтожаться. Он же, видя, что все равно читают, пытался проводить разъяснительные беседы по их содержанию. По возвращении в Ленинград его вызвал к себе прокурор, сообщивший, что «неподчинение» приказу об уничтожении листовок сомнительно и по данному делу будет произведено следствие. В конце ноября это «дело» после соответствующего, разумеется, следствия было все-таки прекращено. Другими двумя лицами были дамы, одна из них также преподаватель. У первой убили на трудовых работах взрослую дочь. Что же касается преподавательницы, то ее двухлетняя дочка с очень старой бабушкой попала на Сиверской к немцам. Известие об этом пришло накануне, и мать была в отчаянии.

Рано утром 30 августа, отправляясь в Петергоф, я был вынужден пересечь город, проехав мимо четырех железнодорожных вокзалов: Николаевского (Московского), Витебского (Царскосельского), Варшавского и Балтийского. Ко всем ним двигались партии людей, мобилизованных на сооружение укреплений. Большая колонна, задержавшая трамвайное движение у Варшавского вокзала, направлялась походным порядком к Московским воротам. В ее составе было много пожилых людей, но также шли группы подростков, посланные школами или комсомольскими организациями. Вообще преобладали женщины. Шли неизбежные санитарные отряды. На подводах везли лопаты, топоры, кирки, ломы и другие инструменты. Везли какие-то запакованные грузы, по-видимому продовольствие. Трудно было судить о настроении всех этих людей, отправленных навстречу прямой опасности, но шли они бодро[26]. Подростки – просто весело. Вожатый трамвая, сумрачно наблюдавший проходящих людей, сказал в ответ на какие-то собственные мысли: «Такое же движение происходило и вчера и третьего дня». На Балтийском вокзале, с которого уезжал я, бросилось в глаза еще одно – группы молодых рабочих в своих обычных заношенных осенних пальто с мешками или рюкзаками на спинах. В их руках были ружья, и держались они как-то особенно серьезно. Как позже пришлось узнать, это были наскоро составленные отряды ополчения, посланные занимать позиции ввиду отсутствия армейских частей. Людей в военной форме среди этой толпы гражданского населения, идущего с лопатами и ружьями на защиту города, в то утро совершенно не было видно.

Конечным пунктом нашего пути явился Старый Петергоф. Обычный дачный поезд доставил туда за час с небольшим. На станции нас встретил представитель участка работы. Кроме нашей группы прибыло много других партий, а также отрядов народного ополчения. Все это быстро распределялось, строилось и расходилось в различных направлениях. Если в полку народного ополчения мне пришлось быть с отрядом парикмахеров, то здесь нашу и одну заводскую группу соединили с большим отрядом парикмахерш. С первых же шагов противно тому, что было месяц назад, повеяло порядком и известной четкостью управления. Окружающая обстановка между тем была несравненно тяжелее. Район находился под периодическим обстрелом артиллерии немцев. Кроме того, несколько раз в день появлялись их самолеты, постреливавшие из пулеметов. Были убитые и раненые, но, правда, в небольшом числе. От нас требовали теперь укрываться по нескольку раз в день не ради предосторожности, а прямого спасения. На этой почве происходили большие столкновения с рядом лиц, у которых родилось стремление не только быть смелыми, но и просто бравировать перед опасностью. Особенно тяжело было с нашими студентками, которых приходилось буквально силой затаскивать в окопы и траншеи. Огонь советских зениток, стоявших здесь чуть ли не под каждым кустом, по самолетам немцев приводил их в совершенный ажиотаж. Как правило, сбивать самолеты не удавалось, что они переживали ужасно. Зато каждый выстрел, заставлявший хотя бы содрогнуться немецкий самолет, вызывал восторг и аплодисменты. Большей части людей, привезенных на работы, пришлось все-таки некоторое время привыкать к «зоне действительного огня». На следующий день, под вечер, произошел такой случай. Мы работали недалеко от большого здания ангара. Появились немецкие самолеты, начавшие бомбардировку. Нам пришлось залечь в капустном поле. В это же время красноармейцы, не обращая внимания на кружащие и стреляющие по ним из пулеметов немецкие самолеты, начали тушить зажженный ангар. Свидетелями подобной смелости явились все 200–250 человек «трудмобилизованных». Но как только немецкие самолеты улетели, не воспрепятствовав тушению пожара, и мы могли встать, 40–50 более пожилых женщин подняли отчаянный крик: «На какое же убийство это нас привезли; да разве, мыслимо дело…». Потом не сговариваясь, ринулись и побежали гурьбой в направлении станции железной дороги, чтобы уехать домой. Минут 20 все, в том числе и красноармейцы, находились в замешательстве. Испуг женщин произвел на них едва ли не большее впечатление, чем немецкий налет. Однако только 20 минут; затем были быстро отряжены мотоциклисты, догнавшие женщин и приведшие их обратно. За день до возвращения в Ленинград наш отряд был сам обстрелян тремя немецкими самолетами из пулеметов. Никто, однако, не кричал, только постанывали, лежа в клумбах одного из петергофских садов.

Когда улетели самолеты, также никто не бежал. Единственно, просили студенток в военизированной форме поменьше ходить и не привлекать внимания беспрерывно кружащих немцев.

О превращении Петергофского района в театр военных действий свидетельствовали не только артиллерийские обстрелы и авиационные налеты. Это подтверждалось какой-то гнетущей пустынностью: население было все выгнано, большое число сооруженных везде дотов и окопов, уныло тянущиеся, крайне неприглядно выглядящие обозы отступающей армии. С возницей одной из телег я разговорился. Он где-то сумел достать вино, был сильно пьян и откровенно повествовал, как таким манером движется от самой Литвы.

По приезде мы были отправлены на линию деревень, носящих имена: Манино, Костино, Васино и др., километрах в 7–8 от станции Старый Петергоф. Вопросы нашего питания были разрешены в «организованном порядке». На центральной кухне варили обед. Давали регулярно хлеб, иногда кое-какое дополнительное продовольствие. Все это было в недостаточных количествах; люди чувствовали себя голодными, но какая-то основа все-таки существовала. Жилищем явились брошенные крестьянские дома. Какая-либо «мебель» в них, хотя бы столы и скамейки, отсутствовала. Особенного там ничего не было и раньше. Что же было, растащили красноармейцы, матросы, ополченцы для лучшего устройства дотов и окопов. Спать приходилось прямо на полу, на соломе, которой оказалось много. Совершенно недостаточно было места на полу. Деревенских домов не хватало для помещения большого количества пришедших «трудармейцев». Отсутствовал абсолютно свет, даже коптилки. Привезенное мне вечером как-то письмо из Ленинграда я смог прочесть только утром. Положение усложнялось начавшимися осенними дождями, грязью, необходимостью вечерами сушить как-то и где-то обувь, одежду. В эти дни мне еще раз бросилась в глаза исключительная выносливость, какой обладает русский человек. Помню, как-то после дождливого дня, тяжелой работы все улеглись наконец и успокоились в темноте хибарки. Вдруг раздается опять голос нашего кладовщика: «Сергей Петрович, как вы думаете, снять мне сапоги на ночь или оставить – посушить что ли!» Сергей Петрович, старший научный сотрудник, ничего не отвечал, так как спал уже как убитый. Высокие же сапоги кладовщика остались на его ногах; их надо было действительно посушить. В это же время наша хибарка буквально дрожала от артиллерийской стрельбы из Кронштадта и по Кронштадту. Такую же выносливость можно было видеть у всех окружающих людей, начиная с матросов, все время прибывавших из Кронштадта и занимавших сооружаемые укрепления. Придя раз ранним промозглым утром в поле, к месту работы, я наткнулся на прибывший ночью отряд моряков. Все они прямо в пальто и фуражках спали вповалку под простым навесом на земле, даже без соломы. Были видны офицеры, золотые нашивки которых плохо гармонировали с условиями подобного отдыха. Крепости их сна можно было, однако, позавидовать.

На петергофских работах встретились некоторые лица из состава низшего технического персонала моего института, проделавшие вместе со мной Лужский поход. Около месяца мы не виделись. Они были все время на трудовых работах. Я находился вообще в другом месте. Первое, что бросилось в глаза, – перемена их настроений в вопросе о немцах. Прежнего безоговорочного признания немецкого «государственного разума» уже не было. Пришли настороженность и недоверие. «Что же они там в листовках пишут, – говорил тот же кладовщик, – дамочки, не ройте ваши ямочки, так ведь это глупо, читать смешно; или сын Сталина у них в плену, так какое нам дело до сына Сталина; ты скажи, что у нас будет, чего мы должны ждать». Дня через три после этого разговора он отозвал меня в сторону и показал подобранную только что немецкую листовку. Кажется, она имела заглавие: Россия. Если и не имела подобного заглавия, то была посвящена вся, от начала до конца, этой теме. Авторы листовки пытались сыграть на патриотических чувствах и нелюбви к советскому правительству. О данной листовке со мной позже говорили в Ленинграде и кое на кого она произвела впечатление. Что же касается кладовщика, прежде яростного сторонника немцев, то для него это был только очередной «эпизод» войны, большого значения не имеющий. Возможно, тоже, что она была не так написана, чтобы в чем-то убедить.

Вечером 8 сентября мне пришлось видеть первую большую бомбардировку Ленинграда. Стоял хороший ясный день, начавший склоняться к вечеру. Наша группа заканчивала рытье очередного окопа. Появилось и пролетело одно, второе, третье звено немецких самолетов. Это было обычно. Мы продолжали работать. Через некоторое время колоссальное зарево и облака черного дыма стали подниматься в той стороне, где расположен Ленинград. Все бросились на высокий холм, у подножья которого происходили работы. Мне удалось достигнуть его в числе первых. Оттуда была видна отчетливо панорама города, охваченного большими пожарами. Одновременно его бомбардировали немецкие самолеты, по которым безуспешно стреляли советские зенитки. Кроме трудмобилизованных на холм прибежало человек 80–90 моряков из ближайших дотов, среди них было много офицеров. Вся эта толпа людей наблюдала в полном безмолвии разрушение города, бессильная чем-либо помочь. У многих там были близкие, родные, многим был так дорог сам город… Новые и новые немецкие звенья самолетов продолжали в это же время лететь на Ленинград. Когда стемнело, мы должны были вернуться обратно в деревню и расположиться на ночлег. Спать мало кто мог. В темноте хибарки, лежа на полу, все прислушивались и считали пролетающие новые эскадрильи немецких самолетов, думая, куда они могут идти, думая о Ленинграде.

На следующий день стало известно о большей активизации пехотных частей немцев в нашем районе. Трудмобилизованным приказали выставлять в каждом доме по два дежурных на ночь и быть готовыми к быстрому подъему и выступлению в случае необходимости. Дня через два нас вообще перевели на самую станцию Старый Петергоф, где происходило сооружение дотов. Общая обстановка была здесь хуже. Вокзал, поселок и линия железной дороги являлись объектом частых налетов одиночных немецких самолетов. Два раза они стреляли из пулеметов непосредственно по нашей группе. Неизмеримо лучшими были жилищные условия. Вместо тесной деревенской хибарки мы получили большую дачу одного из петергофских домов отдыха. Мебель в ней уже отсутствовала. Но было очень просторно. Кроме того, наши предшественники оставили большое количество все той же соломы. Ночлег был «роскошен».

В Петергофе удалось повстречать лиц, приехавших из Ленинграда. Они рассказали, что во время первой бомбежки немецкая авиация сожгла Бадаевские склады, где, согласно официальному сообщению, находились продовольственные запасы города. Население переведено на голодный паек.

После нескольких дней работы в Петергофе большая часть нашей группы могла получить двухдневный отпуск и поехать в Ленинград. Меньшая часть людей, подъехавших позже, оставалась работать. Перед отъездом возник интересный вопрос. Было известно, что в Ленинграде начался голод. Кругом же Петергофа находились колоссальные поля картошки и различных овощей. Местных крестьян-хозяев этих полей давно эвакуировали, убирать было некому, все начало уже пропадать. Кроме того, была реальная угроза прихода немцев. Тем не менее отъезжающим людям специально напомнили о запрещении брать продовольствие с полей, хотя бы брошенных, и соответствующем наказании за попытку провезти что-нибудь в Ленинград. Некоторые члены нашей группы все-таки повезли картофель. Наказания они за это не понесли. Но многочисленная милиция, встречавшая в те дни на вокзале приезжающих, заметив мешки, картошку отобрала.

В Ленинград я выехал одним из ранних поездов. Путь прошел вполне благополучно, хотя в переполненном вагоне настроение пассажиров было тревожным – боялись воздушного нападения. На станции Стрельна, на расстоянии 35–40 минут от Ленинграда, села масса трудмобилизованных, пришедших, как можно было видеть, издалека и явно взволнованных. Здесь же погрузили человек 10–12 раненых трудмобилизованных. Некоторые из них, особенно две-три молодые девицы, были сильно окровавлены и признаков жизни не подавали. Где, кто и как, спрашивать не рекомендовалось. Пассажиры поезда и не спрашивали – молчали, но многие приняли окончательно подавленный вид.

Как я узнал позже, немцы взяли Стрельну в тот же день. Оставшаяся часть нашей группы в Петергофе оказалась отрезана. Их доставили уже морем по Финскому заливу дней через 10. Они рассказывали: в день нашего отъезда не было работы и удалось хорошо отдохнуть. Ночь же оказалась тяжелой. Всех подняли поздно вечером и повели рыть окопы против Стрельны, занятой немцами, но уже со стороны Петергофа. Эти работы продолжались несколько дней. Затем стали уговаривать образовать партизанский отряд и начать действовать в тылу у немцев. Все, однако, отказались, прося отправить в Ленинград. Переезд по финскому заливу был не из приятных: с побережья стреляла и пыталась потопить немецкая артиллерия.

Глава 10

Ленинград осажден

I

Жизнь Ленинграда, какую пришлось мне увидеть, вернувшись с трудовых работ, не имела ничего общего с тем, что было две недели назад. По дороге с вокзала домой нужно было выходить три раза из трамвая и укрываться в ближайших бомбоубежищах. Теперь, однако, происходили не «тревоги без тревог», а самые настоящие бомбардировки. Город безжалостно обстреливала также немецкая артиллерия. Беспощадно были разрушены продовольственные условия жизни. Населению выдавался совершенно голодный рацион. В магазинах, еще недавно наполненных товарами, все исчезло; они стояли пустыми. Кафе, рестораны, столовые закрылись или выдавали чечевицу, сваренную на воде, в счет жалких норм продовольственных карточек. В этих тяжелых условиях жители города были тем не менее в каком-то приподнятом настроении: опасность пришла – нужно выстоять. Об этом говорили лица людей на улицах, в трамваях, в бомбоубежищах или просто подворотнях больших домов, где захватывал воздушный налет. Многие, боясь уничтожения своего имущества, надели лучшее, праздничное платье, оттеняя еще больше то «новое», что пришло в их жизнь. Пройдя по Невскому проспекту, ставшему каким-то ощетинившимся и грозным, я увидел большое людское оживление: бегали в поисках «порошков», выдаваемых без карточек, стояли неизбежные очереди. Все это произвело впечатление «доделок» в приготовлении встречи «девятого вала». Такие же «доделки» спешили окончить сами власти: на второй вечер моего приезда телефонные станции сообщили о «временном» снятии телефонов у всех граждан, произведя сразу же выключение…

Через два дня я должен был вернуться с моей группой в Петергоф на работы. Рано утром нужно было собраться в институте. Когда все пришли туда, то произошла задержка: нас попросили подождать в связи с изменением пункта отправления. После двух или трех часов ожидания появился помощник директора, бывший в райисполкоме. Он несколько взволнованно сообщил: «Выезд отменяется – враг у ворот Ленинграда».

II

В этот же день произошел перевод работников и студентов моего института на «казарменное положение». Нам дали два часа, чтобы могли побывать дома. Вечером же всех выстроили в большом вестибюле институтского здания. Директор обратился с речью, в которой сказал об очень тяжелом положении и возможности выступления каждую минуту для борьбы на улицах с немцами. Здесь же он указал на добровольность участия в уличной борьбе, предложив нежелающим выступить вперед и сказать об этом. Отдельные лица из низшего технического персонала, бывшие солдаты-фронтовики времен Первой мировой войны, смотрели на все происходящее явно неодобрительно и просто критически. Нежелающих, однако, не оказалось. Все молчали. Тогда директор сообщил район, на баррикады которого мы будем двинуты в случае вторжения немцев. Подобная откровенность была для него, любившего облекать все тайной, необыкновенна. После собрания мы разошлись по комнатам, где были созданы условия для сна, не имея уже права отлучаться из института. Перевод на казарменное положение, оставив вопрос о «добровольности» борьбы на баррикадах, являлся обязательным для всех мужчин, а также молодых женщин – членов партии и комсомола. Часть студенток, таким образом, оказалась в созданной роте, готовой идти драться и начавшей на следующий день проходить военное обучение. Две беспартийные научные сотрудницы приняли участие в военном обучении, добровольно выразив желание идти также сражаться. Это были жены довольно крупных членов партии.

В переводе преподавателей, научных сотрудников и студентов на казарменное положение мой институт оказался, разумеется, на первом месте. Общая же картина в городе была такова. Часть учреждений приняла подобную же систему и создала полувоенные или просто военные условия для своего персонала. Первую неделю во многих местах не было даже обычной работы: все сосредоточилось на ожидании немцев[27]. Позже производственная работа возобновилась, но одновременно сохранилось казарменное положение. По воскресеньям установили для всех восьми или десяти часовой отпуск, с правом выхода в город. Другая часть учреждений, введя обязательные военные занятия вечером, не принуждала своих работников к казарменному положению. На ночь они шли домой, будучи обязанными, конечно, явиться при первой тревоге. Были, наконец, большие группы учреждений, оставшихся по-прежнему только учреждениями, без превращения во взводы, роты и батальоны армии народного ополчения.

Слабым местом военного обучения явилось отсутствие командного состава, который мог бы чему-нибудь научить. К этому присоединилось отсутствие оружия. В моем институте, например, было 3–4 настоящих винтовки, 10–15 охотничьих ружей и около 100 деревянных макетов ружей. Если бы в последнюю минуту и дали настоящие винтовки, то никто с ними обращаться не умел. Уделяли внимание метанию бутылок против наступающих танков. В распоряжении института находились не только макеты, но и большое количество бутылок, начиненных нужным составом. Подавляющая часть времени уходила на строй, которого не знали как следует сами те, кто учил. В интеллигентской части роты уже на вторую неделю говорили об «игре в солдатики», а бывшие солдаты-фронтовики, знавшие строй, но прикидывавшиеся «обучаемыми», смотрели все более мрачно. Не изменилось положение, когда нас соединили для прохождения военных занятий с другими отрядами района. Везде была одна и та же картина – некому учить, нет оружия. Полной и опасной в те дни бессмыслицей были дневные, особенно ночные дежурства. В порядке военного обучения «охранялись» макеты ружей, входы и выходы из здания, пустые склады («боеприпасы») и т. д. Часть дежурств происходила снаружи, в то время как были уже холодные и промозглые ночи. Члены ополченского отряда должны были нести ночные дежурства и по институту как таковому в связи с налетами немцев. Все это было чересчур изнурительно для людей, начавших голодать, и помогло многим в ближайшие месяцы окончить скорее свой жизненный путь. Казарменное положение в большинстве мест прекратилось в середине октября полностью. К этому времени тяжесть осады дала себя настолько знать, что начинаются частичные реорганизации учреждений: я перешел даже на работу в другой институт.

Не взяв Ленинград, немцы подвергли его в первые месяцы осады непрерывным бомбардировкам. Имея аэродромы в расстоянии 15–17 километров от центра Ленинграда, не встречая сопротивления советской авиации, они могли летать безнаказанно. Люди не знали покоя ни днем ни ночью. В сутки происходило по 14 и больше налетов. Зачастую один налет следовал за другим. Очень часто, когда покидали убежище после сигнала – отбой воздушной тревоги, – не доходили еще до своего жилища, и нужно было спешить назад, так как следовал сигнал – воздушная тревога – или просто без сигнала начиналась новая бомбардировка. В конце октября я должен был как-то навестить знакомых, живших от меня в расстоянии 10–12 минут езды на трамвае. По дороге к ним пришлось укрываться в бомбоубежище, недалеко от греческой церкви. Добравшись все-таки до своих знакомых, живших в 6-м этаже, я должен был через пять минут спускаться вместе с ними в бомбоубежище. Потом мы вернулись назад, и они хотели напоить меня чаем. Но начался новый налет с бомбардировкой где-то по соседству. Пришлось бежать в бомбоубежище и оттуда идти прямо домой. Трамвайное движение нарушила только что происшедшая бомбардировка, и я пошел пешком. Все бы ничего, но по дороге пришлось еще раз укрываться, причем налет продолжался очень долго. Мои «злоключения» не явились результатом какого-либо особенно неудачного стечения обстоятельств, а были довольно обычным явлением. В хороших подвалах, какие имела Публичная библиотека, мой институт и другие здания, пожилые женщины, старики и маленькие дети жили, не выходя, почти весь сентябрь. Вообще же с бомбоубежищами было неблагополучно. Часть их была ненадежна, грозя обрушиться и засыпать от одной взрывной волны. Кроме того, бомбоубежищ не хватало. Дом, в котором мы жили, например, не имел бомбоубежища. В таких случаях люди собирались около капитальных стен. Говорили, что это дает бо2льшую гарантию спасения. Вернувшись в 20-х числах октября с казарменного положения домой, я ни в какое бомбоубежище из своей квартиры, находившейся во втором этаже, не ходил. У нас была передняя (тамбур), заключенная в четыре стены. От осколков оконных стекол, представлявших форменный бич и искалечивших массу людей во время бомбардировок, она защищала явно. Что касается прямого попадания бомбы, то тоже была надежда: прилегающая к передней капитальная стена спасет. В подобного рода «осколкоубежище», как мы называли этот тамбур, удалось пережить налеты октября – ноября.

С началом бомбардировок необходимый минимум прошлых и настоящих документов все стали носить при себе. Большая часть людей разместила свои вещи: белье, платье, обувь и др. – в двух-трех местах у знакомых. Если у тебя погибнет, то, быть может, там сохранится. Отдавая свое, точно так же брали на сохранение чужое. Первое время говорили, что немцы не трогают Васильевский остров; там находится много бывших немецких домов, которые сохраняются для владельцев. Одновременно выяснилось другое, более интересное обстоятельство. Ряд старых казенных и особенно церковных домов был построен так основательно, что задерживал фугасные бомбы в верхних этажах. В дом, где жили наши знакомые, четыре раза попадали бомбы, но дальше второго этажа не прошли.

Количество пострадавших при бомбардировках людей было значительно; кроме убитых, раненые и сильно покалеченные. Сознательная бомбардировка и уничтожение немцами целых зданий госпиталей с их больными, несмотря на предупредительные знаки, заставили население задумываться. Разрушение их домов, случайное или неслучайное, еще можно было как-то объяснить. Город не хочет сдаваться, его заставляют сдаться. Бомбы же на больных и раненых – это противоречило сознанию ленинградских жителей. Что же делается там, в занятых областях? Этот вопрос в то время оставался тайной под семью печатями. Думали, что не так плохо…

Дело обошлось не без интересных эпизодов. Как-то после нескольких налетов ночью в бывшем Политехническом институте собралась группа окончивших его студентов. Все они пришли за получением дипломов, но произошла задержка из-за каких-то формальностей. Необходим был бухгалтер, а последний что-то не шел. Все начали волноваться. Вдруг телефонный звонок. Слышен голос бухгалтера, его прерывают, просят скорее приехать. В ответ бухгалтер кричит: «Не могу, засыпан». Оказалось, что он действительно засыпан в своей комнате обвалившимся домом, но каким-то чудом сохранился телефонный провод. Узнав это, кричат уже взволнованно из института: «У вас вода есть?» «Есть». – «Пища есть?» – «Есть». – «Ну, будьте спокойны, выкопаем».

