ДИЗАЙН ДЕТСТВА

Игрушки и материальная культура детства с 1700 года до наших дней

© Megan Brandow-Faller and Contributors, 2018,

© А. Ландихова, перевод с английского, 2021,

© С. Тихонов, дизайн обложки, 2021,

© OOO «Новое литературное обозрение», 2021

* * *

Посвящается Лотте и Отто

Благодарности

Книга «Дизайн детства» увидела свет благодаря многочисленным коллегам и институциям, которые проявляли интерес, помогали и направляли меня. Я хотела бы выразить особую признательность Эми Огате и Сьюзен Уэбер за тепло, с которым они поддержали мое исследование художественной игрушки Сецессиона, выросшее из публикаций о модернистской игрушке и искусстве для детей. Отдельно благодарю их за приглашение на симпозиум «Игрушки и детство: игра с дизайном» (Toys and Childhood: Playing with Design) в Аспирантский центр Бард-колледжа в сентябре 2015 года, где я и познакомилась с несколькими авторами этого сборника. Также я хотела бы поблагодарить за неустанный труд сотрудницу издательства Bloomsbury Маргарет Михневич, которая с энтузиазмом поддерживала этот проект с самого начала. Выражаю свою признательность редактору серии Майклу Йонану, разделяющему мою симпатию к малоизученным материальным объектам, которые обычно представляются тривиальными и незначительными. Майкл и Маргарет сыграли важнейшую роль в продвижении проекта в интеллектуальном и практическом отношении. Высокой похвалы достойна и Кэтрин де Шант — за тщательное внимание к деталям при редактуре и подготовке книги к изданию. Я также благодарна двум внешним рецензентам, которые оставили весьма полезные комментарии о направленности нашего сборника.

Кроме того, я хочу поблагодарить комьюнити-колледж Кингсборо Городского университета Нью-Йорка за то, что все эти годы он щедро помогал мне в моих исследованиях через фонд исследовательской программы PSC–CUNY Research Award. Должна выразить особую благодарность Майклу Барнхарту, главе моего факультета, а также сотрудникам библиотеки Кингсборо: они всегда шли навстречу моим, казалось, нескончаемым запросам, ради которых приходилось прибегать к межбиблиотечному обмену материалами.

Большую пользу этой книге принесли мои беседы с коллегами и друзьями: Мэтью Моррисоном, Лорой Моровитц, Иланой Шапирой и Ребеккой Хауз. Также я хотела бы выразить мою искреннюю и сердечную благодарность всем авторам этого сборника, которые вдумчиво и с энтузиазмом отнеслись к моим редакторским правкам. Но главное, я хотела бы поблагодарить за бесконечную поддержку моего мужа Адама Брендоу, отца тех настоящих детей, которым и посвящена эта книга.

Меган Брендоу-Фаллер

Меган Брендоу-Фаллер

Предисловие

ОВЕЩЕСТВЛЯЯ ИСТОРИЮ ДЕТСТВА И ДЕТЕЙ

С игрушками и материальным миром детства тесно связаны сентиментальность, ностальгия и вневременность. В своем выдающемся труде по истории игрушек 1928 года немецкий искусствовед Карл Грёбер называет их материальными останками пространства детской игры, более недоступной взрослому человеку.

«Каким бы страстным ни было воображение взрослого, оно никогда не вернет себе то богатство видений, которые проплывают перед глазами погруженного в свои игрушки, не замечающего никого вокруг ребенка. Ничтожнейшие предметы вырастают в миры, а тончайшие намеки — в целые сказки. И только иногда душу взрослого, взявшего в руки невзрачный обломок своей старой игрушки, озаряет смутная, призрачная вспышка памяти. Сквозь просвет между плотными, скрывающими прошлое завесами он различает давно исчезнувшую волшебную страну детства. Мгновение, и все это великолепие снова проваливается в серый туман, и не то сладость, не то тоска окутывает сердце. Попасть в этот рай невозможно, и только игрушка в сжатой руке — немой свидетель ушедшего счастья…»[1]

Оставшийся у взрослого ящик с игрушками хранил материальные предметы, которые помогали вспомнить нематериальные детские переживания, и овеществлял будто бы неизменную молодость, представленную воспоминаниями об игре[2]. Согласно Грёберу и другим ученым, которые первыми заинтересовались материальным миром игры, дети любых эпох предпочитали вовсе не изощренные, а простые, сделанные вручную игрушки, такие, с которыми можно было не церемониться. Грёбер даже говорит об их «грубой простоте»[3]. Именно неспособность взрослых понять эту предположительную детскую склонность к простоте вылилась в то, что Вальтер Беньямин назвал чудовищным распространением миниатюрных фигурок, тщательно сделанных на фабрике и совершенно непригодных для творческой игры[4]. Несмотря на универсализм подобных взглядов на детство, представления о детях и окружающем их материальном мире всегда были культурно и исторически обусловлены. И хотя Грёбер ностальгирует по тем временам, когда игрушки еще не были испорчены массовым потреблением, на самом деле они уже давно попали в сферу потребительской культуры, которая захватывала всё новые территории, развивалась и прерывалась вместе с появлением новых средств производства, с изменениями рыночного спроса и социокультурного отношения к детству и детям.

Социально-исторические исследования того, как общество изобрело детство в качестве особой стадии человеческого развития, стали научным прорывом. Это позволило рассматривать младенческие и детские материальные объекты в качестве свидетельств порой не проговоренного, но разделяемого широкими массами восприятия детства. Филипп Арьес в своей выдающейся книге «Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке» (1960), а также другие исследователи показали, как менялось отношение к детям на примерах новых сочетаний предметов, одежды, мебели, домашнего пространства. Эти изменения повседневного мира свидетельствуют о том, что европейское общество постепенно все больше задумывалось о детях и детстве[5]. Осознание важности детства стало предметом интереса историков в середине XX века, и к этому времени уже оформился особый жанр экспертной литературы. Основным предметом исследования в этих работах были малоизученные миниатюрные фигурки, кукольные домики, оловянные солдатики[6]. Но эти ранние изыскания больше касались вопросов изготовления и стиля, а не того, кому предназначалась игрушка и сопутствующих ей представлений о детстве. Игрушка и детский дизайн в этих исследованиях еще не стали ключом к пониманию социально-исторического конструирования детства и детского опыта.

Лишь совсем недавно игрушки и материальная культура детства вышли на первый план серьезных научных изысканий. Благодаря потоку монографий и музейных выставок начала 1990-х годов детство и окружающая его материальная культура становятся все более заметны в интеллектуальном пространстве истории, искусствознания и наук о дизайне[7]. По большей части идеи этого растущего корпуса междисциплинарной литературы пересекаются с целями и задачами исследований детства, которые проблематизируют невидимое положение детей в истории (ведь, находясь в состоянии юридической, экономической и физической зависимости, дети не оставили нам источников для изучения их собственной истории) и стремятся представить в своих работах детский опыт и точку зрения[8]. Развитие социологии, археологии и теории материальной культуры также сослужило свою службу, позволив исследователям материальной культуры детства реконструировать с помощью игрушек и культуры дизайна широкий контекст культурных норм, касающихся детства и игры. Определенные формы мебели, одежды и игрушек не только удовлетворяли непосредственные физические нужды ребенка, но и развивались в соответствии со взрослым восприятием изменчивых детских потребностей.

Цель книги «Дизайн детства» — соединить социокультурные исследования детства (изучающие разницу между тем, как взрослые представляли себе детство, и «настоящим» историческим опытом детей прошлого) с историей искусства и исследованием дизайна материальной культуры детства (которая выводит на первое место проблемы авторства, техники и стиля). Здесь нам было важно опираться на дисциплинарные методы обеих сфер и их центральную проблематику. Одновременно и отходя от современных научных тенденций, и продолжая их, настоящий сборник отличается от предыдущих работ тем, что наделяет культуру игрушки и дизайна определенной исторической агентностью, полагая, что материальная культура не только выражает, но и образовывает подвижное дискурсивное поле вокруг детей и детства в Новое время. В самом деле, большая часть литературы о материальной культуре детства фокусировалась на том, как отражается в игрушках отношение общества к детям и детству. Так что выходило, будто игрушки (и дети, которые ими пользуются) — лишь пассивные приемники и носители идей и установок, почти не обладающие агентностью сами по себе. Этот сборник, напротив, не рассматривает игрушки как инертные, пассивные отпечатки более масштабных социокультурных явлений, а ставит вопрос о том, каким образом новый вид материальных объектов (о котором и говорит заглавие книги — «Дизайн детства») активно участвовал в кристаллизации современного понимания детства. Авторы сборника исследуют динамические отношения двух взаимополагающих сфер: материальной культуры детства и дискурсивного поля, задающего ее дизайн. Помимо прочего мы остановимся на том, что ожидания продавцов и изготовителей игрушек не всегда совпадали с тем, как игрушку использовали и приспосабливали под себя дети. Исходя из того, что игрушка в настоящем сборнике является не простым отражением более широких идей, а сложным многослойным текстом, который самостоятельно производит идеологии детства, мы внимательно рассматриваем, как дети, используя игрушку, сопротивлялись, отрицали и опровергали те значения, которые приписывали ей взрослые; эта важная и дискуссионная исследовательская тема активно разрабатывается в современной литературе об игрушках и детской культуре потребления.

Авторы сборника «Дизайн детства» использовали любой шанс, чтобы включить в свои интерпретативные схемы детскую точку зрения и их реальный проживаемый опыт. Возможностей для этого, к сожалению, весьма мало, так как игрушка, сделанная взрослыми, — плохой проводник в душевный мир того, кому она предназначена. Действительно, и ученые, и музейные кураторы высказывали серьезные сомнения в том, что игрушка может приблизить нас к пониманию детства. Ведь, если не считать детских поделок, игрушки, как правило, раскрывают не детский мир, а мир взрослых ожиданий по поводу детства[9]. Ситуация осложняется еще и тем, что игрушки, которые мастерили сами дети и которые, очевидно, являются более аутентичными свидетельствами детства, чем изготовленные взрослыми, редко попадали в музейные коллекции. Это происходило даже не из-за хрупкости игрушек, а в силу институциональной практики коллекционирования: предпочтение отдавалось изысканным миниатюрам, детской одежде и промышленным игрушкам, а не детским поделкам. (Об этом пишут в своих статьях о колониализме и империализме Джейкоб Золманн и Линетт Таунсенд.) Поскольку раскрыть подлинную природу детского мира, опутанного взрослым восприятием и установками, оказалось непростым делом, Шэрон Брукшо предложила методологически различать два термина: «материальная культура детства» (он будет означать предметы, сделанные взрослыми для детей и отражающие «отношение взрослых к детям, а не сам по себе детский мир») и «материальная культура детей» (за ним сохранится значение «тех предметов, которые дети сделали сами, или предметов из мира взрослых, которые они присвоили»)[10]. Взяв на вооружение терминологию Брукшо, мы собираемся исследовать понятие «дизайн детства», подразумевая под этим новый тип материальных объектов, которые не только отражают, но и определяют то, как изобреталось детство в Новое время. Для этого мы исследуем не только «материальную культуру детства», о чем заявлено в названии книги, предисловии и некоторых статьях, но и, насколько это возможно, «материальную культуру детей». Не станем утверждать, что эта вторая категория всесторонне изучена на страницах нашей книги: сборник сосредоточен прежде всего на потребительской культуре, созданной взрослыми. И все же «Дизайн детства» берется охватить обе методологические и теоретические позиции; эти позиции не исключают друг друга, но ставят разные типы вопросов и опираются на разные типы источников.

Этот сборник выстроен в хронологическом порядке и сперва рассказывает о XVIII веке, когда игрушку начали применять в образовательных целях, а также получили распространение новые предметы материальной культуры, предназначенные исключительно для детей. Далее идет XIX век: рост фабричного производства игрушек и возникновение технологий, позволявших изготавливать крошечные детали, а также выработка нового словаря предметов дизайна, связанного с открытием невинности ребенка и выделением ребенку собственного отдельного пространства в доме. Исследования, посвященные началу ХХ века, расскажут о педагогике, ориентированной на ребенка, и о модернистском подходе к детскому мебельному дизайну. Авторы сборника коснутся и последующих изменений в потреблении и торговой практике послевоенного периода, когда рынок напрямую обратился к детям через кино, телевидение и прочие цифровые медиа. И наконец, мы приблизимся к современной нам эпохе, когда все больше размывается граница, разделяющая материальную культуру детей и взрослых.

Изобретение современной игрушки: дизайн детства

На смену концептуальной неопределенности игрушки, под которой понимали то драгоценные миниатюры, то механические изделия, в Новое время появилось четкое представление о том, что игра — дело детей и ребенку для этого нужны специально изготовленные предметы. Такое представление было совершенно новым: ему соответствовали социально-исторические процессы открытия детства как особой стадии развития человека. До начала XVIII века, в эпоху, которую Джон Бруэр называет раннемодерной «культурой без игрушек», игрушки в ее современном смысле — предмета, предназначенного исключительно для игры и воспитания, — не существовало вовсе[11]. Разумеется, с древних времен дети развлекались игрой в лошадки, куклы или маленькие фигурки. Но все это почти полностью мастерилось родителями или самими детьми из подручных материалов. Если не считать эти поделки, в период до XVIII века игрушка была большой редкостью — как и другие формы материальной культуры, созданные специально для детей. Металлические фигурки боевых рыцарей, бильбоке[12], лошади-качалки, упомянутые в исторических текстах о ранних игрушках, — все это было доступно только детям из привилегированных, знатных и королевских семей[13]. Более того, многие предметы, которые обычно ассоциируются с детством, — например, куклы, ставшие сегодня универсальным символом мира девочки, — раньше либо служили культовым и религиозным целям, либо произошли от развлекательных объектов, предназначенных для взрослых. И только с началом эпохи Просвещения слово «игрушка» стало обозначать материальные предметы, лишенные практического применения, единственной задачей которых было веселить взрослых и детей: дорогие и дешевые безделушки, побрякушки и фигурки. В статье «игрушка» в «Словаре английского языка»[14] Сэмюэла Джонсона нет отдельного упоминания детства и детей. Ведь в традиционных играх и забавах, приуроченных к сезонным сельскохозяйственным гуляньям, ярмаркам или церковным праздникам, участвовали все — от мала до велика[15]. Культурные установки относительно взрослого и детского досуга имели в домодерной Европе преимущественно негативную окраску: игра считалась грехом, дуракавалянием, отлыниванием от учебы.

Однако с распространением просвещенческих концепций о том, что знания и разум ведут человека к совершенству, эта «культура без игрушки» коренным образом изменилась. Теперь игрушки взяли на себя функцию воспитания и нравоучения, стали вместилищем незаменимых наставлений, важных для будущей взрослой жизни. Ключевую роль в этих изменениях сыграл трактат Джона Локка «Мысли о воспитании» (1693), предлагавший идеальную модель воспитания сына джентльмена. В этой работе, имевшей широкое влияние, Локк оспаривает общепринятое представление о детях как о грешных по своей природе, полудиких существах, которых следует подавлять суровой дисциплиной. Он отстаивает свою знаменитую теорию детского ума как tabula rasa: ребенок — это чистый лист, которому окружение и воспитание придают определенную форму. В противовес традиционным негативным установкам по отношению к игре как «греховному развлечению», Локк считает, что игрушки имеют чрезвычайно важное педагогическое влияние на взросление ребенка и его способность к мышлению. Именно Локк распространил идею о «воспитывающей игрушке», настаивая на использовании так называемых кубиков Локка[16]. Кубики стали обязательным товаром среди стремительно растущей массы разнообразной коммерческой продукции: книжек, пазлов, игр. Росла популярность игрушечных магазинов. Именно эту потребительскую культуру эпохи короля Георга III (конец XVIII века) британский историк Джон Пламб назвал своим знаменитым выражением «новый мир детей»[17].

Не только игрушкам пришлось претерпеть радикальные изменения для того, чтобы соответствовать новым представлениям о развитии ребенка. Перемены затронули целые группы артефактов, окружавших материальную культуру детства, заставив общество пересмотреть свои взгляды на удобную мебель и другие материальные объекты. До XVIII века было не так уж много предметов мебели и одежды, предназначенных специально для детей, и все эти вещи — колыбель, пеленки, табуреты для стояния (или для ходьбы — ходунки) — были связаны с принципиальной озабоченностью общества прямотой ребенка, как в физическом, так и в нравственном смысле. Ведь считалось, что «младенцы занимали подозрительно неопределенное положение между вертикально ходящими людьми и бегающими на четырех лапах животными»[18]. Поэтому неудивительно, что до эпохи Просвещения детская мебель принуждала ребенка стоять и ходить и специально препятствовала ползанию на четвереньках, которое слишком напоминало животный способ передвижения, недостойный человека[19]. Например, ходунки представляли собой вращающийся в районе талии ребенка деревянный круг на деревянных опорах, закрепленных на квадратном или шестиугольном основании (сиденья, характерного для ходунков XX века, в этом табурете не было). Но когда традиционные представления о том, что детей следует как можно раньше вытолкнуть во взрослый мир, были отброшены, родители отказались от соответствующих форм мебели и от тугого пеленания (считалось, что оно в буквальном смысле ведет к правильному физическому и нравственному формированию младенца). Они стали использовать кроватки с боковыми стенками, высокие стульчики и манежи, которые одновременно защищали ребенка от взрослого мира и позволяли ему развиваться более естественным образом[20].

Все три части нашего сборника пронизаны двумя взаимосвязанными тематическими линиями. Первый мотив связан с игрушками, использование которых колеблется между концептуальной сферой детства и концептуальной сферой взрослых. Второй касается проблем, связанных с потреблением (детским и родительским), и в частности с тем, что материальная культура детства насквозь пропитана множеством отсылок к взрослой культуре. Важно подчеркнуть, что многие предметы, которые мы сегодня спокойно ассоциируем с детской, — куклы, солдатики, миниатюрные фигурки — произошли от развлекательных объектов, сделанных для взрослых, либо служили различным религиозным и культовым целям. В 1929 году немецкий историк Макс фон Бён в своей выдающейся работе о куклах и марионетках отстаивал мысль, что куклы, историю которых можно проследить до древних и доисторических времен, едва ли могли быть детскими игрушками[21]. Ведь в те времена они служили материальными заместителями человека или божества, идолами для похоронных подношений и обетов. Скорее всего, первые куклы использовались большей частью в культовых и похоронных обрядах, как следует из этимологии слова «кукла». Немецкое Puppe, французское poupée и английское puppet происходят от латинского puppa — вотивный образ, приносимый в дар божеству. Лишь спустя много поколений кукол, ставших ненужными, отдавали детям. В пользу культового происхождения кукол высказывался и американский исследователь популярной культуры Гэри Кросс. По его мнению, превращение религиозных образов и взрослых развлечений в детскую игру — это ключевой признак нововременной эпохи. «В Новое время, — утверждает Кросс, — кукла, воплощавшая когда-то силу божества или личность почившего родственника, становится детским товарищем по игре, выдуманным ребеночком. Маска, которая в религиозном обряде представляла демона и наделяла ее носителя специальной силой, превратилась в детский костюм для Хэллоуина»[22]. Однако сегодня культовое происхождение кукол давно забыто. Таким же образом и послевоенная критика пластиковых кукол-манекенов (их критиковали за то, что они навязывают девочкам взрослую сексуальность, меркантильность и стремление к моде и гламуру) забывает о том, что куклы-манекены изначально имели сомнительное отношение к детству и не предназначались для детей. В Европе Средних веков и начала Нового времени знатные женщины коллекционировали одетые по моде миниатюрные манекены и обменивались ими. Так распространялась информация о новых стилях в одежде и аксессуарах. Первая запись о кукле-манекене датируется 1396 годом. Кукла была заказана Роберу де Варену, портному французского двора Карла VI, для королевы Изабеллы Английской. Впоследствии похожие модели преподносились в качестве дипломатических подарков испанской королеве Изабелле и Марии де Медичи. И лишь когда манекены исчерпали свое модное предназначение, их отдали детям.

После Второй мировой войны на кукол-манекенов вроде Барби обрушился поток критики: за приобщение детей к сексуальности, меркантильности и консьюмеризму (исследователи справедливо отмечают, что и взрослых и детей в Барби привлекает именно роскошь ее потребительского мира-мечты). Однако стоит отметить, что тревога о зыбкости границ между женственностью и взрослостью возникла задолго до изобретения этой куклы[23]. В конце XIX столетия наступил «золотой век» кукол французских фабрикантов Пьера Жумо и Аделаиды Уре. Их миниатюрные наряды «от кутюр» отражали озабоченность общества Второй империи внешней роскошью, а критики сравнивали этих кукол с элитными проститутками, заявляя, что «роскошь французской куклы в морально-этическом смысле напрямую связана с коррумпированной легкомысленной властью Второй империи»[24]. Что же касается Барби, то, по мнению Дэна Флеминга, она воплощает собой так называемый пластиковый парадокс: будучи недостижимым телесным идеалом, кукла объективирует женщину, но в то же время обладает некоторым эмансипаторным потенциалом, поскольку отклоняется от мейнстримного кода женственности и даже оспаривает мужские привилегии: не собирается выходить замуж, заводить детей и жить в подчинении. Более того, новая волна феминистских исследовательниц, изучающих кукол, усомнилась в распространенном убеждении, что девочки покорно придерживаются именно тех сценариев игры, которые соответствуют патриархальным гендерным ролям[25]. Постмодернистские исследования кукол подчеркивают, что женщины, производившие кукол, и игравшие в них девочки создавали сценарии игры наперекор общепринятым нормам. На статьи о куклах, вошедшие в этот сборник, оказали большое влияние исследования таких ученых, как Мириам Форман-Брунелл, Эрика Рэнд, Энн Дюсиль, Элизабет Чин и Шерри Иннесс, в представлении которых куклы — это «тексты из разных слоев реальности, часто связанных противоречивыми ценностями, идеологиями, мировоззрениями создателей, изготовителей, потребителей кукол и тех, кто в них играет»[26].

