Барин-Шабарин 5

Глава 1

Гамильтон Сеймур, лорд и Чрезвычайный посол Великобритании в России, являл собой пример того, с каким видом и участием друг должен слушать другого своего друга. Английский посол старался казаться именно другом, чтобы российский канцлер Карл Васильевич Нессельроде забывался и говорил такое, что не обязательно было бы и знать англичанину. Необязательно, но Сеймуру очень хотелось.

Ему хотелось напоследок узнать как можно больше новостей, понять систему управления в России. Нужно быть полезным на родине и после отставки, кому-то же нужно консультировать премьер-министра и парламент, как может повести себя Российская империя дальше. Ну а то, что он уходит, очевидно для многих, только вот русские все еще живут в каком-то своем иллюзорном мирке.

Встреча проходила в Зимнем дворце, уже в большей мере восстановленном после ужасного пожара семнадцать лет назад. У канцлера Нессельроде был во дворце свой кабинет, в котором он зачастую и старался принимать иностранных послов, особенно англичанина. Великий дворец Великой России. Пусть видят, что империя богата и способна строить величественные здания.

— Мой друг, взгляните на эту мольбу! — с усмешкой сказал Нессельроде, предоставляя английскому послу документ.

Гамильтон Сеймур, периодически посматривая на российского канцлера, чтобы уловить малейшие изменения настроения Карла Васильевича, внимательно читал бумагу. Внимательно — а всё-таки никак не мог решить, как реагировать. Англичанин пребывал в некоторой растерянности: зачем канцлер дал почитать такой документ, способный повлиять на политическую ситуацию? Неужели Нессельроде не понимает, что англичане сделают все возможное, чтобы только русских военно-морских баз не было ни в черногорской Будве, ни в Каторской гавани?

Так что? Русский канцлер хочет сказать, что он понимает и принимает национальные интересы Англии?

Гамильтон дочитал прошение черногорцев к русскому государю, передал бумагу обратно, но всё ещё ничего не сказал.

— Ну, как вам эта нелепица? — с признаками раздражения спросил канцлер. — Они вздумают бунтовать, постреляют где попало, а потом просят у нас поддержки. Горстка бунтовщиков! Даже не понимают, наглецы, насколько подставляют нашего государя. Вы, мой друг, не можете не согласиться, что политика — дело великое, большое, и обращать внимание на каждый повстанческий отряд мы не можем. И вместе с тем…

Английский посол поднял глаза, предполагая, что сейчас прозвучат самые главные слова. Для Сеймура не было секретом, что именно Россия хочет предложить Великобритании. Но не показывать же перед канцлером свою осведомленность!

Карл Васильевич Нессельроде считал, что полностью контролирует разговор с английским послом. Был убеждён, что-то, что он предложит англичанам — выгодный в равной степени и России, и Англии договор. Нессельроде не был злым гением дипломатии, хитрым английским шпионом, пусть он и старался действовать в угоду английским интересам, но при этом в своей душе не продал Россию. Просто дипломат и чиновник был убежден, что тандем Россия-Англия нерушим, что нет таких проблем, что могли бы создать предпосылки ссоры.

Между тем промышленный переворот в Англии завершён или почти завершён. Уже чаще всего машины производят машины. Количество товаров растёт в геометрической прогрессии, и далеко не глупые умы европейских держав начинают осознавать, что всеобщему благоденствию может прийти конец, если вовремя не предпринять нужных мер. Нужны рынки сбыта, нужно усиливать давление на колонии. Только так европейские экономики смогут процветать в дальнейшем — держа других под пятой.

А тут ещё неурожаи, что заставили англичан всерьез искать пути снабжения страны продовольствием. Кто же это может быть, как не Россия с её просторами! Однако платить серебром англичане не хотели, чтобы не усугублять внутренний кризис. Так что расплачиваться можно и товарами, но… Русские не хотят, почему-то, окончательно убивать свою промышленность.

Россия же купалась в своём величии, смотря на соседей, как на возможность расширения, прежде всего, территориального, а в меньшей степени — рынка сбыта товаров. Да и товаров этих не так чтобы и много, хватает для внутреннего рынка, впрочем, и он не так сильно развит. Так что канцлер Российской империи искренне считал, что англичанам будет выгодно, если Константинополь станет международным торговым городом, где можно будет торговать с Россией, с балканскими странами английскими товарами. И не понимал Конкрина, министра финансов. Этот, мол, упрямец не хочет взимать пошлины с английских товаров окончательно!

— Так что скажете? — и теперь не к месту бодро спросил канцлер.

— Вы полностью правы, мой друг. Англия не поддержала бы горстку черногорцев, — сказал Гамильтон Сеймур.

— Взгляните сюда, мой друг, — сказал Карл Васильевич и резким движением сорвал скатерть с большого стола. — Вы видите этого больного человека Европы? Может, пора уже сделать ему операцию, а то и гляди гнойники расползутся по всему телу?

— Какие ужасы вы рассказываете! — посол сделал вид, что смутился.

На столе была разложена карта Османской империи, да не простая, а с уже очерченными границами, зонами оккупации. Карту с особым тщанием готовил лично Нессельроде, а государь Николай Павлович своей великодержавной рукой правил, оставляя англичанам чуть меньше земель для оккупации, чем предполагал канцлер.

— Вы предлагаете нам 1772 год? — спросил английский посол.

Гамильтон Сеймур намекал на раздел Речи Посполитой, но сказал это ровно, без упрека или раздражения. Будто просто уточнял — так, вежливый интерес. Сеймур играл, он уже не воспринимал ситуацию всерьез.

— А разве полякам плохо жить под славным правлением его Императорского Величества Николая Павловича? — с лукавством спросил канцлер.

— Уверен, что польский народ не притесняется Россией, — солгал английский посол, считавший как раз наоборот.

— Так что же скажете? — нетерпеливо настаивал Карл Васильевич Нессельроде.

Посол Сеймур подошёл к карте, начал рассматривать в подробностях, ведя пальцем по границам. Египет был однозначно за Англией, но Палестина — за Россией, Константинополь под российским контролем, но город международный, под общим управлением. Кавказ однозначно за русскими, но Сирия за Англией. Сеймур внутренне улыбнулся — а Франции-то ничего не достается. Да и Австрия…

— А что с балканскими народами? Разве Австрия на это пойдёт? — спросил англичанин, но быстро поправился. — Вы не подумайте, я всецело на вашей стороне, но и последствия нужно просчитывать.

— Самое главное, друг мой, вы уже сказали, — с неприкрытой радостью сказал канцлер. — Вы сказали «мы». А в остальном мы всегда договоримся. А что до Австрии? Так мы уже спасали ее от гибели, должна же Австрия быть благодарной.

Англичанин исправно кивал на каждое слово канцлера, а после решил и сам добавить. Врать, так врать.

— Но как же мы можем не понимать, что Османская империя больная, словно прокажённая держава. Сколько мы с вами можем её спасать? Уже дважды самопровозглашённый султан Египта мог бы взять Константинополь, если бы не английские и не российские решительные шаги.

— Да, терпения нам и нашим государям не занимать. Сколько терпеть безобразие в Османской империи! — сказал канцлер. — И когда нам ждать начала дипломатических контактов по этому вопросу?

Нессельроде даже дёрнул плечами, будто хотел бы такой встречи немедленно.

— Не спешите, мой друг, такова наша система, — Гамильтон Сеймур развёл руками в жесте сожаления. — Вопрос нужно ещё тщательно подготовить, затем обсудить в парламенте, после нужно одобрение короля, важны консультации с Францией… Не беспокойтесь, мы найдём рычаги воздействия на Луи Наполеона.

— Я ни в коей мере вас не тороплю, мой друг, — с явным облегчением сказал Карл Васильевич Нессельроде.

— Господин канцлер, а не скажете, как старый друг, по какой причине меня к себе вызвал Его Величество? — решил сменить тему английский посол.

Даже Гамильтону Сеймуру, прожжённому дипломату и политику, было не особо приятно настолько нагло врать. Разве же может Англия согласиться на предложения России? В кулуарах английского парламента уже давно идут разговоры о том, что Россию необходимо одернуть, заставить охолонуть. Венгерский поход русской армии сильно насторожил английские правящие круги. Но больше всего Англию раздражает то, что Россия может взять под свой контроль черноморские проливы.

Особенно неприятные для английской торговли сигналы поступали с южного направления англо-русских торговых путей, из Таврии, Одессы, ну и всей Екатеринославской губернии. Там перестали закупать английский цемент. Кроме того, почти до нуля опустились показатели продаж английских плугов и другого сельскохозяйственного инвентаря. Кареты почти что не привозятся в русские южные губернии. У них там, оказывается, открылся в прошлом году завод по производству карет! Вот так аграрный край! И так во многом.

А ещё русские умудрились начать продажу своих карет и цемента туркам… А керосиновые лампы? Парафиновые свечи, даже ароматное мыло… Эти товары некоторые английские торговцы начали ввозить в Англию. До чего докатились? Русские одежда, сумки и чемоданы продаются за большие деньги в Англии! Когда должно быть ровно наоборот! Нет, определённо нужно Россию ставить на место, пока там не додумались еще и перевооружением армии заняться.

Сеймур держал лицо. Англия даже пошла бы на разделение Османской империи, но ведь русский император отказался снижать ввозные пошлины на английские товары. Разве же беда в том, что русские промышленные изделия не могут конкурировать с английскими и русские промышленники разорятся? Англия завалит этими товарами Россию, а русским было бы важно сконцентрироваться на производстве хлеба, который стоит отдавать Англии.

— Так когда делить Османскую империю станем? — с улыбкой спросил канцлер Нессельроде.

— Скоро, — солгал английский посол, отзеркалив улыбку русского чиновника.

* * *

Новый дворец был шикарен. Даже славные предки нынешнего султана строили заметно хуже. Правда, со стилем архитекторы не угадали. Всё же барокко — прошлый век, но нельзя не восхититься, каким дворец вышел величественным. Чего нельзя было сказать о самой Османской империи. Гражданские войны, окончательно уничтожили ранее Великую державу.

Многие в империи искренне считали, что османы проигрывают из-за внутренних дрязг. Вот и сепаратисты полезли. А то, что традиционная экономика не отвечает на современные вызовы — на это никто не обращал внимания. Да и армия, сколько бы ни совершали попыток её реформировать, всё ещё оставалась слабой, хотя и многочисленной.

— Посол Франции просится к вам, великий падишах! — сообщил главный евнух, когда султан уже более часа находился в беседке в саду и размышлял о былом величии своей державы и о том, что настанут ли времена, когда слава вернётся. И при его ли власти это будет?

— Пусть подойдёт! — сказал султан нехотя.

Он прекрасно понимал, что ничего хорошего от визита французского посла, пусть и запланированного, ожидать не стоит. Не так давно русские сообщали, что не потерпят надругательства над православием в святых местах. Тогда ещё султан гадал, почему русские об этом сообщают, ведь не сказать, что ситуация в Иерусалиме кардинальным образом поменялась. А оказалось, французский император посчитал несправедливым, что некоторые храмы, столь почитаемые христианами, находятся под контролем Русской Православной миссии.

Казалось бы, вопрос не стоит и выеденного яйца, но уже многим стало понятно, что страсти накаляются, а в центре этого бушующего урагана находится Османская империя. Как это случалось уже неоднократно, турок подговаривают на войну с Россией. И самым обидным для султана было то, что всё это происходило как будто бы и без его ведома и влияния.

К беседке под раскидистым лавровым деревом тем временем уже подошёл полноватый мужчина с седеющими, но всё ещё пышными бакенбардами. Он был одет, скорее, по английской моде. Строгий костюм из плотной шерстяной ткани, на поясе — золотая цепочка от неприлично дорогих золотых часов, украшенных бриллиантами.

Жан Шарль Мари Феликс де Лавалетт мог себе позволить и дорогой костюм, и прекрасные часы. Он был очень богатым человеком, женатым на вдове американского банкира. Так что даже своей службой он во многом тяготился. Лишь одно искренне радовало Жана де Лавалетта — в коем веке его Франция не враждует с Англией. Не было француза во Франции, который больше, чем Лавалетт, любил бы Англию.

Французский посол в Османской империи был открытым англофилом, искренне ратовал за сближение Франции и Англии и делал теперь все, чтобы две европейские державы, плечом к плечу… Заставили русского медведя сидеть в берлоге и не высовываться. Возможно, в другой политической обстановке дипломат оказался бы не у дел за такие свои взгляды, однако сейчас он и ему подобные приближаются императором Луи Наполеоном.

— Я слушаю вас! — сказал султан, делая вид, что ему больше интересно рассматривать колонны в беседке, чем разговаривать с французским послом.

— Нет, это я вас слушаю, Ваше Величество! — неожиданно и нисколько не смущаясь сказал посол.

Куда там теперь смотреть на колонны! Оставалось рассматривать наглого, слегка лысеющего мужчину. Как же сейчас хотел Абдул Меджид, чтобы рядом с французом оказался верный янычар, чтобы отрубить голову наглецу только по одному косому взгляду в сторону султана! Но эти времена ушли.

— Если вы продолжите разговаривать со мной в таком тоне, то не стоит и рта раскрывать, — несколько волнуясь, отчего акцент падишаха стал более очевидным, сказал Абдул Меджид.

— Подобного тона никогда бы я себе не позволил, если бы вы выполнили то, что ранее обещали! — не растерялся де Лавалетт.

— Вы подталкиваете меня к войне, — озвучил очевидное Султан.

— Разве же вам война не нужна? Разве не нужно при помощи военных действий решить все свои внутренние проблемы? — поинтересовался французский посол. — И кто сказал, что русские не умоются, не отступят, получив пощечину? Разве они входят с кем-нибудь в военный Союз, чтобы надеяться победить вас?

— Англия! Как она отреагирует? Пусть во Франции и есть свой Наполеон, да только не тот, — с ухмылкой отвечал Султан.

Абдул Меджид и вовсе хотел прогнать француза, едва ли не оскорбившего его. Однако в последнее время именно Франция становится главным экономическим партнёром Османской империи. Львиная доля вооружения, которая так необходима армии гордого султана, приходит из Франции. Да, это старые образцы, а с ними лишь немного новейших французских и бельгийских ружей, но Османская промышленность не способна даже к производству того оружия, которое в Европе устарело.

Так что ссориться с Францией — это обречь себя на поражение. Разве сам султан, его визирь, всё окружение — разве же все они не понимали, что их держава нынче — словно старец при смерти? Все осознавали это, вот только не могли договориться, как из кризиса выйти. Мусульманские круги считали, что отказ от традиций, повлечёт за собой потерю веры, уход от Аллаха — и всё равно случится распад империи. Потому они видели выход в сплочении народа вокруг зелёного знамени пророка Мухаммеда. Самопожертвование — вот залог турецких побед, причём как на полях сражений, так и в экономике.

Другие же не видели иного варианта, как перенять полностью образ жизни европейских государств, ставя в пример саму Россию с её бритьём бород и развивающейся промышленностью. Султану приходилось лавировать между этими оппонентами. Проводить реформы, пытаясь угодить всем и каждому. И такая политика была основой Османской империи уже около ста лет.

— Какие гарантии даёт Франция, если моя держава вступит в войну с Россией? — прямо тогда спросил у французского посла султан.

— Сперва мы поставим вам вооружение, предоставим своих инструкторов, вместе с англичанами дооснастим флот, — перечислял Лавалетт.

— Какие гарантии даст Франция, в связи с войной с Россией? — перебил французского посла султан, повторяя свой вопрос.

— Моё честное слово, — с явным недовольством произнес французский посол.

— При всём уважении, — усмехнулся султан.

— Или мой император вовсе прекратит вам помогать. Довольствуйтесь, Ваше Величество, тем, что есть. И помните, чьё имя носит ныне здравствующий французский император! У нас свои счеты с Россией, — с раздражением произнёс француз.

На самом деле Абдул Меджид был почти уверен, что французы всё же развяжут войну. Луи Наполеон пришёл к власти на фоне идей реваншизма. Французам надоели слабохарактерные, ничего не решающие короли. Но не только ожидания французов могут подстегнуть Францию к активным действиям против России.

Луи Наполеон лично оскорблён русским императором. И если бы французы не готовили ответ на оскорбление их императора, то сделали бы всё, чтобы этот казус не всплыл в прессе. Но парижские газеты написали, что русский император называл и продолжает называть своего французского коллегу «мой друг». Это не оскорбление, это нечто большее. Это унизительно! И никто даже не хотел видеть того, что по-русски царь всё-таки признал в Луи Наполеоне руководителя страны, о чём уже свидетельствуют поздравительные открытки от русского императора.

Султану же не нравился тот факт, что он нынче на острие этой атаки, и роль пушечного мяса отводится Османской империи. Абдул Меджид вздохнул и на секунду прикрыл глаза. Пусть себе Европа занимается своими раздорами, его армия и флот победят!

— Хорошо, будут у вас ключи от храмов, — сказал султан, выпроваживая француза.

Быть войне!

Глава 2

— Петька, а ну беги сюда! — выкрикнул я, ловя на себе очередной гневный взгляд от супруги.

Не нравится, видите ли, Лизе, когда я Петра Алексеевича называю Петькой. Мол, плохо влияю на воспитание парня, и от этого они растёт, словно бандит, ну или мужичье. Как можно это рассмотреть в мальчике трех лет от роду, мне непонятно. Однако бывают такие ситуации, когда спорить с женщиной себе дороже, особенно, когда звучит всё оправдывающий аргумент: «Яжемать!».

Погожий денёк первого мая 1853 года не мог не быть отмечен семейной прогулкой в Николаевском парке Екатеринослава. Как без этого? Моё рвение, правда, не всем было понятно — нужно будет обязательно придумать какой-нибудь майский праздник. Уж больно погода хорошая в мае, да и настроение радостное, наполненное надеждой на будущее. Самое то, погулять, устроить маевку на природе. Только не в недавно открытом Николаевском парке. А то ходят тут всякие…

— Может, пора уже, мой друг, её простить? — спросила Лиза, увидев прогуливающихся губернатора и его супругу.

— Разве же я не общаюсь с матерью? — спросил я.

— Делаешь ты это вынуждено, мне ли не знать. И лишь на людях. В поместье никогда не приглашаешь, словно она чужой человек, — заметила Елизавета Дмитриевна Шабарина.

Я не объяснял жене раньше, не собираюсь делать это и сейчас, что отношения с матерью у меня никогда не были хорошими, да и не могли стать близкими. Если бы моя мамаша вовремя не окрутила губернатора Фабра, я мог бы даже решиться на какой-нибудь «несчастный случай». Ну или услать её куда-нибудь. Это же надо было участвовать в афере против моей жены!

Подул лёгкий прохладный ветерок, заставляя воздушное белоснежное платье Лизы изрядно поволноваться. Модное агентство «Две Лизы» в этом году создаёт тренд на воздушные, минималистичные платья с минимум аксессуаров к нему. Они казались простыми, но красили стройную даму невероятно! И как же одной из хозяек популярного бренда одежды не ходить в том, о чём постоянно пишется в модном журнале!

Организация выпуска журнала для женщин было нелёгкой задачей. Дело даже не в цензуре, с которой можно было бы договориться, так как система сдержек и противовесов с Третьим Отделением в Екатеринославской губернии теперь установилась и была вполне эффективна. Сложность была в том, чтобы найти журналистов, редакторов. Я задумывал журнал для женщин, который бы сами женщины и издавали. Но наскрести хотя бы четверых штатных журналисток да одного редактора не получилось. И в женском журнале у нас почти всё пишут мужчины. А возглавляет это безобразие уже знаменитый поэт Хвастовский. Впрочем, образованные и деловые дамы-эмансипе — это дело времени. Скоро ещё и отбор устраивать придётся да отбиваться.

Елизавета игриво поправила платье и бросила многообещающий взгляд в мою сторону. Вот чувствует она, что ли, надвигающуюся угрозу и долгую разлуку? Делает все, чтобы только чуть больше провести времени со мной. А что касается интимного… Я уже начинаю бояться того пресловутого слова из трёх букв… «ещё». Вечера и ночи у нас получаются столь бурные и насыщенные, что я уже запутался, где и когда отдыхаю, а где работаю. Ощущение, что работаю ночью, а днём, несмотря на высочайшую самоотдачу на рабочем месте, скорее, отдыхаю.

— Когда ты уезжаешь? — после долгого молчания спросила Лиза.

Я не смотрел ей в глаза, наблюдая за тем, как мой сын смеётся и убегает по молодой ярко-зеленой траве от няни. Я только сегодня вечером собирался сказать Елизавете, что отбываю не меньше чем на четыре месяца уже завтра. Не хотелось, чтобы она ждала моего отъезда, только зря грустнея. Может, всё же Лиза видела приготовления к отбытию — и потому выжимала все из меня соки по ночам за нашими страстными баталиями?

Мы сидели на скамейке, коих по всему парку было огромное количество, может, только чуть меньше, чем беседок. Я подсел ближе к Лизе, взял ее за руку.

— Я уезжаю завтра, Лизавета, — сказал я.

— Я знаю, — с грустью в голосе произнесла моя жена. — Уже жду, когда ты вернешься.

И всё-таки я верно всё рассчитал, когда решил настаивать на своей женитьбе на Лизе. Во всех отношениях она достойная женщина. Бывает, конечно, что и поворчать может или чем-то упрекнуть, например, что мало времени уделяю ей и сыну, меняет свои решения и иногда подставляет перед подчиненными. Но безоблачные, идеальные отношения бывают только в сказке — или же в воспаленном воображении одного из партнёров.

— Великодушно прошу простить меня, ваше превосходительство, — обратился ко мне мой помощник, после он посмотрел на Лизу и попросил прощения и у неё. — К вам прибыл нарочный из Одессы. Прикажете ему обождать? Вы просили докладывать сразу же.

Лиза строгим взглядом посмотрела на меня, ожидая ответа, намекая на то, что я с утра обещал не менее трех часов провести с семьей.

— Пусть ещё часик обождёт, я занят не менее важными делами, а, может, и более важными — уделяю время своей семье, — произнес я то, что от меня и ожидала услышать супруга.

Не хотелось ссориться перед долгой разлукой.

Да, я стал превосходительством! Дорого обошёлся всей губернии и мне лично вопрос увольнения со службы Дмитрия Ивановича Климова, бывшего вице-губернатора Екатеринославской губернии. Пришлось через жандармского полковника Лопухина предлагать Третьему Отделению и долю в губернском банке, и второй цементный завод (не весь, но почти наполовину). Они, конечно, не получали все безвозмездно, лишь за Климова, а вкладывали свои деньги. Именно это и стало главной причиной нашей сделки.

Но нынче уже не то время, когда я искал хоть тысячу рублей, чтобы стройка цементного завода не останавливалась. Теперь это направление более чем перспективно. Отстраиваются оборонительные укрепления Одессы, Севастополя, Керчи, иных городов. С использованием, конечно же, нашего Екатеринославского цемента.

Кроме того, нужно было бы и мне подниматься по карьерной лестнице вверх. Теперь я уже статский советник, несмотря на то, что занимаю должность действительного статского советника. Так что я ожидал некоторого повышения, если не со дня на день, то с года на год.

— Да иди, иди на службу! — с раздражением в голосе сказала Лиза не более чем через четверть часа, ведь у нас после прихода моего помощника никак не клеился разговор.

— И я тебя люблю, — усмехнулся я, целуя Лизу в губы и удаляясь прочь.

Действительно, я не мог спокойно наслаждаться общением с семьей, когда там… Такое…

Мне удалось провернуть очень важную сделку, в которой я всё-таки выступаю в роли обделённой стороны, терплю реальные и потенциальные убытки, но… Я патриот, я имею цель, мне приходится всеми возможными силам идти к цели, не обращая внимание на затраченные средства… Но эта операция стоила мне более шестисот тысяч рублей серебром! Это невообразимо много.

Однако я не только не разорился, но и приобретаю.

Я, не будь дураком, через Воронцова и его связи, не бесплатно, конечно, начал патентовать свои изобретения. Прежде всего, это нужно было бы сделать в Англии и Франции, где у светлейшего князя было достаточно знакомств. Так что теперь просто так взять и переделать какую-то мою новую технологию у англичан не получится. Может, если только после начала войны, и то через продолжительное судебное разбирательство, и получится у них патент украсть, но не сейчас, иначе все их право рухнет от прецедента. А я исправно посылаю серебряные рубли одной адвокатской конторе в Лондоне, которая и занимается моими делами.

— Вам письмо, — нарочито строгим голосом сказал посыльный и протянул мне запечатанный сургучом пакет.

Я быстро добрался до своего кабинета в Губернском Дворце, как назвали административное здание, где был кабинет и у меня, и у губернатора. Приняв пакет, я потребовал от всех, посыльного и своего помощника, выйти из помещения. Дело было достаточно серьёзным, чтобы хоть кого-то в него посвящать. По крайней мере, пока сам не вычитаю.

Отодвинув первую шуфлядку моего стола, взяв специальный ножик для бумаги, я быстро вскрыл пакет. Да, там было то, чего я ждал уже четыре месяца. В Одессу прибыло бельгийское судно с оружием на борту, с семью тысячами новейших бельгийских штуцеров, не уступающих лучшим образцам Англии и Франции. К ним прибыло десять тысяч пулелеек для пуль Минье, уже становящихся знаменитыми, но не в России.

Этот груз прибыл в Одессу не как военный, а как образцы охотничьего оружия для продажи внутри Российской империи. Именно так сертифицирован этот товар.

Правы всё же были — или только ещё будут — коммунисты, которые утверждали, что нет такого преступления, на которое бы пошёл капиталист, если дело попахивает тремя сотнями процентами прибыли. Не скажу, что бельгийцы прямо уж так на мне нагрелись, но 200% они, наверняка, поимели. Как и те не всегда честные личности, с которыми пришлось мне или доверенным мне людям поработать.

Каждая бельгийская винтовка обходилась более чем в два с половиной раза дороже, чем если бы она производилась на Луганском заводе. Однако, как оказалось, купить сейчас в Луганске штуцер немногим проще, чем это сделать у самих англичан. Только год назад Луганский завод вышел на мощность в полторы тысячи штуцеров в год. Очень долго налаживали всё: выбирали модели, устраивали конкурсы, проводили испытания, а потом… Получился, в общем, небольшой цех, разве чуть больше, чем у меня мастерская в поместье. Лучше бы мы принимали решение без военных и за собственные деньги, тогда бы у российской армии на данный момент было бы куда как больше современного оружия.

Из послезнания я мог почерпнуть, что в иной реальности русское командование перед самым началом Крымской войны заказало в Бельгии тридцать тысяч штуцеров — да и те не все в срок приехали. В этом году ситуация повторяется, но… надо ж знать, где подмазать. Теперь процесс передачи оружия в Российскую армию начался уже сейчас — поехала-таки старая телега. Так что перед войной, скорее всего, всё это оружие будет у российской армии. И мы будем сильнее.

Но этого мало. Да, нарезных винтовок будет вдвое больше, чем в той реальности, что попала в учебники, по которым я учился. Но даже не это главное, важнее то, что эти винтовки будут в большей степени унифицированы, подведёны под единый стандарт. Да и чем больше оружия, тем чётче надо обучать. Тут строем уже не походишь.

Я прочитал письмо, взял колокольчик. Позвонил. Дверь моментально распахнулась, на пороге появился мой помощник.

— Емельяна Даниловича позови мне! — приказал я.

Емельяна пришлось-таки переводить из поместья. Пусть он и был ещё тем прохвостом — но прохвостом умным, опытным, умеющим быстро адаптироваться к ситуации и выкручиваться из любой проблемы.

Именно на имя Емельяна Даниловича открыта компания по продаже охотничьего снаряжения и вооружения, названная «Военторг». Пусть название военное, но заниматься компания будет якобы продажей охотничьих ружей. По уставу предприятия торговать армейскими образцами вооружения Емельяну, то есть нам, нельзя. Но… Никто не описывает, чем может отличаться ружье военное от охотничьего. Этим и пользуемся.

А мы и не собирались ничего продавать, так, для вида были открыты два оружейных магазина, где, в основном, продавались револьверы, старые образцы оружия, в том числе и когда-то добытые нами в бою ружья и сабли.

— Алексей Петрович, позволишь? — в дверном проёме без стука появился Святополк Аполлинарьевич Мирский.

— Заходи, Святополк, — панибратски отвечал ему я.

— Я тебе принёс отчёты за первый квартал, — сказал Святополк и сноровисто положил на стол пять увесистых папок, не помяв мундира.

Я организовывал работу так, как видел и знал сам. Чтобы наладить документооборот и улучшить скорость принятия оперативных решений, пришлось вводить и понятия, которые были мне близки. В этом времени не работали с квартальными интервалами, но… Теперь придется. Пусть после наш опыт осмысливают хоть бы и в Петербурге, уверен, что пригодится. Давно что-то я не посещал Северную Пальмиру.

Хочу в Питер, в Зимний!

Но пока что я только покачал головой.

— Медленно работаем, быстрее нужно. На дворе уже начало мая, а мы ещё данные за квартал не обработали, — пробурчал я. — Святополк, не изволь обижаться, но прямо сейчас я не могу уделить тебе столь много своего времени, как ты того достоин.

Статский советник Мирский оставил мой кабинет с улыбкой на устах — не удивлюсь, если, как говорится, с дулей в кармане. У меня с ним выстраиваются, вроде бы, и дружеские отношения, мы уже даже перешли на «ты», что в этом мире и времени — почти недопустимая фамильярность даже между друзьями. Но чувствуется что-то неуловимое, неосязаемое, что мешает нам быть честными и откровенными друг с другом.

Видимо, закавыка кроется в том, что я обскакал его в чинах. Да, и он, и я — статские советники. Но я — вице-губернатор, а Мирский стал помощником губернатора, и то лишь потому, что нужно было уже как-то легализовать его присутствие и влияние в губернии. Вот и выходит, что раньше, когда он был теневым человеком, без должности, у него было больше власти надо мной, чем сейчас. Впрочем, сейчас Мирский вовсе не имеет никакой власти надо мной, а вот я имею возможность ему приказывать.

Роль Мирского уменьшилась после того, как я получил возможность общаться со светлейшим князем Михаилом Семеновичем Воронцовым напрямую. Но он — человек деятельный, помогает, ездит по предприятиям, не дает никому расслабиться.

Но в этот раз я сам поеду и увижу все своими глазами. И сделаю это не точечно, как обычно, когда еду на конкретную стройку или предприятие. Я объеду все, увижу всех, выкуплю часть продукции, которую на ряде предприятий оставляли до определенных времен. Эти времена настали!

Уже на следующий день нужно отправляться сперва в Полтаву, потом в Тулу за своим заказом пружин и стволов, еще кое за чем. А после буду колесить по городам и весям Екатеринославской губернии, встречаться с местечковыми элитами. Заеду в Черкасск, к казакам. Луганск, Александровка…

Это будет своего рода контрольная приёмка по итогам пятилетки. Прибуду и в Крым, но не для того, чтобы понежиться на солнышке, хотя обязательно один день выделю и просто поваляюсь на пляже с прохладительными напитками в руках. Я, конечно, не один на лихом скакуне явлюсь — повезу огромное количество мешков с цементом, щебень, арматуру… Придет время, быстро возведем дополнительные укрепления. Пока что пусть хранится в Севастополе побольше строительных материалов.

Так что программа очень обширная. Я должен знать наверняка, на что рассчитывать, на что надеяться, с кого спрашивать, готова ли конкретно Екатеринославская губерния к тому, чтобы не просто воевать, но и побеждать.

Святополк только вышел из моего кабинета, как сюда же ворвалась, словно фурия, вице-губернаторша собственной персоной.

— Что, любимая, ты передумала меня отпускать на службу? — улыбаясь, сказал я. — Всех в коридоре разогнала, чтобы не мешали твоему женскому счастью?

— Да, передумала, и сегодня до самого твоего отъезда ты только мой! Счастье мое! — безапелляционно сказала Елизавета Дмитриевна Шабарина.

Есть у Лизы одна такая черта характера — склонна эта женщина порой менять своё мнение резко, едва ли не на противоположное. Например, в прошлом году было такое:

— Давай отправим письмо дядюшке, чтобы они с тётушкой приехали к нам не позднее, чем через месяц, — сказала мне супруга.

Я согласился, письмо посылаем, и что же? Потом находятся невесть какие причины, чтобы дядюшка с тётушкой не приезжали. Следовательно, посылаем вслед нарочного, который догоняет письмо и возвращает его (хорошо ещё, что гости баулы в дорожку собирать не начали). И это не единственный пример.

Но мне нужно было поработать, так что пусть Саша, Александр Николаевич Безуглов, мой помощник, лучший выпускник Харьковского университета прошлого года, отрабатывает, создает мне нужную рабочую атмосферу. Порой трудящегося нужно охранять от благ жизни — например, в лице любимой жены.

— Лиза, тебя сейчас Саша проводит к господину Миловидову. Он как раз сейчас осваивает одну песню, я как раз хотел тебе рассказать. Послушай его, а через час я освобожусь и… — я наклонился к ней поближе, — буду уже полностью твоим!

Это было не дающее отказов оружие. Лиза за эти годы стала самой настоящей фанаткой Миловидова. В какой-то момент я едва не начал её даже ревновать. Но Елизавета Дмитриевна всё же умеет разделять сущности понятий творческого человека и человека обычного. А я, не будь наивным, показал ей, что Миловидов может быть не только романтиком с большой дороги, но ещё той свиньёй. Как-то я подпоил артиста и спровоцировал его на неадекватные поступки — впрочем, вполне ему по натуре свойственные, только подтолкни. Лиза увидела — и теперь любит голос Миловидова, но его компанию терпеть не может. Вот и правильно

На данный момент Миловидов разучивал сразу две песни: «Жемчужина у моря», в иной реальности исполнявшаяся Утёсовым, и «Всё что было…» — это уже из репертуара Лещенко.

А что, лёгонькие песни тоже нужны. Один и тот же человек сегодня с восторгом слушает Моцарта или Генделя, а завтра прихлопывает-притопывает под «Крутится-вертится шар голубой».

И вот как раз более простые песни приносят больше всего денег. Если не брать в расчёт песню «Офицеры», звучавшую каждый вечер и не по одному разу, простенькие песенки того же самого Лещенко или даже Антонова начинают всё больше звучать и нравиться народу. А что — все хотят наслаждаться жизни, и музыканты тоже. В прошлой жизни я был знаком с одним гитаристом из известного всему миру ВИА. Так вот он и Моцарта с Бетховеном сбацать на пианино мог, и был ярым поклонником песен Михаила Круга.

Лизавета ретировалась, а я принялся за дела. И через три четверти часа был готов покинуть кабинет.

— Тарас, готовь полк. Будем отрабатывать переходы! — сказал я, неожиданно даже для самого себя решая устроить проверку и своим бойцам.

Глава 3

— Бах-бах! — тишину Балаклавской бухты разорвали выстрелы из новых орудий.

— Доклад! — выкрикнул я через тридцать секунд после выстрелов.

— Один мимо, один в цель! — полным счастья голосом сообщил майор Павел Лукич-Звенигородский.

— Заряжай! Поправка на три! — приказал я.

Эх, не хватает буссоля — прибора, чтобы иметь более точную стрельбу. Снаряды уже начинают улетать на приличную дальность. А как стрелять, если даже не видишь, куда? Но ничего, мы же только открываем эру.

— Господин Шабарин, не подскажете, в каком чине вы выбыли из состава русской армии после Венгерского похода? — не без сарказма спрашивал Мориц Борисович Берх.

— Есть поправка на три! — отвечал майор.

— Ротмистром, ваше высокопревосходительство, — отвечал я, не сводя глаз с плавающей мишени. — Закончил ротмистром, буду призван уже полковником, если не генерал-майором.

— Ну да, о том мне известно. И окажите любезность, не читайте нотаций по знанию «Табели о рангах». И между тем, ваша команда майору вызывает у меня вопросы, — заметил главный командир Черноморского флота, военный губернатор Севастополя.

— Бах-бах! — два новых выстрела прервали наш только начавшийся разговор.

Старая лодка, поставленная на якорь в четырех километрах от береговой линии, разлетелась на куски. На одном из недавно отстроенных севастопольских бастионов раздались хлопки. Но это были уже не выстрелы, это собравшиеся офицеры аплодировали удачному выстрелу.

Когда я прибыл в Севастополь, то постарался отменить публичное, пусть только перед офицерским сообществом, испытание новых нарезных пушек с казённым заряжанием и с унитарным снарядом. Хотя показать оружие ряду офицеров всё же хотел. Вот только это такие технологии и такой секрет, сберегать который нужно, как зеницу ока. Тем более, военные и флот откажутся — а те же англичане — раз, и примут на вооружение. Их развитая промышленность сможет освоить технологии.

А производить пушки для себя самого я не могу, и так почти уже банкрот. В каких условиях и муках получилось произвести всего лишь шесть нынче испытываемых пушек! Об этом стоит промолчать. Русская смекалка тут была выше конструкторского гения английских станков. Но не может идти и речи о массовом производстве нарезных казнозарядных артиллерийских орудий береговой артиллерии без оборудования совершенно нового цеха, или завода.

— Что скажете? — в конечном итоге, проигнорировав саркастические вопросы от военного губернатора Севастополя, спрашивал я.

А сам думал и думал о том, что нужны капитальные вложения в строительство. И ведь немало оборудования уже было закуплено — у Англии, ещё в прошлом году. Наши умельцы обещали всё довести до нужной кондиции.

Руки чесались разрезать ленточку на подобном предприятии — пусть, скажем, в следующем году. Найти стены и крышу над головой и станками особого труда не составит. Оборудование уже есть, некоторая часть рабочих также имеется. Необходима самая малость, без которой проект осуществляться никак не может — это гарантии военного заказа. Проще бросить мешок денег в костёр на растопку, чем начинать налаживать производство без военного заказа.

— А что ж тут скажешь? Стреляют вдвое дальше наших больших бомбард, судя по всему, и попадают вдвое чаще. Вы для того пригласили господ офицеров, чтобы я не смог отказаться? — отведя меня в сторонку, чтобы не слышали другие, говорил Мориц Борисович.

— А я, ваше высокое превосходительство, никого не приглашал, кроме вас, — с некоторым недоумением отметил я.

— Из этого следует, что в офицерском собрании кто-то знал о тех испытаниях, которые вы сегодня утром затеяли, — спокойным голосом констатировал Берх.

Я ещё с большим недоумением посмотрел на адмирала.

— И вы так вот ровно об этом говорите? Я был почти уверен, что это вы пригласили офицеров. И был готов уже отменить демонстрацию. Но вы… в следующий раз просто бы не пришли, — я начинал терять самообладание. — И это после такой помощи, что я оказываю городу.

— Да как вы смеете мне дерзить? — худощавый адмирал теперь будто на глазах раздувался от гнева.

На самом деле Мориц Борисович Берх мне не показался человеком, что находился не на своём месте. Он был вполне деятельным губернатором, правда, уж точно не военного времени, а мирного. Ну так сейчас и не война, хотя идет подготовка к ней, пусть и ни шатко ни валко. А вот в вопросах логистики, оборудования инфраструктуры, торговых причалов, строительстве казарм — всё это военный губернатор налаживал с особым тщанием. Его бы поставить ответственным за логистику во время войны в Крыму… Стоп… Так он же и был таковым в иной реальности. Вот и верно. Потому что точно Берху не водить в бой эскадры.

Или я ошибаюсь, и Мориц Борисович — еще тот гад?

— Да кому нужны ваши артиллерийские орудия? Они же продаются золотом по весу! Я знаком со светлейшим князем Воронцовым, лишь поэтому и не гоню вас в шею, — шипел на меня этот деловитый адмирал.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы взять себя в рукии не наговорить глупостей. Первым порывом было вызвать губернатора на дуэль, но это было бы уже слишком. Память об убийстве, как некоторые считают, морского офицера на дуэли от моей руки ещё жива в Севастополе. Мне же нужно резюме соратника, а не противника.

— Значит ли это, что вы отказываетесь и от той помощи, которую я привёз в Севастополь? Как, впрочем, и от этих пушек, которые я вам предоставляю в пользование? — нарочито громко спрашивал я.

Здесь уже стоило бы взять себя в руки губернатору. Он не имел никакого права отказываться от такой помощи. Всё то, что Екатеринославская губерния безвозмездно передаёт Севастополю, Одессе, Николаеву — всё это согласовано на самом верху. Мало того, он должен отчитаться и в том, как благодарил меня. И вечером Севастополь ждет прием у губернатора.

Большие дяди договариваются между собой, я лишь выхожу как исполнитель, конечно же, при этом преследуя собственные цели. Дяди могут и не догадываться, что делают все то, что я бы сделал и без их присутствия как в роли покровителей, так и в роли вредителей.

По сути, все эти стройматериалы, тушёнка, металл, всё, что сейчас предоставляется в города Причерноморья — всё это плата за «договорняк» в Екатеринославской губернии. Клану Чернышёва никто уже не платит чистыми деньгами, а всё это выглядит как помощь его ведомствам, которая оказывается через Фонд Благочиния и Губернский банк. И как в таком случае откажется Берх, когда он сам после протекции того же Чернышёва является военным губернатором Севастополя, и только лишь меньше года?

— Давайте забудем разногласия. Перед нами стоит общая задача — защита Отечества, — сказал Мориц Борисович, и я с удовольствием пожал ему руку.

— И вы не вините меня, — сказал я в ответ.

— Я принимаю помощь и эти замечательные пушки, — провозгласил Мориц Борисович на всеуслышание.

И тут в рядах морских офицеров, которые наблюдали за испытанием новой пушки, я заметил форму английского командора. Я посмотрел на военного губернатора, после вновь в ту сторону, где мелькала английская форма. Нет, не показалось. На испытании перспективного новейшего оружия присутствовал подданный английского короля.

Я был, признаться, не столько удивлён, сколько раздосадован.

О том, что с визитом в Севастополь прибыл военный пароход из Великобритании, я знал. Именно по этой причине и были отложены испытания — на те необходимые два дня, чтобы этот корабль всё-таки отбыл в Керчь. Видимо, не все члены команды покинули закрытый для иностранцев город.

Да, сейчас царит общее воодушевление будущим англо-русским союзом, о котором не говорят только ленивые. Поэтому английские одиночные корабли, которые входят в Чёрное море, принимаются русским командованием, будто родные. С ними устраивают совместные стрельбы, посиделки, ходят к друг другу на корабли с экскурсиями. Братья навеки, ё-моё! Разрабатываются даже совместные планы на случай войны с Османской империей. Вот и выходит, что англичане знают всё о русском флоте — ну или почти все.

И мониторы они видели, просто не знают, что готовится большая партия таких корабликов, которые поступят во флот в тот момент, как Англия объявит о войне России.

Но, чёрт побери, я-то знаю, как именно англичане поступят! И не смотрю на них как на братьев — они для меня шпионы. Вот только никому не докажешь. Продолжи я кричать о том, что англичане нам враги, меня сочли бы сумасбродом —, и, скорее, именно меня выгнали бы из Крыма, чем подумали это сделать с англичанами.

Но здесь, на испытаниях, англичанин! И вот он, смотрит без стеснения…

— Ваше высокопревосходительство, здесь присутствуют иностранцы! — возмутился я.

— Это вы об англичанах? Они наши друзья, скоро мы вместе, плечом к плечу с ними будем принимать последний и решительный бой с Османской империей, — подбоченившись, горделиво приподняв подбородок, изрёк Мориц Борисович Берх.

Я медленно выдохнул. Что бы я ни сказал, всё зря. Англичане теперь не просто услышали разговоры о новом оружии, которые привёз некий вице-губернатор Екатеринославской губернии, они воочию увидели пушки, сами смогли оценить возможности оружия. И хорошо ещё, что испытания проходили в урезанном виде, а документацию я не показывал еще даже губернатору Севастополя.

Видно, так тому и быть. Может, потому англичане и стали обещать русскому императору военно-политический союз — чтобы провести тщательную разведку на местности. Уверен, оно и в первой, так сказать, версии так было, только без моих пушечек. Крым они знали, где высаживаться — определили без проблем. У врага даже было опредлённое понимание того, как поведёт себя русское командование.

Мне, как человеку военному, понятно, что успешные действия в начале войны в Крыму — это залог тщательной разведки и упорной работы английского и французского генеральных штабов. Эти всякого рода путешественники, что на Кавказе, что в Крыму, в Одессе — это не кто иные, как шпионы.

И что мне делать в связи с этим? Я представил, как выслеживаю каждого и методично отстреливаю. Эх! От одной картинки на душе полегчало.

Вечером в доме военного губернатора Севастополя состоялся приём. Как бы мне хотелось, чтобы он был приурочен принятию Черноморским флотом и военными контрактами с Екатеринославской оружейной компанией, которую возглавляет директор Луганского завода Фелькнер. Собрались достопочтенные жители города и флотское руководство, чтобы поблагодарить меня за подарок. Скорее даже, чтобы просто провести время за счет губернатора.

И было за что меня благодарить. На многочисленных подводах, ещё до конца даже и не прибывших в Севастополь, везли более одного миллиона кирпичей, двенадцать тысяч мешков с цементом, брус из морёного дуба, а также листы железа. По общей стоимости Севастополю передавалось строительных материалов и продовольствия на сумму в семьсот пятьдесят тысяч рублей. Деньги, собранные благодаря завышенным ценам на производимую в Екатеринославской губернии продукцию, тратились сейчас неимоверно щедро.

Но я шёл к своей цели. Четыре года я работал для того, чтобы прямо сейчас обеспечивать прибрежные русские города дополнительными материалами. Чтобы, когда русская армия неминуемо проспит высадку интервентов в Крыму и Севастополе, была бы система, которая позволила бы ещё лучше подготовить города, создать в них мощные продовольственные и оружейные запасы. Ведь о победе в грядущей войне думаю сейчас исключительно я!

И обрушившаяся в мой адрес на приёме лесть немного отогревала душу от обиды и накопившейся усталости. Притомился я пробивать стены косного сопротивления!.

— Господин Шабарин, а правда, что это вам принадлежит часть всех заводов, пароходов, что есть в Екатеринославской губернии? Некоторые шепчутся, что вы уже давно миллионщик, — ворковала со мной баронесса Катарина Изенштадт.

— Милая баронесса, не всё о то, о чём говорят люди, можно принимать как чистой воды бриллиант, какой красуется на вашей шее, — уклончиво отвечал я.

Баронесса прилипла ко мне, как банный лист. Когда шла официальная часть приёма, она находилась рядом, но хотя бы в сторонке, и я успел поговорить с другими приглашенными. Но как только я захотел уединиться и немного поразмышлять, отдохнуть от условностей света, Катарина была тут как тут.

Кто она такая на самом деле, я не знал. Их здесь много — незнакомых мне дам и мужчин, блещущих нарядами, статью и дорогими запонками. Не похож был Севастополь на тот город, которому суждено было овеять себя славой обороны в грядущей войне. Слишком много здесь стало светского, и все меньше военного. Недаром, пусть и в иной реальности, когда произошла высадка англо-французского десанта в Крыму, дамы выходили с зонтиками и с шампанским, чтобы посмотреть, насладиться зрелищем, как быстро сбросят в море наглых англов и франков. Можно сказать, смотрели с попкорном — вероятно, предполагая, что уже вечером будут флиртовать с англичанами и французами на балу, вспоминая нелепый инцидент.

— Поздно уже. Не желаете ли вы проводить меня до дома? — спросила баронесса Изенштадт.

Я даже не потрудился скрыть свое удивление и преувеличенно заметно поднял бровь. Так, чтобы было с чем сравнивать… Это как в будущем дама на какой-нибудь красной дорожке вдруг предложила бы уединиться в туалете, не стоит объяснять, для чего именно. То есть… Да нет же, в этом времени просьба проводить в темное время суток — даже и более неприлична, чем предложение разврата в туалете в будущем.

— Пожалуй, что нет, — грубо отказал я.

— Я совсем не пришлась вам по вкусу? — голосом, полным обиды, спросила тогда Катарина.

— Я глубоко женатый человек, милое создание, — я развел руками в жесте сожаления.

Девушка наморщила носик, будто собиралась плакать. Любопытно… Если бы не разговоры о том, как я богат, то мог бы черт знает что подумать. Мало ли… Может, против меня работают шпионы? Подсылают красоток… А тот англичанин, между прочим, был приглашен на прием и даже представлен мне, как командор Ричард Крафт. Он пробовал завести со мной разговор, улыбался так, что я боялся, как бы рот не порвался у наглеца. Но я увильнул от такого общения — и вот тогда-то и предпринял попытку уединиться.

Неприятно, знаете ли, понимать, что присутствие англичан — это что-то немыслимое для меня, но более чем понятно и принято для всех других. Я бы лучше пообщался с вице-адмиралом Павлом Степановичем Нахимовым, которому даже был представлен. Однако легендарный, пусть пока только для меня, Нахимов оказался человеком не общительным, пребывающим в себе. Сложно представить его отдающим команды в бою — таким он казался философом и отшельником. А может быть, Павел Степанович тяготился приемом, или уже накапливал энергию перед скорой победой у Синопа.

Что бы ему подсказать? Наверное, это тот самый случай, когда что-то менять — только портить. Пусть Синоп обойдется без меня — почти. Ведь кроме строительных материалов я привез еще и некоторое количество бомб. Может так случиться, что какая-нибудь из бомб поспособствует еще более великой победе Нахимова. Дай то Бог!

— Что ж… — после долгой паузы, перепробовав на мне разные свои женские штучки, и с некоторым раздражением отбросив и состояние «сейчас заплачу», снова заговорила баронесса. — Мне придется просить помощи у кого-нибудь другого. Только беспокоюсь я лишь за вас. Что же подумают офицеры, когда узнают, что вы меня не проводили?

— Не играйте словами. Не заставляйте грубить в ваш адрес! — еще более жестко отреагировал я.

Девушка смазливая, не без этого. Но и я не парнишка с дымящимися от напряжения штанами. Любовь к Лизе — это ли меня сдерживало? Скорее, я испытывал уважение к своей супруге. Но никого лучше ее я и вправду пока не встретил, и не стремлюсь встречать. Чего размениваться на баронесс, когда дома ожидает царица?

— Вот и сидите тут, в одиночестве! — сказала, будто напугала меня, баронесса. — А! Вы очень хотите побыть один? Так дальше в саду есть беседка. Не бойтесь, я не приду туда к вам, но вид… На море!

— Благодарю вас, я, возможно, воспользуюсь вашим советом, — быстро солгал я.

Как же, не придёт — для того и советует, чтоб подкараулить и вцепиться тонкими пальчиками. А свет — дело тонкое.