Весь первый период немецких осенних налетов в 1941 году связан с так называемыми ракетчиками. Наблюдая бомбардировку Ленинграда с Петергофских высот, я с удивлением обратил внимание, что из многих частей города летят в воздух разноцветные ракеты. Что это такое, осталось неизвестным. По возвращении же в Ленинград я узнал, что город полон немецких агентов, сигнализирующих во время налетов. Население назвало их ракетчиками. Деятельность ракетчиков оказалась настолько энергичной, что это должны были признать сами власти. «Ленинградская правда» сообщила о немецких пособниках, назвав их, кажется, также ракетчиками. Один раз, дежуря наверху во время налета, я видел нечто просто поразительное: какая-то уверенная рука сигнализировала с крыши дома на Лиговке большим прожектором, посылая вверх целый сноп лучей. Для поимки ракетчиков принимались отчаянные меры. Сколько ночных часов потеряли только ополченские отряды, чтобы схватить кого-то, пустившего ракету невдалеке от их здания. Оцепляли целые кварталы, но, как правило, безуспешно. Говорили, вообще, о большой ловкости и неуловимости всех ракетчиков. Предполагали, что это русские же люди, переброшенные из занятых немцами областей. Жестоко обиженные советской властью, они действовали не «за страх, а за совесть». Что-то об этом писала и «Ленинградская правда». Немецкая армейская разведка хоть таким образом, но сумела пробить непроницаемый занавес Советского государства. Во второй половине октября о ракетчиках уже не было слышно, видимо, переловили.

Кроме воздушных бомбардировок город обстреливался артиллерией. Во второй половине октября наряду с сигналом «воздушной тревоги» ввели сигнал «артиллерийского обстрела». Пытались несколько улучшить положение населения хотя бы предупреждением, по какой стороне улицы более безопасно идти в момент стрельбы. Отличительной чертой артиллерийского обстрела, начинающегося неожиданно, была полная неизвестность опасности. Мать вышла из дома, когда все спокойно, по делу, требующему 10–12 минут, и не вернулась – убита снарядом. В это время оставленные маленькие дети ждут ее возвращения. Молодой человек из соседнего со мной дома встал утром с постели и отошел к противоположной стороне комнаты, чтобы взять полотенце. Это было очень удачно – влетевшее ядро уничтожило постель, оставив его целым. В общежитии студентов, в комнате, занимаемой пятью человеками, двое собрались идти ко мне по какому-то делу. Они еще не успели выйти из здания, как в их комнату влетел снаряд, убивший оставшихся там троих человек. В авиационном бомбоубежище наших знакомых одна старуха случайно задержалась по окончании тревоги. Влетевший каким-то образом артиллерийский снаряд разрушил бомбоубежище, оторвав ей обе ноги. Артиллерийский снаряд попал в баню. Кое-кто был убит, еще больше людей поставлены в тяжелое положение, потому что оказались голыми на улице. Некоторых к тому же ошпарил кипяток из лопнувшей трубы.

Части города, где находились предприятия, обстреливались с особой силой. В середине сентября исключительно тяжелое положение создалось в районе, прилегающем к знаменитому Путиловскому заводу. Сам завод, несмотря на сильный обстрел, должен был работать и работал. Что же касается населения этого района, то его отправили на Петроградскую сторону и в другие части города. Дня два-три можно было наблюдать переезд жителей, которым дали конский и автомобильный транспорт. В это же время во многих домах, расположенных на улицах, по которым происходило движение «эвакуированных», тащили на крыши вручную камни и кирпичи. В создании «второго Мадрида» должны были принять участие не только люди, переведенные на казарменное положение, но и остальное население.

Все мероприятия по обороне города проводились с той настойчивостью и упорством, какие характеризовали всегда правительство. Начавшееся разрушение Ленинграда не остановило заведенный аппарат советской системы жизни. Это подтверждалось не только общими мероприятиями, но и рядом отдельных фактов. Немцы под Ленинградом, каждую минуту могут войти. Вместе с созданием казарменного положения и другими мероприятиями армия пропагандистов рассылается по всем районам, читая лекции на тему «Враг у ворот Ленинграда». Их осторожно спрашивают: «У каких ворот?» Они обычно отвечают: «У каких ворот – военная тайна, но опасность очень большая». Переборщив первые 6–7 дней с военным обучением и забыв опять о «производственной работе», директор института на седьмой день спешно вызывает меня. У нас с ним большие нелады по ряду организационных вопросов. На меня он сердит. Однако приходится это подавить, директор крайне обеспокоен и просит наладить научную работу – «иначе могут быть большие неприятности; совсем запустили, ничего не делаем по плану». В это время было совсем не ясно, удастся ли вообще отстоять город, налеты же и артиллерийский обстрел происходили весь день. Разговор мы начали в его кабинете, а кончили в бомбоубежище. Тем не менее на следующий день все научные работники сидели восемь обычных часов за своими столами. Еще через несколько дней начинаются академические занятия студентов. Для их лучшего проведения часть аудиторий устроена в бомбоубежище – отдельных секторах подвала. Вскоре после этого, поздним вечером, во время марша нашего ополченского отряда по затемненному городу произошел такой случай. Пересекая Старо-Невский проспект, ополченцы, увидев в темноте улицы наезжающий трамвай, разорвали колонну. Это противоречило правилам движения. Колонна должна была проходить, трамвай остановился бы. Начальник колонны, из институтских же работников, позже указывал в своем объяснении, что могли быть несчастья: на улице, кроме трамвая, двигались автомобили. Так это или не так, но в тот момент он обругал всех. Ругаться в Советской армии, в строю, было тогда вещью запрещенной.

Из рядов раздались возмущенные голоса: «По морде скоро бить будут?» Директор, партийный секретарь, профессиональное руководство ходили дня два явно расстроенные, но не от «немцев». Недавно они рекомендовали этого «командира» в партию и теперь боялись скандала, почему всячески успокаивали «потерпевших». Последние сумели на этом «деле» получить какие-то льготы, смягчающие условия «казарменного положения».

Но все-таки, спросят меня, неужели обнаружившееся бессилие армии хоть как-нибудь не сказалось на советском государственном аппарате? В этом отношении интересен такой случай. Одна из осенних газет сообщила, как обычно, о слабых сторонах противника, остановившись, в частности, на румынах. В доказательство был приведен приказ командующего каким-то румынским воинским подразделением. Последний укорял солдат за то, что они плохо воюют, кончая так: «Бояться-то совсем нечего, Советская армия за все время войны не обнаружила способности к наступлению». Напечатание подобной вещи советской газетой заставляло невольно задуматься – быть может, действительно «где-то» становится неблагополучно. Но только где-то. Аппарат в целом работал так, как он привык работать. Мне пришлось случайно присутствовать на читке этого номера газеты. Один раз это было в моем институте. Другой раз во время затяжной тревоги в бомбоубежище какого-то дома на Большом проспекте Васильевского острова. В первом случае читку проводил политработник «вузовского масштаба», во втором – обычный партийный начетчик, точнее, начетчица из комсомолок. Какой-либо контакт между этими людьми, конечно, отсутствовал, но оба замечательно ловко сумели пропустить данное место… Действительно, нельзя было у населения Ленинграда, к тому же осажденного, укреплять неверие в боеспособность Советской армии.

III

В эти месяцы, когда немцы подвергли Ленинград усиленной бомбардировке, стремясь сломить силы его защитников, поведение населения было изумительно. Оно характеризовалось большой смелостью и большой волей к жизни. Это дало то, что в борьбу с воздушным противником вступил не какой-либо партийный или беспартийный актив, а сами жители города. Немецкие налеты в вечерние и ночные часы начинались со сбрасывания большого количества зажигательных бомб. Наряду с уничтожением жилых строений «освещение от пожара» давало лучшую видимость для нахождения желательных объектов бомбардировки. И вот здесь-то у населения выступил независимо от политических настроений тот инстинкт самосохранения, который нарушил немецкие расчеты. Проблема жилища была исключительно тяжела и в обычных условиях советской жизни. Потерять же жилище во время войны было просто опасно. Кроме того, шел вопрос об имуществе, которое копилось с большим трудом и в случае потери не было бы восстановлено даже частично. В результате… городу не давали гореть. Пожары от бомбежек, конечно, были, порой даже значительные. Однако и здесь обнаружилась интересная закономерность. Горели больше казенные помещения, но не жилые дома. Последние пострадали в январе – марте 1942 года едва ли не больше от собственных пожаров, вызванных примитивным устройством всяких печек облегченного типа, так называемых буржуек.

Согласно принятым правилам ПВХО, на чердаке и крыше каждого дома во время налета находилось несколько человек. Они сбрасывали и, если надо, тушили попадающие в дом бомбы. При возникновении значительного пожара вызывались дополнительные силы снизу. Комментарии к соответствующей инструкции, включенной в общий кодекс правил противовоздушной обороны, указывали: лучше рисковать несколькими людьми (имелось в виду попадание фугасной бомбы), но предупредить гибель целого дома. Остальные жильцы должны были укрываться в бомбоубежище. Ленинградская практика борьбы за город в осенние месяцы 1941 года внесла значительные коррективы в кодекс ПВХО. На чердаке и крышах было больше людей, чем предусматривалось. На каждую падающую бомбу приходилось иногда несколько пар глаз и рук, стремящихся первыми схватить и обезвредить ее. Из кого же составлялся этот вспомогательный резерв? Прежде всего «добровольно-любопытные», которым нужно было посмотреть, «как все идет и действительно ли в их районе есть опасность». Во-вторых, были «недобровольные» и, может быть, даже «нелюбопытные», но жившие в верхних этажах, не спешившие себя утруждать спуском вниз и приходившие на чердак посмотреть «не обойдется ли». Значительный и просто большой процент людей вообще никуда из своих квартир не выходили. Некоторые говорили, что в их домах нет бомбоубежищ; некоторые – что все равно большого толку от бомбоубежищ ждать нечего; некоторые просто оставались – война есть война, потерять жизнь везде можно.

В большинстве случаев «добровольных и невольных» дежурных хватало для предупреждения пожаров. Когда же дежурные не могли справиться и начинался пожар, то поспевала помощь. Достаточно было пронестись – «дом горит», – чтобы все приходило в движение. Из квартир, из бомбоубежищ дружно мчались группы людей туда, где горит, и с какой-то невероятной энергией хватали, топтали, засыпали, заливали – тушили. «Считай, раз десять хотели нас сжечь, – повествовала с ажиотажем в очереди за хлебом какая-то гражданка. – Вчера, думали, совсем конец; всю крышу засыпали, рук не хватает, гореть начало, от дыму не продохнешь, а тут, как народ снизу набежал да враз навалился, потушили все-таки». При возникновении пожара, как правило, не обращали внимания на то, продолжается воздушная тревога и даже бомбардировка или нет, спешили тушить.

Во второй и третий большой сентябрьский налет с одним молодым человеком, знакомым моих друзей, произошел такой случай. Он нес дежурство на крыше. Как только началась бомбардировка, фугасная бомба попала и разрушила какой-то соседний дом. Его же в бессознательном состоянии перебросило воздушной волной на крышу другого дома. Там он повис в воздухе, зацепившись одеждой зa край выступающей балки. Очнувшись и увидя себя над пропастью, молодой человек собрал все силы, вскарабкался на крышу и побежал, преследуемый «ужасом пропасти» через чердак к лестнице и дальше вниз на улицу. Здесь ждала «помощь». Большое количество людей, отчаянно стремившихся остановить распространяющийся пожар, несмотря на происходящую невдалеке бомбардировку, встретило его жестокой руганью: «Где тебя черти носят, не видишь – горит, тушить надо». Ему что-то сунули в руки и заставили работать с такой энергией, что «ужас» невольно забылся. Позже молодой человек говорил: «Если бы не подобное “переключение”, я мог бы остаться душевнобольным». Поседеть он все-таки поседел.

Исключительно велика была роль в тушении пожаров ленинградских подростков. Для них интерес затмевал всякий страх происходящего. Во время бомбардировок они рвались на крыши. В это же время совсем маленькие мальчишки при недосмотре бесновались внизу, на дворе и улице, конкурируя между собой за число собранных артиллерийских стаканов.

В дни опасности и смерти, витавших над Ленинградом, было особенно трогательным проявление людьми долга. Случаев этому было немало. Мне вспоминается один из утренних налетов в середине октября. После ночного дежурства моя комната не слышала или не желала слышать сигнала воздушной тревоги, продолжая спать. Отсутствие 20–25 человек в бомбоубежище было замечено стариком-швейцаром, который являлся дежурным по зданию. Он прибежал к нам на третий этаж сказать, что надо идти вниз. Через 5–7 минут началась стрельба советских зениток и где-то невдалеке бомбардировка. Швейцар немедленно вернулся назад. Большая часть людей по-прежнему спала, те же, кто и проснулся, не желал вставать. «Товарищи, товарищи, – говорил он обеспокоенно и стараясь убедить, – немцы над городом, вставайте, как бы неприятность какая не вышла». «Товарищи» – было от советской эпохи; «как бы неприятность какая не вышла» – от дореволюционной эпохи, когда он работал также служителем учебного заведения. То, что старик простоял всю бомбардировку, рискуя собой и не будучи в состоянии оставить людей, находящихся в опасности, – от большой человеческой души.

IV

О воле к жизни свидетельствовала и та энергия, с которой ленинградцы укрепляли свой жизненный очаг – бытовые условия, чтобы пережить надвинувшийся шквал. Видя приближение зимы, они старались создать хоть минимальные запасы топлива: искали, доставали, привозили, рубили. Сколько можно сносили в квартиры; остальное прятали поближе и понадежнее. Зная, что о топке обычных печей не может быть и речи, люди сооружали заблаговременно так называемые буржуйки, требующие меньше топлива. Большие семьи, имевшие 2–3 комнаты, по соображениям того же топлива, приготовились заранее к самоуплотнению в одной. При всей ограниченности средств и возможностей многие шили, зачастую переделывая из старого, всевозможные ватники; разыскивали валенки, шапки-ушанки, теплые перчатки, теплые носки и т. д. и т. п.

Основным вопросом, куда пришлось направить энергию и внимание, явилось, естественно, продовольствие. Сокращение продуктовых выдач было сделано, как известно, в начале сентября. Продовольственный рацион включал, правда, помимо хлеба небольшое количество мяса, растительного масла, сахара, крупы и макарон. Кроме того, в октябре – ноябре выдали несколько раз шоколад. Карточки на мясо, масло, крупу и частично хлеб были построены так, чтобы дать возможность обедать в столовых в счет своего рациона. Общий размер выдаваемого продовольствия вряд ли достигал 30 % количества калорий, минимально потребного для поддержания человеческой жизни. Несмотря на препятствия, у основной массы населения оказались первое время известные запасы продуктов, начиная с жиров. Это дало возможность до середины октября иметь второе блюдо на обед и, быть может, ужин, перейдя позже только на суп, но не один, а два или три раза в день. С конца сентября люди начали ходить, разумеется, голодными, сильно голодными. В середине октября произошел такой случай. Советский самолет, транспортировавший зерно, разбился вдребезги где-тo в пригороде. Аспирант моего института, случайно оказавшийся поблизости, говорил, что произошло нечто неописуемое. Набежавшие люди хватали все, что возможно, впивались в землю, в грязь, чтобы только извлечь «съедобное». Некоторые тут же ели зерна, перемешанные с песком. Как раз в это время лично у меня оказался весьма интересный «измеритель» нарастания голода. При «переучете» нашего домашнего продовольствия после Бадаевского пожара был обнаружен пакет с сухим компотом очень плохого качества. Когда-то его подсунули в одном из «Гастрономов». Больше чем наполовину он представлял не фрукты, а мусор из отходов фруктов. Выбрав оттуда все, что возможно, пакет случайно оставили на одном из подоконников. И вот, возвращаясь вечером крайне голодный, прежде, чем идти спать, я подходил к окну и находил вещи, которые все-таки можно было есть. Каждый вечер я решал – больше здесь для еды абсолютно ничего нет. Дней через 6–7 от пакета, кроме бумажной и древесной пыли, действительно ничего не осталось.

Свои продовольственные запасы ленинградцам приходилось всячески экономить и растягивать. Они исключительно терпеливо, долгими часами, с раннего утра стояли в очередях и были рады получить на всю семью «граммы жира, фунты крупы». Ведь это продлевало жизнь. Люди бродили по рынкам (толчкам) города, мучительно пытаясь что-то купить, больше обменять; последние хорошие ботинки на кусок какого-нибудь жира, полученный по карточкам свой же шоколад на кусок хлеба или сколько-то грамм крупы или несколько фунтов картофеля и т. д. «Что он, шоколад-то? – рассуждал какой-нибудь рабочий-сезонник. – Картошка-то с сольцой, оно привычнее… А главное, на несколько раз мне». Заскорузлые руки и такое же лицо этого человека, уверенность, с какой защищалась разумность произведенного обмена, невольно привлекали внимание. Действительно, вернется он, случайный пленник Ленинграда, в свое темное неуютное общежитие, сварит у какой-нибудь печки несколько картофелин и «закусит, окуная их в сольцу», как это самое делает его семья в какой-нибудь деревушке. «Главное, что на несколько раз».

Достать на толчках в те дни что-либо съедобное, хоть бы в самых малых размерах, было исключительно тяжело. Помимо отсутствия продовольствия само положение, при котором три миллиона голодного населения оказались заперты в каменном массиве Ленинграда, было чересчур исключительно. Всем нарушителям порядка, начиная с профессиональных спекулянтов, быть может, и приготовивших какое-нибудь продовольствие для продажи, нужно было время, чтобы ориентироваться в подобных условиях. Второе, был строг аппарат милицейской власти. Толчки и в невоенных условиях существовали больше de facto, чем de jure. Всякие же попытки приобретения на них и тем более продажи продовольствия в начавшиеся дни осады являлись просто опасными. Позиция власти в этом вопросе оставалась неизменной. Это можно было знать не только из непосредственного опыта общения с милицией, но и из специальных радиопередач. Я помню мрачный, мрачный вечер второй недели октября. Вещало радио. Сначала выступила какая-то женщина, говорившая о предприимчивости группы жен красных командиров в создавшихся тяжелых условиях жизни. О продовольственном вопросе она сказала: «Трудновато». Затем последовало выступление прокурора. Продолжалось оно минут 15–20 и заключалось в перечислении всех обнаруженных случаев создания продовольственных запасов (не продажи – только запасов), с указанием числа лет принудительных работ для виновных. Фигурировал, кажется, и расстрел. Говорил прокурор каким-то противным сладким голосом, становившимся совсем слащавым, когда указывался срок или вид наказания. Делалось это, видимо, для большей убедительности. Оставалось все же неясным, почему некоторые домохозяйки должны идти в лагерь. Из самой речи прокурора было видно, что запасы их продуктов небольшие и, кроме того, они привезены из деревни или сделаны до войны, когда это не запрещалось.

И все же люди дерзали… Напрягая все силы, они бродили в северных окрестностях Ленинграда, где не было немцев, пытаясь за большие деньги или вещи достать 10 фунтов картофеля, или буханку хлеба, или 200–300 грамм какого-нибудь жира. Это было почти безнадежно – деревни сами ничего не имели. Кроме того, добытые крохи продовольствия могли быть отняты. На входных и выходных пунктах города стояли милиционеры, обязанные контролировать и задерживать всех идущих с продуктами, полученными без карточек. Но в случае успеха это обещало какое-то увеличение продовольственных ресурсов. Это обещало жизнь. Люди ходили около конюшень, когда там еще стояли лошади, и просили у конюхов продать или обменять жмыхи, предназначенные для их животных. Люди изыскивали и придумывали все, что можно, для поддержания жизни родных и своей собственной. В ноябре, когда еще ходили трамваи, многие родители посылали детей или отправлялись сами на острова, в пригороды с лопатами в руках, чтобы достать из-под снега опавшие листья. Это была все-таки зелень, ее можно было сварить в супе… Она обещала продлить жизнь.

Самым ценным, что спасалось во время бомбежек, был рюкзак или мешок с продовольствием всей семьи – то «сердце», опустошение которого означало приближение к витающей уже смерти. Многие-многие ленинградцы, возвращаясь домой в конце октября – ноября после очередного ночного налета, разрешали себе за это «испытание» выпить чаю с САХАРОМ, а может быть, и что-нибудь съесть. Похлопывая при этом свой драгоценный мешок, они говорили: «Остается на 14–15 дней. После этого, если даже прекратят выдачи по карточкам (хлеб – смотри, уже по 150 грамм дают), можно прожить сорок дней без пищи. Ну, да и по карточкам, может быть, не прекратят совсем выдачи. Одним словом, два месяца продержимся. За это же время “решится”»… Бедные ленинградцы не знали тогда, что сорокадневный период возможной жизни человека без пищи принадлежит другой эпохе. Для них же, людей, не только истощенных предварительным голодом, но и несущих на себе непомерную тяжесть войны, действительны другие сроки.

В конце октября – начале ноября появились слухи, что на выручку Ленинграду идут две армии – с востока и с юга. Говорили, что командование восточной армией ввиду особо ответственной задачи, какой является спасение Ленинграда, поручено непосредственно Шапошникову. Командующим второй армией называли известного в то время генерала Кулика. Про последнего говорили, что он собрал и призвал к чести «оскандалившихся», бежавших с фронта командиров; лично водил, как рядовых, солдат в тяжелые штыковые атаки против немцев и доказал их исправление и раскаяние. Теперь же с помощью этих людей, горящих желанием искупить свою вину, сформировал армию и спешит на помощь Ленинграду. Версия о Шапошникове и Кулике не имела какого-либо успеха, не получив даже большого распространения в городе. Вообще предполагали, что какие-то советские войска имеют задание оттеснить немцев и облегчить положение Ленинграда, но не верили, чтобы это могло иметь успех. Общее положение дел на фронте в эти дни было чересчур тяжелым. Украина оккупировалась, немцы вторглись в центральные русские районы, в начале октября был взят Орел, шел вопрос о самой Москве. Усиленные же налеты немцев на Ленинград показывали, что дело взятия его – вопрос некоторого времени. Наиболее непримиримые противники немцев из рядов беспартийной интеллигенции, не желавшие их прихода, вынуждены были соглашаться, что, к несчастью, Ленинград будет взят. Не имели больших иллюзий и рядовые партийцы. Правда, они были готовы выполнить и силой вещей выполнили бы превращение города во «второй Мадрид». На это возлагались большие надежды. В конце сентября или октябре «Ленинградская правда» помещает статью одного из генералов. Последний выражает удовлетворение по поводу того, что жители города сильно обстреляны и фактически стали уже бойцами. При этих условиях, говорит он, если окажется нужным, можно будет с большим успехом организовать борьбу на улицах. События пошли иным путем. Ленинград с его улицами стал не столько фронтом, сколько большой могилой у фронта.

Глава 11

Гибель ленинградского населения

I

Мои знакомые иностранцы, имевшие возможность проезжать и видеть Ленинград через три-четыре года после войны, спрашивали: «Где же все-таки те ужасные разрушения от бомбардировок и артиллерийского обстрела, которые были большую часть войны? Мы так много об этом слышали, читали. Между тем город стоит целый». Подобные вопросы объясняются следующим. Все эти люди, прежде чем осмотреть Ленинград, побывали в Германии. С ее разрушенными же городами Ленинграду действительно трудно конкурировать. Собственно, если говорить о городе Ленинграде как о «каменном массиве», то во все время самых интенсивных бомбардировок периода сентября – ноября 1941 года немцам удалось в среднем уничтожить по одному-два дома на улицу. Отдельные кварталы города были разрушены основательнее, но только отдельные. На большее у немцев уже не хватило сил, хотя, правда, эпизодические налеты происходили и в 1942, и 1943 годах. Сжечь город немцам не дало, как я говорил, население. Более устойчивым на протяжении всех лет осады был артиллерийский обстрел города. Он приносил, конечно, большой урон, но уничтожить «каменный массив» города не смог. Однако если не произошло уничтожения каменных зданий, то произошло такое уничтожение в них «жизни», представление о котором вряд ли дадут разрушенные города Германии, взятые все вместе. Здесь сыграли свою роль и воздушные бомбардировки, и артиллерийский обстрел, ухудшившие общие условия жизни населения. Непосредственно от них, по официальным данным, пострадали все же (убиты и ранены) только 32 тысячи человек[28]. Основной причиной гибели населения явился продовольственный вопрос, точнее, голод.