Как и куклы, кукольные домики на протяжении своей истории балансировали между миром взрослых и миром детей[27]. Распространенный в начале Нового времени «шкаф для игрушек» (Dockenhaus)[28] выполнял в XVI и XVII веках две совершенно разные функции. Во-первых, он приучал знатных детей к материальной культуре и ведению хозяйства, а во-вторых, был миниатюрной демонстрацией материального благосостояния, общественного положения и вкуса к коллекционированию, отличавших семью монарха или аристократа. Действительно, первые немецкие и голландские кукольные домики — это исключительные произведения искусства, выставлявшиеся в «кунсткамерах» взрослых коллекционеров. Они были частью модных в то время увлечений наукой, миниатюрой, натурализмом, оптическими эффектами и магнетизмом[29]. Не так давно Бриджит Линденкрона, исследуя первый документально подтвержденный заказ на кукольный домик, сделанный в 1558 году для кабинета редкостей герцога Баварии Альбрехта V, доказала, что какая-либо связь домиков с детством была в те времена в лучшем случае исключением из правил[30]. Следуя примеру Альбрехта с его роскошным домиком-Dockenhaus’ом (который был уничтожен в пожаре в конце XVII века, но сохранился в тщательных описаниях путешественников), коллекционеры — мужчины и женщины — тратили солидные состояния на изготовление и убранство своих шкафов для игрушек. В них были представлены великолепные интерьеры (с миниатюрной картинной галереей, фарфоровыми шкафчиками и полностью укомплектованными бельевыми гардеробными). Интерьер украшала тонко сделанная миниатюрная мебель, а также искусная кухонная утварь из жести, олова и фарфора. Чаще всего домик являл собой точную копию жилья заказчика, исполненную в миниатюре. Такие шкафы XVI–XVII веков главным образом свидетельствовали о богатстве и любви к коллекционированию, а также, как справедливо заметила Сьюзен Брумхолл, превращали сам дом коллекционера в объект, достойный кабинета редкостей[31]. Когда во времена короля Георга III мода на модели домиков достигла английского высшего общества, для создания интерьеров нередко стали приглашать выдающихся мастеров и дизайнеров. Так, в 1730-х годах леди Сюзанна Уинн заказала Роберту Адаму и Томасу Чиппендейлу интерьеры миниатюрной копии своей собственной усадьбы Ностелл-Прайори в Йоркшире[32]. Однако обе цели, которым служили первые кукольные домики (демонстрация роскоши и поучительный «текст» для знатных детей), часто пересекались. Еще один ранний пример — крупномасштабная нюрнбергская кухня, на которой была представлена оловянная посуда, столовые приборы и кухонная утварь. Она была заказана к Рождеству 1572 года для трех дочерей Анны Саксонской. Кухня выполняла скорее воспитательную функцию и должна была научить трех юных принцесс вести хозяйство и заниматься семейными делами[33]. Спустя несколько десятилетий Анна Кёферлин, бездетная вдова из Нюрнберга, в рекламном объявлении зазывала посетителей поиграть с ее кукольным домиком (сделанной в 1631 году моделью городского бюргерского дома) и расхваливала его как инструмент обучения семейному порядку и домашнему хозяйству для девочек и мальчиков[34]. И даже когда в XVIII–XIX веках массовые способы изготовления домиков сделали их доступными широким слоям населения, они по-прежнему занимали промежуточное положение между миром детей и миром взрослых. Часто их оснащали стеклянными дверцами и замкóм, так что оставалось неясным, для детского ли удовольствия, вообще говоря, сделан домик. И действительно, критика кукольных домиков занимала значительное место в педагогических журналах начала XX века. Сторонники реформирования игрушек утверждали, что кукольные домики всегда служили художественным притязаниям взрослых, а не детей.

На рубеже XX и XXI веков о размывании границы между мирами взрослых, детей и подростков все больше беспокоятся; это усугубляется спорным происхождением игрушек, которые когда-то были взрослыми развлечениями[35]. В частности, вызывает тревогу, что мир детства под влиянием масс-медиа все больше коммерциализируется. Литература для родителей прошлого века часто дает противоречивые советы касательно детского потребления. В начале XX века в литературе настаивали на всевозможных ограничениях: рекомендовалось покупать небольшое количество игрушек, но непременно очень качественных. В послевоенный период материальное изобилие стало считаться нормой, а понятие «избалованности» было пересмотрено и теперь означало «недостаток родительской любви и заботы, а не материальных благ»[36]. Как справедливо полагает Вивиана Зелизер, эти потребительские паттерны обусловлены экономической ценностью, присвоенной детям, и изменяются вместе с ней в эпоху Нового времени[37]. В традиционных, доиндустриальных обществах считалось, что дети с раннего возраста должны вносить вклад в семейный бюджет. С введением обязательного школьного образования, отказом от детского наемного труда и увеличением возраста совершеннолетия дети стали обузой для семейной экономики. Но в то же время значительно возросла эмоциональная ценность детей в глазах взрослых, что вынуждало семью на невиданные доселе траты. К 1900 году дети в западном мире заняли положение бесполезных, но бесценных в эмоциональном смысле членов семьи, и вокруг них сформировался целый потребительский мир.

Теперь детское потребление оказалось в центре оградительного патерналистского дискурса: детей считают жертвами гедонизма и ненасытного стремления к материальным благам, и причиной этому — кино, телевидение и другие средства массовой информации. В оценке влияния потребительской культуры и медиа на детей ученые и критики разделились на два противоположных лагеря, рассматривая фигуру ребенка как «эксплуатируемого» или как «наделенного силой»[38]. Родители и критики культуры потребления часто защищают парадигму «эксплуатируемого ребенка» (среди ее сторонниц — Джульет Шор, Сьюзен Линн, Ширли Штейнберг и не только), которая предполагает в целом негативный взгляд на детское потребление. Так, приверженцы этой точки зрения настаивают на том, что экономика при помощи агрессивных методов рекламы захватила невинных от природы детей[39]. Противоположная же группа ученых и критиков медиа считает, что прямое обращение изготовителей детских товаров (одежды, еды и игрушек) к детям наделяет эту давно отчужденную группу потребителей способностью быть разумными покупателями. Подобной коммерческой инновации не существовало до начала XX века, ведь до той поры считалось, что дети не обладают знаниями, опытом и правом на покупку.

По мнению ученых, среди которых Эллен Сейтер, Дэвид Бэкингем, Генри Дженкинс и Эллисон Пью, «наделенный силой» ребенок, получив автономию, право самовыражения и способность принадлежать к группе себе подобных, становится практичным и разборчивым потребителем медиатекста, а вовсе не наивной жертвой рекламы, которую транслируют совратители от рынка игрушечной индустрии[40]. В современной литературе (как и в нескольких статьях нашего сборника: см. текст Колина Фэннинга о LEGO и текст Линетт Таунсенд о самодельных бумажных моделях) неоднократно подчеркивалось, что дети творчески обращаются с медиапродуктами и товарами потребления, дорожат выброшенными предметами, которые потеряли свое значение для взрослых, и приписывают взрослым вещам свои системы значений[41]. И все же сторонники идеи «эксплуатируемого ребенка» полагают, что за мнимую «власть» ребенку-потребителю приходится платить слишком большую цену. Антиэдалтистская риторика позиционирует всю детскую медиакультуру (вместе с рынком рекламных и торговых посредников между детьми и родителями) как вредную для детско-родительских отношений, а стало быть, и для эмоционально-психологического развития детей[42].

Также широко обсуждается роль семейных телевизионных передач, которые порой неотличимы от рекламы и насыщены «взрослыми» отсылками к сексу, насилию и алкоголю[43]. Нил Постман в книге «Исчезновение детства» оспаривает утверждения исследователей массовой коммуникации, по мнению которых подобные смещения границ наделяют ребенка силой, интегрируя его желания в сферу рынка. Как считает ученый, все это ставит под угрозу отделенность детства от зрелости, которая лежит в основе этих понятий[44]. Постман предрекает упадок культурной традиции «невинного детства», который станет результатом вредного воздействия телевидения на семейную социализацию. Детей «взрослит» участие в транслируемой через интернет, телевизор и кино популярной культуре, которая полна насилия и секса. И по мере того как детская культура и одежда все больше заимствует из мира взрослой и подростковой популярной культуры, современное общество «вышвыривает нас обратно в Средние века, где дети были развиты не по годам, а взрослые по-детски невинны»[45]. Но новейшие исследования детских средств массовой информации противостоят пренебрежительному отношению Постмана к телевизору и популярной культуре. Эти исследования показывают, что дети способны преодолевать смыслы, порожденные массовой культурой. А некоторые детские медиа, такие как, например, мультфильмы (считается, что они воплощают «дурной вкус», проницая культурные и социальные границы родительского общества), предоставляют детям возможность выйти из-под взрослого надзора и объединиться со сверстниками[46]. И все же многие эксперты подвергают сомнению роль внешних сил (в том числе средств массовой информации) в том, что сегодня детство так сильно коммерциализировалось. По их мнению, этот процесс связан c противоречивыми практиками потребления самих взрослых. Наряду с появлением представлений о «бесценности» ребенка увеличились расходы на игрушки, которые воплощали желание взрослых через потребление вызвать у ребенка невинное ощущение волшебства. Это желание возникло как раз в тот период, когда ребенок перестал играть роль полезного труженика в домашнем хозяйстве. Но поскольку семейный доход страдал от подобных трат, то этот суррогат заботы заменил собой внутрисемейную социализацию. Гэри Кросс пишет, что повсеместная тревога, вызванная якобы растущей коммерциализацией детства, объясняется противоречивым поведением самих родителей и других взрослых в послевоенный период, когда чувства, призванные скрепить семейные узы, «нашли свой выход в потребительских расходах»[47]. С одной стороны, взрослые продолжали покупать новые игрушки, чтобы вызывать у ребенка чувство невинного волшебства и через детский восторг вновь пережить свое собственное детство. С другой, когда поддержание и продолжение этого невинного волшебства стало требовать все большего числа покупок, взрослые почувствовали разочарование.

Эта путаница, касающаяся материального мира детства (когда дети одновременно являются и главным стимулом чрезмерного потребления, и главным предостережением от него), во многом возникла из-за того, что изготовители игрушек попытались обратиться к детям напрямую из телевизора. Начиная с 1950-х годов, но особенно в 1980-е и позднее, детское «выклянчивание»[48] решили использовать как инструмент влияния на родительские паттерны потребления и тем самым преодолеть их сопротивление модным, некачественным игрушкам. Из-за рейгановских назначений в Государственном комитете по телевидению, радиовещанию и связи США отсутствие контроля над рекламой и детскими передачами в 1980-х годах привело к новой маркетинговой стратегии. Телевидение стало использоваться для наполнения рынка рекламными игрушками-персонажами, одеждой, закусками, ювелирными украшениями и множеством других лицензированных товаров[49]. Возникла целая категория мультсериалов, сделанных для синдикации (то есть права на их показ продавались разным телеканалам). Эти сериалы, так называемые PLC[50], полностью уничтожили разницу между рекламным объявлением и развлекательной передачей. Это были тридцатиминутные ролики, где в главных ролях выступали товары из линейки игрушечной компании — спонсора. Подобной формулой успеха воспользовались такие компании — производители игрушек, как Mattel (мультсериал «Хи-Мен и властелины вселенной», «Ши-Ра и непобедимые принцессы»), Hasbro (линия игрушек GI Joe и My Little Pony), Kenner (анимационные сериалы «Заботливые мишки» и «Шарлотта Земляничка») и Playmates («Черепашки-ниндзя»). Наряду с PLC появились и распространились лицензированные мультимедийные товары, сразу заменившие собой рекламу[51]. Важно отметить, что популярность подобной игрушки-персонажа (как правило, миниатюрной пластиковой фигурки) никак не была связана с присущими самой игрушке дизайнерскими свойствами. Дети вкладывали в персонажа смысл, сюжет и отношения, полученные из метанарратива: фильма, передачи или комикса[52].

Но у рыночных стратегий PLC был предшественник. Новейшие исследования детства и потребительской культуры оспорили не только представления о том, что ребенок-потребитель впервые появился как побочный эффект послевоенных телепередач, но и всю упрощенную бинарную модель «жертвы» и «сильного потребителя». С конца XIX — начала ХХ века появились печатные рекламные кампании, которые создавались с расчетом на детей. Они должны были сформировать лояльность к брендам и будущие паттерны потребительского поведения. А потребительское общество, существовавшее к тому времени уже несколько десятилетий, назначило детям судьбу изготовителей, распространителей и покупателей игрушек[53]. Принципиально важным для возникновения фигуры ребенка-потребителя стал период потребительской демократии в США 1920–1930-х годов. Появился новый жанр журнальных объявлений, стимулирующих рекламных программ и радиоклубов, которые взращивали «ребенка-лоббиста» (членские карточки воображаемого мира, дешифратор в виде кольца, тайные языки, наделяющие слабых особой силой). Эти программы обучали детей, желающих влиться в коллектив сверстников, как выпрашивать игрушки у родителей[54]. Стараниями продавцов, стремящихся угодить мельчайшим детским желаниями и нуждам, были учреждены фазы жизненного развития. Прекрасный пример этого — слово toddler («ходунок»), которое возникло как название размера одежды, затем стало обозначать товароведческую категорию, а потом и социального субъекта. Еще один пример — возникший не так давно рынок «tween»-товаров («предподростковых»)[55],[56]. Все это доказывает, что детство и культура потребления взаимно формируют друг друга, и невозможно точно указать момент, когда дети стали частью рынка. Сегодня ребенок вовлечен в потребительскую культуру уже с первых дней жизни, а зачастую и до рождения. Родные и близкие зачастую «создают образ своего ребенка, представляя, что у него будет или чего он захочет», примеряют на детей готовые идентичности, имеющиеся в окружающем их материальном мире[57]. Но социокультурные конструкты неотделимы от материальной культуры детства, и поэтому в статьях сборника «Дизайн детства» особо подчеркиваются все нюансы детского потребления, в рамках которого дети не являются ни пассивными жертвами, ни самостоятельными историческими участниками этого процесса.

Вдобавок к появлению ребенка-потребителя ХХ век принес еще одно коммерческое новшество, угрожающее святости детства: взаимосвязь детской литературы и игрушек с прочими формами массовой культуры. Эта находка в последние годы принесла большую прибыль бренду American Girl Dolls (AGD). Эта компания, основанная в 1985 году американской учительницей и автором учебников Плезант Роуланд, стала выпускать линейку высококачественных кукол, аксессуаров и книжек, которые предлагали девочкам позитивные исторические ролевые модели в качестве альтернативы Барби и прочим куклам-манекенам. Изначально линейка кукол и соответствующих рекламных книжек сосредоточилась на трех выдуманных персонажах: это Кирстен, шведская иммигрантка середины XIX века; Саманта, сирота времен конца викторианской эпохи; и Молли, представительница эпохи Второй мировой войны. В 1990-е годы компания расширила линейку AGD, в которую вошли образы американских девочек разных культур. Среди них были латиноамериканка, афроамериканка и представительница еврейской диаспоры. Кроме того, появилась новая линейка современных кукол: каждая девочка теперь могла создать куклу, похожую на себя, самостоятельно выбирая из более чем двадцати вариантов тона кожи, цвета и типа волос, черт лица и цвета глаз[58]. Но план Роуланд «добавить (исторические) витамины в сладости (игру)» сурово раскритиковали за то, что ради повышения продаж она изрядно «подчистила» историю американской иммиграции и этнических меньшинств, а ее персонажи оказались наделены раздутой исторической агентностью, которой на самом деле не могло быть у их прототипов[59]. Ирония состоит в том, что бренд, который начинался как «анти-Барби» (девочки должны были получать игровые нарративы из книжек, а не из телевизора), был куплен в 1998 году за 700 миллионов долларов фирмой Mattel, управляющей компанией Barbie.

Но, как показывают статьи из первой части нашего сборника («Воспитание прагматичного ребенка: детство, потребление и коммодификация»), маркетинговая формула компании Pleasant не была новинкой. Взаимосвязанная продажа книжек, игрушек и аксессуаров к ним началась еще в XVIII веке. К примеру, британский издатель Джон Ньюбери, который по праву считается отцом детской литературы, придумал следующий маркетинговый ход: к его книге «Милая маленькая книжечка»[60] (1744) обязательно прилагался шарик или подушечка для булавок[61]. В статье «Воспитание ребенка-потребителя: игра, игрушки и обучение покупкам в Великобритании XVIII века», с которой начинается наш сборник, Серена Дайер исследует пазлы, карточные игры, механические игрушки, кукольные театры и записные книжки, которые стремительно развивались благодаря идеям Локка и стараниям продавцов сделать из ребенка первоклассного потребителя: такой потребитель должен был разбираться в материалах и качестве товаров и вовлекаться в процесс покупки через игровые сценарии. Кроме того, статья Дайер призывает расширить временные рамки эпохи «ребенка-потребителя» до XVIII века (подразумевая под этим не только прямое обращение к ребенку, но и прививание ему будущих паттернов потребительского поведения). Ариана Феннето, автор одной из статей, посвященных куклам и кукольным домикам, исследует роль куклы в XVIII веке, рассматривая ее как переходный объект, соединяющий мир девочки и мир женщины. Предметом тщательного анализа становятся превращение куклы-манекена в объект исключительно для девочек и сопутствующие этому изменения в дизайне кукол. Дерево, из которого традиционно делали лица и тела кукол, заменили пластичным воском, что дало возможность расписывать кукольные лица более натуралистично, а новый вид «пупсов», который копировал черты лица и тела младенцев, был придуман, чтобы развивать в девочке материнские качества. Но вопреки ожиданиям фабрикантов, в течение всего XVIII века взрослые женщины продолжали играть с этими «переходными пандорами» и коллекционировать их. Сара Кёртис в статье «(Игровые) предметы детства: массовое потребление и его критика во времена Прекрасной эпохи во Франции» наряду со специализированными игрушечными магазинами и игрушечными отделами, которые стали обычной практикой в универмагах XIX века, исследует бум массового производства и технологических новинок в мире игрушек, свидетельствовавший о значимости научного прогресса и коммодификации общества. Но в то время как торговцы расхваливали свои новинки, упирая на то, что они готовят детей к взрослению в соответствии с их гендерной ролью, критики сокрушались об их качестве, эстетике и национальном происхождении. В то время во Франции многие осудили погоню за технологиями, заставившую позабыть французские стандарты красоты. В статье о датском конструкторе LEGO (название произошло от фразы «leg godt», что на датском языке означает «играй хорошо») Колин Фэннинг описывает, как изготовители игрушки превратили в товар самые, казалось бы, естественные явления: отношения между детьми, творчество и личное самовыражение. Классический набор LEGO был впервые представлен в 1949 году, затем в 1955 году появился «игровой набор LEGO», все кубики которого были взаимозаменяемы. Конструктор LEGO, соотносясь со старыми традициями строительных конструкторов, был в то же время основан на принципах, которые совпадали с философией модернизма: безграничная свобода игры, творческое воображение, отсутствие норм и инструкций. Однако уже начиная с тематического конструктора «Звезда смерти» (1999) серии LEGO Star Wars, после которого «тематический» тренд, впервые представленный еще в 1978-м, стал набирать обороты, компания перенаправила свою основную деятельность в сторону трансмедийной популярной культуры, LEGO стала активно сотрудничать с мультимедийными конгломератами, использовать персонажей и сюжеты популярных франшиз кино, телевидения и комиксов[62]. В результате дальнейшего корпоративного ребрендинга LEGO компания отошла от своих гендерно-нейтральных идеалов свободного творчества. Был обозначен основной покупатель конструктора LEGO — белый, привилегированный мужчина. Его образ воплотил в себе мальчик «Зак — Лего-маньяк», герой успешного рекламного ролика 1980-х годов, и именно ему и предназначались новые линейки конструкторов на военную и технологическую тематику, а для девочек продавались отдельные фантазийные конструкторы в пастельных тонах[63],[64]. Фэннинг исследует эффективность попыток LEGO превратить творчество (на постмодерной стадии его развития) в товар, лавируя между инструкцией и свободной игрой.

Фэннинг подробно пишет о новейших исследованиях, показывающтх, как игра и игрушки служили испытательным полигоном для инновационной архитектуры и дизайна. В течение XIX и ХХ веков полномасштабная архитектура находилась в динамическом отношении с игрушечными конструкторами, на которые в то время сильно влияли споры о стилях и архитектонике. Как утверждает историк архитектуры Тамар Зингер, «с помощью миниатюризации игра стала испытательным полигоном для дальнейших полномасштабных применений материалов»[65]. Самым известным игрушечным конструктором — до появления инженерного набора Meccano (1901) или металлического конструктора Erector Set (1911) — стал конструктор «Анкерные каменные кубики» (Anker-Steinbaukästen), придуманный в 1877 году немецким инженером и архитектором Густавом Лилиенталем. В этот набор входили спрессованные кубики из смеси кварца, мела и льняного семени красного, синего и бежевого цвета. Своим видом и текстурой они имитировали кирпич, черепицу и известняк. Этот строительный набор стал первым сборным конструктором и, несмотря на сложные правила, позволял сооружать больше разнообразных форм по сравнению с тем, что предлагали прежние строительные наборы[66]. В экспериментах с дизайном игрушек центральное место заняло стремление пробудить творческое чутье ребенка, подтолкнуть его не к копированию, а к созданию совершенно новых структур. В этом прослеживается ясная аналогия со строительной практикой модернизма, когда «архитекторы пытались вырвать архитектуру из оков истории». Более того, модернистские игрушки (как, например, конструктор из разноцветного стекла Dandanah Бруно Таута, созданный в 1919 году) были попыткой перенести в детскую комнату уменьшенные версии архитектурных новшеств того времени[67]. Супруги Рэй и Чарльз Имз, в послевоенной Америке получившие известность как дизайнеры детской мебели из формованной многослойной фанеры, в 1950 году придумали новый конструктор. Утверждалось, что он пробуждает творчество и воображение благодаря ничем не ограниченной игре без правил. (Хотя этот набор, как и более ранние подобные игрушки, на самом деле не обошелся без инструкции.) Конструктор состоял из треугольных и квадратных разноцветных лоскутов, натянутых на жесткие деревянные палочки (наподобие воздушного змея), и гибких креплений. «Игрушку» четы Имз можно было превратить в любую абстрактную плоскую или объемную форму, причем в любом месте в любое время. В «Игрушке», как и в других инновациях игрушечного дизайна, отразились «взрослые» эксперименты ее авторов: в частности, знаменитый дом Имзов Studio House (1945–1949) часто называют увеличенной копией игрушки — из-за того, что там использовались готовые материалы и плоские панели основных цветов, которые можно было переставлять по своему усмотрению[68].

Во второй части сборника «Детская забава? Авангард, реформизм и дизайн игрушки» авторы исследуют, как конструировалось детство, детское творчество и «детскость», которые в эту эпоху стали обозначать художественную новизну, и рассматривают художественные интервенции в дизайн игрушки. Андреа Корда анализирует детские книжки с картинками рубежа XIX–XX веков, проиллюстрированные художником-социалистом Уолтером Крейном. Под влиянием философии движения «Искусства и ремёсла» Крейн стремился с помощью своих книг привить детям эстетические принципы, чтобы они выросли критически настроенными по отношению к мейнстримной материальной и визуальной культуре. Корда по-новому рассматривает новаторскую идею Жаклин Роуз о «невозможности детской литературы» и мысль о том, что детские книги на самом деле пишутся взрослыми для взрослых: для этого она всматривается в роль собственных детей Крейна в создании и восприятии его книг[69]. Брайан Генэуэй занимается проблемой «гендерных» игрушек в эпоху правления императора Вильгельма II в Германской империи. Он рассказывает о роли женщин-художниц, таких как Кете Крузе и Марион Каулитц, в создании куклы нового типа — «харáктерной куклы», которая делалась вручную, была гендерно-нейтральной и в целом больше походила на ребенка с неповторимыми чертами лица, чем другие куклы массового производства. В духе постмодернистских исследований кукол Генэуэй выдвигает провокативное утверждение: культура потребления вовсе не обязательно насаждает ограничивающую социальную иерархию. В начале 1920-х годов в Германии художницы использовали «реформированных» кукол, чтобы формировать собственную среду на основе феминистских принципов. Мишель Миллар Фишер в статье «Работа становится игрой: дизайн игрушек, творческая игра и не-учеба в наследии Баухауса» исследует увлечение духовными, художественными, педагогическими и прочими совершенно взрослыми возможностями игры в первые годы существования Баухауса. Также она рассказывает о «не-учебе», концепции, на которую сильно повлияла теория раннего обучения и которая легла в основу знаменитого «Подготовительного курса» Иоганнеса Иттена (преподававшегося в качестве введения в модернистский дизайн). Игрушки, сделанные художниками Баухауса, например, Альмой Сидхофф-Бушер и Лайонелем Фейнингером, следовали сложной социально-духовной повестке; вкупе с игровыми дизайн-экспериментами Баухауса это свидетельствует о том, что после Первой мировой войны и во времена авангарда детство стало пространством и метафорой творчества.