На самом деле, я уже собирался вовсе уходить с приема, который превращался в множественные кружки по интересам, когда образовались более десяти компашек, нашедших свои темы для разговоров и тостов. Между прочим, пили французское. Быть в Крыму, когда уже здесь хватает Воронцовских виноградников, а при этом пить вино потенциального врага! Это же с англичанами у нас дружба, а с французами уже началось напряжение. Уже поднимается проблема, связанная с ключами от храмов на Святой Земле.

— Ваше высокопревосходительство, прошу простить меня, но намерен откланяться. Если вы не будете против, то я навещу вас завтра, после полудня, нужно подписать еще некоторые документы по приемке вами помощи, — сказал я военному губернатору Берху.

Нужно было попрощаться, а я ничего не хотел делать «по-английски», даже если это означало просто уйти. Мы, русские, не сбегаем, мы прощаемся и закрываем все вопросы еще перед тем, как отбыть.

— Да, конечно, Алексей Петрович, — поспешно сказал Мориц Борисович Берх, вероятно, стремившийся вернуться в компанию, из которой я его выдернул.

— Мсье Шабарин, вы словно меня избегаете, — все с той же улыбкой ко мне подошел англичанин, говорящий на французском. — Уже покидаете чудный прием?

Нет, он здесь точно неспроста. Так настойчиво пробовать завязать со мной отношения могут лишь те, кто получил четкий приказ это сделать.

— Нет, не избегаю. Я действительно слишком занят для светских дел, а иных у нас с вами нет и не будет. А что до того, кого я избегаю… — я усмехнулся, или даже показал оскал. — Я приду к вам. Не сейчас, через год, наверное. Будем ли мы тогда приятелями? Как знать.

Я говорил и пристально смотрел на реакцию англичанина. Но тщетно. Он либо не знает о намерениях своего командования вступить в войну с Россией, либо обладает непревзойдёнными актерскими способностями, мастерски скрывая свое удивление. Так что скрытые угрозы не вызвали теперь никакой реакции у моего настойчивого собеседника.

Насчет же встречи с англичанином… Я бы встретился с ним раньше. Может, и завтра. Нужно все же вдумчиво поговорить с командором. Однако нельзя просто взять и выкрасть англичанина. А вот если он поедет куда-нибудь, например, в Керчь через Феодосию и другие города и деревни на южном побережье Таврии… вот тогда и принять голубчика и крылышки ощипать.

Верно. Будет задача для Тараса.

— Уезжаем? — спросил меня Мирон, бывший и за извозчика, и за командира моих телохранителей.

— Да! — сказал я и вольготно расположился в открытой коляске.

Экипаж двинулся. Следом ехали еще четыре моих бойца на однотипной коляске, изготовленной на фабрике в Александровске, в будущем этот город будут называть Запорожьем. Между прочим, в Александровске также немало сделано для войны.

Легкий солоноватый ветерок приносил бодрящую прохладу с моря. Настроение было уже неплохое, в принципе, я пришел к выводу, что и флотские, и армия ещё распробуют орудия, что я презентовал. А когда получится бездымный порох, так и вовсе оружие станет фантастическим.

Летящую навстречу открытую коляску я заметил сразу же, как только она вынырнула из-за поворота.

— Приготовиться! Атака! — кричал я, понимая, что поздней ночью на малолюдной даже и днем дороге не может быть таких случайностей.

— Бах! Бах! Бах! — первыми открыли стрельбу наши оппоненты.

Мирон, быстро встав в полный рост, теперь заваливается на меня. Дурак! Прикрыл своим телом, но я же нагнулся! Между тем стрельба продолжалась, и против нас работали револьверами.

Глава 4

— Живьём брать! — кричу я, выцеливая одного из нападавших.

Успеваю рассмотреть, что в коляске, выехавшей нам навстречу, расположились четверо. Как минимум, численный перевес должен был быть на нашей стороне. Впрочем, Мирон уже лежал неподалёку и хрипел. Он явно не боец. Не потерять бы достойного парня!

— Бах! — стреляю я.

Один из нападающих заваливается, и я сразу же меняю позицию, удаляюсь чуть в сторону от кареты, в направлении своей группы поддержки.

— Их четверо, у них минус один трехсотым. Смотреть на три часа, — сообщил я бойцам и поспешил дополнить: — Мирон — триста тоже, тяжёлый. Первый, третий: работайте, четвёртый — к Мирону оказать первую помощь. Второй у меня на прикрытии.

Вскорости стало ясно, что напавшие на нас здраво оценили обстановку и поняли, что свой шанс выскочить неожиданно и с первых выстрелов убить меня они не использовали. Из-за случившегося затора и раненой мной одним из выстрелов лошади, запряжённой во вражескую коляску, уйти быстро у нападавших не получалось. Только если на своих двоих.

— Первый, третий, четвёртый — взять живыми или подранками. Выявить у них вожака. Он мне нужен. Второму обеспечить первую помощь Мирону, — откорректировал я свой приказ.

Вот так часто случается, что охотник превращается в дичь. Убить меня не получилось, несомненно именно это было целью засады. И теперь у нападавших нет шансов уйти. Я знаю, на что способны мои бойцы. Мне удалось вырастить за четыре года из подростков-казачков матёрых волков, с уникальной по нынешним временам физической и боевой подготовкой. Некоторые из них были не хуже, как бы не лучше меня самого. Они и десять километров пробегут в усиленном темпе, а я сомневаюсь, что нападавшие способны на такое.

— Я к коляске! — когда большая часть бойцов отправилась в погоню, сообщил я.

Нужно было осмотреть вражеское средство передвижения, может, чьих это дело рук — точно ли англичанина.

— Бах! Бах! — метрах в трехстах послышались выстрелы.

Я мог отличить звук выстрелов револьверов нашей выделки от тех, которыми пользовались нападавшие. Стреляли теперь мои бойцы. Уверен, что они уже кого-то «заминусили». Прорву патронов спалили мы на учениях, особенно я не жалел боеприпасов при подготовке своих ближних бойцов. Так что навыки у телохранителей были на высоте.

В это время, осторожно, высматривая — может быть, где-то притаился ещё один нападающий — я подходил к чужой коляске. Если бы у меня стояла задача организовать засаду на самого же себя, то обязательно были бы поставлены ещё двое где-нибудь в зарослях ближайших холмов. Пока мои подручные заняты погоней, меня можно было бы подловить на беспечности.

Но вся эта атака казалась мне теперь каким-то поспешным актом безумия. Нападавшие, вероятно, даже не ожидали, что мои бойцы будут вооружены сразу двумя револьверами. Так много ставили на первый выстрел? Может быть. Однако они не учли ещё одного — преданности и верности моих людей. Мирон ведь прикрыл меня своим телом.

Обследование брошенной коляски особых результатов не принесло. Было бы глупо надеяться на то, что там я найду документы или английскую форму. Разве что добротный нож валялся в коляске и пачка ассигнаций. Жаль, что не фунты. Эх, были бы у меня самого фунты стерлингов, подложил бы сюда. Повертелся бы тогда этот джентльмен!

Прошло минут пять, и только тогда я услышал приближающиеся шаги. Наверняка, пожаловали правоохранители. Эту роль в Севастополе выполняли сами же моряки Черноморского флота.

Одновременно с подходом патруля на одном из холмов я увидел своего человека, кивнул ему. Уже горели две керосиновых лампы, один факел. Мой боец также освещал своё лицо небольшим факелом. Так что я смог разглядеть, что именно спрашивает отправленный в погоню телохранитель, а он должен был увидеть мой разрешающий кивок. Возможно, и не стоило показывать патрулю мои методы работы. Но… часто виновные назначаются в первые же минуты после произошедшего инцидента. Казалось бы, а как ещё это трактовать, как не попытку покушения на меня? Но я уже всякое видал, могут и меня нарушителем объявить.

— Мичман Колосовский! — представился мне командир патруля.

— Статский советник Шабарин, — представился я в ответ.

— Господин Шабарин, не сочтите за труд, поведайте, что здесь происходит, — вежливым, но настойчивым тоном сказал мичман.

Я рассказал всё, не утаивая никаких подробностей. Поспешил также рассказать о том, что за нападавшими была отправлена погоня. Мои бойцы уже волокли двоих бандитов, а третий, наверное, лежит за холмом. Мичман Колосовский, заметив появление вооружённой группы лиц, растерялся и начал явно нервничать. Так что ему нужно было срочно дать информацию, что беспокоиться не о чем, это мои люди сработали.

— Что сказали? — спросил я у своих бойцов, когда они приволокли и уронили к моим ногам двух изрядно побитых мужиков.

Казачки замялись, и я нахмурился. Что такое? Обычно бойцы выполняют мои приказы беспрекословно.

— Говори, как есть! — потребовал я, недоумевая, почему казаки не докладывают.

— Они имели дело с каким-то флотским офицером. Были наняты ещё более двух недель тому назад. Сами не местные, прибыли из Одессы. Ждали вас, командир, — доложил один из бойцов.

— Поклёп! — ожидаемо отреагировал мичман. — Ни один офицер не может участвовать в столь гнусном деле.

Я пнул одного из лежащих нападавших ногой в ребро, и болезненно.

— Не смейте! — отреагировал на моё действие мичман.

— Не мешайте! — грубо отшил я молодого офицера, после ещё раз пнул лежащего и задал вопрос: — Молодая девица баронесса Изенштадт должна была меня вывести на вас?

Ужимки баронессы то и дело вспоминались мне, едва закончилась перестрелка и началась погоня за нападавшими. Что же? Деньги мои нужны были ей? Быть такого не может, чтобы в высшем обществе находилась именно проститутка. А вот допустить на приём к военному губернатору девицу, целью которой было бы вывести меня на убийц, задержать, указать — это вполне возможно, если о том никто не знает. Вот о проститутке знали бы.

— Да, она, — тоном обречённого человека отвечал нападавший.

Я даже улыбнулся. Потешил самолюбие — и будет. Уж было подумал, что столь привлекателен и интересен для разного рода девиц, раз меня так настойчиво звали то уединиться подальше от дома губернатора, то пройтись по тёмным улицам Севастополя. Катарина должна была вывести меня на засаду. В преувеличенно пылких объятьях баронессы меня бы и убили. И позор, и смерть. Лучшего удара по мне, а через меня и по всем моим начинаниям, и придумать сложно.

— Мичман Колосовский, я прошу вас вместе со мной отправиться к дому баронессы Изенштадт, дабы допросить девицу и арестовать её, — решительно сказал я.

Мичман находился в растерянных чувствах. Согласен, что ситуация нетипичная. Никто или почти никто в Российской империи не борется со шпионами. Да, в Третьем Отделении есть люди, ответственные за контрразведку, но что могут сделать полтора десятка человек, тем более, когда вероятный враг такие ходы? Так нынче никто ещё не делает.

— Богдан, отправляйся в расположение полка и поднимай его по тревоге, но — чтобы без лишнего шума. Контроль дорог — вот задача. Ищем английского флотского офицера, — так, чтобы не слышал мичман, приказал я одному из своих бойцов.

* * *

Севастополь в это время, которое я уже привык считать своим — город некрупный, по большей части состоящий из казарм, ремесленных мастерских, складов, в меньшей степени — из жилых домов для обывателей. Кроме того, не редкостью в Севастополе были добротные дома, в которых никто почти весь год и не жил. Такой в городе был и у моего тестя, Алексея Михайловича Алексеева. Именно в нём я и остановился. И я знал почти всех соседей.

Так что оставался лишь один небольшой квартал, где могла бы проживать баронесса. К моему удивлению, мичман знал, где поселилась прекрасная незнакомка. Я поднял бровь, и он смутился — что ж, ясно. Пытливый ум и жажда романтических отношений часто подталкивают таких вот молодых офицеров знать всё о девушках, которые прибывают в Севастополь. Мне даже рассказали, что баронесса прибыла с неким своим дядюшкой. Не удивлюсь, что этот дядюшка — также шпион английской разведки и вовсе никакой не дядюшка. Вероятнее всего, и Катарина — не баронесса, скорее, и имя у неё другое.

Дверь в дом, который арендовал барон Изенштадт, была распахнута.

— Мы опоздали, — тут же с досадой предположил я.

Так и было. Баронесса, как и её дядюшка, лежали в крови с перерезанными глотками.

Пришлось отвлечься, уж больно громко стал проявлять свои чувства мичман. Он вскрикнул и отбежал, но далеко не успел — его рвало от увиденного. Явно парень ещё пороху не понюхал.

Погоня, куда я отправил двоих своих бойцов в надежде, что они прочтут следы и смогут выйти на убийц девицы, ни к чему не привела. Оставалось лишь надеяться на то, что шпион Тарас сумеет быстро сориентироваться и послать разъезды на две главные дороги, ведущие из Севастополя.

— Мичман, вы в порядке? — спросил я.

— Простите, мне очень стыдно, — отвечал мичман с позеленевшим лицом.

— Предлагаю вам постыдиться позже. Нынче же сопровождайте меня к военному губернатору Морицу Борисовичу Берху, — решительно сказал я и направился на выход.

Мне было что сказать губернатору. Теперь можно высказаться. На меня совершено нападение. Кто это организовал? Да тот, что сбежал. И это будет английский командор, тут к бабке не ходи, верное дело. Вот пусть Берх и объяснит, что происходит в вверенном ему городе.

* * *

Его императорское Величество Николай Павлович был вне себя от гнева. Нет, он не уподоблялся своему отцу, не топал ногами, не кричал и не бил своих подданных. Но этот острый взгляд, который мало кто мог выдержать, не сменялся уже целый день.

— Александр Сергеевич, вам предстоит срочно отбыть в Константинополь и указать султану, что Российская империя подобного унижения терпеть не будет! — негромко, но при этом жёстко говорил государь.

— Ваша Воля будет исполнена, Ваше Императорское Величество! — отвечал стоявший перед государем Александр Сергеевич Меншиков. — Я заставлю султана изменить своё решение!

Разговор проходил в рабочем кабинете русского императора. Присутствовали самые доверенные лица: князь Воронцов, граф Чернышёв, министр иностранных дел Нессельроде. На заседании государственного совета уже был обсужден вопрос о том, что османский султан приказал передать католикам ключи от ряда христианских святынь в Иерусалиме, и что на этот выпад России нужно отвечать.

Такого демарша от турок никто не ожидал. Понятно было, что тут торчат лопоухие уши французского императора, или узурпатора, Луи Наполеона. Всем было понятно, почему Франция начинают подобные действия. Это не что иное, как месть Луи Наполеона лично русскому государю. Николай Павлович называл французского правителя «мон ами», что по-французски означает «мой друг». А должно было, по убеждению французского узурпатора, от русского императора звучать приветствие «мой брат», «мон фрер».

Николай Павлович не мог переступить через себя и назвать Луи Наполеона равным себе. Да и как это сделать? Именно русский император является гарантом существования европейских монархий. Более последовательного борца с революциями, чем Николай Павлович, нет в Европе. Потому не мог он назвать Наполеона равным себе, и не только из-за собственного самолюбия. Последствия подобного признания могли быть весьма ощутимы и на международной арене, и внутри Российского государства. Как же… Одного Наполеона победили, а нынче кланяться жалкой копии прошлого узурпатора-императора? И вот она, месть… Пока — мелочная, но как знать, что будет дальше.

— Ваше Величество, если турки будут угрожать нам войной? Я могу пообещать им войну? — уточнял чрезвычайный посол русского императора в Османской империи.

— Более того, Александр Сергеевич, мы готовы к этой войне. Остались только формальности, чтобы это утвердить. Ещё не одно поколение австрийцев должно быть нам благодарно, пруссаки слабы, да и не имеют они серьёзных интересов в балканском вопросе. Англия с нами, и англичане никогда не станут водить дружбу с Францией, — император говорил, будто убеждал сам себя.

Ведь всё складывается как нельзя лучше, чтобы окончательно решить вопрос с Османской империей. Не лишённый гордыни, император Николай Павлович хотел в памяти потомков оставить своё правление, как пример деяния столь великого, что можно было бы сравнивать со временем Петра I. А для этого нужно окончательно обезопасить пределы Русского государства и уничтожить злейшего давнего врага — Османскую империю.

Встреча в узком кругу была нужна прежде всего для того, чтобы дать последние наставления русскому посольству, отправляемому в Константинополь уже послезавтра. И у Меншикова были разработаны хитрые и унизительные для султана шаги. Россия не боялась войны, но турки, идущие на все унижения, чтобы только не воевать — тот исход, что тоже вполне устраивал русского государя.

— С посольством волю свою явил, — подвел итоги первому вопросу император. — Что у нас с подготовкой к войне? Все ли из вас хорошо изучили ту записку, что прислал Иван Фёдорович Паскевич?

Светлейший князь Иван Фёдорович Паскевич использовал ту записку, что ему предоставил молодой, заносчивый, да просто несносный ротмистр Шабарин. Сперва эти бумаги служили для увеселения, и не только генерал-фельдмаршала Паскевича, но и многих генералов, которые имели честь присутствовать на обедах у князя. Князь зачитывал им вслух те фантазии, что были изложены в записке.

Но вот через год приходят сведения, что французы и англичане существенным образом реформируют свою артиллерию. Что же это? Происходит ровным счётом то, что было написано в бумагах от Шабарина, ранее казавшихся смешными. Вот французы и англичане переводят чуть ли не половину своей армии на новейшие образцы штуцеров… Казалось, что штуцеры — медленное заряжание… Но у них появились новые пули, и это препятствие устранено.

Так что, когда от генерал-фельдмаршала лично государь требовал анализа предстоящей войны, будь такое, что она вправду случится, вольно или невольно, но Паскевич опирался в своих выкладках на записку, полученную от Шабарина. Там было уже осмыслено то, что сложно понять, если привык к войнам совсем иного формата и с другим оружием.

— Штуцеры… Кто бы мог подумать, что новая пуля перевернет военное дело. Того и гляди, скоро пушки будут нарезными и казнозарядными, — эмоционально высказывался император после зачитывания вслух основных положений аналитической записки от светлейшего князя Паскевича, ныне пребывавшего в своем имении в Гомеле.

— Александр Иванович, я велел вам подготовить выводы по готовности к войне южных губерний. Есть ли больницы, дороги, продовольствие, кони… Впрочем, сами должны понимать. Так вы готовы? — спрашивал государь.

— Так точно, ваше императорское величество, — сказал Чернышёв, раскрыл свою папку и начал доклад.

Председатель Государственного Совета подготовился честно, используя даже те материалы, которые графу Чернышёву предоставил Воронцов. И без помощи Михаила Семеновича Воронцова просто было бы невозможно подготовиться. Никто так хорошо не знает Кавказа, как Воронцов, как, впрочем, и Причерноморья.

— Лучше всего к вероятной войне готова Екатеринославская губерния… — говорил Чернышёв и невольно кривился при упоминании губернии, влиять на которую он не имел до сих пор практически никаких возможностей.

— Как так вышло, что Екатеринославская губерния подготовилась лучше? — спрашивал император. — Мы же, сколько я помню — а память мне не изменяет — выделяли больше денег Одессе, Николаеву и другим побережным городам и губерниям.

— Дозволите, Ваше Величество, я дополню? — спросил Воронцов, почувствовавший, что наступил очень удачный момент, чтобы щелкнуть по носу Чернышёва.

Одно дело — подготовить доклад, тут нельзя устраивать интриги, другое же показать императору, кто именно в курсе происходящего на Юге России.

Император позволил. И Воронцов начал…

— У меня есть бумаги, свидетельствующие о том, что в Екатеринославской губернии нынче готовы наборы провианта на более чем сто тысяч дневных норм на солдата и офицера. В Екатеринославе есть две новых больницы, которые в кратчайшее время могут стать военными госпиталями. Достроена больница в Александровске. Построена удобная дорога от Екатеринослава до Севастополя с временными деревянными мостами через Днепр, но с прочными сваями… — светлейший князь Михаил Семенович Воронцов блистал, даже боли в ногах казались несущественными. — Шесть тысяч бельгийских штуцеров…

— Как? — раздался крик, — Почему я не знаю о наличии такого оружия?

Это взбеленился граф Александр Иванович Чернышёв.

— Прошу простить меня, что сообщаю сие лишь сейчас. Но только перед заседанием пришли вести. Эта партия оружия была куплена с моей помощью человеком, которому я доверяю и который стал готовиться к войне раньше, чем она стала возможной, — усмехнулся Воронцов.

Светлейший князь не был бессребреником. Он собирался присвоить себе толику славы провидца, а тем самым отнять некоторое количество славы у Алексея Петровича Шабарина. Воронцов не участвовал в операции по закупке бельгийских штуцеров на деньги Шабарина. Он просто не мешал, что порой является лучшей помощью. Более того, Шабарин обращался к людям, так или иначе связанным с князем, в том числе и за границей. Так что Михаил Семенович решил, что имеет право говорить о своем участии.

— И кто же в нашем Отечестве новый Авель, что смог предсказывать войны? — усмехнулся государь [Авель — монах-предсказатель начала XIX века]. — И если это оружие каким-то нелепым и непонятным для меня образом оказалось в руках кого-то, то как нам его забрать? Просто отнять?

— Алексей Петрович Шабарин, вице-губернатор Екатеринославской губернии, не без моего участия смог выкупить у бельгийцев оружие еще до того, как поступил государственный русский заказ на штуцера в Бельгию. Еще нарезное оружие производится в Луганске, и частью его закупали частные лица. Нынче же Шабарин через Фонд Благочиния занимается выкупом оружия у ваших верноподданных, — сообщал Воронцов.

— Шабарин… — его императорское величество задумался. — Шабарин, вы сказали. Я уже слышал это имя… Не он ли цементные заводы поставил, используя и ваши деньги, светлейший князь? Тушеное мясо… Да, я вспомнил его. Деятельный юноша, выходит.

Император грозно, в своей манере, посмотрел на Чернышёва.

— Почему я так мало знаю о человеке, который столь печется о России? Когда пришло письмо от графа Бобринского, где он просил за Шабарина, вы же мне сказали, что вьюнош недостоин моего внимания! — Александр Иванович Чернышёв непроизвольно вжимал голову в плечи, забывая даже и о том, чтобы вид держать статный и лихой.

Мало кто мог бы выдержать взгляд государя.

— А еще это он пленил венгерского генерала и убил двух польских, — проявил свою осведомленность Александр Сергеевич Меншиков.

— Экий пострел! — усмехнулся Николай Павлович. — Вызовите ко мне его. Нужно же награждать таких сынов Отечества, ну и показывать всем подданным, что мое благоволение можно заслужить делами на пользу Отечеству. Так он сам отдаст нам ружья, чтобы быть обласканным. У нас же денег мало?

Министра финансов Российской империи Петра Федоровича Брока не было на этом совещании. Но все присутствующие, даже и далекие от вопросов государственных финансов, прекрасно понимали ситуацию. В армию, даже в преддверии войны, а в том, что она будет, нынче уже никто не сомневался, всё равно не приходит достаточное количество денег. Взяв внешний кредит, в том числе и у Англии, удалось временно стабилизировать процесс обесценивания рубля, но ситуация была плачевной. Так что даже закупка дополнительных шести-семи тысяч бельгийских винтовок — и то проблема, ибо армия все закрома уж выгребла для подготовки к войне.

— Как — охотничье оружие? Нарезные новейшие штуцера были привезены в Россию охотничьими ружьями? — император осмотрел всех присутствующих. — А что, так можно?

— Никакого закона нарушено не было, ваше величество, — поспешил заверить государя князь Воронцов.

Император покачал головой.

— Светлая память Михаилу Михайловичу Сперанскому, много законов описал. Он бы разобрался. Но я бранить не стану, напротив… У моих подданных могут быть нарезные ружья, нужно придумать, как это сделать, чтобы их передали армии. Все читали подробно записку Паскевича? — говорил император, несколько повеселев.

Конечно, все прочитали, а основные моменты сам же государь только что озвучил. Чернышёв уже публично выступил против мнения генерал-фельдмаршала Паскевича, который утверждал, что новое европейское оружие бьет русское. Для Александра Ивановича Чернышёва все равно сабля и верный конь являются главным оружием и силой, что переломит хребет любой армии Европы. Так что шла кулуарная борьба за право определять перспективы развития русской армии.

— Я жду Шабарина к себе. Сообщите ему! Ну и намекните ему, что передача в армию всего оружия, что у него есть, будет оценена мной, — император посмотрел на Меншикова. — Ну а вам, князь, сил, терпения и воли. Вы представляете великую державу и оберегаете мою честь. Так что спуска туркам не давать — даже в Константинополе!

Сказав это, император стал завершать встречу, удивляясь тому, почему еще раньше не вызвал к себе вице-губернатора Екатеринославской губернии Шабарина. Ведь Николай Павлович должен был лично подписывать назначение Шабарина, а потом было письмо от графа Бобринского, упоминания от Паскевича…

И вправду, чудно выходило.

Глава 5

Севастополь, мирный приморский городок, был теперь словно встревоженный улей. История о стрельбе в городе, о двух убитых нападавших, а также страшном убийстве милой баронессы и её дядюшки прямо в доме волновала всех. Обсудить было больше и нечего, так что даже кумушки, недавно рассорившиеся, как казалось, на всю жизнь, спешили помириться и обсудить в разговоре последние новости. Даже забавно! Настроение было не самым плохим, поэтому можно было даже что-то очень серьёзное облечь в скорлупу юмора.

Мирон был ранен, но жить должен, в сознании. Обвинений в мою сторону не последовало. Да и как обвинять меня, потерпевшего? Если бы не тот прием в доме губернатора, когда мне пели дифирамбы, так еще, вполне может быть, и промариновали бы. Но так…

Мой визит к губернатору Морицу Борисовичу Берху, на котором я сам так настаивал, оказался лишь тратой времени, столь драгоценного при скоротечности развития событий. Берх был совершеннейше растерян. Все доводы в пользу того, что сбежавший англичанин — и есть убийца баронессы и организатор покушения, сталкивались с непробиваемой стеной неприятия. Военный губернатор Севастополя не хотел быть тем, что станет раскалывать нынче кажущийся нерушимым военно-политический союз Англии и России. Светлая память его предшественнику, губернатору адмиралу Лазареву, тот-то был с железными яйцами.

— И каких действий вы ждёте от меня? — чаще всего в нашем разговоре с губернатором звучал именно этот вопрос.

Складывалось впечатление, что старшим в чинах и званиях являюсь именно я, а не адмирал. Да-а-а. И всё же правильно, что в иной реальности его отстранили от военных дел. Этот человек никак не подходит для войны, даже хуже, чем Меншиков или Паскевич с Дубичем. Он теряется при любой неожиданности. Если что-то, так сказать, не по учебнику — адмирал зависает, как старый компьютер, не тянет новую программу. А ведь чем ближе война, тем чаще будут случаться самые разные чрезвычайности. Англичане научились, приняли на вооружение новые методы и тактики ведения тайной войны. Так что я не удивлюсь, если в Севастополе уже действует законспирированная диверсионная группа, задача которой — взорвать в Севастополе склады с оружием и боеприпасами.

Если взглянуть на историю покинутого мной мира, то станет понятным, что Севастополь не был готов к обороне. В том числе ощущалась и острая нехватка хоть каких-нибудь боеприпасов. И в этом свете играет совершенно иными красками решение затопить Черноморский флот и использовать вооружение и боеприпасы кораблей для обороны Севастополя. Может быть, Нахимов и перестал сопротивляться такому унизительному решению именно потому, что понял: если флот не отдаст всю свою артиллерию и боеприпасы, а матросов не пошлёт в оборону, то флоту будет просто некуда возвращаться. Севастополь пал бы в самое ближайшее время.

Так что я покинул губернатора, к вящей радости самого адмирала Берха, ни с чем. Но и то хлеб. Лучше уйти «в ноль», чем получить минус. Оставалось только ждать, когда прибудут сведения от моего полка, обложившего все дороги из Севастополя, правда, проверяли они только подозрительных. И за такое самоуправство я, конечно, также должен был получить нагоняй от деятельного военного губернатора. Был бы только Берх деятельным.

— Доклад! — нетерпеливо потребовал я от Тараса, когда он прибыл, уже к вечеру, с информацией о результатах поисков.

— Есть! — не по-уставному, горделиво, словно Цезарь, вернувшийся с победоносных Галльских войн, сообщил Тарас.

— Где он? — спросил я.

— Подранили малость, на месте оставили, — докладывал Тарас.

Я, было дело, хотел сделать выволочку своему заместителю. Как можно считать, что работа сделана на «отлично», вести себя вот так раскованно, как победитель, если нужный объект ранен? Однако, уже за самоваром с бутербродами и калачами, Тарас подробно рассказал, как всё произошло.

Англичанин отходил не один. У него был полноценный отряд из трёх десятков бойцов. Причём, как отметил многоопытный Тарас, все, включая и самого англичанина, были отличными всадниками, что ставило под вопрос их принадлежность к флоту. А ещё все они были с новейшими английскими штуцерами и пулями к ним, каждый вооружён двумя револьверами-кольтами. Так что такой отряд взять слёту сложно даже полноценной роте солдат. Задача же состояла в том, чтобы не потерять в ходе операции ни одного своего бойца.

И вот один из заслонов моего полка был вынужден начать игру «в кошки-мышки», чтобы, с одной стороны, не дать вражине уйти, а с другой — не вступить в прямое противостояние, так как заслон состоял из дюжины бойцов моего полка.

Тарас не спешил действовать. Он с большей частью бойцов заложил большой круг, в центре которого и оказался зажат диверсионный английский отряд. А потом этот круг начал сужаться. В итоге большую часть англичан они перестреляли с расстояния. Выучка моих бойцов в снайперской стрельбе не только не уступала навыкам английских стрелков — мои были лучше. И дело даже не в преимуществе оптических прицелов, хотя и они сыграли свою роль.

— Вот и англичанин тот — пырнул, сволота, сам себя ножом. Подоспели, оказали помощь. Но решили, что он при перевозке может или убить себя, или как ещё израниться.

Вот оно что! Что ж, примем к сведению.

— Операцию после обязательно разберём. С тебя — подробный отчёт, что делал, чем руководствовался, почему совершил то или иное действие, — сказал я, прожевывая бутерброд с вяленым мясом.

Позавтракав, я не сразу направился за двадцать вёрст от Севастополя в сторону Феодосии, где и был принят английский отряд. Тарас привёз карты, и очень любопытные карты, изъятые у англичан. На них были отмечены, даже с комментариями, возможные места десантирования больших подразделений войск. Причём даже глубины в прибрежных водах, и те были поставлены с удивительной аккуратностью — если они, конечно, соответствовали действительности. Откуда такие сведения? Ведь это не похоже на предположения. Не значит ли это, что в Севастополе всё-таки есть какой-то русский офицер, который решил работать на англичан? Может быть, какого-нибудь англофила-простачка используют в тёмную. Русский офицер может любить Англию до определенной степени, пока не поймет, что англичане спрашивают о глубинах не потому, что хотят свой флот привести на помощь России.

Если эти карты — не доказательство того, что Англия проводит тайную войну против России, то что тогда вообще может доказывать враждебность англичан?

И я не собирался вновь идти к губернатору — там я уже был и толку не нашёл. Я намеревался отправиться к Нахимову. Да, это неправильно, даже некрасиво. По сути, я игнорирую военного губернатора и адмирала Морица Борисовича Берха, обращаясь к всего лишь вице-адмиралу. Ну вот было у меня чёткое убеждение, что Нахимов меня поймёт. А не поймёт — так и чёрт с ним. Может быть, те карты, которые я ему оставлю, всё равно сыграют какую-то свою роль в будущем противостоянии. Ведь если за год до событий знать, где именно могут высадиться французы с англичанами, то можно их скинуть в море — и дело с концом.

Павел Степанович нынче был на одной из пристаней Севастополя. Видимо, он не поддался всеобщей истерии и информационному бунту, продолжал заниматься своей рутинной работой. Правильно ли это? Наверное, стоило бы несколько усилить охрану военно-морских объектов. Но это не в укор Нахимову, это такое отношение к безопасности в армии и флоте. Просто ещё не началась масштабная тайная война, не пуганные.

— Господин Шабарин, мне доложили, что вы меня ищете. Признаться, не имею в запасе много времени. Так что не могли бы вы кратко изложить то, зачем вы тратите собственное драгоценное время, — Нахимов встречал меня холодно.

Ну, да я и не рассчитывал на то, что он заключит меня в объятия и предложит выпить за знакомство.

— Ваше превосходительство, взгляните на это! — я отзеркалил суровый решительный тон Нахимова и сразу протянул ему карты англичан.

Мы оба стояли, что уже говорило о не особо приветливом тоне нашей встречи. Меня это, впрочем, не уязвляло, и я говорил спокойно. По мне, пусть Нахимов и не станет мне ни другом, ни приятелем, но, если я не ошибся, и он человек деятельный, то можно сотрудничать плодотворно и без дружеских атрибутов.

— Откуда это у вас? И что вы мне хотите этим сказать? Господин Шабарин, я человек прямой, ценю своё время, полагаю и вас человеком занятым. Я знаю о покушении на вашу жизнь, весь город и флот уже об этом знает, до такой, причём, степени, что и невозможно заставить работать никого, все обсуждают. Между тем… — сказал Павел Степанович Нахимов, почти не отрывая глаз с карт.

— Попытку моего убийства организовал английский шпион. Я уже давно знаю, что становлюсь костью в горле у англичан. А ещё они испугались тех пушек, что я предоставил для испытаний. Так что убить меня у англичан причин было более чем достаточно. Кроме того, я спугнул английского шпиона, проявляя к нему недоверие и даже намекая на то, что он и есть — недруг России, злейший враг, из тех, которые улыбаются в лицо, а в это время перезаряжают пистолет, — сказал я, наблюдая за реакцией Нахимова.

Нет, он не был сильно впечатлён моей речью. Может, подумал, что я по дворянской привычке, для красного словца преувеличил? Ведь он ещё не знает меня — не может быть уверенным, что слов на ветер я не бросаю. Ну, чай, не барышня, чтобы я его впечатлял. Информация вице-адмиралу была доведена, карты переданы, хотя я с удовольствием сохранил бы их у себя. Только что и успел переписать себе места наиболее вероятных десантных операций.

— Честь имею! — сказал тогда я и щёлкнул каблуками.

— Благодарю вас, господин Шабарин. Я найду возможность сообщить вам свое мнение после, когда оно у меня полностью сложится, — сказал Нахимов.

Пусть пишет письма мелким почерком. Я не временно покидал Севастополь, я собирался уезжать из города. Так что, собрав все свои немудрёные пожитки, пригласив управляющую домом Алексеева в Севастополе к себе на работу, я отправился в сторону Феодосии.

Я и без того, чтобы ехать к пленным англичанам, хотел лично проанализировать логистику в Крыму, чтобы согласовать через месяц или два благоустройство некоторых дорог. Правда, делать это уже только за свой счёт я это просто не мог, если говорить об этаких масштабах, то я нынче выскребаю из кармана последние ассигнации. Но то, что с логистикой на полуострове нужно что-то срочно решать и срочно, для меня стало фактом, как только я выехал за десять вёрст от Севастополя в сторону Феодосии. Всё-таки нужно мне самому организовать хотя бы несколько бригад, обученных быстро растаскивать завалы из камней, и снабдить их хоть какими-то примитивными механизмами, заимствованными со стройки высотных зданий.

Мирон был ранен и всё ещё не оправился, но доктор обещал, что его жизни уже ничего не угрожает, если только не начнётся Антонов огонь. Так что оставлять своего спасителя в Севастополе я не стал. Да и сам казак слёзно просился ехать вместе со мной. И уже через четыре часа, когда солнце уступило место на небосклоне свои права луне, мы прибыли на место.

Можно сколько угодно ругать французский язык, но он очень удобен для общения. На английском я бы со шпионом поговорить не мог.

— Кто вы? — задал я первый вопрос, как только увидел лежащего перебинтованным англичанина.

— Верноподданный его величества короля Великобритании, — с болезненной ухмылкой отвечал мне англичанин.

— Почему враг нашего отечества до сих пор не готов отвечать на мои вопросы? — бросил я за спину, где стоял Тарас.

— Вы что, собираетесь меня пытать? Это же дикость! — подняв брови и, кажется, ещё немного побледнев, сказал англичанин.

Впрочем, бледность у него от раны, и тут не разберёшь.

— Виноват, исправлюсь, — не обращая внимание на возмущение шпиона, сказал Тарас.

— А вы, как я посмотрю, очень неплохо знаете русский язык. Что же, мне проще спрашивать своего врага на родном языке, чем использовать вражеский. Ведь не только Англия хочет повоевать с Россией, но и Франция, — отреагировал я на выпад шпиона. — Что же до дикости, то я считаю именно англичан варварами и дикарями, но прежде всего — лжецами. Это вы собираетесь обмануть моего государя и моё Отечество и начать войну против нас.

— Вы сошли с ума! Вы будете пытать? Нет, это невозможно! — усмехнулся англичанин.

Ох уж эта вера в то, что русский будет до конца беречь свою честь и никаким образом не замарает себя кровью или пытками. При этом якобы цивилизованные англичане, не преминут апеллировать к русскому достоинству. Вот только я несколько из иного теста слеплен.

Отойдя в сторонку, достав из сумки душистые пирожки, я устроился поудобнее и принялся за еду. Управляющая севастопольским домом моего тестя чудо как хорошо умела готовить пирожки.

Я не обращал внимания на крики — сперва это были возмущения, после истинной боли. Для меня война уже началась. И проявлять жалость к своим врагам — это не воевать, это лишь играть в войну. Не допущу того унижения Российской империи, которое она испытала в ходе Крымской войны, а после и от её последствий.

Да, нет худа без добра. Крымская война послужила катализатором мощнейших реформ в Российской империи. Вот только я почти уверен, что если бы Николай Павлович не потерял своё здоровье во время этой войны, то он бы, пусть на склоне лет, обязательно отменил бы крепостное право. Ведь во многом те реформы, которые проводились Николаем Первым, можно считать предтечей к отмене крепостного права в России. Отменим. Победим и отменим.

А что до остальных реформ, так я против резкой демократизации судебных процессов, земства, опять же… Они необязательны. Вот военную реформу проводить нужно, а остальное — постепенно и крайне умеренно.

— Так что же? Вы готовы отвечать на мои вопросы? — спросил я англичанина.

— Вы зверь! — разбитыми в кровь губами сказал шпион.

— Продолжайте, враг нашего Отечества, ещё не готов говорить, — бросил я за спину, но англичанин поспешил заверить нервным ломким голосом, что к разговору готов.

Ничего совершенно нового я не узнал. Слова шпиона могли бы показаться полным откровением для тех, кто не знает, что грядёт большая война, где Россия в одиночку будет воевать с половиной Европы, а ещё и с Османской империей. Но важно было то, что теперь слова англичанина протоколировали сразу два писаря, отвечающие за внутреннюю документацию в моём полку. Так что, если представится такая возможность, я покажу эти записи какому-нибудь адекватному человеку, ответственному за некие решения в Российской империи. А кому же? Было бы неплохо сделать это на аудиенции у императора.

Ведь пора бы ей и случиться. Я уже начинаю удивляться, почему меня всё ещё не заметили на самом верху. За четыре года Екатеринославская губерния сделала такой мощный рывок в своём экономическом и промышленном развитии, что, как минимум, губернатора Андрей Яковлевича Фабра должны были уже обласкать в Петербурге. Там же должно было и прозвучать моё имя. Но ни меня, ни губернатора за последние четыре года ни разу не вызывали в Петербург. Даже обидно…

— Контроль — и тело с камнем в воду! — сказал я, когда понял, что больше от английского шпиона узнать ничего не смогу.

— С остальными пленными поступить так же? — спросил Тарас.

— Да! — решительно ответил я.

Оставлять кого-то в живых и после предъявлять их русскому командованию я не собирался. Во-первых, чтобы не нарушать имеющихся на данный момент договорённостей с Англией, шпионов просто и незатейливо отпустят, да ещё извинятся. Во-вторых, именно меня тогда выставят виновным, а могут и «скормить» английским «друзьям». Даже если этого не произойдёт, то оставаться в умах русского общества тем самым дикарём, которых тут поминал этот джентльменчик, мне не хотелось. Может, история ещё и всплывет, но не сразу, а начнется война — и она многое спишет, а я, скорее, стану провидцем и первым воином той войны.

Но тут и другое. Никто не может безнаказанно покушаться на меня или моих родных.

— Собираемся, идём до Феодосии, после поворачиваем к Симферополю и направляемся в Черкасск, — сообщил я своим командирам общие планы.

Я намеревался посетить донских казаков. Чего именно я от них хочу, я знал, и это вряд ли получится, хотя попытаться должен. Мне хотелось взять хотя бы на несколько месяцев на обучение пластунов. Уверен, что кое-что я им мог бы подсказать в преддверии большой войны. Отношение к пластунам в российской армии было всё ещё весьма скептическим. Русские офицеры просто не верили в то, что подлыми методами можно добиться намного лучшего результата в войне, чем без них. В то же время, из того, что я читал о Крымской войне, пластунов стали выискивать среди всех казаков, не только донцов. Именно они немало попортили нервов французам и англичанам, порой заставляя их крайне осмотрительно вести себя на территории Российской империи.

Мой полк, в основном, заточен именно под такую работу: диверсии, засады, отстрел высокопоставленных офицеров вражеской армии. Так что я хотел казачкам немного показать, чему научились мои бойцы. А также был готов подарить им некоторое количество новейшего вооружения, включая револьверы и штуцеры.

Переходы, как до Феодосии, так и до Севастополя, оказались крайне сложными. Обидно это признавать, но мы даже санитарными потерями лишились четырёх бойцов. В целом, для армии, когда в полку есть единичные потери, это даже успех. Но не для меня. Терять воинов на переходах из-за болезней я не хотел. А ведь всевозможные сегодня правила и законы санитарии и гигиены соблюдались в моём полку. Значит, даже этого было недостаточно, чтобы никого не терять.

На выезде с полуострова меня ждали.

— Вы статский советник Алексей Петрович Шабарин? — деловым тоном спрашивал меня фельдъегерь с императорским вензелем на сумке.

Я уже было подумал, что прибыли меня арестовывать, но не смогли найти в Севастополе, не догнали в Феодосии, а настигли только на Крымском перешейке.

— Да, это я. Чем вызван ваш интерес к моей персоне? — решительно спрашивал я.

— Вам пакет! — невозмутимым тоном сказал фельдъегерь, протягивая мне склеенную сургучом и печатью небольшую папку.

Я, чтобы не показывать возникшее некоторое волнение, медленно вскрыл печать. Внутри папки оказался только один лист бумаги.

— Тарас, мы едем в Петербург. Срочно. С собой берём только конных — и не больше сотни, остальные отправляются в Екатеринослав, — после того, как прочёл бумагу, уже весёлым голосом сказал я.

Я посмотрел на вензель под письмом. Неужели? Пусть не вовремя, а всё равно обнадёживает Давно уже хотел посмотреть на Петербург этого времени.

Глава 6

Петербург! Прекрасный город. Льют дожди, воет ветер, периодические наводнения, а как всё дорого! Разве же это не повод для того, чтобы радоваться приезду в столицу великой Российской империи? Нет, поводом будет нечто иное.

Петербург — это красота и величественность зданий и сооружений, это контраст, где встречаются многие культуры, но не для того, чтобы спорить или взаимоуничтожать друг друга, а чтобы мирно сосуществовать. Это центр принятия решений.

Сейчас Петербург и вовсе кажется столицей мира. Не было еще такого периода в истории России, чтобы так ярко и полно ощущалось величие православной цивилизации, оказавшейся достаточно гибкой, чтобы воспользоваться помощью в собственном становлении и от немцев, и от татар, литвинов и даже поляков. Если прислушаться, отовсюду можно услышать разный говор, диковинные акценты. Сколько из них во втором, третьем поколении стали уже русскими, даже православными? Много. Это и есть истинное величие, когда внутри одной цивилизации находится место и для представителей иных сообществ, но сила и дух русскости здесь и сейчас сильнее прочего.

Откуда же знать людям, особенно петербуржцам, что такое величие может рухнуть, что держава, не знавшая горечи поражений, окажется униженной? Сломается одна из опор государства, вера во всепобеждающую силу русской державы, русского духа, православного государя. Не это ли приведет к появлению народовольцев? Известно же, что стране, которой гордишься, прощаешь многое, чувствуешь себя причастным к победам и наслаждаешься ощущением быть частью великого Отечества. Ну а если нет…

— Купи калач! Газета, газета, свежие новости!

Нет, пока на улицах — гомон и шум, но мирный, довольный.

Само собой разумеется, перед тем, как рвануть в Петербург, я заехал домой. Отправляться к государю без подарков — это упустить возможность показать себя государю в полной красе. Пусть увидит Николай Павлович те технические новинки, что можно производить и что уже производятся на предприятиях Екатеринославской губернии. Он, вроде бы, человек не чуждый техническому прогрессу, пусть пока и не ускоряет его в России.

Держа изо всех сил прямо уставшую спину, я с удовольствием смотрел по сторонам. Не мегаполис двадцать первого века, но мы будто в другой мир окунулись! Лавочки, балкончики, шустрые мальчишки-продавцы и даже музыканты — на этих улицах было всё..

Государь находился не в Петербурге, император отбыл в Гатчино. Так что и мой путь лежал в эту резиденцию русских императоров. И так потерял я три недели драгоценнейшего времени — в пути да в остановках, пока отдыхали лошади, не хотел еще и дожидаться возвращения Николая Павловича в Петербург. А ведь еще нужно было ехать к донцам, но ещё важнее — к кубанцам, чтобы там набрать пластунов. У донецких таковых, вроде бы, и не было. Но то только по названию — на самом же деле казаки, которые обладали качествами, сравнимыми с теми, что приписывают пластунам, имелись и на Дону. Хотелось чему-то поучиться и у кубанских казаков, ну и поучить донских станичников.

— Ожидайте! — сказал мне офицер караула при въезде на территорию Гатчинского дворца.

Даже предъявленное письмо с приглашением к императору автоматически не открывало мне двери. Может, механизм сломан у дверей? Боюсь, что в данном случае срабатывает особое, неспешное восприятие времени. Еще не ускорились мир и жизнь людей настолько, как мне хотелось, как я привык. И я для себя подумал, что с каждым часом количество бельгийских штуцеров, которые я собирался безвозмездно передать русской армии, будет уменьшаться.

Я вышел из кареты, чтобы размять ноги. Несмотря на то, что последние изделия каретной мастерской в Александровке, что под Луганском, выходят весьма неплохими, а рессоры не хуже, чем в Англии, больше чем полдня поездки несколько утомляют. Я даже, было дело, по привычке чуть не начал делать махи руками или выпады, но вовремя одумался — офицеры караула этого не поймут. Ну не комильфо же, когда вице-губернатор, приехавший на аудиенцию к государю, будет ногами да руками махать, приседать да потягиваться. Да еще и в новом мундире, да в начищенных сапогах. Тьфу… провинция, дикари-с!

— Ваше высокоблагородие, хлопцам бы поесть. А тут… — Тарас посмотрел в сторону императорского караула.

Тоже, наверное, чувствует, что мы тут — словно диковинные зверьки, что нас рассматривают. Ждут, когда в носу ковырять начнём или ещё чего выкинем. Впрочем, так, может быть, и есть. Форма на нас камуфлированная, образца «дуб». Более того, у каждого бойца есть разгрузка, ремень с портупеей. В двух кобурах находятся по два револьвера, за плечами — ранцы с предметами солдатского быта и с обязательными двумя пакетами дневного рациона. Тут же алюминиевая фляга — между прочим, дорогая нынче вещь — и котелок.

Так что выглядим мы более чем экстравагантно. Будто космонавты, но с иной планеты. А вот парадной формы я и не придумал. Нет, это не проблема — даже и на весь полк пошить мундиры. Но мы пока что и не в войсках, нам парады не хаживать. Да и каждый мундир в России строго регламентирован. Пошить-то можно, но вот, к примеру, в Петербург в таких одеяниях не покажешься, возникнет масса вопросов. Потому экипировались мои бойцы более чем практично. Еще введем моду на шапочки-балаклавы в Севастополе, опередив мерзлявых французов.

— А почему это ты меня высокоблагородием назвал? Всё командиром завал, оно и правильно, как по мне. Но если уже по-армейски, так превосходительством, — сказал я, на самом деле, от нечего делать.

Не люблю праздно ожидать…

Я снова походил туда-сюда. Гравий хрустел под ногами, где-то птица чирикнула. Эх…

Статский советник — такой пограничный чин, когда уже не рыба, но еще и не мясо. Не полноценное «превосходительство», но выше, чем «высокоблагородие». Удобно, кстати. Можно определять, как человек к тебе относится. Вот назвал, значит, кто-нибудь «превосходительством», значит — лебезит, льстит, что-то хочет от меня. Ну а определили в «высокоблагородия», значит, принизить хотят.

— Идут к нам, — сказал Мирон, по уже выработанной у него привычке не прекращавший осматриваться по сторонам и охранять меня в любой обстановке.

Я поправил свой мундир, пошитый в лучшем ателье Екатеринослава. А где такое? Правильно, в модном доме «Две Лизы». Лишь одиножды я одевал этот мундир, да и теперь так бережно его вез в Петербург, на вешалке, внутри кареты, что он и не помялся в дороге. Ведь все в Петербурге, да и, в большинстве случаев, в остальной России, носили мундиры. Гимназист — свой мундир, коллежский асессор в своей служебной одежде. Можно узнать почти всё про человека, чем занимается и какой имеет статус, только лишь взглянув на то, какой он носит мундир.

— Господин статский советник Алексей Петрович Шабарин? — спросил меня подошедший генерал-майор.

— Так точно, — как-то на автомате по-уставному ответил я.

— Могу ли я с собой взять двух людей, чтобы помогли донести презенты государю? — спросил я у генерала, который не мог отвернуть глаз от экзотически экипированной воинственной банды.

— Нет, господин Шабарин, вы лишь озвучите государю то, что хотели бы ему подарить, а я пока обязан проверить, что это такое, — сказал генерал-майор.

А я прямо-таки обрадовался. Не настолько уж и дырявая охрана у императора! Вряд ли, конечно, ожидается, что здесь, среди подарков, будет бомба, больше станут досматривать на наличие ядов. И то хорошо.

Вопреки моим ожиданиям, меня сопровождал не генерал-майор, оставшийся у ворот на территорию Гатчино, а поручик. Он и привёл меня — но не во дворец, а к озеру, под раскидистую иву. Плавали уточки, вдали, в домике по центру озера, нежились лебеди. Идилия.