Отличительной чертой ленинградского населения, начавшего вымирать в середине ноября 1941 года, явилась безропотность и внешне как бы полная покорность своей судьбе. Люди сделали все, что было в их личных силах, для предотвращения смерти, но смерть пришла… Оставалось одно: молча умирать в своих промерзших жилищах. Это сильно ударило по планам и мероприятиям органов власти, но не было каким-либо политическим протестом, явившись только естественным результатом голода. В объяснении причин подобной «безропотности» нужно обратиться прежде всего к системе управления Советского государства. Все элементы этой системы были налицо и в осажденном Ленинграде. Сытые отряды НКВД стояли наготове, а отдельные аресты сомнительных людей не прекращались даже в дни, дававшие по 30 тысяч умерших. Партийный состав показал большую «выдержку», подгоняя, как всегда, беспартийные массы. Между тем большинство их также препорядочно голодало. Один из моих бывших директоров в начале февраля месяца 1942 года сошел с ума от голода и позже, кажется, умер, но до последнего дня говорил: «Кирпичи будем есть, а город не сдадим». «Беспартийный актив» также старался в меру сил: не одно заявление в партию, куда очень трудно попасть, было подано именно в эти дни. И тем не менее самые трезвые люди, убежденные в большой силе советского правительства, независимо от своих симпатий или антипатий к нему говорили в конце октября – начале ноября: «Если пойдет так дальше, может кончиться бабьим бунтом. В России же такие вещи чреваты последствиями». Поговаривали об этом, но, конечно, в других выражениях, и в самом населении. Когда я направлялся за декабрьскими продовольственными карточками, мне пришлось быть свидетелем открытого столкновения между молодым партийцем – техником и старым мастером Путиловского завода во дворе нашего дома. Не знаю, с чего началась ссора, но, когда я подошел, молодой техник со страшными ругательствами разъяренно кричал: «Брать от государства все мог, детей в вузах учил, на курорты ездил, а как потерпеть, так нет тебя. Хлеба не хватает, фашистам сдаваться хотите, все равно не выйдет». Последнее относилось уже к находившимся здесь другим жильцам дома, занятым пилкой дров и сосредоточено молчавшим, но подозреваемым, видимо, в подобных же мыслях. Старый мастер, знавший своего диспутанта еще мальчишкой и на курортах, кстати, никогда не бывавший по предпочтению их ленинградским пивным, для которых действительно имел свободные деньги, держался спокойно, без ругательств упрямо твердил: «А вот, доведете таким манером до точки, все равно все к черту повалится; а народ весь не пересажаете и от немцев не защититесь». Кончилось дело тем, что техник, так и не переспорив своего противника, ожесточенно хлопнул дверью и с ругательствами, но уже просто в пространство, побежал по лестнице домой. Внутреннее состояние этого человека должно было быть не из легких. Его жена с ребенком успели выехать до окружения города, отец же и мать умерли один за другим недавно, будучи совсем слабыми, старыми людьми.

Было интересно еще одно. Техник старался всегда показать, что он интеллигентный человек, и избегал непечатных выражений. Старый мастер был известный ругатель. Война как-то изменила данное положение. Довольно откровенные выкрики по поводу того, что может прийти и «конец терпению», мне приходилось слышать в очередях, где в те месяцы я стоял много. И, собственно, не в очередях. Очереди, рассчитывавшие что-то получить, думали только о том, чтобы получить. Хуже было, когда продрогшим, сильно утомленным, стоявшим долгие часы людям сообщали: «Товара нет, ждать бесполезно». Здесь раздавались голоса раздражения. Порой прямые угрозы в адрес правительства, особенно если это происходило под покровом темного ленинградского утра, но иногда и днем. Когда я проходил однажды около 12 часов дня по Большому проспекту Васильевского острова, мне случилось оказаться у какого-то магазина в момент обычного для тех дней сообщения: со склада позвонили – «не привезут», не ждите. Толпа людей, видимо давно ждавших, страшно заволновалась, говоря, что же раньше молчали, почему мучили, зачем заставляли стоять. Тут же выскочил какой-то высокий худой мужчина, отрывисто закричавший резким неприятным голосом: «Ну, коли так идет, так оно и скачать можно». Кого «скачать», было само собой очевидно. Его поддержало несколько женщин, начавших, как говорится, причитать: «Воблы какой, сушеной, и то не припасли. А как бы хорошо поесть ее было. Народ помирать теперь должен, а к войне все 20 лет готовились». Происходили, как мне рассказывали, такие случаи и в других местах. Дальше отдельных выкриков и жалоб дело, однако, не пошло. В середине декабря и они заметно смолкли. Не случилось «бабьего бунта». Ошибочны оказались прогнозы путиловского мастера, свидетеля и участника обеих революций 1917 года: «Все к черту не повалилось, от немцев защитились!» Что же касается ленинградского населения, то оно умирало с исключительной выдержкой, не доставив какой-либо специальной тревоги своему правительству. Психологические предпосылки этой выдержки объясняются все же не только советской системой управления, достоинства которой остаются, разумеется, вне сомнения, но много глубже. Если бы не последнее, то массы людей, ищущих спасения, могли без всякого призыва, стихийно кинуться в один день на ближайших представителей власти, начав с разгрома продовольственных магазинов. Ввести в действие против них близко находящиеся войска фронта было бы опасно. Там также умирали от голода. Уже в октябре месяце грузовые машины, доставлявшие хлеб на фронт и вдоль фронта, сопровождались специальной охраной при двух-трех пулеметах. Иначе было нельзя – нападали голодные красноармейцы. Кроме того, и таких войск было мало. Одни же части НКВД положения не спасли бы и с морем человеческого отчаяния не справились бы. Произошел бы не «бабий», а общий голодный бунт. Однако, как говорят, советскому правительству «на роду счастье написано». Не изменило оно ему и в те тяжелые дни.

Долгие годы после революции советские обыватели при встрече со своими знакомыми спешили спросить: «А что насчет войны, ничего не слышно?» В психологии людей как-то осталось, что правительство, приведенное к власти войной, и расстанется с ней в результате первой серьезной войны. Для подобных заключений были, правда, известные основания. Во время «ежовщины», а может быть еще и перед ней, столь «тенденциозный» вопрос стал слышаться меньше и меньше. Может быть, совсем исчез. Отчасти было опасно, отчасти лицо страны начало сильно меняться; самое же главное, пожалуй, – устали ждать войны и каких-либо изменений. Нападение Германии вызвало опять большие надежды, о чем я говорил уже в главе пятой. Поражения Советской армии заставляли явно задуматься и партийных работников: не сильнее ли все-таки капиталистический мир по сравнению с советским? Часть рядовых коммунистов была, несомненно, рада заключить мир ценой уступок некоторых территорий. При всей строгости партийной дисциплины в разговорах с беспартийными у некоторых из них прорывались слова относительно «непревзойденности» на сегодняшний день немецких армий. В одном учреждении в начале октября произошел при мне вообще интересный случай. Пожилая женщина, мать высокопоставленных детей и довольно крупная коммунистка сама, разговаривая в общей зале научных работников, неожиданно воскликнула: «Все скоро будет хорошо, земли у нас поуменьшится, будет теснее, зато заработаем как… Еще лучше – все наверстаем». Присутствующие с удивлением взглянули на говорившую, но последняя смущена не была. Конечно, она все-таки «сболтнула», не особенно подумав. Уже позже, на Кавказе, я узнал от одного влиятельного академического работника, члена партии, что в кругах специалистов и просто более крупных коммунистов циркулировали в то время слухи: 1) переговоры о мире с Германией идут в Швеции, не прерываясь, почти с первого дня войны; 2) советское правительство склонно, кажется, уступить Правобережную Украину; 3) немцы запрашивают много больше (ввод своих гарнизонов в причерноморские города, политические гарантии от коммунизма и т. д.). Все это было до вступления в войну Америки.

Что касается населения, следует сказать, что для его большей части был очевиден не просто проигрыш, но очень скорый проигрыш войны. Даже среди наименее образованных людей находились любители, бравшие географическую карту и определявшие среднее расстояние отступления в день советских армий. Полученные результаты они сопоставляли с таким же показателем отступления польской армии в 1939 году. Память о последнем была очень сильна, о чем позаботилось советское правительство, чересчур много говорившее о незадачливых польских правителях. Остановка немцев под Ленинградом и начало голода не изменили положения. Все думали: главное – это Москва; она будет взята в первую очередь, что определит многое; именно туда направлены основные немецкие силы. Быть может, здесь выступила психология советского обывателя, но некоторые полагали, что решающие дни – это 7–8 ноября – годовщина Октябрьской революции. Даже 2–3 преподавателя высшей школы, члены партии, зная мою привычку следить за всей советской печатью, осторожно спрашивали, «не читал ли я где-нибудь, не говорил ли Гитлер, что к ноябрьским праздникам будет в Москве?». Эти тревожились по-иному. Так уж воспитан советский человек; военный успех, хотя бы и противника, если возможно, должен быть связан с общеполитическим эффектом. И люди ждали, напряженно ждали. В большом количестве статей, напечатанных в эмиграции, любят вспоминать речь Сталина 3 июля и бульканье воды, прерывавшее эту речь. В сознании ленинградцев, зажатых в тиски блокады и внимательно наблюдавших за событиями остальной страны, осталось еще одно впечатление – поведение Сталина в октябрьские дни, начиная с приказа о расстреле на месте, без суда и следствия, всех замеченных в ведении противоправительственных разговоров на улицах Москвы и кончая все-таки тем же октябрьским парадом войск перед лавиной немцев, наступающих на город.

«Сталин остается Сталиным», – говорили в староинтеллигентских кругах по поводу приказа о расстреле без суда и следствия. «Эти, известное дело, просто не сдадутся; вон все командующие поотыскались; уж с Кутузовым там или без Кутузова, защищаться будут, а ты как думал?» – доносилось из темноты очереди, ставшей в 5 часов утра за хлебом[29]. Прошли ноябрьские праздники, Москва взята не была. Пошел 25-й год Октябрьской революции. Он был много тяжелее ее первого года. Люди ждали, еще больше голодали. Кончился ноябрь. Голод усиливался. Началась массовая смертность. В интеллигентских кругах, ожидавших немцев, появились разговоры – какие все-таки они мерзавцы, не берут города. В народе тоже пошли толки: «Не иначе нарочно морят, чего им нас жалеть». Партийный состав и беспартийные сторонники власти молчали, выполняя свои обязанности и ожидая, что будет дальше. В это время произошли события, определившие все. В первой половине декабря вместо неопределенных слухов относительно того, что творится под Москвой, пришли точные сведения: немцы отброшены, советские войска наступают. Несколько позже в город просочились сведения из народных источников: в Красной армии произошел перелом – армия поверила в свои силы; планы немцев явно нарушены.

Ленинградцы были уже сильно измучены, на улицах совсем исчезли улыбающиеся лица. Однако результат происшедших событий был исключителен. Партийный состав заговорил о «мудрости Сталина», опрокинувшего планы немецкой молниеносной войны. Старая интеллигенция, не желавшая прихода немцев, говорила о том, что война всегда рождает героев. Старая интеллигенция, желавшая прихода немцев, вспоминала другую старинную формулу – «лучше, чтобы армией ослов командовал лев, чем армией львов осел» – и полагала, что в Советской армии началась замена «ослов львами». Большое число беспринципных людей из всех слоев населения, бывших «роялистами больше, чем сам король», известных в советской жизни как «подхалимы» и отшатнувшихся от власти в июле – ноябре, незамедлительно вернулись назад. В кругу родных и знакомых еще недавно они смущенно говорили о своем заблуждении и даже глубоко разбитой вере. После известий из Москвы – не смущенно, а, как всегда, развязно, везде, где только можно, они спешили повествовать о «мудрости Сталина, способной предвидеть все и преодолеть все».

Широкие круги населения также сделали свои выводы. Прежние предположения о гибели Советского государства при столкновении с капиталистическим миром были разбиты вдребезги. В борьбе с немцами Советская армия оказалась способной наступать, чему раньше не верили. Что же касается капиталистического мира, то Англия и США, экономически более могущественные, чем Германия, не только не борются с советским правительством, а выступают еще в качестве его прямых союзников. Объявление США войны Германии произошло, как известно, в том же декабре месяце.

Деться было некуда, от советского правительства не уйти. Больше того, единственной возможностью для личного спасения при создавшихся условиях являлись только военные успехи советского правительства. За несколько дней до благоприятных известий из Москвы войска генерала Мерецкова выбили немцев из занятого ими Тихвина, что давало надежду на освобождение Северной железной дороги, установление прямой связи с Вологдой и подвоз продовольствия. Прочувствовано это было как следует все же после сведений о «генеральном успехе» и возникновении веры в общую способность наступления советских войск. Люди потянулись туда, на восток, где совсем недалеко, за Мгой, в Волховских лесах, в трудно проходимых болотах, казалось, гремели спасительные выстрелы, и советские войска пробивались на выручку Ленинграду. «Прорвут, надо думать, восточные кольца немцев, подвезут продовольствие», – говорил мастер, устроивший на дворе диспут. Сам он, бедняга, ходил к этому времени уже с большим трудом. «Всегда советская система остается советской системой, – говорил с искренней горечью один интеллигент, ждавший немцев и начавший умирать от голода. – С трудом узнали, что командует Мерецков, почему они не сообщают имен военачальников? Это же достойные люди. Выбить в рукопашную в такие морозы немцев…» Соответствующие настроения были и в очередях. Там продолжали стоять, надеясь получить что-то сегодня, а завтра, может быть, больше, чем сегодня… И как-то пережить, напрягая все свои силы. Положение населения между тем не улучшалось, а ухудшалось. Но делать было нечего.

II

Начало повышенной смертности следует отнести к концу октября 1941 года. Две группы населения явились первой жертвой осады Ленинграда: 1) беженцы из пригородов; 2) больные, заболевшие, пострадавшие от бомбардировок и артиллерийского обстрела, подорванные трудовыми работами и всевозможными ночными дежурствами. Беженцы из пригородов, большую часть которых не смогли эвакуировать, оказались в особенно тяжелом положении. Первое время, до окружения города и введения ограниченного продовольственного рациона, о них заботились, поместив в специальные пункты, какими явились здания пустых школ и тому подобные помещения. Основной массе спать приходилось, разумеется, на полу, но все получали какое-то питание. В начале сентября это питание кончается. Помещения же эвакуационных пунктов, не обеспеченные топливом, настолько промерзают с наступлением первых холодов, что становятся мало пригодными для жилья. Для большого количества беженцев, прибывших в конце августа – начале сентября, не нашлось места и в таких помещениях. Их просто распихивали куда попало. Были случаи, что их устраивали в кухнях больших коммунальных квартир: таким образом, люди оказались без всяких продовольственных запасов, без жилищ, без топлива и в положении, когда вскипятить воду и то представляло проблему. Они потеряли все свое имущество. Многие не смогли захватить самых необходимых вещей: белье, обувь. Некоторые были без зимних пальто. Между тем какие-либо специальные выдачи лицам, оставшимся без носильных и других вещей по причине эвакуации или тех же бомбардировок, отсутствовали. Купить что-либо было также невозможно, да и не было денег. В результате беженцы начали умирать одними из первых. Проходя в начале ноября по Разъезжей улице, я увидел перед подъездом большого дома очень основательную телегу, запряженную сильными битюгами. Два здоровых ломовых извозчика в каких-то специальных фартуках и в больших кожаных рукавицах выносили и клали на нее трупы умерших людей. Всего они положили 5 или 6 человек, завернутых в старые одеяла или просто пальто. Проходившие мимо две молодые женщины, по-видимому, из «передовых», пыхнув папироской, как бы небрежно, а может быть, и в самом деле небрежно, заметили: «Война на то и есть война». Когда телега отъехала, я спросил дежурившую у ворот дворничиху: «Кто эти люди?» «Какие-то беженцы, родимый, – ответила она, – отдали им пустую квартиру после эвакуированных, да заболели, вишь, все померли». Говорить, что за болезнью, от которой «померли», скрывается просто голод, в те дни еще не начали. По мнению докторов нашей районной поликлиники, большая часть так называемых эвакуированных должна была умереть в середине декабря 1941 года. Другой группой людей, погибших еще до общего вымирания города, явились подорванные трудовыми работами, ночными дежурствами, пострадавшие во время бомбардировки города и т. д. Часть из них умерла от таких болезней, как воспаление легких; часть просто от истощения, не выдержав голода. В составе этих людей был большой процент лиц интеллигентного труда. Лично мне известны три довольно крупных академических работника, которые, вернувшись крайне истощенными с рытья окопов, не смогли восстановить свои силы и умерли в конце октября.

Смерть беженцев и людей, надорвавшихся в летние месяцы, означала некое начало, но еще не самое вымирание города. К большей части их, а может быть, и ко всем, приходили врачи поликлиник. В качестве причины смерти, как правило, указывалась какая-нибудь обычная болезнь. Административные власти обладали достаточными средствами, чтобы принять похороны на себя в случае отсутствия родных, которые должны об этом позаботиться.

Если одиночные телеги с трупами на улицах Ленинграда не свидетельствовали о прямом вымирании, то они являлись для населения прямым memento mori. Этому содействовали и общие донельзя ухудшившиеся условия жизни и то, что разворот событий, которые могли бы принести изменение, начал принимать явно затяжной характер. Мне вспоминается один из дней конца октября – начала ноября. В продовольственных магазинах ничего не было, даже очереди не стояли. Воспользовавшись этим, власти решили перестроить систему выдачи продуктов. Хлеб, как и раньше, можно было получать во всех магазинах. Продовольственные карточки на другие продукты нужно было прикрепить к какому-нибудь определенному магазину. В указанное число население города ходило по магазинам и прикрепляло свои карточки. В полутемных и просто темных помещениях, где, кроме соли, выставленной на полках, ничего не было, господствовала какая-то подчеркнутая тишина. В быстро проходящих очередях порой обменивались соображениями почему-то вполголоса, куда лучше прикреплять – в старый большой «Гастроном», где все налажено, или в маленький, вновь открытый магазин, где меньше прикрепленных и потому легче будет получать продукты. На улицах среди людей, идущих из одного магазина в другой, можно было слышать эти же разговоры, видеть эту же сосредоточенность. Мне вспомнилась Страстная пятница старого Петербурга. Точно так же массы людей ходили прикладываться к плащанице и говорили между собой, в какой церкви это лучше сделать. Но тогда должно было последовать Воскресение и большой праздник. Теперь – неотвратимая гибель и только гибель.

Вымирание населения началось с конца ноября. Его внешним признаком в жизни города явилось появление на улицах всевозможных салазок, преимущественно детских финских санок, с трупами. Как правило, связывалось вместе двое санок, что давало достаточную длину. Позже везли зачастую только на одних санках, особенно если они были подлиннее. Сами трупы обертывали в простыни, в одеяла, в половики, в какие-то мешки и всевозможное рубище. День ото дня количество подобных санок стало появляться все больше: одно время (конец декабря – начало января) такие санки тянулись непрерывными вереницами на магистральных улицах. Ленинград в те дни был занесен снегом. Его никто не убирал. Движение по этим улицам являлось нелегким делом. Транспорт покойников создал, однако на магистральных линиях, как, например, Гороховой, по которой я проходил каждый день, своеобразные трассы. По ним движение санок могло происходить быстро и беспрепятственно. Появление первых санок с трупами людей, умерших от голода, опрокинуло все мои представления, жившие во мне с ранних детских лет, когда я впервые увидел похороны. С умершим человеком всегда связывалось что-то большое – катафалк, гроб…

Ссохшиеся, сильно уменьшившиеся тела дистрофиков, представлявшие скелеты, обтянутые кожей темно-коричневого цвета, оказались изумительно портативным грузом. Завернутые в любую ткань, какой-нибудь мешок, они необычайно легко транспортировались на простых детских санках.

С началом вымирания населения Ленинграда прекращается действие всяких правил ПВХО. Если раньше движение по улице во время воздушной тревоги было вещью совершенно исключенной и жестоко преследовалось, то в ноябре месяце положение меняется. Опасность, надвинувшаяся на город в виде голодной смерти, была много сильнее, чем немецкие бомбы. В это поверили, видимо, и представители административной власти. Во всяком случае, во время бомбардировок, которые происходили еще некоторое время, люди продолжали двигаться своим путем. Они сами решали, когда есть опасность, когда бомбы падают поблизости, когда следует забежать в подворотню и перестоять у капитальной стены и потом, не теряя времени, идти дальше по своим делам. В конце ноября и в начале декабря прекратились как-то сами собой всякие дежурства и большая часть дополнительных работ. У всех лестничных окон поотрывали даже деревянные щиты для растопки печей. На лестницах было темно, но это положения не изменило. Система затемнения собственных жилищ продолжала неукоснительно выдерживаться. По городу все время сильно стреляли. На это, вообще, не обращали внимания, особенно если стояли в очереди. Только какое-нибудь совсем близкое попадание снаряда заставляло очередь на короткое время рассыпаться, с тем чтобы через 10–15 минут собраться и восстановить прежний порядок. Основная масса людей была честна в этом отношении, и каждый старался помнить, кто за кем стоит – кто «за серым платком», «кто за черным пальто» и т. д. «Рассыпаться» приходилось иногда по несколько раз.

Точные цифры динамики и общих размеров гибели ленинградского населения, если они сохранены органами советского правительства, разумеется, засекречены, хотя, как мы увидим ниже, не полностью. Источником некоторых приблизительных сведений в те дни явились служащие отделов, ведавших выдачей продовольственных карточек, и отделов, ведавших регистрацией (учетом) умиравших граждан. В связи с расширением данных учреждений, а также смертью их кадровых работников было привлечено много людей со стороны, иногда даже в порядке мобилизации. Среди них оказались не только образованные лица, но и люди с большим познавательным интересом к переживаемым событиям. Согласно их сведениям, смертность в первой половине декабря составляла в день 5–6 тысяч человек. Что касается предыдущего периода – второй половины ноября, то предполагали, что она достигала в день уже 2000–2500 человек.

Вымирание ленинградского населения получило на языке медицинской терминологии название дистрофии. Дистрофия имела 3 стадии. Дистрофия первой стадии характеризовалась общим ослаблением организма и сильной потерей веса. Дистрофия второй стадии давала еще большее ослабление организма и потерю веса и сопровождалась рядом болезненных (цинготных) явлений – зуда десен, «мурашек» в верхней части живота, язв, опухания, онемения конечностей, желудочных заболеваний и др. Частично эти явления имели место уже в первой стадии. Во второй стадии люди начинали, по выражению тех дней, «съедать собственные мускулы». Дистрофия третьей стадии, продолжавшаяся в среднем 2 недели, характеризовалась полным обессиливанием человека и смертью. Говорили, что людей, перешедших в третью стадию дистрофии, спасти невозможно. Мне пришлось наблюдать два случая, когда родные слегшего дистрофика достали масло и другие питательные продукты, но сделать действительно ничего нельзя было. В интеллигентских кругах дистрофию третьей стадии называли «критическим периодом». Люди, перешедшие в критический период, становились в большинстве случаев безразличными ко всему окружающему, пребывая в состоянии апатии. Но не все. Некоторые приходили перед смертью в сильное возбуждение – они вспоминали свою прошлую жизнь, пели старые песни, требовали внимания окружающих, хотели жить. Критический период многих протекал даже не «в двух неделях постели», а происходил сразу. Люди падали и неожиданно умирали, идя по улице, стоя в очереди, на работе или у себя дома. Придя как-то в институт, где в промерзших, полутемных комнатах при аудиториях в 4–5 человек происходили занятия, я был буквально атакован каким-то мужчиной невысокого роста. Последний очень энергично высказывал мне, как декану факультета, возмущение тем, что на занятия собралось мало студентов. Я невольно почувствовал, что имею перед собой не обычного активиста, который готовится критиковать меня на ближайшем собрании, но больного человека. Об этом свидетельствовали и его чересчур поблескивавшие глаза. Дав ему кончить, я спросил, с кем, собственно, имею дело и сколько пришло студентов. Оказалось, что это преподаватель черчения, с которым мне не пришлось еще познакомиться. В наступающем семестре он должен вести курс. Что же касается студентов, то присутствует семь человек. Тогда я сказал, что присутствующие 7 студентов вместо обычных 4–5 – даже известное достижение, что объясняется, видимо, большим интересом к его предмету. Это несколько успокоило моего собеседника, но, двинувшись в аудиторию, он все-таки воскликнул: «Да, но я хочу, чтобы были все 25 человек, я хочу бороться за сто процентов». Через 30–35 минут ко мне прибежала студентка, сообщившая, что преподаватель черчения умер.