По мнению Фишер, модернистский дизайн предметов для детей определялся поиском новых форм и стилей, которые, в отличие от типичных для XVIII и XIX веков миниатюрных моделей взрослой мебели, должны были выражать непосредственный опыт детства. В начале ХХ века художники занимались поисками «детской» визуальной эстетики, которая при этом основывалась бы на принципах модернистского дизайна: простота, геометрия, редукция формы. После того, как Венский сецессион открыл для себя детский наивный рисунок (зачастую любительское рисование смешивалось с «примитивными» артефактами туземных и народных культур), в искусстве на рубеже столетий возникло движение «Искусство для детей». Оно стремилось высвободить якобы присущую ребенку творческую энергию и потому заговорило на языке детского рисунка[70]. В послевоенной Америке модернистская идеология снова стала популярной благодаря прогрессивным обучающим игрушкам и прочим формам культуры дизайна. А поскольку в период холодной войны росла озабоченность социальным конформизмом и индивидуализмом, модернизм стал политически актуальным и продолжал влиять на современный детский дизайн, в центре которого теперь стоял ребенок[71]. На обложке нашей книги вы видите знаменитый высокий стульчик Tripp Trapp, формальным предшественником которого является стул Zig-Zag Геррита Ритвельда. Tripp Trapp был спроектирован Питером Опсвиком в 1972 году и до наших дней продолжает выпускаться фирмой Stokke. Этот стульчик своим примером демонстрирует, как культура дизайна одновременно отражает меняющееся представление о детях и детстве и формирует его. Имея четырнадцать положений регулировки сиденья, стул «растет» вместе с ребенком и позволяет ему полноценно участвовать во взрослой беседе за столом. Таким образом, Trip Trap стал воплощением все позволяющей демократической модели воспитания, в центре которой стоит ребенок. Эта модель воспитания ассоциируется с популярными рекомендациями по уходу за младенцем из книг Бенджамина Спока, Арнольда Гезелла и других представителей возрастной психологии[72].

В статье под названием «Просто детская забава? Игрушки, идеология и авангард в социалистической Чехословакии до 1968 года» Кэтлин Джустино обнаруживает, что увлеченность детским воображением была свойственна не только послевоенным западным демократическим странам. Автор исследует пересечение художественной повестки с повесткой политических реформ в социалистической Чехословакии и подчеркивает, что послабление культурной политики после смерти Сталина немного освободило дизайнеров игрушки от оков соцреализма. Линией преемственности двух чехословацких коммунистических авангардов, межвоенного и послевоенного, оказалось увлечение народной игрушкой центральноевропейского региона. Простые, абстрактные черты игрушки, казалось, воплощали индивидуальность и воображение — качества, которых, очевидно, так не хватало в то время. И наконец, в последней статье второй части книги Карен Сток и Кэтрин Уилер исследуют интервенции современных художников в дизайн кукольных домиков и поднимают вопрос о проявлениях гендерной и семейной политики в этих проектах. Речь идет о совместном проекте архитектора Питера Уилрайта и художницы Лори Симмонс, результатом которого стала работа Bozart Toys’ Kaleidoscope House (2001). Дом-Калейдоскоп, наполненный предметами современного искусства и дизайна, переворачивает традиционные представления о кукольных домиках, в том числе их гендерную специфику. А цветные раздвижные стены из плексигласа, на которые в общих чертах повлияла архитектура и игрушечный дизайн модернизма, подрывают представления о замкнутом внутреннем пространстве дома, которое обычно предполагается его формой.

Тексты, представленные в третьей части сборника («Игра, игрушки и культура дизайна как инструменты идеологического и политического внушения»), исследуют, как с помощью детских игрушек конструируется гендер, раса, класс и политические идеологии. Текст Джеймса Брайана, который озаглавлен «Материальная культура в миниатюре. Вдохновляющие игрушки — нюрнбергские кухни в эпоху „долгого“ XIX века», повествует о недостаточно изученной игрушке Puppenküche[73] (нюрнбергской кухне). Это отдельный подкласс кукольных домиков, состоящих только из одной кухни. Миниатюрная кухня была оснащена искусно сделанной миниатюрной кухонной утварью. Вслед за исследователями кукол, которые рассматривают свои объекты как изменчивые тексты со множеством значений, Брайан оспаривает общепринятый взгляд на кухни как на руководства, призванные непосредственно, на практике, научить девочек кулинарному искусству и ведению хозяйства. Он настаивает, что у нюрнбергских кухонь была иная, неочевидная цель: очаровать маленькую пользовательницу миниатюрой и вовлечь ее в игру. Статья Линетт Таунсенд «Бумажные модели в Новой Зеландии 1860-х годов. Исследование колониальной культуры на основе предметов, сделанных детьми» рассказывает об игрушке, сделанной детьми; она полагает, что материальная культура ребенка является уникальной возможностью соприкоснуться с ментальностью и непосредственным опытом детей новозеландских колонизаторов XIX века. В результате анализа бумажной модели деревни, сделанной детьми, Таунсенд обнаруживает идиллическую картину английской городской жизни, которая явно контрастировала с суровой колониальной реальностью. Это дает повод предположить, что дети колонистов были вовлечены в контексты разнообразных дискурсов: колониального, империалистического и технологического. О колониализме и империализме пишет и Джейкоб Золманн в статье «Игрушки для империи? Материальная культура детей Германии и германских колоний в Юго-Западной Африке в 1890–1918 годах», где ставит вопрос о том, можно ли говорить об отдельном, колониальном материальном мире детства, существовавшем для немецких детей в колониях и метрополии. На первых порах, после основания Германской Юго-Западной Африки (1884), различия между немецкими и местными африканскими детьми не были очень заметны. Ведь и те, и другие дети играли одинаковыми палками, мячами, луками и стрелами. Но уже с 1890-х годов колониальный контекст стал фоном для расового и классового конструирования общества; ему подчинялись и детские игры, и поведение. Все больше зажиточных чиновников требовали для своих детей фабричных игрушек из метрополии. Эти игрушки служили теперь маркером социального положения, отличавшим детей колонистов от детей африканцев и детей из бедных семей.

Работа Золманна о том, как империализм обсусловил стремление изготовителей игрушек угодить экзотическому колониальному вкусу, связана с обширной литературой о западных фабрикантах, наживавшихся на империалистическом дискурсе и официальном расизме. В США начала ХХ века механические игрушки и копилки[74] буквально вдохнули жизнь в пагубные расовые стереотипы. Копилки часто делались в виде фигурки бедного афроамериканца, занятого низкооплачиваемым ручным трудом, либо ленивого веселого музыканта с характерными для механической игрушки отрывистыми движениями. (Последний вариант копилки оказался на пике популярности как раз в то время, когда белые представители среднего класса чуть не лишились работы из-за притока иностранных мигрантов.)[75] И уже совсем недавно ученые, в том числе Энн Дюсиль, усомнились в мотивах мейнстримных производителей игрушек, которые запустили линейки «этнических» и «мультикультурных» кукол — как, например, выпущенная в 1990-х годах компанией Mattel линейка темнокожих Барби с реалистичными формами. Шани «и ее друзей»[76] рекламировали как кукол с «правдоподобными» чертами. У нее были широкие черные бедра и ягодицы, полные губы и более широкий нос. Кроме того, в самой упаковке и в одежде куклы (ткань с орнаментом из переплетенных линий) эксплуатировалась идея о ее гордом африканском происхождении. Интересно, что, по мнению антрополога Элизабет Чин, представления покупателей о расовых и физических отличиях Шани не связаны с параметрами самой куклы. Исходя из измерений автора, более широкие ягодицы Шани — не что иное, как иллюзия, неизбывный расовый предрассудок, который сами покупатели навязывают пластиковой игрушке[77]. Создание правдоподобной темнокожей куклы оказалось для фабрикантов нелегкой задачей — именно потому, что нужно было «представить культурные, расовые и фенотипические отличия и не впасть в упрощенческий стереотип, вроде полных губ и широких бедер», созданный научным расизмом XIX века[78]. В конечном счете все попытки придать Барби «туземный» вид с помощью краски или одежды и тем самым пойти навстречу мультикультурализму закончились для производителей игрушек созданием еще одной рекламы, едва ли способной к критике официального расизма (что ясно показывает нам текст Золманна).

Две последние статьи третьей части рассматривают игрушки как инструменты политической индоктринации при различных коммунистических режимах. Мари Гаспер-Халват анализирует искусствоведческие и этнографические исследования традиционной народной игрушки в раннесоветские годы и рассматривает ее в контексте инфантилизации русского крестьянства большевиками, которые представляли крестьян отсталыми детьми, нуждающимися в просвещении. Этим игрушкам, имевшим практическое применение, уделялось значительно больше внимания, чем другим, «высоким» художественным формам. Автор приходит к выводу, что увлечение простыми крестьянскими игрушками в первые годы существования Советского Союза связано с ностальгией по утопическому общинному прошлому и общим русским корням. Последний текст сборника, «„Правильная“ игрушка. Поиски новой китайской игрушки в 1910–1960-е годы» Валентины Боретти, дает представление о двух конкурирующих взглядах на дизайн и производство игрушек при республиканском и коммунистическом правлении в Китае. В каждом случае игрушки были призваны формировать «новых детей». В своем исследовании Боретти обнаруживает, что на протяжении всей истории каждой из двух национальных парадигм игрушечного дизайна почти невозможно уловить новизну и какую-либо собственно китайскую черту «правильных», по мнению каждой идеологии, игрушек. Исследовательница считает, что оба режима в основном упаковывали старые игрушки в новые обертки.

В общей сложности все статьи сборника стремятся создать поле для диалога различных научных дисциплин, занимающихся игрушками, и продемонстрировать, что теоретические интерпретации историков, искусствоведов, историков дизайна и исследователей детства могут пополниться внешними данными и методами из внешних источников, далеких от этих дисциплин. Будучи осязаемыми артефактами мимолетной, но культурно обусловленной жизненной фазы, игрушки выступают противоречивыми историческими документами. Все знают, что их трудно интерпретировать и связывать с реальным опытом и ментальным миром тех, кому они предназначались. И все же мы надеемся, что в дальнейшем междисциплинарные исследования продолжат изучение материальной культуры детей за пределами западного мира.

Часть 1

Воспитание прагматичного ребенка: детство, потребление и коммодификация

Серена Дайер

1. ВОСПИТАНИЕ РЕБЕНКА-ПОТРЕБИТЕЛЯ

ИГРА, ИГРУШКИ И ОБУЧЕНИЕ ПОКУПКАМ В ВЕЛИКОБРИТАНИИ XVIII ВЕКА

Успешная детская писательница Мария Эджуорт (1768–1849) и ее отец Ричард (1744–1817) в совместном трактате о воспитании, написанном в 1798 году, утверждали, что «ложные ассоциации, рано повлиявшие на воображение… ведут к неистовым страстям и порокам»[79]. Эджуорты полагали: чтобы сознание ребенка не подверглось деструктивным страстям, его нужно заботливо формировать и направлять. При этом под детскими «страстями» подразумевались не просто эмоции. Речь шла о психосоматических переживаниях, которые разум способен преодолеть[80]. Общество XVIII века почувствовало, что его сразила новая страсть: мир новых товаров, который завлекал и заманивал покупателей среднего класса, особенно женщин[81]. Женщины, наравне с детьми, считались экономически неграмотными, способными забыть о рациональном потреблении и прельститься миром чувственных материальных наслаждений. Именно поэтому педагогические тексты и дидактические методики сосредоточились на том, чтобы направить и научить детей сопротивляться тяге к покупкам. Главными качествами, необходимыми ребенку, который должен сам регулировать свое потребление, были названы финансовая грамотность и умение разбираться в мире вещей. Именно эти качества прививались детям через отношение к игрушкам и играм.

Центральное место в воспитании ребенка-потребителя заняла игра. Именно внимание к игре в дидактической теории и практике XVIII века отличает педагогов этой эпохи от их предшественников, писавших в начале эпохи Нового времени[82]. В основе новаторской педагогической мысли лежала концепция детства, предложенная Джоном Локком (1632–1704): представление о душе ребенка как о чистом листе, tabula rasa. Ученый впервые сформулировал эту идею в своем трактате «Мысли о воспитании» 1693 года. Локк утверждал: чтобы ребенок стал разумной взрослой личностью, очень важно воспитывать его с детства, когда ум его еще чист и легко подвержен влияниям[83]. А для воспитания социально и экономически успешных и разумных покупателей академическое и религиозное образование ребенка должно было, по мнению Локка, дополняться тренировкой хозяйственных и практических навыков. Пожалуй, центральное место в теории философа занимает игра — главная методика педагогического арсенала. В то время, когда работал Локк, игру считали греховным и легкомысленным развлечением, чем-то вроде распущенности, порока[84]. Но его трактат, распространяемый писателями XVIII века, в том числе Эджуортами, переопределил понятие игры и игровых предметов, сделав их главными инструментами обучения детей (особенно в том, что касается умения сдерживать тягу к вещам).

Ученые давно признали в ребенке потребителя[85]. В своем передовом исследовании о «новом мире детей» Джон Пламб отдает должное важной роли детей среднего класса в появлении потребительского общества в XVIII веке. Британский историк подготавливает почву для дискуссии о досуге, образовании и общественном положении детей, которая возникла в последние десятилетия в связи с появлением потребительского общества[86]. И все же только в послевоенный период XX века ребенок стал считаться автономным, сформированным рекламой игрушек и одежды потребителем[87]. В этой главе я хотела бы разделить рекламу, которую создавали для ребенка-потребителя продавцы, и воспитание идеального ребенка-потребителя, которым занимались педагоги (учителя, родители и писатели). Эти последние тоже использовали игрушки, но в качестве дидактических материалов. Вовлечение вышколенного ребенка среднего класса в процесс покупок было своего рода упражнением, игрой для выработки паттернов потребительского поведения. Доводы, которые я привожу в настоящем тексте, не претендуют на полный пересмотр датировки появления ребенка-потребителя, то есть ребенка, к которому уже напрямую стали обращаться продавцы и реклама. Я буду говорить лишь об осознании обществом необходимости сдержанного потребления (в связи с тем, что материальные соблазны представляют угрозу добродетели и кошельку) и об осознании того, что основы такого потребления закладываются в детстве. Это, в свою очередь, подготовило почву для коммерциализации ребенка-потребителя в XIX и XX веке.

По сути, дидактические материалы и игрушки стали выпускать с середины XVIII века. Они создавались специально для развития потребительских навыков ребенка, точнее говоря, для его финансовой грамотности и умения разбираться в вещах. Родители и педагоги XVIII века стремились защитить своих подопечных, особенно девочек, от чрезмерного воздействия рынка, но при этом не ограждая их от искушений. Наоборот, педагоги решили вооружить будущих потребительниц, снабдить их арсеналом навыков обращения с вещами и деньгами. Это позволило бы детям противостоять взрослому миру коммерции и хорошо ориентироваться в том, с чем вскоре придется столкнуться.

Финансовая грамотность и записная книжка

О финансовой грамотности юных потребителей и об обучении детей арифметике и счетоводству ясно свидетельствуют записные книжки тех времен. Ими, как и предполагалось, пользовались и дети, и взрослые[88]. В записной книжке хранилась бесценная информация, помогавшая ее хозяину нести ответственность за свои расходы. Так, записная книжка была помощником не только в мире финансов, но и в мире человеческих добродетелей[89]. Некоторые записные книжки (как, например, «Важная записная книжка» 1760-х годов) были специально сделаны для детей, чтобы те следили за своими расходами. Эти маленькие книжечки, размером 13 × 8 см, были популярны с середины XVIII века и продавались под разнообразными обложками: для дам, для джентльменов и для детей. Помимо различных практических сведений в них содержались нравоучительные очерки и истории. Ни одна записная книжка не обходилась без страниц дневника, на которых почти всегда имелись колонки для ведения учета. Каждая колонка — «подсчет наличных», «получено», «потрачено» — делилась на ежедневные секции, которые к тому же были еще и услужливо разбиты на фунты, шиллинги и пенсы. Эти книжечки задавали порядок организации финансов, так что и дети, и взрослые могли распоряжаться своими временем и деньгами. Сегодня же они являются уникальным источником информации о практиках детского потребления для историков.

Джон Ньюбери (1713–1767) — плодовитый писатель и культовая фигура в истории детской литературы. Его превозносят как отца детской литературы, и именно ему приписывают основание этого жанра в Лондоне в 1740-х годах[90]. Первым изданием Ньюбери для детей стала книжка «Милая маленькая книжечка», которая вышла в 1744 году. Вместе с экземпляром книжки покупатели получали либо мяч (мальчики), либо подушечку для булавок (девочки)[91]. Оригинальная реклама, придуманная Ньюбери, и подарки покупателям — все это показывало, как важно привлечь ребенка наглядной и осязаемой вещью (один из первых таких примеров). Мячик и подушечка для булавок использовались в воспитательных целях. Оба предмета были наполовину черные, наполовину красные. Хорошие поступки ребенка отмечались на красной стороне, а плохие на черной — все для того, чтобы «Томми уж точно стал хорошим мальчиком, а Полли — хорошей девочкой»[92]. Реклама была обращена к взрослым, которые прониклись популярными идеями Локка о воспитании путем развлечения. Игра и игрушки здесь выступали вспомогательным средством для наставления ребенка на путь добродетели.

В уроках Ньюбери добро часто связывалась с финансовой ответственностью. К примеру, в «Важной записной книжке», которая вышла в 1760-е годы и предназначалась как мальчикам, так и девочкам, Ньюбери особенно подчеркивал, что ведение счетов очень важно для финансовой устойчивости семейного союза и его положения в обществе: «[тот], кто ведет счета — ведет свою семью, но кто не ведет счета — ведет свою семью на паперть»[93]. Другими словами, ведение счетов являлось средством контроля за своей нравственной и финансовой репутацией[94]. Эта мысль постоянно повторяется в книжке, а колонки календарной части поделены на «Подсчет денег» и «Подсчет добродетелей». В первой следовало записывать потраченные и полученные деньги, а во второй — хорошие и плохие поступки, часто имеющие отношение к деньгам. Все это походило на воспитательную схему мячика и подушечки для булавок, которые прилагались к «Милой маленькой книжечке». Скажем, в «Важной записной книжке» на страницах-образцах в качестве примера приводились траты на милостыню бедным женщинам и детям. В «Записной книжке для маленьких», которая была в ходу с 1790-х по 1840-е годы и тоже предназначалась именно детям, были такие же страницы счетов[95]. Для самостоятельного контроля за деньгами в книжке имелись справочные материалы с таблицей цен за проезд и, что гораздо важнее, с таблицей, обучающей юного читателя счету, в которой имелась справка о том, сколько в фунте шиллингов и пенсов. По задумке, ведение учетных записей было своего рода тренировкой арифметики и подталкивало детей начать самостоятельно распоряжаться небольшими суммами своих карманных денег, следить за тратами и развивать свою собственную финансовую грамотность.

То, что в записных книжках поощрялось обучение детей ведению счетов, было отражением педагогических теорий того времени. Еще в 1690-х годах Локк поддерживал идею обучения детей счетоводству. Он доказывал, что нужно поощрять детей «в совершенстве знать счета купцов и не думать, что это их не касается, только потому, что умение это пришло к нам от торговцев»[96]. Локк советовал учиться сдержанности путем ведения счетов: анализируя свои траты, человек поймет больше, чем если совсем не будет делать покупок.

Мария Эджуорт тоже была поборницей обучения детей счетоводству для усмирения и направления детских представлений о мире вещей. Свои взгляды она высказала в значимой работе «Практическое образование», изданной в 1798 году и написанной Эджуорт совместно с отцом. До этого, в 1796 году, она опубликовала «Помощь родителю», которая была раскритикована современниками и историками за то, что игрушка в ней трактовалась как часть процесса обучения, а не веселых забав[97]. Для Эджуорт игрушки были неразрывно связаны с хозяйством и миром вещей. Она доказывала, что «нельзя вести хозяйство без того, чтобы дети распоряжались деньгами», а именно своими карманными деньгами. Особенно она советовала именно девочкам иметь записные книжки и записывать туда все свои траты[98]. Рациональное использование денег виделось Эджуорт ключевым в процессе осознания ребенком материального мира, особенно в том, что касалось отличия новых вещей (имелись в виду милые, модные безделушки) от старых (имелись в виду долговечные, чиненые изделия, которые заботливо хранились в доме). Карманные деньги, которые Эджуорт советовала давать детям, должны были не служить покупке новых вещей, а тренировать практическое умение распоряжаться финансами.

Учение о практической тренировке покупателя дополняют идеи Анны Летиции Барбо (1743–1825) о том, что детство — это движение от ограниченности к свободе[99]. Барбо была знаменитой поэтессой и эссеисткой, а также ее перу принадлежит несколько детских книжек, в том числе «Уроки для детей» (1778–1779), серия из четырех последовательных учебников для детей от двух до четырех лет. По мнению Мэри Джексон, работа Барбо усилила эмоциональную и материальную зависимость детей раннего возраста от их родителей[100]. Однако с каждым годом своей жизни ребенок все больше освобождался и постепенно получал потребительскую свободу, а записная книжка и родительский авторитет оказывали ему необходимую поддержку. Сочетание записной книжки и карманных денег давало детям возможность попрактиковаться в умении делать покупки[101].

Записные книжки, которыми пользовались дети в конце XVIII века, демонстрируют практическое применение методов, предложенных Эджуорт. Отличным примером подобного использования служат записные книжки Фанни Нэтчбулл (урожденной Остин Найт), племянницы Джейн Остин. Начиная с десятилетнего возраста (1804 год) Фанни постоянно вела учет своим тратам. Эта привычка сохранилась у нее и во взрослой жизни (вот пример успешного применения ранних навыков финансовой грамотности!). Записи в ее первых дневниках в основном фиксируют траты на ленты и конфеты: маленькие «тренировочные» покупки, сделанные, вероятно, на небольшие карманные деньги под присмотром взрослых[102]. Эти расходы карманных денег выполняли функцию обучения и позволяли детям поупражняться в покупках и управлении своим маленьким бюджетом, но все еще под заботливым руководством взрослых.