Его Императорское Величество я увидел сидящим в беседке под ивой и читающим какие-то бумаги. Государь даже сидя казался высоким. Пусть небольшой живот всё-таки и намекал на то, что лучшая физическая форма этого человека уже в прошлом, но император был явно бодр и здоров, а спину держал так, что, даже приставь к нему уровень — тот отобразит идеально ровную осанку государя. Мундир сидел на императоре, как вторая кожа. Органично, по-деловому.

— Ваше Императорское Величество, по вашей воле прибыл господин статский советник Алексей Петрович Шабарин, — доложил поручик, прищелкнув лихо каблуками и резко задрав кверху подбородок.

Выправка у офицера была под стать ситуации. Даже я невольно, но подтянулся, стараясь не выделяться. Спина после долгой дороги застонала — ну ничего, потерпит!

Государь неспешно, аккуратно сложил бумаги в папку, завязал на ней тесёмки. Только закончив с этим, он соизволил поднять на меня свои монаршие глаза. Возможно, в этот момент я должен был что-то сказать, прокричать, но я выдержал некоторую паузу.

— Ваше Императорское Величество, по вашей воле прибыл, — через некоторое время сказал я, почти повторяя слова поручика.

Как именно вести себя в высочайшем присутствии, я лишь догадывался. Единственный, у кого я мог спросить о подобном — губернатор Екатеринославской губернии Андрей Яковлевич Фабр. Вот только незадача — и он в этом вопросе был исключительно теоретиком. Кроме того, Фабр чувствовал некоторую ревность — ведь это именно меня вызвали к императору, а не его.

Или это сказывалось присутствие рядом моей мамаши, Марии Марковны?. Так или иначе, а губернатор стал проявлять нездоровую активность в делах, вникая в те сферы деятельности, в которых до этого всемерно властвовал я. Вот словно и не родная мне мама — мстит, наверное, что я даже не пытаюсь прислушиваться к её мнению.

— Вы быстро добрались, вице-губернатор, — сказал государь, вставая с изысканной лавочки в беседке. — Пройдёмся? Погода нынче на удивление благоприятная. И она столь переменчивая, так что стоит воспользоваться обстоятельствами. У нас на северных берегах это за благо считают.

Действительно, если по дороге в Гатчино ещё моросил дождь, то теперь сквозь пасмурное небо то и дело проглядывали лучики солнца, приятно согревая и даря оптимизм.

Государь встал и, привычным движением чуть поправив мундир, направился по мощёной дорожке вдоль озера. Некоторое время мы шли в тишине. Монарх сам должен задавать и тему разговора, и его ритм и тон. Позволялось, как меня учили, просить монарха лишь единожды — и то в конце аудиенции.

— К вам Петербург? Вы впервые в столице? — спросил император.

— Город великолепен, Ваше Императорское Величество. В нём всё: и величие, и изящество России, и надежды на будущее, и вера великая в настоящее, — отвечал я абсолютно искренне.

— Поэтично. Вы стихов не пишете? — продолжая быть серьёзным, спросил государь.

— К превеликому моему сожалению, не нахожу на это времени, Ваше Императорское Величество, — отвечал я.

Чувствовал ли я какое-либо раболепие в присутствии императора, проявлялось ли это в моих словах и поведении? Нет. Но некий пиетет всё же был, в здравых пределах — я осознавал, что передо мной великий человек. Совершивший, правда, за время своего правления достаточно ошибок, большинство из которых заключались в том, что он не замечал очевидного.

Однако у меня уже был опыт общения с лидерами государств, точнее, с одним лидером государства. Когда я проходил обучение по программе «Время героев», к нам приезжал президент. И сейчас я находил даже некоторое сходство между императором Николаем Павловичем и его коллегой, пусть и не императором, но президентом из будущего.

— Мне докладывали о вас. Признаться, я не сразу поверил, сколь много можно успеть сделать, и всё менее чем за пять лет. Нынче Екатеринославская губерния может выйти на собственное обеспечение без ущерба для губернских нужд. Так ли это, каково ваше мнение? — спрашивал император, вышагивая по дорожке.

Мне показалось, что прогулка при разговоре — это своего рода демонстрация императорского величия. Ведь где государь делал два шага, даже мне, человеку чуть выше среднего роста, приходилось делать уже три, либо же переступать шире, чем мне свойственно и удобно. Вероятно, император не лишен тщеславия и гордыни. А кто без греха?

— Ваше Императорское Величество, имею чёткое убеждение, что подобное производственное развитие, кое-случилось в Екатеринославской губернии, возможно если не во всех губерниях нашего Отечества, то в большинстве из них. Более того, и Екатеринославская губерния ещё не выработала тот ресурс, который заложен в неё природой и Богом. Нами, с его превосходительством губернатором Екатеринославской губернии Андреем Яковлевичем Фабром, а также при помощи его светлости, князя Михаила Семёновича Воронцова, и при содействии его сиятельства графа Алексея Алексеевича Бобринского разработан новый план на следующие пять лет, реализация которого позволит ещё увеличить производство в Екатеринославской губернии, — почти на одном дыхании произнес я.

— Реализации, ресурс… Вы же не учились за границей. Откуда это у вас, такие слова употреблять? И всех ли своих покровителей вы перечислили? — впервые за время нашей беседы государь улыбнулся.

— Читаю много, ваше величество, учусь у всех, считаю сие не зазорным, — отвечал я. — Есть у меня в учителях и князь Воронцов, и граф Бобринский.

— И это правильно. И учителя у вас… иные позавидуют. А у кого вы учились вести переговоры с бельгийцами? — перешел, наконец, к делу император.

— Прошу простить меня, ваше величество, что отвечу каламбуром. Меня научили такой дипломатии деньги. Я заплатил за каждый штуцер вдвое больше, чем он стоит, — ответил я, набивая себе цену.

— Вот как? Интересно. Я приведу министру иностранных дел Нессельроде пример такой дипломатии, — усмехнулся император.

Установилась пауза. Я понимал, что разговор о бельгийских штуцерах начался не праздно. Государь ждет от меня решения. Не может же он просить, даже требовать от меня отдать такое количество винтовок, не по чести! И сама ситуация, как сказали бы шахматисты, патовая. Не может у меня быть в собственности большое количество штуцеров, но это — моя собственность!

— Ваше Императорское Величество, я ваш верноподданный всем сердцем и готов служить, не считаясь с собственным достатком. Позвольте, ваше величество, передать шесть тысяч пятьсот штуцеров в армию! — сказал я именно то, что, уверен, от меня и ждали.

— Это щедрый подарок для армии. И, да, в войсках не хватает такого оружия. Англичане, ссылаясь на то, что их армия не оснащена штуцерами, не продают их, с французами… Впрочем, Алексей Петрович, ваше рвение по службе замечено. Я хотел бы наградить вас орденом святого Владимира Третьей степени с мечами. Вы же пленили венгерского генерала? Вот за то и мечи! — сказал император, будто бы провозгласил меня министром. — Еще вы отныне действительный статский советник.

Вот оно!.. Если бы не отдал штуцеры в армию, то и награждения не было бы.

— Покорнейше благодарю, Ваше Императорское Величество, не смел и наедятся, — несколько слукавил я.

На самом деле, это то, что вполне было ожидаемо, пусть всегда и хочется большего. Вот пришел бы к государю, а он меня… Кем? Министром? Соправителем? Нет, конечно. Я понимал, что взлет на вершину российской власти возможен, мои стартовые позиции уже достаточно крепкие, но этот процесс сложный и небыстрый. Если кому-то знатному, часто бывшему при дворе, с родственниками в Сенате, для взлета достаточно палец о палец ударить и хоть что-то сделать. То мне нужно пахать, как «папа Карло», и даже больше.

— Будет ли мне дозволено подарить вашему величеству то, что производится в Екатеринославской губернии? — спросил я, понимая, что аудиенция не может длится много и маячивший в поле зрения генерал-майор явно уже хотел намекнуть мне, что пора и честь знать.

Он-то не слышал разговора, что сам государь интересовался мной. Мог предполагать, что провинциал, то есть я, докучает императору.

— Ну, показывайте, что там у вас! — усмехнулся Николай Павлович.

Прежде всего, я дарил императору оружие. Револьверы были с золотой инкрустацией. Я бы еще императорский вензель набил, но не думал, что так скоро попаду на аудиенцию к императору.

— Ваше? А патенты английские обошли или нарушили? — государь показывал, что он с пониманием к ситуации.

— Патент на барабан уже давно истек, в остальном эта конструкция уже зарегистрирована в Лондонском и Парижском патентных бюро. Так что англичане не могут производить подобные револьверы, — говорил я серьезным тоном, хотя от того, как хмурил в удивлении брови государь, хотелось улыбнуться.

— Лихо! — усмехнулся государь.

Но я только начал показывать подарки

Глава 7

Подарки мои императора впечатлили. Это было видно невооружённым взглядом. И всё-таки он больше человек технического склада ума, чем политик. Так что мог оценить изобретения по достоинству. Проблема заключалась в другом: император видел техническую составляющую каждого изделия, при этом не усматривал экономические возможности каждого изобретения. Для него будто бы хватало самого факта, что в России теперь есть всё то, что есть и в Англии.

В Российской империи не было понимания товарности, внутренний рынок только формировался. Да и не может полноценный рынок существовать в условиях аграрного развития.

Я наблюдал за ним, за тем, как он вертит всё в руках, присматривается, склонив лысеющую голову, как чуть ли не против воли появляется ямочка на его щеке или поднимается бровь, и понимал: для императора Николая Павловича любое изобретение — словно игрушка, да ещё такая, побаловаться которой могут лишь немногие. Государю не хватало коммерческого чутья, чтобы понять, что керосиновая лампа, тот же примус — это, вроде бы, мелочь, но такая, которая способна принести огромнейшие деньги. А уж не говоря о том, чтобы облегчить участь многих домохозяек или использоваться и в армии. Не хватало, видно, Отечеству экономистов возле государя. Сплошные военные у власти.

Наверное, жемчужиной из всего того, что я дарил государю, была железная дорога. Жаль, что пока это игрушка с полотном в семь метров. Свой «Левша» нашелся и у нас на Луганском заводе. Да и мой мастер Козьма был умельцем, которых ещё поискать. Вот они и соорудили разборную железную дорогу в уменьшенном виде — модель, словно детскую игрушку, по моим чертежам, а к ней и паровоз. Чего только стоило сделать миниатюрный механизм, который можно было завести ключом! Поезд передвигался почти семь минут на одном взводе. Всей венценосной семье должна понравиться такая миниатюра.

Между прочим, похожий поезд можно было уже купить в Екатеринославском магазине. Стоит игрушка, конечно же, баснословно дорого, первоначальная стоимость — четыреста рублей, но я даже думаю и повысить эту цену. Разве не будет стоить изделие дороже, если такое уже есть у императора? А что до массового, серийного производства детских железных дорог, то думаю, пока это невозможно. Трудоемкая работа, требующая отвлечения мастеровитых специалистов.

— Признаться, господин Шабарин, вы меня преизрядно удивили, — сказал государь, рассматривая гору подарков.

Его Императорское Величество подошёл к трём штуцерам на подставках и снова начал их рассматривать. Конечно, я привез на подарок государю лучшее оружие из того, что могло быть изготовлено в Луганске. И те образцы, что сейчас держал в руках государь, известный умелец крутить фигуры ружьем, не уступали западным аналогам.

— Скажите, Алексей Петрович, уж коли мы можем ладить такие штуцера, отчего же покупаем оружие у бельгийцев? — спрашивал Его Императорское Величество.

— Ваше Величество, станков для нарезки мало, нарезать вручную долго, сложно, требует особой выучки и терпения. Но если успеть купить у англичан или бельгийцев станки, то хоть в Туле, хоть в Сестрорецке или в Луганске можно наладить массовый выпуск винтовок, — сказал я с долей сожаления в голосе.

— Винтовка… Пожалуй, для русского слуха сие определение штуцера более подходит. А что, сами такие станки сладить мы не можем? — спросил Император. — Каково ваше мнение?

Я не сразу ответил государю, отвлёкся на активную жестикуляцию со стороны генерал-майора. Тот явно хотел сказать, что у императора уже в этот час иные планы, а он задерживается и тратит время на меня. Но что же я могу поделать? Не буду же я говорить государю, что поскорее хочу его покинуть, тем более, что это была бы откровенная ложь.

Разве же все эти подарки, которые я презентую императору, общей стоимостью в более чем в две тысячи рублей, не стоят того, чтобы я провёл ещё немного времени рядом с русским самодержцем? Наверное, если бы я был при дворе, то подумал бы о завершении аудиенции, чтобы только не навлечь на себя гнев адъютанта или помощника императора. А пока я далёк от Петербурга, плевать я хотел на всех этих генеральских шаркунов.

— Ваше Императорское Величество, в России есть умы. Бывает и так, что малообразованный мужик смекалкой обладает такой, что куда там англичанам. Не оскудела земля русская на своих Кулибиных и Нартовых. Думаю я, Ваше Величество, если бы их собрать, да предложить лучший инструмент, что сыщется в России, поняли бы, как сделать еще лучший станок. На худой конец, как я у себя в поместье и сделал, можно в точности воспроизвести английский, — ответил я императору.

— А патенты, — усмехнулся государь. — Хотите, чтобы о нас говорили, как о ловкачах, что чужое используют?

Выражение его лица изменилось, теперь он смотрел на меня задумчиво, с сомнением, как будто бы с холодком. Но это только казалось.

— Уверен, что на станки уже срок патента закончился. Но мы могли бы изменять конструкцию механизмов, — увлекался я разговором.

Как бы было хорошо, если бы этот разговор мог состояться на четыре года раньше! Наверное, я даже настаивал бы на том, чтобы моё предложение было услышано. И пусть многие считают, что настаивать на своём предложении в присутствии императора — смерти подобно, я бы испытал удачу. Теперь же время упущено. Даже если думать о том, как создавать новые станки, то в лучшем случае производство появится лишь только к концу войны, и это если она продлится примерно столько же, сколько и в иной реальности.

— Что такое? — государь тоже отвлёкся, заметив настойчивые жесты за моей спиной. — Не обращайте внимания. Генерал-майор Сухомлин всегда ратует за порядок и тяжело переносит, когда что-то идёт не по плану. На этом каждодневно настаиваю и я, но тут, в Гатчино, будто дышится иначе. Да и вся семья в сборе, а это немного отворачивает от порядка. Внуки такие шалуны… Но вам, конечно, о том рано думать, вы молоды. Нынче мне нужно отправляться на семейный обед… — император задумался. — Впрочем, почему бы и вам не присоединиться к нашему послеобеденному чаепитию?

Что это было? «Внуки-шалуны» — это мне вот так сказали о том, что будущие наследники Российского престола — шаловливые и бестолковые? Такие откровения! Впрочем, каждому человеку хочется порой просто поговорить и поделиться впечатлением. Я для государя — как попутчик в поезде: можно поговорить обо многом, рассказать сокровенное. Но лишь потому, что никогда больше не встретишь этого человека.

Однако это даже настораживает — значит, всерьез меня пока самодержец не воспринимает. Я для него тот, кто вот сейчас пришел, но однако ж ничего не решает, не важен в обществе. Ведь я в этом обществе не состою.

Ну да ладно. Пять лет назад я был без рубля в кармане и устраивал шоу в суде, чтобы только не забрали за долги мое поместье. Сегодня я в Гатчино, среди дворцов, говорю с императором, дарю ему подарки на стоимость небольшого поместья. Это ли не карьерный взлет? Он самый!

А средства — ещё заработаем.

— Почту за честь, Ваше Императорское Величество, с превеликой гордостью принимаю ваше приглашение. Будет чем на склоне лет похвастать перед внуками, что пил чай со столь великим человеком, как вы, — сказал я, вызвав усмешку у самодержца.

— И всё же вы хитрец. Еще и льстец, — улыбался император. — Показали мне всё это, рассказали, подарили… В чём же ваша просьба? Часто аудиенции ими и заканчиваются. Не поверю, что вы об этом не думали.

— Отчего же, Ваше Величество, думал, — сказал я и подошёл к большому чемодану с выдвижной ручкой, на колёсиках.

Конечно же, я не мог не подарить государю и коллекцию чемоданов, а также презентовать её императорскому величеству серию дамских сумочек, от известного пока в узких кругах бренда «Две Лизы». Набора, правда, пришлось дарить два. Решать уже государю, кому он мог бы передать часть моих подарков. Может быть, это будет невестка Мария Александровна, или любовница — тайная, но о которой все знают, Варвара Нелидова.

Но важно было другое: в самом большом чемодане у меня находился макет пушки. Это была уменьшенная копия того самого орудия, которое я представлял флотским офицерам в Севастополе. Изделие выполнено от и до, в точности, как «взрослая» пушка.

— Вот, Ваше Величество. Сие есть уменьшенная копия артиллерийского орудия, которое мной и директором Луганского завода господином Фелькнером изобретено, — сказал я, извлекая обеими руками из чемодана пушку.

— Еще один подарок для внуков? — спросил император, не без интереса посматривая на изделие, которое я поставил на землю.

— Нет, ваше величество, но, безусловно, их императорские высочества могут оценить эту пушечку. Однако стрелять из нее не стоит, а вот из такой же, но в двадцать раз больше — вполне, — сказал я.

Николай Павлович был человеком, скорее, военным, по крайней мере, он разбирался в оружии, а уж тем более в артиллерии. Так что его величество сразу смог оценить и новый лафет, и защитный щиток на орудии, позволяющий заряжающему не опасаться быть подстреленным, а спокойно работать, выцеливать врага.

— Все орудия казнозарядные, используется снаряд унитарного типа. Орудие нарезное, дальность выстрела в два с половиной раза дальше, чем у иных полевых орудий, состоящих на вооружении русской императорской армии, — презентовал я макет пушки, описывая тактико-технические характеристики нового орудия. — Главный недостаток — дороговизна. Но иметь возможность поражать врага на расстоянии, когда он этого даже не ожидает — залог будущих русских побед.

— За чем стало дело? — деловито спросил Император, вместе с тем я прочувствовал некоторые нотки раздражения. — И производили бы такие орудия у себя. Армия порядка требует, особой организации.

Кажется, я всё-таки немного переоценил его сдержанность. Пока я собирал информацию о характере и чаяниях русского самодержца, мне указывали на то, что государь в последнее время сильно раздражён сведениями, приходящими из Европы, о том, что там чуть ли не ежемесячно принимают на вооружение и новые пушки, и новые ружья, и гранаты.

Государь было повелел, чтобы что-то похожее принималось и в России, однако, поступило невероятное количество заявок на единичное производство многих видов вооружения. Зачастую это были старые образцы в новой оболочке, оттого и раздражался он после каждого доклада. Потому до сих закупалось оружие у Бельгии, искались возможности даже договориться со Швецией.

Вот и теперь он раздражался. Нельзя было сказать, что-то орудие, которое я показывал императору, действительно хорошее. Чтобы превосходство орудия понял император, необходимы не только испытания в его высочайшем присутствии, но также и мнение экспертов, старых генералов — а те живут прошлыми войнами. И вот эти старые генералы и запорят мне все. С чем-то похожим я уже столкнулся в Севастополе и не думаю, что в Петербурге какая-нибудь комиссия начнёт петь хвалебные оды принципиально новому оружию, способному изменить всю картину войны. Не готовы генералы на склоне своих лет и службы осознать, что большую часть, чему они учились, что они применяли, о чем учили других — все это в прошлом.

— С пушками будет вам. Штуцеров достаточно. Я теперь понимаю, о чем вы хотели бы поговорить. Я дам свое слово на проверку ваших орудий, но влиять на армию не стану. Если всё так, как вы говорите, то командование армией само придет ко мне и станет просить дать заказ. А пока оцените красоту Гатчинского парка! Он мне даже больше нравится, чем парк в Царском селе или в Петергофе. Вас ко мне позовут, — неожиданно император потерял всякий интерес к моим подаркам и направился в сторону генерал-майора.

Я оставался один. Ходить и смотреть парк у меня не было особого желания, но выбора не оставалось — ведь это было не просто предложение. Ни слова здесь не произносил просто так — кроме, может, той фразы о внуках. Так что я старался не удаляться от дворца и той беседки, где меня покинул государь, чтобы можно было меня быстро найти.

Меня пригласили не на обед, а лишь только на чаепитие, и до него ещё не меньше часа. Но ведь император со мной проговорил на двадцать минут больше отмеренной аудиенции, а также пригласил-таки на чай и этого предложения не отменил даже в порыве раздражения — это такой успех, о котором будут судачить даже и при дворе. Оставалось только понять, будет ли мне какая с этого выгода или, напротив, я получу каких-нибудь недоброжелателей и завистников. Ведь история знает, как только одним лишь словом, взглядом возвеличивались люди, если только это слово и взгляд самодержца.

Я, конечно, не был одинок в парке. Тут гуляли и другие люди, кавалеры с дамами, да и отдельно кавалеры или дамы. Правда, женщины не ходили в одиночестве, а всё парами, или тройками. И чем большая группа женщин была, тем моложе они выглядели. Как только император ушел во дворец, дам и господ стало больше. И многие так и норовили бросить взгляд на меня. Хотелось в какой-то момент покрутить им всем фиги. Я даже представил — на, на! Ну а что? Подошел бы кто, познакомились, поговорили бы. Так нет же, зыркают все и обходят по большой дуге.

— Действительный статский советник Алексей Петрович Шабарин, сударь, Вас ожидают, будьте любезны, проследуйте за мной! — когда я уже потерял счёт времени, ко мне подошёл лакей с приглашением проследовать во дворец.

Я взглянул на беседку, под сводами которой ещё недавно были представлены подарки императору — она была пуста, лишь двое слуг бережно протирали скамейки внутри беседки. Неподалеку гуляла пара, оба посматривали в сторону этой самой беседки. Наверняка, ждали, когда можно будет занять такое прекрасное место с открывающимися видами на озеро и уток с лебедями.

Проследовав к широкому крыльцу Гатчинского дворца, я оглянулся. С возвышения сад, действительно, оказался одновременно и красивым, и строгим, и что-то всё-таки в нём было такое милитаристское, армейское.

Я немного дёрнулся, когда один из слуг принялся начищать мне сапоги. Конечно, на приём к императору и, вероятно, к его венценосной семье нужно идти в такой обуви, чтобы в неё можно было глядеться. С другой стороны, не покидало чувство, что я — словно собака, которая вернулась с прогулки, и заботливые хозяева моют своему любимому животному лапы.

— Ваше Императорское Величество, — поклонился я императору, после то же самое сделал и в отношении императрицы. — Ваше Императорское Величество! Для меня большая честь.

Очень надеюсь, что я не оконфузился сейчас, и это была именно императрица, а не кто-то другой. Всё, что я знал о супруге самодержца, что она изящная, стройная женщина с болезненной худобой на лице.

— Алексей Петрович, пройдёмте, выпьем чаю! Слуги уже собирают железную дорогу, мои внуки в предвкушении. Хитрец… угодили будущему императору, — сказал Император, направляясь в отдельную комнату.

Внуки? Ну да, Николай Александрович, старший внук нынешнего императора, ещё жив, и как раз в том возрасте, когда он будет интересоваться столь интересной игрушкой, как заводная железная дорога. Александр Александрович, ставший в иной реальности императором Александром III, и вовсе восьми лет от роду. Так что для него любая игрушка будет интересной. Как бы братья не подрались! Впрочем, они, должно быть, и сейчас дружат. Недаром Николай Александрович, умирая от туберкулёза в другой реальности, просил своего младшего брата взять в жёны невесту, что была наречённой умирающего наследника российского престола.

Нужно будет подумать, чем помочь Николаю. Судя по всему, именно его готовили быть государем, но вынужденно им стал Александр. Но это — дело будущего. Посмотрим. Пусть это цинично звучит, но хотелось бы для начала понять, каким правителем мог бы стать Николай Александрович.

Дети, вероятнее всего, внуки, остались играть в большом зале. А мы пили чай в соседней комнате. Если не считать меня, на чаепитии было четверо человек: император с императрицей и наследник со своей супругой. Очень узкий круг. Более представительной компании у меня не было в прошлой жизни, да и вряд ли будет когда-нибудь ещё.

— Скажите, господин Шабарин, а тот архимагаз в Екатеринославе, о котором уже начинают складывать легенды, не ваше ли детище? — нарушила тишину невестка императора Мария Александровна.

— Именно так, Ваше Высочество, — стараясь быть скромным, отвечал я.

Архимагазом назван тот торговый центр, который частично уже работает. Действительно, супермаркет этого времени, как мне кажется, мог бы считаться первым в своем классе. Вряд ли что-то похожее есть в Лондоне или даже в Париже. Есть где поесть, купить многие, многие товары, даже биржа, на которой упростили торговлю урожаем. Промышленные товары, даже детские есть, свой цех по производству продуктов питания с копчением, вялением.

Наследник и супруга переглянулись, и Мария Александровна, кажется, улыбнулась даже победно.

— А почему я не знаю об этом? — строго спросил наследник престола у своей жены.

Какая-то семейная сцена, и я тут, словно друг семьи. Как это мило. Да, мило, но я выпью сейчас чаю и уйду — проводят обратно. А я бы предпочел, чтобы мне оплатили всю это милоту деньгами и чинами. Ведь я отдаю государю огромное количество дорогих винтовок — а мне лишь чашку заморского чаю и повышение на один чин.

Внутренне побурчав, я осторожно улыбнулся. Потом, после войны, стану миллионером, а пока вот так — чаи гоняю с царем, за жизнь с ним болтаю.

— Берите пирожное, Алексей Петрович!

Глава 8

Я уезжал из Гатчино под завистливыми взглядами многих мужчин и провожаемый заинтересованными глазами женщин. Будто столпились перелетные птицы, следующие за государем, чтобы посмотреть на меня. Уверен, что теперь весь Петербург будет думать, кто же я такой и почему не просто получил аудиенцию у императора, а ещё и был приглашён во дворец в то время, когда там пребывала вся венценосная семья.

А еще мои воины. Вот же повод для пересудов! Могут подумать, что я собрал охотников-лесников. Камуфляж, как форма воинов, был не похож ни на что, но если уже искать аналоги одежды, то кроме как с охотничьей и сравнивать не приходилось.

В Петербурге я снял себе очень приличную квартиру на четыре комнаты. Людей своих также поселил в доходном доме недалеко от этой квартиры. Я посчитал, что нужно соответствовать своему статусу человека небедного. Несмотря на многие дела, которые меня ожидали вдали от Петербурга, приходилось всё-таки на некоторое время задержаться в столице Российской империи. Хотелось и отдохнуть, побродить по красивому городу, покататься на лодках. Но, поставив перд собой большую цель, перестаёшь принадлежать самому себе. Вот и я в Петербурге собирался провернуть очень серьёзную операцию. Информация — вот главное оружие и залог успеха, если уметь ею пользоваться. У меня была инсайдерская информация, которая сулила большую прибыль. Я знал, что Англия обязательно вступит в войну с Россией.

Было неприятно, когда мои намёки на возможное участие Великобритании в будущем русско-турецком конфликте категорически пресекались императором. Но я хотя бы сделал попытку. А ещё оставалась надежда на то, что сказанные мною слова государь вспомнит, когда Англия всё же объявит войну России. Вспомнит, может быть, даже подумает о том, что неплохо бы ему иметь рядом с собой такого советника-аналитика, как я.

Сам же я по возвращению в Петербург направился в Имперский банк.

— Господин Шабарин, прошу простить меня, но не ослышался ли я? — спрашивал меня служитель банка.

Он весь вытянулся и подался ко мне. Я же вольготно раскинулся на кресле напротив служащего, демонстрируя спокойствие, будто такой огромный кредит для меня — сущая безделица.

— Несомненно, у вас всё в порядке со слухом, — улыбнулся я. — Да, я собираюсь взять ссуду на полмиллиона рублей. При себе имею залоговые бумаги на имение, дом в Екатеринославе, а также свидетельство о паях ряда заводов. Всё это с лихвой перекрывает ту сумму, которую я хочу взять в банке.

— Прошу простить меня, господин Шабарин, но подобные решения может принимать только моё руководство, — в жесте сожаления клерк развёл руками.

— Как скоро мне ждать вашего ответа? — не скрывая своего раздражения, спросил я.

— Смею предположить, что согласование займёт не менее трёх дней, — отвечал мне служащий.

Видимо, им и вправду нечасто приходилось сталкиваться с такими запросами. Так что у меня было ещё три дня. Придумать, что ли, себе какое-либо занятие, чтобы провести время с пользой? Через три дня, когда мне одобрят кредит, а в исходе дела я не сомневаюсь, появится очень много работы. Я собирался, ни много ни мало, скупить всё или почти всё английское, что было в продаже в Петербурге. Даже цемент, и тот я собирался выкупить. То же самое намеревался сделать и с французскими товарами, но тех в России уже и так было немного.

Зачем? А чтобы спекулировать. Не сейчас, так уже в скором будущем Англия прекратит любые поставки в Россию. И как изменятся цены на все английское? То-то! Они взлетят! А всё будет у меня. Да я еще до войны могу сыграть на ажиотаже. И ничего страшного, если немного вытяну деньжат из карманов русских богачей. Не думаю, что они будут поголовно готовы выкладывать деньги на войну, а так я употреблю с пользой дела их серебро.

Я, признаться, не совсем понимаю, почему Россия в иной реальности не смогла за несколько месяцев предугадать того, что Англия будет ей силой враждебной. Наверняка в другой истории английские товары перед самым началом войны перестали поступать в Россию, либо это торговые отношения скатились до минимума. Так что можно было бы сложить два и два и понять, куда дует ветер.

Может быть, в таком случае и не получилось бы казуса, когда министр иностранных дел России Карл Нессельроде находился в Лондоне, а в это время уже грузились на корабли и пароходы английские солдаты, чтобы отправиться к Чёрному морю и убивать русских людей.

Так что я собираюсь скупить все три паровых машины, которые прибыли в Россию из Великобритании, но так ещё и не нашли своих покупателей, а с ними английские плуги, сеялки. Также куплю и английские станки и даже ткани. Да и вообще всё, что только найду и что посчитаю выгодным.

За четыре года плодотворной работы на ниве создания промышленности в Екатеринославской губернии так или иначе мне пришлось иметь дело с некоторыми купцами. Пусть в Санкт-Петербурге я пока мало кого знаю, а всё же. И что? Не прислушались купчины. А я ведь прямо говорил, что уже в следующем году всё английское, французское и даже прусское просто исчезнет. Не уточнял, почему именно, но давал шанс поверить компаньонам мне на слово.

Но, в любом случае, даже в Петербурге я найду возможность с кем войти в кооперацию и кто поможет мне со складами и заключением сделок — пусть за маленькую долю от будущей прибыли. Кроме того, граф Алексей Алексеевич Бобринский имел постоянную резиденцию в Петербурге. Здесь же было его торговое представительство. Именно через Бобринского получалось сбывать часть нашей продукции: прежде всего, цемент, уголь, охотничьи ружья, консервы. Поговорю с управляющим, чтобы помог мне в том нелёгком деле, что я задумал.

Слава Богу, что те времена, когда я должен был заниматься коммерцией, полагаясь только на собственные силы, ушли.

Так что я возвращался в свое временное жилище, чтобы и отдохнуть, и заняться планированием операции. И пока не думал ни о чем другом.

Но кое-что другое уже само поджидало меня.

— Господин Шабарин, вам приглашение, — торжественным тоном сообщил мне смотритель дома, который я арендовал.

— От кого, милейший? — усталым голосом произнес я.

Всё-таки скорое передвижение из Гатчино в Петербург изрядно утомляет, если за трое суток без отдыха нужно смотаться туда и обратно. Тем более, что после аудиенции у императора я не поехал сразу отдыхать, а направился в Имперский банк. Нужно же было понять, могу ли я надеяться на крупную ссуду, и только после планировать операцию по скупке импорта.

— Уж точно от какой-то важной особы письмо, — смущенно ответил управляющий, стараясь мне доказать, что даже не смотрел на вензель.

А вензель был весьма интересным. Буквочки «АП», украшенные замысловатыми линиями, говорили о том, что я привлёк внимание столь знаковой особы, как Анна Павловна Романова, сестра российского императора.

— Анафемой мне по горбу, святая ебипетская сила, — заворчал я. — Общество захотело потешиться?

Уже не нужно было открывать и читать приглашение, чтобы понять, что будет написано внутри. Мы в Екатеринославе, чай, не в Америках живём, чтобы не знать, что происходит в Петербурге. После того, как на всю округу и дальше стал греметь торговый центр, названный «Архимагаз», в Екатеринославе, вместе с увеличенным притоком гостей города, стало появляться больше информации. Причём новости шли не только из Петербурга, но и из других городов, в том числе из Москвы.

Торговый хаб, в который превратился «Архимагаз», быстро стал и информационным центром. Торговцу же нужно продать свой товар, а это возможно быстро и выгодно сделать лишь там, где много людей уже пришли за покупками, так что едут купцы, арендуют помещения, торгуют.

«Архимагаз» был еще и развлекательным центром. Конечно, там не было лазертага и какой-нибудь дополненной реальности. Но были увеселения не хуже: изо дня в день здесь разыгрывали маленькие пьески от только зарождающегося Екатеринославского театра. По вечерам здесь на специальной эстраде, при свете ламп можно было увидеть звезду, популярного в Екатеринославской губернии и за её пределами певца Миловидова. Также устраивались поэтические вечера, где читал свои стихи Хвастовский, звучали произведения Пушкина, Лермонтова и других русских поэтов, писателей. Так что ехать на юга и не посетить при этом Екатеринослав становилось дурным тоном не только для высшего общества, но и для дворян рангом поменьше.

Да мне уже и самому хотелось вернуться в Екатеринослав и посмотреть новую пьеску.

А ведь было у меня в мыслях создать еще и курортную зону на берегу Днепра, своего рода санаторий. И вот тогда… Жаль, что у нас нет минеральных вод, но что-нибудь придумаем, как и чем лечить.

Так что я знал, что происходит в Петербурге, и что самый знаменитый сейчас салон — это гостиная ее высочества великой княгини Анны Павловны. Здесь побывали все люди, стоящие рядом с императором. Популярность и элитарность этому салону придавало даже и не только то, что им руководила сама великая княгиня. Но и то, что именно здесь можно было, не боясь, высказывать свою политическую точку зрения и даже критиковать существующую систему.

Я почему-то уверен, что на собраниях осуждённых членов кружка петрашевцев звучали куда менее крамольные высказывания, чем в салоне Анны Павловны. Ну а Третье Отделение не решалось даже косо взглянуть в сторону властной дамы — сестры императора. Считалось, что из всего семейства нынешних Романовых только Анна Павловна не уступает своему брату в жёсткости характера и принципиальности.

И вот меня именно туда приглашают. Безусловно, понимая расклады при императорском дворе, я подозревал, что моя персона может вызвать особый интерес у общества. Особенно теперь! Я задумчиво потёр ухо. Как же мне там предстать? А! То-то я думаю, чего это у меня уши горят да икота не проходит. Точно уже кости перемывают. Ведь не только была аудиенция, но и чаепитие с императором, наследником и их венценосными супругами. А это уже очень серьезно. Общество хочет знать, почему…

— Твою же Богу душу мать! — выругался я, когда, наконец, прочитал содержимое приглашения.

Дело в том, что я должен был явиться в салон Анны Павловны уже через два часа. Можно отказаться или даже проигнорировать приглашение, мол, и не получал письма — но тут бы все, что называется, показали мне большой палец вниз. Но пока я — провинциальный чиновник, большинство на такой поступок махнёт рукой. Дикарь-с, что взять с этих провинциалов!

Нет, я должен поехать — и высказаться. Я ринулся умыться и переодеться. Салон Анны Павловны — здесь мне обязательно нужно засвидетельствовать своё мнение. И сделать так, чтобы разодетые и подвыпившие дворяне выслушали меня.

Уже через полтора часа моя карета подъезжала к загородному дому, где по четвергам и собирала свои салоны Анна Павловна. Наверное, мне проще было бы сейчас сразиться с десятком турок, чем идти на этот светский раут.

— Сударь, будьте любезны назваться! — деловитым тоном, будто передо мной был граф, говорил лакей.

— Действительный статский советник Алексей Петрович Шабарин. Прибыл по приглашению, — назвал я своё имя и протянул открытку.

— Вас ожидают, — сказал лакей, почти незаметно подал знак ещё одному слуге, который и проводил меня в зал.

Это помещение предназначалось, скорее всего, для бала, однако выглядело всё, как в хорошем ресторане. Люди сидели за отдельными столиками, что-то пили, чем-то закусывали. Было видно, что это не статичное официальное мероприятие, так как-то и дело либо дамы, либо кавалеры, либо кавалеры с дамами вставали из-за своих столиков и пересаживались за другой. Наверное, целью для них было поговорить с каждым приглашенным.

Между столиками порхали не только лакеи, но… словно парила сама хозяйка дома. Я застыл в дверях и внимательно в неё вгляделся. В Анне Павловне сочетались редчайшие качества: с одной стороны, она выглядела женственной, нежной, но… не стоило обманываться внешностью. Это была принципиальная и жесткая женщина. Как считается, Анна Павловна — единственная, кто мог бы выдержать взгляд императора. Это и мне сразу стало ясно уже по тому, что и сама Анна Павловна обладала таким же взглядом, как у брата.

— Сударь, не имею радости быть с вами знакома, — увидев меня, её высочество моментально направилась к входу, где я, собственно, и застрял.

Я же, войдя в зал, на секунду растерялся. Просто не знал, как нужно себя вести, и что делать. Если бы хозяйка достаточно быстро не подошла бы ко мне, то я бы внаглую присел за ближайший столик и проявил инициативу, стал бы знакомиться самостоятельно. Как бы это выглядело в глазах присутствующих, мне было небезразлично, но не настолько, чтобы я шел против своей чести и был опозорен. Я посчитал бы большим унижением, если бы стоял в проходе и ждал к себе внимания.

— Действительный статский советник вице-губернатор Екатеринославской губернии, Алексей Петрович Шабарин, — представился я, резко по-гусарски кивнул головой, приложился к протянутой мне ручке.

— Как я полагаю, вы пребываете в Петербурге без супруги? — спросила великая княгиня.

— Да, я лишь заехал в столицу, но имею много неотложных дел в Екатоеринославе и в Новороссии, — сказал я.

Наверное, в молодости Анна Павловна была очень даже ничего себе. Сейчас — симпатичная старушка… со взглядом волчицы. Но никаким образом я не стал бы напоминать даме о её возрасте.

— Теперь, Ваше Высочество, я понимаю, почему провинциальные дворяне по осени стремятся попасть в Петербург. Чтобы увидеть прекраснейших дам столицы, среди которых вы, несомненно, предводительница. Это впечатление на целый год вперёд. Как говорили древние римляне: увидеть Рим и умереть! — сказал я.

— Браво! Нет, определённо браво! — захлопала в ладоши княгиня, привлекая всеобщее внимание.

Порядка двадцати пяти человек теперь уставились на меня. Я держался гордо, показывая всем, что всего лишь взглядом, хоть и нарочито пристальным, меня не возьмёшь.

— Господа, своей волей я сегодня учреждаю награду за самый необычный комплимент. Благодарю вас, господин Шабарин, — сказала княгиня достаточно громко, чтобы слышали все.

Раздались жидкие аплодисменты, обличающие подхалимов и льстецов.

— Куда же вас определить? Какие у вас предпочтения? Говорите о военном деле или о политике? Прошу простить, но ярых помещиков, которые любят говорить лишь только об урожае, сегодня нет, — сказала княгиня с лёгким смешком.

Конечно, это не последний будет намёк на мою провинциальность. Я повёл бровью.

— Чай не лаптем щи хлебаем. Можно поговорить и о политике, — сказал я. — Прошу простить меня, ваше высочество. Но непринужденная и уютная обстановка вашего дома…

— Такое выражение я уже слышала. И не чинитесь. Тут можно говорить то, что на уме. Что ж, — Анна Павловна усмехнулась, показала мне направление, и я проследовал за нею.

— Но у нас есть правила: каждый сюда входящий должен чем-то удивить. На худой конец, прочтёте стихотворение, — сказала великая княгиня, пока мы шли к одному из столиков.

Я даже не столько из-за разговоров сомневался идти ли в салон, как меня смущали всякие возможные игры, что могут случиться на подобных посиделках. Не хотелось выглядеть неловко, впрочем, если и другие будут в подобном же положении, то почему бы и нет. Я ведь не какой-то ханжа или сноб.

— Николай Алексеевич, любезный мой друг, будьте добры, примите в ваше общество господина Шабарина. Мой венценосный брат был в восторге от общения с этим молодым человеком, — сказала Анна Павловна, когда мы подошли к одному из столиков.

После того, как полноватый мужчина с пышными бакенбардами и большим носом картошкой согласился принять меня в свою компанию, княгиня нас представила.

Передо мной был никто иной, как Николай Алексеевич Милютин. Я знал, что он завсегдатай кружка Анны Павловны. Более того, Милютин, возможно был вторым человеком во всем этом собрании, помогая Анне Павловны с организацией салонных четвергов. Рядом с ним находился на данный момент не менее, возможно, и более известный человек — Пётр Андреевич Вяземский. Известный поэт, меценат, издатель.

Вяземский имел сходство с персонажем экранизации «Война и мир» постановки Бондарчука, то есть с самим режиссером. Казалось, что передо мной сидит Пьер Безухов, всё в тех же очках со слегка полноватым лицом и блуждающим взглядом.

— Ну-с, господин Шабарин, расскажите о себе. Мы же должны найти общие темы для разговора. Хозяйку дома нельзя расстраивать. Она всегда переживает, если гости не ведут увлечённые беседы, — сказал Пётр Вяземский.

Безусловно, сперва я стал рассказывать о том, что присутствовать в таком обществе для меня великая честь. Пусть Милютин ещё был только тайным советником, а не тем министром, который воплощал в жизни реформы Александра II, но Пётр Андреевич Вяземский уже был знаменитым поэтом, между тем, он князь.

Ну, а после я вкратце рассказал о том, чем занимаюсь. В своём рассказе делал упор на то, что я промышленник, и в моей собственности уже не одно достаточно крупное предприятие. Пришлось козырнуть дружбой со светлейшим князем Михаилом Семёновичем Воронцовым, рассказать о своих деловых и приятельских отношениях с графом Алексеем Алексеевичем Бобринским. Я не бравировал своими связями, тем более, что присутствующих подобных знакомств должно было быть еще больше. Но и не хотел, чтобы моим обществом тяготились, считали меня неким неудобством сегодняшнего вечера.

— Не чинитесь, все кто попадает в салон Анны Павловны, становится равными друг другу. Я и сам из бедной дворянской семьи, имение было всего лишь на сто пятьдесят душ. Но вы и я здесь, — сказал Николай Алексеевич Милютин.

Не знаю, чем было вызвано достаточно тёплые отношения ко мне со стороны и Милютина, чуть позже Вяземского, возможно, я просто не смог определить отличную актёрскую игру, но фальши не чувствовал.

— У нас есть три темы для разговора. Можем поговорить о состоянии дел в деревне, развитии производства в Российской империи и железных дорогах, а также о поэзии — о вечном, — резюмировал моё представление Пётр Андреевич Вяземский.

Было слышно, что он хотел бы поговорить как раз-таки о поэзии, я уже настраивался на то, что стоило бы что-то прочитать из восстановленных в памяти стихотворений. Всё же стихи я когда-то и читал и учил, чтобы покорять женские сердца, но знал их не так много, лишь только, чтобы слегка помочь своему другу Хвостовскому заработать имя.

— Господа, озвученные вами, князь, первая и вторая темы, суть одно целое — сказал я.

— Очень любопытно, — сказал Милютин, поёрзав на своём стуле, заняв более удобное положение. — Извольте, объяснить!

Что ж, поговорим о крепостничестве и о том, как оно влияет на промышленность, и что мы по многим показателям уже отстаём.

— Извольте, господа, с превеликим удовольствием, — сказал я, собираясь с мыслями

Глава 9

— Но это же несправедливо по отношению ко всем. И крестьяне с ваших слов, словно не люди, а детали механизма. Интересы помещиков не учитываете, — возмущался Николай Алексеевич Милютин. — Господин Шабарин, я ни в коей мере не говорю о том, что ваша позиция никчёмна. Но всё же она должна быть человечной.

— А я, уже простите, считаю, что предложенное вами просто невозможно. Закон о вольных землепашцах тому доказательство, — высказался Пётр Андреевич Вяземский.

Мы с Милютиным даже невольно переглянулись. Очевидно, что ни я, ни он не поняли, причём здесь закон о вольных землепашцах. Говорили мы, как казалось, несколько об ином. Князь Вяземский просто был не в теме, но старался хоть что-нибудь, но сказать. Вот, как сейчас, глупость.

Уже изрядно прожив в этом времени, вкусив прелести управления поместьем, заметив, как со своими землями управляются другие помещики, я пришёл к выводу, что далеко не все крестьяне готовы сбросить с себя оковы крепостничества. Проблема, которая мне, с высоты ста семидесяти лет, казалась достаточно простой, на поверку оказалось сложной и глубокой.

То, что с крепостничеством нужно бороться и высвобождать крестьян от крепости — факт неоспоримый, но не для самих крестьян. Дело в том, что многие крепостные всю свою жизнь живут решениями помещика и во многом надеются на барина. Помещик им поможет в голодные годы, барин подскажет, как поступать с сложных ситуациях, хозяин даст семян. Это, конечно, метафизическая категория, но крестьяне просто не умеют брать ответственность, принимать решения.

И тут им предлагается жизнь по собственному укладу. Одна категория крестьян, которая более-менее расторопная, примет новые правила жизни, даже со временем превратится в крепких кулаков. А вот другие просто растеряются, не будут понимать, что им делать. И тогда они просто пойдут к барину уже протоптанной дорожкой. Помещик, в свою очередь, не преминет этим воспользоваться. Он вернёт все те порядки, которые уже вроде бы как и отменены.

— Я не соглашусь с вами, — запротестовал Милютин. — Крестьяне знают землю и что с ней делать. К тому же они будут искать новой доли, что хорошо скажется на развитии промышленности. Как строить железные дороги, о которых вы так ратуете, если не будет кем их строить?

— И вы полностью правы, господин Милютин, вопрос только лишь о том, как освободить нужное количество рабочей силы, чтобы вступить в эру индустриального развития, — сказал я.

Дело же не в том, что не нужно отменять крепостничество, вопрос о том, как это было сделано в иной реальности этим же человеком, что сейчас со мной спорит.

Крестьянин после своего освобождения не станет, вдруг, другим. Он будет жить так, как он жил и пять-десять лет тому назад, но при этом будет должен немалые деньги государству, что будет ещё больше разорит крестьянское хозяйство. Более того, если реформа пойдёт по тем же лекалам, как и в иной реальности, то наметится сильный спад в производительности труда в сельском хозяйстве. Пусть и в первое время.

По той реформе все сервитуты оставались за помещиком. Это луга, лес, озёра и реки. Крестьянин не сможет уже просто пойти на речку и словить рыбку, чем, порой, можно спасти от голода свою семью. Просто так не сходишь в лес за грибами или ягодами. Даже берёзовой коры не наберёшь, чтобы ею по ранней весне прокормиться. А дрова, а строительный материал? Всё это останется у помещика.

— Господа, если у крестьянина не будет плуга, лопаты, коня и телеги. Если всё это останется у помещика, то ряд регионов ощутит голод, а страна в преддверии промышленного переворота, недополучит зерна на продажу за рубеж, — продолжал я отстаивать свою точку зрения. — Не будет денег за зерно, не будет за что покупать станки и механизмы для производства.

— Простите, господа, я должен уделить внимание иным гостям Анны Павловны, — Андреевич Вяземский встал и направился к литераторам, по крайней мере, именно оттуда звучали эмоциональные споры о литературе и поэзии, в частности.

Он и без того почти молчал последние десять минут. Уже давно бы ушел, а не томился и не отвлекал своим печальным видом.

— Так как, вы видите отмену крепостного права? — будто и не заметил князя Вяземского, с интересом спрашивал Меня Николай Алексеевич Милютин. — Удивительный взгляд на обстоятельства у вас, господин Шабарин. Сколько у стенах этого гостеприимного дома проблема обсуждалась, но такого мнения я не слышал.

Я отпил шампанского, хотя с большим удовольствием предпочёл бы простую воду, но её на столах не был Чуть удобнее сел на своём стуле, продолжил увлекательную беседу:

— Если образцово, идеально правильно освобождать крестьян от крепости, то сперва нужно наделить полной экономической и личной свободой государственных крестьян. Конечно же, принять ряд законов, по которым помещик не будет иметь вольности над жизнью и здоровьем крепостного. Но что нужно для государства? Промышленное развитие, которое почти невозможно без того, чтобы присутствовал в достаточной мере класс образованных и умелых мастеров… — говорил я, а Милютин смотрел, практически не моргая.

Дело в том, что с той позиции, с которой я вижу отмену крепостного права, как мне кажется, не видит никто. Не скажу, что мне по-человечески наплевать на личные свободы и судьбы крепостных крестьян. Нет, напротив. Но ведь большинство из них — это, словно дети, которые сперва должны повзрослеть, чтобы потом выходить во взрослую жизнь. Отпускать крестьян нужно, но только когда будут строиться заводы, когда начнется массовое строительство железных дорог, будет создана более широкая, чем сейчас, сеть образовательных учреждений.

— Господин Милютин, но в Европе, да и в мире, нет примера отмены крепостного права без каких-либо социальных потрясений. В Англии запрещали им обрабатывать землю, чтобы эта земля стала лугами, где паслись бы овцы. Сотни тысяч бродяг появились на улицах английских городов. Одним посчастливилось устроиться на фабрику, чтобы ещё прожить лет десять, потому как труд на фабриках был крайне тяжёлый, люди долго не жили, — привел я пример отмены крепостного права в Великобритании.

Рассказал я и о Японии. Там, всего четыре года назад взяли и просто объявили всех крестьян безземельными, но лично свободными. Ни современные мне люди, ни историки будущего не могут ответить, сколько погибло японских крестьян от голода, холода после этой Реставрации Мэйдзи. Но по факту — освободили же крестьян! И то там массово строили заводы, отдавали их феодалам, и крестьяне скоро стали рабочими.

— Вы против резкой отмены крепости, но из ваших примеров я понимаю, что резкая отмена крепостного права приводит к промышленному производству, — усмехнулся Милютин, посчитав, что поймал меня на противоречии.