Были ли какие-нибудь закономерности в самом процессе вымирания населения? Несомненно, были. Надо думать, центральные медицинские инстанции Ленинграда сумели их своевременно найти и изучить. Мы, рядовые свидетели, могли обратить внимание только на отдельные, более выдающиеся факты. Одним из них явилась большая выносливость женщин сравнительно с мужчинами. Женщины тоже вымирали, но держались крепче и дольше. Целый ряд физических работ и обязанностей лег только на женщин. Это можно было видеть простым глазом, обратившись к двум явлениям ленинградской жизни в зиму 1941–1942 годов – смерти и спасения. Что касается первой, то санки с трупами везли больше женщины, а в качестве трупов лежали больше мужчины. Что касается спасения, то на Финляндский вокзал, с которого позже происходила эвакуация и куда не все эвакуирующиеся могли дойти пешком, привозили на тех же санках больше жены мужей, чем мужья жен. Говорили, что скорее других умирали алкоголики по причине двойного страдания – отсутствия пищи и отсутствия вина. Этим объясняли быструю гибель ленинградских дворников, ставшую сразу же ощутительной. Однако когда в марте месяце пришли более светлые дни и начали убирать щиты, закрывавшие нижние этажи, восстанавливая парикмахерские, то выяснилось, что работать некому – вымерли парикмахеры. К этому времени, положим, обнаружилась гибель большого процента работников всех профессий до преподавателей средней и высшей школы. Очень вероятно, что алкоголики умерли раньше. В середине ноября, как-то вечером, я проходил мимо знаменитого Сытного рынка. Уже смеркалось, там почти никого не было. Получив как раз заработную плату (жалованье), я решил все-таки попытать счастья: достать хоть что-нибудь. За одним из зданий мне действительно повстречался одиноко стоящий, невысокого роста, сильно ссутулившийся мужчина. Он держал что-то для продажи. Подойдя ближе, я окликнул его. Мой незнакомец, подпрыгнув как ужаленный, обернулся и исступленно выкрикнул: «Только за вино». На одной из его ладоней был небольшой кусочек хлеба – дневная порция. Долго прожить такой человек не мог.

Исключительная смертность произошла в рядах кончающих студентов. Погибло много хороших голов. Здесь сказалось соревнование. Люди хотели, несмотря на все препятствия, закончить дипломные работы и выполнить их хорошо. Без пищи, в промерзших общежитиях, они упорно трудились и работы написали. Жили после этого недолго, некоторые – 10–15 дней. Чересчур большое интеллектуальное напряжение на пустой желудок лишало всяких физических сил. Более стойкими в перенесении голода оказались люди хорошо упитанные, полные, но не сырые. Вообще в процессе умирания обнаруживались порой странные вещи. Целый ряд здоровых людей как-то быстро умирал, а нездоровые, находившиеся в не лучших условиях, продолжали жить. Меня особенно удивили два настоящих чахоточных больных, которые пережили своих родных, нечахоточных, находясь в одинаковых с ними условиях. Они дожили до июня 1942 года. Дальнейшая судьба их мне осталась неизвестной.

По мнению врачей, к началу декабря 1941 года большой процент ленинградского населения был во второй стадии дистрофии. Декабрь явился переходом во вторую стадию всей основной массы населения. Условия жизни чрезвычайно содействовали этому. Продовольственные выдачи декабря стали совсем незначительны. Рабочие получали в день 200 грамм хлеба. Служащие и иждивенцы – еще меньше[30]. Паек крупы давал возможность сварить суп только 3–4 раза в неделю. Картошку выдали последний раз в сентябре. Число рабочих карточек (первая категория), по которым выдавалось больше хлеба и круп, было строго лимитировано. Профессура высших учебных заведений получила эти карточки только в январе 1942 года, но доценты, ассистенты и другие лица по-прежнему имели карточки служащих (второй категории).

Собственные продовольственные запасы населения, которые сыграли большую роль в предыдущие месяцы, иссякли полностью к середине, самое большее к концу ноября. В ноябре съели в городе кошек. Когда я стоял в очереди за продовольственными карточками на декабрь, мне пришлось невольно слушать разговоры студентов. Они находили, что мясо кошки очень приятно – напоминает кролика. Одно неприятно – убивать кошку. Она отчаянно защищается. Если делать это не продумав, то можно быть сильно исцарапанным. Больше таких разговоров я не слыхал – не было кошек, которых можно и нужно убивать. В декабре съели крыс, мышей и уличных птиц. Одной пожилой умирающей женщине племянница-девочка принесла и подарила даже полкрысы, которую сумела поймать. Все они, впрочем, пожилая женщина и племянница со своими родителями, вскоре умерли. В это же время начали есть собак. Но их было также немного. Люди искали всякие порошки, начиная от горчицы, чтобы приготовить что-то съедобное, хватались за клей и варили белые ремни. Произошли отравления, кончившиеся в ряде случаев смертью. Подобные «ресурсы» – крысы и порошки горчицы – сыграть какой-либо роли уже совсем не могли. Основным источником жизни явились собственные мускулы. Доктора рекомендовали в частной беседе меньше ходить и разумнее расходовать этот источник, так как он почти не получает возмещения.

В особые условия продовольственного снабжения были поставлены работники НКВД, военный штабной персонал, руководящий партийный состав, наиболее крупные ответственные работники. Эти голода, разумеется, не знали.

Некоторые привилегии имели рядовые члены партии. Однако дальше лишних тарелок супа без карточек и одной-двух дополнительных карточек их привилегии, надо думать, в законном порядке не пошли. В лучших условиях оказались те, кто имел какое-либо касательство к продовольствию – к столовой учреждения, института и т. п. Эти, конечно, не голодали. Но здесь уже выступили другие начала, законом не предусмотренные.

В несколько лучшие условия было поставлено питание очень немногих и очень нужных лиц из состава инженерно-технического персонала. Они должны были жить в казенных учреждениях, где питались в специальных столовых и кое-что получали на руки. Однако когда один такой инженер взял к себе мать, чтобы делиться с ней пищей, то получил от начальства выговор. Улучшенное питание должно было гарантировать максимально его работоспособность. Мать же должна была вернуться назад, чтобы разделить общую участь населения. Это она и сделала – недели две еще поголодала, а потом умерла.

В конце ноября – начале декабря прекратились налеты немецкой авиации. Это, казалось бы, способствовало выполнению совета врачей относительно экономного расходования физических сил. Население могло спать ночью спокойно, не надо было бежать в бомбоубежище или тушить пожары. Оно начало делать это даже раньше, еще во время налетов… Лично я, исключая часы дежурств, оставался в постели уже с первых чисел ноября, не ходил даже в свое «осколкоубежище». Единственно, был готов в 3–4 минуты одеться в случае, если будет зажжен дом и надо бежать его тушить. Радио, чтобы знать о происходящих налетах, оставлял на всю ночь включенным. Основанием явилось соображение: больше шансов на то, что, поднимаясь ночью, замучаешь себя и скорее погибнешь, чем на то, что в дом попадет бомба. Убедил в этом даже жену, которая очень тяжело реагировала на налеты немецких самолетов и бомбардировку. Однако вместо изматывающих физические силы бомбардировок жизнь принесла нечто новое – более тяжелое. Прежде всего в городе полностью встал трамвай. Если вдоль тротуаров двигались вереницы санок с покойниками, то по тротуарам, а иногда и прямо по улице шло большое количество людей, лишенных всяких средств передвижения. В декабре – январе это придавало городу даже известное оживление и, во всяком случае, повышенный темп жизни. Всюду нужно было идти пешком – на службу, по различным делам, просто к близким людям. Все должны были проделывать колоссальные расстояния и расходовать исключительно много энергии.

Вторым печальным обстоятельством явились начавшиеся холода и позже страшные морозы, достигавшие 40° по Цельсию[31]. В очередях приходилось не просто стоять, а непрерывно прыгать, чтобы как-то отогревать свое ослабевшее тело. У большинства людей совсем отсутствовало топливо; нужно было изыскивать его и заниматься постоянной пилкой всего «возможного и невозможного». Это поглощало также много сил. Как только пришли холода, начали замерзать водопроводные трубы. Люди долго боролись, отогревали, отопляли. Спасти водопровод все же не удалось, и все жители города начали ходить за водой вблизи находящиеся и действующие колонки. Меня долго спасала щель, пробитая артиллерийским снарядом на улице в 8–10 минутах ходьбы от нашего дома. Там всегда держалась вода, которую брало население прилегающих кварталов. Ряд людей был в худшем положении, не имея ни действующих поблизости кранов, ни уличных щелей, получающих воду из лопнувшей трубы. Им приходилось ходить далеко, иногда к реке. Проблема уборных была разрешена проще – все выливалось в заднюю часть двора на снег. Большой физической нагрузкой явились сами холода. Лично я в начале декабря промерз как-то со спины. Это чувство сопровождало меня несколько месяцев и прошло только весной, но уже под Сталинградом, где встретило тепло.

Общим условиям жизни, в которых умирало ленинградское население, соответствовал и внешний вид города. Отдав все силы и внимание строительству больших индустриальных предприятий, советское правительство запустило коммунальное (городское) хозяйство. Дома ремонтировались мало и плохо. Самая простая вещь, какой являются оконные стекла, представляла всегда большую проблему. Года за 4 до войны в Ленинград приехала группа французов. Как-то не оказалось переводчика, и сопровождать группу попросили одну мою знакомую преподавательницу французского языка. Прежде всего они посетили балет «Лебединое озеро» в бывшем Мариинском театре, который привел их в восторг. На следующий день они заявили о желании посмотреть сам город. Здесь было просто нескрываемое раздражение: почему так плохо выглядят дома – некрашеные, в некоторых местах обваливаются карнизы и прочее. «Между тем, – как заявил один, – видно, что здесь раньше жили хорошо». В первый же месяц осады вид ленинградских домов стал еще более печален. От артиллерийского обстрела пострадала большая часть окон. Стекол не было. Доски и фанеру также было трудно достать. Зияющие окна приходилось заделывать подушками и всем, чем только возможно. О каком-либо более основательном ремонте или чинке речь вообще не шла. Город стоял, как израненный.

Еще хуже, много хуже был внутренний вид и состояние ленинградских домов с их обычными для всех городов страны коммунальными квартирами. Отличительной чертой последних является страшная, просто удручающая бедность и запущенность. Говоря об Иване Федоровиче Головкине, вернувшемся из армии и «словчившем» найти помещение, Зощенко писал: «Комната миленькая. Два окна. Пол, конечно, потолок. Это все есть. Ничего против этого не скажешь. Очень любовно устроился там Головкин. На шпалеры разорился – оклеил. Гвозди куда надо приколотил, чтобы уютнее выглядело. И живет, как падишах». В Ленинграде было немало людей прежней интеллигенции, старых квалифицированных рабочих, которые сохранили кое-какую обстановку, вещи. Большинство же начинало свою жизнь именно так. В комнате, кроме головкинских шпалер и гвоздей, находилась обычно плохая железная кровать, стол и 3–4 старых стула. Обязательной принадлежностью была также знаменитая «радиосковородка». Что касается гвоздей, то очень часто они оставались именно гвоздями. После долгого времени на них могли появиться одиночные вещи. Мало менял положение и приход в такую комнату хозяйки, жены. Лучше, конечно, жили всевозможные специалисты, квалифицированные рабочие, некоторые другие группы населения. В их комнатах и квартирах появлялись плохенькие платяные шкафы, плохенькие оттоманки и другие вещи. Все это было, однако, отвратительного качества и вскоре же начинало выглядеть крайне убого. Этот слой населения имел и больше носильных вещей. Главной чертой в жизни населения оставалась все же бедность. Достаточно сказать, что, например, затемнение окон после начала войны явилось исключительно тяжелой задачей. В магазинах одно время появилось небольшое число занавесей, но они были, несмотря на высокую цену, быстро раскуплены. У населения же лишних одеял, половиков, того же картона также не оказывалось.

Начавшиеся морозы заставили жителей осажденного города сбиться в одиночные комнаты и жить в тесноте и грязи. Эти комнаты тоже не удавалось натопить. Спать приходилось не раздеваясь, укрывая себя всем, чем было можно, чтобы согреться. Холод и отсутствие воды привели к тому, что многие не мылись вовсе. Безнадежно промерзшие кухни и освобожденные комнаты превратились в склады. Сюда перетащили последние остатки топлива, которое надо было тщательно беречь. Здесь же были устроены зачастую уборные. Крайне тяжелым обстоятельством существования было полное отсутствие электрического света. Его заменили маленькие коптилки времен Гражданской войны. При них было трудно даже двигаться по комнате. Между тем зажигать их в те месяцы приходилось с раннего часа.

В этих условиях жили, болели и умирали. Пилили остатки мебели, когда не было топлива, чтобы протопить буржуйку и согреть комнату. Варили на той же буржуйке суп-похлебку из двух ложек крупы, если они были. Те, кто держался крепче, пытались всячески спасти или хотя бы облегчить участь умирающих. Бегали по рынку, чтобы достать хоть две ложки крупы на лишнюю порцию супа-похлебки, которая должна была поддержать силы больного. Доставали с безумным трудом лавровый лист. Из него приготовляли чай, выгонявший воду из организма отекшего дистрофика. Давали, если удавалось достать, какие-либо витамины-препараты. Делали все возможное, чтобы спасти. Зачастую это было безнадежно. Зачастую приводило к тому, что, спасая близких, люди чересчур быстро начинали умирать сами. Комната, где ее обитатели лежали по углам все вповалку, были не редки.

В эти дни люди получили и большую «личную свободу». Потеряли свою силу грозные законы, карающие тюрьмой опоздания и невыходы на работу. Каждый мог без тревоги оставаться дома по собственному решению. Бюллетени врачей районных поликлиник стали не нужны, да они и не могли своевременно выдаваться.

Соединение голода и холода породило с десятых чисел декабря новое явление; у отдельных обессиленных людей являлось стремление, забравшись под всевозможные пальто и даже тюфяки, не вставать с постели. Это было началом конца. Доктора требовали в данном случае некоторого моциона и работы. Положение людей, в дома которых попадали артиллерийские снаряды, выбивая хотя бы только стекла и двери, становилось еще более отчаянным. Правда, часть из них в случае очень тяжелых повреждений переселялась в комнаты других квартир. Происходящая смертность начала «улучшать» жилищный вопрос.

III

В середине декабря генерал Мерецков, как известно, взял Тихвин. Появились надежды на освобождение Северной железной дороги, установление связи с Вологдой, подвоз продовольствия и увеличение размеров выдач по карточкам. Кроме того, говорили об открытии продовольственных коммерческих магазинов с безумными ценами, где все-таки можно будет прикупить хлеба, а порой и крупу. О большем – даже самые требовательные люди – в те дни не мечтали. Вскоре после взятия Тихвина Жданов обратился с письмом к коммунистическим организациям Ленинграда. Содержание последнего мне удалось узнать благодаря случайной встрече с бывшим учеником еще по средней школе, очень выдвинувшимся в месяцы осады. Письмо было восторженным. Указывая на успех под Тихвином, Жданов писал: «Это только начало прорыва немецких колец, в ближайшее же время последуют наши новые и новые успехи. Осада города будет снята». Отношение моего знакомого к последнему обещанию было очень сдержанное – «чересчур разошелся». Так же смотрели, как удалось узнать позже, и другие партийные работники. Они ждали Мерецкова в Ленинград в первой половине января, но не рассчитывали больше чем на очищение Северной дороги. В Ленинграде между тем в конце декабря и январе положение приняло катастрофический характер. Число умирающих в день прыгнуло до 25–30 тысяч человек. Что явилось причиной такой большой смертности? Возможно, для умирающей части населения это было закономерным переходом в «критический период», с вытекающими отсюда последствиями. Но имелись и две дополнительные причины. Первая заключалась в прекращении выдачи всех продуктов, кроме хлеба. Что касается хлеба, то в конце декабря его норму даже несколько увеличили. Рабочие стали получать по 300 или 350 грамм. Однако качество хлеба было ужасное. Собственно, это был не хлеб, а только хлебообразная масса, наполненная чем-то вроде целлюлозы. Какой-либо запах хлеба отсутствовал. В заседании Верховного Совета РСФСР говорилось после снятия осады, что примеси к хлебу составляли в Ленинграде 30 %. Надо думать, они были больше. Низкая питательность крайне ограниченной порции хлеба, получаемого к тому же после долгой очереди, и полное отсутствие всяких других продуктов представили «девятый вал», ускоривший смерть значительной части истощенных жителей.

Улицы запрудили санки с покойниками. Наряду с обычно маленькими встречались сани и больших размеров, какие были у домовых управлений или магазинов. На них лежали по 3–4 человека прямо в верхней одежде. Трупы бородатых мужчин, наваленные в полушубках один на другого, оставляли впечатление вымирания самой что ни на есть «избяной кондовой Руси». Везли их порой с какой-то отчаянной быстротой и решимостью все те же женщины, быть может, привлеченные в общественном порядке, или просто добровольные соседки. На кладбищах и вокруг кладбищ возникли горы покойников, которых не было сил зарывать в землю. Могильщики, соблазненные хлебом и начинавшие рыть могилу, не раз умирали во время работы, плохо рассчитав свои силы. Земля, необычайно промерзшая в ту суровую зиму, была неприступной. На улице можно было нередко видеть ослабевших людей, которые, присев, начинали умирать. Некоторым удавалось оказывать помощь, многие умирали. Под воротами нашего дома умер какой-то неизвестный человек, проходивший поздно вечером. Его труп оставался неубранным в течение 10 и даже больше дней. Кто-то снял с него шапку, кто-то стащил валенки. Зимнее хорошее пальто не тронули. Большое количество людей в те дни, начиная с одного из секретарей моего института, просто пропало, не придя один день на службу. Многие умирали на самой службе.

Основная масса людей умирала все-таки у себя в постели. Утром в ленинградских домах за стенками, прилегавшими к лестницам, все чаще слышался характерный стук нагруженных санок о каменные ступеньки. Чувствовалось, что кто-то с большим надрывом их тащит. Это были трупы мертвых, спускаемые с 6, 5-го и других этажей еще оставшимися в живых, но порой обессилившими родственниками или соседями. На улицах начали встречаться женщины, везущие покойников и двигающиеся сами с трудом. Некоторые из них не доходили до кладбищ, погибая по дороге. Бессилие людей привело к тому, что трупы умерших завозили в скверы, к решеткам набережных каналов и рек, а также в другие места, где жители города перестали ходить, где все было занесено снегом. Делали это украдкой, в вечерние часы. В отдельных местах начали появляться свалки трупов под снежным покровом. Административные власти, буквально затопленные происходящим бедствием, отдали тогда распоряжение об открытии моргов. Моргами явились дворы ленинградских домов. На 7–10 домов в зависимости от числа их жителей выбирался один какой-нибудь двор больших размеров. На воротах последнего вешалось объявление – «Морг». Через управдомов делалось соответствующее оповещение. В морг все могли свозить своих умерших. Туда же отправляли всех умерших на улице.

Для вывозки трупов были выделены грузовики, но в недостаточном количестве. Плохо было и с грузчиками. Во время самой работы происходили такие же случаи, как на кладбище, – грузчики умирали. Приходилось искать людей. На работу по разгрузке моргов бросили даже университетскую бригаду ПВХО, которой по специальности делать было нечего. В ее составе были весьма квалифицированные академические работники. Один из них в настоящее время руководит университетской кафедрой в Канаде. Тогда же он получал лишнюю порцию хлеба и 100 грамм водки, если справлялся с установленной дневной нормой – погружал 150 трупов. По улице города начали носиться грузовые машины, в них навалом лежали груды умерших людей. По нашей улице проезжало в среднем за день 10–12 таких автомобилей. На магистральных улицах их число было много больше. Количество саней с покойниками уменьшилось, но не исчезло. Некоторая часть людей предпочитала все же, напрягая последние силы, везти своих родственников на кладбище, хоть перспектив на «похороны» там не было. Постоянные нарушения с транспортом сделали то, что в некоторых моргах большое число трупов находилось не только во дворе, но и перед самим домом на улице. Проходя каждый день мимо одного из таких моргов, я обратил внимание, что часть трупов лежала прямо на земле, другая же часть всегда оставалась на привезенных санках.

Сани в те ленинградские дни представляли очень большую ценность. Тем не менее у измученных людей, потерявших, казалось бы, человеческий облик, не хватало духу переложить близкого им человека на землю. Они жертвовали санями, которые могли им понадобиться уже сегодня, чтобы привезти добытое топливо, а завтра – чтобы отвезти другого умершего человека. Сани могли быть украдены через 20 минут после их ухода. И все-таки – нет. Пускай кто-нибудь другой, но не они. Сани стали синонимом гроба, в котором прощаются с ушедшим из жизни. Преступить этот закон оказалось не под силу многим ленинградцам даже в те страшные дни.

Общей чертой людей, несмотря на жестокое страдание, оставалась изумительная выдержка. Были, конечно, исключения. Дворник нашего дома, принятый на работу перед самой войной, малосимпатичный, грубый человек, потерял свои продовольственные карточки. Жалкий и совсем потерявшийся, он ходил по двору, плакал как ребенок и, останавливаясь перед работавшими там, говорил: «Вот были бы карточки, я мог бы себе кашки сварить, а теперь ничего не сваришь». Сознание этого человека, видимо, все-таки нарушилось. И при наличии карточек «кашки» варить было уже не из чего. Но просить вообще – в те дни никто особенно не просил. Чаще приходилось слышать об известных «агрессивных действиях». С одной знакомой древней одинокой старухой, дочь которой находилась в концентрационном лагере, чуть не случилось такое несчастье. В середине декабря она вышла на улицу, держа на ремне свою любимую собаку. Последняя жила у нее только что не с дореволюционных времен. Неожиданно на старуху бросилось сразу несколько человек. Одни хотели схватить собаку, другие пытались вырвать из рук ремень. Все кричали наперебой: «Это моя собака». Здесь же подоспели другие прохожие, заступившиеся и прогнавшие нападавших. Старуха вернулась благополучно с собакой домой, а еще через 3–4 недели съела ее сама. По темным лестницам ранним утром советовали ходить осторожно. Были случаи, когда, предполагая, что человек идет за хлебом, ударяли по голове, чтобы оглушить и отнять карточки. Особенно осторожным нужно было быть на тех же темных лестницах, получив хлеб. Последний вообще следовало носить завернутым и спрятанным. В темноте его могли выхватить даже у булочной. В очередях, иногда в помещении самого магазина, отдельные мальчишки позволяли себе такое «преступление». Они стерегли удобный момент и впивались зубами в кусок хлеба, находящийся в руках кого-либо, пытаясь хоть сколько-нибудь откусить. Одна из сцен, какую мне пришлось наблюдать самому, была ужасна. Хозяйка хлеба, в который мальчишка вцепился зубами, схватила с такой же поспешностью его за горло и не дала проглотить. Разрыдавшись здесь, она говорила, что у нее такой же мальчик дома, который встать уже не может, но воровать не ходил. Все это были все-таки отдельные эксцессы, давшие, конечно, какой-то процент повышения «преступлений». Переходя на язык уголовного права, можно говорить даже о новых видах преступлений. Одним из них явилось скрывание умерших. Цели данного скрывания были двух родов: 1) христианские; 2) житейские. Что касается первых, то люди не представляли себе возможным бросить близкое им лицо, не предав его земле. За рытье могилы кладбищенские могильщики брали от одного кило хлеба. Удерживая покойника и скрывая факт его смерти, люди истинно героически в течение 7–8 дней копили по его карточке хлеб, чтобы оплатить рытье могилы. Что касается житейских целей, то здесь имело место собственное пользование хлебом и другими карточками умершего. Сохранение иссохшего трупа в сильно промерзших помещениях в те дни было делом нетрудным. Я знал одну служащую, которой удалось скрывать почти целый месяц свою умершую тетку. Позже она жалела, что не сделала этого с матерью, скончавшейся за 2–3 дня до тетки. Еще позже, когда она сама умерла, какая-то соседка сумела дней 5 скрывать и ее. Другим способом скрывания умершего явился увоз его из дома в поздние вечерние или, наоборот, ранние утренние часы, чтобы никто не видел. В таких случаях не везли даже в местный морг, а просто подкидывали где-нибудь подальше от дома. Скрытие умерших было возможно в наиболее уединенных квартирах. Власти про это знали, почему и проводили постоянные регистрации и перерегистрации продовольственных карточек. Были случаи, что выданные карточки просто объявлялись недействительными, заменяясь другими. Практически больше 12–14 дней пользоваться карточками умершего лица было трудно. Кроме того, на это шел все-таки ограниченный процент населения. Одним из явлений того времени был въезд в вымершую квартиру или комнату. Одновременно происходило завладение вещами, какие оставались. Это являлось, конечно, правонарушением и в условиях того времени. Еще больше это был психоз. Люди сторожили вымирающие жилища, комнату или целую квартиру. Когда наступал момент, въезжали в нее. При переезде тратили неизбежно много сил, начиная с перевозки и переноски своих вещей. Последнее помогало умирать. За ними следили другие и также переезжали, чтобы умирать. В конце февраля мне были известны несколько комнат и одна квартира, через которую успели пройти по две-три небольшие семьи. Их конечным путешествием явился местный уличный морг.