Харриет Юэлл, дочь Уильяма Юэлла, торговца зерном из Грейт-Ярмута, называвшего себя джентльменом, тоже вела записные книжки начиная примерно с десятилетнего возраста. Из всех ее записных книжек сохранились только две, датированные началом 1790-х годов. В отличие от Фанни, Харриет вела записи своих трат не очень тщательно, лишь иногда отмечая отдельные цифры. Зато ее записная книжка поражает обилием рисунков и почеркушек, которые демонстрируют чувство собственности по отношению к записной книжке и пылкое юношеское воображение — а вовсе не серьезную практику обращения с деньгами. Харриет не ведет учет финансам. То, как она использует записную книжку, противоречит ожиданиям взрослых: ведь, по идее, этот предмет должен был сдерживать и контролировать мысли и действия девочки. Особо стоит отметить, как Хэрриет использовала отдельные части книжки — памятку и страницы дневника. Там она делала записи о происходивших иногда в ее жизни встречах и событиях[103]. Иными словами, когда ей было удобно, она не чувствовала ни скованности, ни принуждения и спокойно следовала назначению книжечки, созданной для воспитания ее финансовой грамотности. Здесь важно, что педагогический дискурс и издательская риторика не всегда совпадали с непосредственным воплощением этих идей. Возможно, этим и объясняется противоречие между тем, за что ратовали Локк, Эджуорт, Руссо и прочие авторы, писавшие о педагогике, и коммерциализацией, подмеченной Пламбом[104]. На деле воспитательные практики, на которых настаивали педагоги, были реакцией на засилье на рынке игрушек и новых товаров для детей. Кроме того, они не всегда достигали своей цели.

Игрушки, материалы и вещи

В книге «Практическое образование» Эджуорт отмечала, что растущая популярность игрушек (которую позже отметил Пламб) вызывает тревогу и что игрушку стоит использовать для поощрения «естественной бодрости и находчивости», а не просто для развлечения.[105] Детей нужно учить не собирать и хранить игрушки, доказывала она, а ломать их, чтоб узнать, из чего они сделаны, «исследовать строение игрушек»[106]. Далее Эджуорт определила два полезных типа существовавших в тот момент игрушек для детей: фабричные игрушки (например, куклы) и самодельные (глина или воск для моделирования). По задумке Эджуорт (а равно и по задумке Локка), увлечение игрушками должно было научить ребенка разбираться в мире вещей. Эта педагогическая идея отразилась и в детской литературе, и в непосредственных играх детей, особенно играх с куклами.

В работе «Благоразумные забавы в диалогах между детьми в семье» (1783) Элеанор Фенн (1743–1813) ясно указала, какие сведения необходимо было узнать детям для ориентации в мире вещей и в мире торговли[107]. Фенн, более известная под псевдонимами Миссис Лавчайлд и Миссис Тичвел[108], вдохновилась идеями Барбо и с 1780 по 1810 годы написала серию детских книжек для девочек и юных женщин. Кроме того, Фенн придумала специальные игры и игрушки в помощь матерям, обучающим детей дома. После 1795 года ее произведения издал Ньюбери. Книги представляли собой серию диалогов, которые якобы происходят между детьми. Первая книжка называлась «Ремесла»: в ней дети в диалогах разыгрывали несколько профессий, в первую очередь связанных с торговлей. Как и в случае с записными книжками, разыгрывая диалог, ребенок примерял на себя роль покупателя и практиковался в будущих покупках. Диалоги начинались с того, что каждый ребенок выбирал себе роль одного из типичных продавцов и описывал себя:

Джейн: Я буду модисткой и стану продавать тысячу разных вещей. Джек говорит, что так это называется. Я буду делать шляпки и манжеты и все такое прочее.

Джордж: А я буду галантерейщиком, я тоже буду продавать множество разных вещей, как и ты: булавки, тесьму, спицы, нитки. У меня будет большой магазин.

Уильям: А я буду коробейником. Я буду покупать товары у Джорджа и разносить их повсюду и заходить во все дома. А на ярмарке у меня будет свой лоток, и там я буду продавать свои товары.

<…>

Джейн: Пускай Сьюзен будет драпировщицей. Что она будет продавать?

Джордж: Разумеется, ткани. Знаешь, одни драпировщики продают полотно, другие — шерсть[109].

Хотя нет никаких доказательств, что дети и родители в процессе чтения разыгрывали подобные сценки, очевидно, что замысел книжки был именно в этом. Желание Фенн помочь матерям стать хорошими учительницами прослеживается во всех ее работах[110]. Вовлекшись в игру, дети могли с легкостью выучить, какие бывают продавцы, что они продают и как ведут торговлю. В воображаемом диалоге не просто перечисляется, какие товары продает каждый торговец (например, галантерейщик — тесьму, булавки, спицы и нитки), там описывается, где коробейник эти товары приобретает, и указывается расположение всех лавочек: от ярмарочного лотка до уличного магазина. В книге упоминались и другие профессии: бондарь, аптекарь, книготорговец и кондитер; это говорит о том, что считалось важным иметь широкое представление о рынке. Диалог отыгрывался в серии вопросов, и если игрок не знал ответа, то выбывал из игры. Дальше обсуждались свойства материалов, из которых сделаны товары каждого продавца:

Джордж: Драпировщица! Если тебя спросят, из чего сделано полотно, говори — конопля или лен. И то и другое — растения. А знаешь, из чего сделана шерстяная ткань?[111]

Аналогичным образом нужно было определить кожу, масло, шоколад, кошениль и скипидар. Все это перекликалось с идеей Эджуорт о том, что дети должны понимать, из чего сделаны вещи. В подзаголовке книги сказано, что диалоги «написаны, чтобы подсказать матерям, как донести до ума маленького человека сведения о предметах, которые его окружают»[112]. Во всей этой назидательной литературе, описывающей материальный мир в коммерческом контексте, ясно прослеживается важность осязаемых предметов в воспитании идеального покупателя. Как и в случае с идеями Эджуорт, игра в покупателя, придуманная Фенн, была инструментом воспитания, а самое важное, что должен был вынести из этих упражнений будущий покупатель, — умение разбираться в мире вещей.

Кроме того, в ходу была литература, способствовавшая развитию этих знаний на визуальном уровне, — новаторский гибрид «книга-игрушка»[113]. Около 1810–1816 годов лондонские издатели С. и Дж. Фаллеры выпустили серию из десяти детских книжек, к которым прилагались бумажные куклы. Эти книги были дорогими и стоили пять шиллингов, но все же за первые два года существования серии несколько раз переиздавались. Это были нравоучительные истории о мальчике или девочке: их представляла бумажная кукла с набором костюмов, каждый из которых соответствовал одной из глав книги. Например, в «Истории маленькой Фанни» одноименная героиня убегает из дома, и у нее крадут одежду. Прежде чем вернуться к своей маме, ей придется пройти весь путь по общественной лестнице[114].

По сути, «Маленькая Фанни» — это нравоучительная повесть, похожая на знаменитый рассказ Эджуорт «Пурпурный графин», напечатанный в 1796 году в сборнике «Помощник родителю». Героиня Эджуорт — маленькая девочка, которой нужно купить туфли, но она не может устоять при виде прекрасного пурпурного графина. Ее мать, поддавшись на уговоры, скрепя сердце позволяет ей купить пурпурный графин вместо туфель. При ближайшем рассмотрении графин оказывается пурпурным просто потому, что туда налита темная жидкость. А поскольку у девочки нет туфель, отец отказывается взять ее на прогулку в свет. Обе истории предостерегают от нравственной и материальной безответственности, но «Маленькая Фанни» кроме этого дает еще и наглядное представление истории. В формате, выбранном для «Маленькой Фанни», выразилось понимание важности игры для закрепления поучительных уроков о материальном мире и потреблении.

Ил. 1.1. «История маленькой Фанни», 1810

В «Истории маленькой Фанни» полезные знания обнаруживаются и применяются в ходе игры. К тексту прилагалось семь вырезанных из бумаги фигурок, одна переставляемая голова и четыре шляпы (ил. 1.1). Задачей ребенка-читателя было по мере чтения одевать Фанни в наряды, соответствующие ее текущему общественному положению. Для каждой главы требовался новый наряд, и каждой главе предшествовало описание того, во что должна теперь быть одета бумажная кукла. Первый наряд Фанни — это изысканное белое муслиновое платье с панталонами и шелковый розовый пояс. Именно так обычно выглядели маленькие девочки из богатых семей. В руках Фанни держит куклу (тут вспоминается и подражательная функция куклы, и в целом обучение посредством игры в куклы)[115]. Но, как ни парадоксально, хотя бумажная кукла и играет в книжке главную роль, автор высмеивает любовь девочки к куклам. Эджуорт тоже связывала игру в куклы с «первыми признаками любви к моде и нарядам»[116]. Далее по сюжету тщеславие и праздность приводят Фанни к потере куклы, а также и общественного положения. Возвратившись, Фанни снова надевает красивое платье, но теперь вместо куклы в руках у нее — книга.

Сложное и порой противоречивое отношение к куклам у авторов педагогических текстов того времени дает нам полезный контекст для понимания того, что девочки делали с куклами и как они с ними играли. С одной стороны, по утверждению Эджуорт, кукла считалась пустой забавой, ведущей к ветрености и праздности. Но другие мыслители, например Руссо, отдавали должное кукле как главному инструменту знакомства девочки с миром вещей и с практиками общественной жизни женщины[117]. Так или иначе, оба автора сходились на том, что кукла «прививает девочке склонность к опрятности в одежде и желание делать вещи своими руками, не прибегая к услугам мастериц»[118]. Пошив кукольных нарядов, которые были миниатюрной версией одежды взрослых, выполнял ту же функцию, что и ученические работы мальчиков-подмастерьев, обучавшихся мебельному ремеслу. Но кроме того, кукольные наряды вырабатывали у девочек представление о мире вещей и способность к самостоятельной покупке красивого платья. Исследование кукольной одежды, предпринятое Музеем Лондона, показало, что самодельные кукольные наряды XIX века, как правило, сделаны достаточно небрежно, тогда как кукольные наряды XVIII века идентичны полноразмерной одежде того времени.

По образцу кукольного платья 1805 года из коллекции Музея Лондона можно судить о высоком уровне мастерства создателей миниатюрной одежды[119]. Согласно сохранившейся истории происхождения этого платья, оно было сделано ученицей Лондонской школы для обедневшего дворянства, оставшейся в школе на летних каникулах. Это платье — миниатюрная (около 33 сантиметров в длину) копия платья «а-ля фартук», которое было в ходу в то время. Платье сшито из белого хлопка, с крупным клеточным плетением, превышающим масштаб платья, а лиф обшит белым льном. Внимательно присмотревшись к этому сделанному вручную предмету одежды, мы обнаруживаем, что юная ученица очень хорошо разбиралась в материалах и достигла высокого уровня мастерства. Кружевные вставки на передней части лифа вшиты идеально, их концы уходят в аккуратно подвернутый край, при этом их линия совпадает с линией клеточного плетения самой ткани. Понимание ткани и техники разрезания заметно и в том, как сделаны рукава: они отрезаны по косой, что позволяет ткани тянуться. Спинка изделия демонстрирует особый навык отстрочки задних боковых швов, в которых боковина спинки аккуратно наслоена на спинку и зафиксирована обратным стежком. Ткань для платья использовалась очень экономно, подкладка передней части лифа была сделана из простого, более дешевого полотна.

Обучение швейному делу в XVIII веке стало точкой слияния педагогического дискурса с непосредственным опытом юных мастериц, научившихся разбираться в мире вещей. Девочек начинали учить азам шитья с пяти лет, поощряя ручной труд с раннего возраста[120]. Архивные источники подтверждают, что малышки сами участвовали в создании миниатюрных нарядов для своих кукол и становились потребительницами сделанных, а не только купленных вещей. Уже в 1770 году дочь глостерширского джентльмена Энн Хикс одевала свою куклу в богатое парчовое платье[121]. То же самое подтверждается и источниками XIX века. Мисс Бетси Натт в письме к своей подруге Матильде Босуорт, дочери деревенского викария, пишет, что занималась своей куклой и сделала ей «такое милое платьице и юбочку»[122]. Точно так же в 1830 году семилетняя Каролина Пеннант, родственница натуралиста Томаса Пеннанта, писала своей бабушке, что была рада «сделать своей кукле первый носовой платочек»[123].

В иных примерах дошедших до нас кукольных платьев мы видим ошибки в крое. Это может служить доказательством того, что пошив кукольной одежды служил обучением портняжному мастерству и развивал умение разбираться в мире вещей на практике. Для примера возьмем шелковую кукольную мантилью, также из коллекции Музея Лондона, в целом сделанную на довольно высоком уровне[124]. Почти все детали изделия выкроены в технике, которую применяют для полноразмерной одежды. Правый рукав выкроен правильно, по косой, с тем чтобы он облегал предплечье и создавал объем на плече. Однако левый рукав выкроен под неправильным углом: не то чтобы ровно, но и не по косой, как нужно было бы для создания симметричного эффекта. Возможно, наряд просто кроился из очень небольшого куска ткани. Однако на кукле этот огрех должен был быть заметен. Ведь даже на просто хранящейся в музее мантилье видно, что ткань легла неправильно. Маловероятно, чтобы платье с таким явным дефектом было куплено: скорее всего, его сделали дома. Такое совмещение покупки фабричных кукол с обучением шитью одежды снимает противоречие в отношении Эджуорт к игрушкам и куклам. С одной стороны, покупная кукла способствовала интересу к новым и модным товарам. С другой, забота о кукле и пошив новой одежды требовали практических умений, ребенок все больше постигал материальный мир и получал представление о ценности предметов вне зависимости от их стоимости.

Среди самодельных игрушек, сдерживавших потребительство и воспитывавших умение разбираться в материальном мире, были не только кукольные наряды. Дети делали своих собственных бумажных кукол и собственные книги-игрушки с поучительными рассказами, наподобие популярных изданий С. и Дж. Фаллеров. В 1832 году Энн Сандерс Уилсон смастерила для героини своего сочинения шестнадцать разных костюмов. Они были нарисованы акварелью и вырезаны из картона. В ее «Истории мисс Уайлдфайр» рассказывалось о помешанной на моде девочке, которая впадает в нищету после смерти своего отца[125]. Она вынуждена зарабатывать на жизнь кружевницей, но спасается браком и квакерством. «История мисс Уайлдфайр» поразительно похожа на изданную для продажи книгу Фаллеров «Историю маленькой Фанни». Это подражание неопровержимо свидетельствует, что подобные поучительные истории оказывали влияние на читателей. Однако эта история и шедшие к ней в комплекте куклы никогда не были детскими игрушками. В посвящении Уилсон написано, что это подарок ее сестре Мэри, которой на то время был двадцать один год. Куклы артикулировали уже полученные знания и делались с полным пониманием хорошо знакомого литературного жанра. По сути, они были продолжением классического и домашнего образования юных леди и доказательством влияния книжек Фаллеров.

Заключение

Непосредственное вовлечение в финансовые подсчеты и знакомство с миром вещей стали главным дидактическим инструментом для воспитания ребенка-потребителя в XVIII веке. Соблазнительный мир товаров, который в ту эпоху расширялся со всевозрастающей скоростью, нес в себе угрозу морального разложения, падения качества и финансового краха. Для авторов-педагогов, вроде Локка и Эджуорт, было крайне важно вооружить детей против очарования торгового мира. А издатели книг, Ньюбери и Фаллеры, получали коммерческую выгоду от продажи подобных книг. Различные пособия по воспитанию у детей финансовой грамотности и рационального потребления не всегда были одинаково успешны в применении. И все же педагогическая литература, как и практика пошива кукольной одежды, в первую очередь объясняла детям, из чего и как сделаны вещи. Это целенаправленное развитие знаний ребенка о вещах и товарах путем их создания и разрушения должно было воспитать сдержанность в покупках и понимание ценности вещей.

Ариана Феннето

2. ПЕРЕХОДНЫЕ ПАНДОРЫ

КУКЛЫ И «ДОЛГИЙ» XVIII ВЕК

В XVIII веке на свет появилась особая материальная культура, предназначенная для детей: одежда, игрушки и литература[126]. В зарождающейся материальной культуре детства отдельное место занимали куклы. Но несмотря на то, что куклы продавались как детский товар, взрослые все равно использовали их в различных внеигровых контекстах[127]. Особенно это касается кукол-манекенов, также называемых пандорами[128], которых предприниматели и торговцы (обоих полов) использовали для рекламы. Кроме того, совершенно взрослая женщина могла иметь большой, искусно сделанный кукольный домик, который на деле был шкафом-кабинетом[129]. И наоборот, детские игрушки часто играли образовательную роль. Куклы не стали исключением: их тоже приобщили к обучению девочек необходимым для женщины правилам и манерам.

Историки культуры, как правило, видят в куклах и кукольных домиках средства дисциплины. Кукла и кукольный домик трактуются как инструменты укрепления патриархальной структуры общества, которая предписывала женщинам заниматься домом и сводила круг женских занятий к материнству, украшениям и одежде[130]. В рамках этого нарратива куклы выступают педагогическими или даже дисциплинарными инструментами, предписывающими девочкам нормы женственности. Хотя из различных источников XVIII века нам известно о важной роли кукол в подготовке к взрослению, стоит помнить, что девочки обладали свободой действия и не всегда покорялись воспитательному рвению педагогов, моралистов и изготовителей кукол. Стоит отказаться от упрощенческого взгляда на кукол как на орудие консервативной идеологии, помогающее поддерживать порядок и дисциплину, и рассмотреть их как «спорные артефакты», точки противостояний взрослых производителей и юных потребительниц. Неважно, какую педагогическую нагрузку несла на себе кукла: девочки всегда могли воспротивиться предписаниям взрослых и по-своему определить ее значение в игре[131].

Теория игры возникла в начале 1950-х годов и развивалась под влиянием разнообразных дисциплин: детской психологии, антропологии и социологии. Йохан Хёйзинга, Роже Кайуа и Дональд Винникотт предложили различные теоретические подходы к размышлению об игре, трактуя ее как «свободную деятельность» (в отличие от рутинных дел) или как подражание, а также исследуя игру через понятие переходного объекта — когда игрушка заменяет ребенку отсутствующую маму и таким образом приносит успокоение вместе с некоторой самостоятельностью[132]. Но историки игр и кукол редко используют эти концепции в своих исследованиях.

В этой статье я намереваюсь пересмотреть роль куклы (важной составляющей материальной культуры, которая долгое время не представляла академического интереса) в контексте английской культуры XVIII века. В своем исследовании я анализирую артефакты, литературные источники и архивные материалы, опираясь на критические понятия теоретиков игры. Кайуа, отсылая к концепции Хёйзинги, определяет игру как свободную, непродуктивную, не заинтересованную в результате деятельность, которая осуществляется в отдельном пространстве, подчиняется правилам и связана с переживанием иной реальности[133]. Этот аналитический инструментарий в применении к английским куклам XVIII века позволяет увидеть, что, несмотря на возложенную на куклу миссию установления порядка (ludus), она всегда открывала возможность для хаоса (paideia). Хотя моя статья по большей части основывается на британских источниках, я также привлекаю материалы из истории других стран Европы, в частности Германии и Нидерландов (где, как считается, началось производство кукол). Таким образом, британский контекст будет представлен как частный случай общеевропейского явления[134]. Несмотря на все попытки заставить кукол служить педагогическим целям — и в Великобритании, и в других странах, — девочки в своей игре присваивали их, противостоя намерениям взрослых. В ходе исследования будет показано, что промежуточное положение куклы (ее спорное место между детьми и взрослыми, на полпути от полезного действия к непродуктивной игре, и в то же время ее задача воспитать из девочки достойную женщину) превратило ее в «переходный объект», который вместо того, чтобы дисциплинировать девочек, наделял их силой. В каком-то смысле эта статья продолжает сложившуюся исследовательскую традицию рассматривать материальную культуру как возможный инструмент женской эмансипации, а не подчинения. Хотя причастность женщин XVIII века к материальной культуре (от платьев до вышивания и украшения дома) и можно считать свидетельством подчинения патриархальному порядку и гендерному распределению сфер деятельности, все же феминистское прочтение материальной культуры пересмотрело эту поверхностную интерпретацию и попыталось вернуть женщинам агентность[135]. Таким образом, в непредсказуемой, ничем не ограниченной игре кукла часто становилась субверсивным инструментом, который наделял свою владелицу способностью к свободному действию и помогал стать независимой личностью.

Промежуточный объект

Как показано в эпохальной статье британского историка Джона Пламба, XVIII век совпал с появлением особой материальной культуры, созданной для детей[136]. В этот период вместе с «открытием» детства как особого возраста, которому потребны особая забота, специальные приспособления и материальная культура, появляется детские одежда, игрушки и книги[137]. Одежда для ребенка раньше представляла собой миниатюрные копии взрослых нарядов, но теперь стала приспосабливаться к тогдашним представлениям о детских потребностях. Тем временем зарождавшееся в Великобритании потребительское общество быстро ухватилось за важность игры для ребенка, открывшую возможность новой торговой ниши. В той же Великобритании резко возросло количество так называемых игрушечников (toy-men) — продавцов игрушек, основных поставщиков этих товаров на рынок[138]. И хотя нельзя отрицать товаризацию детства в XVIII веке, все же понятие «игрушки» не всегда имело четкое определение, поскольку игрушки нередко были связаны со взрослыми, а не с детьми[139]. Как говорилось в «Описании всех профессий» 1747 года, продавцы игрушек — это «торговцы или распространители игрушек… не только тех, что развлекают детей, коих множество, … но и огромного разнообразия диковинок [sic]»[140]. Так, игрушечники продавали, к примеру, настольные игры (триктрак, шахматы) и прочие нужные вещи вроде ножей, бритв или нюхательного табака, и все это в придачу ко «всем видам игрушек для детей», как часто значилось на их торговых карточках[141]. Это говорит о том, что слово «игрушка» само по себе не ассоциировалось с детством[142].