— И к смертям… Да, свободные руки, как одна из важнейших потребностей при создании промышленности, имеются в избытке. Можно даже выбирать и принимать на работу чуть более грамотных бывших крестьян. Но готова ли Россия, если она пойдёт по японскому примеру, лишиться семи-восьми миллионов человек? — отвечал я.

— Скажете тоже, по японскому образцу! Ещё не хватало чтобы европейская Россия повторяла японские реформы, — Милютин искренне рассмеялся.

Я говорил о том, что единственным способом смягчить саму отмену крепостного права — это уже прямо сейчас начинать строить промышленные объекты, чтобы было куда податься крестьянам, которые не смогут ужиться в новой системе землепользования. Говорил, что этих крестьян нужно отбирать уже сейчас, чтобы обучать год, два, тратить на это деньги. Нужно играть в долгую, и без системы образования здесь никуда не деться.

Я в Екатеринославской губернии при решении кадровой проблемы пошёл не интенсивным способом, когда рабочие обучаются профессии, а экстенсивным, когда мы просто переманивали с других предприятий уже более-менее грамотных мастеровых. Да, я спешил, по известным причинам. Но школы работают при каждом предприятии. На Луганском заводе так и вовсе школы двух уровней: условно ПТУ, а вторым уровнем — условно техникум. Но первые результаты образование дало только год назад, когда мы выпускали в Луганске и в других городах порядка тысячи специалистов. Теперь можем думать о развитии на основе своих, выращенных кадров.

Да, в России начинают создаваться ремесленные училища, при крупных заводах уже давно работают школы. Образование, ни шатко, ни валко, но развивается. Но этого мало для серьёзного рывка. На Екатеринославскую губернию специалистов хватит, а вот для всех остальных — нет.

— Господа, время отвлечься от ваших занимательных бесед и вспомнить, что мы здесь все в кругу друзей. А какая же встреча друзей без развлечений и веселья? — с ухмылкой говорила Анна Павловна, глядя на меня.

Я понял, к чему всё идёт. Я, как условный новобранец этого достойнейшего собрания, должен презентовать себя. Несмотря на то, что мы очень увлеклись с Милютиным обсуждением вопроса отмены крепостного права, я был готов показать публике, как сказал один, не самый удачный лидер Советского Союза, Кузькину мать.

— Кто из вас, господа, готов нас развеселить? Может быть вы, Алексей Петрович? — обратилась ко мне Анна Павловна.

Подстава чистой воды. Понятно, что можно только прочесть стихотворение, но все равно, разные же люди есть. Кто-то не умеет выступать на публике. Вот я… Ну никто же знает, какой я на самом деле. Ну да ладно, есть что показать.

— Господа, дамы…– я изобразил поклон. — Если позволите, то я спою. Не браните меня за то, что голос грубоват. Главное, что я исполню песню от души.

После попросил гитару, которую мне подали тотчас, ударил по струнам и немного подкрутил колки.

— Господа офицеры, по натянутым нервам… — начал я петь ту песню, которая ни разу в этом времени ещё не встречалась с безразличием.

Когда я закончил, все молчали, с интересом глядя на меня. Все офицеры, которые присутствовали на этом собрании, которые отворачивали свои головы, если только я на них смотрел, стояли на ногах и у многих были слёзы на глазах. И в будущем эта песня вызывала шквал эмоций, сейчас же, когда люди ещё более чувственные и эмоциональны, они пережили песню.

— Господа, я уже слышала эту песню в Екатеринославе, — выкрикнула одна дама.

Я посмотрел в сторону этой эмоциональной женщины, которая не смогла сдержаться и нарушила всеобщее молчание. Она была молода, красива. Не думаю, что старше двадцати лет. Рядом с ней сидел седовласый мужчина и с ярым неодобрением смотрел, скорее всего, на свою супругу. Это нормальное положение дел для этого времени, когда разница между мужем и женой может составлять двадцать и более лет. Мужчина, как правило, женится в более сталом возрасте. Ну, а женщина, пока молода, является хорошим товаром, который родственники пытаются сбыть как можно раньше, пока ещё не стала увядать девичья красота.

И тут зал взорвался аплодисментами. Понятно, что аплодировали не мне, аплодировали гениальной песне, которую я лишь только чуть-чуть подкорректировал, чтобы она не вызывала особых вопросов у людей этого времени.

— Кто написал эту песню? — спросила Анна Павловна.

Я не смущался, но я сыграл смущение, как сделал бы на моём месте ещё непризнанный поэт или композитор, чьё произведение впервые одобрило общество.

— Неужели вы? — не скрывая своего удивления, спросила Анна Павловна.

— Да, ваше высочество, — признался я.

— Просим! — закричала всё та же молодая дама, которая, видимо, решила пойти против уклада своего мужа.

И я даже догадываюсь, кто этой ночью будет жёстко наказан. Причём, вряд ли это будет связано с выполнением супружеских обязанностей. Уж больно пожилой у неё был муж. А вот запереть молодую жену он может.

— Облетела листва, у природы своё вдохновение, и туманы… Потому что нельзя, потому что нельзя, потому что нельзя быть на свете красивой такой, — исполнял я песню, которая ещё точно нигде и никогда не звучала.

Эта композиция, которую в будущем уже вряд ли споёт группа «Белый орёл», стояла в очереди среди прочих, которые я собирался передать в репертуар Миловидова.

— Удивительно, господа, в нашем отечестве есть поэт и музыкант, о котором мы не знаем, но чьи и песни мне уже хочется напевать, — выразила всеобщее одобрение Анна Павловна Романова.

Я такие песни всегда называл мусорными. Конечно, определение грубое, но, когда, услышав композицию, напеваешь её день изо дня, и ничего не можешь с этим поделать, словно икота напала, начинаешь одновременно ненавидеть и любить песню.

Я был уверен, что сейчас меня попросят сыграть ещё одну песню, и даже уже знал, что именно исполню. Предполагал шокировать публику исполнением песни «Вставай страна огромная». Конечно, она частично переделана и вместо «нацистской силой» должно было прозвучать «с турецкой силой тёмную, с проклятою ордой». Уверен, что это песня вызвала бы шквал эмоций, возможно, меня даже кто-то и осудил бы за нагнетание обстановки, но как только начнётся война с Османской империей, обязательно вспомнят. Может быть, песня стала бы гимном всей этой войны.

Однако, в зал зашёл человек, которого я никак не ожидал здесь видеть. Но с этим человеком я собирался встретиться на днях. Как же я мог быть в Петербурге, знать, что светлейший князь Михаил Семёнович Воронцов также здесь, и не нанести ему визит! Или, по крайней мере, попробовать это сделать. Хотя, уверен, светлейший князь принял бы меня без промедления. Хотя бы уже для того, чтобы узнать итоги моей аудиенции у императора.

— Светлейший князь, какая неожиданная, но при этом приятная встреча, — громко, привлекая всеобщее внимание, произнесла Анна Павловна.

И вновь воцарилась тишина. Присутствие человека такой величины, как Воронцов, да ещё явившегося без приглашения — событие, на фоне которого даже лучшая песня уходит в сторону.

— Ваше высочество, некогда вы говорили, что я могу прийти в любой удобный для меня случай. Вот, пока ещё могу ходить, решил воспользоваться вашим гостеприимством. Уместно ли это? — говорил Воронцов, при этом посматривал на меня.

Интересно. Неужели Михаил Семёнович пришёл в салон Анны Павловны лишь для того, чтобы поговорить со мной? Или я слишком в своих мыслях вознёсся?

— Я счастлива вас видеть. Князь, вы знаете, что я была и остаюсь вашим соратником, — произнесла Анна Павловна, увлекая Воронцова за собой.

Церемониймейстер, или кто там он ещё, поспешил объявить, что всех гостей ожидают в столовой. И это было очень кстати, так как я сильно проголодался. Вот только не стоило тешить себя иллюзиями, что здесь я могу поесть сытно.

По воле рока или чего-то ещё, но меня посадили рядом с той милой дамой, которая была эмоционально не сдержана и даже позорила своего супруга. Милое личико, грациозная талия. Она больше походила на балерину, чем на светскую даму. Муж же её сидел как сыч, пыхтел, словно паровоз, из его глаз чуть ли не сыпались искры, настолько он был зол на свою супругу, при этом старался не показывать своего недовольства в обществе.

Анны Павловны и Воронцова не было, а нам уже подали суп. Пускай меня презирают все почитатели лукового французского супа, но по мне — это гадость. Есть можно, но словно в голодные годы только и оставалось из еды лук да вода. Я бы предпочёл наваристый борщ или щи. А ещё приходилось есть настолько медленно, выверено, что даже за час подобного правильного поедания супа я бы не насытился.

От неожиданности я даже немножко дёрнулся, но вовремя взял себя в руки и донёс ложку с супом до рта. Женская рука упала мне на колени. Краем глаза я посмотрел на соседку слева, она была невозмутима, вот только её правой руки видно не было, всё по тому, что это рука была под столом на моём колене и двигалась вверх.

Строгие правила XIX века? На словах, так, сущая крепость. А на деле… Женская рука уже забралась туда, куда ей забираться не стоило.

И мне такие приключения абсолютно не нужны. Дело не в преданности своей жене. Будет возможность для интрижки без каких-либо серьёзных последствий, возможно, я и решился бы на любовную авантюру. Но вот так нельзя! Я заложил ногу за ногу, зажимая женскую ручку между своих ног. Дамочка с укоризной посмотрела на меня. Однако, скоро её рука всё-таки оказалась на поверхности стола.

— Господин Шабарин, светлейший князь вас требуют, — шепнул мне на ухо Лакей.

Несколько покоробило слово «требуют». Но стало понятно, что Воронцов пришёл всё-таки ко мне, или за мной. Что я, по мнению светлейшего князя сделал не так? Проще всего будет спросить это у него.

Глава 10

Мы были в маленькой комнате, где и помещались только стол, два кресла, да трюмо. Странное помещение. Впрочем, если нужно лишь провести переговоры, то большего и не нужно.

— Алексей Петрович, почему по прибытию в Петербург, вы не нанесли мне визит? — начал разговор с претензий Воронцов.

— Ваша светлость, — я обозначил поклон, войдя в отдельную комнату, где мы были с Воронцовым наедине. — Фельдъегерь Его Императорского Величества меня подгонял.

— Допускаю, что это было именно так. Но, Алексей Петрович, разве же я не принял бы вас в своём доме? Я был уверен, что за последние четыре года нас с вами связывают добрые отношения, — смягчив тон, говорил Михаил Семёнович Воронцов. — Вы сейчас, конечно же, скажете о том, что не хотели меня стеснять или отвлекать от важных дел. Не утруждайтесь. А поведайте мне, Алексей Петрович, как прошла ваша аудиенция у его величества.

Мне утаивать особо нечего было, поэтому рассказал всё и в подробностях.

— Удивительный вы человек, господин Шабарин, и ведь не княжеского рода, и чинопочитания у вас нет. Многое можно было бы списать на молодость, но я уже имел удовольствие с вами разговаривать, считаю вас, словно своим… племянником, — сказал Воронцов, задумавшись.

— Для меня великая честь слышать такие слова от вас, ваша светлость, — сказал я, и после пригласительного жеста Воронцова, присел на кресло рядом с ним.

— Итак, Алексей Петрович, поведайте-ка мне ещё о том, зачем вам столь большие деньги? Со мной связался управляющий банком, коему по службе положено знать о наших с вами отношениях. Знают они и о том, что все активы, которые вы предлагаете в виде залога, это заводы и мануфактуры, в которых и я имею свою долю. Так что не сочтите за труд, объясните! — требовательно сказал Воронцов.

Кратко, без подробностей, которые я не хотел рассказывать князю, обрисовал ситуацию. Все просто: я собирался скупить ряд товаров, тем самым создать дефицит, чтобы после продать все, но дороже. Сейчас такое время, когда общество еще особо не определилось с тем, как относится к спекуляции, или к вот таким, по сути, схемам мошенничества. Меня не осудят, просто потому, что оценить степень противозаконно не смогут.

— И не знаю, как относится к подобному, — развел руками Воронцов. — С чего вы решились на такой шаг? От ответа на этот вопрос я и смогу составить свое отношение к вашим играм на товарной бирже.

— Шесть тысяч пятьсот штуцеров, каждый купленный мной по двойной цене… И все это отдаю армии. Я разорен, — честно признался я в своих мотивах осуществить сделку.

— Но вы же рискуете, если не всем, то половиной вашего имущества! — сказал Воронцов.

— Нет, ваша светлость, ничем не рискую. Война будет и я верну свои деньги, чтобы направить их сразу же на помощь армии.

— Вы опять за своё! — воскликнул Воронцов.

Если бы у него не были больные ноги, то, наверняка, даже вскочил бы со своего кресла. Князь раньше уже говорил о том, мысли о войны России с Англией — глупая фантазия, недостойная здравомыслящего человека. Правда раньше так эмоционально князь не реагировал, все более снисходительно объяснял несостоятельность моих выводом.

— Ваша светлость, позвольте спросить вас, как человека знающего, — дождавшись кивка, я продолжил: — Сейчас время наибольшей навигации с Англией. Но сколько кораблей пришло из этой страны? Сколько товаров из Англии, что я могу взять ссуду в банке на полмиллиона рублей и скупить почти все.

Вопрос был риторическим. В Петербурге обсуждали тот факт, что англичане крайне скудно торгуют в этом году с Российской империей, при этом, своих товаров не везут, но скупают максимальное количество зерна. Если искать причины, то они, конечно же, найдутся, сами англичане накидают таких причин под сотню, но истинную ситуацию знал только я.

— Мало кораблей пришло из Англии. В этом вы правы. Продолжайте!

— Войне быть! Князь Меньшиков потерпит поражение на дипломатическом поприще и вопрос с Палестиной не решиться. Османская империя отступать не намерена. Османы пойдут на обострение лишь потому, что их поддерживает Англия и Франция. В таком случае товары английского производства, как и французского, или других европейских стран, поднимутся в цене в разы! — сказал я под молчание светлейшего князя.

— Ещё месяц назад я бы счел вас полным глупцом. Но нынче и сам вижу, что войне быть. И как же мне горько это осознавать, так как люблю Англию, лишь только меньше чем Россию, — сказал Воронцов и потупил взор.

Мы посидели в тишине, я не мог продолжать разговор после такого признания. Ждал.

— И вы пообещали передать армии шесть с половиной тысяч новых бельгийских штуцеров? — спросил Воронцов.

Вопрос прозвучал таким тоном, будто бы меня обвинили в сущий глупости.

— Ваша светлость, разве бы вы не поступили на моём месте также? — спросил я светлейшего князя, улыбнувшись, припоминая кое-какие эпизоды из биографии князя.

— Алексей Петрович, вы еще сомневаетесь? Неужели вы не наслышаны о моих поступках, кои говорят, что я поступал туда как расточительные, во имя чести и достоинства нашего Отечества, — сказала Воронцов.

Он усмехнулся, какой-то ностальгической усмешкой. Верное, что вспоминает, как заплатил все долги, и карточные, и ресторанные, что наделала русская армия в Париже в 1814 году. Наверное, уже не будет людей, что готовы таким образом спасать честь и достоинство русского офицера, наделавшего долги в побежденном городе. Даже мне не понять Михаила Семёновича. Как это? Победители не только не разоряли Париж и другие французские города, но ещё даже платили за себя в ресторанах и оплачивали карточные долги. Как было не спросить за сожженную Москву?

— Могу ли я, ваша светлость, спросить откуда у вас такой интерес к моей передаче штуцеров армии? — спросил я.

— Мне нужно две тысячи штуцеров, — сказал Воронцов. — И я могу заплатить за них хорошую цену, а не брать без уплаты… Вы понимаете, что даже с армии нужно было спрашивать оплату? Ну да слово свое вы уже сказали. Скажите слово и мне: вы продадите мне штуцеры?

— А разве через тех же людей, которых вы мне советовали, подобную сделку уже не провести? — поинтересовался я.

Интерес был не праздный. Я думал о том, чтобы помочь государству купить в Бельгии еще штуцеры, если темные, коррупционные схемы будут работать, а официально бельгийцы начнут отказывать России.

— Увы, сейчас каждый произведённый в Европе штуцер на особом учёте. Бельгийцы теперь работают только с англичанами и французами. Франция сильно негодовала, когда узнала, что тридцать семь с половиной тысяч штуцеров были проданы в Россию, — отвечал Воронцов.

— Самой Бельгии не было бы, если бы Россия двадцать лет назад не пришла ей на помощь… Почему у нас такие неблагодарные союзники? В будущей войне австрийцы даже могут выступить против нас… — сокрушался я.

— Ну вы уже лишку дали… Австрийцы против нас?

Нам пришлось ненадолго прервать свой разговор, так как в кабинет вошёл лакей и предложил нам что-нибудь выпить, или перекусить. Предполагался либо чай либо кофе. Со своим болезненным состоянием, Воронцову даже кофе нельзя пить, не то что алкоголь, я же просто не употреблял, если только чуть пригубить вина. А вот от хорошего кофе я не отказался. И кофе был действительно хорош.

— Признавайтесь, господин Шабарин, сколько в ваших магазинах храниться штуцеров, как бельгийских, так и английских с французскими и прусскими. Но более всего меня интересуют Луганские, — с усмешкой спрашивал Воронцов. — Вы же скупали все оружие, до которого только могли дотянуться. Признаюсь, что это должен был делать и я. Но теперь, делитесь, и возвращайте часть потраченных средств.

— Тысячу пятьсот штуцеров могу вам продать. Это всё, что я могу, ваша светлость. И не намерен обогащаться на этой сделке, а продам по той цене, по которой сам покупал. Вот только…– сказал я и сделал паузу, ожидая ответа.

— Вам не почину интриговать светлейшего князя, — в шутливой манере сказал князь Воронцов. — Я уже вас знаю. Что хотите взамен?

— Я хотел бы вас все покорнейшие просить, чтобы мой усиленный полк был в составе той дивизии, которую вы оснащаете и готовите к войне, — сказал я, вызывая удивление на лице светлейшего князя.

— Удивительный вы всё-таки человек, Алексей Петрович. Я ещё государю не докладывал о том что готовлю полностью оснащённою новейшими образцами вооружения дивизию, а вы о ней уже знаете.

— Поверьте, ваша светлость, об этом в вашем достойнейшем поступке знают уже многие. Вы, видимо, забыли, что мы с вами пайщики. А часть вооружения вы заказывали на знакомых мне заводах. Две сотни револьверов, которые отгрузили вам из их мастерских… — усмехнулся я. — Вы делали покупки и не сложно догадаться, зачем. Особенно, когда вы оценили мой поступок с оснащением полка.

— Да, признаться, чувствую себя всё хуже и хуже. Вот, может быть и напоследок, хотел сделать доброе дело для своего Отечества. Подсмотрел сие у вас. Думаю, если статский советник Шабарин Отечеству помогает целым полком, то от чего же мне, светлейшему князю не подарить армии дивизию. С офицерами повозиться пришлось, много молодых взял, ну да это в прошлом, — сказал Воронцов, отпивая чай из фарфоровой белой чашки с императорским вензелем.

Если начало разговора показалось мне натянутым, то сейчас я чувствовал, будто бы разговариваю со старым приятелем. Конечно же, мне не стоит забывать о субординации, но бояться гнева Воронцова точно не приходится. Вроде бы Воронцов в иной реальности пережил Крымскую войну и даже на полгода государя Николая Павловича. Так что пусть сильно не прибедняется, старичок.

— Позвольте я вам дам совет, Алексей Петрович, — нахмурив брови, сказал Воронцов.

Я уже приготовился слышать что-то серьёзное, отповедь за мои не правильные действия, критику. Однако услышал и вовсе неожиданное.

— Не пойте больше хорошие песни. Песни великолепны, в отличие от вашего грубого голоса, — сказал Воронцов и стал смеяться.

— Ха-ха-ха! — я не сдержался и рассмеялся.

— Ну всё, идите, веселитесь, являйте высшему свету себя в полной мере. Пригодится. А завтра жду у себя поутру, не позднее десяти часов. Обсудим все сделки, которые вы намереваетесь сделать в связи с будущей войной, — сказал Воронцов, и будто потерял ко мне интерес.

Я заметил, как он, когда мы смеялись начал немного кривится от боли. Потому и просит уйти, чтобы я не видел его слабым. Вряд ли я могу что-нибудь сделать для светлейшего князя, хотя хотелось бы, чтобы он прожил ещё хотя бы десяток лет. Вот как жить с тем, что я знаю, что человек умрет меньше чем через четыре года? Живу как-то.

Как и заведовал мне старший товарищ, я пошёл веселиться. Когда ещё представится возможность побывать в самом элитарном салоне в Петербурге! Гульну перед войной! Где там-то дамочка, что руки мне на колени клала? Может быть пора посетить темный сад, что раскинулся у дома? Там много укромных местечек.

* * *

Александр Сергеевич Меньшиков прибыл в Константинополь настолько быстро, насколько это было возможно. По принятым дипломатическим правилам он должен был сообщить о своём приезде султану незамедлительно. Однако Чрезвычайный и Полномочный посол Российской империи в Османской империи посчитал, что султан Абдул-Меджид и так будет знать о его приезде.

Уже на следующий день Александр Сергеевич устроил приём в русском посольстве. При этом никто из османов на мероприятие приглашён не был. Лишь только некоторые представители европейских государств. Между тем, русское посольство сделало всё, чтобы о приёме знал не только султан, но и высшие чиновники Османской империи.

И теперь, еще сравнительно молодой, чуть старше тридцати лет, правитель ранее великой империи, готовился к разговору с русским послом Меньшиковым. Абдул-Меджид уже понимал, что будет унижен, и что разговор с русским послом может иметь очень большие последствия. Потому и волновался, пусть и старался не показывать вида.

— Великий это будет большим унижением для русского посла. Он заслужил этого, — сказал визирь Мустафа Наили-Паша.

Уже пожилой албанец, ставший визирем, пытался льстить султану и задержаться в своей должности визиря хоть бы год, что уже вдвое больше, чем пять его предшественников.

Падишах презрительно посмотрел на своего главного чиновника, но ничего ему не сказал. Теперь отступать было некуда. Русский посол проявил крайнюю степень неуважения к султану, а Абдул Меджид повелел сделать так, чтобы посланник русского императора обязательно поклонился падишаху и султану.

— Достаточно ли высок русский посол, чтобы согнуть спину при входе? — спросил султан, прикидывая высоту дверной арки.

— Он достаточно высок, Великий… Скорее длинный, — отвечал визирь.

До падишаха доходили слухи о том, что русский посол в беседе со своим английским коллегой заявлял, что не будет такого, чтобы представитель русского императора поклонился османскому султану.

По наущению французов, Абдул-Меджид и решил повелеть заложить дверь, ведущую в зал приёмов нового дворца султана таким образом, чтобы всякий входящий должен был согнуться.

Скоро в приёмном зале дворца собрались послы ведущих европейских государств, первые чиновники Османской империи, даже английские и французские журналисты были. Всех пригласили, чтобы увидеть, как русский посланник Александр Сергеевич Меньшиков нарушит данное обещание и поклониться султану. Он же не сможет войти в зал, чтобы не согнуться. Публика была в предвкушении спектакля.

— Чрезвычайный Полномочный посол Российской империи князь Александр Сергеевич Меньшиков! — громогласно объявил, на европейский манер, один из придворных евнухов.

Вот уже должен войти высокий Меньшиков, он должен согнуть свою голову, у репортёров готовы заранее статьи, в которых они обличают Меньшикова во лжи и в покорности. Но что-то Меньшиков не шёл. Его тень находилась за дверьми. И тут…

— Ах! — послышались возгласы удивления и возмущения.

Да, Меньшиков поклонился, но вопрос то как именно он это сделал. По всем правилам первая часть тела русского посла, которая должна была оказаться в приёмном зале османского Султана, — это голова. Склонённая в покорности голова! А появилась… То место, на котором обычно русский посол сидит. Приглашённые репортёры уже предвкушали, как они будут мучиться с формулировками, описывая происходящее. «Седалищем вперед?», «Русский посол показал, свое отношение к проблеме?» «Русский посол показал истинное лицо?»

— Султан, у вас очень низкие двери. Неужели в Османской империи так стало плохо с едой, что люди не растут? — вальяжно, унизительно как для султана, так и для всех османов, говорил Меньшиков.

Абдул-Меджед явно растерялся. Сперва он посматривал в сторону янычара, который схватился за эфес своего ятагана и ждал только приказа от правителя, чтобы отрубить ненавистному наглому русскому голову. После падишах посмотрел на французского посланника, который делал вид, будто бы ничего не произошло.

Вряд ли в истории Османской империи был хоть один случай, чтобы так унизили султана, поэтому даже европейские послы не могли посоветовать правителю Османской империи как поступить. Рубить в таком случае голову князю Меньшикову было точно нельзя. Вот если бы его отравить…

— Правитель спасенной Россией державы, я прибыл в Константинополь, называемый моими предками Царьград, чтобы сообщить вам, что действия Османской империи по передаче ключей от святых Храмов в Палестине могут привести к войне, — надменно говорил Меньщиков.

— Османская империя никогда не боялась войны Ни когда янычары султана были в сожжённой Москве, ни когда ваш царь Пётр выбрался из окружения на реке Прут только благодаря предательству визиря, польстившегося на украшения царской содержанки, — после долгой паузы говорил визирь.

— Сто лет мы бьем вас, — усмехнулся Меньшиков.

Султану говорить в таких условиях, после того, как он был унижен, нельзя. Потому и оставалось послу озвучить требования и уйти. Может еще что-то сказал бы русский посол, но присутствующие иностранные послы явно не одобряли устроенную перепалку.

— Два дня она размышление, после русское посольство покидает в пределы Османской империи и сворачивает любые дипломатические отношения, — произнес Меньшиков, щёлкнул каблуками. — Честь имею!

Русский посол не сделал положенных шагов спиной вперёд, а сразу же повернулся. Меньшиков подошёл к дверному проёму, согнулся, вновь являя всем собравшимся неприглядную часть своего тела.

Султан, как только русский ушел, встал и направился в другую сторону, в свой кабинет, лишь только бросил одному из слуг:

— Француза ко мне!

Уже через пять минут посол Франции в Османской империи Шарль ла Валетт стоял перед султаном. Французу с трудом удавалось сдерживать улыбку. Русский посол сработал так, будто бы Франция ему специально заплатила денег за подобное поведение. Буквально немного учтивости, несколько уступок, и Османская империя могла выйти из-под контроля Франции, частично Англии, и пойти на переговоры с Россией. И среди турок были те, кто мог бы повлиять на ситуацию и договориться с русскими. Устали османы от поражений от России, уже слабо верили в свою победу.

Теперь же султану нужно сохранять лицо после того, как ему показали зад.

— Через два дня начнётся война. Османская империя не готова. Готовы ли к войне Франция? — к решительным голосом спрашивал султан.

Правитель Османов был настолько раздражён поведением русского посла, что ему с трудом удавалось сохранять остатки благоразумия. Он чуть было прямо приёмном зале не объявил войну России. И теперь вся эта решительность была направлена на французского посла.

— Немедленно отвечайте! По вашему наущению, я затеял всю эту игру. Где очередная партия обещанного оружия? — уже не говорил, а кричал султан.

Посол Франции выдержал паузу, подождал, когда Абдул-Меджид немного остынет, только после сказал:

— Отдайте русским ключи от этих храмов.

— Как? Я был унижен русскими, теперь меня хочет унизить Франция? — уже чуть ли не впадал в истерику султан. — Вчера ключи забрать, сегодня отдать ключи. Мне проще отказаться от вашей поддержки и пойти русским на встречу.

— Не проще, они не успокоятся, пока вы не лишитесь Балканского полуострова, — спокойно сказал Валетт.

Французский посол стоял, но заложил ногу за ногу, опёрся правой рукой на трость, тем самым являя позу, за которую в не столь давние времена при встрече с османским султаном даже без приказа падишаха уже отрубили бы голову послу. Ну как показал русский посол, при разговоре с османским правителем можно вести себя ещё более грубее и нахальнее.

— Два месяца. Нам нужно всего два месяца, чтобы загрузить свои корабли и пароходы и они доставят все оставшееся оружие. Три месяца нам понадобится для того чтобы мы сформировали дивизии, и доставили сюда войска, — французский посол ухмельнулся. — Вы продержитесь два месяца? Уже с нашим оружием, с нашими специалистами с нашими бомбами?

— Мы выдержим и больше! — выкрикнул султан. — Но если мы проиграем, проиграет и Франция.

— Если вы проиграете, проиграет весь мир. Ну чего так переживать? Вы же читали анализ состояния дел в русской армии? Вам же показывали новые образцы нашего вооружения, которым сейчас мы оснащаем все свои войска? А ваш флот… Он же почти не уступает русскому. Когда в Чёрное море войдут французские и английские корабли…

— Английские? Вы в этом Уверены? — перебил французского посла султан. — Они приняли окончательное решение?

— Прошу простите меня, Ваше Величество, что, возможно, сболтнул немножечко лишнего, — физиономия французского посла говорила о том, что ла Валетт нисколько не сожалеет о сказанном.

Напротив, французский посол специально сказал о том что Англия, наконец-таки, приняла окончательное решение, что будет участвовать в войне. Пока об этом знают сами англичане, французы, Ну и надо было бы турков предупредить, чтобы они действовали более решительно.

И после Англии и Франция становится союзниками, политическая игра между ними никогда не прекратится, поэтому французский посол и старается быть первым другом османскому султану, пододвигая в этом отношении англичан.

— У России нет шансов… Мы будем ставить ее на место, — усмехнулся француз.

Глава 11

Я неимоверно хотел домой, или хотя бы уехать куда-нибудь южнее Петербурга. Нуо не могу я спать во время белых ночей. Ладно, когда можно задвинуть шторы, чтобы свет не проникал в спальню. Но с начала белых ночей столица Российской империи будто забыла, что человеку всё-таки нужен сон. Шум с улицы не прекращался, может только немного уменьшался заполночь. Императора Павла Петровича на них нет, когда в десять часов вечера все спать ложились. А тут, как император уехал в Гатчино, так словно все с ума сошли. Ходят, бродят, орут.

Доходный дом и коттедж, которые я снимал, находились у Екатерининского канала, вдоль которого даже условной, светлой, ночью не прекращали греметь колёса проезжающих по мостовой карет. При этом стояла столь тёплая погода, что спать без открытых окон, будто париться в бане.

За последние трое суток я поспал в лучшем случае шесть часов. Но не было возможности уделять отдыху больше времени. Нужно работать. Вот и важный для моих дел человек прибыл в Петербург, чтобы обсудить дальнейшую стратегию развития наших с ним дел. Так как я могу спать, если для встречи со мной устремляются из Москвы в Петербург. За прожитые годы своей второй жизни я так и не стал снобом и не возгордился.

Кузьма Терентьевич Солдатенков, мой гость и партнёр, видел, как я маюсь, и уже дважды намекал на то, что готов оставить меня для отдыха. Но некогда было отдыхать. По крайней мере, необходимо решить ряд вопросов с купцом Солдатенковым, который спешит ещё больше моего, и прибыл в Петербург только на два дня.

— Александр Петрович, может, завтра продолжим? — спросил купец, когда я в очередной раз тер виски.

— Нет, Кузьма Терентьевич, думаю, что вы не для того вырвались в Петербург, чтобы не встретиться здесь со мной, но ждать, когда я высплюсь. Я высплюсь только когда покину Петербург, — я взял себя в руки и улыбнулся. — Давайте рассмотрим, сколько шерсти и льна вам удалось за последние два года скупить и собрать.

В доме, который я снимал, как такового кабинета не было. Меня это не сильно беспокоило, потому как принимать важных гостей было где. Ну а поработать я могу и в комнате, где стоит кровать. Так что за большим столом под распахнутыми окнами, выходящими на Екатеринославский канал, мы и работали с Кузьмой Терентьевичем Солдатенковым. Человек он был интересный, изворотливый и хитрый. Для купеческого старообрядческого сообщества — свой, ярый поборник трезвости и нравственности. При мне уже третий раз позволяет себе выпить, при этом может начать читать молитву, отмаливая каждый осушенный стакан. Но никода купец не позволял себе выпить настолько, что можно было сказать о нем, что пьяный. Наверное, было выгодно считаться своим в старообрядческом сообществе, пусть душой и не принимая их веру. Мне же было ровным счетом безразлично отношение Солдатенкова к религии. Главное, чтобы дело делал.

На столе, кроме бумаг была разложена незамысловатая снедь. Купец пристрастился к Екатеринославскому хлебному виду, закуской ему служил сыр и ветчина. Я же пил уже которую чашку кофе, что варила для меня кухарка. Бедная женщина. Пока я не съеду из дома, спать ей не придется. Но отплачу за работу с лихвой. После такого постояльца, как я отпуск нужно работникам давать.

— Вот бумаги. Почитай весь товар куплен в залог паёв ваших заводов. Ужо требуют самарские ткачи оплаты в серебре, не согласные отгружать ткани под залог, — озвучивал очередную проблему купец.

Когда три года назад я искал себе помощников, соратников, партнёров, то обратил внимание на старообрядческое купеческое сообщество. Такие фамилии, как Морозов, Мамонтов, и у меня были на слуху, но вот как раз-таки поработать с ними не получалось. Это уже именитые купцы, которые сделали себе имя, заработали немалые деньги. Сотрудничать с ними можно было только за твёрдый серебряный рубль, который, если появлялся у меня на кармане, то почти сразу исчезал. Максимальное количество денег было всегда в обороте. Лишь только оставлял на беззаботную в материальном плане жизнь супруге Лизоньке с Петром. Правда, по чести, того, что зарабатывала Лиза на совместном с Эльзой Садовой, бывшей моей любовницей, а ныне верной женой главного архитектора Екатеринославской губернии, вполне хватало бы.

И вот тогда я и познакомился с Кузьмой Терентьевичем Садовниковым. Он и сам искал себе партнёров, чтобы вклиниться в текстильную промышленность. Купец показался мне хватким, деловым и, несмотря на то, что старообрядец, мыслящим прогрессивно. Если другие опасались создавать и участвовать в схемах работы по бартеру, то с Солдатенковым мы работали именно через обмен либо залог на будущие произведённые товары.

Схема весьма спорная и опасная. Мы заключали контракты с текстильными предприятиями, фрахтовали у них ещё не произведённые ткани, обеспечивая сделку ещё не произведёнными товарами на моих предприятиях. Да, пришлось немного, но переплачивать, иначе промышленники и купцы не шли ни на какие сделки, боясь малознакомых для себя схем.

В итоге сейчас мы имеем большое количество шерстяной и льняной ткани, готовится к запуску сразу две фабрики по пошиву одежды. Мы не собирались шить модную одежду, пока производственных мощностей у брендов «Две Лизы», «Ля франсе», на это хватает. Предполагалось наладить пошив военной амуниции.

— Ох же прогорим мы… — в очередной раз причитал купец.

— Выпейте водочки, пройдут тревоги. Нет времени уже сомневаться, — с раздражением в голосе сказал я.

Мы взяли некоторую паузу, в ходе которой я допил свой остывший кофе, купец налил и с большим удовольствием выпил стакан «Екатеринославки», водки, произведённой в Екатеринославе и привезённой в Петербург на пробу столичным жителям.

— Да, чтобы не забыть… — сказал я, наблюдая, с каким удовольствием купец махнул стакан водки и закусывает ветчиной. — Вы подготовили своих людей, чтобы они сегодня же начали исполнять мою просьбу?

— А-то как же! — с видом кота, наевшегося сметаны, разглаживая густую бороду, отвечал купец. — Это им, подлецам, только за радость. Сопьются же, стервецы.

— Не успеют, если вы уже послезавтра уезжаете, — усмехнулся я.

Для распространения екатеринославского алкоголя я решил использовать приём, который в иной реальности помог производителю коньяка купцу Шустову.

Завтра люди купца Солдатенкова, а также и некоторые из моих бойцов, будут ходить целый день по кабакам и даже ресторанам Петербурга. Задача будет у них простая, но хитрая. Они станут требовать, вплоть до истерик, выкрикивая, что лучшего в жизни своей не пили, Екатеринославское хлебное вино и настойки. Естественно, что подобных напитков в заведениях общественного питания не найдётся. И уже через день всем тем кабакам и ресторанам, где побывают наши с купцом люди, возможно, даже где были устроены скандалы, отправится управляющий, который будет предлагать взять на реализацию екатеринославский алкоголь.

У Шустова получилось пристрастить публику к своим коньякам. Рассчитываю, что это получится и мне. Пока мы уже год пробуем распространять хорошего качества алкогольные напитки в Москве и Петербурге. Процесс идёт ни шатко, ни валко, так что будем ускорять.

— И всё же гложат меня сомнения, Алексей Петрович. Из всех тканей, что мы собрали, можно пошить как бы не сто тысяч солдатских мундиров. А в армии свои поставщики, туда не пустят, — последовала очередная порция скепсиса от Солдатенкова.

Я уже устал говорить, что всё будет хорошо, поэтому промолчал, игнорируя тревоги купца, вчитываясь в те бумаги, которые он привёз. Из подсознания я восстановил информацию, что Россия на конец Крымской войны готовила трехсоттысячную группировку войск. Долго готовила, преступно долго. Если бы эта армия успела сформироваться до момента падения Севастополя, история точно пошла бы другим путем.

Ведь не только русские силы были измотаны в Крыму, но и французы с англичанами и сардинцами устали. Мало того, что у них боевых потерь было немало, так санитарными еще больше. И как сложилась бы ситуация, если триста тысяч русского войска пришло в Крым. Шапками-балаклавками закидали бы, скинули интервентов в море.

Тогда уже были набраны рекруты в формирующиеся полки, произошел досрочный выпуск молодых офицеров, полгода или больше все они учились воевать. Но острой проблемой стало экипировать и вооружить такую массу солдат. Да, там были ещё проблемы с офицерскими кадрами, но в этом я Отечеству не помощник.

А вот предоставить в нужный момент часть вооружения, а также экипировку для почти ста тысяч солдат и офицеров — это в моих силах. Да, переживания Кузьмы Солдатенкова не беспочвенны. Даже, зная о том, что война будет, что она и при всех моих стараниях окажется нелёгкой, если не катастрофичной для русской армии, уверенность в том, что удастся сбыть, прежде всего, шерстяные и льняные ткани, не было.

— Не будем, все же пока шить мундиры. Я попробую с началом войны что-нибудь сделать. Пойду на поклон к императору, если особая нужда будет. Но мы продадим ткани и солдатскую утварь. Нет… — я задумался. — У меня уже есть задумки, как раздобыть денег, я работаю над этим. Вашу долю выдам. Не стоит переживать, нужно дело делать.

Стук в дверь прервал нашу работу.

— Кого это нелёгкая принесла? — возмутился я, открывая свои серебряные часы.

Время было очень позднее. Половина второго ночи.

— Войдите! — повелел я.

Скромно, лишь чуть просунув в дверь свою, наделёнными сединами, голову, показался управляющий домом.

— Господин Шабарин, к вам в гости, — неумело скрывая своё удивление, сообщил управляющий.

— Ну вот, Алексей Петрович, мои слова да Богу в уши. По полудню приеду к вам, продолжим работу, — с явным облегчением сказал Кузьма Терентьевич Солдатенков. — Не буду мешать.

— Лишь только в два чала по полудню я освобожусь, вряд ли раньше. Но вы можете приехать и раньше, если иных дел не будет. И прошу… Не увлекайтесь «Екатринославкой», пока мы все не рассчитаем и обо всем не договоримся. Я буду на встрече у его светлости князя Воронцова, и не знаю, когда освобожусь. Потому-то и хотел этой ночью закончить нашу с вами работу, — сказал я, будучи уже всеми мыслями о том, кто же ко мне ночью мог пожаловать.

И вроде бы первый раз в Петербурге, и никому своё общество не навязываю, в друзья не набиваюсь. И всё равно сплошные приёмы и посещения.

— Я проведу вас, — сказал я, поправил свой мундир пока еще статского советника, вслед за купцом вышел из комнаты.

Новый мундир я уже заказал тут, в Петербурге, в дорогом и модном ателье. Вспомнилось, как я вчера днем заехал.

— Бонжур, мсье, чем могу служить? — спросила меня милая мадмуазель на входе даже не в ателье, по местным меркам, это был целый дом моды. — Вы с дамой? Не желаете взглянуть на новую коллекцию женской одежды от знаменитого ателье из Парижа. Называется «Ля Франсе».

Стоит ли говорить о том, что я чуть не поперхнулся, услышав такое? Девушка поспешила извиниться передо мной, посчитав, что я унизился ее предложением посмотреть женскую одежду.

— А откуда вы поставили одежду? — спросил тогда я.

— Из Франции, вестимо, мсье, — уже тоном оскорбленной дамочки, сказала сотрудница ателье.

— Из Екатеринослава? — не унимался я. — Ну, это город в пригороде Парижа.

— Изволите шутить, мсье? — спросила девушка.

И тогда я потребовал провести меня к коллекции. Да, бирки наши, а еще…

— Вот, милая барышня, обратите внимание, что тут написано. Это и есть настоящий производитель, — я указывал на вышитую на подоле надпись «Две Лизы». — Это фабрика моя и моей жены. И, да, мы работаем совместно с французскими фабриками «Ля Франсе» и «Ля Пари».

Стоит ли говорить о том, что мне не поверили? Но скоро вышел и хозяин ателье и мы с ним поговорили. Скоро, я так думаю, фабрика в Екатеринославе может начать покорять Петербург.

— Господин Шабарин? — усмехаясь сказал купец Солдатенков.

Все же захмелел купчина, смущает… Нет, не меня. А, анафемой мне по горбу, Анну Владимировну Шварц.

— Всего доброго, господин Солдатенков, — с нажимом сказал я, выпроваживая своего гостя.

— Я ошеломлен, сударыня, — сказал я, будучи действительно шокированным.

— Я не могла иначе. Вы же сами сказали, что уже завтра… послезавтра уезжаете. Сударь, не считайте меня ветряной, но… Да, я ветряная, я дрянь, но я хочу быть с вами, — девушка зарыдала и припала к моей груди.

Я так и стоял, не обнимая, с вытянутыми в стороны руками, а на моей груди, обнимая, рыдала девушка. Это была это та дама, что проявляла ко мне интерес на приеме у великой княгини Анны Павловны.

— Пройдемте! — сказал я, и повел молодую жену какого-то там чиновника к себе в спальню.

Не нужно, чтобы лишнее слушал управляющий домом. Ну и не стоять же в коридоре. Да и я не представляю, что могу светски беседовать с дамочкой в зале. Она же здесь не для бесед? По крайней мере, чтобы поговорить о экономике и политике в пол второго ночи молодая женщина не приходит к мужчине.

— Вы так проникновенно пели. Я же слышала о вас, муж судачил с каким-то генералом, что вы за честь своей дамы застрелили флотского офицера, причем безжалостно… Я не могу больше томиться в крепости, словно крестьянка, вызволите меня! — дамочка накинулась на меня.

Пришлось ее сбрасывать с себя, как пиявку какую. А потом еще и приподнял худышку и уронил дамочку на кровать.

— Так! — выкрикнул я. — По порядку! Вы что удумали, что я с вами отправлюсь в романтические бега?

— Нет, я не глупа, не думайте. Я даже верная своему мужу. Признаюсь, что вы мой лишь третий адюльтер. Но муж не узнает, и вы уедите и пересудов не будет. Вы не станете бравировать своей победой надо мной? — дамочка говорила и одновременно начала раздеваться.

— Кто муж? — спросил я.

Может легкая интрижка и возможна, но такая, чтобы без особых проблем. И еще… Она верная, так как всего третья измена мужу. А сколько раз за год семейной жизни нужно изменить, чтобы стать неверной в понимании этой девицы? Раз так триста шестьдесят? Ну, чтобы в году было еще несколько дней, так сказать, «отсыпных».

— Антоний Казимир Рихард Шварц, управляющий Варшавской биржей, — горделиво произнесла дама. — Меня помните, как величать? Я Анна урожденная княгиня Чижевская. Да помогите же мне!

Дама изгибалась на кровати, пытаясь захватить тесемки корсета, чтобы его расшнуровать. Хороша, но напористая слишком. Впрочем…

— Зачем вам это нужно? — спросил я, начиная так же раздеваться.

Чувствовался какой-то подлог. Я, конечно, развлечения ради, принял на приеме у великой княгини флирт этой девушки, но ничего ей не обещал, продолжение не планировал.

— В то, что вы мне понравились, не верите? — спросила девушка, когда я уже помог ей разобраться с корсетом.

— Нет, — усмехаясь сказал я.

Дамочка скинула платье, залезла на коленях на кровать, явила мне свои соблазнительные прелести.

— Я живу в Польше. Я полька, но воспитывалась в России и больше уже русская. Меня не любят уже за это. Мой муж наполовину пруссак и тоже больше русский. Его плохо принимают. Я не могу завести любовника в Варшаве, чтобы не подвергать имя супруга бесчестью, — спокойно, без стеснения, будто бы мы говорили о погоде, признавалась дама. — Мой муж… Он уже не способен. Но я молодая, он мне разрешил. Вы не думайте, я верная…

— И сказать-то в ответ нечего, — сказал я.

— Ну так не будем говорить. У нас не так много времени, — сказала Анна.

— Ты ребенка хочешь? — осенило меня. — Наследство от мужа?

Молчание было мне ответом. Теперь понятно и то, что она выбрала меня, как могло показаться, случайного человека в Петербурге. Сегодня приехал, завтра уехал, пять лет ни слуху, ни духа. Ну и внешность у меня, полагаю, привлекательная. Занятия физическими упражнениями, как и военная подготовка придает мужества. Песни, опять же, пою. Так что…

— Уходите! — сказал я.

— Что? Как? Вы тоже не можете… ну, это… — не поняла Анна.

Она встала с кровати, начала крутиться. Впервые я увидел что-то хорошее от Белых ночей. Можно было в подробностях рассмотреть обнаженное красивое женское тело. Лиза лучше, точно.

— Все у меня хорошо и ладно с мужской силой. Я не буду плодить своих детей! — сказал я.

— Да Бог уже с ребенком. Как же меня не хотеть? — чуть ли не плакала странная девушка.

— Иди сюда! — все же не выдержал я, не железный и при виде обнаженной красивой женщины удержаться не могу.

Плохой поступок? Не совсем. Ну как же в этом времени и без адюльтера? Императоры сами подают плохой пример. А что до Анны, то наверное жить с мужем-стариком и не иметь возможности не только исполнять супружеские обязанности, но и детей от него… Это могло сильно повлиять на психику девушки.

Вот такой, получается, курортный роман.

Глава 12

Глядя на любимую жену, так и хотелось сказать ей, что она лучшая. Мол, сравнивал, знаю. Лиза устроила мне такую бурную встречу, что я, под впечатлением, даже чуть не дал себе обещание, что больше никаких любовных похождений у меня не будет. Правда, вовремя вспомнил, что есть такая фраза: «Никогда не говори никогда».

В Екатеринослав я прибыл уже к середине августа. И всю долгую дорогу из Петербурга домой я размышлял над тем, что история государства Российского (да и всей Европы) могла пойти и другим путем, и что всё, к чему я готовился, не случится. Ловил себя даже на мысли, что не так уж и рад такому стечению обстоятельств. Допускаю возможность, что я чего-то не знаю.

В Петербурге на момент моего отъезда, как и пока я был в Москве (задержался на пару дней), все в обществе были счастливы и довольны известием, что посольство Меншикова мало того, что унизило султана, так ещё и добилось выполнения требований русского императора. Османы отступили и передали обратно ключи от храмов на святой земле Русской Православной миссии. Кажется, ещё и извинились, но допускаю — последнее газеты могут привирать.

Так что ж, войны не будет? Надо сказать, я не волновался за свои переговоры и займ. Всё же, думаю, война будет. По крайней мере, Россия ввела уже в войска в Молдавию и Валахию, и выходить оттуда не собирается. Турки молчат. Действительно, передали ключи от Вифлиемского храма и не огрызаются… Но что дальше? Все ли счастливы таким положением дел? Или же англичане с французами просто не поспевают за перипетиями?

Может быть, и я чуточку нагадил на планы англичан с французами. По моему совету, тратя немалые деньги, подымая все свои связи, в том числе и в Пруссии, Воронцов стал фрахтовать все доступные пароходы в Пруссии и даже в Швеции. Так что французам и англичанам теперь просто может не хватать судов для быстрой переправки всех запланированных войск.

Таков и был наш с князем план.

Еще я знал, что французы стращали османов своим линейным кораблем в Босфоре, но сейчас я об этом не слышал ничего, несмотря на то, что французов уже начинают в прессе выставлять, как минимум, не такими уж и друзьями. Вовсю идет агитация за то, что мы им «перепокажем Отечественную войну».

— Опять ты со мной, но словно где-то в ином месте, — обиженным тоном произнесла Лиза.

— А вот и неправда, Елизавета Дмитриевна, — слукавил я, стягивая одеяло, которым супруга прикрывалась.

Действительно, чего это я. Нельзя же думать о работе, когда рядом женщина, с которой никто не мог сравниться и в Петербурге. Ни в коем случае не повезу ее в столицу. Перестреляюсь в нескончаемых дуэлях со всем столичным обществом.

— Да отпусти ты одеяло, яви мне свои чресла, — шутил я, когда жена сделала игривую попытку не дать себя обнажить.

— Похабник! — сказала Лиза, при этом ногами помогая мне подальше откинуть одеяло.

— Я женился на самой прекрасной женщине в мире, — сказал я, целуя сперва руки жены, а после и не только их. — Как же мне её не созерцать?

Уж конечно, дело было не в созерцании. Целый день мы только и делали, что любили друг друга. Такого любовного забега у меня ещё не было в жизни никогда. Куда там неудовлетворённой нимфоманке, той нежданной ночной гостье! Даже вспоминать не хочется. И ладно… было и было. Главное, что есть прямо сейчас… Ох, мадам Шабарина! Никак не могу насытиться.

Стук в дверь… Я машинально стал вспоминать, где у меня лежит револьвер. Хотелось пристрелить того, кто нарушает нашу семейную идиллию. Этот рефлекс остановили мысли о том, что нас может потревожить няня, которая поддалась на просьбы моего наследника Петра Алексеевича, чтобы родители, наконец-то, обратили внимание и на своё чадо. Наверное, только это и могло быть оправданием.

Но я ошибался — не только это.

— Прикройся, Лизавета! Идеальную красоту должен видеть только я! — сказал я Лизе, вставая с кровати, чтобы подойти к двери и открыть.

— Надень халат! — прокричала весело вслед мне Лиза. — Нечего слуг смущать!