Лично я жил это время периодами: 12–14 дней держался спокойно, затем приходили день-два, когда становилось физически совсем невыносимо. Потом происходило возвращение в обычную колею – необходимо продержаться, необходимо перетерпеть. В начале января, когда я возвращался вечером домой со службы и наблюдал, как город погружается во мрак, мне становилось не по себе в чисто психологическом отношении. Это время было особенно тяжелым. Голод, холод, темнота, трупы на улицах, трупы в квартирах, больные и обессиленные люди кругом дополнились еще двумя вещами – прекратило работать радио, перестали выходить газеты. Казалось, находишься в большом исполинском склепе – замерзшем и темном. Твоя квартира – один из маленьких секторов этого склепа. Войдешь в нее – и замкнут на всю долгую ночь. Выйти вечером некуда – везде темные дома, темные улицы, темные, промерзшие и вымирающие квартиры, в которых порой некому открыть дверь. Усилием воли я справился с этим чувством. Пришло другое чувство – страстная жажда работы, творческой работы. Случайно удалось достать 2–3 фунта керосина. Вместо одной коптилки я имел на своем столе две. Это дало возможность в свободные часы с большим жаром корректировать работы, написанные перед войной, писать, читать. Жизнь стала интереснее – что-то отвоевал для себя. Возможно, это спасло. Возможно, это могло погубить. Окружающие говорили, что такой подъем все-таки ненормален и свидетельствует о нарастающей дистрофии. Большой моральной поддержкой были встречи с людьми, державшимися не только с выдержкой, но и просто героически. Многие меня изумляли. Группа лиц, жестоко голодавших, среди которых были люди очень близкие мне, нисколько не изменила своих осенних взглядов. «Да, ужасно, – говорили они. – Но все-таки лучше, чем победа немцев – старых беспощадных врагов всего русского». Исключительно трогательно было видеть людей, не имеющих в себе ни капли русской крови, но связавших себя со всем русским и сохранивших к нему любовь, несмотря на последние 24 года, явившихся для них очень суровыми. В конце декабря месяца я повстречал г. А. Это был человек, обремененный семьей. Выглядел он ужасно. У меня вырвался невольный вопрос – как дела? «О, ничего. Вы знаете, моя жена сумела купить половину очень мясистого фокса. Теперь несколько дней продержится с детьми. А сам я не склонен есть собачину. Но повезло, достал немного жмыхов». Здесь же он заговорил со мной о своей тревоге за Рукописный фонд Публичной библиотеки, который может быть растерян при спуске в подвал. В том же конце декабря я встретился с г-ном Л. Он ходил уже плохо и, по собственному признанию, ждал «критического периода». «Одно только, – добавил улыбаясь Л., – завидую тем, кто увидит, чем все это кончится. Уж чересчур интересно сложилось». На первой или второй неделе января я повстречал г-на В. Это был исключительно интересный человек. Выходец из богатой коммерческой семьи, он получил отличное образование еще перед Первой мировой войной. Увлекшись одним видом технического оружия, идет добровольцем на фронт, где сильно выдвигается. С 1920 по 1930 год – крупный эксперт в Москве, в одном из наркоматов, и все тот же энтузиаст своей специальности. В 1930 году ему вспомнили «коммерческую семью». Он теряет место в наркомате, но получает возможность преподавать в одной из высших школ Ленинграда. Одновременно выпускает 3 серьезные работы. В 1935 году кончается и это. Крайне грубо и несправедливо его выбрасывают вон, все за то же – «коммерческую семью». Отличительной чертой В. была большая гордость. Он не умел и не желал за себя просить. К счастью, кто-то из его бывших учеников заступился за него и спас от высылки. Он остался в Ленинграде, но работать мог только в качестве библиотекаря. Я всегда глубоко жалел этого на редкость порядочного человека. Кроме всего, он был одинок и глубоко несчастен в личной жизни. Мы очень обрадовались друг другу. Обменялись сведениями, кто уже умер из наших знакомых, кто умирает, кто еще жив. Прощаясь, В. сказал мне: «Знаете, по моим расчетам, я проживу еще полтора месяца, но как я горд!» Я посмотрел на него с удивлением – «Как держится Ленинград, как держится Ленинград», – повторил он с ударением. Провожая глазами уходящего В., ноги которого были совсем плохи, я невольно подумал: «Как держится этот человек?»

Многие люди в те дни обратились к Богу. Несколько православных церквей, функционировавших в Ленинграде, были полны людей. Богослужения происходили каждый день. В начале января 1942 года ко мне зашел старый знакомый моих родителей, человек исключительно доброй и отзывчивой души. Голодать он начал с первых же дней, но физически держался еще терпимо, искренне страдая только за окружающих людей. По своим убеждениям он был скорее атеист. Обрядовую сторону церкви недолюбливал, всегда избегая ее еще до революции. Не любил и излишней сентиментальности. Прощаясь же, сказал, как-то ясно и в то же время грустно улыбнувшись: «Знаете, шел мимо и зашел в церковь. Она была переполнена людьми. И все, как один, плачут. Духовенство также плачет, и я с ними плакал. Все горячо, так горячо молились, и я с ними молился. Хора не было. Молящиеся пели сами молитвы… и как пели! Было так хорошо. Все плохое забылось – всякие дрязги жизни, даже 24 года революции. Было одно чувство – все здесь близкие в горе русские люди. Церковь, которая, видимо, уже много лет не топилась, промерзла окончательно, но никто этого не замечал. Казалось, находишься в большом православном храме старой Московской Руси, быть может, самой Москвы, пораженной каким-то беспощадным мором, в толпе людей, пришедших молить о прощении грехов и спасении того, что еще можно спасти». Мой знакомый взмахнул рукой и заторопился уйти…Он прожил еще около 3 месяцев.

IV

Были ли хоть какие-нибудь возможности достать в Ленинграде что-нибудь съедобное? Следует сказать, были, но исключительно ограниченные, труднонаходимые и труднодоступные. Однако были. Еще в начале декабря обозначались три категории лиц, из рук которых просачивалось некоторое количество продовольствия. Во-первых, это были продавцы магазинов и персонал, связанный со столовыми. Несмотря на большую опасность, они воровали продукты и сбывали их через подставных лиц. Во-вторых, небольшое количество спекулянток, запасших продукты специально для сбыта. В-третьих, слой привилегированных людей, не только бывших сытыми, но и приобретавших за кило хлеба или полфунта сахару дорогие вещи. Во время полного прекращения выдач каких-либо продуктов (декабрь – январь) первый источник сильно сократился, т. к. в магазинах нечего было воровать. Позже он превратился в нечто устойчивое, хоть и преследуемое. Что касается спекулянток, то они исчерпали свои запасы к концу января. Категория сытых людей, имевших продовольственные излишки, существовала непрерывно. Цены на продовольствие в зиму 1941–1942 годов представляли нечто исключительное. Следует привести только приблизительные (ввиду сильных колебаний) данные:

Найти продавца продовольствия было исключительно трудно, порой невозможно. Нужно было разрешить, собственно, два вопроса: во-первых, найти продавца, что требовало не часы, а дни; во-вторых, возбудить у него к себе доверие. Все очень боялись. Большим счастьем явилось, что 2 или 3 января моей жене после нескольких дней поисков удалось уговорить прийти к нам на дом какую-то женщину типа торговки семечками. Перед ней были раскрыты платяные шкафы, и, отобрав несколько вещей, она оставила грамм 200 постного масла, сколько-то крупы, сколько-то хлеба, сколько-то какао и даже кислой капусты, что явилось тогда большим счастьем. Это было проделано в январе и феврале еще два-три раза. Приходили только не бывшие торговки семечками, а какие-то жены ответственных работников, отрезавшие прямо талоны от хлебных карточек, которые были у них в достаточном количестве. Все эти люди требовали, однако, только хорошие вещи – новую одежду, серебро и т. д. Масса населения не имела таких вещей, но пыталась все время доставать что-то, бродя по толчкам. Толчки торговали в те дни беспрерывно. На них происходил больше всего обмен. Деньги вообще потеряли свою ценность. Люди ходили с крохами одного продовольствия и искали взамен него другого. 2–3 куска сахару менялись на 100 г хлопкового масла. Пачку табаку 100 г – на полторы чайные чашки студня или сколько-то кусочков кожаного белого ремня, из которых варили студень, или на плитку столярного клея, годного также для приготовления студня. Когда в феврале некоторые тяжелобольные получили по свидетельствам докторов не черный, а белый хлеб, они пытались его менять на несколько большее количество черного хлеба. Как-то я видел женщину, носившую копыто, на котором было несколько красных полосок, видимо, жил или мяса. Она тоже хотела променять его на какое-то другое продовольствие. С конца января рекомендовали не покупать и не менять на что-либо появлявшиеся иногда на базарах мясные котлеты. Была опасность, что они приготовлены из человеческого мяса. На улицах и в моргах, как говорили, встречались иногда трупы, у которых не хватало частей тела. Следовало предполагать отдельные случаи людоедства. Одновременно могли начать действовать любители «дешевых заработков». Все искали и готовы были дать что угодно за лавровый лист, нужный для спасения слегших дистрофиков. Некоторые пытались искать луковицы также для дистрофиков, но это было уже нечто совсем недоступное. Торговля на толчках происходила в тяжелых условиях. Милиция, находившаяся, как и НКВД, на особом пайке, устраивала облавы. Власти следили, не торгуют ли хлебом, и охотились за виновными. Во время облав милиционеры отнимали не только хлеб, но и многие другие продукты. Людям приходилось спасаться всеми способами; одни убегали через проходные дворы, другие примыкали к стоящим в магазины очередям и т. д. Друг другу, как правило, помогали. Те же очереди всегда скрывали спасающихся. В конце февраля толчки разрослись еще больше. Жители города выносили все, что только можно: посуду, всякую домашнюю утварь и т. д. и т. п., вплоть до мебели. Считалось, что все это, выставленное прямо на снегу, продается за деньги. Однако желание каждого было получить хлеб или какие-либо другие продукты. Продающее лицо громко говорило цену тому, кто спрашивал о его вещах, но тут же шепотом добавлялось: «Я, собственно, хотел бы за продовольствие».

Милиция в это время стала несколько мягче. Однако было все так же трудно найти лицо, имеющее продукты для продажи. Были люди, имевшие даже золото, стремившиеся отдать его за какое-нибудь продовольствие, но так и умершие с золотом без продовольствия. В то время произошла вообще известная переоценка ценностей. Ряд людей, обычно все умеющих, всего добивающихся, потерялся. Их энергия оказалась как-то неприменимой… Они не знали, что делать, имея даже очень ценные вещи. Наряду с ними были другие лица, которые умирали от голода, но считали противным всякому разуму отдавать золото за фунты продовольствия. Некоторых из них родные убедили сделать подобный обмен, сумев показать горы трупов на кладбище или просто в морге несколько больших размеров. Некоторых и это не убедило. Они сохранили свое золото, которое было обменено уже позже их родственниками, иногда просто соседями.

V

К середине января 1942 года генерал Мерецков в Ленинград не пришел. Было известно, однако, что в город начало поступать небольшое количество продовольствия. Оно транспортировалось на автомобилях по Ладожскому озеру в объезд участка Северной железной дороги и, в частности, станции Мги, занятой немецкими войсками. С первых чисел января качество хлеба, выдаваемого населению, резко изменилось к лучшему. В отдельных магазинах появился даже только что не полубелый хлеб. Количество хлеба оставалось все таким же мизерным. В двадцатых числах января начали выдавать некоторое другое продовольствие, но, конечно, в очень ограниченных размерах. Открыли специальные диспансеры для тяжелых дистрофиков. Там было немного теплее, чем в остальном городе. Несколько больше давали есть, чем полагалось по карточке. Выдавали даже рюмку вина в день. Применялось некоторое лечение, начиная с витаминных препаратов. Кое-кому это помогло, но, в общем, слабо. Кроме того, попасть туда было нелегко. Смертность в городе, потому ли что вымерли более слабые люди, потому ли что изменилось качество хлеба и появились другие продукты, упала. В последней декаде января, как говорили, она составляла в день не более 9–10 тысяч человек. Но тут случилась новая беда. Сильные морозы и общая разруха городского хозяйства привели в конце января к нарушению работы хлебных фабрик. Большинство магазинов осталось без хлеба. У немногих магазинов, куда хлеб все-таки поступал, возникли многотысячные очереди, стоявшие с раннего утра до позднего вечера. Массы людей после ожидания на морозе по 10–12 часов уходили ни с чем. Такой же неуспех ждал их и в другие дни. Больше недели поступала в продажу только ограниченная часть хлеба, подлежащего выдаче по карточкам. Лишение хлеба вместе с крайне изнурительными очередями на морозе вернуло сразу же прежнюю цифру смертности в 25–30 тысяч человек. Некоторые умирали просто в очереди. Многие умирали на улице, бегая в отчаянии из магазина в магазин и спрашивая, нет ли надежды на привоз хлеба.

В эти дни произошло весьма неприятное событие для военных и гражданских властей города. Толпы людей, стоявших в очередях, разгромили несколько хлебных магазинов. Как раз 25 лет тому назад волнения из-за хлеба же привели в Петрограде к Февральской революции. Теперь революции не было. В городе какого-либо отзвука не последовало. Сами громившие, как говорят, кричали о «выполнении обязательств по продовольственным карточкам» и «лучшей работе городских властей». На последние это произвело впечатление. Мастер Путиловского завода рассказывал, что их цеховые партийные ячейки получили секретное предписание провести «успокаивающие разговоры» по общему продовольственному вопросу. Во время этих разговоров глухо упоминалось о «несчастии, но не преступлении, случившемся недавно». Кроме бесед были приняты другие меры. Во-первых, восстановили работу хлебных фабрик, во-вторых, завели изумительный порядок продажи хлеба. Всякие очереди кончились. Все магазины были полны хлеба. До самого своего выезда я тратил на получение в соседней булочной не более 7–10 минут времени. Наконец, выдали населению хлеб за все прошлое время – у многих накопилось по 5–6 дней. Согласно прежней практике выдач продуктов, можно было ожидать объявления: «Больше, чем за вчерашний день не выдается, – пропало». Но разгром магазинов помог. Во что это обошлось самим погромщикам и были ли репрессии в отношении застрельщиков, мне осталось неизвестным. Возможно, все случилось так стихийно, что и застрельщиков не было.

В начале 1942 года произошло еще одно событие. С внешней стороны оно было более скромным, чем разгром нескольких продовольственных лавок. С точки зрения своего политического значения, если помнить особые условия советской жизни, много большим. Две организации жен ИТР (инженерно-технических работников), связанных каким-то клубным объединением, обратились с петицией на имя правительства, в которой просили ради погибающих детей сдать город немцам. В петиции, как говорят, указывалось на практику международных отношений, в частности, на недавнее объявление Парижа открытым городом. Удалось ли достигнуть их представителям кого-либо выше Попкова, мне осталось неизвестным. В городе это выступление, по-моему, большого впечатления не произвело, хотя о нем узнали многие люди. Один старый инженер заметил: «Ну, если эти не выдерживают, то плохо дело». «Плохо дело» относилось не к общему положению в стране, а только к участи ленинградцев. Большее внимание у меня привлек обмен мнениями по данному вопросу нескольких жен партийных работников. Прежде всего сам факт разговора на данную тему при мне – беспартийном. Второе – характер разговора: они не осуждали выступавших жен, а только воспроизводили историю события. Дело было, видимо, действительно плохо. Вообще же, в самом Ленинграде я особенно не обратил внимания на данный случай; было чересчур много другого, более актуального. С большим интересом я прослушал еще раз историю данного выступления по дороге на Кавказ. В вагоне с нами оказался крупный работник одного из районных комитетов партии – жена эвакуирующегося преподавателя. На подведомственной ей территории зародилось как раз данное выступление. Нужны были особые условия, чтобы вызвать воспоминание о нем. Путь был тяжел. В переполненном товарном вагоне люди ссорились, вздорили, только не роптали. Партийная работница из райкома, по собственному признанию, не голодавшая, вспоминала уже НКВД, который «умеет хорошо ставить головы на место». Один день был совсем тяжелый. Больше суток мы не получали пищи, а какие-либо собственные продукты у всех абсолютно, даже у нее, иссякли. Наконец в 3 часа ночи эшелон дотянулся до большой станции, где спасающиеся ленинградцы побежали за горячим обедом, хлебом и другими продуктами. Все это выдавалось на специальном пункте. У людей настроение изменилось к лучшему. Случилось так, что я оказался в очереди рядом с той женщиной. Она была тоже в хорошем настроении и начала повествовать о значении в жизни выдержки. Здесь же вспомнила неразумных жен ИТР, не вытерпевших, потерявших веру в свою власть, которая всегда спасет, и доставивших ей (не власти, а члену райкома) столько неприятностей. Говорить о неприятностях, какие были доставлены самим женам ИТР после подачи петиции, она не стала.

В феврале начинается некоторое увеличение продовольственных выдач. Хлебные нормы достигают для рабочих (первая категория) 500 грамм. Для служащих (вторая категория) – 400 грамм. Для иждивенцев (третья категория) – 300 грамм. Строго регламентируется система выдачи хлеба. Последний можно было получать только за «сегодня и завтра». Практически все получали сегодня на завтра. Всякие отступления от данного правила строго запрещались. В большинстве магазинов не помогали никакие мольбы – дать хлеб вперед. Приказчиков за это карали, а потерять место в те дни в хлебном магазине равнялось едва ли не самоубийству. И все-таки находились лица, которые, рискуя собой, не выдерживали и продавали на день вперед против указанного. В начале марта появились отдельные магазины, где по каким-то соображениям разрешили все-таки продажу хлеба на день-два вперед. У них стояли, как правило, большие очереди людей.

Кроме хлеба выдается некоторое другое продовольствие: крупы, масло, сахар, даже мясо. Все это в исключительно ограниченных размерах. В среднем недельная выдача кроме хлеба была достаточна не больше чем на один – полтора дня питания. Это по нормальным условиям. Истощенные же организмы дистрофиков требовали много больше пищи, чем обычно. Мои знакомые, получавшие 500 грамм хлеба в день, говорили, что осенний паек в 125 грамм легче переносился. Сейчас много мучительнее. Надежды на увеличение норм выдачи хлеба и других продуктов в марте не оправдались. За несколько дней до выезда из Ленинграда мне пришлось видеть в хлебном магазине горько плачущую женщину, у которой умер прошлой ночью сын-мальчик. Она рассказывала, как он успокаивал ее: «Надо немножко потерпеть, мама, скоро увеличат паек, я выздоровею, и мы заживем хорошо, хорошо». Такими же беспощадными, как продовольственные условия, оставались морозы. За все время я помню только один день, когда было как будто не так холодно, можно было даже опустить воротник пальто. Смертность населения опустилась, как говорили, до 6 тысяч человек в день, но продолжалась систематически. В начале марта мне пришлось посетить нескольких студентов, чтобы предупредить о возможной эвакуации. В двух местах я видел большие комнаты, обитатели каждой из них, числом 5–6 человек, лежали по углам, умирая.

Стабилизации пайка, стабилизации смертности сопутствовала и известная стабилизация системы советской жизни. В учреждениях все более настойчиво начинают говорить о необходимости, невзирая ни на что, работы и работы. Голос партийного секретаря института звучит до сегодняшнего дня в моих ушах: «…Могут же работать люди, выдающие продовольственные карточки. Так же должны все работать». Коммунальные доктора, получившие, возможно, небольшое дополнительное питание, начали ходить по квартирам, контролируя больных. С 10-х чисел марта начинаются разговоры об общественных работах по уборке города, расчистке трамвайных путей и т. д. Вскоре эти работы и начинаются. Военные власти проводят обычные учеты и переучеты уцелевших мужчин. Лицам, подлежащим призыву, выезд из города (эвакуация) не разрешался, кстати, и раньше. Военизированные учреждения, некоторые отделы которых эвакуируются, тоже задерживают тех, в ком они могут быть заинтересованы. На указания о тяжелом состоянии здоровья следует стандартный ответ – «вылечим». Оживляется тон выходящей уже регулярно газеты «Ленинградская правда». Она уделяет внимание таким вещам, как спасение хищных зверей зоологического сада, которые требовали мяса и которым грозила тоже голодная смерть. Кто-то нашел остроумный способ. В шкуру убитых или умерших животных завертывалась мучная и травянистая пища, это кидалось хищным зверям, которые, приняв за мясо, пожирали.

В начале февраля 1942 года несколько профессоров Ленинграда нашли возможность быть принятыми одним из генералов штаба Ленинградского фронта. Они пришли без всяких петиций, не были чьими-либо представителями, а хотели только выяснить перспективы города. Генерал был вполне любезен, даже предупредителен. Картина, обрисованная им, может быть передана следующими четырьмя положениями.

1. Главная задача – уничтожить фашистских захватчиков, как сказал тов. Сталин.

2. Мы не скрываем, что Ленинград – фронт.

3. Гражданское население, конечно, всегда мешает военным властям.

4. Которые поздоровее – выживут все-таки.

Среди присутствующих были люди, начавшие жизненный путь с иных идей служения народу. Последние два положения их явно смутили… Генерал поспешил заметить: «Надо уметь жертвовать, жертвовать». О том, что уже «сумели» пожертвовать тремя миллионами людей, никто говорить не стал.