В этой зарождавшейся потребительской культуре куклы занимали довольно неопределенное место. В перечнях продавцов игрушек они часто значились так: «Голые и наряженные складные, восковые и обычные младенцы [babies]», «Прекрасные младенцы и домики для младенцев, полностью обставленные мебелью» или же «восковые и голые младенцы»[143]. У этих кукол («младенцев») было деревянное тело, а голова и конечности — из крашеного дерева, кожи или набивной ткани (у более дорогих моделей — из воска). Коленные и бедренные суставы кукол сгибались благодаря шарнирам. Кукла могла быть голой или одетой. Несмотря на название «младенцы», куклы XVIII века редко делались в виде младенцев и малышей. Чаще всего у них были взрослые черты лица. И все же в некоторых случаях кукольное платье указывало на то, что перед нами именно ребенок. Например, у некоторых кукол были платья с завязками на спине, оснащенные сзади помочами, то есть ремнем, как у малышей, которые только учатся ходить. Значит, такая кукла изображала малыша или чуть подросшего ребенка[144]. Сохранилась одна редкая кукла начала XVIII века в длинном открытом одеянии, в которое наряжали именно младенцев. Но в обоих случаях внешний вид кукол — форма тела и лица — соответствовал чертам взрослой женщины. Куклы-взрослые в лучшем случае могли отличаться большим размером. Тела всех этих «младенцев» были одинаковыми, без стремления к анатомической точности: голый «каркас», на который прикалывалось платье. Именно благодаря одежде у куклы появлялись социальная роль, пол и возраст. Отсутствие анатомического сходства вкупе с неточным названием, которое чаще всего относилось как раз к кукле взрослой женщины, а не ребенка, характеризует двойственное положение куклы XVIII века. Она оказалась в неловком положении между игрушками и диковинками, одновременно служа объектом для детской игры и предметом коллекционирования для взрослых.

Ил. 2.1. Торговый жетон, сделанный для продавца игрушек Дж. Кёрка

О том, что в Великобритании XVIII века куклы были частью возникшей вокруг ребенка потребительской культуры, свидетельствует множество источников. Кёрк, лондонский торговец игрушками, трудившийся с 1784 по 1791 год, сделал для своего магазина торговый жетон[145]. В изображенной на жетоне (ил. 2.1) сцене в интерьере лавки на первом плане — юность и веселость, с которыми ассоциируется его дело[146].

Мальчик и девочка в сопровождении женщины смотрят на товары, разложенные на полках за прилавком. Легко различимы разнообразные игрушки, среди которых есть и куклы разных размеров: значит, кукол Кёрк относил к детским товарам. В начале XVIII века аристократка из Кента Арабелла Фернезе, у которой имелись деньги на себя и детей, часто тратила их на «игрушки для ваших детишек»[147]. Так, в 1715 году она купила за 7 шиллингов «младенца» для своей дочери, которая родилась ранее в том же году. Цена была не такой уж высокой. Но когда Арабелла захотела, чтобы для куклы сделали платье и мебель, потребовались новые расходы. Позже в том же 1715 году она заказала у миссис Фрезер, мастерицы по юбкам, стеганую кукольную юбку. Когда дочери Арабеллы исполнилось шесть лет, ее мать потратила 4 фунта 10 шиллингов на то, чтобы обивщик взрослой мебели сделал для куклы кроватку, и еще 2 фунта 9 шиллингов на то, чтобы эту кроватку отделали шелком.

И все же множество источников ясно показывают, что куклы не предназначались исключительно для девочек. Некоторые куклы вполне серьезно использовались взрослыми — как мужчинами, так и женщинами. К примеру, знаменитые куклы-пандоры были в ходу у торговцев — для рекламы и продвижения товаров[148]. Куклы-манекены, которые совсем не предназначались для игры, обычно привозили из Франции. Во времена, когда еще не были распространены журналы мод, предприниматели и предпринимательницы использовали манекены, чтобы оповещать покупателей о новинках.

Существует немало доказательств того, что взрослые женщины покупали кукол для собственного удовольствия. Известно, к примеру, что Летиция Пауэлл, урожденная Кларк, которая жила в Лондоне в середине георгианской эпохи[149], собрала за свою жизнь коллекцию из тринадцати кукол. Первую куклу Летиция получила в тринадцать лет, в 1754 году. Остальные тоже были связаны с различными моментами ее жизни, например свадьбой (ил. 2.2)[150] с Дэвидом Пауэллом в двадцать два года (1761 год). Последняя кукла Летиции Пауэлл датируется 1812 годом. К тому времени ее хозяйке был уже за семьдесят, и она едва ли нуждалась в детских развлечениях.

Ил. 2.2. Кукла, одетая в белое шелковое свадебное платье-контуш с узорами и нижней юбкой. Воск, ткань. 1761

Искусные кукольные домики, которые выпускались в Голландии с конца XVII века (женский вариант мужского кабинета редкостей), были серьезными проектами взрослых женщин, курировавших создание домика в течение нескольких лет. Будучи невероятно дорогими, эти кукольные шкафчики соответствуют определению игры у Кайуа как непродуктивного использования времени и ресурсов. Петронелла Оортман, голландская аристократка 1656 года рождения, начала строительство своего великолепного домика в 1686 году, когда ей было тридцать лет. Английские аристократки подхватили это увлечение, и нам известно о нескольких больших и безусловно роскошных кукольных домиках, сделанных в Англии в XVIII веке. Один такой домик начала георгианской эпохи, в котором детально воспроизведены стулья Чиппендейла, столовое серебро и фарфоровые чайные сервизы, находится в усадьбе Ностелл-Прайори в Йоркшире[151]. Томас Чиппендейл сам сделал этот домик в 1729 году для Сюзанны, леди Уинн, вскоре после ее замужества с сэром Роландом Уинном. И поскольку интерьеры усадьбы Ностелл-Прайори проектировал он же, оба дома (маленький и большой) имеют много общего[152]. Кукольные домики не были оторваны от действительности (иногда они даже с невероятной точностью воссоздавали ее в миниатюре) и не приглашали к игре. Тщательно воспроизведенная меблировка, выполненная с невероятным старанием и вниманием к деталям, свидетельствует, что домики, по выражению Сьюзен Стюарт, являются миниатюрой в чистом виде — то есть миниатюрой, которую создавали ради демонстрации мастерства[153]. Домики были поводом продемонстрировать умение взрослых ремесленников воссоздать все что угодно с невероятной точностью в меньшем масштабе. Обладательницы домиков не играли с ними, а лишь курировали их сооружение. Эти миниатюры, которые также называли «кабинетными домиками», были диковинками для развлечения взрослых. «Миниатюры в чистом виде», они услаждали лишь взгляд и не предполагали прикосновения[154].

Однако женщины Великобритании XVIII века собирали кукол не только в качестве диковинок для кукольных домиков. Иногда они делали своим куклам одежду и даже играли с ними. Известно, что Летиция Пауэлл сама одевала все свои тринадцать кукол и делала им «специально скроенные» наряды, так что ее коллекция предназначалась не только для глаз. По большому счету коллекция, которую Пауэлл собирала всю жизнь с тринадцати лет до семидесяти одного года, указывает на способность куклы преодолеть пределы детства, а также на то, что различные практики обращения с куклой не поддаются четкому определению и пересекаются между собой. И хотя куклы Летиции Пауэлл сами по себе не были куклами-манекенами, хозяйка превратила их в трехмерные странички модного журнала своей жизни. К нижней юбке каждой куклы была приколота записка с пометкой (сделанной от руки почерком XVIII века) о том, в каком году кукла появилась у хозяйки. Кроме того, коллекция — что-то вроде швейной автобиографии хозяйки: ведь она сама делала платья своим куклам по образцу собственных нарядов, используя для этого обрезки ткани, как в случае со свадебным платьем[155]. Куклы Пауэлл — это и диковинки, и манекены, и игрушки, и личный дневник. Сохранив в них память о событиях своей жизни, Пауэлл запечатлела «швейный автопортрет»; это пример свободной, непродуктивной деятельности, в которой были важны ролевая игра и воображение.

Детские же куклы, напротив, служили не одному лишь развлечению. Хотя общество и признало особые потребности детей в игре и веселье, в результате чего возникла материальная культура детских игрушек, все же на эти игрушки часто налагалась учебная и воспитательная миссия[156]. В центре такой парадоксальной ситуации были куклы. В педагогическом дискурсе игру в куклы часто представляли как «полезное» развлечение для детей, прививающее чувство домашнего очага и практику ведения хозяйства.

Куклы и домашний порядок

Похоже, что один из первых известных нам кукольных домиков, сделанный в 1631 году в Нюрнберге — домик Анны Кёферлин, — использовался в основном как образовательное пособие. Считается, что Анна Кёферлин взымала плату за просмотр домика и полученный из этого зрелища урок. Хотя на отдельные части домика хозяйка приглашала посмотреть даже мальчиков, все же ее целевой аудиторией были девочки и юные служанки. В афише, рекламировавшей выставку, было написано следующее:

Ну-ка, малыши, осмотрите домик для малюток внутри и снаружи. Глядите и учитесь заранее, как будете жить в грядущие дни. Глядите, как устроена кухня, гостиная и спальня, и как хорошо все разубрано. Глядите, сколько добра должно быть в порядочном доме… Глядите вокруг, разглядывайте все, что для вас выставлено: сотни разных предметов. И постельное белье, и прекрасная мебель, и оловянная, медная, латунная утварь, хоть и маленькая, да так хорошо сработана, что всем можно пользоваться, как в обычном доме[157].

Кукольные домики в Британии, подобно этому раннему педагогическому образцу из Германии, предлагали что-то вроде наглядного урока. Они на практике знакомили девочку с будущей ролью домохозяйки. Идеологический посыл этих игрушек заключался в соблюдении порядка и дисциплины в доме. Согласно концепции Кайуа, они скорее принадлежат категории ludus (порядка), чем категории paideia (хаоса), раз за разом постулируя своей вещественностью патриархальный уклад. И все же некоторые педагоги, например британская писательница Мария Эджуорт (1768–1849), обращали внимание на то, что подобные миниатюрные копии могут провоцировать праздность и лень. Вот что она писала:

Возражения против кукол мы высказываем с большими уступками и с долей сомнения. Но против домиков для младенцев мы рискнем выступить с большей смелостью. Необустроенный домик может быть хорошей игрушкой, так как юные плотники и рукодельницы примутся его обустраивать. Но тщательно обставленный кукольный домик так же скучен для ребенка, как готовое поместье для юного аристократа. Бросив беглый взгляд (потому что, в общем и целом, каждую комнату ребенок просто окинет взглядом) и убедившись, что все на месте, а стало быть, не нужно ничего предпринимать, юная леди уложит свою куклу на богато украшенную кровать… и среди всего этого благолепия уснет и сама[158].

По мнению Эджуорт, кукла и кукольный домик являлись инструментом воспитания вовсе не потому, что представляли собой образец хорошо налаженного домашнего хозяйства, а потому, что поощряли склонность девочек к шитью. Педагогическая литература постоянно указывала на связь между навыками шитья и изготовлением нарядов для куклы. Известно, что Жан-Жак Руссо с неохотой, но все же ставил игру в куклы в один ряд с «жизнедеятельностью» девочки, под которой подразумевалось шитье. Сформулированные Руссо принципы женского образования, возмущавшие не одно поколение феминисток, начиная с Мэри Уолстонкрафт, основывались на представлении о том, что девочка охотнее учится шитью, чем чтению и письму, именно потому, что очень хочет сшить одежду для своей куклы[159].

Кукла — особая игрушка девочки. Это указывает на инстинктивную склонность девочки к свойственной ей жизнедеятельности… Вот девочка целый день возится со своей куклой; одевает, раздевает ее, примеряет ей новые украшения, идут ли они, не идут… Ясно, что девочка больше всего желает одеть свою куклу, завязать ей бантик, надеть капюшон, приладить ленты и воротник. Обо всем этом ей приходится просить других, и ей было бы намного приятнее делать все самой. Это и должно стать стимулом во время первых уроков, которые станут не заданиями, а оказаниями любезностей. Девочки всегда плохо учатся писать и читать, а учиться шитью они всегда готовы[160].

Можно не соглашаться с концепцией Руссо о так называемой инстинктивной склонности девочек, но в школах георгианских и викторианских времен обучающий пошив маленьких нарядов был обычной практикой[161]. До нашего времени дошло несколько книг с образцами миниатюрных нарядов и белья (ил. 2.3), которые девочки мастерили, чтобы оттачивать необходимые техники кройки и шитья[162].

Ил. 2.3. Книга с образцами Эллен Махон. 1852–1854

Очевидно, это были школьные упражнения, некоторые — из учебника[163]. Миниатюрные предметы одежды, помещенные на книжные страницы, явно предназначались не для того, чтобы с ними играть, а для того, чтоб по ним учиться. Упражнения для девочек по созданию крошечных нарядов или их отдельных частей были обычным делом и дома. Все это служило совершенствованию техники шитья полноценной одежды. Должно быть, маленьким создательницам одежды было непросто шить для своих кукол. Но в то же время маленькая одежда шилась быстро, и юные леди сразу видели результат своего труда и моментальную награду — возможность поиграть.

Из книги британской писательницы и поэтессы конца XVIII века Элизабет Хэм (1783–1859) можно заключить, что зачастую изготовление кукольной одежды было способом привлечь неохотных к шитью. Элизабет Хэм написала автобиографическую книгу о своем детстве в графстве Сомерсет. Хотя писательница не любила шить и в детстве почти не имела к этому склонности, все же она запомнила свою самоотверженность, с которой «сделала платье для куклы из куска настоящей индийской ткани в клетку» в возрасте четырех-пяти лет[164].

В английских назидательных романах девочка, тренируясь на кукольных нарядах, не просто обучалась управляться с иголкой для вышивания и пошива дамского платья. Эти занятия отвечали за главные женские качества, такие как бережливость, трудолюбие и доброжелательность. «История подушечки для булавок» Мэри Энн Килнер (1753–1831) начинается со сравнения двух сестер: одна — опрятная, послушная, бережливая, вторая — капризная, недальновидная неряха. Это противопоставление удачно выразилось в истории появления подушечки для булавок (от имени которой пойдет рассказ). Подушечку сделала Марта, первая сестра, из «квадратного лоскута розового сатина», который дала ей мама. Обрезки она сохранила, чтобы смастерить шкатулку для шитья своей кукле. В отличие от нее Шарлотта, «хотя мама дала ей такой же лоскуток, только зря изрезала его», разбросав «на полу нитки и обрезки»[165]. О том, что маленькие кусочки ткани и сохраненные лоскутки использовались для пошива кукольного платья, свидетельствует и частная переписка. В 1814 году Эллен Уитон вместе с письмом к своей девятилетней дочери Мэри Сток высылает несколько сохраненных отрезков и лоскутков, чтобы та применила их для шитья кукольной одежды: «Я вложила [sic] 4 вида гипюра, по 3,5 и 1,8 м длиной… и маленькую узкую зеленую ленточку. Она не дорогая. Ее можешь использовать, чтобы перевязать мешочки с шитьем своим куклам»[166].

В учебнике для девочек, написанном Дороти Килнер (1755–1836) в 1780 году, пошив кукольной одежды назван первым упражнением в ведении домашнего хозяйства. По мнению Килнер, эта практика, будучи проявлением самоотдачи и заботы, предвосхищает материнство. В одном из писем, желая показать доброту и любовь девочки к своей больной и отсутствующей сестре, автор пишет, что та решила «посидеть и спокойно поработать» вместо того, чтоб играть. «Так она и сидела прилежно, пока не доделала сумочку; а когда доделала, взяла куклу [отсутствующей девочки] и повязала ей сумку»[167]. Несколько лет спустя выходит книга Сары Триммер (1741–1810), где кукла снова вписывается в педагогический проект. Триммер четко формулирует мысль, что от кукольной одежды и аксессуаров девочки должны плавно переходить к тому, чтобы делать одежду для детей. В книге, которая, по сути, является набором поучительных историй, кукла готовит девочку не только к материнству, но и к милосердию по отношению к бедным. В первой истории, которая начинается словами «У мисс Джейн Бонд была новая кукла», в качестве примера юного трудолюбия показана девочка, сделавшая юбку для своей куклы. А в последней истории Триммер повествует о двух девочках, которые собирались было сделать чепчик для своего «младенца», но когда мама советует им использовать свои умения с пользой и сшить чепчик для настоящего ребенка, родившегося у соседей-бедняков, девочки с радостью соглашаются и заявляют, что «никогда в жизни еще не чувствовали такого удовольствия от работы, как от шитья для этой живой куклы». А также «радуются, что научились шить для своих деревянных кукол, потому что иначе не знали бы, как помочь»[168]. Так книга Триммер приводит этот процесс к логическому концу, и уроки шитья кукольной одежды приносят настоящую «пользу». В этих дидактических дискурсах кукла — это уловка. Ее назначение — вести ребенка не к игре, а к плодотворному труду.

Однако дидактическая литература — не лучший показатель того, работала или нет продвигаемая в этих книгах идеологическая программа. Девочки могли не любить кукол или не усваивать прививаемых им уроков материнства. Британская актриса Фанни Кембл вспоминает в своих мемуарах, что чувствовала отчуждение по отношению к своей детской кукле, которую получила в подарок примерно в 1815 году:

Мисс Б. я обязана первой на моей памяти куклой. Роскошная восковая особа, в белом муслиновом платье с вишневыми лентами, по желанию дарительницы получила имя Филиппа, в честь моего дяди. Мне никогда не нравились куклы, я не любила их, но помню, что ощущала какую-то гордость за то, какой великолепный у меня первенец. От кукол у меня всегда оставалось чувство мрачной насмешки над человечеством, которое они якобы изображают. В самом существовании куклы, в том, что она похожа на младенца, было для меня что-то зловещее, если не сказать жуткое. Я испытывала нервную, смешанную со страхом, неприязнь к этим улыбающимся подобиям, которых девочки обязаны любить и испытывать к ним что-то вроде материнского чувства[169].

Не только Кембл, но и другие девочки вполне могли быть глухи к содержащимся в куклах урокам добродетели, домашнего порядка и заботы о ребенке. Играя или как-то иначе используя куклу, девочка не всегда следовала гендерным ожиданиями взрослых и не всегда четко придерживалась обозначенных ролей. В «Диалоге о нравственности» Дороти Килнер изображает девочку, которая «запирает дверь, чтобы раздеть куклу, из страха, что кто-нибудь зайдет и увидит ее за этим, ведь мама не разрешает»[170]. И хотя добродетельная рассказчица порицает девочку, эта история напоминает нам о том, что непослушание всегда было возможным. Педагоги могли возложить на куклу обязанность укреплять домашний порядок, но та всегда таила в себе угрозу праздно потраченного времени, непокорности, нарушений и отклонений в игре. Так что весь педагогический проект сходил с рельс и вел уже не к порядку (ludus), а к хаосу (paideia).

Освобожденные пандоры

Мать английского писателя Герберта Уэллса работала экономкой в богатом имении Аппарк в Западном Суссексе. В своих мемуарах Уэллс рассказывает, как играл с кукольным домиком XVIII века: «мы даже тайком ходили на детский этаж поиграть с большим кукольным домом, который принц-регент подарил первенцу сэра Гарри Дрю… в домике было 85 кукол, и он стоил сотни фунтов. С этой великолепной игрушкой я играл под неусыпным руководством»[171]. Этот рассказ должен напомнить нам, что невозможно предугадать, как будет использована та или иная игрушка. Подарком одного ребенка через сотню лет будет играть совсем другой ребенок. Может быть, изначально куклы-пандоры применялись взрослыми (и мужчинами, и женщинами) для торгового взаимодействия, но, скорее всего, после того, как они выполнят свою задачу, их передавали детям. От взрослого они перешли к ребенку, от профессионального назначения — к игре.

Так что хотя, возможно, куклы-манекены и задумывались для определенного использования, их переделали подо что-то совсем иное и они перешли из одной категории в другую. Сделанная в полный рост восковая фигура младенца с закрытыми глазами предназначалась, как считается, для обета исцеления больного ребенка в Португалии в конце XVII века. Но прежде чем она попала в Музей Виктории и Альберта в 1917 году, ею, как куклой, играло несколько поколений детишек на постоялом дворе в Кентербери[172]. Поскольку игра постоянно превращает предметы в то, чем они не являются, в ней всегда присутствует субверсивный потенциал. Вспомним слова Вальтера Беньямина: «самые устойчивые изменения в игрушках никогда не были результатом стараний взрослых, будь то педагоги, фабриканты или писатели, но всегда происходили вследствие детской игры. Даже самая царственная кукла, будучи заброшенной, разбитой или починенной, превращается в толкового товарища-пролетария в детской игре-коммуне»[173].

Вещественные доказательства этих игровых субверсий и революций в детской до сих пор в какой-то мере видны по сохранившимся куклам. Известно (это частая причина разочарования музейных кураторов и историков моды), что дошедшие до нас куклы тяжело поддаются интерпретации именно потому, что с ними играли. Одежда и аксессуары постоянно снимались и вновь надевались, причем, возможно, совсем не в том порядке и сочетании, как это было задумано. Более того, как видим, девочек поощряли добавлять в кукольный гардероб самодельные предметы одежды. И если учесть тот факт, что куклами часто играли несколько поколений детей, то можно хорошо представить себе эти кукольные гардеробы с несочетаемой одеждой из разных эпох. Хотя историческая недостоверность и смешение, должно быть, разочаровывают коллекционеров и историков моды, они в то же время указывают на то, что игра была открытым процессом, не скованным никакими предписаниями. Девочка сопротивлялась дисциплинирующей силе, заключенной в ее кукле. И вовсе не обязательно потому, что бунтовала против существующего порядка, а просто в силу самой динамики игры. Так или иначе, но порой результат оказывался подрывным. Когда восковая кукла начала XIX века (ил. 2.4) попала в коллекцию Музея Лондона, на ней была маленькая соломенная шляпка, отделанная зеленым сатином, и белое муслиновое платье с короткими рукавами[174]. Сверху на этот летний наряд был повязан большой хлопчатобумажный «фартук» в рубчик, который явно никак не шел к остальному одеянию. При ближайшем рассмотрением «фартуком» оказался детский кармашек на шнурках. Карман имел вертикальное отверстие, слегка грушевидную форму, а также ленту, которой он привязывался к платью. Он был скроен как типичный карман того времени, и его размеры не оставляли сомнений в том, что он принадлежал маленькой девочке.

Ил. 2.4. Кукла с восковой головой, нарисованными чертами лица и глазами из стеклянных бусин. Ок. 1800

На нем были видны следы носки, и все же, когда от девочки он перешел к кукле, им еще вполне можно было пользоваться как карманом. Мы не знаем, стал ли этот карман для девочки мал или она отдала его своей кукле по другой причине. Мы также не знаем, одобряли ли взрослые эту передачу. В любом случае, неуместный предмет одежды на старой кукле, у которой отвалились обе руки и ступни, доказывает, что, несмотря на все усилия педагогов навязать девочкам дисциплину, игра всегда оставалась ничем не связанной деятельностью, потенциально стремящейся к хаосу. Вместо того чтобы взять иголку и сшить своей кукле фартук, попутно практикуясь в шитье, девочка «поленилась» и взяла для игры готовый, вполне рабочий карман. Кроме того, она поместила карман поверх платья, хотя этот предмет одежды в силу «непристойной» формы и ассоциаций с нижним бельем считался в те времена чем-то стыдным и интимным[175]. Этот потертый огромный карман прямо по центру платья отрицает всякие представления о правильной одежде, а также гендерные и общественные ожидания, и вместо благообразной женственности намекает на непристойность. Одевание и раздевание кукол побуждало к подобным сознательным и бессознательным карнавальным перестановкам и экспериментам. Говоря шире, кукла могла принимать участие в играх и сценариях, выходящих из-под взрослого контроля. Она была для ребенка инструментом эмансипации.