Я понял, что и вправду иду к двери полностью голым. Мы вдвоём в голос, громко рассмеялись. Действительно, пошёл открывать дверь, а «ключ» свой не прикрыл.

Вот так, наверное, и провёл бы всю свою жизнь, не вылезая из кровати. По крайней мере, мне так кажется здесь и сейчас.

— Барин, вас срочно просят к губернатору, — сообщила мне Саломея, отворачивая взгляд, будто я и впрямь голый. Когда-то не смущалась совсем, а сейчас и в глаза не посмотрит.

Это уже была не та девчонка, которую я когда-то, более четырех лет назад, встретил здесь. Теперь Саломея мужняя жена, мать замечательной девочки. Однако я решил, что будет удобно, если вся семья Саломеи станет проживать у меня в доме. Ну неуютно мне без привычных людей, которые уже знают все мои предпочтения и в еде, и в порядке, во всём. Тем более, что её муж — тот самый рыжий парень, который когда-то угрожал мне в лавке купчихи Олимпии Тяпкиной. Всем хорош парень, выучился, теперь уже товарищ управляющего на текстильной фабрике. Одно меня сильно смущает, он — рыжий. Не люблю рыжих, и даже не могу объяснить, почему.

— Мне с тобой поехать к губернатору? — деловитым тоном спросила Лиза, встав с кровати, подойдя к трюмо с зеркалом и начиная расчесывать свои пышные великолепные волосы. — На фабрике и в доме моды я все свои дела закрыла. Эльза подменяет, она умница, все понимает.

Да, Эльза умница, мне ли не знать. Повезло Садовому с женой.

— Я смотрю на тебя, любимая, и думаю об одном — может быть, губернатор подождёт? — наслаждаясь великолепнейшими видами всё ещё молодой жены, сказал я.

— Ах, всё-то твои шутки. Поспеши! Андрей Яковлевич редко тебя вызывает. Может, что-то случилось, — здраво рассудила Лиза.

И правда, губернатор Екатеринославской губернии чуть ли не самоустранился ото всех дел, занимаясь лишь привычным для себя направлением — строительством. К чести губернатора Фабра, нужно сказать, что и строилось столько всего, что впору было назначать ещё одного вице-губернатора, чтобы занимался только строительством, хотя бы зданий и сооружений гражданского назначения.

— Далеко не уходи! — сказал я, когда с помощью жены оделся. — Я скоро, и с новыми силами. Хочу еще раз доказать тебе, как скучал.

Страстно, будто бы и не было только что постельного марафона, я поцеловал супругу и направился на выход. Спустился с третьего, последнего этажа дома, быстро вышел в сад, а тут уже был оседланный конь. Поеду верхами, нечего приучать себя только к карете. На войне в комфорте не поездишь.

Наш дом стоял чуть в стороне от Екатеринослава, не то уже за городом, не то в городской черте — но крайним зданием, на живописном берегу Днепра. Да и не дом это был, а целая усадьба, с большой баней, садом, с небольшим экспериментальным огородиком и двумя мастерскими: оружейной и механической. Так что мне понадобилось чуть больше двадцати минут, чтобы добраться до дома губернатора. Губернский дом был размером больше моего, но гораздо менее уютным и приспособленным для жизни.

— Мама, — я сдержанно поздоровался с родительницей.

Она явно ждала меня у крыльца. И не общаемся почти, чужие люди, если судить по количеству и особенно по качеству нашего общения, но все равно эта женщина считает, что вправе спрашивать с меня. И если бы я ей отвечал, то приходилось бы только этим и заниматься. Но я на всё просто киваю и смотрю ровно, словно на маленькую собачку, что гавкает, надрывается до хрипов — но ведь не станешь из-за неё менять дорогу? Нет, идешь дальше.

— И что ждёт Андрея Яковлевича в Петербурге? — уперев руки в бока, грозно спросила мать. — Это вы, мой сын, так расстарались? Отвечайте!

Минуя Марию Марковну, обойдя ее по дуге, я направился в кабинет самого Фабра. Губернатор сидел за столом ни жив ни мертв.

— Алексей Петрович, вот и вы! Что вы сделали в Петербурге? Почему меня вызывают? Для нового назначения — или вовсе предать опале? — спросил усталым голосом Андрей Яковлевич.

— Не могу знать, — искренне ответил я.

— Считаете, что это совпадение? Ваша поездка и вот это? — Фабр придвинул ко мне лежащее на столе письмо с императорским вензелем.

— Могу прочитать? — спросил я, в губернатор махнул рукой в разрешительном жесте.

Я прочитал. Да, так и написано, что Фабру надлежит явиться незамедлительно к императору, при себе иметь отчёт о готовности губернии к войне. Имелось в виду, наверное, готовность стать тылом в будущей войне — вряд ли в Петербурге считали, что военные действия могут развернуться на территории губернии.

— Я и сам недоволен подобным стечением обстоятельств, — после некоторой паузы сказал я. — Мое будущее с этим письмом становится неопределенным.

А чему мне быть довольным? Тому, что на место Андрея Яковлевича Фабра пришлют кого-то другого? Того, кто станет мне только мешать? Не нужно такого счастья. Или?.. Да нет же! Это должно было быть прописано в одном письме. Я подумал о том, что меня могли бы повысить до губернатора. Но тогда прежде всего письмо было бы направлено мне — хотя бы сообщавшее о том, что меня повысили в чине. Ну не может действительный статский советник быть губернатором, особенно такой большой и уже богатой губернии.

И мне становиться губернатором сейчас не с руки. Может, на месте хозяина губернии я и могу принести наибольшую пользу, но мои планы нацелены на другое применение своих способностей. А менять планы… Это может стать катастрофой. Не только для меня, аи для немалого числа людей, связанных со мной.

— Андрей Яковлевич, — панибратски обратился я к губернатору. — Мы с вами, почитай, почти родственники. А ещё вы сделали для меня очень много добра, но что ещё важнее — вы не делали мне зла. По сему и я не намерен чинить вам никаких препон, упаси боже. Так что не думайте дурного. Поделитесь. Что вы сами мыслите, зачем вас вызывают в Петербург?

Фабр задумался. Думал и я. Можно было бы предположить, что Фабра вызывают в Петербург лишь для того, чтобы он отчитался о готовности Екатеринославской губернии к будущим событиям, на которые уже решился государь. Но это было не слишком похоже на правду — ведь кое-какой отчёт по состоянию дел в ставшем для меня родным регионе, пусть и в устной форме, я уже предоставил императору. Подробный же отчёт я положил на стол светлейшему князю Михаилу Семёновичу Воронцову. Так что, если бы нужно было узнать, насколько Екатеринославская губерния готова к войне, императору бы доложили. Ни для кого не является секретом, что я — креатура светлейшего князя Воронцова. И князь не преминул бы воспользоваться ситуацией, чтобы показать себя полезным императору.

Нет, это совершенно точно так. Тогда что же стоит за этим посланием?

— По приезду из Петербурга вы говорили, что были обласканы государем. Не случилось ли такого, что вас решили назначить губернатором? — решил всё же озвучить, наверное, самое главное свое опасение Андрей Яковлевич.

Есть такая категория людей, которым крайне сложно менять место работы, уже потому, что они опасаются смены обстановки или отвыкли от сложностей, которые непременно случатся на новой должности. Андрей Яковлевич очень похож был на такого человека. Фабр тихий, не любит никаких скандалов. Как он только пережил четыре года назад период моего становления в этом времени? Шуму-то я наделал — ого-го. Безусловно, Андрей Яковлевич Фабр — далеко не князь Воронцов, который, несмотря на то, что является одним из богатейших людей России, готов был ехать хоть на край света, чтобы только служить отечеству.

— Если бы император решил назначить меня губернатором, то произвёл бы не в действительные статские советники, а своей волей дал бы чин тайного советника. Не по рангу мне управлять губернией, — сказал я и улыбнулся, чтобы немного сгладить напряжённую атмосферу в кабинете губернатора.

— Если бы речь шла только о награждении, то в письме было бы о том написано, — отмел ещё одну догадку губернатор.

— Если бы меня назначили губернатором, то Его Величество повелел бы вам сдать мне все дела, — привёл я ещё один аргумент в пользу того, что я вряд ли получил новое назначение.

Мы более часа гадали, чем вызвано требование срочно прибыть Фабру в Петербург. В итоге так и не пришли к более или менее правдоподобной версии.

Так что следующую неделю я старался занять себя каждую минуту времени, чтобы только не думать о том, что же ожидает Андрея Яковлевича, отправившегося в Петербург. К слову, моя маман тоже туда отчалила вслед за своим супругом. Декабристской маму не назовёшь, да и не в Сибирь она отправилась за мужем. И уехала, набрав невообразимое количество платьев и аксессуаров, купленных, в основном, у мадам Тяпкиной, всё так же занимающейся продажей изделий от фабрики «две Лизы». Явно моя родительница решила покорять столицу. И то дело. Пусть теперь взвоет Петербург, а Екатеринослав выдохнет свободно.

— Ваше превосходительство, — в помещение, где я рассматривал новый образец штуцера, по сути, усовершенствованного английского штуцера «Энфилд», ворвался мой помощник.

Я уже имел трёх помощников, так как справляться со своими делами в одиночку мне сложно. Мало того, наиболее смышленые и расторопные исчезают из-под руки так быстро, будто проходят у меня стажировку. Текучка кадров большая, но те, кто удерживается, становятся вполне сносными чиновниками и управленцами. Я стараюсь не только передать все, что сам знаю, но и привить, на мой взгляд, правильный подход к управлению и делопроизводству. И сегодня находиться при мне была очередь Павла Петровича Сапотеева, выпускника прошлого года Харьковского университета, отличника и в целом неплохого парня, если он только научится сдерживать свои эмоции.

— Ваше превосходительство, там, — Сапотеев показал рукой в сторону города. — Фельдъегерь прибыли, с письмом от самого государя императора.

Мой помощник говорил с придыханием, будто не мне написал государь, а лично Сапотееву. Впрочем, пусть гордится тем, под началом кого он служит. А я дожился, уже получаю письма от его величества.

— Служащий фельдъегерской службы — не государь, я могу и буду оставаться на месте. А ты сопроводи его сюда, — сказал я, а потом обратился к Козьме Ивановичу, ведущему моему инженеру на всех мастерских.

Это именно Козьма Проташин только сегодня утром привёз на испытание новую русскую винтовку. И пусть она английская и даже защищена английскими патентами, но когда начнётся война, а я всё-таки думаю, что она начнётся, соблюдать английское патентное право будет просто-напросто идиотизмом. Тем более, что винтовка была переделана под унитарный патрон. Что ж, это всё ещё подтверждалось — английская культура производства во-многом превосходит русскую. Но мы стараемся, мы умеем, это точно. Моя мастерская, часть производственных мощностей Луганского завода — тому доказательство. Ещё догоним и перегоним.

Я рассчитывал организовать мастерскую по переделке английских трофейных винтовок под унитарный патрон прямо на месте боёв. Если выйдет так, что русская армия будет плохо оснащена оружием, а оно к тому идёт, то будем это оружие, хотя бы частично, добывать в бою.

Через час я, переодевшись в свой новенький, только один раз использованный по назначению мундир, я читал волю его величества Николая Павловича. Читал и улыбался. Сколько мы с Андреем Яковлевичем передумали разных вариантов, зачем да для чего его вызвали в Петербург!..

Сейчас, наконец, всё остановилось на круги своя.

— Я должен что-то написать в ответ? — спросил я у поручика, который доставил мне письмо.

— Только лишь расписаться о том, что вы получили пакет, — с невозмутимым видом сказал офицер.

Я расписался, да еще и печать свою приложил.

— Могу ли я передать с вами подарок для государя? — спросил я у поручика.

— Никак нет, не можно. Не положено, — отвечал донельзя серьёзный молодой служивый.

Я усмехнулся, проследовал к шифоньеру, открыл одну из створок, достал коробочку с подарочным револьвером.

— Тогда это вам, — сказал я и дал распоряжение помощнику, чтобы тот принёс коробку с патронами.

Подарок офицер принял, видимо, на подарки его благородство и рвение к службе не распространялись. Фельдъегерь уехал в гостиницу «Морица», где его должны были ублажить, как заблагорассудится, кроме одного: проституцию я из города почти вывел. Оставил только для маргиналов, чтобы те энергию свою в кабаках с девками сбавляли.

Когда поручик уехал, я подумал о том, что пора бы уже начинать, даже несмотря на будущую войну, продавать револьверы и в Петербурге. Нужно будет с Емельяном Даниловичем в срочном порядке отправить хотя бы десять тысяч патронов и сотню револьверов. Торговля оружием в России разрешена, так нужно торговать.

А то, что нужно моего главного управляющего посылать в Петербург, очевидно. Я покинул столицу Российской империи, но мои дела там не закончены. Нужно всё хорошенько разузнать, выявить, начался ли рост спроса на европейские товары. А также нужно доставить немалый обоз с алкогольной продукцией. Я почти уверен, что в Петербурге склады с Екатеринославским алкоголем опустошены.

— Ну? — немногословно потребовала Лиза, едва я отпустил поручика и вошёл в комнаты.

— Что — ну? — спросил я, обнимая за тонкую талию жену.

И ведь алия у неё не сжата корсетом. Как-то быстро после родов Лиза восстановилась и, как на мой предвзятый вкус, ещё больше похорошела. Хотя куда еще больше⁈

— Не томи же, изверг! — едва ли не простонала она.

Я мягко усмехнулся, но это не остудило её пыл.

— Что в письме было? Или тайна, и нельзя мне рассказать? — настаивала Лиза.

Как болеет за меня супруга! Как горячится! Приятно.

— Андрея Яковлевича Фабра за его успехи в Екатеринославской губернии назначают генерал-губернатором учрежденного генерал-губернаторства Новороссии. Мне же надлежит следить за Екатеринославской губернией и во всем держать отчет Фабру, — усмехнулся я.

— В Петербурге, что же, не знают, что ты уже давно управляешь всей губернией? — удивленно спросила жена.

Я ласково погладил её по плечу, и она прижалась щекой к моей руке.

— А столица далеко, много от туда не увидеть. А ты готова стать в будущем госпожой губернаторшей?

— А церковь второй раз позволит венчаться с губернатором? А он старый? — в моем стиле пошутила Лиза.

Правду говорят: с кем поведешься, от того и наберешься.

Глава 13

Известие об объявлении войны меня застигло в Александровске. Там я был с делегацией, инспектировал готовность города к началу военных действий. Я не помню, когда точно началась война в иной реальности, но кажется, что в октябре 1853 года. Сейчас же был еще сентябрь, двадцать первое число. А я все думал, что уже и не будет войны. Нет, даже раньше, чем в иной реальности началась.

Интересно, что именно повлияло на решение османов объявить Российской империи войну, именно турки объявили, а не мы. Может то, что стала развиваться Екатеринославская губерния? Или я своими разговорами, или действиями во время Венгерского похода русской армии, сдвинул сроки? Не столь важно. А вот то, что я могу влиять на глобальные события — это главное. И предстоит так выкрутить ситуацию, чтобы историю перевернуть. И почему-то, если у меня все получится, я жалею лишь о том, что группа Любэ лишиться своего хита. Не будет Расторгуев петь «Не валяй дурака, Америка… Отдавай-ка Алясочку взад». При величии России нет никакого смысла отдавать хоть пядь русской земли.

Что характерно, в городе я находился не по собственной воле, хотя и сам собирался туда поехать, а по распоряжению генерал-губернатора Андрея Яковлевича Фабра.

Мой начальник находился ещё в Петербурге, но уже оттуда слал приказы. Причём, эти распоряжения были деятельными, с решительными формулировками, не свойственными Андрею Яковлевичу, который даже в документообороте был человеком замкнутым.

Складывалось впечатление, что, либо Фабр резко преобразился и стал деятельным и работящим чиновником, либо он только писал бумаги под диктовку, и по указке их подписывал. Ну не видел я в последнее время у Андрея Яковлевича такой инициативы и работоспособности, которая у него появилась в Петербурге. Так что я был всё более убеждён, что Фабра использует кто-то другой. Даже можно предположить, кто именно. Учитывая болезненное состояние светлейшего князя Михаила Семёновича Воронцова, предполагая, что это он вызвал Фабра к себе, чтобы через Андрея Яковлевича из Санкт-Петербурга повлиять на процессы подготовки к войне.

Вполне грамотный и умный ход. С одной стороны, есть Фабр, исполнительный и уже имеющий определенный вес в политических кругах Российской империи. С другой стороны, есть я, инициативный, также исполнительный, но которому, по мнению светлейшего князя, не хватает опыта и нужен указующий перст сверху. Хотя, скорее всего, Воронцов хочет быть полезным, и чувствовать себя причастным. Старикам свойственна сентиментальность и особое желание доказать, что они еще ого-го.

— Господа, дамы! — я вошёл в зал заседаний, в который мы превратили самое большое помещение в новом, только построенном доме градоначальника Александровска.

При моём появлении все мужчины стали, а вот три женщины замялись. С одной стороны, они же дамы, поэтому вставать при появлении мужчины им никак нельзя. С другой стороны, они служащие, которые должны приветствовать своего начальника стоя. Но мне было не до соблюдения этикета.

— Госпожа Шабарина Елизавета Дмитриевна, прошу вас, доложитесь о готовности корпуса сестёр милосердия к военным действиям, — потребовал я от своей жены.

Ещё вчера я требовал от неё другого, исполнения супружеских обязанностей, сегодня уже обращаюсь, как к служащей. На совещании из женщин присутствовала не только моя жена, но Эльза Садовая, в первом замужестве Шварцберг. По сути, Эльза сейчас мой самый верный и надежный друг. Была тут еще и игуменья Марфа, настоятельница Свято-Елисаветинского монастыря, основанного не без моей поддержки два года назад под Александровском.

Мужчины были представлены двумя моими помощниками, губернским полицмейстером Марницким, главным архитектором губернии Садовым, и прибывшим по моему требованию градоначальником Ростова. А также здесь был командир моего полка, казачий подполковник Тарас Ефимович Судоплатов. Да, это был всё тот же Тарас. Вот только ему нельзя дальше легально жить и получать чины под своим старым именем. Так что фамилию Тарасу придумал я, посчитав, если Тарас сможет быть хотя бы частично таким, каким был легендарный советский разведчик Судоплатов, то нам удастся если не всё, то многое.

Лиза, облачённая в чёрное платье с белым фартуком и красным крестом, в униформу сестер милосердия, встала со своего стула и с предельно деловым видом раскрыла папку. И всё-таки муж и жена в одной организации не должны работать. Несмотря на то, что я входил заседание с целью качественно проработать многие моменты, сейчас мне хотелось рассмеяться. Ведь я, как никто другой, знал свою жену и понимал, насколько она сейчас, если не кривляется, то играет не свойственную себе роль.

Между тем, Лиза начала доклад.

— За четыре года существования общества сестёр милосердия и Красного Креста, были подготовлены сиделки и триста пятнадцать медицинских сестёр… — зачитывала физические данные Елизавета Дмитриевна Шабарина.

Как же мы с ней спорили, когда Лиза рвалась на фронт. Я объяснял, что и фронта, как такового, сейчас нет. И что её главная задача — это следить за работой курсов медицинских сестёр и медицинских сиделок. Но ни в какую. А мне спорить не хотелось. С другой стороны, именно моя жена с Эльзой и курировали подготовку младшего медицинского персонала. Они уже переложили свои обязанности по работе в текстильной отрасли Екатеринославской губернии на других людей, точно решив для себя, что отправятся на войну.

Конечно, я не позволю ни одной, ни другой женщинам приближаться к линии фронта. Они могут и должны находиться в том лазарете, который будет развёрнут за счёт Фонда Благочиния, но находиться не ближе чем в тридцати километрах от линии соприкосновения. Или, если говорить современными единицами измерения, в двадцати пяти верстах.

— В Екатеринослав, в Луганск, в Павлодар, где сейчас должны находиться наши выпускницы, уже отправлены люди, чтобы их призвали на службу. Сбор всех сотрудниц будет проходить в Свято-Елисаветинском монастыре, — заканчивала свой доклад Елизавета Дмитриевна.

— Матушка, — обратился я к игуменьи. — Готов ли монастырь принимать сестёр милосердия, а также раненых, ежели на то будет нужда? Мне было пока некогда посетить эту обитель, чтобы удостовериться лично. Каюсь.

— Всегда примем вас, благодетель. Что до остального, так я передала вашему помощнику, Алексей Петрович, тот список, чего не хватает нам для улучшения работы. Но у нас столь много нынче послушниц, что селиться самим негде. Не то, что новые склады загружать, — отвечала игуменья Марфа.

— Господин Садовой, что ответите на это? — адресовал я вопрос главному архитектору Екатеринославской губернии.

— Я понял задачу, ваше превосходительство. Сразу после совещания направлю человека в Луганск, там собраны кирпичи и цемент, перенаправлю в монастырь две артели каменщиков, привезем лес и поставим времянками деревянные строения, — отвечал Александр Садовой, записывая что-то себе в блокнот.

— Не тратьте время. Прямо сейчас и отправьте людей, куда следует, — сказал я и обратился к одному из своих помощников. — Петр Михайлович, посодействуйте. Сопроводительные письма вестовым напишите на моих бланках, чтобы на станциях пропускали без проволочек и быстро предоставляли свежих лошадей.

Садовой с моим помощником спешно покинули совещание.

Спасо-Елисаветинский монастырь я рассчитывал использовать, как своего рода медицинский хаб. Именно сюда будут приезжать сестры милосердия, тут они получат одежду, причем не только платья, приготовили мы и теплые дубленки, унты, меховые шапки. Все же вот-вот и зима. А она, пусть и не такая суровая на юге, как на севере империи, но так же может быть очень холодной.

В монастыре же собраны носилки, пластины с гипсом, многие лекарства, в том числе и эфир для наркоза. Подготовили мы и халаты, операционные столы, маски, палатки, мыло, котлы, бочки, к словом все, что только может пригодится в медицине, или даже немного больше.

Я знал, что Крымская война — это еще война медиков. Именно санитарные потери были для интервентов наиболее опасными и они чуть было не заставили французов и англичан убраться восвояси. В русской армии с медициной так же было сперва неважно. Но после прибыл Пирогов. И то гению не сразу удалось все наладить и была острая нехватка медицинских сестер.

— Пришли письма. Одно от ее высочества великой княгини Анны Павловны. Она согласилась быть шефом Русского Екатеринославского Общества сестер милосердия и Красного Креста. Настаивает только, чтобы мы убрали из названия «Екатеринославского», — сообщил я.

На самом деле, письмо пришло еще месяц назад. Я обратился, когда был на приеме у великой княгини, к Анне Павловне, чтобы она взяла на себя хотя бы номинальное шефство нашего общества. Однако, княгиня решила взяться за дело основательно.

Я знал, что Анна Павловна в ином варианте истории учредила похожую на нашу организацию, правда сделала это уже с началом Крымской войны. А делу, чтобы оно заработало, нужно было время. У нас же есть база, есть понимание, как и что делать, материально-техническая оснащение для обучения. Даже плакаты я заказывал у художников. Когда их увидел, будучи проездом с Кавказа, профессор Пирогов, то гений от медицины пришел в восторг.

А еще я думаю, что не за горами создание в Петербурге под эгидой той же деятельной Анны Павловны, и Фонда, проведение ею благотворительных приемов для побуждения богатеев внести свои вклады в дело. Это то, что умеет и делает великая княгиня. Ну и претендент есть, Екатеринославский Фонд, есть на что ориентироваться.

— Второе письмо от профессора Николая Ивановича Пирогова. Он сейчас заканчивает свою деятельность на Кавказе и едет к нам. Может быть неделя, дней десять и профессор приедет именно сюда, в Спасо-Елисаветинский монастырь. Примите его по достоинству, все покажите, подготовьте классы для обучения. Уверен, что господину Пирогову будет что рассказать, — сообщил я.

А сам еще подумал, что ему будет чем и восхититься. Во-первых, нам получилось сделать существенный запас эфира. Вещество было изобретено только пять лет назад, хотя и получило быстрое распространение. И Пирогов уже сделал свои первые полевые операции под наркозом. Но эфира в России было мало, явно не хватало для массового применения. Более того, три врача, выпускника Харьковского университета, были обучены использовать эфир и определять дозы обезболивания. Я своей волей приказал делать то, за что меня и самого на каторгу могли бы отправить. Взятые людьми полицмейстера Марницкого убийцы были подопытными, к которым применялся наркоз. Двоих мы так убили, но продвинулись в медицине. Не жалею о содеянном. Две смерти подонков, скорее всего, спасут десятки, как бы и не сотни, жизней русских солдат и офицеров.

Во-вторых, гипс. И его достаточно накопили. Ведь Пирогов для лечения переломов пока использует крахмал, уступающий по характеристикам гипсу. Можно говорить и про в-третьих и в-четвертых. Чего только стоит то, что мы имеем целую роту медицинских братьев. Задача у них героическая. Именно чаще они, а не женщины, как было в иной реальности, будут вытягивать с поля боя раненых и оказывать им первую медицинскую помощь. При этом готовы волокуши, тряпичные носилки, специальные сумки. Все то, к чему будут приходить медицинские службы мира кровавым опытным путем, мы предусматриваем.

— Господин губернский полицмейстер, как по вашей линии? Работа ведется? — спросил я. — Я не слышал доклада от вас уже как месяц. Все, нынче уже война началась и нужно более активно работать.

Марницкий встал со своего стула, одернул мундир. Толстеет главный полицмейстер. И ведь не заставишь его заниматься физическими нагрузками. Хотя в губернской полиции и введены нормативы по физической и строевой подготовке. По правильному, сменить бы его. После того, как очистили губернию от разной грязи четыре года назад, Марницкий, служит, словно все уже сделал и в губернии нет преступности. Не сомненно, ее мало, но есть.

— Следственные группы готовы, списки полка ландмилиции определены. Часть проходит обучение в военном городке под Екатеринославом, — отчитывался передо мной Марницкий.

Я предполагал все же создавать чуть ли не губернскую армию. Если с моим полком вышестоящие чиновники в столице еще смирились, то увеличение военного контингента вневедомственных вооруженных сил могли бы встретить ревностно, как бы и не враждебно.

Так что я поступил хитро. Потребовал организовать ландмилицию, по сути полк территориальной обороны. При этом милиционеры прибывали только на сборы на месяц-полтора. Правда стреляли они не десять патронов в год, как это было в русской современной армии, а как бы не по три сотни в месяц. И командовать будет этим полком Матвей Иванович Картамонов, мой крестный. По крайней мере, он командовал им раньше. Не знаю, как будет Картамонов воевать, с его-то ухудшающимся здоровьем.

И теперь полк должен быть уже сформирован на постоянной основе, вооружиться. И учиться, учиться, учиться. Кроме того, я уже знаю, какие трудности есть в оставшихся в Екатеринославской губернии военных поселениях. Это такое ублюдочное явление, когда крестьянин и не солдат, и солдат не военный. Живут в деревнях, как в концлагерях каких, все по режиму, даже отбой у крестьян.

Финансирования там почти что и нет, мол сами прокормятся с земли. Но, прокормиться они еще могут. У этих горе-вояк просто нет никакого оружия и бедных крестьян гоняют с палками, как в штыковую. Ни губернатору, ни мне, нельзя было лезть в дела военных поселений, которые в ведении военного министерства. Они уже исчезают, но отчего-то в южных губерниях все никак не исчезнут.

Но я не был бы собой, если бы не влез в дела военных поселений. Влез частью, и с выгодой для тех офицеров, что вынуждены служить в таких вот деревнях. Я договорился, что мне сдадут в аренду крестьян, чтобы распахать ряд пустошей, которые к моему удивлению в губернии были, ну а я скупал где только мог старые ружья и передавал администрации военных поселений. Теперь же я думаю по началу войны вооружить этих крестьян, одеть их, ну и использовать большей частью в обозах, лучших же собрать в отдельные охранные батальоны. Нужно же кому-то сопровождать медицинскую службу, обозы, охранять лазареты, пленных сопровождать. Такие батальоны помогут высвобождать солдат для фронта.

— Хотел, чтобы все услышали эти цифры… Более того все они будут в ближайшее время опубликованы в «Екатеринославских ведомостях» и даже в женском журнале, — сказал я и махнул рукой еще одному своему помощнику, Матвею Андреевичу Шкурко, который отвечал за статистику общих трат.

Шкурко говорил, а я ловил на себе женский то удивленный, то грозный взгляд, но все больше Лиза смотрела на меня с гордостью и любовью. Да, цифры были такие, что осознать их сложно. И я не говорил жене, что сколько что стоит и куда идут средства от продажи многих товаров и ресурсов, доля от которых принадлежала лично мне.

В целом получилось так, что за неполный год траты составили уже один миллион двадцать три тысячи рублей. Из этих денег только половина, причем даже меньшая — это Фонд. Чувствую, что вечером меня ожидает серьезный разговор с женой. Она даже не могла предполагать, какими суммами я ворочаю. Не знала Лиза и о том, сколько проектов финансировалось мной лично.

И как тут не удариться в махинации в Петербурге? Это еще всем повезло, что я презираю финансовые пирамиды. А то люди в этом мире не пуганные и свой «МММ» я бы создать мог, чтобы облапошить всех и каждого. Но, так или иначе, но хотя бы часть своих денег я хотел бы вернуть. Война только начинается, мне нужны свободные средства, чтобы быстро решать неминуемо возникающие проблемы.

Несмотря на то, что с развитием Екатеринославской губернии увеличивался и бюджет губернии, денег не хватало. Именно для того, чтобы я максимально подготовился к войне, задирались цены на многие ходовые товары. К примеру, цемент, производящийся на губернских заводах по стоимости относительно привозимого из Англии был в два раза дешевле, но сначала продавался ценой всего на тридцать пять процентов дешевле английского. А сейчас цемент и вовсе торгуется по цене заморского. Накрутка цены как раз-таки и помогала финансировать ландмилицию, мой собственный полк, осуществлять военное строительство, снабжать Севастополь и Николаев строительными материалами.

Мы еще обсудили частности, решили, кто и куда отправится в ближайшее время, после чего я закончил совещание, сам же отправился не в комнаты, в которых мы в этом же доме проживали с Лизой, а остался с подполковником Тарасом Судоплатовым. Хотела жена быть моей боевой подругой, значит, должна была понимать, что я не могу постоянно находиться рядом с ее юбкой. Вот для нее и будет испытание: если истерик не закатит, то позволю в ближайшее время оставаться за мной. Начнет же устраивать капризы, отправлю Лизу к ее дядюшке, Алексееву. Именно там сейчас в гостях наш сын Петр.

— Ты подал мне знак, чтобы поговорить. Что случилось? — спрашивал я Тараса, когда мы с ним остались наедине.

— Проследили. Только два часа назад пришли вести. Мирский залез в документы, два дня переписывал их, — сообщил Тарас Ефимович.

— У него что, писарей нет? Два дня… — усмехнулся я.

Я задумался. Именно Святополка Апполинариевича Мирского я собирался оставлять на хозяйстве в Екатеринославской губернии. Более того, я размышлял над тем, чтобы, когда стану губернатором, сделать все, чтобы Мирский был вице-губернатором. Мне было с ним вполне комфортно работать. Я даже долгое время считал своим другом. Я и сейчас, скорее, склоняюсь, что он мне более друг, чем кто-либо другой. Меня смущало то, как жестоко обращался Мирский со своей женой и детьми.

Он перевез семью в Екатеринослав лишь полтора года назад. И мне докладывали, что он даже поднимает на свою супругу руку. Она никуда не выходит, сидит, как в тюрьме. И повлиять на это нельзя. Общество осуждает, когда кто-то пробует лезть в чужие отношения. Вот и возникли сомнения, что Мирский со мной откровенен. Вспомнился и тот случай, когда он нанимал людей, чтобы заживо сжечь вдову Кулагину и ее любовника. Сейчас залез в мои бумаги, выискивая в них компромат.

— В остальном как он ведет себя? — спросил я.

— Закрутил роман с молодой женой градоначальника Павлодара, который уже две недели пребывал в Екатеринославе, — сообщил Тарас.

Я разочаровано вздохнул. Все-таки Мирский не тот человек, на которого можно полагаться. Обидно ошибаться в людях. Но то, что он начал после моего отъезда, и после того, как я своим распоряжением оставил его вместо себя, залазить в казну и вести аморальный образ жизни показывает теневую сторону этого человека.

— И еще, Алексей Петрович, — нерешительно говорил Тарас. — Он что-то замышляет. В городе были странные люди, не бандиты. Они были вооружены, с офицерской выправкой, но представлялись мещанами. Вели себя скрытно, хлебного вина не пили. С этими троими Мирский тайно встречался. О чем говорили, узнать не получилось, но встреча эта была.

Тарас для меня стал не просто командиром моего полка. Благодаря его связям с криминалом, с каждым мальчишкой с городе, с теми немногочисленными маргиналами, что есть в Екатеринославе, идет информация. Тарас не без моей подсказки создал обширную сеть информаторов. Если и раньше без его ведома в Екатеринославе не мог действовать ни один даже карточный шулер, теперь же отрабатывается любой приезжий в город человек. И эта деятельность Тараса даже приносила определенную прибыль.

— Направь своих лучших людей, чтобы они знали каждый шаг Мирского. Считай, что он условный враг. Но мой интерес к нему держи в секрете, — отдавал я приказы.

Мне еще не хватало войны с Мирским. На днях отправляюсь в Валахию, в расположение русских войск, а на душе тревожно, что будет в губернии. Конечно же, я не оставлял ни одного важного документа в зоне доступа будь кого угодно. А всякие незначительные бумаги были приманкой для проверки лояльности и честности Святополка Апполинариевича. И прокололся он на отношении к своей семье. Если бы не это, то я мог бы заблуждаться и полностью доверять Святополку.

Глава 14

— Господин Шабарин… — Иван Фёдорович Паскевич улыбнулся и, привстав, указал мне на стул напротив.

А он совсем уже старик. Когда он вставал со своего кресла, я, казалось, слышал, как скрипят его плохо гнущиеся колени. Нет, Паскевич — не Суворов! Это Суворов уже в старческом возрасте совершил переход через Альпы, перенося все тяготы и трудности похода. Сможет ли так Паскевич? При всём уважении к генерал-фельдмаршалу, сомневаюсь. Поизносилась стать этого бравого военного.

Другая история, что осталась лишь только в моей голове, давала чёткий ответ на поставленный мной вопрос. Не выдержат военные, если командующий покинет войска. Такой поступок не только деморализует русскую армию, но и дезорганизует её, это как семья останется без мамы. Ну, или без папы.

— Новых генералов в плен брать? И поныне поражаюсь вашей удаче, — чуть охрипшим голосом говорил Паскевич.

У меня складывалось впечатление, что Ивану Фёдоровичу, скорее, интересно со мной просто поговорить да вспомнить былое, чем решать, каким будет будущее. Купающийся в лучах славы и всеобщего обожания, он отдалился от реальности — той реальности, что уже созревала и нависала над нами. Впрочем, как знать — возможно, уже через пару месяцев я буду сидеть в каком-нибудь ресторане в Константинополе и громче всех кричать здравицы генерал-фельдмаршалу, светлейшему Ивану Фёдоровичу Паскевичу Эриванскому, сокрушителю Османской империи.

— Ваше высокопревосходительство, прибыл по поручению генерал-губернатора новороссийских губерний Андрея Яковлевича Фабра, — сказал я, щёлкнул каблуками и передал письмо генерал-фельдмаршалу, а только потом сел на самый краешек стула, идеально выпрямив спину.

Хотя страсть как хотелось откинуться на спинку стула и вытянуть вперёд ноги. После длительных переходов хотелось отдыхать, но меня просто не пропускали через посты без соответствующих бумаг. Вот и пришлось идти сразу к командующему.

— До меня дошло прошение светлейшего князя Михаила Семёновича Воронцова о том. Он просит, чтобы я принял сформированную за его кошт дивизию. Полагаю, что вы будете воевать в её составе. А вы что же, так-таки и будете воевать? Признаться, вы мне ни к чему, — сказав, казалось, обидное, командующий улыбнулся. — А вот от помощи армии продовольствием я не откажусь. Ну и оружием. Я же знаю, что у вас есть оружие.

Хотелось послать генерал-фельдмаршала к чёртовой матери. Получается, что не только женщину можно разбаловать подарками? Армейские чины также привыкают, как к должному, когда им достается что-то без труда и оплаты.

— Боюсь, что существенным образом помощь армии в сложившейся ситуации не смогу, — уклончиво ответил я, отзеркаливая улыбку своему собеседнику.

Мы буравили друг друга взглядами. Паскевич хотел меня задавить своим авторитетом. Беда для фельдмаршала была в том, что я лишь к государю-императору относился с некоторым пиететом. Так что глаз я не отвернул, и пусть он думает, что я чересчур горд. Но с чего я должен что-то давать? Это мое решение, и только!

На самом деле, сейчас помочь армии я мог лишь немногим, если речь о продовольствии. Но тридцать тысяч банок тушёнки и десять тысяч банок сгущённого молока я мог бы передать армии уже сегодня. Мог бы, но не буду. Пока снабжение армии, насколько я могу судить, более или менее налажено. Вряд ли, конечно, выдерживается не так давно увеличенная норма по мясу в четверть фунта в день. Но и вовсе без мяса с крупами русские солдаты не сидят. А вот в дальнейшем моя помощь может пригодиться, и будут ей куда как больше рады, чем сейчас. Не будем разбазаривать блага, подождём.

— Что ж… Вы можете нести свою службу и отчитываться своему начальству. Но без моего ведома из расположения войск не выйдет ни одно письмо. Учтите это и не хитрите, — дружелюбие генерал-фельдмаршала улетучилось, как будто его и не было.

— Я привез шесть с половиной тысяч штуцеров бельгийской выделки, пули Минье к ним, — бросил я уже через плечо, когда поклонился и направился на выход.

— Так чего же вы молчали? — вдруг спохватился Паскевич и снова разулыбался.

Все винтовки, которые я обещал передать армии ещё во время аудиенции у государя, приехали сейчас со мной. Я выполняю данное государю обещание, хотя это снова не всем может понравиться. Вероятно, правильнее было бы передать бельгийские штуцера в Петербурге, чтобы уже военное ведомство само распределяло их. Правильно для министерства — возможно, но у меня были собственные соображения.

Всё дело в том, как они его распределят. Наиболее вооруженные и боеспособные части будут расположены на границах со Швецией, Пруссией, Австрией, у Петербурга, ожидая десанта на Балтике. Так что, когда в Крыму станет высаживаться англо-французский десант, лишь пятнадцать тысяч русских войск находились на полуострове.

И я теперь привез винтовки в те самые места, где будут реальные боевые действия. Иначе от сердца оторванный с кровью подарок Отечеству может быть и вовсе не использован. Из того, что я знал, воинские соединения Российской империи простоят на границе со Швецией Пруссией и Австрией, так и не вступив в войну. Если только ход этой войны нынче не изменится, как изменился день её объявления.

Глядя на Паскевича, я позволил себе улыбку в ответ, но не стал паясничать и делать её шире. Как говорится, разумному вполне достаточно.

— Дозволено ли мне будет провести работу с интендантами, дабы понять проблемы и должным образом настроить работу на заводах по производству провианта? — спрашивал я. — Будет ли армия закупать при нужде провиант? У меня имеется поручение изучить потребности армии, чтобы в Екатеринославской губернии производить нужное.

— Если только сие будет для общей пользы и с выгодой для Отечества! — нехотя ответил Паскевич. — Вы можете говорить с интендантами, однако попрошу не указывать им. Думаю, что государь отблагодарил вас за предоставление штуцеров, посему не вижу смысла в словах благодарности и от меня. Пусть благодарностью будет то, что я разрешаю вам находиться в расположении войск.

Грубо. Конечно, я общаюсь с командующим, который наделён большими полномочиями, вплоть до заключения мира. И всё равно это грубо, здесь много игры: от дружелюбия до чуть ли не брезгливости. Паскевич, видно, в растерянности, что проецирует и на других.

И пока ещё этот командующий находится в чётком убеждении, что его ждёт последний решительный бой, после которого слава о генерал-фельдмаршале Иване Фёдоровиче Паскевиче будет греметь в веках, подобно славе Суворова. Но, наверное, боится проиграть, заочно соревнуясь с тем же Александром Васильевичем. Еще и русская пресса нагнетает такое соревнование этого старика с тем, кто умер физически, но чья слава живет.

Что ж, понаблюдаем, на каком моменте Паскевич сломается. Уже сейчас видна его исключительная осторожность, как по мне, так сравнимая с предательством. Нужно действовать, и быстро, лихо, не давая возможности врагу оправиться. Константинополь не так чтобы сильно далеко отсюда. Нужно только перевалы в Болгарии пройти, а там уже и рукой подать.

Война объявлена, турки выдвинулись, заняли дельту Дуная, немного продвинулись вперёд и стали окапываться. Русские же войска почти не сдвинулись с места. У меня есть убеждение, что Иван Фёдорович, имея все возможности действовать, ожидает вместо этого решения собранного в Вене конгресса.

Прямо сейчас в столице Австро-Венгерской империи должны были состояться консультации между представителями Пруссии, Англии, Франции и, собственно, Австро-Венгрии. В Петербурге не знают, зачем именно там собрались представители ведущих европейских держав, можно предположить, что они даже будут решать вопрос о разделе Османской империи. Ну никак не хотят верить в России в то, что Англия нас предаёт.

Хотя если использовать все договорённости, что изложены на бумаге, то Великобритания не предаёт, она ведёт собственную политику. Всегда можно отыграть назад. Чем и занимаются сейчас англичане. Наверняка они пообещали разделить Османскую империю, но только ничего об этом не сказали в публичном пространстве. Значит, как бы и вовсе ничего не говорили. Как в будущем с НАТО. Говорили, что расширять альянс на Восток не будут, в России поверили, но на бумаге ничего — и вот НАТО уж под стенами. Так и тут. В политике всегда уже все было, новое происходит крайне редко.

Я покинул дом генерал-фельдмаршала. Нужно было только доложиться Паскевичу, но проводить с ним время, развлекать разговорами старика — нет. Забавлять, подушки поправлять? На это нет ни времени, ни желания.

Я шел к главному интенданту южной группировки войск. Фёдор Карлович Затлер, генерал-интендант Южной русской армии, выглядел человеком решительным и энергичным, с умными глазами. Признаться, я шёл к нему на встречу уже плохим настроем, в предубеждении. Дело в том, что после Крымской войны в хорошо известной мне реальности он стал своего рода козлом отпущения, на которого скинули все огрехи и недоработки по снабжению русских армий на юге. Нужно же было назвать виновного, вот и назвали имя Затлера. И хочется же верить в это, ведь интендант, значит, по умолчанию — вор.

А теперь я смотрю прямо на него и думаю, что, может быть, в той истории, когда обвинили Затлера в поражении России, не всё так однозначно. Энергичный, деятельный, с огнем в глазах и открытый — вот каким был Фёдор Карлович. Даже сам предложил посмотреть склады.

— Господин Шабарин, я рад вас видеть. Много слышал о вас, но только сейчас имею честь познакомиться. Признаться, наша встреча созрела уже давно, — такими словами приветствовал меня Карл Фёдорович, вставая из-за стола и протягивая мне руку первым.

Это многое значило. Всё-таки в табеле о рангах я стою ниже генерал-интенданта.

— Ваше превосходительство, я безмерно рад наконец-таки познакомиться с вами, — я пожал руку генералу и, прищёлкнув каблуками, поклонился. — Прошу прощения, что отвлекаю вас от дел.

— Признаться, вы меня сильно озадачили и подкинули работы, когда доставили в Николаев и Севастополь такое большое количество строительных материалов, провианта и всего остального. Всё это необходимо было взять под опись. К слову, должен признаться, что к моему приезду уже имеющееся не совпадало с тем, что было в ваших бумагах. Воруют, — Затлер развел руками. — Прошу вас, господин Шабарин, в следующий раз всё же свяжитесь со мной. Приму по описи, при нужде предоставлю вам отчёты, куда направили то или иное имущество, вами переданное.

— Учту, ваше превосходительство, — сказал я.

— Будет вам чиниться! Мы наедине. Если нет возражений, я бы предложил продолжить общение без чинов, — предложил генерал-интендант, потом указал на чашку. — Давайте чаю попьем! Вы не против? Или опасаетесь испортить аппетит перед обедом? Разделите со мной обеденную трапезу?

— Сочту за честь, Карл Федорович, — сказал я и предложил перейти к делу. — И у меня устойчивый аппетит, так что чуть согреться чаем я не против.

Я изучал степень оснащения южной группировки русских войск. Думал, чем могу помочь, или даже так — на что мог бы обменять ряд своих товаров. Мы пили чай, при этом я просматривал бумаги. Больше всего, как стало понятно из разговора, проблем доставляет плохая логистика. Это еще хорошо, что при моем участии были построены дороги на Севастополь и на Одессу.

Это помогает, но проблем много.

— Признаться, я думал, что увижу все в более темных красках и в худшем состоянии, — сказал я через час, уже просмотрев некоторые документы. — Не хочу никоим образом обидеть, но все, что на бумаге, присутствует ли в армейских магазинах? То же мясо, оно же может испортиться.

— Если дурно приготовили солонину, то, да — испортится, да черви заведутся. Но тушенка английская и екатеринославская, нынче лучше всего в сохранности и во вкусности. Бережем тот скудный запас. Пока на солонине. Да и не жарко, быстро продукты не портятся. В остальном, не сомневайтесь. Мы не предпринимаем активных действий, и есть время наладить снабжение, — сказал Карл Затлер с легкой дружелюбной улыбкой на лице.

Даже в голосе интенданта, верного соратника генерал-фельдмаршала Паскевича, слышались нотки разочарования и удивления, когда он говорил о статичности русской армии. Вот и он тоже… Никому не понятно, почему до сих пор не начались активные боевые действия. Почему стоим, чего ждём? Я знаю, что когда Паскевич прибыл в расположение войск, все ждали, что уже на следующий день последует приказ на выдвижение. Или хотя бы через неделю, или как в Венгрии четыре года назад. А он прибыл… и вот стоим, ожидаем.

Пьём чаи.

— Ждём благоразумия из Вены, — сказал я, поддерживая ровный и вежливый тон. — Собрались там все европейцы, важно же понять, чего хотят и что потребуют.

— Не наше с вами это дело. Но чем вы сможете помочь? Сразу скажу, что в серебре да и в ассигнациях армия крайне ограничена, — перешёл от политики к делу генерал-интендант.

— Давайте подумаем, — сказал я, раскрывая свою папку с данными о имеющемся на складах в Екатеринославской губернии и с описанием производственных мощностей предприятий.

* * *

Если в Петербурге думали, что в Вене собрались миротворцы, то там сильно ошибались. Собрание министров иностранных дел и других представителей Пруссии, Франции, Англии и Австро-Венгрии по задумке английского представителя должно было решить важнейший вопрос: будут ли участвовать все собравшиеся страны в будущей войне против России?

Само собой разумеется, что на официальной части встреч, как и в бумагах, это не отражалось. Однако во время многочисленных чаепитий, обедов и ужинов решался именно этот вопрос.

Что называется, кулуарно.

Для англичан и французов вопрос участия в войне был решён. Австрийцы же с прусаками не были настроены воевать. Российская империя казалась нынче столь могущественным исполином, что побороть её казалось делом невозможным. Так или иначе, но отсылки к войне 1812 года звучали почти при каждом разговоре. Если тогда Россия победила, то может сделать это и сейчас.

Собравшиеся представители европейских стран руководствовались общедоступными сведениями о численности и составе армии Российской империи. Почти полтора миллиона солдат и офицеров насчитывалось в России, немалое количество пушек и кавалерии. Все это не могло не вызывать опасения у австрийцев и пруссаков, чьи державы имели общую с Россией границу. Кроме того, если Англия и Франция спешно перевооружали свои войска, то Пруссия и Австрия по этому показателю заметно отставали.

Не имели значения здесь те эфемерные понятия, которыми руководствовалась в своей внешней политике Россия: благодарность, исторические и экономические связи, честь и достоинство. У каждой страны были свои национальные интересы и свои внутренние проблемы, они и определяли внешнюю политику.

Австрия, которая должна была быть благодарна за вмешательство России во внутренние проблемы, боялась усиления восточного соседа, чтобы он не стал еще и южным соседом. Вопрос о влиянии Российской империи на народы Балканского полуострова был более насущным, чем какая-то там благодарность за сохранение государственности. Поэтому русским будет ушатом холодной воды участие Австрии в этой войне.

— Господа, нам пора согласовать нашу ноту, обращенную к Османской империи и к России, — призвал всех к работе президент-министр Австо-Венгерской империи граф Карл Фердинанд фон Буоль-Шауенштейн.

— Если вы настаиваете, — с притворной улыбкой сказал представитель Англии на конгрессе, английский посол в Константинополе Чарльз Стрэтфорд Каннинг Стрэтфорд де Рэдклифф. — Но смею заметить, лишь только то, что пишут ваши и прусские газеты…

— Как вы смеете! — выкрикнул Карл Фердинанд фон Буоль.

— Заметьте, что я ничего не сказал, но вы сами поняли проблему, — нахмурив брови и внешне будучи серьезным, внутри англичанин смеялся.

Дело в том, что в последний месяц даже консервативная прусская пресса и то стала писать, что Пруссия может считаться чуть ли не вассалом России. То же самое было сказано об Австрии. Не так давно русский император посещал Австро-Венгерскую империю, наверное, чтобы убедиться, что Австри, в случае войны с Османской империей встанет на сторону России. Такого пышного и братского приема, какого удостоился Николай Павлович, австрийцы, наверное, никому и никогда не делали. Так что не мудрено, что в Петербурге всерьез считали, что война с османами подготовлена и на внешнеполитической арене.

— Пруссия выступает за умиротворение сторон, — сказал министр иностранных дел Отто Теодор фон Мантейфель, отставляя кофе и венский штрудель.

— А вы после Фридриха Великого только и миротворцы, — снисходительно сказал французский министр иностранных дел Эдуар Друэн де Люис.

— Когда-то прусские миротворцы разгромили Наполеона Бонапарта при Ватерлоо, — огрызнулся прусский министр.

— Не привирайте! — чуть ли не выкрикнул английский посланник.

— Господа, мы должны примирить стороны. На том настаивает и Вена, — поддержал своего прусского коллегу австриец.

Фон Мантейфель кивнул австро-венгерскому министру. Они оба знали, что только Россия стоит между Пруссией и Австро-Венгрией, не давая углубляться их конфликту. Пруссия уже претендует на первенство в немецком мире, и вмешательство русского императора чуть меньше чем три года назад остановило войну между австрийцами и пруссаками.