VI

Эвакуация небольшого числа людей из Ленинграда происходила фактически все время. После окружения города перед наступлением морозов кое-кого вывезли водой по Ладожскому озеру. В это время случилось несчастье с последним курсом недавно созданной Военно-морской медицинской академии. Он был потоплен немецкими самолетами почти полностью. Родные погибших жаловались, что людей в военной форме везли в открытой барже. Когда напали самолеты, то не было даже винтовок, чтобы как-нибудь защищаться. После того, как замерз водный путь, происходила переброска некоторых партийных работников сухопутным путем. Слухи об этом ходили уже в конце сентября. Говорили, что им давали специальные документы и они пробирались проселочными дорогами из окружения на восток. В конце октября я узнал об этом точнее благодаря встрече с одним учителем средней школы – членом партии. Последний прибежал из Павловска, бросив свою семью. Он рассказывал, что власти считают целесообразным отправление на восток партийных работников из пригородов и других мест области, занятых немцами. Там они могут быть использованы с большей пользой, нежели в Ленинграде. Разработаны специальные маршруты движения по лесам, проселочным дорогам и маленьким местечкам куда-то за Званку или даже за Тихвин. Мой знакомый уже имел при себе соответствующие документы и должен был выходить на следующий день с своим товарищем – тоже членом партии. Его общее состояние – моральное и физическое – было тяжелым. Повстречались мы, кстати, около Сытного рынка, куда он шел, рассчитывая хоть что-нибудь достать, так как за время жизни в Ленинграде изголодался вконец.

Несколько позже, когда установилась зима, были выведены походным порядком на лыжах оставшиеся в Ленинграде военно-учебные заведения. С одним из старших курсов прежней Военно-медицинской академии произошло также несчастье. Его перестреляли встретившие их на льду Ладожского озера финские снайперы. Эвакуация остальных была удачной. Только позже, как пришлось узнать на Кавказе, некоторые лица переболели суставным ревматизмом. С конца декабря, после создания более устойчивой дороги по Ладожскому озеру, в грузовых автомобилях, открытых пятитонках, эвакуируется также небольшое число лиц из Ленинграда. Переезд по озеру, как правило, проходил благополучно. Но случались и несчастья. Во-первых, автомобили попадали под огонь немецкой артиллерии, пробивавшей лед, и уходили под воду. Во-вторых, встречались одиночные снайперы, стрелявшие по ним. Большим несчастьем было обмораживание по дороге из-за транспортировки в открытых машинах при страшном морозе. Истощенные организмы не выдерживали, и для многих людей это кончалось смертью. Первое время голодные шоферы, доставив своих пассажиров и набросившись на пищу, не всегда возвращались назад, умирая от переедания. Это же случалось там и с некоторыми из эвакуированных. Среди последних были довольно известные имена. Кроме эвакуации водным и автомобильным путем небольшое число лиц вывозилось на самолетах.

Начавшееся вымирание города побудило власти пойти на очень опасное мероприятие. Во второй половине декабря они разрешили, а в некоторых районах и предложили жителям эвакуироваться самим через Ладожское озеро. Желающие снабжались сопроводительными и разрешительными документами. Какое-то небольшое число людей рискнуло пойти. Некоторые сделали это даже без всякого разрешения. Финал был печален. Шоферы автомобилей, курсировавших в тех местах, рассказывали об ужасном зрелище – большом числе замерзших людей, лежащих с своими вещами вдоль дорог побережья и самого озера. Об этом же говорили две женщины – жены командиров армии, посетившие своих мужей в тех местах. Многим ли удалось пройти, осталось неизвестно. Попытки подобного спасения вскоре прекращаются.

В феврале эвакуация принимает иной характер. Из Ленинграда отправляют по железной дороге до Ладожского озера, где уже перевозят на автомобилях. Это несколько увеличило число эвакуируемых. Финляндский вокзал, с которого происходил отъезд, превратился в какой-то муравейник на фоне мрачного, застывшего города. Кроме уезжающих здесь сновало много других людей. Каждый вечер происходили случаи воровства и даже ограбления – эвакуирующимся при отправлении выдавали хлеб. Исчезали порой и другие вещи.

Общие размеры эвакуации остаются очень незначительными. Везут только более нужных людей. Возможность же эвакуации ищут все. Было известно, что большой радости нет и в других местах, а самый путь, во время которого многие умирают, исключительно тяжел. И все-таки это было единственное спасение. Один просил другого, даже приходящий коммунальный врач своего пациента, нельзя ли помочь, нельзя ли попасть в список родных на случай эвакуации. В это же время администрация эвакуирующихся учреждений тщательно контролировала состав ближайших родственников, сообщенный для выезда его работниками. Производился строгий отсев – исключались сестры и братья. На этой почве разыгрывались исключительно тяжелые сцены.

VII

В середине февраля 1942 года появились слухи об эвакуации из Ленинграда высших учебных заведений. Слухов было, правда, много. Говорили, что немцы будут скоро отогнаны, осада снята и продовольственное положение города улучшено. Приводили слова Сталина, сказанные где-то, что все ленинградцы получат санаторный паек. Надеялись, что вопрос с питанием будет улучшен и при состоянии осады. Были, наконец, разговоры о новом форсировании Ленинграда и взятии его немцами. Последнее, надо сказать, ни у кого ни радости, ни надежд, ни просто интереса не вызывало. Одно было более очевидно – какой-то подвоз продовольствия по ледовой дороге налажен. Выдаваемый, однако, паек ни в какой мере не гарантировал существования. Смертность продолжала оставаться по-прежнему высокой. Кроме того, подвоз продовольствия мог быть нарушен, что привело бы к полной катастрофе – новым очередям и уменьшению размеров или полному прекращению выдачи пайка. Достать что-либо помимо него стало бы тоже окончательно невозможно. Тогда должна была наступить быстрая, ничем не отвратимая гибель.

Меня не оставляло все время ощущение нахождения в большой колбе, соединенной с воздушным пространством тонкой неустойчивой трубкой. Нарушится подача воздуха, и сразу же задохнешься. Потом подача воздуха может возобновиться, но из мертвых не воскреснуть. Помимо этого, все чаще приходила мысль, много ли осталось сил и при существующем положении.

Благодаря исключительной энергии своей жены я имел кое-какое добавочное питание. И все же ноги ходили хуже и хуже. Весь организм был во власти какой-то тяжести, день ото дня усиливавшейся. В верхней части живота все сильнее начинали двигаться зловещие мурашки. Только сознание работало безотказно. Даже мог писать, чему помогал, видимо, крепкий кофе, запасов которого хватило до дня выезда. Моя жена чувствовала себя физически крепче, но на руках ее открылись и не проходили язвы. Между тем вещи, на которые удавалось доставать немного продовольствия, преимущественно хлеб, начали явно подходить к концу. Все хуже становилось с топливом, запасы которого иссякали.

Сидя вечером при двух маленьких коптилках, корректируя какую-либо ранее написанную работу и прислушиваясь к свисту пролетающих над домом немецких снарядов, от которых дребезжали стекла, я иногда невольно спрашивал жену: «А нужно ли все это?» Она отвечала как бы недоуменно: «Почему? Конечно, нужно». Гарантии в ее голосе за благополучный исход не чувствовалось, но веры в возможность еще сопротивления и тем самым спасения было много.

Отдельные высшие учебные заведения смогли выехать уже в конце января. Здесь сказались не только желание, но и связи их администрации. Партийный секретарь и некоторые другие лица из руководства моего института были, наоборот, большими противниками эвакуации, считая, что лучше оставаться на месте. Объяснялось это тем, что они сумели найти какой-то дополнительный источник продовольствия и не так сильно голодали. Подобную точку зрения разделяли, правда, и некоторые сильно голодавшие представители старой интеллигенции. «В Ленинграде, – говорил мне один хорошо осведомленный профессор, – можно рассчитывать на улучшение. В остальной же стране, где мы окажемся без жилища, надвигается или уже есть такой же голод и такое же расстройство жизни. На улицу к колонкам за водой ходят не только в Ленинграде, но и в ряде других городов». Сам я занимал в вопросе эвакуации колеблющуюся позицию. Не хотелось терять свои книги, материалы, с таким трудом созданное жилище. Хотелось верить поэтому в улучшение продовольственного вопроса. Основанием для этого были слухи о притоке из-за границы в Архангельск различных консервов и жиров. Можно было надеяться, что часть данного продовольствия будет направлена в Ленинград, которому и не так уже много надо, – от жителей осталась едва ли половина. Наряду с этим другой голос упорно говорил: «Бросай все, пока в состоянии двигаться, и уезжай. Впереди исключительно тяжелый путь эвакуации. Его нужно перенести, но дальше все-таки спасение».

С начала марта разговоры об эвакуации высших учебных заведений стали определеннее. 12 марта я узнал от директора, что в середине апреля институт выедет в один из волжских городов, где должен будет остаться на все время войны. 13 марта я в институте не был. Придя же 14-го, узнал, что через два дня мы выезжаем вместе с другими высшими учебными заведениями на Кавказ, в Пятигорск. Настроения институтской администрации не могли уже иметь какого-либо значения. Было общее распоряжение о вывозе ленинградских вузов на отдых, на Кавказ. Такая поспешность обрадовать не могла. Нужно было собраться, нужно было продать что возможно из вещей. Между тем я не мог даже дать знать об отъезде домой, будучи вынужден сразу же взяться в связи с эвакуацией за ряд дел по факультету. Из двух дней для сборов один, таким образом, пропадал. Домой я вернулся только к вечеру.

К счастью, кое-что в предвидении возможного отъезда было собрано. Однако нужно было еще многое сделать и, самое главное, собрать деньги, постараться продать хоть часть вещей. Мы сразу принялись за дело. Я навестил в тот же вечер три знакомые семьи, жившие неподалеку. Это было не простым и не безопасным делом. В каждом доме приходилось подниматься по темной вымерзшей и совершенно безлюдной лестнице. В двух местах, где я был впервые, пришлось потратить много усилий, чтобы найти нужную квартиру. Везде нужно было продолжительно и упорно стучать, чтобы кто-то услыхал и открыл дверь.

Утром следующего дня на улицах Ленинграда можно было видеть особенно лихорадочное движение эвакуирующихся людей. Многие из них везли на санях узлы, собранные и связанные явно наспех. Я не мог, конечно, предположить, что в этом заключается некоторое облегчение выезда для нас. Придя же в институт, узнал, что эвакуация высших учебных заведений откладывается на два дня и произойдет 18 марта. Это улучшило положение и в институте, где оказалась масса дел, и дома, где было совсем невыносимо сделать что-либо в один день. Причиной задержки явилось следующее. Неожиданно в административном порядке срочно эвакуировались, точнее выселялись, все лица немецкого, эстонского, финского и другого иностранного происхождения, а также все, имевшие какую-либо судимость по политическим делам. Как всегда, при таких скоропалительных актах произошло много путаницы. В число лиц иностранного происхождения попали русские с сомнительно звучащими, не по-русски, фамилиями, а среди «имевших политическую судимость» оказались лица, не имевшие вообще судимости. Большинство людей невольно радовалось, получив неожиданную возможность спастись из умирающего города. Отдельные люди, особенно из категории судившихся, все же протестовали, помня о возможных последствиях в будущем. Однако их попытки восстановить свою добропорядочную политическую репутацию оказались безрезультатны. Власти были непреклонны. Для пересмотра дел, надо думать, не было ни сил, ни времени. Самый факт внеочередной эвакуации «политически сомнительных» вместо такого же числа людей, не только «политически преданных», но умирающих и страстно жаждущих спасения, представлял собой все же один из шедевров политики советского правительства.

Я часто думал, что было действительной причиной нашей эвакуации. Потеря большой части научных работников и студентов, умерших от голода, заставила, конечно, правительство подумать о спасении оставшихся в живых. Доказательством в этом отношении было то, что везли не куда-нибудь, а на Северный Кавказ, на курорты. Но было еще и нечто другое. По дороге на Кавказ я узнал, что ряд старых профессоров, не захотевших эвакуироваться, вызывался в НКВД и подвергался крайне неприятному допросу о причинах нежелания уезжать из Ленинграда. Некоторые из них позже были арестованы. Все это заставляло думать, что голод голодом, но есть и другие причины эвакуации. В те дни возникла еще раз опасность попытки вторжения осаждавших город немецких войск. Это, очевидно, побудило выслать срочно всякие политически сомнительные элементы. Это, надо полагать, побудило вывезти и высшие учебные заведения.

Дни, предшествующие отъезду, были таковы, что лучше их не вспоминать. Тяжелы всякие сборы наспех, когда нужно бросать жилище, имущество и идти куда-то в неизвестность. Когда же это приходится делать обессилевшим людям с больными руками, с плохо двигающимися ногами, в промерзшем помещении, при отсутствии самых необходимых условий, начиная со света, то они просто кошмарны. В предвыездные дни, с утра до 4–5 часов, я должен был проводить в институте. Вся тяжесть сборов легла на жену, которой приходилось, кроме того, много бегать, чтобы продать более ценные вещи. Ей удалось даже продать кое-что из мебели, конечно, за бесценок. Много помогла крайне самоотверженная помощь недалеко живущих и еще физически крепко державшихся знакомых. Через них удалось дать знать об отъезде близким мне людям. Некоторые пришли попрощаться, но дошли с трудом, были совсем плохи. Мой брат умер, как я узнал позже, через несколько дней после моего приезда на Кавказ.

18 марта, к 12 часам дня, я пришел в институт, чтобы получить эвакуационное удостоверение. Там собралась уже большая толпа студентов, профессоров и преподавателей. В промерзшем зале сидели на стульях, столах, просто стояли. Служащая, отправленная за удостоверениями, в назначенное время не вернулась. Прошел час, два, три. Присутствующие стали волноваться. Поезд уходил в 7 часов. Все должны были бежать еще домой за много километров, а оттуда с вещами также несколько километров к вокзалу. Только в половине 4-го появились долгожданные удостоверения, задержанные по причине каких-то обычных неполадок.

Около 5 часов вечера я был дома, где, конечно, сильно тревожились. Мне дали что-то поесть. В это же время грузили вещи на санки, стоящие во дворе. На оставляемую квартиру я получил т. н. броню, гарантирующую ее от вселения и занятия. Основанием брони было специальное постановление Ленсовета относительно жилой площади научных работников. Было, однако, уже известно, что в нее намеревается вселиться и захватить со всем остающимся имуществом продавщица ближайшего магазина, пассия начальника районного отделения милиции. Эта особа, совершенно пьяная, приходила даже незадолго до моего возвращения смотреть «свою новую квартиру». Появление пьяной женщины представляло в те дни нечто совсем исключительное. Захват же квартиры при некоторых связях – довольно обычное явление. Больше по инерции я пошел к управдому, молодой девчонке также со «связями», чтобы предупредить об этом и напомнить о моих правах. Дома ее не оказалось. Может быть, не хотела показываться, будучи уже заодно с этой дульцинеей и ее покровителем. Единственно, что можно было сделать, – это написать, стоя в полутемном коридоре, письмо. Внутренний голос говорил, правда, стоит ли из-за этого задерживаться. Не вселится продавщица, вселится позже кто-нибудь другой. Какие могут быть брони в городе, ставшем фронтом и к тому же без тыла. Сейчас же следует только уходить от смерти, которая висит над всеми, и продавщицей, и возможными другими претендентами. Перед выездом я забежал еще в соседнюю квартиру. Там, в большом зале, какие были в старых барских домах, умирала еще сравнительно молодая дама, знакомая нашей семьи от предреволюционных лет. Ее родные и другие жильцы квартиры умерли от голода раньше. Она была девятой по счету. С комнатой, где лежала умирающая, у меня было связано много воспоминаний. В ней собиралось на протяжении всей моей сознательной жизни от юных лет большое интересное общество. Здесь прошла вся послереволюционная история страны… Здесь столько было сказано, продумано и пережито. Тогда же, в сумерках наступавшего вечера, промерзшая и безмолвная, с холодной буржуйкой посередине, с разваленными и разбросанными вещами, она так же имела вид чего-то умирающего или уже умершего. Моя знакомая нашла в себе силы несколько раз простонать: «Я рада за вас, что вы уезжаете». Я обещал передать ее сыну, находившемуся в армии, все о последних днях в Ленинграде.

После этого завернул еще раз в мою квартиру, ставшую также какой-то чужой и не имеющей никакого отношения ко мне, запер ее на ключ и спустился к санкам, где меня ждали. В голове невольно мелькнуло – я стал бездомным. Совсем так, как представлял себе раньше, понимая, что означает всякая серьезная война для Советского государства. Хотя нет, не так. Тогда я ничего не знал о дистрофии, – опухших недвигающихся ногах, окоченевших суставах рук и тяжести, тяжести собственного тела. Не представлял себе беспощадного мороза и такого мучительного голода.

Нужно было, однако, спешить на вокзал. Вещей набралось много. Кроме необходимых вещей для жизни стремились взять все, что может быть обменяно на продукты. Один большой чемодан занимали более дорогие и необходимые мне книги. Все это было погружено на трое детских санок. Одни санки должна была везти нанятая за хлеб женщина. Затем пришли провожать двое привязанных к нам детей-подростков из семьи, имевшей счастье быть более сытой. Движение с вещами было крайне тяжело. Ленинград совсем не чистился. Его улицы были сплошь в ухабах, рытвинах, ямах. Санки часто опрокидывались, вещи рассыпались, их нужно было вновь перевязывать. Все шло очень медленно. Между тем час отправления поезда приближался. На беду, начало темнеть. Это совсем усложнило передвижение. Попытки нанять какой-либо изредка проезжающий грузовик оказались безрезультатными. Есть, однако, старая русская пословица «Свет не без добрых людей». Сохранилась она в советской жизни и даже в умиравшем в те дни Ленинграде. Один прохожий, видя, как мы надсаживаемся, предложил помочь. Наиболее тяжелые санки он провез около километра, что несколько подвинуло дело. Вскоре после его ухода удалось нанять везти санки за деньги и хлеб какого-то другого человека.

Значительная часть пути должна была идти по Литейному проспекту, на который выехали недалеко от Невского. Стало уже совсем темно. В отличие от общего вида города в те часы Литейный проспект был оживлен. Двигались вереницы людей, спешащих к Финляндскому вокзалу. Все они везли неизменные санки, груженные узлами, тюками, чемоданами. То те, то другие санки непрестанно опрокидывались, вещи разваливались, движение задерживалось. Задние ругали передних, волновались, кричали, как-то объезжали, и все двигались скорее-скорее к вокзалу. Можно было забыть, что это дистрофики, больные люди. Нервный подъем был, видимо, значителен. Одного нельзя было забыть, что все они представляют только жалкую горсточку людей, вырывающихся из недр этого величественного, но умирающего города. Достаточно, однако, кому-либо немного задержаться, опоздать – и наступит гибель, неотвратимая и немедленная гибель. Жизненная основа, дававшая возможность как-то держаться, уничтожена и вновь создана быть не может. Она и так иссякала. Служба уехала, и можно получить только карточку иждивенца. Промерзшие жилища разрушены или захвачены уже другими людьми. Топлива нет. Последние силы и средства растрачены в связи с эвакуацией. Помочь, хотя бы обогреть, никто не в состоянии, даже самые близкие люди. Только смерть. Это понимали все еще в дни поспешных приготовлений к отъезду и ликвидации своего жилища. Это заставляло сейчас так отчаянно спешить вперед. При подъеме на Литейный мост повстречалась большая воинская колонна, как видно, только что прибывшая в Ленинград. Люди имели здоровые лица, были хорошо одеты, шли в строгом порядке. На нас, способных, видимо, поражать своим видом всех свежих людей, смотрели явно удивленно и, по-видимому, с сожалением.

На Финляндский вокзал удалось прийти раньше многих других. Однако произошло недоразумение. Я, отстав в дороге с провожавшим меня мальчиком, прошел на платформу, но, отыскав в темноте поезд, не нашел своих. Дачный вагон, в котором надо было ехать, был еще относительно пуст. Заняв место, я, оставив мальчика, побежал отыскивать жену с другими санками. Только после больших трудов удалось найти ее у одного из левых входов вокзала, куда по ошибке завез их нанятый мужчина. Он не только завез, но, потребовав плату, поспешил уйти. Попытки везти вещи самим кончились неудачей. Перед вокзалом были особенно большие ухабы, на которых все переворачивалось и разваливалось. Только через некоторое время удалось нанять еще какого-то человека с большими санями, взявшимся доставить вещи в вагон. В те дни на санях ехали просто по платформе к поезду. Около вагона творилось уже что-то неописуемое. Новые люди подходили и подходили. Вещи в вагон пришлось проталкивать через толпу. Борьба за место в вагоне все прибывающих новых пассажиров продолжалась еще долго. Все проходы были забиты едва ли не до потолка вещами, на которых сидели люди. Для моей жены нашлось еще место для сидения на скамейке. Сам я держался только на ее краю. В довершение всего вагон абсолютно не топился. Когда все немного успокоилось, выяснилось, что время отправления поезда неизвестно и, во всяком случае, он еще долго будет стоять. Было сказано, что все могут получить по эвакуационным удостоверениям хлеб в вокзале и ужин в столовой против вокзала. Пробравшись как-то через груды вещей в вагоне, я пошел получать хлеб. Это было тем более необходимо, потому что все то, что удалось наменять для дороги, пришлось отдать за помощь при доставке вещей на вокзал. Получив хлеб и держа его в руках, я направился за ужином. В нескольких шагах от вокзала из темноты улицы выскочили два молодых человека. Оба угрожали ножами. Быть изрезанным для начала предстоящего пути, не говоря о худшем, не хотелось. Какое-то движение сопротивления было все-таки сделано. Из двух порций хлеба оказалась выхвачена одна. Помогло то, что сзади приближалась группа людей, бегущих также за ужином. Еще вероятнее, мои грабители не были грабителями, а только людьми, потерявшими сознание в том ужасе, от которого меня спасали, а их нет. Как бы то ни было, последняя дань Ленинграду была отдана.

Глава 12

Историческая неизбежность гибели ленинградского населения

I

Одного из крупных представителей прежнего военно-морского командования судили на открытом заседании Ленинградского суда вскоре после Октябрьского переворота по обвинению в контрреволюции. Проявив большое спокойствие, несмотря на предстоящий расстрел, он сказал в заключительной речи: «Я должен умереть. Я понимаю необходимость этого. Колесо истории захватило меня, а история сильнее нас». Мужество этого адмирала и его апелляция в объяснении причин своей смерти к истории не могли не произвести впечатления на более разумную часть присутствующих, причем и тех, которые были в самом составе суда. От одного из них, работавшего уже в значительно более скромном месте, нежели советский суд, я слышал рассказ об этом в годы ежовщины, сильно способствовавшей подобным воспоминаниям и заключениям. Однако ни на заре Советского государства, ни даже в годы ежовщины нельзя было представить историческую неизбежность гибели населения Ленинграда, бывшей столицы Российской империи.

По официальным данным переписи 1939 г., население Ленинграда равнялось 3 191 304 человекам. В июле – августе 1941 года, после начала войны, были эвакуированы 200–300 тысяч человек и соответственное число мобилизовано в армию. По частным сведениям служащих отделов, ведавших выдачей продовольственных карточек, на конец сентября 1941 года в Ленинграде оказалось замкнуто все-таки около трех миллионов жителей. Объяснялось это двумя причинами: 1) превышением фактического числа жителей в 1941 году цифры 1939 года; 2) притоком беженцев из пригородов.

Летом 1942 года, когда я был уже на Кавказе, в Ессентуки приехал доктор, оставивший Ленинград в середине июля. Он, представляя по занимаемому положению «серьезный источник», говорил, что на июль в городе выдано около 700 000 продовольственных карточек. Его данные подтверждаются сообщениями, какое советская цензура уже после войны пропустила в дневнике писательницы Веры Инбер, посвященном осаде Ленинграда. В записи от 7 августа 1942 года мы находим: «Тишина и пустынность города потрясают. В Ленинграде теперь меньше одного миллиона жителей»[32]. При всем напряжении сил и увеличении размеров эвакуации в летние месяцы могло быть вывезено все же не больше 300 тысяч человек. Около 2 млн человек умерло, таким образом, в первый же год осады[33].