Антропологи неоднократно указывали на субверсивную роль кукол и их способность открывать ребенку целый мир, подконтрольный лишь ему, расходящийся с правилами и ожиданиями взрослых.

Кукла является не средством подражания взрослому поведению, а средством выхода из-под его контроля. Она позволяет ребенку выдумывать свой собственный мир и принимать решения, которые взрослые бы не одобрили… давать и не давать разрешения, обладать единоличной властью. Куклы дают ребенку возможность пройти сквозь зеркало, вообразить себе перевернутый мир… где желания обладают волшебной силой и все сбывается, хотя в реальности это и не так. В каком-то смысле, именно на кукле впервые тестируются новые образовательные идеи, не похожие на те, что уже знакомы ребенку… Кукла — это первое искушение Прометея, первое открытие ящика Пандоры. Взрослые дают детям куклы, чтобы угодить им, занять их, но те становятся для них началом освобождения[176].

Субверсия происходит в момент, когда подражание сменилось воображением, игрой «понарошку». Вместо того чтобы отрабатывать роль мамы и домохозяйки, девочка взяла куклу и стала строить свой собственный мир. Попав в детскую игру, куклы-пандоры, эти посланницы швейных традиций, превращались в ящики Пандоры и высвобождали неожиданный потенциал воображения и субверсии. Писательница Фрэнсис Ходжсон Бёрнетт (1849–1924) дала одной из глав своих мемуаров смелое название «Литература и кукла»; в этом тексте она связывала присущее ей живое воображение и страсть к рассказам с созидательным опытом игры в куклы[177]. Не все девочки стали писательницами, но все они благодаря кукле пережили опыт видоизменений и ничем не ограниченных превращений. Поэтому неоднозначное место, занимаемое куклой «долгого» XVIII века, а также ее ускользание от четкой классификации становятся решающими для появления в ней субверсивного потенциала и делают ее чрезвычайно подходящим инструментом для освобождения и открытий.

Сара Кёртис

3. (ИГРОВЫЕ) ПРЕДМЕТЫ ДЕТСТВА

МАССОВОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ И ЕГО КРИТИКА ВО ВРЕМЕНА ПРЕКРАСНОЙ ЭПОХИ ВО ФРАНЦИИ

В декабре 1868 года свежий номер французского журнала для девочек La Poupée Modèle[178] опубликовал выдуманный разговор четырех кукол. Все они шили маленькие подарочки (платки, тапочки, подушечки и очечники) для своих родных, в том числе для «маленькой мамы» (хозяйки кукол). Разговор зашел о подарках, которые сами куклы мечтали бы получить. Блюэтта сказала, что была бы рада подаркам за 1 су и развесила бы их на елке для бедных детей. Фриволина пожелала новое шелковое платье вместо своего износившегося, и журнал услужливо предоставил название и адрес магазина, где можно такое платье купить. И только Лолотта сформулировала настоящий подробный потребительский запрос:

Я хотела бы получить хорошенький блокнот на замочке и шкатулку, в которой будет все: чернила, марки, нож для бумаги, воск, конверты, перочинный ножик, карандаш и т. д., а еще почтовую бумагу с моими инициалами, и историческое лото, чтобы играть по вечерам с моими братьями, и еще — волшебный фонарь[179], чтобы я могла показывать им картинки, если они будут хорошо себя вести, а также серебряный чайный сервиз для моей английской куклы[180].

Все в этой сцене указывает на то, что во Франции во второй половине XIX века существовал новый самореферентный мир детского потребления. Журнал и сам по себе был товаром, который требовалось покупать регулярно, поэтому на обратной стороне обложки имелась форма заявки с предложением дарить подписку на Рождество. Журнал также продавал куклу Лили, и на его страницах имелись выкройки для кукольной одежды. В парижских отделениях журнала или по почте можно было купить куклу и всевозможные аксессуары к ней, но помимо этого под видом статей и кукольной «болтовни» (как показано выше) журнал рекламировал специальные игрушечные магазины. Это был самый настоящий продакт-плейсмент. Более того, в разговоре кукол (помимо неоднозначных упоминаний скромности и щедрости) перечислялись товары, которые могла пожелать девочка. В одном-единственном предложении упомянуто не менее семи товарных позиций (блокнот, шкатулка, бумага, лото, волшебный фонарь, серебряный чайный сервиз, кукла). Даже у самих кукол были собственные куклы, которым требовались подарки. Все это касалось не только девочек. В каталогах универмагов и магазинов игрушек десятки страниц были посвящены всевозможным подаркам для девочек и мальчиков. Промышленное производство и новые техники сбыта уменьшили себестоимость и упростили продажу игрушек. Изменения культурных представлений о социальной, эмоциональной и духовной ценности ребенка был особенно ощутим во Франции, где во второй половине XIX века численный состав семей среднего класса существенно сократился. Из-за этого культурного сдвига счастье ребенка отныне стало важнейшей составляющей буржуазной семьи, и родители начали тратить на детей больше денег[181].

Но с распространением фабричных игрушек неизменно растет критика их качества, эстетики и стоящей за ними национальной идеи. Эксперты полагали, что у детей переизбыток игрушек: ребенок интересуется игрушкой весьма недолго, а затем забывает о ней. Также они считали, что игрушки стали хрупкими и дешевыми, а главное — некрасивыми. Под влиянием разнообразных международных течений в декоративном искусстве дизайнеры старались делать такие игрушки, которые способствовали бы развитию воображения и служили начальным этапом художественного образования. Самыми лучшими считались простые красивые игрушки. Импортированные из США и Великобритании («англосаксонские») игрушки называли смешными и вульгарными, а из Германии, эстетические стандарты которой были ниже французских, на рынок поступали уродливые и неуклюжие игрушки. Критики призывали к возрождению французского игрушечного производства и самой игрушки как материального объекта. По мере того как дети получали все больше вещей, взрослые стали усматривать в этих изделиях способность нести в себе культуру и формировать как отдельного ребенка, так и целую нацию. В период между войнами — Франко-прусской и Первой мировой — игрушки превратились в товар, определявший не только детство ребенка того времени, но и аспекты национальной идентичности, которая проявляла себя в контексте экономического и политического соперничества.

Если раньше у французского ребенка могло быть лишь несколько игрушек, то после 1850-х дети представителей среднего класса стали аудиторией рекламы и маркетинговых кампаний: им и их родителям стремились продать как можно больше всего — от традиционных игрушек вроде кукол и солдатиков до новомодных механических и технических устройств. Во время праздников, особенно в Рождество, кампании становились интенсивнее. Французские продавцы изобретали новые способы встроить игрушки в рекламную или маркетинговую схему, нацеленную на покупателей среднего класса, в особенности на женщин. Открывшиеся magasins des nouveautés (буквально: магазины новинок) и универмаги позволяли сосредоточить множество товаров под одной крышей, назначить фиксированные цены и расположить товары в изысканных витринах, призывая покупателей прогуливаться и глазеть по сторонам. Появились новые техники продаж: сезонные распродажи и специализированные каталоги[182]. В придачу ко всем этим новшествам к 1889 году в Париже открылось почти четыре сотни игрушечных магазинов — в пять раз больше, чем было в 1830 году[183]. Благодаря транспортным артериям, проложенным во время перестройки Парижа в 1850-х и 1860-х годах, люди стали ездить за покупками на бульвары. Судя по каталогам, которые предназначались и для ходивших по магазинам парижан, и для заказывавших товары по почте жителей предместий, специализированные магазины и универмаги предлагали широкий выбор детских игр и игрушек. Большинство историков настаивают, что появление детей в рекламных кампаниях и объявлениях указывает лишь на изменение роли женщин в ведении домашнего хозяйства. Но такое обилие игр и игрушек, а также появление маркетинговых стратегий, в центре которых стоит ребенок, показывает, что продавцы начинают видеть в детях покупателей[184]. Пусть дети и не ходили по магазинам самостоятельно, но витрины и реклама были направлены именно на них — очевидно, в расчете на то, что дети станут выклянчивать у родителей новые игрушки, а родители постараются порадовать своего ребенка покупками. Отчасти такой подход готовил молодое поколение к будущей роли покупателей. Но также можно предположить, что игрушки и поход за ними в магазин стали важной составляющей культуры детства во второй половине XIX века.

Превращение Рождества в семейный и потребительский праздник еще больше сосредоточило внимание на детях и их игрушках. Историк культуры Гэри Кросс в книге «Милые и крутые»[185] указывает, что коммерциализация Рождества, которая произошла в тот же период в Соединенных Штатах, связана с ритуалами «чудес детства». Похожие процессы наблюдались и во Франции[186]. Хотя французы имели обыкновение обмениваться подарками (étrennes) на Новый год, к концу XIX века продажа подарков занимала весь декабрь — включая и день св. Николая[187], и само Рождество. Постепенно дети оказались в центре всего зимнего сезона. В 1889 году Эдуард Фурнье писал: «Восемь дней назад началось правление детей, и еще две недели будет оно продолжаться… Все перегружено игрушками: бульвары, улицы, дома, весь Париж стал непригодным для жизни»[188].

В газетной вырезке от 1883 года читаем, что в канун Нового года «согласно традиции папы и мамы, дяди и тети, кузены и кузины маленьких парижан и парижанок начинают прочесывать бульвары в поисках подарков для маленьких бездельников»[189]. А после этого, по словам критика и знатока игрушек Лео Кларети, «витрины выглядят плачевно, как рисовое поле после налета саранчи»[190].

Ил. 3.1. Обложка каталога универмага Samaritaine, декабрь 1901 года

Парижские универмаги Bon Marché, Printemps, La Samaritaine выстраивали свою рекламную деятельность вокруг сезонных обновлений товаров и распродаж. Уже к середине 1870-х годов декабрьские витрины и реклама отводились детским игрушкам. Первые специализированные зимние каталоги вышли в 1875 году, а к 1880-м годам такие каталоги были уже у всех магазинов (ил. 3.1). Листая эти многостраничные иллюстрированные брошюры с обложками, которые становились все более яркими, дети видели, что, по мнению продавцов, им стоило бы иметь, и, соответственно, что их родителям стоило бы подарить им на праздники в конце года. И хотя каталоги также рекламировали одежду и подарки для взрослых, раздел с игрушками обладал особой притягательной силой: с него начинался каталог, им же он и заканчивался. Обложки становились все сложнее и привлекательнее, превращались в миниатюрные произведения искусства, особенно после того как улучшилась цветная печать. Насколько серьезным делом была в то время реклама, говорит тот факт, что некоторые проспекты и рекламные каталоги иллюстрировали самые известные художники того времени, например Жюль Шере.

Иллюстрированные каталоги с рекламой детских товаров стали словарями желаний. Один из самых больших парижских магазинов игрушек Le Paradis des Enfants («Детский рай») даже напечатал небольшую книжечку под названием «Путешествие в рай», где товары рекламировались в форме рассказа. Автор обращается к детям напрямую, ставя себя на их место. «У меня с вами много общего, дорогие мои малютки. Я люблю яркие цвета, простые картинки, мелодичные звуки… Иногда я присоединяюсь к вашим играм». Дальше он описывает, как, зайдя в магазин, услышал, что игрушки словно бы окликали его. Так он и стоял растерянный, не зная, на что смотреть, пока директор магазина не подошел и не помог ему[191]. Универсальный магазин Louvre (не путать с музеем) в рождественском каталоге 1913 года выпустил историю в картинках (ил. 3.2). В ней рассказывалось, как Дед Мороз взял детей в «удивительный дворец, где грудами лежали самые прекрасные игрушки». Дворцом, разумеется, был сам магазин, но сказочный сюжет повествовал о путешествии по разным странам[192]. В обоих случаях рекламные материалы были поданы под видом детских историй: так размывалась граница между рекламой и обучением.

Ил. 3.2. Дворец Деда Мороза, каталог универмага Louvre, декабрь 1913 года

Чтобы привлечь внимание покупателей во время рождественских каникул, продавцы выставляли игрушки и в витринах, и внутри самих магазинов. К концу столетия витрины стали сложно устроенными, иногда даже механизированными.

В 1893 году на витрине универмага Bon Marché появилась сцена катания на катке, в 1909 году — Северный полюс, и в том же году — аэроплан с пропеллером и игрушками[193]. В 1910 году универмаг Printemps соорудил «заколдованную деревню» по мотивам старинных французских песен, потому что «Новый год и Рождество — это детские праздники». На каждой странице сопутствующего каталога рекламировались игрушки, иллюстрирующие одну из песен[194].

В 1914 году литературный критик Жюль Кларети (отец Лео Кларети) писал: «У больших детей есть свое [искусство] — Салон, но и у маленьких есть свое — витрины игрушечных магазинов». По его утверждению, прохожие, и особенно дети, были «заворожены» праздничным убранством[195].

По словам современников, примечательным в этих новомодных игрушках было не столько повсеместное распространение, сколько разнообразие и сложность. В рекламном буклете магазина Le Paradis des Enfants игрушки были маркированы в соответствии с полом и возрастом детей (от 1 до 16 лет). При этом отмечалось, что в пять лет ребенок уже способен сделать «осознанный выбор»[196]. Если бы от французской цивилизации остались лишь игрушечные магазины, заявлял другой эксперт, то по ним «можно было бы фактически воссоздать все общество»[197]. Но все же эпоха науки и технологии была представлена в игрушках лучше всего. Жюль Кларети пишет о детях того времени:

…им нужен либо набор минералов, либо набор для химических опытов, либо электрическая машина… Для современного, пусть и маленького ребенка все очарование, вся прелесть пестрого полосатого Полишинеля[198] — ничто по сравнению с чарующей тайной паровой машины … Жюль Верн неслучайно именно сейчас выдумывает свои научные сказки. Он знает, что родились его читатели.

Если раньше родителям приходилось мириться с барабанным боем, то теперь они рисковали ослепнуть или стать погорельцами из-за детских химических опытов[199].

Согласно отчету жюри детского отдела Всемирной выставки 1900 года, появились целые магазины электрических игрушек. Среди этих игрушек — миниатюрный телеграф, детский телефонный набор (который состоял из двух телефонов, звоночка и микрофона)[200]. Росло количество игрушек на транспортную тему: поезда, метро, автомобили, подводные лодки. Многие из моделей были сделаны на основе настоящих, демонстрируя тем самым технический прогресс. В 1907 году газета Journal des Debats сообщала, что дрезины, автомобили и дирижабли потеснили лошадей. Изготовители игрушек даже опередили реальность, придумав «триплан», который может «ездить, плавать и летать»[201]. В 1913 году появились небольшие проекционные аппараты (cinématographe) с огнестойкой пленкой[202]. Изобретатели вроде Фернана Мартена (который начинал с механической рыбы) обратили свой талант на производство «научных и механических игрушек». Подобные новинки стали появляться буквально в каждом сезоне. Только в период между 1904 и 1911 годами они выиграли тридцать восемь наград на французских и международных выставках[203].

Главной отличительной чертой этих игрушек было внешнее правдоподобие: свистящие и выпускающие пар локомотивы, электротрамваи на батарейках, автомобили на электричестве или на спирте, торпедные катера, которые ныряли под воду, делали маневр и выныривали[204]. Первый автомобиль был представлен в каталоге 1900 года в двух размерах; большой стоил 22 франка 50 сантимов[205]. Через два года после этого, выиграв гонку у более мощных немецких машин, автомобильная компания Renault увенчала свою победу созданием игрушечной модели своего автомобиля по цене всего 2 франка 45 сантимов. А еще через два года две парижские мастерские выпустили миниатюрные модели «Автокатастрофа» и «Автомобильная авария». Машинки распадались на части, точно настоящие гоночные автомобили[206]. В 1900 году представитель Синдиката французских фабрикантов игрушек в интервью журналу Le Soleil поведал, что «публика хочет от нас, чтобы игрушки копировали жизнь…»[207] Даже бедные дети, как уверяли критики, «больше не хотят деревянных и бумажных игрушек, а хотят, чтобы автомобили были такими же, как настоящие машины, а корабли такими же сложными, как пароходы»[208]. Изготовители игрушек все время искали, чем заменить прошлогодние новинки и что же придумать такого, что «тоже не проживет долго и уступит дорогу следующему»[209].

Ни в чем другом погоня за новинками не проявлялась так сильно, как в игрушках, которые буквально повторяли текущие события. Во время Франко-прусской войны в небывалых количествах стали выпускать «пушки, пистолеты, сабли, фуражки и игрушечные арсеналы», а после заключения Франко-русского союза — кукол и солдатиков на русскую тематику[210]. На Рождество 1893 года в газете Le Figaro изобразили, как «маленький матрос взбирается на самый верх мачты корабля и вешает два флага [России и Франции]». В другом игрушечном корабле была встроенная музыкальная шкатулка, которая играла гимн России[211]. В 1896 году в газете Le Journal вышло сообщение Марселя Прево о появлении новой «феминистской куклы», одетой в мужской наряд и выкрикивающей: «Долой мужчин!»[212] В 1900 году новинками среди игрушек были «храбрый бур» и «джентльмен в хаки». В 1904 году их заменили игрушки, с которыми можно было разыгрывать Русско-японскую войну (для мальчиков), и русские и японские куклы (для девочек)[213]. Всемирная выставка 1900 года, которая была важным пространством для демонстрации французских и иностранных детских товаров, стала, в свою очередь, источником вдохновения для изготовителей игрушек. Были сделаны модели арки главного входа, швейцарской деревни, движущегося тротуара, а также разные игры по тематике выставки[214]. В 1907 году на страницах Journal des Debats хвалили игрушки, «воздававшие дань уважения героизму африканских отрядов… отрадное зрелище наших непрерывных достижений»[215].

Что думали об этих игрушках сами дети? Не имея достаточного количества первоисточников, мы вряд ли можем услышать подлинные голоса детей. Но в письмах и мемуарах можно найти разрозненные свидетельства того, что маркетинговые стратегии, нацеленные на детей и их родителей, сумели сформировать новые желания. Валери Фёй описывает свою радость утром Нового года, когда они с братом вбежали в спальню родителей и получили «все на свете сюрпризы»[216]. Зели Мартен (мать будущей Терезы из Лизьё[217]) в своих письмах никогда не забывала поблагодарить брата и золовку за подарки, которые в конце года те слали ее дочерям, так что девочки уже привыкли каждый год ждать подарки: «Когда открыли чемодан, крики радости едва не оглушили моего отца». В 1874 году она пишет, что Тереза, «увидев свой хорошенький маленький домик, онемела от восторга»[218]. Девочка-подросток Мари Ленеру записывает в своем дневнике 11 декабря 1886 года: «Вчера мы листали рождественский каталог. Думаю заказать себе для туалетного столика набор из хрусталя баккара; он прелестный, стоит 12 франков 50 сантимов»[219]. Через год она оставит в дневнике внушительный список из восьми дарителей и подарков, начиная с футляра для драгоценностей (подарок мамы) и заканчивая конфетами от друзей семьи[220]. Будущая графиня де Брольи (урожденная Поли де Панж, 1888 года рождения) с ностальгией вспоминает игрушечный сервант в комнате своей бабушки. В нем размещалась целая куча разных игрушек, хотя некоторые относились к детству ее мамы или даже бабушки. Кроме того, она пишет, что тетя Мари подарила ей фонограф и «другую игрушку научного вида» — праксиноскоп, круглый прибор для демонстрации движущихся картинок со светом и зеркалами[221]. Франсис Жамм (1868 года рождения) вспоминает в своих мемуарах, что благодаря книге Жюля Верна «Двадцать тысяч лье под водой» он мечтал стать мореплавателем. Вместе с друзьями он основал химический клуб, хотя отец, очевидно, опасаясь возможных взрывов, запретил ему ставить опыты[222].

В то время как дети мечтали об игрушках для удовольствия и забав, родительские пособия долгое время настаивали на том, что игрушки важны для детского развития. К примеру, в книге «Матери и дети», изданной в 1867 году, авторы рекомендовали игрушки и игры «для физического здоровья, отвлечения души и мыслей»[223]. Игрушки считались первыми учителями, особенно важными в постижении будущих взрослых ролей. Но в них видели не только орудия воспитания. В 1900 году жюри Всемирной выставки в Париже, которое оценивало представленные виды игрушек, заявило, что они «развивают у детей воображение, находчивость, любопытство, необходимое для знаний и исследований, а также привязанность, заботу, социальный инстинкт и даже нравственное чувство», и кроме того, они «крайне важны для духа соревнования»[224]. Лео Кларети называл игрушки «первыми учителями чувств: не только прикосновения, но главное — зрения», «предметами, которые мы даем детям, чтоб они были хозяевами, тиранами, деспотами, любопытными разрушителями»[225].

Однако к концу века многих критиков стали тревожить новомодные игрушки. Механические игрушки и миниатюрные копии настоящих предметов, по их мнению, лишали ребенка выбора, как играть с ними. «Старая тележка, — писал Фредерик Кейра, — может быть то паровозом, то автомобилем, то телегой. Кукла меняет пол, возраст, характер и платье просто по прихоти своей маленькой матери»[226]. Эту же идею подхватывает и Марсель Брауншвиг: в книге «Искусство и ребенок» он утверждает, что детям нравятся не вычурные игрушки, а простые, которые дают размах воображению[227]. Скрытый, а зачастую и явный посыл этой критики состоял в том, что коммерциализация лишает детство простых удовольствий. Не приводя никаких доказательств, критик Жерар Дувиль писал в 1911 году: «Дети не очень любят, когда их берут в магазин игрушек. Их охватывает жадность, но, не имея возможности забрать с собой весь магазин, они теряют интерес к конкретным вещам и начинают хотеть все сразу. Должно быть, это причиняет ужасные страдания сердцу и уму малышей»[228].

Научные, познавательные и новаторские игрушки часто получали высокую оценку. Но их превосходство, их «очарование, хитроумность и оригинальность» достигались за счет «воображения и обмана». Лео Кларети рекомендовал фабрикантам делать вместо этого «игрушки, которые ребенок мог бы безнаказанно разбить», и высказывал опасения, что «все наши маленькие механики и электрики» станут «поколением позитивистов и прагматиков» и вместо поэзии и воображения им будут доступны лишь логика и занудство[229]. Кларети принадлежал к группе учителей, художников и критиков, убежденных, что дети никогда еще не обладали такими знаниями и таким здоровьем, но при этом оказывались совершенно лишены «вкуса, художественного чувства и культа красоты», о чем он заключал, судя по внешему виду большинства игрушек[230]. В 1905 году группа интеллектуалов основала Общество любителей старинных игрушек и игр; с 1905 по 1914 год общество издавало одноименный журнал, который позже переименовали в L’ Art et l’Enfant («Искусство и ребенок»).