И этот мир двум немецким государствам пока еще нужен. Пруссии были не важны балканские народы, но и допустить усиления Австро-Венгрии было нельзя.

На следующий же день нота, названная «Венской», была направлена и в Петербург, и в Константинополь.

— Почему вы выступили за принятие примирительной ноты? — недоуменно спрашивал англичанина министр иностранных дел Франции, когда смог оказаться наедине с Чарльзом Стредфортом-Рэдклифом.

— Разве у Франции недостаточно влияния на султана, разве не стоит ваш линейный корабль в Босфоре с нацеленными пушками на султанский дворец, а французский посол в этой стране не шепчет султану на ухо решения? И у Англии достаточно влияния, чтобы турки не приняли «Венскую ноту», — снисходительно отвечал англичанин.

— А и то верно. И нас тогда будет сложнее записать в агрессоры. Мы же призвали к миру, не так ли. Это османы не захотели мириться с наглыми русскими, — улыбнулся французский министр.

— Вы только не уводите пока свой линейный корабль из Босфора. Чуть позже английский пароход может сменить вахту, — улыбнулся англичанин. — Ну не разворачивать же нам войска, что уже подошли к Дарданеллам.

— Вот об этом давайте поговорим подробнее. Передайте, господин Каннинг, по своим каналам, что Франция недовольна тем, что английский корпус столь мал. Вы обещали…

Однако британский дипломат прервал его.

— Мы формируем вторую волну десанта. И сперва еще нужно остановить русских, если они начнут действовать. Будто бы дают нам время подготовиться и совершить самую грандиозную десантную операцию современности, — ухмыльнулся английский посол.

— Не нужно и спешить. Надо дождаться ответа из Петербурга, — проявлял благоразумие француз.

Впрочем, англичанин считал, что это не благоразумие, а безумие. Нельзя русским давать возможность нарастить силы, нужно действовать. Но сколько есть людей, столько мнений. А тут еще и вечные враги, вдруг, решили стать союзниками.

Стоит ли их слушать?

— Сейчас в Синопе формируется турецкий флот, османы собирают всё, что есть. И после мы присоединимся к этим силам, — сообщил англичанин своему союзнику.

И как же неприятно было лайму раскрывать планы лягушатнику! Однако на лице Каннинга прочесть этого было нельзя.

.

Глава 15

— Вот, Федор Карлович, принимайте под опись, — сказал я с некоторым озорством, указывая на кипящую работу по сооружению военно-полевого госпиталя.

По местным меркам это было сооружение так и вовсе грандиозного комплекса. Во время Венгерского похода в армии я ничего подобного и, как я считаю, настолько продуманного не встречал.

— А вы не перестаёте меня удивлять, — серьёзно и деловитым голосом сказал Федор Карлович Затлер. — И поверьте, я знаю, сколь сложно такое устроить. Это только со стороны может показаться, что всё, что вы передаёте армии, — всё это легко и быстро делается. Но чем больше я общаюсь с вами, Алексей Петрович, тем больше убеждаюсь, что вы словно готовились к войне загодя, и очень задолго.

Наконец, и среди военных, пусть и интенданта, появилось понимание, что не может всё возникнуть, словно по мановению волшебной палочки. Что всё, что сейчас я демонстрирую — это не только моя работа, к этому сотни людей приложили руку. А ещё — это потраченные ресурсы — труд, идеи, деньги, время. Но теперь я проигнорировал утверждение о моей осведомленности о начале войны, не стал даже кивать. На такие пассажи лучше всего просто не отвечать.

— Тогда вы сможете оценить то, как устроен лазарет, — сказал я, рукой указывая направление движения.

Начинали мы осмотр с одной из палаток, где могут лежать раненые.

Профессор Пирогов ещё три года тому назад, не без содействия светлейшего князя Воронцова, был направлен ко мне в Екатеринослав. Тогда Николай Иванович служил при светлейшем князе на Кавказе, там и получил возможность исследовать новаторские методы военно-полевой медицины. Я всё ещё помню тот скепсис и недовольство, которые выражал Пирогов, когда я ему за обедом в ресторане «Морица» рассказывал о своём видении будущего военно-полевой хирургии и в целом медицины.

Впрочем, его скепсис можно понять. Я помещик, промышленник, чиновник — пусть, но ведь не врач?

Ну не получилось у меня словесно доказать профессору, что я разбираюсь в том, как может быть устроена военная медицина. Многие в это время, как у Пушкина, учились еще «чему-нибудь и как-нибудь». Едва встав со студенческой скамьи, эти люди считали себя специалистами во всех областях и часто фонтанировали прожектами. Такие завиральные идеи, если бы в это время был развит литературный жанр фантастики, могли бы стать сюжетом книги какого-нибудь графомана. Однако когда я стал показывать Николаю Ивановичу Пирогову рисунки, а потом и то, что уже было сделано, конструкцию тех же больничных коек и операционных столов, переносные, носилки, рукомойники и многое другое, что способствует организации медицинской службы — то увидел, как внимательно он смотрит. Он сразу понял, где и как это применить, и все эти новинки профессор оценил очень высоко.

— И сколько раненых лазарет сможет принять? — прохаживаясь рядом с палатками, спросил генерал интендант.

— Этот — до двухсот, — ответил я.

— При крупных боях будет больше раненых, — мой собеседник решил добавить в бочку восторга, так сказать, и ложку скепсиса.

Я лишь улыбнулся. У русской армии есть уже свои лазареты, свои хирурги. Пусть эта служба не столь оснащена, но она сейчас не многим профессиональнее, чем в лазарете, демонстрируемом генерал-интенданту. Но есть в действующей армии и врачи, и инструменты, и какие-то лекарства. А у нас в основе — молодежь, выпускники медицинского факультета Харьковского университета. Правда, они уже стажировались у Пирогова и во время боевых действий на Кавказе. Так что молодые в лазарете врачи, но стрелянные.

— По прибытии в армию профессора Пирогова будут развёрнуты ещё два таких же госпиталя, — сообщил я. — И я позже ознакомлю вас с правилами сортировки раненых.

Принять одномоментно шестьсот человек — это если не решение медицинской проблемы для всей армии, то явно большой шаг к тому. Но я позже расскажу главному интенданту армии о том, что главным новшеством, которое предлагаю я, которое уже апробировано самим Николаем Ивановичем Пироговым на Кавказе — это сортировка.

Далеко не обязательно, чтобы именно здесь лежали двести больных. Перевязочные пункты будут находиться чуть в стороне, они смогут обслуживать столько легкораненых, сколько потребуется. Здесь же, в стационаре, будут находиться только те раненые, которым только что провели операцию и которых нельзя пока транспортировать в Александровск либо же ещё дальше.

— Вы меня приглашали на обед, Фёдор Карлович, не хочу вас обидеть, но я взял на себя обязанность инспектировать, насколько хороша каша у тех людей и соединений, над которыми я пока начальствую, — сказал я с намёком, чтобы мы проследовали в трапезную.

Это тоже была большая беседка, которая одновременно могла вместить в себя под сто человек за двумя столами. Весь медицинский персонал помещался в эту палатку. Минуть на этом обходе с Затлером такую важную вещь, как полевая кухня, я просто не мог. Да, мой полк должен постоянно маневрировать, перемещаться, отправлять отдельные отряды в тыл к противнику. И отдельным полусотням громоздкая кухня ни к чему, там и котлами можно обойтись.

Так что в моем полку нужна полевая кухня только в том случае, когда мы перемещаемся всем своим составом. В остальное время, когда идет работа полусотнями, или вовсе малыми группами, полевая кухня, конечно, только помеха. Для этого у нас есть примусы, казаны. Но ведь сама по себе полевая кухня — это гениальное изобретение! Я проектировал ее, вернее, вспоминал, что такое полевые кухни, и остановился на варианте КП-125.

Это более-менее компактная конструкция с двумя котлами и даже небольшим пространством, чтобы хранить дрова. Нужно было ещё учитывать, чтобы она не была слишком громоздкой, и четвёрка лошадей споро передвигала такую кухню. Для этого она была устроена на деревянном шасси. Как ни пробовали, ни экспериментировали, так и не получилось варить резину из одуванчиков. Выходило темное, тягучее, нечто, из чего сложно даже думать создать резиновые колеса, но этим тягучим мы всё-таки, намотав на палку, обмазывали шасси. Мужики прозвали резину «дурной смолой». А привозить каучук из Южной Америки — крайне сложно, выйдет на вес золота. Но и логистически почти невозможно.

— Занятно, — констатировал Фёдор Карлович, осмотрев две полевых кухни.

Он стоял около них уже порядка четверти часа — рассматривал их, щурясь и прицокивая языком, словно под микроскопом.

— Как думаете, пригодится такое устройство для нашей армии? — спросил я.

И, признаться, даже затаил дыхание.

— Боюсь, что нет, — отвечал мне главный интендант Южной армии.

Вот и я был почти уверен в том, что подобное приспособление, сильно облегчающее жизнь солдату, да и офицеру также, не будет принято в русской армии. Немногие понимают, как всё устроено, и я наперёд знал, что могут мне ответить люди, которые принимают решение об оснащении армии.

— Мы в том положении, когда приходится считать каждый серебряный рубль, поэтому устраивать подобные кухни — это великие затраты, на которые в военное время армия не пойдёт. Хватает солдату и котлового питания, — озвучил мне Затлер то, что я и ожидал услышать.

Но я и не стремился распространять полевые кухни по всей русской армии. Этакие растраты, чтобы снабдить даже один армейский корпус, ввели бы меня в полное уныние. А еще и не позволили бы сконцентрировать своё внимание на более важных вещах: оружии, продовольствии, строительных материалах. Потому полевыми кухнями будут оснащены только лазареты и мой полк. Тем более, что кашеварам приходится ещё и пару месяцев учиться для того, чтобы приноровиться готовить пищу в передвижных кухнях. Нет времени, нет кухонь, нет у меня и желания настаивать на своем. Не пришло время особо маневренных войн, потому и полевые кухни — это явный фальстарт.

— Удивительно, как хороша каша, — восхищался Фёдор Карлович, с нескрываемым аппетитом поедая гречку с тушёнкой. — А ещё этот слегка уловимый, но приятный вкус. Что это? Неужто французскими травами сдобрили?

Он хитро посмотрел на меня. Комендант явно намекал, что каша специально приготовлена под его приход, а каждый день подобной едой здесь кормить не будут.

Нет, никаких потёмкинских деревень. Единственное, что было сделано, чтобы умаслить гостя, так то, что для почти всего персонала обеденное время сдвинулось с двух часов дня на три. Это сделано, чтобы не смущать генерал-интенданта, который всё-таки лицо высокопоставленное. Немногие присутствовали на этом обеде, лишь начальник лазарета, Эльза и моя супруга Лиза.

— Вы несколько ошибаетесь. В преддверии войны с французами, для меня даже французская приправа — яд. А приправа, которой сдабриваются, если не все, то многие блюда, приготовляемые в лазарете — это перетёртые в порошок местные травы, немного перца, соль, измельчённый высушенный укроп, ну и главное — измельченные сушеные грибы, — поведал я рецепт своего изобретения.

— Удивительно! — искренне восхитился Фёдор Карлович. — Но вы себе можете такое позволить. Вы же тушеное мясо сами производите, вот и можете снабжать людей тем, что связано с вами.

— Отчего тогда вы не закупите у меня тушёнку? Без оплаты я и так многое передал армии. Хотел бы и восполнить свои ресурсы. Можно не деньгами. В Крыму и в причерноморских степях много бычков. Так представьте себе такой анекдот — три месяца назад мне перестали их продавать. Так что тушёнки я много сделать не смогу, если у меня не будет мяса, — сказал я, широко улыбаясь, будто все произнесенное прозвучало шуткой.

Фёдор Карлович, конечно, должен понять, что это никакая не шутка. И если примет за упрёк, возможна даже ссора. Но кто не рискует — тот может только ждать, сидя на берегу.

На самом деле за четыре года удалось в значительной степени увеличить поголовье крупного рогатого скота. Порой, я даже немного завышал закупочные цены на мясо, чтобы быков было выгодно выращивать. Сам же эти вложения отбивал на чуть завышенной цене за каждую банку тушёнки. Однако, львиная доля сырья, из которого делалось тушёное мясо в банках — это были как раз-таки те бычки, которые в невероятном количестве расплодились в Причерноморье.

Спасибо Степи и спасибо некоторой бесхозяйственности при освоении этих земель Российской империи. Даже одичалых стад, и тех хватало. Хоть сафари устраивай. Когда я приезжал в черноморские степи, мне даже казалось, что я нахожусь в американских прериях, а вокруг меня стада бизонов.

— В том и моё решение, что я запретил торговать бычками в Крыму и рядом с Таврией, чтобы сохранить возможность добывать мясо для нужд армии. Однако, думаю, если Андрей Яковлевич Фабр, нынешний генерал-губернатор, своей волей отменит моё решение, то я сильно огорчаться не стану, — сказал Фёдор Карлович, потянувшись к душистому напитку. — Да что же вы делаете! И снова новшество!

Генерал интендант отпил из чашки напитка, нахмурил брови, отпил ещё раз. Это был цикорий. На данный момент цикорий — наиболее дешёвый способ заменить кофе. Дело в том, что большая часть кофе в Россию шла либо из Османской империи, либо от англичан. Чай, хоть и доставлялся частично из Китая, но английские поставки также имели большой вес на российском рынке.

В моем поместье в конце августа — начале сентября по лугам собирался цикорий, подсушивался, обжаривался, иногда даже частично разбавлялся молотым обжаренным кофе. По мне — это, конечно же, не заменитель кофе, а самостоятельный и весьма вкусный напиток, особенно если его употреблять с молоком и сахарам, чтобы заглушить ту горечь, которую даёт цикорий.

В Российской империи знали такой напиток, иногда его употребляли, хотя считалось, что это удел бедных. В Османской империи также цикорий употреблялся. Потому я не открывал никакую Америку, лишь только открывал новый вкус цикория со сгущённым молоком, что, действительно, на вкус казалось новым вкусовым удовольствием.

— Ваше Превосходительство, могу ли я у вас уточнить, когда могу рассчитывать на внимание своего мужа? — встряла в разговор Елизавета Дмитриевна.

Фёдор Карлович посмотрел на меня, посмотрел на Лизу, после рассмеялся. Моя супруга могла состроить такое выражение лица, при котором она сама невинность, глупышка, которая спросила то, что у неё на сердце, не думая о том, уместно ли это. Я мог бы обидеться на Лизу, но она почему-то с самого утра всё только и вспоминает о Пете, нашем сыне. В Лизоньке проснулся и обострился материнский инстинкт. Не думаю, что что-то подобное может в следующем случится в усадьбе его деда. Однако, я подумываю о том, как отправить Петро или Вакулу привезти обратно нашего сына в моё имение, где мы будем неделю отдыхать.

На следующий день Иван Фёдорович Паскевич всё же выразил благодарность за то, что его армия получила новейшие бельгийские штуцеры. Были собраны все генералы штаба, все офицеры, которые находились рядом с командующим, мы поужинали, за меня были подняты, всего лишь в три раза меньше, чем за генерал фельдмаршала, и примерно в пять раз меньше, чем за государя императора. Пили офицеры серьёзно.

— Господа офицеры, по натянутым нервам, и аккордами веры… живота не жалея… — немного захмелев, не получилось полностью отказаться от алкоголя, пел я видоизменённую песню, ставшую в Екатеринославе хитом.

Пил я не ради развлечения, пел не для того чтобы потешить выпившую публику. Мне нужно становиться, если не своим, то по крайней мере, не чужим для всех этих генералов, которые сейчас смотрели на меня и пускали скупую мужскую слезу. Так уж повелось, дружба в России рождается зачастую за столом, или же после мордобоя. Драться с кем-либо из генералов я не собирался, а вот за столом развлек и себя, и их.

Через три дня, оставив Тараса Ефимовича Судоплатова с полком при Южной армии, покинув Эльзу, наказав ей, чтобы продолжала обучать и тренировать сестёр милосердия, а также медицинских братьев, я отправился домой.

Некоторая спешка ещё была вызвана тем, что у Лизоньки явно стали появляться признаки беременности. Мало того, что была уже трёхнедельная задержка, так ещё её и стало подташнивать. Не дожидаться же момента, когда начнёт у моей жены расти живот и только потом её перемещать в спокойное место. Было бы правильным решением брать жену с собой. Мало, что у всех эта новость заставила бы завидовать, даже та самая Эльза смотрит на Лизу с завистью, а некоторые даже со злостью, что у нас регулярная супружеские «полежалки». Так и то, что Лиза, как не старается, всё равно, то и дело мешает моим делам, всё это указывала на не самый лучший опыт в нашей совместной жизни.

* * *

На данный момент я выполнил свою задачу и возвращался домой. Теперь, после посещения Южной армии, я знал как пять пальцев все те нужды, которые испытывало русское войско. И самая главная нужда — это оружие. Нехватка даже старых ружей уже признавалась. Причем Федор Карлович Затлер проговорился, почему именно так происходит. Просто уже год, как в соединения Южной армии новое оружие почти не поступает. В первую очередь идет снабжение воинских частей в Петербурге и рядом с ним, московских полков. Что-то это мне напоминает… Ах да, любую, или почти любую войну России. Перед Великой Отечественной войной все говорили о более чем сорока тысячах советских танков, десятках тысяч самолетов и всё в подобном духе. На той войне, откуда я и оказался в этом времени, только со временем появилось достойное снабжение, а новое оружие стало поступать исправно. Но для этого стоило сколько генералов арестовать?

Так что воровство и очковтирательство — это точно не отличительная черта того времени, в котором я удостоился жить прямо сейчас. Уверен, что это и не исконная русская черта. Французы с англичанами также в Первую мировую ошиблись в своих расчетах и погрязли в коррупции. Но, ничего, прорвемся.

Меня только очень сильно беспокоило то, что война началась даже раньше прежнего. Случится ли Синопский разгром турецкого флота? Поживем, может, увидим не Синоп, а что-то другое.

— Емельян Данилович, ты отправляешься к графу Алексею Алексеевичу Бобринскому. Пора начинать задуманное. Петро, ты — к Марницкому. Формируем ландмилицию, открываем арсеналы… — отдавал я распоряжения.

В Одессе я решил провести пять дней и после отправиться не в Екатеринослав, а сначала в свое имение. Давно там не был, между тем, у меня должно было скопиться большое количество фуража, продуктов, даже оружия, которое закупалось и шло на склады мастерской. Ехал туда просто отдохнуть перед годом или годами испытаний.

Возможно, нужно было сидеть и ждать с моря погоды в расположении русских войск, но я однажды вошёл и откровенно спросил у Паскевича, собирается ли он начинать активные боевые действия. На удивление, мне ответили, что месяца два действий не будет, если только турки «сильно озорничать не станут». Поразительная позиция в войне, на кону которой стоит будущее, а как бы и не само существование Российской империи!

Но я собирался делать свое дело. У меня были списки, что необходимо армии прямо сегодня, если не вчера. И эти списки нужно удовлетворить. Уже скоро должен будет отправляться обоз в Южную армию. Но нужны деньги, чтобы купить все нужное — а в таких списках были лопаты, топоры, пилы, гвозди, веревки, которых не хватало в армии, также уксус, водка и вино — и не для застолий, а для хоть какого-то обеззараживания воды. Также нужны и телеги.

Еще мне важно проверить готовность ландмилиции воевать — ну или хотя бы стоять на постое в Александровске, чтобы при необходимости вступить в бой, а не разлагаться морально. Проверить нужно картечницы, которые наладили в мастерских моего поместья. Много дел, но все равно хочется немного отдохнуть, оставить свои дела в должном виде… Написать завещания, да и повидать крестников нужно. Настасья Матвеевна, в девичестве Картамонова, уже третьего родила, вновь меня в крестные отцы взяла, даже дождалась, когда смогу вырваться на два дня домой. Живет-то Настасья Матвеевна со своим мужем в поместье отца, Матвея Картамонова.

Да и Маша, Мария Александровна Коровкина, в девичестве Садовая, также живет в моем поместье, по большей части. И вновь я крестный ее сына. Но что-то неладно у меня на душе.

Я ехал и поторапливал свой обоз. Может, переживания Лизы так сказываются. Словно предчувствие плохого… Войны ли?

Глава 16

Святополк Аполлинарьевич Мирский сидел в кабинете губернатора Екатеринославской губернии и в полном раздражении листал те бумаги, которые он изъял из тайного шкафа вице-губернатора Алексея Петровича Шабарина.

— Вздор! Нелепица! Глупость! Ненужность! — каждый документ был наделён своим эпитетом и тут же отброшен на пол.

Порой слова, произносимые статским советником, были такими, что и не каждый мужик отважился бы произносить вслух. А в кабинете губернатора такое и подавно никогда не звучало.

— Ничего нужного, — усталым голосом констатировал Святополк Аполлинарьевич.

Он встал из кресла, подошёл к окну и посмотрел во двор губернаторского дома. Лил сильный дождь, ещё недавно гремела гроза, будто предвещая приближение чего-то определённо нехорошего. В последнее время статский советник Мирский стал всё больше обращать внимание на различные народные приметы, видеть тут и там предзнаменования. Так что сейчас он с тревогой смотрел на то, как увесистые капли дождя нескончаемым потоком сыпались на землю, моментально образуя глубокие лужи.

Мирский сильно растерял свои позиции за последние несколько лет. Если раньше он считал, что у него впереди удачная карьера, стать чуть ли не преемником светлейшего князя Воронцова, то теперь он видел, что просто забыт. Святополк Аполлинарьевич понимал, что он уже никому не нужен.

Когда-то, четыре года назад, статский советник Мирский считал, что его назначение быть ангелом-хранителем молодого выскочки Шабарина — это только лишь краткосрочный этап, чтобы стать намного большим. Мирский не показывал, насколько ему нравилось иметь при себе многие бумаги, которые могут, как ключи, открывать любые двери и заставлять любых людей, по крайней мере, в южных губерниях, делать то, что говорил им статский советник.

И теперь Святополк Аполлинарьевич искренне считал, что именно он сделал Шабарина таким, каким его сейчас видят все остальные. Шабарин всем представляется деятельным, энергичным вице-губернатором, богатейшим человеком, которому благоволит сама судьба и Господь Бог вместе с ней. Теперь уже не нужны те документы, те записки и письма от светлейшего князя Михаила Семёновича Воронцова, которые ранее служили универсальными отмычками для любых чиновничьих дверей. Шабарин эти двери сейчас открывает мановением руки.

— Я тебя породил, я тебя и убью! — словами из зачитанного до дыр произведения «Тарас Бульба» высказал свой настрой Мирский, возвращаясь к рабочему столу.

Зависть — одно из самых пагубных чувств человека. Тот, кто завидует, всегда будет желать зла объекту зависти. Месть нередко побуждается именно завистью — ещё давно английский бард звал её зеленоглазым монстром.

— Породил… и убью! — произнёс еще раз статский советник Святополк Аполлинариевич Мирский.

Он углубился в чтение ещё не отброшенных бумаг, всё-таки надеясь на то, что увидит нечто компрометирующее Шабарина. Через полчаса Мирский со вздохом позвал своего помощника, чтобы тот собрал разбросанные листы и отнёс папки на место, в кабинет вице-губернатора.

Выпив большой бокал французского коньяка, Святополк Аполлинарьевич вновь погрузился в свои мысли.

Князь Михаил Семёнович Воронцов не ответил на последние два письма, которые ему послал Мирский. Не так сложно догадаться о причинах молчания бывшего покровителя. Такова суровая политика — в тех кругах всегда избавляются от ненужных людей. Неужели и Мирский таким стал? Шабарин уже во всём заменил Святополка Аполлинарьевича!

— Лиза, Лизонька, Лизетта… Ты ещё не знаешь, но будешь моей! — произнёс Мирский, вновь наливая в бокал коньяку.

Святополк Аполлинариевич ненавидел свою жену, невзрачную, молчаливую, мирящуюся со всеми невзгодами женщину. В отношениях с женщинами ему нужна была страсть, война, противостояние. Но, ранее казавшийся выгодным, брак на деле предстал сущим испытанием и для Святополка, и для его супруги. Он уже не считал зазорным поднять руку на опостылевшую жену.

Будучи отцом мальчика трех лет и двух дочерей семи и девяти лет, Святополк Аполлинарьевич так и не сумел вкусить отцовской любви. Он старался, он искал в глубинах своего сердца то, за что он должен и обязан любить своих детей. Но сперва сильно сокрушался, что жена так и не предоставила ему сына-наследника, искренне считая, что именно в этом и кроется суть их семейных раздоров. А после, когда родился мальчик, оказалось, что и этот ребёнок не принёс в семью благополучия.

И тогда, завидуя успехам Шабарина, Мирский обратил пристальное внимание на его, как на грех, прекрасную супругу. Лиза была, мало того, что удивительной красоты женщиной, ещё и той, кого хотел бы видеть рядом с собой Мирский. Почему эдакая краса и грация с острым взором досталась Шабарину, носит теперь его фамилию — а не стала Мирской? Да ведь потому с нему все деньги и успехи и липнут!

Мирский же был в своих глазах и умён, и хорош, но невезуч. Это его вызывали бы к императору, это он должен был иметь столько денег и паёв в предприятиях Екатеринославской губернии, это он должен был снискать — да и, верно, почти снискал — уважение у всех помещиков южных губерний. И Елизавета Дмитриевна улыбалась бы ему…

В шуме ниспадающих с неба капель дождя Святополк Мирский не услышал перестука колёс подъезжающей к дому губернатора кареты. Оттого, когда помощник сообщил, что к Мирскому пришёл некий господин, Святополк Аполлинариевич растерялся, взгляд его заметался по кабинету, он привстал было и замер. Он-то был уже в изрядном опьянении.

Встряхнув головой, статский советник, ныне заменяющий губернатора в Екатеринославской губернии, быстро убрал коньяк под стол и повелел пригласить гостя.

— Вы? — удивился статский советник, когда увидел на пороге статного высокого мужчину с идеальной выправкой, которую можно было бы сравнить с офицерской.

— Да, это я! — приветливо улыбнулся мужчина, показывая жестом на стул.

Мирский кивнул, разрешая ему присесть. Перед временным главой Екатеринославской губернии сидел мужчина средних лет, высокого роста, в безупречном гражданском платье. Когда-то Святополк Аполлинарьевич уже встречался с этим господином. Причём дважды. Они с ним неоднократно ужинали, беседовали. И неглупый статский советник, чей разум поглощался нынче лишь ненавистью и завистью к вице-губернатору Шабарину, понимал, что визитёр, представившийся Дмитрием Ивановичем Шинкевичем, был всё ж таки крайне странным человеком. Был момент, когда Мирский даже заподозрил в нём шпиона.

Вот только Святополк Аполлинарьевич никогда не разделял мнение Шабарина о том, что уже прямо сейчас французы или англичане могут шпионить в Екатеринославской губернии, чтобы выяснить причины настолько бурного производственного роста в регионе. Да и Мирскому было ровным счётом плевать на такую возможность. Вот был бы он губернатором, была бы у него такая жена, как Елизавета Дмитриевна, а лучше бы она была лишь только постельной подругой, вот тогда о каких-то патриотических чувствах можно было бы думать. Тогда это имело бы смысл, это несло бы его имя дальше, выше. А так — это всё пустое. Он верой и правдой служил Воронцову, считая, что служит Отечеству.

Если же он не нужен Воронцову, значит, Святополк не нужен и Отечеству, значит…

— Чем обязан вашему визиту? — спросил Святополк Аполлинарьевич Мирский.

Он даже не догадывался, кто приглядывает за губернией, но отметил: все встречи с тем, кто теперь сидит напротив, проходили в то время, когда Шабарин был в отъезде.

— Разные мотивы привели меня в Екатеринослав. Вот, к примеру, ваш «Архимагаз». Это же удивительное место. А как вкусна и изящна на вид телятина в ресторане «Морица»! А сколь искусно в Екатеринбурге готовят потат? — явно заговаривал Мирскому зубы мужчина. — Еще нигде я такого картофеля не ел.

— Переживали, что не могли приобрести добрых револьверов в Луганске? — Святополк Аполлинарьевич вспомнил часть одного из разговоров с Шинкевичем. — А нынче ваших переживаний уж нет?

— Но я же не знал, что такие чудные пистолеты производят не в Луганске, а в поместье Алексея Петровича Шабарина, — сказал Дмитрий Иванович, разводя с улыбкой руками. — Однако уж таков я, всегда добиваюсь своего. И небольшая партия шабаринских револьверов куплена. Надо же, экое название… «Шаб-2». Не звучит нисколько.

От внимания гостя не укрылось то, как отреагировал Мирский на упоминание имени вице-губернатора. С трудом удалось представляющемуся Шинкевичем скрыть радость, что он не ошибся. Теперь было кристально ясно: Мирский ненавидит вице-губернатора, и те слова, что были Святополком произнесены при последней их встрече в трактире, не утратили актуальности.

Уже больше двух лет Екатеринославская губерния была под пристальным вниманием Шинкевича. Неугасающий интерес к деятельности Мирского и его вербовка были выбраны как те мероприятия, которые могли бы значительно помочь в осуществлении запланированных мероприятий. Ему, английскому шпиону…

Эдвард Джон Уэлскимби начал работать в русском направлении достаточно давно, поэтому не имел акцента, а если в каких словах и бывал неточен, то скрывал это под привычкой к французскому языку. Этим никто не смог бы выделиться в русской среде, где французский зачастую казался настоящим родным языком. Времена меняются, царь Николай всё больше ратовал за то, чтобы русские люди говорили на русском языке, хотя бы писали приказы, распоряжения и законы на языке Пушкина. Но быстро заставить элиту переменить язык — сложная задача.

— Мы можем поговорить с вами более откровенно? Во время предыдущих встреч с вами я понял, насколько вы тяготитесь участью быть всегда подле вице-губернатора, при этом не иметь от него даже слов благодарности за всё то, чем он, этот господин Шабарин, обязан именно вам, — сказал гость и внутренне поморщился.

Всё-таки слишком откровенно прозвучали слова. Что, если в отношениях между статским советником Мирским и вице-губернатором Шабарином произошли изменения? Что, если Святополк уже не считает себя обделённым, как тогда, когда в пьяном угаре изливал душу практически незнакомому ему человеку?

Эдвард Джон был опытным агентом и умел очень быстро входить в доверие к любым людям. Он уже на второй, якобы случайной, встрече смог разговорить Мирского. Правда, для этого пришлось изрядно подпоить статского советника. Англичанин лишь опасался пробовать заводить знакомство с самим вице-губернатором Шабариным. Шпион действовал только тогда, когда губернатора либо не было в губернии, либо он был далеко, решая вопросы на окраинах.

— Для того, чтобы я смог с вами откровенно разговаривать, я должен всё-таки узнать, кто вы есть на самом деле. Извольте только не тратить время, объясняя, что вы лишь дворянин откуда-нибудь из-под Витебска или Могилева, занимающийся коммерцией, — Мирский, решившийся, как ему казалось, проявить некоторую прямоту и дерзость, даже не предполагал о том, что стоит на грани жизни и смерти.

Если вербовка пройдёт по негативному для англичанина сценарию, то гость готов зачистить весь дом губернатора, убить здесь всех и скрыться. Благо, что тут находилось всего лишь три человека, наиболее приближенных к Мирскому. Два боевика англичанина, стоящие у дверей кабинета губернатора, готовы к силовому решению вопроса. Тем более, что за окном лил дождь, гремел гром, и выстрелы точно никто не услышит. А потом Уэлскимби успешно покинет пределы Екатеринославской губернии и направится на Кавказ, где уже скоро, в течение двух недель, должна была состояться высадка турецких войск в районе Сухуми.

— Так вы всё ещё ненавидите этого никчёмного Шабарина? — откровенно спросил англичанин. — Того, кто украл у вас славу и кто оказался неблагодарным — после всего, что вы для него сделали?

Последовала пауза. Святополк Аполлинарьевич не спешил признаваться в таких щекотливых чувствах столь открыто, несмотря на то, что ему хотелось кричать о своей ненависти к Шабарину. Англичанин точно наносил удары по психике статского чиновника.

— Может, вы предложите мне выпить? — учуяв запах алкоголя от Мирского, предложил гость. — Признаться, погода…

Он повёл плечами — мол, сыро и зябко сегодня.

— Вы так и не сказали, кто вы, — заметил временный хозяин кабинета, доставая из-под стола отполовиненную бутылку французского коньяка.

— Выпьем, и я во всём вам признаюсь! — улыбаясь, сказал Эдвард Джон.

Мирский поджал губы, но, уже держа в руках бутылку, спорить не смог.

— Ну же, любезный Святополк Аполлинарьевич, к чему эти ужимки? Наливайте по полной! — сказал гость, когда Мирский налил лишь по трети в два выставленных бокала.

После буквально секундного размышления временный хозяин кабинета налил коньяку доверху. Выпитое ранее требовало соседства с новой порцией алкоголя. И приход странного и даже опасного гостя — это не повод отказываться от призыва организма.

— За то, что справедливость должна восторжествовать! — произнёс тост Эдвард Джон.

Не спеша, мелкими глотками, немного покривившись, Мирский пил коньяк, обдумывая кое-что, показавшееся ему странным.

Пока мужчина напротив не произнёс отчество Святополка, Шинкевича нельзя было считать никем другим, как русским. Но… И ведь визитёр был трезв. И ладно бы прозвучал акцент польский. Всё же Шинкевич — литовская фамилия. Или же это был бы французский акцент, который нет-нет да проскакивает и у самого Святополка — слишком част в обиходе этот плавный и прекрасный язык. Но английский…

Может быть, Шинкевич и правда простудился под этим ливнем? Нет, нет. Мирский отпил ещё, тёплая волна ударила его — и вдруг он решился.

— Вы, наверное, подданный его королевского величества, короля Англии?

И поставил бокал на стол так резко, что едва не сломал ножку.

Эдвард Джон напрягся, его рука невольно потянулась к наплечной кобуре, которая была скрыта под строгим серым пиджаком. И это движение не прошло мимо внимания Мирского, несмотря на то, что взгляд Святополка Аполлинарьевича всё больше плавал по мере действия алкоголя.

— Я, прежде всего, тот, кто может вам помочь забыть о Шабарине и занять его место, — резко сменив интонацию на жёсткую и беспринципную, сказал Эдвард Джон Уэлскимби.

— Пусть так! Однако ж есть вопрос, — постаравшись встать потвёрже на ноги, произнёс Мирский. — Если я не соглашусь, вы собираетесь меня убить?

Он неловко ткнул в гостя пальцем, тем выдавая, насколько им уже владело горячительное.

— Под обшлагом пиджака у вас шабаринская кобура, наверное, с шабаринским револьвером? Я знаком с этим оружием, сам принимал деятельное участие, стремясь наладить его производство, — стараясь не проявить испуг, сказал Мирский, явно слукавив.

На самом деле Святополк Аполлинарьевич мало принимал участия в организации какого бы то ни было производства. Он долгое время оставался всё тем же ключником, у которого были отмычки от многих дверей чиновников, поэтому главное участие Святополка в том же производстве заключалось в том, что он освобождал путь для Шабарина, дабы Алексей Петрович мог быстрее уладить те или иные проблемы, связанные с бюрократией и нежеланием некоторых чиновников что-либо делать.

Впрочем, если учитывать это как вклад, то, наверное, Святополк имел право считать себя причастным к производству, в том числе и револьверов.

— Обойдём, господин Мирский, разговор об оружии, украденном у Англии. И да, я тот, о ком вы подумали. Между тем, вы некогда рассказывали мне о своих тревогах и переживаниях, жаловались, как незнакомому человеку, словно изливали душу на исповеди. И я пришёл вам помочь. Но только в жизни не бывает такого, чтобы помощь приходила бесплатно. Не извольте беспокоиться, для вас оплата будет сущей безделицей в сравнении с тем барышом, какую сулит вам наше общение, — почувствовав, что ухватил Мирского словно бы за рукав, английский шпион спешил продолжить разговор, чтобы прибрать в свой кулак и лацканы, и плечи — и схватить Мирского за шею, чтобы удержать этого чиновника, даже если он решит куда-то дёрнуться.

Дело будет сделано.

— Если у меня будет доступ к определённым документам, то мы вместе с вами можем состряпать свидетельство, что Алексей Петрович сотрудничал с мерзопакостными англичанами. Да, здесь я могу так сказать, чтобы было образно и понятно. Мне многое прощается, кроме провала. Так что можно, например, написать, что Шабарин продал Англии чертежи своих изобретений, переделанный и улучшенный штуцер системы «Энфилд», который только-только стал изготовляться в Луганске, ну и револьверы, — сделал первое предложение английский шпион.

Святополк прекрасно понял, о чем идёт речь. Если бы англичанин сразу же предложил убить Шабарина, то это могло бы отпугнуть статского советника. А так…

Ведь это получалось, что можно состряпать обвинение на Шабарина, и обвинителем которого выступит не кто иной, как сам Святополк Аполлинариевич Мирский. И тогда многое становилось бы на свои места. И светлейший князь Воронцов сразу бы обратил внимание на Мирского, разоблачившего преступника. И имя Шабарина было бы напрочь опозорено, как и многих из тех, кто был с ним связан.

— Но… тогда под следствием окажется много других людей, — размышлял Мирский вслух. — На долгое время, пока идёт следствие, будут допрашивать людей, которые занимаются в том числе и производством оружия. У Шабарина дружеские отношения с директором Луганского завода, господином Фелькнером.

— Безусловно, Луганский завод получит серьёзнейший удар, директора этого производства заподозрят в пособничестве Англии. Ведь не составляет особого труда создать некие бумаги, по которым Луганский завод будто бы продаст английским войскам — контрабандой, конечно — новейшее вооружение, коих в русской армии острая нехватка, — англичанин улыбнулся. — Видите, мой друг, я с вами предельно откровенен. Я добьюсь своих целей, вы добьётесь своих. На этом мы расстанемся, и я даю вам слово джентльмена, что, когда под вашим чутким руководством все производства вновь заработают, и в русскую армию начнет поступать новое вооружение, я не вспомню о нашем договоре, искренне буду считаться вашим врагом, но не раскрою все карты.

Святополк Аполлинарьевич Мирский, статский советник и временно исполняющий обязанности губернатора Екатеринославской губернии, потянулся к шкафчику, где ещё должна была стоять одна бутылка французского коньяка. Однако опомнился, понимая, что ещё один бокал этого достойнейшего напитка способен помутить разум. А теперь Мирскому нужен был разум, как никогда ранее.

Но не заметил, что эту ясность он уже утратил.

— Меня смущает, однако, в вашем предложении… Я хотел бы… хочу иметь у себя в любовницах жену Шабарина. Если я стану главным могильщиком вице-губернатора, то единственное, что останется у меня… цели я не достигну, — опомнился Мирский.

Эдвард Джон внутренне поморщился. Да, он знал об этой страсти Святополка. Процесс вербовки он прорабатывал заранее, уже предполагая и зная, на какие болевые точки русского статского советника стоит воздействовать.

И как англичанин ни крутил ситуацию, всё равно получалось, что для Елизаветы Шабариной Мирский становится врагом. А в работе с такими людьми, которые уже преисполнены завистью и ненавистью, при этом еще и не удовлетворены в общении с женщинами, вопрос похоти может стоять и вовсе на первом месте.

— Хотите быть героем для миссис Элизабет? — словно бы в насмешку назвал он Елизавету по-английски. — А что ж… давайте вы спасёте её сына? — после некоторой паузы сказал англичанин.

Глава 17

Дом, милый дом! Всё-таки у каждого должен быть тот уголок, куда он может вернуться, где он будет чувствовать себя в полной душевной и физической безопасности. Я хотел бы видеть подобное место Силы в своём поместье. И в чём-то это и вправду так, но… лишь частично. Как и многое в жизни, уютный уголок на небольшом клочке земли недалеко от Луганска, вблизи речки Самара, оказывается не таким уж и волшебным местом. Да, тут хорошо, красиво, душевно, но есть те, кто так и норовит кинуть коровью лепеху в это белоснежное, вкуснейшее молоко.

И теперь мне нужно было увидеть того, кто кидается лепехами и нарушает идиллию моего места Силы.

— Приведите его в чувство! — потребовал я, когда спустился в один из оружейных складов.

Дружинники поместья начали хлестать по щекам, казалось, полумёртвого мужика, лежавшего на полу в складском помещении. Не озаботился я строительством в своём поместье тюрьмы или какого-нибудь подходящего для допросов места. Так что приходилось использовать оружейный склад, который был частично построен под землёй, в виде большого и просторного погреба. Сюда мы его отнесли, чтобы крики не разносились по округе.

— Кто таков? — ровным тоном я спрашивал мужика.

Я уже знал и кто он такой, и почему здесь. Нужно было лишь проверить правдивость тех протоколов, что я читал уже через полчаса, как прибыл в поместье. Мало ли, и мои люди, чтобы выслужиться, запытали не того человека да выдумали на его небылицы? Ведь в то, что рассказывал пленник, даже мне с трудом получилось поверить.

Вот я и спрашивал. Спокойно и почти вежливо. Однако реакция, которую проявлял пленник, была резко противоположной тому, насколько мягко я говорил. Распоясалась моя охрана, замордовали мужика до того состояния, когда он трясётся и боится оторвать от пола глаза. Впрочем, пытать нужно ровно до того момента, пока из уст пленника не польется песня. Это сугубо рациональный подход к делу.

Но я спустился на склад не для того, чтобы являть милосердие и добро, я собирался посмотреть на бандита, убедиться в том, что охрана поместья не написала чего лишнего в протоколе дознания.

— Кто приказал твоей банде сжечь мои мастерские? — спрашивал я.

— Я не хотел, это всё Колыван, он договаривался с тем господином, — отвечал бандит. — Это Колыван, барин, он, это только он. Отпустите, закатовали меня. Я же все сказал.

Дрожали не только губы мужика, разбитые в кровь, он весь дрожал, съёживаясь от страха, бормоча сложно воспринимаемые слова. Прятали свои глаза и дружинники. Тот факт, что поджог почти состоялся, что бандиты чуть не убили моего главного оружейника в поместье, Козьму, нынче ещё едва пришедшего в себя после ранения, говорил не в пользу правильной и слаженной работы охраны поместья.

Я задал ещё несколько вопросов и собирался покинуть оружейный склад.

— Ночью, чтобы никто не видел, отвезёте его в лес и закопаете без креста. Сами забудете, где прикопали, — приказал я, выходя наружу.

Теперь для меня было предельно ясно, что здесь произошло. Особенно на фоне сведений, что в одном из цехов Луганского завода, где производятся винтовки, также произошел пожар. Благо, что как только я получил свою долю в этом предприятии, то озаботился и протолкнул систему противопожарной безопасности, по крайней мере, на том уровне, как она может существовать в этом времени. Потому рядом был песок, инструменты, ведра, а недалеко — небольшой пруд с водой.

Было понятно, что враг уже действует. И я нисколько не сомневался, что это англичане. Ещё в своей первой жизни я немало читал про то, как происходило становление разведывательных служб в мире. Сокрушался, что в Российской империи разведка и контрразведка всё ещё находятся в зачаточном состоянии. Возможно, что работа поставлена нынче даже хуже, чем во время Отечественной войны 1812 года. Тогда даже удалось завербовать министра иностранных дел Франции Шарля Талейрана. Вряд ли подобными успехами может похвастаться русская разведка сейчас. Не удивлюсь, если в Петербурге еще есть те люди, которые тешат себя иллюзиями о честности Англии, о том, что они на нашей стороне, несмотря на то, что именно английские дипломаты были наиболее жесткими в Вене на конференции, по сути, антироссийской. И это не было тайной для России, даже в газетах написали.

А вот англичане в области разведки и планомерной шпионской деятельности сильно продвинулись. Они уже начинают работать всеми теми методами, что станут основой для разведывательных служб будущего. Вот тому и доказательство — когда шпионы не только для поиска информации действуют, но и занимаются диверсиями на тех объектах, которые считают для себя наиболее опасными. Цех, где производятся новейшие русские штуцера, пусть и в крайне ограниченном количестве — одна из приоритетных целей англичан. Но даже я не думал, что они так вольготно себя чувствуют в Екатеринославской губернии, чтобы заявиться ко мне.

Но я не стал сильно отчитывать и ругать дружинников поместья. С одной стороны, я оставлял на охране тех, кого посчитал не готовыми к военным действиям. С другой стороны, поджигатели не были представителями привычного для всех бандитского мира. Они действовали слаженно, с пониманием, возможно, и пройдя подготовку, хотя об этом пленник не рассказывал. Насколько я понял, в большинстве своём в банде собрались далеко не глупые люди.

Две недели назад, когда я ещё пребывал в расположении Южной русской армии, и случилась эта история. И оттого только я сейчас не пришёл на пепелище мастерских, что всех спас инженер Козьма. Это он в прямом смысле жил на рабочем месте, пытаясь выполнить моё задание и создать магазинную винтовку.

Так что Козьма вовремя, хоть и посреди ночи, услышал шорохи, взял свои личные револьверы и пошёл воевать. Герой, мать его перемать! Если бы не ранение, то я бы не преминул выговорить ему за героизм без смысла. Да, мастерские было бы очень жаль, как и станки — они, фактически, бесценны. Но более всего я ценил самого Козьму. Своим пониманием оружейного дела он стоит трёх таких заводов. Так что англичане всё-таки не угадали со ставкой. Им нужно было убивать Козьму, если они хотели, чтобы всё производство на неопределённый момент просто остановилось. Ведь сам я — не конструктор. В лучшем случае я могу дать более-менее грамотное техническое задание и указать, как могло бы оно решаться.

Так или иначе, именно выстрелы, произведенные инженером, и привлекли внимание дежурной смены охранников, которые поспешили к нему на помощь. И это ещё хорошо, что он нацепил на себя бронежилет, над которым мы как раз работали. Одна пуля открывших в ответ огонь бандитов, угодила в район правого лёгкого изобретателя. Но дальше мои дружинники даже перестарались. Почти всех положили наповал. Так что информация неполная, и тот, кто мог бы знать конкретное имя заказчика, погиб. Впрочем, что мне имя? Явно имён у шпиона водится множество.

Что же касается магазинной винтовки, то, когда мы начали пользоваться унитарным патроном, я особой сложности в не видел, чтобы «придумать» и магазин. Однако уже чуть ли не год Козьма пытается решить поставленную мной задачу. Мы, вернее сказать, вдвоём с ним пробуем это сделать, так как приблизительное устройство магазина, который я рассчитывал иметь на шесть патронов, я понимал. Вот только это был тот случай, когда даже понимание устройства не даёт гарантии, что оно скоро будет воплощено в жизнь. Ко многим решениям нужно близко подойти, иметь понимание в них. Они должны созреть. А я перепрыгиваю немало шагов в эволюции оружия.

Я вышел со склада, лихо взлетел в седло и поскакал в сторону дома, который находился чуть в стороне. Мастерские у меня стали своего рода отдельной усадьбой. Территория вокруг мастерских, вокруг домов рабочих и терема Козьмы, в котором ему почему-то никак не живётся, была огорожена. Это были те самые домики, строившиеся для бала, что я был обязан дать в своём поместье. Там же все еще существовал парк с лавками и беседками, где, по моим сведениям, по воскресеньям песни поют, а порой и танцуют. Так что условия для рабочих были созданы куда как хорошие — лучше, чем на любом предприятии Российской империи.

Более того, именно на моих мастерских и апробировалась совершенно новая для этого времени система организации производства. Мало того, что я попробовал разделить процесс на части, устраивая своего рода конвейер, или некоторую интерпретацию мануфактурного производства. Так еще и разбил работу на две смены: причём первая смена делала заготовки, вторая смена эти заготовки доводила уже до конкретных изделий. Да, предполагалось немало тратить керосина и свечей, чтобы освещать рабочие места ввечеру. Но зато так мы производили вдвое большее количество изделий.

Кроме того, рабочий день длился девять часов, что позволяло рабочим, даже при особо интенсивной работе, не сильно изматываться и иметь личное время. При немалой оплате труда и таких щадящих условиях работы не слишком удивительно, что у меня не было текучки кадров. Напротив, немало было заявок от мастеров и Луганского завода и даже Тульских заводов, чтобы принять их в штат.

Я подъезжал к своему новому дому, уже издали наслаждаясь видами с одной стороны, практичного здания, с другой стороны — не лишённого некого изящества. В строении можно было бы угадать даже некоторые нотки пока еще не существующего архитектурного стиля модерна. Между тем тут были и колонны, отсылка к классическому стилю, а вот церковь, расположенная в усадьбе, была выполнена в исключительно новом русском стиле. Александр Николаевич Садовой — несмоненно талантливый архитектор.

— Я пью за то, чтобы вы, мои дети… — ещё не войдя в столовую, я услышал старческий, подрагивающий голос Матвея Ивановича Картамонова.

Сдал мужик. Как в воду глядел, когда говорил, что потеряет главный свой стержень, позволяющий жить и бороться, как только его любимица, единственная дочка, начнёт рожать внуков. Настя рожает, причем делает это будто шутя. Сильная она баба, не коня, а взрослого быка из горящей избы вытащит, если нужда будет.

— Где ж тебя лихие носят? — строго спросил крёстный, как только я зашёл в столовую. — Я тут, значится, пью за детей своих: Настёну и за тебя, непутёвого. А ты…

Картамонов махнул рукой, а следом махнул и чарку с екатеринославской водкой. Хотел бы и я так — чтобы полностью забыться и хорошенько напиться. Но, видимо, планам недельного отпуска не дано осуществиться. В поместье хватало своей работы, прежде всего она касалась мастерских.

Например, Фёдор Карлович Затлер заказал для армии, для пробы, две сотни керосиновых ламп и столько же примусов. Генерал-интендант таким образом хотел позаботиться о быте офицеров. И я уверен, что это изобретение, которое пока производится только в моих мастерских, придётся по душе и в армии, и за её пределами.

А ещё нужно было провести инспекцию и посмотреть, как обстоят дела на моих двух свечных заводах. Опять же, в армию требуется большое количество свечей. В моём большом поместье, а также и у Картамонова, и в поместьях других соседей, уже насчитывалось порядка пятнадцати тысяч пчелиных ульев, заселенных семьями. Так что сырья для двух свечных заводов хватало. Более чем достаточен был и потребительский спрос. Мои свечи отгружались и в Одессу, и в Киев, и даже доходили до Москвы. Так что я даже подумывал аккуратно вводить керосиновые лампы, чтобы быстро не растратить потенциал свечного производства.