Вымирание населения на этом не остановилось, хоть уменьшилось в абсолютных цифрах. Было улучшено, правда, продовольственное положение города. Об этом рассказывал и приехавший в Ессентуки доктор. Увеличили несколько общее количество выдаваемых продуктов. Открыли специальные столовые для восстановления сил, где кормили хорошо и куда мог рассчитывать попасть некоторый процент населения для проведения двух-трехнедельного курса лечения. Отдельные лица, как, например, учителя средней школы, получили карточки рабочих (I категории). Все это было, однако, ограниченно и недостаточно даже для здоровых людей. «Съевшим же свои мускулы» ленинградцам, продолжавшим, кроме того, переносить невзгоды прифронтовой жизни, начиная с холода, приходилось продолжать умирать. Это можно видеть из того же дневника Веры Инбер. Единственным изменением явилось то, что в 1943 году на место дистрофии третьей стадии приходит новая формула – «болезнь от последствий голода». Кому она больше принадлежит – медицинской науке или органам административной власти, остается неизвестным, но в составе советской эмиграции есть люди, получившие в 1944 году официальное сообщение о смерти своих родных в Ленинграде по причине данной болезни.

Когда в самом начале 1944 года была снята осада Ленинграда, то председатель горсовета Попков незамедлительно выступил в Москве с «итогами» на собравшемся как раз Верховном Совете РСФСР. В ряду рассчетов количества метров разрушенных стен и разбитых окон он указал на тяжелые потери от бомбежек и артиллерийского обстрела, давших за время блокады 32 тысячи убитых и раненых ленинградцев. Здесь же было вскользь сказано: «Многие умирали от истощения»[34]. В период между его докладом и окончанием войны произошло еще одно печальное событие – город подвергся нашествию крыс по причине плохого «захоронения» трупов многих умерших от истощения. Некоторые районы города были опасны; пришлось вызывать для борьбы специальные команды. Это событие осталось все же малоизвестным. Сложнее оказалось после войны, когда восстановление ленинградской промышленности потребовало заселения города. Нужно было искать и свозить людей из всех районов страны. Скрывать гибель ленинградских жителей не было смысла, размеры происшедшей потери стали известны. На место формулы «многие умерли» приходит другая – «сотни тысяч человек гибли от голода и холода»[35]. Соединение «сотен тысяч» с несовершенным видом прошедшего времени глагола «гибнуть» само по себе достаточно определенно. Возможно, было бы все же лучше сказать, что таких «сотен» оказалось не меньше 23–24. И это было только неизбежное, неотвратимое «колесо истории».

Вопрос о возможности спасения и причинах своей гибели пытались разрешить прежде всего сами ленинградцы. В те дни – в конце 1941 года и первой половине 1942 года – об этом говорили во всех социальных группах населения. Было шесть основных вопросов, вокруг которых велись разговоры. Хронологический порядок их возникновения таков.

Уничтожение немецкой авиацией продовольственных запасов на Бадаевских складах.

Взятие Ленинграда немцами.

Удержание немецких войск под самым Ленинградом, а не в отдалении от него.

Недостаточные организационные способности П. С. Попкова – председателя Ленинградского горсовета, руководившего делом продовольственного снабжения.

Заключение мира с Финляндией и облегчение положения города.

Освобождение от немцев Северной железной дороги.

Остановимся на каждом из этих вопросов подробнее.

II

Уничтожение немецкой авиацией Бадаевских складов послужило основанием для выдачи столь ограниченного продовольственного пайка, за которым должно было последовать, как известно, вымирание населения. Согласно официальному сообщению, на Бадаевских складах находились основные городские запасы продовольствия. На улицах действительно пахло некоторое время после происшедшей бомбардировки жженым сахаром и мукой. Однако это слабое доказательство того, что сгорели именно те запасы, утрата которых определила голод. Ряд соображений и просто фактов говорит против этого.

Прежде всего трудно все-таки заподозрить ленинградские власти в такой грубой ошибке, как сохранение основных запасов продовольствия на складах, которые при всех условиях должны были стать первоочередным объектом бомбардировки. Катастрофическое отступление армий на фронте создало для Ленинграда, находившегося в крайне северо-западном углу страны, оторванного от ее основных центров, исключительно тяжелое положение. Это заставило городские власти хотя и присущими им топорными методами, но развить бешеную энергию, от создания народного ополчения, превышавшего в два раза ополчение Москвы[36], до приведения в «боеспособное» состояние всех чердаков, хоть, правда, и не перед войной, как намеревались, но через две-три недели после начала ее. Предусмотрительность ленинградских военных властей достигла того, что в конце июля, еще до всяких бомбардировок, группа работников моего института, где-то под самым Ленинградом, в составе колонны из 300 или 400 человек, принимала участие в рытье общих могил. Всем им было объяснено, что возможны налеты, неизбежны человеческие жертвы, то есть трупы. В целях сохранения благоприятного санитарного состояния города необходимы данные могилы. Трудно допустить, чтобы в этих условиях забыли децентрализовать запасы продовольствия. И эти запасы были, конечно, децентрализованы. На Бадаевских складах сгорело, возможно, и порядочно продовольствия, но это были какие-то переходящие остатки. Основные запасы его развезли и скрыли заранее в различных пунктах города. Мы имеем этому объективные доказательства. Откуда взялся хоть и ограниченный паек, но выдаваемый в течение четырех месяцев 3 млн населения и войскам, защищавшим город? Если из системы районных складов, то согласно обычной практике, запасы последних не превышали трех дней. Если допустить, что в октябре успели наладить какой-то подвоз продовольствия водным путем, то вряд ли бы его хватило только для одной армии. Продовольствие было, таким образом, децентрализовано. Второй вопрос, что его оказалось мало, но это обычное несчастье советского хозяйства, создающего продовольственные нарушения и без всякой войны. Ленинградские власти как таковые здесь не были виноваты.

Интересна в этом отношении реакция на уничтожение Бадаевских складов со стороны широких кругов населения. Конечно, после запахов на улицах жженого сахара узнать о лишении не только сахара, но даже черного хлеба, было неприятно. Однако никому в голову не приходило, чтобы действительно что-то определилось уничтожением Бадаевских складов. Внимание всех в те дни было обращено, правда, на приближающиеся немецкие армии, возможность уличной борьбы, создания «второго Мадрида» и, следовательно, более непосредственную опасность для жизни близких людей и своей собственной. С другой стороны, в случае беспрепятственного занятия немцами города все должно было решиться само собой. Что именно «решиться» и как «решиться», к сожалению, в те дни не представляли себе. Самое же главное, большая часть населения просто не верила, чтобы на Бадаевских складах могли быть какие-нибудь значительные запасы продовольствия, решающие участь города. «Как раз там припасено было», – крикнул раздраженно рабочий-сезонник, застрявший в городе, молодой девице, по-видимому, комсомолке, пытавшейся объяснить ему, почему они оба стоят в очереди за хлебом. Решение продовольственного вопроса люди видели в связях Ленинграда с остальной страной, заготовках и наличии продуктов в местах их производств, бесперебойной работе транспорта, своевременной подаче вагонов, их погрузке и разгрузке, во всем том, к чему приучила теория (газеты) и практика (реальное снабжение) советской жизни. Даже в мрачные дни голодной смерти мало кто пытался говорить, что сохранение Бадаевских запасов могло бы изменить или как-то облегчить положение.

Для решения вопроса, зачем же Жданов и Ворошилов возвели на себя такое тяжелое обвинение, как утрата городских продовольственных запасов по непредусмотрительности, нужно вспомнить обстановку тех дней. В конце августа немцы перерезали Северную железную дорогу, являвшуюся последней линией, обеспечивавшей подвоз продовольствия в Ленинград. Советские военные власти бросили все возможные силы, были «спешены» даже моряки Ладожской военной флотилии, но восстановить положение не удалось. В первых числах сентября стало очевидным, что окружение принимает затяжной характер. В Ленинграде между тем запасов продовольствия по мало-мальски удовлетворительным нормам было не больше чем на 5–6 недель. Приходилось начать его растягивать… В месяцы первой войны СССР с Финляндией меня попросили как-то поехать и прочесть в общественном порядке (бесплатно) лекцию для могильщиков одного из ленинградских кладбищ. Направляясь туда, я повстречал в трамвае полупартийную учительницу, знавшую этих могильщиков. Смеясь, она сказала: «Ну, смотрите, не попадите в беду… аудитория исключительно тяжелая. На заем их подписать – жизнь потеряешь. К тому же все они старики-пенсионеры… Да и работа у них хоть и с землей, но такая, что много себе позволяют… А чуть что, представляются политически несознательными». Тема моей лекции была весьма академического порядка и никакого отношения к событиям текущей жизни не имела. Слушали ее около двадцати человек «политически несознательных стариков-пенсионеров» с каким-то живым интересом и как бы одобрением. По окончании лекции все с той же живостью, начав с моих же материалов, они приступили к обсуждению – ни много ни мало – создавшегося по случаю войны продовольственного положения в Ленинграде. По форме изложения могильщики оставались вполне корректны к власти, по содержанию же дискуссия была такова, что некоторое время я был очень обеспокоен и за них, и за себя. Дело кончилось все же благополучно. А заключительное выступление одного из присутствующих запомнилось навсегда. Это был крупный старик с ясными голубыми глазами, окладистой бородой и большой белой бляхой кладбищенского сторожа на груди. От него веяло чем-то основательным, хозяйственным, начиная с хорошо подогнанного по фигуре и тщательно зачиненного старого тулупа. Держался этот человек с изумительным достоинством и говорил блестяще, обнаружив к тому же начитанность полуцерковного, полусветского характера еще от дореволюционных времен. Разобрав обстоятельно вопросы возможного наличия продовольственных запасов сельскохозяйственных районов, вопросы транспорта и уровень ленинградских цен, он сделал заключение: «Итак, почитай, что, кроме хлеба, ничего мы не имеем и не имели. Причиной этому не транспорт и не война, а прежде всего цены на товары. Хлеб черный он есть, против этого ничего не скажешь». В сентябре 1941 года население Ленинграда осталось и без «хлеба черного» по причине транспорта и войны. Это было так ужасно, что потерявшиеся Жданов и Ворошилов, боясь сказать настоящую правду, предпочли версию о Бадаевских складах. Их счастье, что население не поверило. Если бы поверили этому, то положение органов власти, дискредитированных и так, ухудшилось бы много больше.

III

На взятие Ленинграда немцами возлагались населением, как нам известно, большие надежды. Даже жены ИТР, рискнувшие зимой 1942 года просить правительство о прямой сдаче города, видели в этом спасение. Между тем среди них были, конечно, и члены партии, и жены членов партии. Лучшим вариантом взятия Ленинграда немецкими войсками, какое ожидалось осенью 1941 года, могло явиться их беспрепятственное вступление в город. Это было возможно при оттеснении сражавшихся советских войск на восток или их изоляции и просто уничтожении в окрестностях Ленинграда. Последний демарш был в планах немецкого командования. Создав «слоеный пирог» в ряде участков Ленинградской области, 16 или 17 сентября оно вывело свои передовые части непосредственно к городской черте. Ленинградские военные власти оказались захваченными врасплох: какие-либо серьезные прикрытия отсутствовали. Город в этот день был фактически открыт. Мне известно совершенно точно, что в Штабе ленинградской обороны недоумевали, почему же немцы не входят. На следующий день это положение было исправлено. Военные власти приняли отчаянные меры и заслонили Ленинград всеми армейскими частями, которые были под рукой, матросами и более надежными отрядами народного ополчения. Напряжение еще продолжалось некоторое время, большой процент мужчин оставался на казарменном положении, но они уже были готовы к созданию «второго Мадрида» в случае, если не удастся удержать противника за чертой города. Беспрепятственное вступление немцев в Ленинград, ликвидация сил, из которых создалась его последующая оборона, и предотвращение уличной борьбы, таким образом, были все-таки возможны. Остается вопрос, как бы это сказалось на участи населения. Здесь мы должны обратиться уже не к военной, а к политической стороне дела. Задачи германского национал-социализма в вопросе востока хорошо известны. Менее известной остается все же его специальная оценка ленинградского, бывшего петербургского, населения. Между тем последняя представляет исключительный интерес. В России, оказывается, два мира – Москва и Петербург. Москва – это олицетворение полуазиатской или просто азиатской русской деревни, способной, как следует догадываться, при известном воздействии стать «навозом», давно необходимым германскому государству. Совсем другое дело – Петербург с его жителями. Это они из «навоза» создали империю, стремившуюся на запад. Отсюда вывод – Петербург, ныне так называемый Ленинград, и его жители должны быть уничтожены. При всей глубине теоретических оснований данной концепции возникает вопрос – не внесли ли последние 24 года хотя какие-нибудь изменения в историю России? По мнению фюрера, нет, так как и держится это государство той социально-политической инерцией, какую сообщили ему цари немецкой крови.

В бытность мою в Берлине я слыхал (немцы – болтливый народ) об одном пункте секретной инструкции членам национал-социалистической организации. Указывалось, в частности, на необходимость большой осторожности в разговорах с русскими. «Последние от природы хорошие диалектики и обладают способностью убеждать в самых невероятных вещах». Словесно же добавлялось, что наиболее опасными людьми в этом отношении являются жители бывшего Петербурга, создавшего Восточную империю.

Оставался, разумеется, вопрос о возможности сознательного уничтожения миллионных масс населения. В наше время этот вопрос, к сожалению, бесспорен. До войны по этому поводу еще спорили. Свидетелем подобного спора между дочерью и отцом мне пришлось быть, например, в одной еврейской семье в июле 1941 года, когда уже наступала немецкая армия. Дочь – весьма квалифицированный сотрудник Публичной библиотеки, осторожно сказала об опасности уничтожения евреев немцами. Ее отец, из маленьких ремесленников, человек вообще очень кроткий, пришел буквально в ярость, накричав на дочь, как она может повторять такую «опасную» глупость. Его сознание абсолютно исключало возможность физического уничтожения людей, кто бы они ни были; другое дело – ограничение прав, всяческие ущемления, просто унижения. Между тем наступающие немецкие армии несли смерть не только евреям, но и всему населению Ленинграда, который должен был быть и сам разрушен.

Начало войны с СССР и военные успехи немцев явились временем безудержной вакханалии физического уничтожения неугодных и неудобных им групп населения. Первой жертвой явились евреи. Их поголовно, не исключая детей и глубоких стариков, во всех занятых городах и местечках загоняли в рвы и канавы, где устраивали массовый расстрел из пулеметов. Это в те месяцы не скрывалось от остального населения. Вторую жертву представили советские военнопленные. Их, правда, не расстреливали, хотя иногда для «развлечения и воспитания своих солдат» забивали насмерть. Главным методом уничтожения являлось лишение пищи и достаточного количества воды. В целом ряде случаев военнопленным, заключенным в лагерях, расположенных у самой реки, не разрешали брать воду, даже когда некоторые люди умирали от жажды. Это происходило прямо на глазах окружающего населения, которое нужно было, по-видимому, «воспитывать». Уничтожение советских солдат явилось одной из задач восточной программы, предусматривавшей численное сокращение «навоза», во всяком случае, ослабление его потенциала.

В Берлине в 1943 году в кругах старой русской эмиграции, связанной с немецким Главным штабом, говорили о докладе Гитлеру одного генерала. Последний счел необходимым указать на смерть 60 % красноармейцев, находящихся в лагерях военнопленных. В ответ Гитлер крикнул – zu wenig. Можно, конечно, сомневаться за отсутствием прямого источника в том, был ли именно такой доклад. Остается все же несомненным для каждого, знакомого с вопросом советских военнопленных, – гибель большинства их и неудержимое национал-социалистическое – zu wenig.

В оккупированных немцами областях СССР начали проводиться также частичные мероприятия по «сокращению» самого населения. Во всех городах, куда приходили немецкие войска: Киев, Харьков и другие, – население лишалось первое время всякого продовольственного снабжения (пайка). Одновременно запрещались и разгонялись базары. Было бы ошибкой думать, что причина этому только стремление отправить все возможное продовольствие домой или дать его своей армии. Последнее имело место само собой. Однако во многих местах в окрестностях городов оставались большие поля неубранных и погибших хлебов. Достаточно было разрешить органам местного самоуправления убрать их, и население получило бы кое-какое продовольствие, не нарушая интересов «победителя». Политика, однако, великое дело, и в оккупированных городах была большая смертность от голода. Здесь дело шло все-таки о «навозе», который в основном должен был быть сохранен как источник рабской силы Великой Германии. Позже положение в некоторых местах даже улучшили. В том же Киеве разрешили базар и начали выдавать по 200 грамм хлеба из пшена в день на человека. Здесь сказалась также начавшаяся партизанская борьба населения при общей ухудшающейся военной обстановке. С Ленинградом все произошло бы проще. Его население в случае занятия города было бы оставлено, как Харьков, как Киев, без всякого продовольственного снабжения… и только. Были бы также запрещены базары. А может быть, наоборот, разрешены. Однако они не удовлетворили бы и одной сотой потребности этого города-великана. Был бы запрещен населению выход из города, а может быть, наоборот, разрешен. Но куда бы могли дойти обессиленные, голодные люди в лесном безлюдном, разоренном войной крае. Получилось бы нечто более кошмарное, чем самостоятельные попытки эвакуации по льду Ладожского озера. К концу января – началу февраля 1942 года от населения города ничего бы не осталось. В случае же попыток восстания голодного населения эта задача могла быть разрешена еще раньше. В составе немецких войск находилось достаточно специалистов по организации массовых расстрелов в канавах и рвах. Широкие улицы Ленинграда с его каменными и асфальтовыми мостовыми были для этого много удобнее. Немцам не удалось взять Ленинград, но осуществление своей программы – уничтожение его населения – они могли наблюдать. В Ленинграде, несмотря на все строгости, были немецкие шпионы. К немцам прорывались перебежчики, люди, пошедшие от голода на все и одним своим видом свидетельствовавшие о том, что творится в Ленинграде. Над самым городом летали немецкие разведывательные самолеты, с которых можно было не только любоваться, но и фотографировать столь оригинальное зрелище, как тянувшиеся вереницы покойников на детских саночках, которые везли замученные люди по бесчисленным улицам и проспектам, с каждым днем все больше и больше. Немцы не могли не знать, что только за первый год осады умерло около 2 миллионов человек от голода. Они знали, но предпочитали много об этом не говорить. Немецкая пропаганда не использовала те «обильные материалы» Ленинграда, какие могли ярко свидетельствовать об успехах «воспрявшей арийской расы». Между тем их военное счастье, начавшее изменять в декабре 1941 года, совсем пошатнулось в декабре 1942 года. Нужны были факты, и факты, способные поднять боевой дух армии и населения. Газеты писали о скучной, безрадостной жизни в Москве, ссылаясь на свидетельства посетивших ее иностранцев. Одна из газет, едва ли не Völkischer Beobachter, говоря о тяжелой жизни в Советском Союзе, поместила даже фотографии истощенных детей города Куйбышева (!). И в это же время ничего о действительном положении Ленинграда. В чем же дело?

Ленинградское население должно было быть не только стерто с лица земли, но и забыто. Оно должно было быть забыто так же, как 60 % красноармейцев, умерщвленных в немецких лагерях для ослабления физического потенциала народов Востока, забыто, как вся русская государственность, как все русское. Приговор, какой самим ленинградцам и в голову не мог прийти: ни тем, кто полагал, что приход немцев – благо, ни тем, кто считал, что это большое зло.

Мы рассмотрели вариант «беспрепятственного вступления» немецких войск в город. Что бы ждало население при создании «второго Мадрида» и уличной борьбе, полагаю, особых комментариев не требует.

IV

Изоляция Ленинграда от Москвы и русских черноземных районов необязательно должна была вылиться в форму осады, при которой войска противника дислоцированы непосредственно у внешней границы города.

Об этом много говорили во всех слоях ленинградского населения, когда осада начала принимать устойчивый характер и людям, запертым в каменные стены, листья, а также кожура деревьев казались чем-то съедобным, дающим продление жизни. «Ворошилов или его преемники должны были задержать немцев на расстоянии нескольких сотен километров или на худой конец сотни километров…» Ворошилов и его преемники сделали, конечно, все, что было в их силах, и пытались задержать немцев где-то в отдалении от города. Доказательством является один только размах трудовых работ. Однако обстоятельства оказались сильнее их. Немецкие дивизии не только пришли в Лигово, Пушкин (Царское Село), Гатчину и другие пригороды Ленинграда, но и укрепились там, создав так называемый северный вал, столь основательно, что было бесполезно пытаться прогнать их.

По этому поводу в Ленинграде ядовито говорили: «Немцы сделали, собственно, то, что должны были сделать наши войска, но, конечно, не у ворот Ленинграда, а в отдалении от них». Заключение, вообще говоря, верное. Однако оно представляло соломинку, за какую хватаются обычно обреченные на гибель люди. Допустим, действительно, Ворошилов или какой-нибудь другой генерал, сумел бы зарыться в землю и создать аналогично немцам непроходимую линию, удержав в своем распоряжении какую-то, быть может, даже большую часть территории Ленинградской области. Предотвратило бы это голодную смерть ленинградского населения? Простой географическо-арифметический расчет показывает, что нет.

Сельское хозяйство Ленинградской области, подорванное, кстати, опытами коллективизации, должно было всегда импортировать для себя отдельные виды продовольствия, начиная с того же хлеба. Одним из главных видов ее «избыточного» продовольствия являлись овощи, и прежде всего картошка. Но и в обычное время доля этого вида местного продовольствия в снабжении трех миллионов жителей Ленинграда была весьма небольшой. В условиях же полного голода «ленинградская картошка» как-либо изменить положение не могла. Кроме того, создание фронтальной защиты Ленинградской области потребовало бы и большего числа войск, на снабжение которых пошло бы все возможное наличие местных овощей и картошки. На их снабжение пошло бы и поголовье молочного скота, известным количеством которого обладали ленинградские колхозы. Большой процент этого поголовья пошел бы на снабжение советских войск и отчасти Ленинграда даже без создания фронтальной линии обороны. Частично скот был бы угнан, частично уничтожен на месте в тех районах области, где советские войска оказались отрезанными и продолжали бороться (Петергоф, Ораниенбаум и другие).

V

Разговоры о недостаточных способностях П. С. Попкова – председателя Ленинградского горсовета, руководившего делом продовольственного снабжения, возникли у части рядовых коммунистов в начале октября 1941 года. Начавшийся голод заставил их вспомнить, что в течение первых недель войны продовольственные карточки отсутствовали. Когда же их ввели, то снабжение оставалось до начала сентября столь удовлетворительным, что по карточкам было возможно получать даже сладкие белые булки. Кроме того, целый ряд деликатесов: черная икра, вино, конфеты, печенье, какао, кофе, шоколад, отдельные сыры и некоторые другие виды продовольствия – оставался вообще в свободной продаже, не будучи нормирован и продаваясь по высоким ценам. С точки зрения рядового партийного состава, это представляло, конечно, ошибку. Подобное заключение подтверждало, кстати, также их неверие в то, что главные фонды наличного продовольствия не были рассредоточены. Что касается данного обвинения, надо сказать прежде всего, что ответственность за позднее введение карточек нес не Попков, а Жданов. По всей вероятности, это помнили и рядовые партийцы, но имя первого, хоть и на голодный желудок, было безопаснее называть, чем имя второго. Что касается самого существа обвинения, то трудно сказать, была ли это ошибка. Конечно, какой-то добавочный излишек продовольствия мог оказаться в распоряжении городских властей после окружения города. С другой стороны, во время тяжелых дополнительных работ по проведению оборонительных мероприятий население питалось обычно, в меру своих средств. Введение ограничительных продовольственных норм привело бы к их двойному «износу» и по причине чрезмерных работ, и по причине голода. Кроме того, был бы создан психоз голода, явление, как показывает опыт советской жизни, крайне опасное. Результатом явилось бы, что ко времени, когда никакие случайные остатки продовольствия не могли иметь значения, а приходилось только голодать и жить за счет своих мускулов, население было бы еще более изношенным и менее стойким.