Критики и коллекционеры игрушек, входившие в это общество, были частью широкого движения за реформу в прикладном искусстве, которое ставило перед собой задачу нести искусство в массы, пренебрегая наживой. Во Франции сторонники ар-нуво стремились к сохранению элитарной культуры, которую, как они считали, испортили промышленное производство и буржуазный торгашеский дух. Однако некоторые подгруппы большого объединения реформаторов декоративного искусства, такие как «Искусство во всем», «Искусство для всех» и Общество внедрения искусства в школы, стремились — впрочем, не всегда успешно — предоставить широкому населению доступ к эстетическим стандартам элитарной культуры[231]. При этом они вовсе не считали, что публика сама способна прийти к нужной эстетике: нужны были учителя, и такими учителями, способными изменить эстетические предпочтения человека (особенно ребенка), были, по их мнению, художники. Сторонники этого движения вдохновлялись аналогичными инициативами в других странах и подчеркивали важность раннего эстетического развития детей в школе и за ее пределами. Воспитание вкуса у ребенка, полагали они, начиналось с игрушек, поэтому их необходимо тщательно выбирать. «Очень важно от рождения прививать молодому поколению ненависть к уродству и любовь к прелестному, изящному, гармоничному», — заявлялось в журнале L’ Art et l’Enfant в 1908 году[232]. Под конец рождественских каникул дети оставались с игрушками, олицетворявшими «пошлость» «больших магазинов с их новинками»[233]. Детям и самим нравились броские игрушки, но не настолько, чтоб сходить по ним с ума[234]. Как писал Марсель Прево, современные игрушки либо «чересчур роскошные», либо «чересчур оригинальные». Они продаются скорее для взрослых, чем для детей, которым вместо этого нужны «игрушки, тренирующие ум, понятливость, мускулы и даже сердце»[235].

Французские критики не просто коллекционировали старинные игрушки и писали о них, они призывали художников к созданию эстетически вдохновляющих вещей, к поиску образцов для подражания в старинных традициях. Их похвалы удостоились такие дизайнеры, как Каран д’Аш (псевдоним Эммануила Пуаре), Бенжамен Рабье и Андре Элле. Именно они в десятилетие перед Первой мировой войной создавали простые игрушки, вроде деревянных фигурок зверей и Ноева ковчега[236]. У этих игрушек были плавные очертания и сочная цветовая гамма. Они не крутились, не разговаривали, не взрывались и вообще не двигались без вмешательства человека. К примеру, «Французская деревня» Элле состояла из пятидесяти двух деревянных деталей: маленькие домики, здания фермы, люди, домашние животные и деревья. Расставляя их по своему усмотрению, ребенок создавал целый воображаемый мир. Вырезанные из дерева собачки Каран д’Аша были выполнены в шутливой манере, с вытянутыми телами и поднятыми ушами — «игрушка и в то же время произведение искусства», как было написано в рекламной брошюре[237]. Многие из этих художников уже выставлялись на Осеннем салоне в Париже, выставке работ современных художников и дизайнеров, основанной в 1903 году.

Этот же круг критиков-интеллектуалов помог организовать выставку «Искусство для детства» в Музее Гальера в Париже в 1913 году. Как и на многих подобных выставках, проводившихся в начале XX века в Европе, старинные (исторические) игрушки из коллекций членов Общества любителей старинных игрушек и игр экспонировались вместе с игрушками, созданными современными художниками. Кроме того, на выставке можно было увидеть мебель и интерьер детских комнат. Детство здесь представало в ностальгическом, сентиментальном ключе, а в игрушках подчеркивалась не их коммерческая стоимость, а вневременность. Двор музея превратился в «деревню» с маленькими (не выше двух метров) домами, вызывавшими у зрителей, по словам автора одной публикации, желание «снова стать ребенком». Один журнал называл выставку «демонстрацией детских снов» и хвалил ее за пробуждение воспоминаний[238]. Текст каталога перемежался рисунками, сделанными чернильной ручкой: дети, играющие с простыми игрушками (куклами, лошадками и солдатиками) или в простые игры на улице — с воздушным змеем, скакалкой, корабликами[239]. Кроме игрушек, выставленных под стеклом, были и целые комнаты, оформленные декоративным фризом, — с постельным бельем, детскими вещами и мебелью. Мебель, как и игрушки, была выполнена в простой, функциональной эстетике. Она была лакированная, в одной комнате — белая с золотым, в другой — белая с голубым. Жизнерадостные и яркие фризы были украшены рисунками на детские сюжеты, выполненными простыми линиями.

Кроме того, выставка носила нарочито нравоучительный характер. Она была заявлена как часть «демократического» движения, которое должно «сформировать и улучшить» общественный вкус, начав с детей. Как говорилось в каталоге, выставленные игрушки, мебель, украшение интерьера — все это должно развивать в ребенке «вкус к красоте… так, чтобы мозг ребенка привык к расположению линий и гармонии цветов». Дети, гласил каталог, «слишком слабы», чтобы знать о своих предпочтениях, а «их семьи послушно покупают то, что предлагают торговцы»[240]. Речи, произнесенные на открытии, и большая часть посвященных выставке публикаций подчеркивали ту же идею. Глава департамента Сена[241] заявил, что игрушки, «которые способствуют развитию вкуса», «открывают глубинную связь между добром, красотой и правдой». Кроме того, власти подчеркивали национальный характер выставки, нахваливали игрушки крестьян Лозера (области, славившейся этим промыслом), и заявляли, что французские игрушки могут соперничать с немецкими игрушками из Нюрнберга[242].

И лишь меньшая группа журналистов задавалась вопросом, увлекают ли выставленные игрушки и интерьеры самих детей — или же, как выразился критик Ашиль Сегар, являются «искусством для взрослых». К примеру, очарование деревянных солдатиков Андре Элле с круглыми телами, высокими шляпами и испуганными лицами заключалось в несоответствии преувеличенных черт с нашим представлением об их «эпохе [XVIII веке] как о торжественной и надменной». Всего этого, по мнению критика, дети совершенно не замечают. Так же и историческая точность во внешнем виде кукол и солдатиков производила впечатление на взрослых коллекционеров, а не на детей. «Настоящими» считались игрушки, сделанные деревенскими мастерами и выполненные в «разнообразных техниках и цветах на потеху детям». Арсен Александр писал, что попытки сделать игрушки более художественными не представляют никакого интереса для детей, а привлекают лишь взрослых, которые их и покупают. В другой, в целом положительной, публикации автор вопрошал, «интересуют ли такие игрушки маленьких посетителей», и заключал, что многие предпочитают «модели промышленных объектов c электрическим механизмом». Напечатанная в каталоге статья Лео Кларети, где он рассматривает игрушки с национальных позиций, была раскритикована в социалистической газете L’ Humanité: ее назвали «нервными судорогами», не имеющими отношения к детям[243]. К сожалению, дети не оставили нам комментариев на эту тему, и мы не можем проверить достоверность подобной критики.

Однако желание критиков игрушек изолировать детей от торгового мира было иллюзией. Сообщество дизайнеров художественных игрушек точно так же зависело от новых стратегиям продаж. Творчество Андре Элле, одного из самых уважаемых художников-модернистов, работавших в дизайне игрушки, — пример взаимозависимости коммерциализма и новых стандартов красоты в этой области. В Музее Гальера Элле получил три помещения, в которых мог выставить игрушки, книги и мебель. Наиболее прославился сделанный по его дизайну Ноев ковчег (собственно ковчег и фигурки животных), а также игрушечная мельница. С этими деревянными, ярко раскрашенными игрушками было легко играть. Также он специально для детей разработал мебельный гарнитур (ил. 3.3), который впервые был выставлен на Осеннем салоне в 1911 году, а затем воссоздан в Музее Гальера. В оформлении своей модернистской детской Элле использовал те же эскизы Ноева ковчега (популярного мотива народных игрушек). Он воспроизвел его в декоративном фризе на обоях, в орнаменте постельного белья и в росписи фарфоровой детской посуды.

Ил. 3.3. Детская по проекту Андре Элле, 1911. В таком виде она предстала в отделе декоративных искусств Осеннего салона в Париже в 1911 году и на выставке «Искусство для детства» в Музее Гальера (Париж, 1913)

Следует отметить, что Элле, совсем не чураясь коммерческого успеха, продавал игрушки и мебель в универмаге Printemps (ил. 3.4). Они занимали видное место в каталоге этого магазина.

В 1913 году универмаг Printemps даже показал подборку игрушек в Музее Гальера. Они были выставлены в вестибюле музея. Как бы ни сокрушались из-за власти коммерциализма критики вроде Кларети, все же универмаги тоже способствовали информированию широкой публики о новых стандартах красоты.

Ил. 3.4. Реклама из каталога универмага Printemps, декабрь 1913 года

Как утверждает историк Лиза Тирстен, торговое пространство универмагов того времени функционировало как демократичное пространство — не только из-за доступности для покупателей из разных слоев общества, но и в силу «чувства прекрасного», которое было теперь, по задумке владельцев универмага, открыто для всех[244]. Кстати, в универмаге Printemps в 1912 году имелся отдел декоративного искусства, где продавались декоративные предметы из керамики и стекла, а иногда также мебель и обои[245]. Как и в случае с другими товарами для взрослых, экспонаты с выставки Элле и вещи на продажу, созданные по его эскизам, могли в своей совокупности развить у французских покупателей вкус к детской мебели и игрушкам.

В годы перед Первой мировой войной тревога об эстетике игрушек тесно переплелась с другой проблемой — тревогой об их происхождении. В одном из своих последних текстов в 1914 году Жюль Кларети восхваляет «классическую» и «традиционную» французскую игрушку, вроде «изящной куклы с лицом младенца в прелестном платье» или «маленького старинного оружия», и сравнивает их с «привезенным из Англии или Америки англосаксонским изобретением» — смешными куклами и клоунами, которые казались ему пошлыми и некрасивыми[246]. Но ни одной стране не уделяли французские критики столько внимания (большей частью осуждающего), сколько Германии, которая долгое время была лидером по производству игрушек. На выставке 1913 года были запрещены немецкие игрушки, и без того, по мнению критиков, «сполна представленные в парижских магазинах»[247]. Отчасти соперничество Франции и Германии было экономическим: французские критики отмечали потерю прибыли и рабочих мест. Преимущество Германии, заявляли они, в том, что она меньше платит рабочим, меньше тратит на транспортировку, крадет у Франции запатентованные дизайны и в больших количествах поставляет игрушки на английский и американский рынки[248]. В националистической атмосфере кануна Первой мировой продавцы и фабриканты с особым усердием подчеркивали французское происхождение игрушек. В рекламной брошюре магазина Le Paradis des Enfants автор заявлял: «Пруссаки хотят, чтобы вы думали, будто все игрушки делают они. Но это ложь. В Нюрнберге не делают настоящих кукол, а немецкие товары — не более чем дешевые подделки под работу замечательных французских мастеров. „Детский рай“ находит свои сокровища в Париже, а не за рубежом»[249]. Кроме того, критики восхваляли работу мелких фабрикантов, благодаря которым на рынке появлялись новые игрушки по доступным ценам. В 1901 году шеф парижской полиции торжественно открыл соревнование среди создателей игрушек, в котором уже в первый год 350 участников состязались за 7000 франков призового фонда. Соревнования прошли с успехом и стали ежегодным мероприятием в парижском Большом дворце, названным в честь шефа полиции: «Конкурс Лепена». Все это отражало заинтересованность правительства в поддержке мелких французских производителей.

Но кроме всего прочего, французские эксперты критиковали немецкие игрушки с эстетической точки зрения. В ходе соперничества немецких и французских игрушек давно сложилось представление, что французская работа сложнее и утонченнее. Особенно был ощутим этот недостаток изящества в производстве кукол. Французские куклы славились модной одеждой. В детской книге «Воспитание куклы», опубликованной в 1852 году, французская девочка вместо деревянной куклы из Германии выбирает себе «прекрасную большую элегантную куклу, с прелестным лицом… одним словом, не немецкую». Немецкая кукла, которую предлагают девочке, плохо сделана, а еще хуже одета — как циркачка[250]. В другой детской книжке «Королева кукол», вышедшей в 1864 году, ожившие куклы замечают, что у одной из них фиолетовые щеки и черные восковые волосы, а красные руки держатся на лямках того же цвета. Что же до ее ног, то — «о, ужас! Ног у нее не было». Нелепое существо оказалось куклой из Нюрнберга, которая говорила с сильным немецким акцентом. Бескорыстные французские девочки решили вместе сшить для нее «скромный» гардероб и отдали ее бедной больной малышке, у которой совсем не было кукол: за неимением лучшего она пришла в восторг от новой игрушки[251]. В 1899 году, чтобы лучше противостоять немецким соперникам, многие из французских кукольных фабрикантов объединились во Французское общество игрушек и кукол. Другой причиной создания общества было желание сократить расходы: ведь фарфоровые головы импортировались из Германии вплоть до начала Первой мировой. Как отмечала газета Le Petit Journal, французской была только одежда[252] — однако для куклы одежда решала все. «Парижская кукла, — писал Лео Кларети, — и в лохмотьях моментально становится настолько привлекательной, что вызывает зависть заграничных женщин», а все попытки немцев повторить этот образ заканчиваются созданием противных кукол в громадных шляпах, вроде тех, что носят артистки парижских кафешантанов[253].

В целом критики, переживавшие за эстетические стандарты, приходили к единодушному мнению, что немецкие куклы уродливы и неуклюжи, а французские — изящны и сделаны со вкусом. К примеру, когда французские фабриканты стали выпускать игрушечных солдатиков, то заявили, что улучшили немецкую модель, которая представляла собой просто два склепанных вместе кусочка жести. «Сегодня маленький кавалерист больше не выглядят тощим и плоским… он набрал вес, стал шире, круглее. Он выглядит естественно, точно, изящно, почти как живой»[254]. По слова Анри д’Альманя, игрушка, сделанная в Париже, «более долговечна и стойко выдерживает подчас грубые ласки маленьких ручек… В парижской игрушке ребенок узнает своего соотечественника…»[255] Лео Кларети отдельно подчеркивал, что разница между французскими и немецкими игрушками связана с этническими различиями: «Нюрнбергские и зонненбергские игрушки сделаны саксонцами. Они не годятся для романских народов и противоречат вкусу и инстинкту нашей расы. Французская же игрушка — изящная, стильная, остроумная»[256]. В 1911 году его тревога только усилилась:

Мы должны объявить войну немецким игрушкам, наводнившим магазины… Немецкие игрушки придуманы немцами, саксонцами и сделаны исключительно для них. Мы — романский народ. Давать саксонскую игрушку романскому ребенку — это все равно что дать нубийцу мех белого медведя. У немцев другой вкус.

Дальше на трех страницах перечислялись примеры немецкого вкуса в архитектуре, моде и искусстве — Кларети считал его тяжелым, мрачным и попросту отвратительным. Он заявлял, что игрушки различаются по «расам»; ребенок одной национальности не будет доволен игрушкой, сделанной для другой[257].

Однако модернистский стиль, который во Франции воплотился в игрушках и интерьере Андре Элле и пользовался успехом на таких выставках, как «Искусство для детства» в 1913 году, был близок работам дизайнеров Австрии и Германии, которые придерживались тех же принципов и стандартов красоты. По мнению историка искусства Нэнси Трой, развитие современного прикладного искусства во Франции было результатом соревновательного духа и страха перед немецким господством в этой области. Похоже, то же самое касалось и детского дизайна[258]. Поэтому замечания о немецких игрушках скорее отражают глубокое беспокойство о мнимом немецком посягательстве на культуру, а не беспристрастно описывают стилистические различия.

Не стоит удивляться, что споры об игрушках затрагивали более широкие культурные и политические противоречия. В годы перед Первой мировой войной на первый план вышел страх перед немецким господством — особенно если учесть падение рождаемости во Франции и тревогу из-за сокращения человеческих ресурсов. В эпоху, которая все больше сосредотачивалась на детях, игрушки приобрели особый смысл: они транслировали культурные ценности новым поколениям французских граждан. С одной стороны, изобилие игрушек (и популярность игрушек, щеголявших технологическими новшествами) отражает увлеченность потребительством и наукой — в эту эпоху она была свойственная и взрослым, и детям. С другой стороны, критика этих игрушек говорит о сопротивлении технологической культуре, игнорировавшей эстетические стандарты, которые долгое время оставались французской отличительной чертой. Из всех товаров именно игрушки могли влиять на умы и сердца детей, и, стало быть, их не следовало отдавать на откуп рынку. В то же время есть множество свидетельств того, что влияние рынка было огромным. Критики могли негодовать по поводу механических и немецких игрушек, но родители (не без поддержки детей, разумеется) покупали то, что видели в каталогах и в витринах, соблазняясь новинками и все большей доступностью товаров.

Колин Фэннинг

4. СОЗИДАНИЕ РЕБЕНКА

LEGO И ТОВАРИЗАЦИЯ ТВОРЧЕСТВА

Конструктор LEGO, один из самых популярных в прошлом веке, долгое время ассоциировался с восторжествовавшей повсюду идеей творчества и изобретательности. Однако исследователи культуры детства, сумели показать, что представление о неотъемлемой связи ребенка с творчеством было во многом сконструировано в послевоенный период: фабриканты, учителя, психологи и родители стремились к тому, чтобы направить детскую игру к продуктивным результатам[259]. На примере этого строительного конструктора, одновременно связанного и с рассудительностью, и со свободой выражения, интересно исследовать, каким образом чаяния взрослых воплотились в детском дизайне.

В середине XX века, когда появилась компания LEGO, сфера дизайна и производства игрушек постепенно начала охватывать весь мир. Главные международные компании, повысившие эффективность за счет массового производства, стали подавлять более мелких изготовителей[260]. В этой соревновательной атмосфере выяснилось, что главный фактор, повышающий продажи, — дизайн. А в распоряжении дизайнеров был широкий спектр различных подходов, от возрождения традиций до создания новинок[261]. Форма первых наборов LEGO выполнена по образцу более ранних игрушек. Но по мере того как датская компания развивалась и к концу XX века из поставщика деревянных народных игрушек превратилась в сложно организованную международную корпорацию, она вынуждена была приспосабливаться к новым рыночным условиям и новым веяниям в сфере детской игры. Превратив концепцию индивидуальности и своеобразия в товар (тема индивидуальности была очень актуальна в послевоенном западном мире, в условиях страха перед коммунизмом), создатели LEGO связали абстрактную способность творчества с конкретным процессом игры с конструктором.

В этой статье я собираюсь выяснить, каким образом фирма LEGO сумела благодаря дизайну конструктора продать неуловимое, наделить видимой и осязаемой формой саму идею ценности творчества. Также я хочу рассмотреть, как с течением времени менялась философия компании — вплоть до того, что игрушки порой противоречили заявленным идеалам. Новые оттенки к общепринятому дискурсу, сформированному вокруг истории LEGO, добавит исследование того, как детская игра с конструктором усложняла маркетинговые нарративы и как LEGO смогла проникнуть в культурные пространства за пределами детской. В конечном счете моя цель — показать, что атмосфера творчества, сопутствующая этой легенде современного детства, совершенно не предзадана ни самим конструктором, ни предлагаемыми сценариями игры. Более вероятно, что и сама компания, и покупатели создают эту атмосферу в ответ на масштабные изменения в культуре и экономике XX и XXI веков.

LEGO в контексте: послевоенная игра и дискурс «хорошей игрушки»

Крупная многонациональная корпорация, известная сегодня как LEGO, зародилась в самых скромных слоях общества — в маленьком датском городке Биллунн. В 1916 году основатель компании Оле Кирк Кристиансен управлял столярной мастерской, которая занималась обработкой дерева и выпускала простую мебель. В период Великой депрессии он занялся производством небольших предметов домашнего обихода, и в качестве побочного продукта этого производства появились деревянные игрушки. К 1934 году Кристиансен решил полностью переориентировать свой бизнес на производство игрушек и переименовать фирму в LEGO (сокращенная фраза «leg godt» — «играй хорошо» на датском)[262]. Игрушки этого периода делались по устоявшимся образцам. Это были каталки, животные или машинки на веревочке, стилистически идентичные деревянной скандинавской игрушке. Происхождение фирмы LEGO из столярного и строительного бизнеса, изделия, которые она выпускала, и даже регулярные пожары на предприятии — все это связывало компанию с давними традициями скандинавских деревянных игрушек. Здесь на первом месте стояли преемственность и мастерство, а вовсе не безоглядное новаторство, которое впоследствии станет характерной чертой имиджа LEGO[263].

На примере истории происхождения компании (сегодня эту историю излагают для покупателей в разнообразной форме: на официальном сайте, в книжках, спонсированных компанией, и даже в виде короткого мультфильма) можно изучать, с какой избирательностью создаются корпоративные истории[264]. Хотя сегодня семья Кристиансена и его фирма предстают перед нами в романтическом ореоле (дизайнеры-новаторы, без устали работающие над высококачественными игрушками), на самом деле первые кирпичики LEGO, выпущенные в 1949 году, были подделкой. В 1946 году вместе с приобретенным у британской фирмы по производству станков аппаратом для отливки пластмассы Кристиансен получил производственные образцы продукта, который продавала другая британская фирма — Kiddicraft. Эти «защелкивающиеся кирпичики» изобрел основатель компании Хилари Пейдж. Он был детским психологом и изучал роль игры в развитии ребенка. Кристиансен немного изменил дизайн Пейджа и стал выпускать и продавать свои строительные кирпичики[265].

Изобретение Пейджа тоже имело своих предшественников в мире строительных игрушек. Аналогичное соединение «шип-паз» было у бельгийского конструктора из прессованной бумаги Batima (1905) и у английского резинового конструктора Minibrix (1935)[266]. Как писала историк архитектуры Элис Фридман, родители детей и производители стремились к тому, чтобы игрушки такого рода «не просто учили ловкости рук и умению строить, а с помощью игры формировали у детей нормы поведения, а также устремления и желания будущих граждан и потребителей»[267]. Эта же мысль появляется и в книге Пейджа 1953 года «Детский досуг в первые пять лет», где он описывает все преимущества игр с конструктором. Полагая, что игрушки главным образом «занимают» тело и ум, он настаивал на важности развития воображения и внутреннего мира ребенка. «В процессе творческой игры ребенок с каждым днем все усердней готовится к взрослой жизни, изучая ее законы и правила. Однако не менее важно, что воображаемая страна его игр — это островок спасения от тревог и разочарований реального мира»[268]. Кирпичики Пейджа и их копии, сделанные LEGO, точно соответствуют определению типичной обучающей игрушки XX века у Бригитты Эльмквист: «простые по своему строению, текстуре, форме и цвету, гендерно-нейтральные, так что подходят и девочкам и мальчикам». Они были ориентированы скорее на развитие физической координации ребенка и, возможно, рациональных основ постройки, чем на свободное проявление творчества[269]. Также немаловажно, что их модульная структура позволяла продавать небольшие дополнительные наборы. Этот маркетинговый механизм в конце XIX века был придуман немецкой фирмой Рихтера, предпринимателя, выпускавшего конструктор «Анкерные каменные кубики» (Anker-Steinbaukästen)[270].