Так что в целом дел было более чем предостаточно, особенно если учитывать моё желание увеличить количество тренировок и усилить их. Хотелось бы, когда буду возвращаться на войну получить пик своей физической формы.

— Прошу простить меня, господа, милые дамы, — повинился я, присаживаясь возле Лизы во главе стола.

— Лизонька, и как ты уживаешься с этим непоседой? — спросила Анастасия Матвеевна у моей супруги.

— Лишь только с Божьей помощью… Только с ней, — философски и с иронией заметила моя жена.

Все присутствующие рассмеялись. А под всеобщее веселье и притуплённое внимание Насти, её отец, мой крёстный, махнул прислуге, чтобы те снова наполнили бокалы. Видимо, сегодня Матвей Иванович решил расслабиться по полной. Так-то Настя всегда следит за своим батюшкой пристально.

Ранее я устроил осмотр Матвею Ивановичу Картамонову у профессора Пирогова. Светило русской медицины и вовсе запретил моему крёстному пить больше двух чарок водки в день. А ещё и строго-настрого запретил курить табак. Да как ему запретишь? Сердце у старика стало сдавать, но норов ещё был. Потому-то я и понял, что совершил ошибку, когда назначал крестного командиром ландмилиции.

— Друзья, тут мой дом, тут моему сердцу спокойно и радостно, — решил сказать тост и я. — Спасибо вам за это. И спасибо тебе, моя любимая жена, что рядом с тобой всегда есть частичка вот этого дома. Ты — та искра, которая заставляет пылать моё сердце.

— Алексей Петрович, вы поэт! — воскликнул один из приглашённых на сегодняшний обед гостей.

Это был ещё один сосед, Павел Аркадьевич Митрохин, который за последние годы очень удачно влился со всей своей семьёй в нашу компанию. Он уже пытается сговорить свою недавно рождённую дочку, чтобы породниться со мной. У меня, правда, это вызывает только лишь улыбку и смех. Всё-таки будущий брак сына моего, Петра Алексеевича, должен двигать семью, род — наверх. А Митрохины, хоть и деятельные помещики, но всё же даже в мерках Екатеринославской губернии чуть дотягивают до середнячков.

Снобизм ли это? Просто, раз я уже добился практически всех своих локальных целей, когда я стал, по сути, главой Екатеринославской губернии (пусть государь так и не решился поставить свою подпись на документе о моём прямом назначении), мне всего этого уже мало.

Я понимал, что если человек не ставит перед собой более высокие цели, достигая их и повышая ставки, он деградирует. Так что психологически я подготавливал себя к той мысли, что после окончания войны должен перебираться в Петербург. Если я сам, а также все мои начинания в ходе войны поспособствуют победе русского оружия и духа, то меня непременно переведут в столицу. Если же победить не получится, то я буду считать всю свою миссию проваленной, и тогда, весьма вероятно, сам стану своего рода Митрохиным, и виды на урожай будут заботить меня куда больше, чем русская внешняя и внутренняя политика.

— Лейтенант Коровкин, отчего же вы молчите? — обратился я к командиру эскадры мониторов.

— Прошу простить меня, ваше превосходительство, — встрепенулся Коровкин.

— Не чинитесь! Кто сидит за этим столом, в полном праве общаться со мной по имени-отчеству, как, впрочем, и с остальными, — сказал я и улыбнулся.

Коровкины были в положении. Маша, в девичестве Садовая, сидела за столом еще до моего возвращения, но ей стало дурно, и она удалилась. Видимо, токсикозы мучают будущую маму. Я всегда, когда бываю в своём поместье или когда Маша приезжала в Екатеринослав, её приглашал к себе в гости.

Первоначально по этому поводу у меня были чуть ли не скандалы с женой. Лиза узнала, что Маша была в прошлом проституткой, и никак не могла не возмущаться тем, что я уделяю Марии Александровне толику своего внимания. Однако я своего решения менять не стал, а Маша умела понравиться почти любому человеку, и скоро всё наладилось. Елизавета Дмитриевна и Мария Александровна не стали подругами, но Лизонька стала терпимее относиться к Маше.

— Дамы, господа, позвольте ненадолго украсть Алексея Петровича, — деловитым, чуть ли не приказным тоном сказала Анастасия Матвеевна. — Нам нужно недолго переговорить о делах Фонда Благочиния.

— Настёна, крестник только пришёл, а ты его уже забираешь, — пожурил свою дочь Картамонов. — Вот выпьем — тогда и пойдёте.

Настя скривилась, скорее, не на то, что отец её одёрнул, а на то, что он сегодня, видимо, твёрдо решил напиться. Но промолчала. А вот дома, уверен, она выскажет всё папеньке. Настена держала в узде и отца, и своего муженька.

Впрочем, обоим, кажется, это шло на пользу.

— Вот бумаги о том, что удалось собрать со всех наших соседей, — деловым тоном сказала Настя, когда мы с ней уединились в моём кабинете.

Настя сама взяла на себя роль, если можно так сказать, регионального распорядителя Фонда. Она ездила по всем нашим соседям, собирала всё то, что могло бы в будущем пригодиться для армии, включая и непосредственно деньги.

— За последнее время я снискала успех на поприще пополнения Фонда Благочиния. Как только стало известно, что ты, Алёша, можешь стать губернатором Екатеринославской губернии, а ныне исполняешь эту роль, многие стали приезжать в наши с батюшкой имения, сами везли и деньги, и солонину, и даже коней с телегами, — усмехнулась Настя.

Не сказать, что все наши соседи в значительной степени наполняют Фонд, но и той помощи, которая стала поступать в последнее время, оказалось немало. Можно сокрушаться, что это не искреннее вспомоществование нашей армии, а попытка угодить мне да задобрить. Но какими бы мотивами ни руководствовались люди, главное, что мне уже есть с чем возвращаться в армию и радовать интенданта Затлера.

Шесть дней в поместье прошли как один день. Я тренировался, проводил инспекции своих предприятий, подсчитывал, сколько выжато масла из подсолнечника, анализировал увеличение поголовья крупного рогатого скота, многое другое делал. Немало внимания я уделял и своей супруге. Мы гуляли в лесу, даже пробовали заниматься сбором грибов, однажды даже и рыбачили. Лиза уверенно подсекала и дважды вытащила карпов.

Но большую часть времени я всё же проводил в тренировках. Я сам прибыл с сотней бойцов, а в поместье стали стекаться мужики, которые хотели попытать счастья и попробовать пробиться в мой полк. Кто-то воспылал патриотизмом, когда была объявлена война османам. Иные хотели стабильных, пусть и сопряжённых с опасностью, заработков. Так что ещё приходилось проводить отсев из тех почти двух сотен соискателей на место в полку. Казаки, если прибывали, конечно, оказывались вне конкуренции.

— Срочно собирайся! — рано утром, когда я уже вышел на пробежку, но сразу же вернулся домой, я стал тормошить спавшую Лизу.

— Что случилось? — спросила сонная супруга, полночи, будто заразившись от Маши, страдавшая дурнотой.

Увидев мою решительность и то, что я стал сам, не дожидаясь прислуги, складывать, а вернее, просто-напросто кидать вещи в чемоданы, Лиза подобралась и резко встала.

— Прошу только не волноваться, уже всё хорошо… — сказал я и понял, что эдак будет только волнительнее моей беременной жене.

— Что случилось? С Петей что-то не так? — всполошилась Лиза, тоже хватаясь за вещи.

И все-таки материнское сердце — это нечто метафизическое.

— Ты, как всегда, права, Лиза, но всё уже хорошо, — повторил я. — Похитили Петю, но Мирский быстро его нашёл и отбил.

Вот так коротко я сообщил суть письма, которое и сам получил всего пятнадцать минут назад.

— Как? Кто? Как Петя? Это что же делается? Куда смотрит полицмейстер Марницкий? А жандарм Лопухин? — запричитала Лиза, сразу же начиная искать виноватых. — А как же дядюшка? Он жив? Петя же у него был.

— Жив, — соврал я, чтобы не волновать ещё больше Лизу. — Подай-ка мне свою шляпу, и пойдём.

На самом деле я не знал подробностей произошедшего. Знал, что тесть уже мог привезти Петю в Екатеринослав, о чём мы с Алексеевым и договаривались. Наверное, тогда и была попытка выкрасть Петю.

— Зубами грызть буду этих сук, — сказал я, имея в виду англичан.

Но сам я чувствовал: что-то в этой истории было не так. И Мирский как сработал — быстро, на отлично! Может, я зря его уже списал и думал, как избавиться?

От автора:

Вышел 7 том цикла Пограничник. Бывший офицер ВДВ гибнет и попадает в СССР 80х. Чтобы спасти брата он должен стать погранцом в Афганистане. Скидки до 50% на всю серию https://author.today/work/393429

Глава 18

Я не просто спешил, я летел в Екатеринослав. И перемещался настолько стремительно, насколько это было возможно, и даже чуточку быстрее. Поэтому пришлось на одной из почтовых станций оставить Лизу и, охваченный волнением за сына, менять коней на каждой станции, стремиться поставить рекорд перемещения и добраться в Губернский город уже за три дня.

Сердце щемило от осознания того, что мог пережить мой сын. Понятно, что детская психика гибкая, но не гибкий я и собираюсь наказывать причастных очень жестко. Разобраться бы кто еще так грубо стал играть против меня. Никаких дополнительных сведений о том, что произошло, у меня не было. Поэтому в голову приходили разные фантазии, как правило, негативного содержания. Но неизменно я убивал всех и каждого, кто причастен к похищению сына.

За три дня я-таки добрался до Екатеринослава. Но мог это сделать и значительно быстрее, на часов семь. Всё же в какой-то момент пришлось немного поспать. У меня была мотивация, которая позволяла не думать об отдыхе и о еде, а вот бойцы, которые меня сопровождали, должны были и есть, и спать. Если бы у меня не было информации, что с сыном всё в порядке и он сейчас гостит у Мирского, то я бы не пожалел никого — ни людей, ни коней. Хотя очень много странного в этой истории.

И вот он — Екатеринослав. Я сразу же направился к дому Мирского, был полон надежд, что уже сейчас увижу своего наследника. Святополка Аполлинаревича не оказалось на месте, а его жена, выглядящая побитой, причем и физически тоже, но больше сломленной. Женщина, которую мне было по-человечески жаль, сказала, что её муж ещё неделю назад отбыл в Киев, с ним же был и мальчик.

Смешанные чувства накрыли моё сознание. С одной стороны, я вроде бы как должен быть благодарен Мирскому за спасение сына. Но почему же тогда Святополк таскает Петра Алексеевича Шабарина с собой? Почему не оставил со своей женой, или с кем-то другим? Наверняка он должен знать, что в моей усадьбе под Екатеринославом достаточно прислуги и нянь с мамками и есть охрана, чтобы мой наследник был досмотрен и в безопасности.

— Ваше превосходительство, к дому приближается жандармский полковник! — сообщила мне охрана усадьбы. — Задержать?

Я усмехнулся. Такой рвение! Наверное, сейчас мысленно повторяют, как мантру «хоть бы нет, хоть бы нет». Но показали, что они полностью лояльные и готовы за меня драться, будь с кем, даже с полковником Лопухиным. А иных жандармских полковников в на верст шестьсот вокруг не сыскать.

— Алексей Петрович Шабарин? — спросил меня жандармский полковник Лопухин.

— Не узнаёте? — язвительно ответил я. — Он и есть. И чем обязан столь неожиданному визиту. Более того, как я понял, грубому визиту.

Я был в своём доме, решив переодеться и подождать, пока прислуга соберёт необходимое количество еды в дорогу для меня и для полусотни бойцов, которая меня сопровождала. Приезд Лопухина был для меня большой неожиданностью. Его вовсе не должно было быть в Екатеринославе.

В последнее время он предпочитает чаще бывать в Киеве, чем в Екатеринославе. Оно и понятно: мы с ним общего языка за последние четыре года так и не нашли. Полковнику приходится мириться с моим существованием и с тем, как я двигаюсь по карьерной лестнице. Ну а я считаю его просто бесполезным паразитом. Ни одного шпиона не поймал, но и особо не вредил. Так, получал оклад, получал он и откат, своего рода плату за то, что Третье Отделение не мешается под ногами.

— А я не хочу узнавать предателей Отечества! — сказал Лопухин. — И вовсе вынужден разговаривать.

— Предпочитаете стреляться, шпаги, или просто в морду дать? — сказал я, машинально приоткрывая кобуру револьвера. — За такие обвинения спрос будет с вас, полковник.

Я говорил, а сам уже сжимал рукоятку оружия.

— Вы допустите того, что пристрелите меня при исполнении? — Лопухин старался держаться гордо и старался не показывать своего страха.

Вот только он боялся. Я, словно зверь чуял страх человека. Но насколько страх этого персонажа силён, если он позволяет себе произнести такие слова? Обвинить меня в предательстве? Это же невообразимая чушь. Что-то здесь явно не так. Или я усложняю и Лопухин только лишь пробует свести счеты?

— Сударь, потрудитесь объясниться! — потребовал я. — Ваши обвинения столь серьезные, что я могу неповиноваться и счесть вас умалишенным.

— Уберите сперва оружие, прикажите своим бандитам подкинуть ваш дом и ждать вас где-нибудь, скажем, в Павлодаре, — сказал Лопухин. — А уже после объяснения.

— Не извольте трястись от страха, господин губернский жандарм. Не бойтесь меня и моих людей. Если бы я хотел, то вы уже давно кормили рыб в Днепре. Я даю вам слово, что если за вашими оскорблениями стоит хоть что-то, то вы выйдете из моего дома живым и здоровым, — сказал я, извлекая из кобуры револьвер и кладя его на ближайший столик.

— Угрозы? — полковник чуть попятился назад.

— Нет, я не угрожаю, я объясняю. Вы нарушили достаточно норм приличия, чтобы я имел право защищаться и даже грубить.

Уже то, что Лопухин пришёл ко мне в дом, когда я его не звал, может быть поводом для дуэли. Так как полковник проявляет ко мне неуважение. Правда, сколько уже было желающих дуэлировать с Лопухиным, но всем, ссылаясь на своё служебное положение, полковник отказывал в драке. Для жандарма подобное отношение к дуэлям даже прощалось обществом. Вот остальных, тех же военных, пусть они и на службе, осудят и клеймят трусами за отказ от права отстоять свою честь.

— Итак, я требую! — сказал я.

Лопухин чуть помялся, но я уже столько сказал, что единственным способом как-то выйти из положения было начать более конструктивный диалог.

— В мои руки попали документы, которые неопровержимо указывают на вас, как на английского шпиона, — Жандарм говорил и злорадно ухмылялся, наверное, реагируя на то, что я опешил от таких заявлений. — Чего только стоит записка английскому шпиону Эдварду Джону Уэлскимби. Между прочим, барону. Так что подделку я исключаю. Мы уже знаем, что где-то здесь промышляет такой шпион. Вот он… С вашей помощью шпионит. Оттого и поймать не можем.

— Поймать ты его не можешь потому что не работаешь. А в остальном… Что, Лопухин, дождался? Ты так давно искал повод, чтобы со мной поквитаться? Но это полная чушь, что бы ты ни говорил. Нет в Екатеринославской губернии человека, который бы сделал для России больше, чем я. Не боишься воевать со мной? — жёстко сказал я.

На самом деле абсолютной уверенности в том, что я смогу себя быстро обелить, не было. Кто-то очень хорошо против меня играет. Пусть состряпать бумагу, где я якобы соглашаюсь сотрудничать с англичанами — это плёвое дело. Однако, в реалиях современного мира, если на документе есть подпись дворянина, уж тем более какого-то английского барона, то этому документу верят. А еще почерк далеко не всегда может убедить, что я не писал бумагу. Она может быть написана, ну а подпись… Я не знаю, но думаю, что специалистов почерковедов в этом времени нет.

Я убежден, что некий Эдвард Джон существует на самом деле. Скорее всего, этот англичанин и есть тот самый шпион, который решил, используя собственное имя, подставить меня.

— Значит так… Надо мной есть Андрей Яковлевич Фабр. Нынче он генерал-губернатор. И теперь только лишь волей государя меня можно обвинить. Или договорившись о том с генерал-губернатором, — я добавил, сделав свой тон максимально металлическим. — Я сам хочу разобраться в этом поклёпе. Господин Лопухин, может не стоит сводить счёты? Нынче держава наша в опасности. Мы все должны работать на её благо.

Не обращая внимания на Лопухина, я продолжил собираться, упаковывая свои вещи в чемодан. Так я еще больше демонстрировал свое пренебрежение полковников. Он же был, как банный лист. Прицепился с глупым обвинением, теперь не та легко этот лист смыть, тут напор нужен, и не только воды, но и характера. Я пытался играть в театр абсурда.

— Как всегда, красивые слова, за которыми мало что стоит. Нет, я знаю, что вы передали штуцеры, что заводы работают и передают оружие армии. Но есть бумага, в которой написано, что вы английский шпион, — уже не будучи уверенным, всё равно настаивал Лопухин на своём. — И ваш тон и обращение со мной, будто с мужиком, непозволительны.

— Вызовите меня на дуэль! — усмехнувшись, сказал я. — Мне нужно забрать своего сына. Но я никуда сбегать не собираюсь.

— Господин Мирский уже на подъезде к Екатеринославу. Он мне отписался. С ним ваш сын, — сообщил мне интересную информацию Лопухин.

Безусловно, прежде всего для меня было важно, что мой сын скоро будет рядом со мной. Но не только это я услышал сейчас от Лопухина. Полковник состоит в плотной переписке с Мирским. Как же он иначе узнал о приезде Святополка? Сговор? Странный тогда, или Лопухина облапошили и водят за нос?

— Тот навет, который на меня возводите — это от мирского пошло? — спросил я, пристально изучая реакцию полковника.

Он закашлялся, и было видно, что на некоторое время Лопухин растерялся. Если бы я ещё раньше не изучил мимику и ужимки полковника, то мог бы этого и не заметить явного смущения и страха быть опознанным.

— Вы, господин Шабарин, отказываетесь подчиняться мне? — угрожающе, как будто бы сейчас последует силовой захват, спрашивал Лопухин. — Наш разговор затягивается.

— Шлите письма генерал-губернатору Фабру и своему начальству, в Петербург, графу Орлову. И я пошлю свои бумаги. Некоторое время я и так планировал пробыть в Екатеринославе, — я усмехнулся. — Только потом вы будете объясняться и перед своим начальством, может быть и перед самим государем-императором, почему прекратились поставки в армию. Более того, я не передал ещё окончательно все те бельгийские штуцера, которые обещал самому его величеству на аудиенции в Гатчине. И вы в этом виновны.

В последнем своём утверждении я, конечно же, соврал, винтовки в русской армии и, как я надеюсь, уже пристреляны и готовы к бою. Но я знаю Лопухина, что передо мной достаточно боязливое создание. Он только что и научился бравировать несуществующими успехами, но больше всего полковник преуспел в том, что научился скрывать неудачи. Обнаружится, что поставки в армию сорвались, в том числе и по вине полковника, то он понимает, что ему сладко не придётся.

— А я и не собирался вас куда-либо из Екатеринослава отправлять. Вы должны дать мне честное слово в присутствии кого-нибудь ещё, что не покинете город, пока не закончится разбирательство. Я же уже сегодня пошлю и своему начальству, и генерал-губернатору письма, — хотя голос полковника звучал строгим, он уже искал компромисс.

А у меня из головы не вылезал Мирский. Это, наверное, шутки подсознания, но то и дело в мыслях я произносил фамилию Святополка Аполлинаревича не иначе как «Мерзкий». И только в этом звучании не возникало внутреннего конфликта. А еще Киев… Лопухин чаще всего проживает там, Мирский поехал в Киев. Совпадение? Не думаю!

— Господин полковник, если вы всё-таки окажетесь сугубо неправы, я бы мог не допустить вашего позора. Весь, где-то и сейчас по просторам Новороссии, ходит шпион, который вредит нашему Отечеству. И делает вашими же руками больше зла, чем это смог бы сделать любой линейный корабль вражеского флота, — я, не моргая, посмотрел на Лопухина, который всё больше начинал сомневаться. — Если есть бумага, в которой написано, что я согласен сотрудничать с англичанами и вредить своему Отечеству, то эта бумага должна быть написана моей рукой. Там моя печать, моя подпись.

— Проследуйте со мной в Губернаторский дом и живите пока там, не выходя в город. Если понадобится в том нужда, то вы предупредите офицера, которого я представлю к вам, — сказал Лопухин, просящим взглядом изучая мою реакцию. — Я прошу вас сохранять благоразумие. Мы во всем разберёмся, а наши благодетели помогут в этом.

Я понимал, что сейчас могу нажать на полковника, может и послать его по матери, даже захватить весь город своими людьми, если это понадобится. Но любые мои действия, которые будут подкреплены демонстрацией силы — это почти прямое доказательство того, что я, может быть, даже и шпион.

— Ко мне могут приходить любые посетители. Я буду исполнять обязанности губернатора Екатеринославской губернии, пока не последуют иные распоряжения от моего начальства, — выставлял я свои условия, а Лопухин был счастлив, что я не стал еще больше усложнять.

Уже через час я обнимал своего сына. В стороне стоял Святополк Мирский и делал вид, что он рад нашему с Петром воссоединению. Но кого я называл когда-то даже своим другом, я знал еще лучше, чем Лопухина. А теперь, когда я окончательно свои подтвердил свои догадки фактами, я видел в этом человеке только мерзское.

— Что произошло? — строго спросил я Мирского.

Мы находились в кабинете губернатора, не сидели, а стояли у большого стола, за которым обычно проводились совещания. Я уже взял сына на руки и не хотел отпускать мальца. Но это не мешало мне говорить со Святополком.

— Мне стало известно, что бандиты захотели вам, Алексей Петрович, отомстить за всё то…

— Святополк, я до конца не понял, какая твоя роль в похищении моего сына. Какая роль у тебя в том, что появились нелепые обвинения против меня… — нет, я уже уверен в том, что это ты подкинул поддельные бумаги, — сказал я, когда понял, что оказался прав.

С момента появления в этом мире, я жил по тому правилу, которое можно сформулировать в трёх словах: «Доверяй, но проверяй!» Так что я имею кое-что и на Мирского, имею я немало и на Лопухина, и на каждого чиновника, который есть в Екатеринославе. К моему великому сожалению, нет идеальных людей — у каждого свои грехи или грешки, пороки. Но если таковых не имеется, то нужно сделать, чтобы они появились. Ибо ничего так не удерживает в узде и повиновении людей, как страх быть опозоренными и уволенными за позор. Это я применительно к нынешнему времени. В будущем подобное не всегда работает.

— Алексей Петрович, я как только узнал, так сразу и прибыл, — в мой кабинет ворвался Марницкий, прерывая наш с Мирским разговор.

— Господин Губернский полицмейстер, арестуйте господина Мирского! — приказал я, скорее для того, чтобы проверить лояльность Марницкого, ну и посмотреть за реакцией Святополка.

Вообще ситуация вырисовывается, как в том театре абсурда. Выдвижение против меня обвинения в измене родины — это уже более чем абсурд. Однако, я прекрасно понимаю тяжесть этого обвинения. Если бы оно появилось, например, четыре года назад, то меня бы схарчили и даже не поперхнулись. Но теперь этого уже не произойдёт. Я совсем другой политический вес имею.

— Господин Губернский полицмейстер, почему вы до сих пор не арестовали по моему приказу Марницкого? — жёстко сказал я.

— Но как же так? За что? — растерялся Марницкий.

— Оставьте меня, господин Марницкий! Я добьюсь того, что вы больше не будете губернским полицмейстером. На этом посту нужен решительный человек, — сказал я, а на лице Марницкого проявился испуг.

— Господин Мирский, вы арестованы! — произнес Марницкий, смотря на меня, а не Мирского.

— Все не надо арестовывать, — махнул я рукой Марницкому, окончательно ввергая его в замешательство.

Это был и тест на лояльность ко мне, ну и больше абсурда. Я хочу, чтобы никто из моих недоброжелателей ничего не понимал в том, что происходит. Я выбью у них инициативу и сам буду решать: кого и в чем обвинять.

— Господин Мирский, но вы не выйдете из этого кабинета, пока не ответите на все мои вопросы. А мы, господин Марницкий, как нельзя кстати, свидетелем будете, — усмехнулся я от получившегося каламбура, когда главный полицейский губернии — свидетель.

Но это же абсурд? Так что шоу должно продолжаться! И не обязательно ему быть юмористическим… Мирского я решил колоть по жесткому методу. Не хочет признаваться, заставим!

От автора:

Рыжий, рыжий конопатый… убил СССР!

Ну а кто виноват, тот и спасать будет.

Хорошая скидка на первый том: https://author.today/work/442674

Глава 19

— Господин Мирский, вы арестованы, — неуверенно, пристально наблюдая за моей реакцией, произнёс Марницкий.

— Алексей Петрович, а что, собственно, происходит? — спросил Святополк. — Как вы вообще смеете! Вы не вправе меня…

— Происходит, Святополк Аполлинарьевич, то, что пока я не разберусь в ситуации и не пойму, какую роль в похищении моего сына играли вы, вы будете арестованы. Нужно ещё выяснить, что это за история с английскими шпионами, — сказал я, замечая, как у Святополка начал дёргаться глаз и тряслись руки.

Я никогда не был знатоком человеческих душ, а когда-то даже верил, что психология — это лженаука. Но было дело, в программе «Время героев» свои курсы нам читали психологи и психиатры. Так вот, если верить всему тому, что мне рассказывали в будущем, Святополк Аполлинарьевич Мирский — больной человек, причём в психиатрическом направлении.

— Господин губернский полицмейстер, в этом доме достаточно комнат. В одной из них, на третьем этаже, и заприте господина Мирского. Мои люди будут осуществлять надзор за ним, — приказывал я.

— Да, ваше превосходительство, — с вином обреченного на смерть человека отвечал Марницкий.

— Да как вы смеете! Вы сошли с ума! Ненавижу! Немедленно потрудитесь отменить свои распоряжения! — кричал Святополк.

А я смотрел на него и думал: в какой момент этот человек стал меняться настолько, что превратился вот в это? И ведь смотрит теперь на меня, будто я антихрист — словно это я похищаю детей. Впрочем, зачем лгать самому себе. Недосмотрел. Не увидел. Вовремя не обнаружил, что Мирский — далеко не тот человек, за кого я его принимал раньше. Наверное, при острой нехватке друзей равного мне сословия я хотел видеть в Святополке друга. А еще я был ему признателен за то, что четыре года назад он сыграл важную роль в моем становлении.

Поэтому Мирский и был при мне и даже замещал меня, когда приходилось отлучаться. Я даже старался не замечать, какой он деспот в своей семье. В этом мире и вовсе лезть в чужие отношения — еще тот моветон. Ещё далеко до периода товарищеских судов и «проработок» на собраниях. Так что я в нём ошибся, не разглядел злобное животное. Ничего, человеку свойственно ошибаться, главное — признать ошибку и постараться ее исправить.

— Алексей Петрович, за что вы так со мной? Будто я не поддерживал вас никогда? — как только двое урядников увели Мирского, чуть ли не со слезами на глазах, Фёдор Васильевич Марницкий решил поговорить о своих обидах.

Но я спокойно покачал головой.

— Фёдор Васильевич, я прямо вам скажу: вы — обленившийся чиновник, праздно проводящий свое рабочее время. Четыре года назад, когда мы с вами громили бандитский мир Екатеринославской губернии, вы казались мне решительным и деятельным. Но что же? После всех подвигов вы, будто тот медведь, ушли в спячку, — говорил я.

Я не повышал голоса и вполне спокойно, пусть и с некоторым разочарованием смотрел в сторону изрядно погрузневшего полицмейстера.

— Екатеринославское полицмейстерство работает куда как решительнее, нежели в других губерниях, — привёл аргумент в свою защиту Марницкий.

— Плохо, Фёдор Васильевич, что вы так и не поняли: в Екатеринославской губернии все службы должны работать значительно лучше, чем в иных провинциях. Но здесь и сейчас вы показали мне то, что я ценю больше всего: вы остались на моей стороне. Поверьте, нынче это самое правильное, — сказал я полицмейстеру и поспешил закончить разговор.

— Я попрошу вас, ваше превосходительство, оставаться таким же предусмотрительным, коим вы мне показались изначально, — сказал Марницкий, приходя в себя, отбрасывая обиды и эмоции. — Не проиграйте! Все мы тогда потеряем.

— Я знаю, что делать. Теперь же, срочно собирайте полк ландмилиции! По моим задумкам нам скоро предстоит большая охота, как бы и не по всей губернии, — сказал я.

У меня было ещё достаточно дел, которые нужно было завершить здесь, практически не вылезая из кабинета губернатора. Я принялся писать пьесу театра абсурда — и мне нужно было поспешить закончить её.

— Ну как ты, Пётр Алексеевич? — спросил я у сына, усаживая его на губернаторское кресло. — Будешь хорошо учиться и почитать своих родителей — будешь сидеть в таком кресле и творить благое, приумножая славу нашего Отечества и Государя Императора.

— Я учусь, папа. Стихи учу. Матрона Матвеевна счёту обучила. Буквы знаю… Гляди, скоро губернатором стану, — сообщил мне мой наследник.

Я усмехнулся и потрепал сына за его кудряшки. Смышлёный растёт, ситуацию понимает — сидел сейчас смирно, не мешая моим взрослым разговорам. Главное — не перегреть ребёнка науками и стремлением к познанию. Все хорошо в меру, и пихать в неокрепший ум теорию относительности Эйнштейна никак нельзя. Если получится не испортить ребенка, то Пётр Алексеевич ещё покажет этому миру, и где раки зимуют, и где кузькина мать проживает.

Отправив ребенка в столовую в сопровождении его няни Матроны Матвеевны, удивительной доброты и внимательности женщины, я принялся за работу.

— Срочно ко мне всех секретарей и писарей при управлении делами губернатора, — приказывал я своим помощникам.

— Господин Шабарин, объясните свои действия! — потребовал от меня жандармский офицер, которого прислал полковник Лопухин.

Он находился у моего — ну, пусть будет, губернаторского кабинета и, наверное, думал, что полностью контролирует ситуацию. Опять Лопухин привез с собой из Киева какого-то рьяного служителя. Местные же жандармы, скорее, мне сочувствуют. Ну а не будут сочувствовать… Пусть ведомственное жилье освобождают, которое было построено для полицейской и жандармской службы. Ну и надбавки губернские к окладу — это пока что для всех служащих, а можно ведь и сделать исключение. Вот и приходится Лопухину чаще необходимого проводить ротации среди жандармов.

— Что-либо вам объяснять я не намерен. Можете пожаловаться своему начальнику. Но вот вам мой совет — держитесь от Лопухина подальше. Кто знает, кому он на самом деле служит, — сказал я, выпроваживая жандармского офицера из своего кабинета.

— Но…

— Сударь, мне же проще даже применить силу, — сказал я, и двое моих охранников сразу же показали, что они готовы и что мундир жандарма — не препятствие. — Не мешайте мне работать. Я вам слово даю, что не выйду до утра из дома. Но тогда и вы перейдите во флигель, уйдите из дома. У меня много тайных дел, посвящать в которые нельзя никого — такова моя должность, голубчик. Ну и я распоряжусь, чтобы вам принесли достойный вас ужин.

Он попробовал сопротивляться, но моя настойчивость, а также решительные, готовые на всё взгляды моих бойцов сбили с него спесь. Да и как ему перечить мне — действительному статскому советнику? Я же, почитай, целый генерал-майор по Табели о рангах. Да и никакой Лопухин меня не сможет снять с назначения исполняющим обязанности губернатора Екатеринославской губернии, как и лишить должности вице-губернатора. Это он только так, перья передо мной распушить пытался.

Ну а обещанный ужин… он будет не только обильный, сытный, но и пьяный. Не устоит жандарм, выпьет. А там и поспит, так как легкое снотворное в вине, как и в других напитках, присутствовать будет. Ему без вреда, мне — спокойствие и простор для действий.

— Хорошо, господин Шабарин. Я перейду во флигель. Но и вы, помните, слово дали, — согласился офицер.

Как только он ушел, закипела работа.

— Итак, господа, работа предстоит сложная, работа предстоит долгая… Если у нас с вами получится сделать то, что мне нужно, каждый получит годовой оклад к своему жалованию, — сказал я и посмотрел на реакцию собравшихся людей. — А еще и повышения с казенным жильем, но это уже иное — за молчание.

Чиновники были полны энтузиазма. Жалование всякого рода коллежских асессоров столь мизерно, что едва ли хватало на пошив приличного мундира, не говоря уже о том, чтобы достойно содержать семью. В Екатеринославе большая часть мещан живёт лучше, чем мелкие чиновники.

При этом за последние два года я уже дважды, за счёт доходов губернии, увеличивал их жалование. Наверное, в России неискореним тот подход к чиновничьей работе, когда считается, что любой слуга государства на своём рабочем месте может иметь теневые доходы в таком объёме, что ему и не нужно платить достойное жалование. Задержки, как знают все, постоянно случаются в других губерниях, но никогда — в Екатеринославской.

Но за всё нужно платить. В борьбе с гидрой коррупции действуем мы куда как решительнее, чем службы в других регионах. Так что, несмотря даже на начало войны, я уже готовился к ещё одному резкому повышению заработной платы чиновничьего аппарата. Одновременно планировались и массовые аудиторские проверки, для чего я ещё в Петербурге обратился за поддержкой в ревизионную службу. Достойное вознаграждение за работу должны получать достойные люди. Необходимо проверить весь механизм работы в Екатеринославской губернии, чтобы поставить этот регион, по сути, на военные рельсы. Причём сделать это так, чтобы даже если воевать придётся только одной Екатеринославской губернии — война не была бы проиграна.

— Всем понятно задание? — спросил я через несколько минут, обводя глазами семерых клерков, в основном — очень молодых екатеринославских чиновников.

— Так точно, ваше превосходительство! — воскликнул коллежский асессор Дубинцев.

Я лишь снисходительно улыбнулся в его сторону. Был он изрядным подхалимом, во всём и всегда старался мне угодить, лишний раз попасться на глаза, выразить восхищение новым моим костюмом. У парня было своё представление о том, как нужно двигаться по карьерной лестнице. Вот и теперь он высказал готовность непременно первым и излишне рьяно.

И что поразительно — частично ведь он прав. Пока этот подхалим, словно девочка-фанатка, преследует своего кумира, не давая мне прохода, так и норовил высказать своё обожание, рвение по службе, указать, какой я гениальный и всё в этом духе — я волей-неволей обращаю на него внимание. Присматриваюсь, прикидываю. И оказалось, что кроме подхалимства есть ещё качества: парень действительно умеет работать, делает это самоотверженно, по службе проявляет рвение и решительность.

Выходец, скорее, из бедных мещан, Дубинцев, наверное, готов был лечь костьми, лишь бы выбиться в люди. Так что именно его я и прочу себе в личные помощники и начальником над всеми моими чиновниками секретариата. Но если он не изменит свою манеру общения — восхвалять меня, — то не посмотрю на преимущества и прогоню к чёртовой матери.

— Сразу создаём по три копии. Личные печати господина Мирского и господина Лопухина у вас будут в течение часа. Дословно переписывать то, что я вам даю для образца, не нужно, прошу уяснить. Проявляйте сообразительность. По готовности каждый документ приносить мне в кабинет, — продолжал я раздавать распоряжения.

Уверен, что собравшиеся мелкие клерки понимают, либо нутром чувствуют, что это их шанс для будущего. Уже не раз мне приходилось слышать, что самым большим благом для любого выпускника Харьковского университета является попасть на службу в Екатеринославскую губернию. Причём это касалось и докторов, и юристов, и различного рода почти что бесполезных философов, которых приходилось переучивать уже непосредственно на производствах и в администрациях.

Порой важнейшим критерием для отбора того или иного кандидата на должность является не его специализация, а желание учиться, работать, усидчивость и природная коммуникабельность, жёсткость характера.

Так что в Харьковском университете на постоянной основе, будучи по совместительству ещё и представителем торговой марки «Две Лизы», работал у меня кадровик, отбирающий наиболее способных молодых людей.

Руководство Харьковского университета ведёт себя со мной, подобно тому самому Дубинцеву: всячески норовят нарисовать у меня над головой нимб святого. Если четыре года назад университет испытывал недостаток студентов, существовали немалые проблемы с оплатой труда профессоров, то теперь в Харьков привлекаются новые преподаватели, штат расширяется по мере роста числа студентов.

Потому что губерния наша прославилась, а случилось бы это без моих нововведений? Здорово сомневаюсь.

— За работу, господа. У вас в запасе остаток сегодняшнего дня и ночь. Позволяю, если я прямо здесь, в кабинете, усну — будить меня всеми возможными способами. Дело — превыше всего! — сказал я, выпроваживая чиновников.

Они все будут работать здесь, на втором этаже, где хватает комнат, столов, чернильниц, перьев — и всего того, что нужно, чтобы подготовить уничтожающие компроматы.

Наверняка прямо сейчас Лопухин занят тем, что корпит над сочинением писем генерал-губернатору Андрею Яковлевичу Фабру, а также своему начальству. Уверен, что для него это не такой уж и лёгкий труд — подбирать нужные формулировки.

Так что сегодня до ночи у меня времени предостаточно, учитывая, что Лопухин будет точно спать. Рассчитываю я и на то, что арест — или, пока скорее, задержание — Святополка Аполлинарьевича Мирского не дойдёт до ушей жандармского полковника. Марницкому я разрешил сообщить жандарму о случившемся с Мирским — но только завтра в восемь утра.

Итак, у нас шестнадцать часов — чтобы грамотно составить все нужные бумаги. Более того, у меня ведь есть личные печати и Лопухина, и Мирского, да и Марницкого. Словом, всех, кто хоть что-то значит в губернии. Да, это не совсем честная игра. Когда-то эти печати были выужены у чиновников ловкими людьми, позже были сделаны слепки. И сейчас сами печати даже не у меня хранятся — они у купца Михельсона.

Того самого Михельсона, которого я когда-то поймал на обмане, после чего он стал одним из моих тайных агентов. Он нашёл людей, которые феноменально умело подделывали ключи, подписи, почерки, в том числе и печати. Мне это было нужно, чтобы по финансовой отчётности и на некоторых предприятиях занижать количество произведённой продукции. Да, это коррупция. Но, трижды ха-ха-ха, — государственно ориентированная. Ведь всё то, что отгружалось на тайные склады, прямо сейчас идёт в армию — или ждёт своего часа, когда англичане и французы начнут активные боевые действия.

И о том, что я этим занимался, не знает никто, кроме Михельсона. Ну и склады готовой неучтённой продукции также находятся в его ведении. Иудей прекрасно понимает: едва я что-то заподозрю, как только он начнет юлить или решит думать, что умнее меня, — он уже не сможет наслаждаться жизнью. Сытой, прошу заметить, жизнью.

Первый документ был предоставлен мне уже через сорок минут, когда мы с сыном собирали пазл. Матрона, помню, поражалась, как это мы картину разрезали, как она сказала, «на осколки». Кто же был этот торопыга, принёсший мне на проверку документ? Конечно, Дубинцев. Впрочем, я отправил его на доработку, но написанное Дубинцевым заявление от имени Лопухина, что тот якобы готов оказывать всяческую поддержку английской разведке, уже было неплохо состряпано.

Именно так — я собирался написать целую гору различных свидетельств о том, что Мирский и Лопухин находятся в сговоре с английской разведкой. Что им было выдано чёткое задание — остановить всякое производство в Екатеринославской губернии и сорвать помощь региона армии. Учитывая, что и на меня, по-видимому, составлены документы кустарным образом, или даже «на коленке», то я совершаю сопоставимую аферу. Пусть я бумаг Лопухина пока и не видел, но мы с полковником будем находиться в равных условиях. А если составлю грамотные доносы… Так и вовсе при обострении противостояния я смогу сыграть против Третьего Отделения в целом. Да в таком случае от Лопухина отмахнутся, как от назойливой мухи, и всё на него повесят.

Этого, конечно, не хотелось бы делать. Начинать межведомственные, внутриимперские разборки — последнее дело во время войны. Но если вынудят — я пойду и на это.

Ну а пока — я уже в предвкушении того, какой будет вид у полковника Лопухина, когда я предъявлю ему документы, по которым он — злостный английский шпион, действующий на британскую разведку, да при том систематически — уже не менее четырёх лет. Между прочим, у меня есть чем подтвердить это заявление, хоть и косвенно: имеются некоторые доказательства того, что жандармский полковник препятствовал моим попыткам развить производство в губернии. Да, делал он это, скорее, по личным мотивам, короче говоря, из злобы. Но это уже не имеет значения — своей несдержанностью он сам выкопал себе эту яму.

— Папа, ну куда ты ставишь эту мозаику? Это же уголок! — возмутился Петя, когда моя рука с кусочком печатного картона дёрнулась к середине картинки.

— Прости, Петя, задумался твой папа, — усмехнулся я.

Идея с настольными играми захватила меня уже давно. Вот только для того, чтобы реализовать и это направление в коммерческой деятельности, нужно было иметь предприятие по производству картона, а также увеличить мощности екатеринославских типографий. Пресс ещё нужно было придумать и соорудить, чтобы выдавливать пазлы.

Теперь всё это есть. И начать распространение настольных игр я собираюсь именно с пазлов. Рабочее название подобных изделий — «Тесьма». По крайней мере, мой сын назвал игрушку именно так. И мне понравилось, что мой малолетний наследник уже имеет представление о таком производственном процессе, как тиснение картона.

В разработке ещё карточная игра «Казаки», а также старая добрая «Монополия». Уверен, что даже в условиях войны, при дефиците развлечений, настольные игры быстро начнут покорять умы высшего света Российской империи — а потом и мещан. Но заходить с этими забавами на рынок мы будем только тогда, когда склады будут переполнены уже готовыми изделиями. А сейчас никто не мешает мне и моему сыну, прежде всего, апробировать новый товар. Пусть Пётр Алексеевич всесторонне развивается.

— Вот, совсем другое дело, — сказал я, когда Дубинцев принёс уже третий вариант расписки Лопухина о сотрудничестве с английскими шпионами.

— Благодарю, ваше превосходительство, что высоко оценили мою работу. Готов и дальше верой и правдой служить вам и нашему Отечеству! — резко подобравшись, выкрикивал Дубинцев.

Я поморщился, выслушивая эти крики.

— У меня с вами потом будет серьёзный разговор. Одно могу сказать: вот это ваше показное рвение мне меньше нравится, чем-то, как вы на самом деле работаете. Хвалебные оды мне не нужны. Что ж вы орёте, будто на плацу, Владимир? Мне нужна чёткая и выверенная работа. Соратник, который бы думал и предлагал, а не только лишь слепо восхищался моими идеями, — сказал я и направил Дубинцева дальше трудиться.

Примерно в два часа ночи, когда маленький Петя уже давно спал, а я успел дважды задремать в кресле губернатора, были полностью готовы те документы, которые могли бы сильно ударить по двум людям — полковнику Лопухину и статскому советнику Мирскому.

Я отпустил своих писарей поспать, предупредив, что могу поднять любого из них в любое время. Поэтому они могли спать хоть в мундирах, прямо здесь, в губернаторском доме. Я же заказал себе крепкого кофе и попытался отрешиться от мыслей, что тяготили меня весь вечер.

Через полчаса, стараясь посмотреть на документы свежим взглядом, я стал их изучать — как будто бы впервые. Мне нужно было составить собственное впечатление: как на подобные кляузы отреагируют люди в Петербурге. Если уж дойдёт до столицы, чтобы обелить своё имя…

В пять утра я закончил вычитку документов, внёс правки, вызвал троих писарей и направил их срочно переписывать бумаги с учётом моих исправлений.

— Вы решили играть против меня? — с улыбкой и в полный голос сказал я, откладывая в сторону последний документ.

Я не могу судить с точностью о компетенции заместителя главы Третьего отделения Дубельта, а именно ему и предстоит изучать свидетельства о Мирском и Лопухине. Но — будь я на его месте, я бы в это поверил.

И если мы войдём в клинч в своём противостоянии, то пусть знают: я найду способ, чтобы некоторые документы попали в руки, может быть, и самому Государю Императору. Поэтому в таких условиях Третьему Отделению придётся либо начать расследование даже против своего сотрудника, либо пойти на договор со мной. Ну а я знаю, что потребовать у тех, кто задумал меня атаковать.

От обилия выпитого кофе мне пришлось задуматься о посещении новомодного по нынешним временам ватерклозета — по-нашему, людей из будущего — туалета. Я встал, направился к двери…

Звон разбитого стекла заставил меня резко обернуться. А еле уловимое шипение я узнал сразу же, кажется, ещё до того, как повернул голову.

— Граната! — закричал я. — Ложись!

Глава 20

Я сидел в столовой губернаторского дома, пока доктор перевязывал мне голову. Нет, я не получил в лоб осколком от взорвавшейся гранаты. Это всё от того, что я, уже поняв, что предотвратить взрыв или отбросить гранату обратно в окно не получится, нырнул рыбкой в приоткрытую дверь, протаранив её самым логичным орудием — лбом.

Взрыв гранаты не был особенно мощным — всё же в ней использовался простой дымный порох. Но ущерба почти не случилось, потому что я её заметил — а вот если бы я спал… или как раз перед этим не отошёл к двери…

— Господин Шабарин, ваши люди схватили мужика, что бросил гранату! Я требую, чтобы мне дали полную власть и право вести это расследование! — в столовую ворвался тот самый жандарм, которого ко мне приставил Лопухин.

Этого деятеля удалось на время изолировать во флигеле, но теперь он наверное, паразит такой, выспавшись, решил принять деятельное участие. Нет… Я вчера и рано утром пропустил удар, сегодня буду бить в ответ — сильно, и не факт, что аккуратно.

— Почему посторонние рядом со мной⁈ — взревел я. — Он пособник предателя Лопухина! Арестовать его! Опять допускаете прорехи в охране. Я сам буду решать, кого ко мне допускать!

Двое моих охранников рванули к офицеру, молниеносно опрокинули его лицом в пол и начали связывать руки. Тот, конечно, попытался воззвать к моим чести и достоинству, даже успел поугрожать, но один из охранников сунул кляп в рот этому деятелю.

Охрана сейчас была готова хоть кожу живьём сдирать с любого, лишь бы хоть как-то загладить вину за то, что допустили покушение на меня. Даже жандармский мундир им не указ.

— Марницкого ко мне приволоките. Лопухину сообщите о случившемся и убедительно попросите явиться лично. Пока к нему силу применять запрещаю, — отдал я распоряжение.

Я уже знал, кто метнул гранату в окно. Знал и некоторые обстоятельства, почему это произошло. Никодима, торговца дровами, уже с пристрастием допрашивали как исполнителя, и я с минуты на минуту ждал доклад о мотивах и заказчиках, что стояли за этим делом. Конечно же, бедный мещанин не мог сам организовать покушение, даже если б был на меня невесть как зол. Да и я не был ему ни врагом, ни даже должником — я только сегодня узнал о существовании этого человека.

А охрана… здесь было банальное головотяпство и пренебрежение своими обязанностями. Предрассветный час. Часть охраны при губернаторском доме спала, а те двое, что дежурили, не нашли причин останавливать мужика. Ему достаточно было сказать, что вот, мол, привёз дрова, и предъявить аккуратно выписанную бумагу, подтверждающую покупку — и его спокойно пропустили. Он, проезжая на телеге мимо моих окон, заметил, что я внутри. И ещё предстоит разобраться: неужели кто-то сообщил ему, что я в доме?

Этот самый Никодим действовал так: поджёг запал, бросил гранату, а сам упал на колени и начал молиться. Наверное, решил сразу замаливать грехи и приготовиться к смерти. Он был уверен, что его сразу же расстреляет моя охрана, так его убеждали. И человек пошел на смерть. Значит, мотивы, которые привели его к такому поступку, были серьезными. Но узнать их мы пока не могли.

И всё-таки мне не хватало Тараса, его команды, хотя бы даже Петро. Они уже не просто выполняют мои распоряжения, но и понимают, зачем и почему проводятся те или иные действия в деле охран меня и моего семейства. Впрочем, сейчас такое время, что в покушение, случившееся меньше часа назад, практически даже никто не поверит. Время бомбистов ещё не пришло. Какой-то мужик, работавший в губернаторском доме, сумел бы где-то раздобыть гранату, научиться ей пользоваться и решиться на такой грех?

Английские уши торчат в этом деле столь отчётливо, что я даже не рассматриваю иных версий.

— Мирон, — обратился я к понурившему голову начальнику охраны. — Гони в шею всех, кто проспал покушение. Ни их, ни их семей в Екатеринославской губернии быть не должно. Пусть пока с миром уезжают отсюда. В ином же случае отправлю их на каторгу уже завтра, — последовали новые приказы от меня.

По сути, то же самое я должен был сделать и с самим Мироном. Более того, первой мыслью как раз и было отправить начальника охраны на каторгу. За что? Придумал бы, документы состряпал бы. Да потому что на службе нечего мух считать! Но разум возобладал.

За всё время Мирон не допустил ни одной серьёзной оплошности. На тренировках тридцатидвухлетний боец показывал себя очень хорошо, был перспективен. Так что, если отринуть эмоции, то к чему лишать отряд хорошего бойца? Да, оштрафую его на два месячных оклада, временно понижу в должности — это станет ему уроком. А вот подчинённых, которые откровенно спали или не досмотрели мужика, накажу строго. Так, чтобы боялись иные. Чтобы в следующий раз рьяно относились к своим обязанностям. Ведь если я конфискую имущество, выгоню из губернии бойцов и их семьи — это почти приговор. Возможно, даже голодная смерть. Но без неприятных решений не обойдёшься. И так всё у нас построено на моём милосердии и щедрости.

— Доктор, вы закончили? — спросил я у Астафия Ивановича Казинцева, главного екатеринославского доктора, главврача городской больницы и директора школы медицинских братьев и сестер милосердия.

— Да, ваше превосходительство, — отвечал доктор. — Учитывая ваше головокружение, могу вынести диагноз: всё же мозг получил сотрясение. Я хотел бы попросить вас воздержаться от любых действий… Но понимаю: вы меня не послушаетесь.

— Не в этот раз, Астафий Иванович. Вы умный человек, понимаете, что обстоятельства нынче куда как серьезные. Так что мой настоятельный вам совет: всё, что вы здесь слышали, лучше забыть. И вовсе не говорить, что вы были у меня. Полагаю, денег с меня вы не возьмёте. Но я поступлю иначе: вам привезут тысячу рублей. Распорядитесь ими, как сочтёте нужным. Вникать в потребности у меня нынче нет времени. На больницу ли потратите, на свой дом или на лекарства, воля ваша. Так что распоряжайтесь сами, — сказал я.