Второй раз имя Попкова по тем же мотивам и опять в партийных кругах появилось в начале марта 1942 года. Пошли слухи, что Попков должен быть снят с работы за то, что допустил большую смертность в Ленинграде. Это было типично по-советски. Голод в Ленинграде, потому что продовольствия нет; продовольствия нет, потому что немцы осадили; немцы осадили, потому что армия не защитила; армия не защитила, потому что командный состав был плох; командный состав был плох, потому что подбирался не по деловому признаку, а по признаку особой политической преданности и т. д. и т. п., но смертность допустил все-таки Попков… и даже не Жданов. Было, правда, два вопроса, за которые можно обвинять Попкова. Во-первых, очереди в сентябре – январе во всех продовольственных лавках. Во-вторых, нарушение работы хлебных фабрик в конце января 1942 года. Что касается последнего, то это явилось действительно чем-то кошмарным, дав одно время, как известно, увеличение смертности. Попков или служащие того отдела, которым он руководил, должны были, видимо, предвидеть и предупредить данную аварию. Что касается обычных очередей в продовольственных лавках, то, конечно, это явление исключительно тяжелое, представившее один из факторов, содействовавших смертности населения. Однако такие же очереди характеризовали все советские города. Даже в маленьких местечках Северного Кавказа, изобилующих, казалось бы, благами земными, население становилось в очередь за своей порцией хлеба с 4–5 часов утра. Ликвидировав очереди в середине февраля 1942 года, Попков или служащие его отдела показали даже какие-то исключительные организационные способности.

VI

Во второй половине ноября 1941 года, когда началась смертность, появились слухи о возможном заключении мира с Финляндией и провозе через нее английского продовольствия в Ленинград. Большие надежды возлагали на Англию, участвовавшую, как говорили, в данных переговорах. В беседе на эту тему с одним очень интеллигентным офицером технических войск на меня повеяло даже каким-то западным духом, в условиях которого подобное спасение трех миллионов человек было более чем естественным. Успехи советских войск под Москвой в декабре 1941 года выдвинули, однако, первоочередным лозунгом не спасение своих граждан, а истребление «фашистских извергов». Разговоры о мире с Финляндией смолкли. Люди чересчур хорошо знали свое правительство, чтобы понять, что спасение может прийти не в результате уступок и гарантий, какие пришлось бы сделать Финляндии, а только на основе победы советских войск, чего бы она ни стоила.

VII

Наилучшим и более возможным решением вопроса спасения Ленинграда казалось освобождение от немцев Северной железной дороги, соединяющей с Вологдой. На это возлагали надежды не только жители, но и сами власти (письмо Жданова коммунистическим организациям в декабре 1941 года). Войска генерала Мерецкова оказались, однако, бессильны выбить немцев со станции Мга и продвинуться до Ленинграда. Это было сделано только в начале 1944 года, когда немецкая армия отступала уже по всему фронту. Что осталось за прошедшие два года от ленинградского населения, нам известно. Но была ли бы много отличной его участь при освобождении Северной железной дороги не в начале 1944-го, а в начале 1942 года, когда в середине января генерала Мерецкова уже ждали в Ленинграде. Ответ на данный вопрос требует более внимательного обращения к военной обстановке, сложившейся в Ленинграде и соответствующей общим условиям хозяйственной жизни СССР. Необходимо напомнить, что полного замыкания города в кольцо войск противника не было. Наиболее тяжелым временем явились месяцы сентябрь – декабрь, когда транспортные связи города сократились до минимума. Взятие генералом Мерецковым города Тихвина в декабре 1941 года положение исправило. На Северной железной дороге оказался потерянным только участок Назия – Ленинград протяжением 55–60 километров. Его оказалось, однако, возможным объезжать по Ладожскому озеру, которое обладало значительным грузовым флотом. Тогда же зимой, в декабре 1941 года, была сооружена так называемая ледяная дорога, использующая автомобильный транспорт. Ее трасса начиналась на станции Войбокало (между Мгой и Волховстроем), шла по озеру к его восточному берегу, где была станция Ладожское Озеро, и оттуда в Ленинград. Протяжение ледяной дороги равнялось 140 км, причем большая часть пути приходилась на территорию между Ленинградом и Ладожским озером. Переезд по льду озера требовал не больше как 1¼–1½ часа. Станция Ладожское Озеро была связана с Ленинградом также железной дорогой.

Необходимость пользования ледяной, а в летние месяцы водной дорогой, конечно, усложнила транспорт, но вход и выход из города были обеспечены на все время войны. С февраля 1942 года в Ленинграде начинают появляться даже отдельные командированные лица, представители различных наркоматов. Некоторые прилетают, правда, на самолетах, но большая часть прибывает по вновь созданной дороге. Они наводят порядки, снимают нерадивых или потерявшихся хозяйственников, назначают новых лиц и т. д. В день эвакуации из Ленинграда администрация моего института просила профессорско-преподавательский состав и студентов прийти на вокзал в более приличном виде и хотя бы побриться. Часть этих людей была уже в таком состоянии, что не только не побрилась, но даже умерла по дороге. Были все же веские основания для подобной просьбы. На вокзале хотел присутствовать при нашем отъезде представитель КВШ[37]. Он приехал из Москвы и был очень энергичен, воспрепятствовав даже выезду некоторых лиц в транспорте ученых – за прошлые политические грехи, обнаруженные им как раз в эти дни. Администрация моего института боялась, что называется, ударить лицом в грязь и стремилась показать своих работников не только чистыми политически, но и внешне.

В исторических описаниях больших и малых войн нередко встречается слово «чудо». Один крупный коммунист, еще в годы НЭПа, рассказывал, что подобный грех случился даже с таким ярким представителем материалистической философии, как Ленин.

Это было глубокой осенью 1919 года, когда белые армии двигались к Москве и положение советского правительства становилось исключительно шатким. У Ленина, выслушавшего поздней ночью какие-то особенно тяжелые известия с фронта, вырвалось: «Да, теперь нас может спасти только чудо».

В части литературы после Второй мировой войны насчитывается несколько чудес, чудо под Москвой, чудо под Сталинградом и чудо под Ленинградом. При всем скептическом отношении к «чудесам» Второй мировой войны, общий ход которой был буквально точно предсказан двумя-тремя представителями старой русской интеллигенции, оперировавшими весьма реальными категориями, я все-таки одно «чудо» сохранил в своем представлении. Оно произошло на очень скромном месте у самого побережья Ладожского озера, невдалеке от проходящего параллельно участка Северной дороги Ленинград – Мга. Железнодорожное движение на последнем было нарушено. Крупнейшая станция этого участка Мга находилась в руках немцев с августа 1941 года. Город Шлиссельбург, расположенный непосредственно на побережье, был тоже взят ими. И тем не менее на оставшемся крохотном участке земли немцы встретили такое отчаянное сопротивление, что ледяная дорога вдоль южного берега Ладожского озера функционировала. По ней шли не только боеприпасы и продовольствие для населения и войск, защищающих Ленинград, но и сами дополнительные войска. Немцы знали это, пытались воспрепятствовать, но безуспешно. В Ленинграде говорили, что обе стороны пролили безумно много крови. Выбить советские войска все же не удалось, и они дали известный реванш. Если немцы показали образец искусства, окопавшись против осажденного Ленинграда, то советские войска – еще более высокий класс искусства, защищая водный бассейн, утратив сушу.

Что касается вопроса снабжения Ленинграда, следует констатировать, таким образом, наличие транспортной линии, начавшей действовать в конце декабря 1941 года. Попытки немецкой артиллерии пробивать ладожский лед могли создавать только отдельные нарушения – здесь приходилось бороться с самой природой. На заседании Верховного Совета РСФСР председатель Ленинградского горсовета Попков говорил даже о создании благодаря использованию ледяной дороги продовольственных запасов[38]. Перевозки по ней определялись тремя факторами: 1) рабочей силой, необходимой для перегрузки транспортируемого продовольствия на станциях Войбокало и, частично, Ладожское Озеро; 2) наличием грузовых автомобилей; 3) горючим. Говорить о недостатке рабочей силы трудно. Власти имели право мобилизовать население любого пункта, начиная с того же Ленинграда, для работы по 8 часов и больше в день. Кроме того, были воинские команды. Разрешался вопрос с грузовыми автомобилями, какие помимо советского хозяйства и ленд-лиза просто дали остановившиеся в большом числе предприятия Ленинграда. Вопрос горючего должен был решаться в обычном порядке текущих потребностей Советского государства. Все складывалось, таким образом, более чем благополучно, вплоть до самого пути – Лодейного Поля, пропускная (провозная) способность которого могла быть очень велика. И тем не менее ленинградское население умирало от голода. Что же было причиной? Ответ на этот вопрос требует обращения прежде всего к Северной железной дороге. Пропускная способность железных дорог представляет в Советском Союзе, обладающем большими географическими расстояниями, вообще больное место. Между тем во всей своей жизни Ленинград зависит только от привоза. В этом отношении поучительна история Гражданской войны. В стране было плохо с продовольствием и транспортом, что сказалось, конечно, на жизни всех больших городов. В Ленинграде же это привело к сокращению населения почти на ¾. По официальным советским данным, от числа жителей, составлявших в 1917 году 2 500 000, остались в 1920 году только 763 000. Была в то время и смертность от голода, но основная масса людей просто поднялась и ушла в другие районы страны. Эту зависимость от привоза можно было ощутить и все последующие годы. Ленинград был, правда, предметом большой заботы правительства. Однако достаточно было в 1939–1940 годах произойти войне с маленькой Финляндией, и его продовольственное положение нарушается. Между тем основная магистраль, какой является Октябрьская (бывшая Николаевская) ж. д., как и все прочие дороги, работала обычным нормальным путем. В 1942 году основной и единственной линией, транспортирующей продовольствие для Ленинграда и защищающих его войск, становится Северная железная дорога, бывшая ранее в этом отношении только дополнительной магистралью. Она должна кооперироваться с другими ветками, пропускная способность которых также недостаточна, а продовольственные грузы для Ленинграда – неожиданная и просто чрезмерная нагрузка…

Наряду с возможностями доставки продовольствия по Северной железной дороге встает вопрос и о самом наличии этого продовольствия. Частые заявления советского правительства о полной готовности к войне и наряду с этим общих хозяйственных успехах давали надежды на какие-то запасы сахара, шоколада, всевозможных консервов и ряда других компактных и питательных продуктов. Перед началом войны даже наибольшие пессимисты думали, что в случае изоляции Ленинграда на первое время окажутся такого рода продукты для поддержания жизни населения. Изоляцию Ленинграда они представляли в виде систематического разрушения авиацией противника железных дорог, связывающих с внешним миром. Жизнь превзошла представления этих «наибольших пессимистов». Единственно, что они предвидели, – это изоляцию Ленинграда, но и то в лучших формах. Что же касается компактных питательных веществ, которые можно легче доставлять, то это были всего лишь надежды, вызванные, видимо, пережитым голодом в опустошенном Ленинграде (тогда Петрограде) в годы Гражданской войны. Осенью 1941 года выдали по карточкам, как я говорил, 2–3 раза шоколад из тех запасов, которыми обладала торговая сеть для магазинов люкс и мобилизации финансовых ресурсов. Выдали его уже не только в системе люкс, а везде, где только можно, но цены оставили прежние – очень высокие. Для населения, правда, это уже не имело значения. Дальнейшее же положение в вопросе питательных веществ характеризуют два события тех дней. Во-первых, выделение англичанами осенью 1941 года части своего сахара для СССР. О столь трогательной помощи говорит Черчилль. Об этом сообщают также московские газеты, печатая его речь. Было не только горько без собственного сахара, но и удивительно… не то, что сахара нет, а то, что печатают такие вещи. Второе, до создания ледяной дороги, для облегчения продовольственного положения города выделили небольшую группу самолетов, которые должны были возить, конечно, высококалорийное продовольствие, взятое хотя бы из последних остатков городов и местечек, расположенных за линией фронта. Ввиду отсутствия каких-либо высококалорийных остатков возили на самолетах только мешки с рожью. Мне это было известно от моего большого друга, технического инженера, летавшего регулярно по делам службы в подобном транспорте. Каким-то путем было осведомлено об этом и население.

Печальную картину давало и общее продовольственное положение страны, имеется в виду снабжение хлебом, минимальным количеством круп, каких-либо жиров, мяса и сахара. Оно не было блестящим и ранее. Война и захват немецкими войсками ряда южных районов ухудшили положение. Запасов, разумеется, не оказалось. Количество продуктов, выдававшихся по карточкам, обеспечивало всего лишь голодное прозябание, начиная с самой Москвы и даже сражающейся армии. Известно мнение части советских солдат и офицеров, говоривших, что войну выиграли не столько при помощи американского оружия, сколько при помощи американских консервов. Отсутствие продовольствия и тяжелые условия его доставки явились основной и, собственно, единственной причиной гибели ленинградского населения. Для всех нас участок дороги, идущей по льду до Войбокало, представлял роковую черту между жизнью и смертью. Все мы думали, что здесь используется каждая возможность, чтобы перебросить лишний кусок хлеба и спасти лишнюю человеческую жизнь. Велико же было мое изумление, когда в день собственного переезда этой роковой черты я узнал, что большая часть автомобилей, приходящих из Войбокало за эвакуированными, идет оттуда порожняком. Было ли это обычным положением, не удалось установить, но, что в тот день им нечего было везти, осталось очевидным. Наряду с общим продовольственным и транспортным положением сказывались, конечно, и обычные методы управления страной, где на первом месте – машина, на втором или третьем – человек. В собрании Верховного Совета РСФСР сразу же по снятии осады Попков признался, что по ледяной дороге вывозилось из Ленинграда большое количество заводского оборудования[39]. А в это же время там умирали десятки тысяч человек, жаждавших спасения. Какое то количество их можно было спасти, вывезя вместо машин, которые так охотно начали поставлять по ленд-лизу США.

Взятие генералом Мерецковым станции Мга и создание прямой связи с Ленинградом положение не спасло бы. Ледяная дорога обладала даже большей пропускной способностью, чем одноколейный путь Войбокало – Рыбацкая[40]. Вопрос заключался только в количестве продовольствия, какое могло быть собрано и транспортировано по Северной железной дороге, в глубоком тылу Советского государства.

* * *

Катастрофическое отступление советских армий и вторжение немецких войск в центральные районы страны создало ряд вариантов возможной участи Ленинграда. При каждом из них была неизбежной смерть ленинградского населения. Население и приняло ее, уподобившись во время осады тому спартанскому мальчику, у которого лисица прогрызла под одеждой живот, но он умер, не проронив ни слова и не выдав своих страданий.

Обложка книги «Осада Ленинграда», впервые вышедшей в 1952 г. в американском «Издательстве имени Чехова».

Автограф, оставленный автором в одном из экземпляров книги.

Нарком иностранных дел СССР В.М. Молотов подписывает договор о дружбе и границе между СССР и Германией (пакт Молотова – Риббентропа). Среди присутствующих: И.В. Сталин, переводчик МИД В.Н. Павлов. 23.08.1939.

©М.М. Калашников

Политрук читает приказ Главного командования Красной армии: «Ввиду новых вооруженных провокаций со стороны финской военщины, войска Ленинградского военного округа в 8 часов утра 30 ноября перешли границу Финляндии на Карельском перешейке и в ряде других районов».

Северо-западная граница СССР, 30.11.1939.

©Федор Левшин/РИА Новости

Трудящиеся Ленинграда слушают сообщение о нападении фашистской Германии на Советский Союз. 22.06.1941.

©Борис Лосин/РИА Новости

Установка аэростата воздушного заграждения на Невском проспекте в Ленинграде в дни блокады. 19.09.1941.

©Борис Кудояров/РИА Новости

Эвакуация детей из блокадного Ленинграда. 10.09.1941.

©Всеволод Тарасевич/РИА Новости

На улице Глазовской (в настоящее время ул. Константина Заслонова) в Ленинграде после окончания немецкого артобстрела. Справа от разрушенного дома – магазин № 57 Фрунзенского района.

©Всеволод Тарасевич/РИА Новости

Всеобщее военное обучение (всевобуч) жителей Ленинграда на площади у Александринского театра. Октябрь 1941 года.

©РИА Новости

Противотанковые ежи, надолбы и баррикады перекрывали все въезды в город. Октябрь 1941 года.

©Анатолий Гаранин/РИА Новости

Жители работают на воскреснике по очистке города от снега на проспекте Володарского. 08.03.1942.

©РИА Новости

Женщины блокадного города собирают останки убитой лошади и грузят на сани, чтобы потом использовать мясо в пищу.

©Давид Трахтенберг/РИА Новости

Родственники везут на кладбище умершего от голода ленинградца. 01.11.1942.

©Борис Кудояров/РИА Ноовсти

Жители города набирают воду из разбитого водопровода на улице.

©Всеволод Тарасевич/РИА Новости

Примечания

1

Хулиганы-подростки.

2

Одному из таких «счастливцев» принадлежит данный рассказ.

3

Работая в омских учреждениях, мне пришлось быть свидетелем того, как прибегали юноши и девушки, тщетно прося какой-нибудь работы, чтобы иметь возможность продолжать свое высшее образование.

4

Кампания 1939–1940 гг. в Финляндии, как я говорил выше, называлась «военными действиями». Это было строго преподано всем органам советской печати.

5

Противовоздушная химическая оборона.

6

Много детей из интеллигентных семейств при очень хороших отношениях с родителями не могли все же поверить, что при прежнем заработке в 100–120 рублей пирожное стоило 3 коп. штука, масло 60 коп. фунт, ботинки 3 рубля, билеты на поезд получались без очереди и т. д. Положение, что при заработке в 350–400 руб. пирожное стоит 1 руб., масло 12 руб. фунт, ботинки самые плохие 50–60 руб., за билетами нужно стоять ночь, быть может больше, казалось им более естественным. Всякие доказательства и просто рассказы об иной жизни казались им тоже результатом «старого идеологического наследия», довлеющего над их родителями. В последнем сказалось влияние школы.

7

Многие из этих учителей переквалифицировались на преподавание других предметов: прежде всего географии, математики и т. д. Русский язык был одно время совсем в загоне. Кроме того, там были чересчур острые моменты идеологического порядка – марксистский анализ произведений русских классиков.

8

Повторяю, что дело идет об известной части этих групп населения.

9

Перед войной на весь Ленинград было только три-четыре церкви. Уверения, что их было больше, неверны.

10

Осенью 1941 года, пока положение под Ленинградом не стало стабильным, большая часть мужчин – служащих и рабочих была обязана жить при своих учреждениях и предприятиях. Это называлось казарменным положением. Сведенные в специальные отряды, они проходили военное обучение и подчинялись режиму военнослужащих, являясь силой, готовой каждую минуту быть введенной в дело. Об этом подробнее дальше.

11

Это сделал, между прочим, и известный ленинградский артист Печковский.

12

Фамилия директора и партийного секретаря того учреждения, в котором происходил наш разговор.

13

Управдом – управляющий домом. Должность, занимаемая обычно людьми, не способными устроиться в каком-либо другом месте, фигура в советской жизни весьма одиозная.

14

Смольный – в прошлом Смольный институт благородных девиц (дочерей аристократии и высших чиновников). В 1917 году здание института захватили большевики. В дни Октябрьского переворота там был штаб их вооруженных сил. После переезда советского правительства в Москву и до последнего времени являлся резиденцией управления Северо-Западного края. В Смольном был убит Киров.

15

Через несколько дней было установлено другое название этой армии – «Народное ополчение».

16

Институт имел большое количество совместителей, основным местом работы которых являлись другие учреждения.

17

Кстати, это был тоже выходец из рядов старой интеллигенции.

18

Вообще это возвращение произошло абсолютно везде. Уже глубокой осенью одно лицо из сильных мира сего сказало мне дружески: «Мало в вас советского патриотизма. Это жаль. А все-таки вы честнее сделали, отказавшись прямо от вступления в ополчение, чем вся эта публика, начиная с моего сына, что поспешила записаться с тем, чтобы потом сразу же вывернуться оттуда».

19

На следующий день ему удалось добиться освобождения и отправления домой всех домохозяек, в том числе и этого мальчика.

20

Питались плохо, конечно, не только домохозяйки, но и большинство людей, имевших крайне ограниченные средства.

21

Заболевшие после заключения врача отправлялись домой.

22

Советским красноармейцам было запрещено почему-то стрелять по ним из ружей.

23

Очень многие люди, начиная с моего собеседника-комсомольца и кончая этой крестьянкой, говорили, что немецкие солдаты, в частности мотоциклисты, совершенно не обращали внимания на проходящее гражданское население, будь это мужчины, будь это женщины. Хуже было на советской стороне, где, наоборот, всех задерживали, проверяя удостоверения личности, иногда просто арестовывали.

24

В этом он, кстати, не ошибся. Повстречав меня на следующий день по возвращении в Ленинград, он рассказал, что дней шесть назад ему приносили повестку из военкомата. На мой невольный вопрос: «Так что же он пойдет?» – последовал ответ: «А с чем идти, повестку унесли назад, идти не с чем». Через несколько дней после этого ему удалось уехать в свою деревню.

25

Баррикады так и не пригодились. Для пожарных же команд, спешивших в горящие дома и не ориентировавшихся первые дни в их расположении, они явились истинным горем.

26

С середины августа число погибающих на сооружении оборонительных укреплений начало явно увеличиваться. К смерти и увечьям от авиационной бомбежки присоединилось таковое же от артиллерийского и даже ружейного огня. В доме, где я жил, погибли две девицы, причем одна очень трагически – оторвало голову. Кроме того, все чаще были случаи пропажи без вести.

27

Что касается финнов, то, остановившись в отдалении от Ленинграда, на старой границе, они особенного внимания не вызывали.

28

Выступление председателя Ленинградского горсовета П.С. Попкова на собрании Верховного Совета РСФСР // Известия. 3 марта 1944. № 53 (8355). Стр. 4.

29

С командующими: Ворошиловым, Тимошенко, Буденным – действительно получилось комично. Армии катились так стремительно назад, что многие невольно задумывались, а где же командующие фронтами, о которых решительно ничего не слышно? Только газеты, посвященные 7 ноября, сообщили названия тех провинциальных городов, в которых Тимошенко и Буденный принимали ноябрьские парады. Ворошилов оказался, кажется, в Москве. Что касается Кутузова, то, как известно, в своей ноябрьской речи Сталин вспомнил русских полководцев.

30

Необходимо напомнить, что в СССР нормы потребления хлеба, являющегося основным видом пищи, много выше, чем в других странах. Человек физического труда съедает в день до одного килограмма хлеба и даже больше.

31

40° по Цельсию равняется по Фаренгейту – 114°, по Реомюру – 32°.

32

При переиздании дневника Инбер (Сб. «Избранная проза». М., 1948) указание, что уже в августе 1942 года «население было меньше одного миллиона», выброшено. Оставлены только «Тишина и пустынность».

33

Помимо солдат армии и жителей пригородов (к северу от Ленинграда), где смертность от голода была также высокой.

34

«Известия». 3 марта 1944. № 53 (8355). Стр. 3.

35

БСЭ СССР. М., 1947. Стр. 717.

36

Число ополченцев Москвы в начале июля 1941 года равнялось 160 тысячам человек, Ленинграда – 300 тысячам человек. БСЭ СССР. М., 1947. Стр. 704.

37

Комитет по делам высшей школы, в последнее время министерство высшей школы.

38

«Известия». 3 марта 1944. № 53 (8355). Стр. 4.

39

Указанное выступление.

40

Станция Рыбацкая в 20 минутах езды от Ленинграда. (Теперь здесь находится станция метро «Рыбацкое» – прим. ред.)

Content

Константин Криптон
Осада Ленинграда

Предисловие Разгадка Криптона

Глава 1 Генеральная репетиция борьбы двух систем

Глава 2 Зима 1940–1941 годов

Глава 3 22 июня 1941 года

Глава 4 Первые дни войны в Ленинграде

Глава 5 Политические настроения населения

Глава 6 Трудовая повинность

Глава 7 Народное ополчение

Глава 8 Сооружение оборонительных укреплений на подступах к Ленинграду

Глава 9 Немцы приближаются

Глава 10 Ленинград осажден

Глава 11 Гибель ленинградского населения

Глава 12 Историческая неизбежность гибели ленинградского населения

Примечания