После этих слов я резко поднялся. Действительно комната словно бы качнулась — а вернее, конечно, я сам пошатнулся от головокружения. Но я только постоял пару секунд, закрыв глаза, и всё же быстро направился в ту комнату, где шёл допрос преступника.

— Дубинцева ко мне! Срочно! — на ходу бросил я, не обращаясь ни к кому в сособенности, понимая, что сейчас рядом со мной столько охранников, что найдётся, кому исполнить приказ.

Раньше надо было думать. Теперь меня брали в «коробочку», шли по узким коридорам, двумя десятками охраняли. Но я не делал им замечаний. Разбор действий охраны будет произведён, причём тщательный, но позже.

Наверное, нормальный человек после покушения сидел бы безвылазно в бункере и заливал страхи крепким алкоголем. Если это — нормальное поведение, значит, я ненормальный. Потому что я уже вовсю думал, как ситуацию с покушением повернуть себе на пользу. И тут было множество вариантов. Уж если о пользе дела говорить… Такое покушение на себя я мог бы организовать и сам — уж больно оно было выгодное. Если, конечно, всё сделать как я — остаться в живых и не пострадать.

— Ваше превосходительство! По вашему приказанию прибыл! — отчеканил Дубинцев.

Коллежский асессор не успел и подойти, как его обступили мои охранники, уже беря под руки.

— Отпустить его! — приказал я, а потом, обращаясь к нему, добавил: — Проследуйте со мной в ближайшую комнату. Мне нужно сказать вам пару слов наедине.

Зайдя в ближайшую комнату по левую сторону коридора, я захлопнул дверь и, несмотря на начинающийся от всех решительных движений шум в голове, быстро и чётко отдал Дубинцеву распоряжения.

— Ваше превосходительство, может быть, признание преступника того, Никодима, написать дрянным почерком? Будто бы сам он это сделал, написал, стало быть? Ну а что там написать, вы мне подскажите, — проявил инициативу чиновник, которому всё ещё предстоит подрасти в чинах.

— Я не уверен, что он умеет читать и писать. Уже хорошо, если научился хотя бы расписываться. Так что пишите нормальным, разборчивым почерком, — ответил я и продолжил путь в дальнюю комнату в подвальном помещении, где и держали… кого?

А ведь Никодим, выходит, первый в России бомбист! Ещё, того и гляди, в историю войдёт. Впрочем, разгуляться такому веселью, при котором взрывают русских чиновников и власть имущих, включая и императора, я не дам. Если выживу, конечно.

— Говорить начал? — спросил я, как только вошёл в подсобное помещение, скорее, даже овощной склад.

— Так точно! — отчеканил один из охранников — казак, единственный кормилец в семье, не входивший в реестр, но пришедший ко мне на службу.

Помещение было просторным, но кругом стояли мешки с картошкой, капустой да луком. На крюках висели вяленые окорока. А на полу — кровь. Увидь такую картину моя любезная супруга, в жизни бы не стала обедать в этом доме.

— Кто тебя надоумил? Кто дал гранату? Кто научил, как ею пользоваться? — спрашивал я.

Мужик выглядел побитым, однако не слишком страшно — полежит да очухается. И не был он готов терпеть пытки, которым его в обязательном порядке подвергли бы, если б он стал молчать да запираться. Так что, вероятно, его припугнули требовательным тоном дознавателя да пару раз хорошо врезали для острастки.

Рассказ не занял много времени. Да, есть такая сила, которая не только действует против меня, но и гадит в других направлениях, чтобы ослабить Россию. В некотором роде мне даже было лестно: английский шпион уделяет внимание именно мне. Выходит, я и на их взгляд сила весомая.

Но, с другой стороны, ведь больше, чем я, армии никто не помогает. Число грузов, переданных армии, уже исчисляется тысячами. И англичане, наверняка, понимают, что это ещё не предел. Я сам для них по мощи — будто армейский корпус. Вот и выходит, что я — приоритетная цель. И ведь, сволочи, знают, что поставки и производство во многом держатся на мне лично. И что армия уже учитывает в планах всю ту помощь, которую я оказал и планирую оказать.

— А ты понимаешь, что твою семью вот прямо сейчас могут убить, как только узнают, что ты покушался на мою жизнь и выжил? — спросил я у Никодима.

— Барин, каюсь, грешен. Но выбора не было… Дочку мою снасиловали бы, жену распяли бы на кресте, как один из благородных грозил… — всхлипывая да трясясь, рассказывал преступник.

Что здесь главное? Первое: когда меня не было, английский шпион точно находился в Екатеринославе. Более того, скорее всего, он встречался с Мирским. Второе: враг использует самые грязные, немыслимые по нынешним временам методы. Третье: у тех, кто организовал это покушение, была уверенность, что Никодима убьют. Это значит, шпион просчитался. Он недооценил степень дисциплины в моей охране. Уже то, что покушение удалось провести — только лишь следствие стечения обстоятельств. На дежурство заступили новички, не до конца осознавшие, что такое служба. Дежурил бы десяток бойцов Мирона — уверен, любого остановили бы на подступах ко двору.

— Ты, Никодим, скажешь всё, что я тебе велю. Подписывать своё имя умеешь? — спросил я, когда мужик кивнул, потом добавил: — Вот и подпишешься под всеми бумагами, что тебе дадут. Я постараюсь спасти твою семью.

В последнем я соврал. Мне не было дела до семьи человека, который едва не стал моим убийцей. Но мне было дело до тех, кто должен удерживать его семью до нужного момента. Уверен, как только шпион узнает, что покушение провалилось, он зачистит заложников и рванёт в бега.

— Мирон, если получится сделать то, что я тебе сейчас прикажу, прощу тебе все грехи и ещё серебром не обижу ни тебя, ни хлопцев, — начал я озвучивать приказ. Мотивация у бойцов должна зашкаливать.

Я отправлял Мирона в местечко Каменское, на двадцать вёрст к северо-западу от Екатеринослава. Именно там, по нашим сведениям, держали в заложниках семью Никодима.

— Возьми мне его живым! — потребовал я.

Уже через четверть часа я стоял на крыльце губернаторского дома и наблюдал спектакль: жандармский полковник Лопухин, опустившись до самой простой мужицкой брани, костерил всех и по матери, и по отцу.

— Да что вы себе позволяете⁈ — увидев меня, полковник рванул к крыльцу.

Но… был остановлен. Вот так охрана и должна была работать всё время! А не только тогда, когда петух в задницу клюнет — или продавец дров гранату бросит.

— Прикажите своим бандитам не трогать меня руками! Я нынче же начну их отстреливать! — кричал Лопухин.

В стороне, взятые в коробочку моими людьми, стояли ещё трое жандармов и зло смотрели в мою сторону.

— У меня есть неопровержимые доказательства, что вы давно сотрудничаете с английской разведкой и шпионите в её пользу. Также есть свидетельства, что именно вы, находясь в сговоре со статским советником Святополком Мирским, подговорили мужика Никодима убить меня, заплатив ему серебряными английскими монетами. Монеты и все показания имеются и будут приложены к делу, — сказал я и пошёл в атаку.

— Да это вы — шпион! — выкрикнул Лопухин.

— Предъявите подтверждение ваших слов. За доказательствами же ваших преступлений вы можете проследовать в мой новый кабинет. Старый, как вы знаете, был разрушен по вашему приказу, — говорил я жёстко, хотя и пришлось держаться за одну из колонн крыльца: голова кружилась, и лучше было иметь опору, чем совсем рухнуть, да при Лопухине.

Нет уж, он такого не увидит.

— У меня нет с собой доказательств! — уже не так уверенно, почти растерянным голосом сказал полковник. — И я не мыслил убивать вас. Что за вздор!

Я не ответил полковнику, а подошел к охране и шепотом приказал:

— Перетряхните его дом! Так, чтобы всё, что может касаться меня, все бумаги — всё было изъято!

— Будет сделано, ваше превосходительство. С особым прилежанием! — сообщал Мирон.

Да, на него ложилось слишком много дел, но что ж теперь — пусть выкручивается, перепоручает кому угодно. Я пока не боец, и пяти шагов пройти не могу, не опершись. Да ещё и тошнота… Вот уж гадостная вещь — прямо нутро наружу просится. Но мысль важная — если удастся выкрасть у Лопухина те поддельные документы, те наветы, на которые он опирается, это будет моя полная и безоговорочная победа!

— Вы должны знать, господин Шабарин, что я слово даю: никоим образом не причастен к покушению на вашу жизнь, — уже шагая в кабинет, заявил мне полковник.

— Моему слову, что я не английский шпион, вы ведь не поверили. А у меня имеются действительные доказательства вашей причастности и к покушению, и к связям с английской разведкой. Господин Святополк Аполлинарьевич Мирский уже дал на вас показания. Более того, признался, что является английским шпионом, завербованным недавно, в моё отсутствие, когда я выполнял долг перед Отечеством в составе Южной армии, — продолжал я, не замедляя шага.

Пусть каждое слово станет гвоздём в крышку гроба репутации Лопухина.

— Этого просто не может быть… — прошептал полковник, явно ошарашенный моим напором и уверенностью.

— Вот и я вам то же самое буквально вчера говорил, — сказал я, пристально посмотрев ему в глаза.

Я намекал, что ситуацию можно откатить до нулевого варианта, когда ни он, ни я — никакие не шпионы, а, напротив, те, кто их уничтожает. А пока получается детский сад какой-то: «Ты дурак! Нет, ты дурак!». А можно было бы уйти от всей этой ерунды и, наконец, сосредоточиться на работе против настоящих английских агентов. Возможно, целых шпионских сетей.

Как бы неприятен мне ни был полкаша Вовчик Лопухин, у него есть власть и возможность не просто мне помочь, но и самому поймать шпиона, которого я теперь считал своим врагом номер один. Он может и должен это сделать. И пора бы нам уже примириться с Третьим Отделением. А Лопухину — работать, а не вынашивать глупые планы мести.

— Что ж, пожалуй, я покажу вам некоторые документы, — сказал я и отдал распоряжение одному из помощников принести сформированный не далее как четыре часа назад пакет.

Там были: расписка о получении английских фунтов, записка о согласии сотрудничать с английским агентом (имя настоящего шпиона я уже знал — сам Лопухин опрометчиво выдал его), документы о поджоге моей мастерской, о диверсии на Луганском заводе. Также бумаги, свидетельствующие о том, что Лопухин передавал англичанам важнейшую информацию, в том числе военного характера, и намеревался сообщить сведения о перемещении русских войск.

— Но это же абсурд, небылица… — повторял Лопухин, читая.

— Обратите внимание: некоторые документы в крови. Моим людям пришлось застрелить того из английских шпионов, что перевозил этот архив. Пострадали и мои люди. У меня двое убитых, раненые, — говорил я с самым серьёзным выражением.

Лопухин побледнел. Вот простак… Кровь была свиная. Отличить её от человеческой сложно. Но она была свежая. Однако, глядя на выражение лица Лопухина, я понял, что ураган мыслей и страхов в голове мешает ему мыслить чётко.

— Вы понимаете, что эти документы могут оказаться у самого государя Императора? Через вас, если мне это потребуется, я могу нанести такой удар по Третьему Отделению, что мне зааплодируют и Чернышёв, и прочие вельможи, — начал я подводить его к главному.

Надо было договариваться и начинать действовать, а не выяснять между собой отношения, пока враг спокойно разгуливает по Екатеринославской губернии.

— Да. Понимаю… Что вы предлагаете? — после добрых десяти минут молчания спросил полковник.

— Для начала объявим английским шпионом Святополка Аполлинарьевича Мирского, — начал я излагать план. — У нас уже есть признание Никодима, документы, монеты, показания Мирского. Мы сможем устроить публичное дело. Мирского подержим в заточении неделю, максимум — две. Потом… внезапная смерть, самоубийство, болезнь — решим. Главное, чтобы он не попал в руки Третьего Отделения и не начал петь совсем не те песни.

Лопухин молчал, напряжённо изучая бумаги, что я ему показывал. На лице — смесь ужаса и попытки сообразить, где же именно он просчитался.

— Далее, — продолжал я, — вы получаете из Петербурга письмо от Мирского, в котором тот просит помощи, жалуется, рассказывает всё, что знает. Якобы он раскаялся, хочет всё раскрыть… А вы, как честный служака, передаёте письмо в Петербург. Вот и будет заслуга для вас — разоблачение шпионской ячейки.

— А… потом? — спросил полковник, голосом, в котором уже не было ни высокомерия, ни былой дерзости.

— Потом мы с вами начинаем действовать сообща. Делаем вид, что расследуем дело Мирского и Никодима. Рассылаем приказы, поднимаем архивы. При этом настоящего шпиона ищем по моей наводке. А когда поймаем — слава ваша, а оперативные действия — мои.

— И всё? — Лопухин уже почти поверил в мою искренность.

— Не всё, — сказал я. — Отныне вы не вмешиваетесь в работу губернатора. Не чините мне препятствий. Я вас не трогаю, вы не мешаете мне работать на благо Отечества. В случае угрозы — предупреждаете. А главное, если у вас появятся настоящие улики против кого-либо, не уничтожаете, а приносите мне. Я решаю, как использовать.

Полковник вздохнул. Плечи его поникли. Он понимал, что выбора у него уже нет. Либо сотрудничать, либо исчезнуть. Без следа. Без славы. И без погребения.

— Я согласен, — выдохнул он. — Но только при одном условии.

— Слушаю, — сказал я.

И действительно готов был выслушать. Лопухин, снова, не без внутренних усилий, приосанившись, произнёс:

— Никогда больше не упоминайте в моём присутствии, что я мог быть английским шпионом. Никогда. Это… это слишком.

Я кивнул.

— Согласен. Мы оба кое-что потеряли. И кое-что поняли.

Он кивнул в ответ. Помолчали секунд тридцать.

— Мирон! — крикнул я. — Подготовить бумаги для официального запроса в Петербург. Будем разыгрывать спектакль. И приготовь рапорт от имени Лопухина.

— Есть! — отозвался тот из коридора.

— А вы, полковник, отправляйтесь пока в гостиницу. Там безопаснее. Через два часа прибудут бумаги, и начнётся спектакль.

— Да. Спасибо, — тихо сказал он и, тяжело ступая, вышел из комнаты.

Я остался один. Вновь налил себе кофе, подошёл к окну, посмотрел на улицу.

Город спал, не зная, что этой ночью Екатеринослав чуть не лишился своего губернатора. Город не знал, что государственная машина провернулась и сменила вектор.

Но я знал. И чувствовал, впереди ещё много таких ночей. Только теперь я готов.

Глава 21

— Почему вы пощадили сына этой курвы Шабарина? — требовательно спрашивала белокурая женщина у англичанина.

— И даже в моих объятиях ты всё равно не можешь забыть о своей мести? — хмыкнув, спрашивал английский шпион у своей любовницы.

Впрочем, он к этой женщине не относился так, как можно относиться к любовнице. Она была не его положения. Так, своего рода механизм для того, чтобы сбросить напряжение. Ведь когда мысли заняты поиском женщины для любовных утех, у мозга остаётся меньше ресурсов для того, чтобы качественно анализировать — а значит, выполнять свои непосредственные обязанности.

И теперь рядом с ним была Олена, и это было очень удобно. Кроме тех моментов, когда она не умела унять свою злобу. Да, он знал, что Олена — та женщина, которую когда-то отпустил Шабарин, но вот мужа её, Архипа, он жалеть не стал. И она не разделяла слабости английского шпиона — так она сама это время от времени называла. Будь ее воля, она вырезала бы и всех родственников Шабарина, но уж сына и жену — точно.

— Олена, я не воюю с детьми. Это ты мстишь за своего мужа и отца твоего ребёнка, которого убил Шабарин. У меня же никакой мести нет. И убийство сына этого злодея, вице-губернатора, может только навредить. У меня есть своя задача — уничтожить того, кто стремится помешать моей стране одержать верх в этой начавшейся уже войне, — Эдвард Джон Уэлскимби был предельно откровенен с женщиной, которой только что, в порыве страсти, признавался в любви.

Сказал ли он это сакраментальное «Ай лав ю», чтобы ей было приятнее? Пожалуй, больше потому, что когда, пусть и на десять минут, сам веришь, что женщину любишь, ощущения от плотских утех совсем иные — более яркие. В остальном же дамочка ему абсолютно не нужна. Теперь уже не нужна. Можно с ней быть откровенным, предаваться более дерзким формам любви. Но как только придут сведения из Екатеринослава, Эдвард Джон убьёт ту, которая назвалась Оленой.

Удивительным образом эта женщина нынче думала примерно о том же. Она также хотела убить англичанина, окончательно заметая все следы, что могли бы привести к ней. Правда, она всё же рассчитывала сделать ещё одно дело — убить жену Шабарина и подставить англичанина, будто бы он пошёл на такое гнусное преступление.

Когда вице-губернатор Кулагин направлял её и её мужа на дело с целью убить тогда ещё малоизвестного помещика Алексея Петровича Шабарина, Олена уже была беременной. У них был договор о том, что Кулагин отпустит семью, даст денег, и они с мужем уедут куда-нибудь за границу. Шабарин — вот последнее дело на пути к истинному семейному счастью. И женщина, обнимаемая своим мужем, мечтала о том, как они растят детей, как живут душа в душу.

Но вдруг эта пешка, этот Шабарин, убивает её мужа, а её отпускает, повелев только передать послание. Правда, помещик не мог знать, что женщина беременна, но зато прекрасно понял, что она готовилась его отравить. И тогда, когда она стояла напротив Шабарина, у неё была возможность его убить, в длинном рукаве платья был нож, с которым женщина очень умело управлялась.

Он не ушёл бы от неё!

Если бы только Олена знала, что её муж умер. Пусть их раскрыли, и она могла догадаться — за такое убивают, но Архип… Он казался Олене всемогущим, способным обмануть саму смерть. Она просто любила своего мужчину и видела в нём идеал.

— Вам не кажется, господин Шинкевич, или как вас там зовут на английский манер, что мы должны были уже получить новости о смерти Шабарина? — с задумчивым видом сказала женщина, вставая с кровати и не озаботившись ничем прикрыть нагое тело.

Для достижения своей цели ублажать мужчину — это легко, это ничего не значит в той системе норм и принципов, которые установились у женщины. Она спала и с помощником Шабарина — Мирским, был у неё скоротечный роман и с приближённым к Шабарину человеком, заместителем командира Шабаринского полка — с Петро.

Олена в какой-то момент даже хотела попробовать закрутить интригу с Тарасом, командиром полка, но не решилась. Всё же Тараса она знала давно. И понимала то, что он её мог узнать, даже когда она попыталась изменить внешность. Да и, в основном, действовала женщина, только когда Тарас уезжал.

— Мы ещё не закончили, приди или ляжь рядом! — приглушённым тоном сказал шпион, когда увидел, как женщина надевает халат.

— Вы сильно нервничаете, — хмыкнула она, подметив его ошибку. — У кого-то в такие моменты и вовсе пропадает желание быть с женщиной, у вас — наоборот, — деловитым тоном заметила Анна, словно маску, надевая на лицо игривую ухмылку, и направилась вновь к кровати, чтобы отработать второй раунд.

Женщина уже давно, после гибели мужа, не испытывала никакого удовольствия от близости с мужчиной. Хотя, нет, кое-какие удовольствия всё-таки были. Она любила этот момент, когда в постели мужчина вдруг становился слабым и уязвимым. Сколько раз в своих мечтах Олена убивала Шабарина именно в такой момент, когда он закрывает глаза от удовольствия, будет лежать под ней, а она начнёт резать и кромсать его.

Эдвард Джон Уэлскимби так же считал, что пользовался дамочкой во всех смыслах. Она помогала ему ориентироваться в обстановке, принесла немало сведений о Шабарине. А сейчас, когда все уже известно и всё устроено, для чего она нужна? Олена нравилась англичанину. Но она была красива, отнюдь не полная, в ней была видна какая-то сила. Ведь женщина постоянно тренировалась. И рождение ребенка нисколько не испортило ни фигуру, ни формы женские. Может, потому, что Олена ни дня не кормила грудью, а сразу воспользовалась услугами кормилицы?

Охоту на Шабарина она начала не так давно. Вначале вдова искренне хотела забыть о всём случившемся и отдать всю себя воспитанию сына. Может быть, так и получилось бы, если бы в газетах постоянно не мелькала фамилия Шабарина. Так что Олена, совершив очередное преступление — убив одного приезжего купца и ограбив его — на приобретенные таким образом средства определила своего малолетнего сына в один дом в Киеве.

Это были дальние родственники, которым женщина мало доверяла, но она доверяла силе денег. Оформив немалую часть своих средств таким образом, чтобы на воспитание сына каждый месяц выделялась немалая сумма денег, способная прокормить всю ту семью дальних родственников, она начала свою охоту.

— Сколько раз ты пробовала его убить? — получив очередную порцию удовольствия, безмятежно раскинувшись на кровати, не смущаясь своей наготы, спрашивал англичанин.

— Трижды пробовала подступиться. Срабатывала охрана. Он этих псов натаскал хорошо, — ответила женщина, стирая с себя мокрым полотенцем ту невидимую грязь, которой её наградил англичанин.

Брезгливость Олена всё же не смогла в себе окончательно подавить.

— Ты просто действовала неразумно. Нужно было либо освоить стрельбу из штуцера, либо пролезть в постель к Шабарину, — сказал англичанин и встал натягивать свои портки. — Не самой, конечно, но мало ли девок можно найти пригожих, на которых позарится Шабарин. Вот через девку и действовала бы.

Англичанин мерял по себе, так как редко, лишь когда того требовала служба, мог пропустить какую девицу. Уж больно падок до баб был Эдвард. В том была его слабость. Вот и сейчас он, вместо того, чтобы уже решить вопрос с Оленой, решил напоследок насладиться. Хороша ведь чертовка! Но теперь всё, больше ему эта женщина не нужна.

— Ты меня будешь учить? А кто нашёл этого Никодима? Кто выкрал его семью? Разве не я? — отрешённым голосом спрашивала Олена.

— Ну да, конечно, но это сделали мои люди. Разве под силу было тебе выкрасть семью? — согласился англичанин, посматривая в сторону аккуратно сложенной своей одежды.

Именно там под рубахой лежит нож. Он убьёт её сам, как сам и любил только что.

— Выпьем? — предложила женщина. — Чем не повод, чтобы выпить шампанского. Настоящего, французского. Такого еще долго в Россию не привезут.

Пока они предавались плотским утехам, Олена успела незаметно подсыпать отраву в наполненные бокалы. Она давно занималась ядами. Такая специализация у неё была и в той команде вице-губернатора Кулагина, с помощью которой покойный чиновник долгое время решал свои дела.

Теперь же женщина придумала ещё более извращённые формы отравления. Она и сама выпьет этот яд, чтобы наверняка — а то ведь может выйти, что англичанин выбрал не тот бокал. Но тут же у неё есть противоядие, всего лишь одна доза, но себя Олена спасёт. А дальше, если всё-таки Шабарин умрёт, женщина поедет в Киев, заберёт своего сына и ударится в бега.

Благо, что она знала, где англичанин хранит те немалые суммы денег, что привёз сюда. Ну а в том, что сообщники английского шпиона не станут её хватать и обвинять, женщина не сомневалась. Он ведь признавался в любви, когда она применяла на этом мужчине все свои женские навыки. Все должны думать, что у них страсть на веки вечные.

И мужчина, и женщина, которые только что признавались друг другу в любви, были напряжены. Они хотели убить друг друга, и каждый уже начал действовать в соответствии со своим планом. Стук в дверь заставил обоих вздрогнуть от неожиданности. Эдвард Джон чуть не выронил нож, который уже начал извлекать из-под одежды; Анна чуть было не опрокинула бокалы, в которые наливала игристое вино.

— Пан Шинкевич, есть к вам срочные новости! — прокричал за дверью один из охранников англичанина.

Так и не надев штаны, шпион пальцами аккуратно пихнул нож в стопку одежды, а сам подошёл к двери и резко её открыл. Охранник замер. Олена стояла нагая с двумя бокалами в руках, и как тут было не потерять дар речи –эта женщина была великолепна. Уже две недели как Эдвард Джон запрещал своим людям общаться с какими бы то ни было женщинами, даже с проститутками. На время проведения серьёзной операции важно было, чтобы ни одно лишнее слово не вылетело наружу. Так что охранник англичанина чуть было накинулся на женщину.

— Говори! — англичанин не дал тому насладиться видом, а уж тем более каким-либо действием.

— А… Шабарин убит, пан Шинкевич. Прибыл чиновник из Екатеринослава, говорит, что в городе сущий ад, всех останавливают, ехать не дают, досматривают, никого из города не выпускают, что он насилу прорвался, — неуверенным голосом сказал охранник.

— Почему докладываешь так неуверенно? — спросил англичанин, но после, проследив за направлением взгляда охранника, Эдвард Джон улыбнулся, перешёл на английский язык и сказал: — За такие новости могу дать тебе позабавиться с этой развратной шлюхой. Ты же ее сейчас сожрешь взглядом. Но на тебе тогда и задача — после её убить. Придуши без шума.

Олена плохо говорила на английском, несмотря на то, что уже полгода как почти всегда находилась рядом с англичанином. Но некоторые слова, в особенности слово «шлюха» и «убить», поняла. Но она ничем этого не выдала, хотя прекрасно поняла — её хотят отдать ещё одному мужчине. Но она этого не хотела, а самое главное — это не было ей нужно. Её тело, та постель, что они делили со шпионом — всё это было лишь инструментом.

Что ж, значит, не только она захотела убить англичанина, но и англичанин точно решил избавиться от неё.

— Господа, это же прекраснейшая новость. Мой враг, злейший подлец, издох! За такую новость я готова сделать всё для вас, — она томно улыбнулась и чуть подалась вперёд, так что груди её стали ещё круглее и желаннее. — Вот, господа, шампанское — самое подходящее, чтобы отметить событие!

Олена протянула два бокала с шампанским присутствующим тут мужчинам.

Английский шпион посмотрел на женщину, на своего охранника, шепнул ему на английском языке: «Быстро её попользуй, потом убей!» После чего Эдвард, даже не одевшись, схватив в охапку стопкой свои вещи, направился прочь из комнаты. Бокалы с вином так и остались в руках Олены.

— Пожалуй, я выпью с тобой! — тяжело дыша от предвкушения сладострастных минут, произнёс пособник английского шпиона.

У Эдварда Джона Уэлскимби за охрану отвечали пятеро. Это были отличные бойцы, которые могли действовать в любой обстановке и владели, в том числе. искусством стрельбы из револьверов. Главным условием при отборе было, чтобы бойцы разговаривали на русском — и, желательно, без акцентов. Никто из них не должен был выдать в себе англичанина. Впрочем, какой-нибудь другой акцент никак ему не мешал.

Так что в команде Уэлскимби было только два англичанина, а остальные — поляки, завербованные им ещё в Англии и частично во Франции, куда эти люди бежали после разгрома венгерского восстания. Разве у польского шляхтича в подчинении не могут быть литовцы либо поляки? В нынешней России подобная компания ещё не привлекала особого внимания Третьего Отделения.

Янош Казимир Гонусевич подхватил бокал из рук красавицы и жадно выпил всё шампанское. Едва дождался, когда-то же самое сделает стоящая рядом с ним обнажённая женщина, и с рычанием набросился на неё. Изголодавшийся по общению с женщинами пособник английского шпиона не стал даже раздеваться, он рвал на себе одежду, жёстко придавив к кровати женщину, которую опрокинул на ложе так, что теперь ей нужно было бы ещё повернуться, чтобы посмотреть на него.

— Да подожди ты! Как горяч. Я сама всё сделаю. А хочешь, так сделаю и то, что не каждая шлюха может! — выкрикивала женщина, извиваясь под тяжёлой рукой польского жеребца.

— А? Да-да! Давай! — выкрикивал Гонусевич, спешно стягивая с себя штаны.

Ей нужно было дотянуться до противоядия и принять его, а этот… Ведь яд начнёт действовать уже минут через пять. Без этого средства она, возможно, и не умрёт, но на несколько дней окажется очень болезненной, беспомощной. А ей срочно нужно бежать.

Едва почувствовав, что тяжелая рука поляка больше не держит её, женщина подошла к одной из тумб, как бы отгораживаясь от него своим обнажённым телом, показывая Яношу свою спину и ноги. Олена откупорила небольшой флакончик и намеревалась его выпить…

— А, да что там за штучки у тебя! Всё после… Пока я возьму тебя так! — с рычанием, не сдерживая больше мощный зов природных инстинктов, Гонусевич подскочил к красавице.

Он придавил её к низкому шкафчику, заставляя согнуться так, как нужно ему. Всё, что стояло или лежало сверху, упало на пол.

Со звоном упал и уже открытый флакончик. Он разбился, и противоядие вытекло на доски пола.

Впервые за долгое время Олена плакала. Вот так она заканчивает свою жизнь: с ней пытается утолить свою похоть животное, а она через пять минут начнёт умирать. Женщина в последнем усилии, не имея возможности вырваться из нежеланных рук, приподняла голову, посмотрела в угол комнаты. Ей показалось, что она видит знакомую фигуру, и в груди у Олены сжалось сердце. На миг она поверила, что там стоит её любимый муж Архип, и он качает в осуждении головой.

Он не был рад, что она отомстила за него и уничтожила Шабарина.

* * *

Когда мы вдвоём с Лопухиным одновременно предъявляли обвинения в государственной измене и в шпионской деятельности Святополку Аполлинарьевичу Мирскому, я даже не предполагал, насколько точно попал в цель. Ведь я думал состряпать против него обвинение. А оно вон как вышло!

Впрочем, когда Никодим, мужик, что пытался покушаться на меня и бросил гранату, начал давать показания, у меня сразу же возник вопрос: как английский шпион узнает, что покушение было удачным, ну или неудачным? Обязательно должен был быть кто-то, кто наблюдает за происходящим в губернаторском доме, чтобы срочно отправиться с донесением к шпиону.

И в этом направлении Мирон и другие мои люди стали действовать моментально, буквально через несколько минут после того, как прогремел взрыв. Будто бы желая реабилитироваться, они рьяно взялись за дело. Уже скоро все дороги, ведущие из города, контролировались моими людьми, пусть это и были лишь заслоны из тройки бойцов, которые легко прорвать.

Но прошёл час, второй. А никто из города с подозрительной стремительностью выезжать не собирался. Может быть, среди тех людей, которых не пустили из Екатеринослава, и был пособник шпиона. Это предполагалось вычислить после. Просто не хватало сил и людей. А Марницкий ещё не прибыл в губернаторский дом, чтобы начать поднимать всю полицию и даже ландмилицию Екатеринослава.

Но все же у меня стали закрадываться мысли, что человек этот не был отправлен из города, потому что… не мог. Не мог, потому что был у меня под арестом.

— Я буду говорить только тогда, как вы дадите своё честное слово, что предоставите мне пистолет и пулю. Я убью себя, так как не хочу, чтобы моё имя было обесчещено при моей жизни, — выдвинул свои условия Мирский, пока я при бездействии Лопухина блефовал и тряс листами бумаги в руках, обвиняя своего бывшего соратника.

— Вы должны будете быть преданы суду! — всё-таки встрял в разговор полковник, эмоционально реагируя на порыв Мирского. — Я не могу пойти на подобное.

Я уже видел, что передо мной — психически глубоко больной человек. Он смотрел на меня с непередаваемой злобой и презрением. Нужно было его дожимать, продолжать блефовать, выбивать точечные показания, а не только намёк, что Святополк продался англичанам. Ох уж эти нравы XIX века! Лопухин не может даже дать обещание, которое выполнять не собирается.

— Я даю вам это слово! — жёстко сказал я, глядя при этом не на Мирского, а на полковника.

А я могу. Для пользы дела — даже очень. И пусть Лопухин хоть что-то мне попробует предъявить, когда я нарушу свое слово.

— Но вы не можете… — выкрикнул Лопухин.

— Могу…

— Ну хорошо, — растерянно сказал полковник, видимо, вспоминая, что у меня на него более чем достаточно доказательств, что и он является английским шпионом.

— Откуда у вас бумага, которую я подписывал? — спросил Мирский.

Всё сразу же стало на круги своя. Поэтому следующий мой вопрос был строго по делу:

— Это вы должны были сообщить английскому шпиону о том, что я погиб? — строго спросил я.

— Я требую, чтобы вы дали слово, что моя семья…

— Да ты не имеешь никакого права слова от меня требовать! Отвечай, несчастный! Ты должен был сообщить англичанину? — играя роль взбешённого дерзким покушением, кричал я.

— Да! Я должен был! Мой человек… — выкрикнул Мирский.

— Что ж, так вы это и выполните, — вдруг совершенно ровно произнёс я.

Через полчаса мы с Марницким уже обсуждали операцию по поимке английского шпиона. Оказалось, что он ждёт совсем рядом, и показания Потапа полностью сходятся с теми, что мы успели выспросить у Мирского.

В двадцати пяти верстах ждал Эдвард Джон Уэлскимби сообщение о моей смерти.

Глава 22

Я впервые увидел в Лопухине делового человека, который готов был работать. Странная метаморфоза произошла с полковником. Может быть, его нелепая жажда поквитаться со мной так сильно давила на него и не давала реализовывать свои лучшие качества? Теперь же он являл собой образец трудолюбивого чиновника, прямо-таки пылающего желанием работать.

— Я готов командовать всеми силами, которые будут брать под наблюдение местность, — чётко проговорил Лопухин.

— Господин полицмейстер, — обратился я тогда к Марницкому. — Действуйте совместно с полковником. Быстро, но не привлекая лишнего шума, поднимайте всех своих людей, а также тех, которые приписаны к полку ландмилиции.

— Будет сделано, ваше превосходительство! — выкрикнул Марницкий, который после вчерашней взбучки также словно преобразился и был готов к службе, как и четыре года назад.

Присутствовал за столом и ещё один человек. Раз уж Дубинцев решил себя проявить, то я посчитал нужным дать ему отдельное задание.

— Господин Дубинцев, именно вы отправитесь в местечко, где обосновался шпион. Ваша задача — сообщить в трактире, что я умер. После этого плачьте, пейте водку, в общем, покажите, что вы сильно огорчены этим обстоятельством, — выдал я задание и своему помощнику.

А выполнит он его — так будет моим основным помощником.

По здравом размышлении я решил, что посылать людей Мирского было очень опасно. Они могли бы не пойти на сделку, а шпион явно должен был знать всех людей Святополка. Поэтому единственной возможностью донести до англичанина вести о моей смерти я считал слухи. Английский шпион наверняка подумает, что Мирский решил сбежать. Но главное, чтобы до него дошла информация — Шабарин убит.

Зачем? Чтобы изловить его на выходе. Наверняка у него неслабая охрана. Положить своих людей в перестрелке я не хочу. И мало ли, может быть, эта перестрелка и не окажется для нас победной. Такие осмотрительные люди, коим наверняка является Эдвард Джон, всегда имеют пути отхода. И только на сборах в путь либо на самом отходе их и можно было бы его брать. А еще мирные люди! У меня еще с прошлой жизни осталось понятие, что военный человек — это одно, он сам подписался воевать. Ну а гражданские — иное, их нужно всячески оберегать. Мало ли, шпион с перепугу еще решит заложников взять.

— За дело, господа! И помните, что мы действуем во благо нашего Отечества! — несколькими пафосными словами заканчивал я наше совещание.

* * *

Английский шпион в России, Эдвард Джон Уэлскимби, смотрел на то, как два тела извиваются в предсмертных судорогах. Он ловил себя на мысли о том, что начинает возбуждаться. Женщина, которая хотела его отравить, сейчас была даже более желанной, чем полчаса назад, когда она была так послушна. Но он никогда бы не снизошёл бы до такой пошлости, чтобы воспользоваться женским телом, когда из него выходит жизнь.

— Вот же курва! — восхитился англичанин. — Мне же предлагала выпить этого шампанского! Меня отравить? Пусть же! Но зачем надо было убивать себя?

— Сэр! — в комнату вбежал один из охранников шпиона. — Прискакал дозорный, говорит, в местечко въехали подозрительные люди верхами!

Пособник англичанина замер, как и Эдвард Джон — он наблюдал, как умирает его любовница.

— Янош?.. — с горечью в голосе спросил охранник.

Они были дружны с умирающим.

— Збигнев, не отвлекайся. Твоему другу уже ничем не помочь. Судя по всему, у нас не всё так радужно, как мы думали. Наверное, это охрана Шабарина решила отомстить за своего хозяина, — подумав, сделал предположение англичанин.

— Сколько конных людей вошли в город? — спросил Эдвард Джон.

— Четверо. Оружия при них замечено не было. Ещё в город въехали две телеги с мужиками…

— Что? Четверо? Так что вы панику разводите? Если бы действовала охрана Шабарина, здесь уже было бы два десятка вооружённых до зубов головорезов. Да и вряд ли они смогут эффективно действовать без своего предводителя, — говорил англичанин, отворачиваясь от замерших в смертном покое тел.

Он явно пытался убедить самого себя, что всё идёт по плану.

— Семью того мужика, который гранату метнул в Шабарина, следует ли убить? — последовал вопрос от Збигнева.

Не такой уж простой предполагался ответ. Нет, дело не в моральных принципах или в том, что вдруг англичанин решил поиграть в благородство. У него была надежда, что Никодим, который покушался на Шабарина, будет молчать, пока будет уверен, что его семья в заложниках и не убита.

В идеале, надо было бы эту семью даже оставить в покое. Мало ли какие ещё придётся делать операции англичанину. Если все вокруг будут знать, что он не сдержал своего слова и убил семью завербованного им человека, то будет крайне сложно в следующий раз найти стоящего исполнителя. Конечно, Эдвард Джон рассчитывал на то, что крайне малое количество людей узнает о случившемся, но всё же люди англичанина всегда заходили в сарай, где содержались пленники, в масках, чтобы нельзя было их в дальнейшем опознать.

— Уходим! — сказал английский шпион одновременно с тем, как испустила дух женщина, с которой он всего полчаса назад имел близость.

Старая, обшарпанная, неприметная карета, отличавшаяся лишь тем, что скрипела всё же тише, чем обычный тарантас, ожидала не прямо рядом с трактиром, где обосновался англичанин. Ее оставили в соседнем дворе.

Один из охранников Эдварда Джона запрягал лошадей в карету. Вот туда и направился англичанин. Через зал, пройдя кухню, Эдвард Джон подходил к карете в сопровождении троих своих охранников, одним из которых был тот самый наблюдатель, заметивший въезжающих в городок.

— Вжух, вжух, вжух! — в сторону четырёх мужчин полетели камни.

Если от первого камня англичанину удалось увернуться, то второй попал ему в живот, а третий всё-таки достиг лба. Темнота…

* * *

— Что происходит? — в сопровождении двух охранников ко мне в новый кабинет ворвалась фурия.

— Любимая, я тоже рад видеть тебя, — с усталой улыбкой произнёс я.

— Немедля проведи меня к сыну!

— Приведите Петра Алексеевича! — приказал я, и один из моих помощников моментально направился во флигель.

Именно туда, под контроль двух охранников, нянек и мамок, я и отослал сына. Ему не стоило видеть всю ту работу, которая кипела в доме губернатора. Или слышать крики, издаваемые теми людьми, которых удалось уже взять за пособничество английскому шпиону.

Святополк Мирский сумел обзавестись некоторыми исполнителями, которые служили ему на постоянной основе. Вот их и допрашивали с особым тщанием, без каких-либо оговорок на милосердие.

— Рассказывай! Не смей прикрываться тем, что я не могу влезать в твои дела! — потребовала Лиза.

Я не стал артачиться, понимая, что она вправе требовать. Я же скрывать от матери ситуацию, которая коснулась нашего общего сына, права не имею.

— Петенька! Петруша! — Лиза бросилась к сыну и стала целовать его, периодически обнимая так, что могла бы от любви и раздавить. — Где? Где у тебя болит?

— Мамя, я мусичина. Заловаться не буду! — с серьёзным видом, нахмурив бровки, сказал Пётр Алексеевич Шабарин.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся я, уж до того умильно всё это звучало.

— Смешно тебе? Меня пропустили в город, а профессора Пирогова уже едва ли не три часа держат на въезде в город. Немедленно разберись с этим! — Лиза командовала мной.

— Я тебя люблю, но разговаривать так со мной не надо, — строго сказал я, а сам отправился давать указание, чтобы Пирогова не только пропустили, но и сопроводили с хлебом-солью.

— Ты цел? Если бы ты не послал ко мне людей сказать, что с тобой всё в порядке, я бы сошла с ума. Когда узнала, что тебя хотели… — присмирев, отчего-то смутившись и опустив глаза, сказала Лиза.

— Это можно считать признанием в любви? — улыбнулся я, вставая со своего кресла и обнимая жену и сына.

— Дурак ты! Люблю вас больше жизни, — сказала Лиза.

Её глаза предательски блеснули влагой.

— Мама, ты плачешь потому, что папа дурак? Он не дурак, он умный! — сказал Петя, и теперь уж мы с Лизой дружно засмеялись.

— Вам ничего не угрожает, волноваться нечего. Но отныне и до конца войны вы оба, как моё сокровище и главная ценность, будете под охраной! — сказал я столь жёстко, чтобы Лизе даже и не захотелось спорить.

— Как скажешь, — утирая платком слёзы, произнесла моя любимая женщина, мать моих настоящих и будущих детей.

— Ты голодна? Наверное, ещё ничего не ела, всё волновалась? И перво-наперво Пирогова я попрошу осмотреть тебя. Пусть он и не по женским болезням, но всё же доктор умный — если что не так, то увидит, — сказал я и поспешил дать распоряжение, чтобы нам накрыли семейный обед во флигеле.

Впрочем, вряд ли он получится по-настоящему семейным. Не пригласить профессора Пирогова к столу я не имел права.

— Ваше превосходительство, доставили англичан! — запыхавшись, весь в пыли и даже в грязи, доложился мой начальник охраны, Мирон.

— Все целы? — строго спросила Лиза. — Если это тот гад, что скрал нашего сына, у которого господин Мирский отбил Петю, то я хочу выцарапать ему глаза!

— Если пообещаешь, что только посмотришь на него, а после пойдёшь досматривать нашего сына и не будешь вмешиваться в мои дела, то я это позволю, — потом я подумал и добавил: — Мирский, дорогая, давно не друг нам. Там всё было сложно. Но Мирский — предатель.

— Не может быть! Он всегда был со мной такой обходительный! — всплеснула руками Лиза.

Я не рассказывал жене, какие отношения сложились у Святополка внутри его семьи. Сколько сама Лиза ни напрашивалась в гости к, казалось бы, такому близкому моему другу Святополку, всегда находились какие-то причины, которые не позволяли этому случиться. Я же искренне верю, что вмешиваться в чужие отношения — всегда себе дороже.

— Он-то сына нашего и выкрал, и всё с умыслом, Лизонька — чтобы, когда меня убьют, оказаться рядом с тобой, позаботиться… Ну, а чего он истинно хотел, ты поймёшь, не маленькая, — сказал я, а по мере моих слов глаза у Лизы округлялись всё больше.

Она — женщина основательная, с сильным характером. Вот только до конца ещё не понимает, насколько мир бывает суров и сколько в нём лжи. К сожалению, больше, чем истинной правды. Изуверство, которое придумал Мирский, для неё было явно в новинку, даже после того, что произошло с ней в юности, когда её обманул моряк Печкуров. О подобной подлости нынче даже не пишут в книгах.

Через десять минут, когда Петя отправился уже во флигель к нянькам, Лиза всё-таки решила посмотреть на того, кто хотел лишить её счастья. После того, как охрана ещё раз проверила прочность верёвок, которыми были связаны у него руки и ноги, я подошёл и посмотрел в глаза своему врагу. Здесь же, но в углу, в сторонке, лежал связанный Святополк.

— Господин Мирский, тиран! — как только мы вошли в комнату, выкрикнула с нотками истерики Лиза. — Вы подонок и подлец! Гори в аду, изверг! — опять выкрикнула Лиза, потом перевела внимание на англичанина. — А вам, сударь, я желаю гореть в аду рядом с этим подлецом.

Сделав несколько вдохов-выдохов, предоставив мне время, когда я уже себя было проклял за то, что позволил Лизе сюда прийти, моя женщина спокойно и абсолютно ровно произнесла:

— Любимый муж мой, как закончишь разбираться с этой грязью, я жду тебя на обед. Не забывай, что у нас нынче гости.

Ох, и стерва же мне попалась в жёны! Прямо ещё больше её за это люблю!

— Обещаю, любимая, сильно кровью не замараться. Всегда нужно подходить к столу с чистыми руками, — не остался в долгу и я.

Лиза кивнула, вздёрнула подбородок и ушла. Я же ещё в безмолвии простоял пару минут. Мирский так сильно хотел мне что-то сказать, да и английский шпион тоже жаждал разговора, видно, решил воззвать к моей чести — так или иначе, оба не сводили с меня взгляда. Но только тогда, когда я дождался, когда передо мной аууратно поставили стол с ещё более аккуратно разложенными на нём различными инструментами, в которых можно было с лёгкостью узнать пыточные, я приказал:

— Мирон, позаботьтесь, чтобы из дома губернатора вышли все, кроме охраны. Заприте все окна, чтобы криков не было слышно, — я говорил это нарочито спокойным голосом, как маньяк, сосредоточившийся на выборе инструмента для пыток, но и в предвкушении удовольствия.

И пусть поверят. В это время я действительно брал в руки то кузнечные клещи, то молоток, то большой нож или скальпель.

— А вот это, — я передал кочергу Мирону, — кочергу накалить на огне и принести мне. А ещё выбери того, кто в задний проход её засунет англичанину.

— Будет сделано! — весело и задорно ответил Мирон и вышел.

— Кляп изо рта выньте! — приказал я оставшимся охранникам.

— Вы не посмеете! Я — уважаемый купец! — с явным ужасом в голосе произнёс англичанин.

— Это было бы даже проще. Вот были бы вы подданным его величества короля Англии… может быть, я бы и подумал. Всё же не звери же мы, — деловито произнёс я.

Молчание было мне ответом. Хотя уже и так он себя выдал. Ведь понял, что кочерга предназначается ему.

— Тогда вопрос решён. Буду пытать вас, пока вы не станете англичанином. Жаль, что у меня нет цели сделать из вас еврея. Было бы еще проще, — продолжал куражиться я.

Англичанин явно заинтересовался, даже, наверное, забыл о том, что он лежит связанный и что его вот-вот начнут пытать.

— А почему еврея? — спросил он.

— А вы разве не знаете, что у них есть обряд — часть мужского достоинства отрезать? Я не доктор, не хирург. Мог бы отрезать и по самое горло всё ваше мужское достоинство, — сказал я, и англичанин начал зло шипеть и громко вздыхать.

Пусть немного позлится, осознает свою участь. Я не собирался его пытать на самом деле. Так, если только чуть-чуть, для острастки. Я тоже человек, тоже испытал немало эмоций, и пока шла операция, и до того. Так что сейчас я так изливал свой гнев и свою усталость — изображая те ожидания и эмоции, которые сам же презираю.

Враг покушался на самое дорогое, что есть у меня. И речь не идёт о моей жизни. Он покушался на моего ребёнка и на мою семью. Ина моё Отечество, которое не менее мне дорого, чем жена и сын. Не приведи Господь, если мне когда-нибудь придётся выбирать, что главнее!

Мои люди сработали чётко. Во время учений мы не раз отрабатывали схему, когда нужно взять врага на выходе из здания. Мы ждали выхода, чтобы исключить ситуацию с заложниками, и тем самым усложняли себе работу. Я не мог полагаться на туманные моральные принципы английской разведки. Тем более, что шпион имел возможность меня изучить и понять, что допускать смертей гражданских я не стану.

Так что и на запасном, и на центральном выходах из трактира англичанина и его подельников ждали. До этого в том же самом трактире, под охраной, уже побывал мой личный помощник Дубинцев, который истово делал вид, что заливается водкой, при этом даже пустил слезу, что погиб его любимый работодатель, то есть я.

Одновременно с этим мои люди уже в сторонке тихо допрашивали хозяина трактира. Так что, когда англичане (а на поверку оказалось, что тут торчат ещё и уши польских патриотов) выходили из здания, их закидали камнями. Нужно использовать любое оружие, которое только выгодно в данный момент. Вот и оказалось, что кинутый в противника камень достаточно удобен — может даже слегка поранить его череп или ноги, но оставить в живых. Одного из охранников англичанина, правда, прирезали на месте. Уж больно прыткий оказался. Но ничего, охранники шпиона поют у меня соловьями, их жалеть нечего. Ну а потом, когда всё это случилось, оставалось везти его и подельников в Екатеринослав.

— Заканчиваем разыгрывать комедиантов, — строго и жёстко начал говорить я. — Почему целью английской разведки стал именно я? Что доподлинно известно вам и что вы успели передать своему начальству по теме организации военного производства в Екатеринославской губернии?

— Если вдруг так сложилось, что я тот, за кого вы меня принимаете, что же я получу взамен? — сказал англичанин.

Он тоже собрался с силами и старался проявить решительность.

— Лишь только то, что я вас передам Третьему Отделению. Если же разговор у нас не получится, я буду пытать вас до смерти, — строго отвечал я.

Англичанин, попытавшись присесть, не сводил с меня глаз. Он, словно уж, извивался на полу, но занять более-менее устойчивое положение не получалось.

— Посадите его на стул! — решил я пойти на уступки в переговорах.

Однако, пожалуй, что все уступки мной уже были озвучены и сделаны. Англичанину оставалось только сделать свой выбор. И я видел по его глазам: он понял, что я не шучу. Однако, если он окажется в Третьем Отделении, то там сработают все эти понятия чести и достоинства, которые бытуют в середине XIX века. Его пытать не будут, а будут с ним разговаривать, сотрудничать, что-то обещать. Раскалённую кочергу в задницу точно не засунут. Факт.

— Я расскажу вам всё. Всё равно уже поздно. Для вас поздно. Англия в союзе с Францией, Австрией и Пруссией сотрёт Россию в порошок, — зло усмехнулся англичанин.

— Ну, это мы ещё посмотрим. Не зря же вы вели на меня охоту. Я к войне готов. К победоносной для России войне! — сказал я и был в своих словах полностью уверен.

Продолжение «Барина-Шабанина» по ссылке: https://author.today/reader/448249/4162449

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Барин-Шабарин 5

Content

Барин-Шабарин 5

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Nota bene