Но хотя LEGO и позаимствовали этот отработанный ход, кубики LEGO в первые годы не приносили ей коммерческого успеха: к 1953 году на них приходилось лишь 7 % продаж фирмы[271]. В 1955 году сын Кристиансена, Готфрид, желая усовершенствовать производство и сбыт, решил пересмотреть линейку продукции своей фирмы. Воспользовавшись модульным принципом, лежащим в основе конструктора, он придумал новую концепцию, что-то вроде «общей идеи» продаж и использования конструктора. Это положило начало «Системе игры» (System i Leg) LEGO, которая переместила существующие индивидуальные наборы на шипованный Town Plan[272] с совместимым креплением. Теперь любой ребенок, следуя общей модернистской или функционалистской архитектурной моде, мог, словно на сетке улиц, расставлять домики на ковре у себя в детской[273].

После войны среди психологов, учителей и амбициозных родителей со средним достатком начались оживленные дискуссии о школе, детской площадке и городском дизайне. В итоге сложился общественный консенсус: «благонравные» игрушки особенно важны для развития личности и умений ребенка. Послевоенную Европу охватило увлечение «хорошими» игрушками, тесно связанными с дискурсом обновления и реформирования, который сосредотачивался на дизайне детских вещей. «Хорошие» игрушки, подкрепленные идеей о ранимом ребенке, нуждающемся в родительском наставлении, противопоставлялись дешевым игрушкам массового производства, с которыми многие ассоциировали бесполезную новизну, материализм, хаос и насилие[274].

Нормативное понятие «хорошей», «настоящей» игрушки предполагало, что она искусно сделана из дерева и следует благородной традиции, но фирма LEGO намеренно вписала в этот дискурс свои пластмассовые кирпичики. Пластмасса — долговечный и гигиеничный материал, при этом достаточно дешевый для масштабного производства. Однако в Европе середины XX века отношение нему было противоречивым[275]. О материале детских игрушек писал не кто иной, как знаменитый философ Ролан Барт: он критиковал пластмассу как «непривлекательный материал, результат химии, а не природы… одновременно грязный и гигиеничный, он разрушает все удовольствие, всю сладость, всю человечность прикосновения»[276]. В свете этого в первых маркетинговых стратегиях LEGO видны попытки одомашнить потенциально чуждый материал с помощью приятных образов и вместе с этим разрекламировать преимущества конструктора. К примеру, в одном объявлении в датском журнале 1960 года говорилось: «Какое удовольствие видеть детей, играющих в LEGO: эта игра вдохновляет и успокаивает. Дети учатся браться за сложные задачи и решать их вместе»[277]. На рекламной картинке изображены мальчик и девочка, которые играют на полу с Town Plan. За ними наблюдает мать, сидящая в стильном модерновом кресле с деревянной спинкой, с вязанием в руках.

Ил. 4.1. Реклама LEGO в газете Saturday Evening Post, 1962

В конце 1950-х и в 1960-е успех компании за рубежом продолжал расти. Тем временем в ее дизайне активно разрабатывалась тема благонравной скандинавской идентичности. Постепенно LEGO стала выходить на новые рынки: сначала в Европу (масштабный прорыв в Германию случился в 1956 году), а затем, в начале 1960-х годов, в Северную Америку. Для этого LEGO использовала лицензионное соглашение с фирмой Samsonite, которая в 1962 году впервые представила на Нью-Йоркской ярмарке игрушек увеличенную версию Town Plan[278]. До 1972 года, пока LEGO не начала сама контролировать распространение своей продукции в Северной Америке, фирма Samsonite в рекламе конструктора привычно продвигала идею естественности игры в кубики и сообщала, что из абстрактных кирпичиков можно сделать множество разных объектов (ил. 4.1). Это ставило LEGO в один ряд с другими творческими игрушками для разборчивого среднего класса США. По наблюдению историка дизайна Эми Огаты, в Америке в условиях политической напряженности времен холодной войны дизайн и образование были тесно связаны с понятием творчества, которое стало оплотом демократических ценностей и двигателем научного соревнования[279].

Творческие игрушки занимают видное место в дискурсе не только детского образования и психологии, но и творческих профессий. В апрельском номере журнала Progressive Architecture за 1966 год Эллен Перри в статье об архитектурных игрушках задалась вопросом, «какое влияние они оказывают на будущих создателей и потребителей архитектуры?.. Эффективно ли они развивают творческие способности в эти важные, восприимчивые годы, независимо от того, какая профессия ждет ребенка?»[280]. И хотя большинство заявлений индустрии Перри воспринимает скептически, все же она исходит из представления, что игрушки должны влиять на образование ребенка и на его способность к творчеству и настаивает на серьезной ответственности, лежащей на детских дизайнерах в послевоенный период. Проникнувшись идеями модернистов, Перри расхваливает абстрактные игрушки, из которых можно построить все что угодно (именно так в кратком каталоге статьи был охарактеризован конструктор LEGO). Она заявляет: «Слишком много игрушек создано дизайнерами, обуздавшими свое воображение и направившими его в погоню за буквальностью, которую догнать невозможно. Последнее, что нужно ребенку в игрушке, — чтобы она была предельно точной». Вся эта критика касалась распространенных на рынке конструкторов, воспроизводящих конкретные архитектурные стили, в том числе историзированные[281].

Пожалуй, связь между LEGO и широким послевоенным дискурсом «хороших игрушек» яснее всего демонстрируют десять принципов игры, которые в 1962 году установил Кристиансен. Он сделал их частью философии и политики компании:

1. Неограниченные возможности игры

2. Для мальчиков и девочек

3. Для всех возрастов

4. Игра круглый год

5. Здоровая спокойная игра

6. Длинная игра на много часов

7. Развитие, воображение, творчество

8. Чем больше LEGO, тем интересней

9. Доступны дополнительные наборы

10. Качество — в каждой детали[282]

Хотя эти принципы выдвигают на первый план детский игровой опыт и формулируют его в обобщенных жизнеутверждающих выражениях, в них все равно обнаруживается главный рекламный мотив LEGO: компания удачно для себя связывает игровой потенциал конструктора с тем, сколько наборов вы купили. Таким образом, компания открыто объявила творчество и воображение своими ключевыми ценностями, определяющими корпоративный кодекс, что позволило рекламировать LEGO как «мирную» и более созидательную альтернативу другим игрушкам. LEGO превратило эти ценности в двигатель прибыльной стратегии, в русле которой и стал в дальнейшем развиваться дизайн конструктора.

Системы внутри систем: сюжетная игра и визуализация желаний

По мере того как продукция LEGO выходила на новые рынки и линейка становилась все более разнообразной, в дизайне и в маркетинге компания все реже делала основной акцент на образовательной ценности конструктора. На первом месте теперь оказалось понятие творчества как осязаемое благо, которое можно было купить. В последней четверти XX века LEGO System, которая менялась под воздействием представлений о детской независимости, самовыражении и сюжетной игре, решилась на новые яркие новинки. Наиболее заметный пример этих изменений — появление в 1978 году новых «игровых тем» в линейке товаров. Игровые темы были задуманы как отдельные «системы внутри системы» LEGO. Это была идея Кьельда Кристиансена (сына Готфрида Кирка и внука Оле Кристиансена), детство которого было тесно связано с конструктором. Новые тематические наборы заимствовали сюжеты, часто используемые в детской литературе и игрушках: замки, рыцари, вестерны, научная фантастика и т. д. К набору прилагалась иллюстрированная пошаговая инструкция (ил. 4.2). Одновременно с этим LEGO представила мини-фигурки, так что теперь у детей могли быть свои миниатюрные воплощения в игре[283].

Ил. 4.2. Набор «Замок», 1978

Многие ученые считают, что в эпоху тематических наборов LEGO расширило свое смысловое содержание, и это важный сдвиг акцента с игры с конструктором на сюжетную игру. Теперь в конструкторе появились не только «неподвижные» архитектурные сооружения, но и движущиеся объекты: гоночные автомобили и космические корабли[284]. Кроме того, фантазийный игровой мир явно был попыткой конкурировать с набирающими популярность немецкими наборами Playmobil (на международный рынок они вышли в 1975 году) и с тематической продукцией детских телепередач. Благодаря этим конкурентам в домах людей уже имелись жанровые сюжетные игрушки[285]. Соединив конструктор с бесконечными возможностями ролевой игры, LEGO надеялась остаться значительным игроком в условиях меняющегося рынка и сохранить при этом свою связь с традицией[286]. Этот сдвиг заметен и в самом дизайне конструктора, и в его продвижении. Теперь вместо того, чтобы показывать благоразумных детей, увлеченных спокойной игрой, дизайнеры сделали действующими персонажами сами игрушки. На картинках каталогов и упаковок теперь изображались здания, транспорт и мини-фигурки в динамике — словно процесс игры поставили на паузу. Сами игрушки тоже существенно изменились: здания стали более открытыми и похожими на кукольные домики. Появились пространства и поверхности для игры с мини-фигурками. В материальной гамме LEGO System появились новые цвета и детали. И у дизайнеров, и у покупателей теперь было больше выбора и возможностей для самовыражения[287]. В рекламе это новое богатство материалов и образов подавалось как целая «вселенная» LEGO, обещающая бесконечное удовольствие. Тем временем фирма стала уходить от абстрактного модульного принципа, получившего столь высокую оценку в послевоенном дискурсе игрушечного дизайна.

Этот важнейший поворот в истории LEGO — пример хитрого дизайнерского хода, как понимал его историк культуры Гэри Кросс. Вместо того чтобы сосредоточиться на директивных родительских представлениях об игре, производители обратились к детским желаниям: фантазии и внутренняя жизнь ребенка стали играть все большую роль в рыночных процессах[288]. Отголосок этой тенденции можно увидеть в истории сотрудника LEGO Олафа Дэмма, который в 1970-х и 1980-х годах назначил себя «философом» компании. По его мнению, «мы можем настолько серьезно относиться к игрушкам, что забываем: игра должна быть в удовольствие… Детская игра и взрослая работа — это очень разные вещи»[289]. В 1987 году американский журналист Генри Уинсек даже называл кирпичики LEGO «сырьем для детского воображения… творческим материалом, который ничем не хуже глины, карандаша и ручки, папье-маше [sic] и дерева»[290]. Продолжая этот героический дискурс творческого самовыражения, рекламные проекты уже реже упоминают о тематических наборах, а вместо этого представляют публике образ строительства, в котором проявляется индивидуальность, воображение и равноправное творчество. В знаменитом рекламном объявлении 1981 года «Это прекрасно»[291] рыжеволосая девочка гордо демонстрирует абстрактное, разноцветное, несколько неуклюжее сооружение, которое совершенно не похоже на сложные тематические товары LEGO[292]. По мере того как оттачивались маркетинговые стратегии компании, в ребенке стали видеть изобретательного, невинного играющего человека. Это породило множество новых дизайнерских решений как в самой продукции, так и в упаковке и рекламных материалах. По утверждению исследователя коммуникации Стивена Клайна, создание тематических и возрастных категорий товаров в рамках одной линейки позволило LEGO охватить более широкую целевую аудиторию и вызвать «лояльность к бренду» у детей более младшего возраста. Так, в 1979 году для малышей разработали линейку LEGO Duplo, а в 1977 году для строителей старшего возраста создали инженерную серию Technic[293]. При этом LEGO, как правило, удавалось избежать родительской тревоги в ответ на масштабную маркетинговую атаку на юных восприимчивых потребителей. Компания продолжала навязывать взрослым «хорошие игрушки» для детей, играя все на том же старинном представлении, что самостоятельная игра с конструктором очень важна для развития ребенка.

В 1988 году маркетинговая команда LEGO придумала для телевизионной рекламы персонажа — Легомана (Lego Maniac). В телевизионных рекламных роликах начала 1990-х это был белый мальчик-подросток по имени Джек или Зак[294], а позже, в прессе, он превратился в мультяшного блондина[295]. Олицетворяющий философию творческой изобретательности, да к тому же еще и причастный к современной молодежной культуре (о чем свидетельствуют его кроссовки и любовь к рэпу), этот персонаж превратил игру с конструктором в бунтарскую и даже агрессивную[296]. Историк Лиза Джейкобсон замечает, что образ «крутого» мальчика-изобретателя — к тому же технически одаренного и лучше, чем его старомодные родители, понимающего, что к чему — лежит в основе всего дискурса изготовления и продажи товаров для мальчиков, особенно в середине XX века[297]. Легоман — часть этой давней традиции, однако важно, что теперь в риторике LEGO угас дух совершенствования и наставления. Вместо этого фирма по наитию перешла на рекламу бурного веселья (что само по себе уже было способом обратиться к потребителям-мальчишкам). Такой сдвиг в идеологии выглядит уместным — если учесть соревнование с хорошо продаваемыми игрушками, которые рекламировали в телепередачах. Но все же для компании, которая раньше всегда обращалась к покупателям среднего класса с несколько высоколобых позиций, это необычно.

В печатных изданиях LEGO 1990-х — начала 2000-х Легоман стал довольно популярной фигурой. В 1994–2000 годах в США выходил журнал LEGO Mania Magazine. В нем публиковались материалы, написанные от имени Легомана, также он стал персонажем комиксов и рупором рекламы новых товаров.

Ил. 4.3. LEGO Mania Magazine, рубрика «Безумномания», январь-февраль 1999 года

Детские клубы и соответствующие СМИ давно стали инструментами рекламы. Их целью было создать потребительский «мир ребенка», относительно свободный от родительского надзора. Чтобы напрямую обращаться к детям, в 1920–30-х корпорации целенаправленно работали с радио[298]. С этой же целью многие изготовители игрушек использовали рекламную рассылку и другую печатную продукцию. Так, в конце 1950-х годов в Великобритании, Нидерландах и Германии выходили разные официальные и полуофициальные периодические издания LEGO, а в США журнал Brick Kicks (1987–1990) сменился журналом LEGO Mania Magazine[299].

Будучи частью обширной материальной и визуальной культуры конструкторов LEGO, эти журналы — наглядный пример столкновения рекламы с фанатской культурой. LEGO Mania Magazine агитировал детей присылать фотографии своих построек для рубрик «Крутые творения» (Cool Creations) или «Безумномания» (Mania Madness). Таким образом, журнал является ценным, хоть и не совершенным, архивным свидетельством о том, как на самом деле дети играли с LEGO. Такие свидетельства позволяют нам лучше понять, как именно ребенок взаимодействовал с дизайнерскими сценариями[300]. В исследованиях игрушек и культуры детства в целом стало общим местом говорить о сложности доступа к непосредственному опыту детей, которые играли с изучаемыми объектами. Несмотря на вездесущее присутствие LEGO в жизни современных детей, культурная история этого конструктора не является исключением.

Фирма и сама проводила масштабные исследования, но в закрытом и частном порядке, и не в научных целях, а в интересах бизнеса[301]. Целый ряд исследователей развития ребенка пытались подвергнуть заявления LEGO научной экспертизе. Но, как выяснил Сет Гиддингс, здесь мы неминуемо сталкиваемся с проблемами методологии и шкалы оценивания[302].

На основании детских работ, напечатанных в LEGO Mania Magazine, складывается сложная картина, в которую уже не вписывается распространенная точка зрения, что тематические и лицензионные[303] наборы LEGO чересчур нормативны (ил. 4.3)[304]. Некоторые дети, несомненно, воспользовались подсказками LEGO и при выборе цветовой гаммы, и в архитектуре постройки. Но в большинстве присланных работ дети отклонялись от этих эстетических указаний. Поверхностный анализ работ из номеров LEGO Mania Magazine за 1995 и 1996 годы (всего 12 номеров) показывает, что только в трети работ дети скопировали форму существующих товаров LEGO. Еще треть прислала сооружения и объекты, похожие на то, что существует в мире (замки, гоночные автомобили и т. д.), но при этом форма, цвет и «назначение» специальных деталей (вроде колес, пропеллеров и окон) избирались свободно и независимо. И наконец, последняя треть работ не имела ничего общего с товарами LEGO. Это были автопортреты, портреты поп-культурных персонажей или сложные, громадные архитектурные сооружения[305]. Конечно, фирма выступала тут в роли цензора и сама выбирала, какие фотографии напечатать. Но поразительно, что, хотя продукция LEGO напоминает «систему» с правилами, многим покупателям прекрасно удавалось выходить за пределы предлагаемых игровых нарративов и пошаговых инструкций.

Журнал LEGO Mania Magazine — наглядный пример того, как производители пытались коммодифицироваь естественное детское игровое творчество. «Народные» творения попадали в плотный визуальный поток, в один ряд с превосходными изображениями игрушек. В результате возникало нечто вроде замкнутого круга притягательности. Включив произведение ребенка в общий поток паззлов, комиксов и соревнований, LEGO под видом развлечения нацелила на детей рекламу. Более того, показав детские постройки аудитории сверстников, журнал наделил игру самостоятельным социальным значением, не связанным с официальным нарративом изобретательности и интеллектуального развития. Таким образом, фирма стала претендовать на роль не только материальной платформы для детского самовыражения, но и источника детского творчества. А из этих абстрактных понятий проистекала коммерческая выгода.

За пределами детской: лицензионные проекты, культурная политика и взрослая игра

К началу нового тысячелетия в Европе и Северной Америке конструктор LEGO окончательно стал неотъемлемой частью детства. Однако когда компания принялась осваивать новые сферы, такие как тематические парки, одежда и компьютерные игры, ее стали упрекать, что она потеряла свое главное очарование[306]. Свою первую, очень успешную лицензионную линейку Star Wars фирма представила в 1999 году. Чтобы привлечь детей, которые не очень любят или не очень хорошо умеют играть с конструктором, в наборы стали класть меньше деталей, сами детали стали крупнее, а процесс сборки проще[307]. Эти изменения, наряду с расширением лицензионных линеек (самыми значительными стали лицензия на «Гарри Поттера» в 2001-м и на «Властелина колец» в 2012-м), привели к явному несоответствию: фирма продолжала рассказывать о пользе творческой игры, но реальные конструкторы стали заурядными. Считается, что причиной финансового кризиса компании в 2003 году стал именно этот диссонанс между покупательскими ожиданиями и низкой оценкой новых продуктов. В результате в компании произошла серия массовых смен руководства и внутренних преобразований. О них много писали и продолжают писать: бизнес-издания были поражены (и до сих пор поражаются) тем, как, почти дойдя до банкротства, компания возродилась и стала примером «творческого» подхода к ведению дел[308].

В последние несколько лет дизайн товаров и рекламы LEGO показывает, что в мире современных игрушек слишком сложно дать определение творчеству. В свой посткризисный период фирма, пытаясь отмежеваться от непродуманных проектов начала 2000-х, сосредоточилась на тематике «Город» (City), произошедшей от конструктора 1950-х годов Town Plan[309]. Сейчас компания вышла за пределы этой темы: в новых линейках тематических игрушек она прививает концепцию творчества к современной состязательной тенденции. В сериях Bionicle (2001) и Ninjago (2011), помимо сборных фигурок-персонажей, экзотического игрового мира и сопутствующей лицензионной продукции, появились комиксы и онлайн-игры. Их сюжеты основаны на противостоянии персонажей. Новые серии предлагают детям соревноваться, приобретая наборы и «сражаясь» друг с другом. Как отмечает социолог Джульет Шор, несмотря на мрачный и кровожадный мир новых серий, LEGO по-прежнему ассоциируется с полезной игрой в конструктор[310].

Эти новые тематики LEGO показывают, что компания стремится наделить материальные игрушки богатой предысторией, привязать их к большому нарративу, а не к тонким нитям жанровых тематик, как это было в предыдущих сериях игрушек. По неподтвержденным данным, дети воспринимают эти нарративы весьма охотно[311]. В линейке наборов Dimensions (2015) эта идея получила дальнейшее развитие. Здесь материальные игрушки привязаны к сложной онлайн-игре и тем самым встроены в концепцию «интернета вещей» и систему виртуальной экономики с регулярными микроплатежами[312]. После первых, почти безуспешных попыток привлечь цифровые медиа LEGO вложила крупные средства в развитие лицензионных видеоигр и материально-цифрового гибрида Dimensions. Компания стремилась сформировать такой игровой опыт, который бы соответствовал все более технологичной жизни современного ребенка. Идеи «медиализации» LEGO в форматы, отличающиеся от конструктора, и соответствующие бизнес-проекты постепенно привела к пониманию: компания становится трансмедийным явлением, соединяя материальное и виртуальное, собственное и лицензионное. Лицензионные товары создают взаимообогащающую систему связей между наборами LEGO и соответствующей франшизой из популярной культуры[313]. Но хотя серия Dimensions объединила в жанровом плавильном котле персонажей из всех линеек LEGO, все же игры с обязательным, тщательно прописанным сюжетом довольно далеки от заявки на безграничную творческую игру, о которой все так же твердит реклама.

Переход компании в цифровую сферу, а также критика новых товаров дает возможность проанализировать разницу между реальностью рынка и претензиями LEGO на универсальность. Со времен «кризиса» начала 2000-х годов большинство продукции LEGO нацелено на мальчиков (о чем наглядно свидетельствует образ Легомана). Но в 2011 году фирма выпустила линейку Friends, рассчитанную исключительно на девочек. Пастельная, «девочковая» цветовая схема вместе с измененными мини-фигурками (они стали больше, с тонкими, очень женственными телами и чертами лица), а также очевидный акцент на домашнем хозяйстве, шоппинге и красоте — вся эта концепция была высмеяна и названа сексистской, не соответствующей заявленным идеалам компании[314]. В ответ LEGO отчаянно защищала дизайн и коммерческий успех новых конструкторов, заявляя, что они явились результатом многолетних исследований и тестов с участием девочек[315].

Кроме этого «гендерного» общественного резонанса, компания подверглась скрупулезному анализу и критике по поводу расовой репрезентации. Как считает исследователь медиа Дерек Джонсон, необходимость создавать лицензионные мини-фигурки, репрезентирующие реальных людей со всеми их различиями, такими как, например, тон кожи, вынудила компанию пересмотреть практику использования желтого тона в качестве универсального цвета кожи мини-фигурок, не имеющего отношения к расе. Более того, дизайнеры маркировали расовую принадлежность фигурок и в более ранних жанровых наборах, просто по-другому. Туземные народы (коренные американцы, типичные «островитяне», смуглые пираты) часто были представлены как экзотический или первобытный «другой» — что противоречит заявлениям LEGO о «до-расовом» фирменном стиле[316].

Постоянные споры о политике репрезентации в LEGO показывают, что многих покупателей по-прежнему убеждают неизменные претензии фирмы на универсальность — но заодно и высвечивают неизбежную ограниченность этого идеала. Постепенные перемены в дизайнерском подходе LEGO показывают, как компания приспосабливается к меняющемуся ребенку (неуловимому потребителю, хорошо ориентирующемуся в цифровой сфере) — и как тем самым она актуализирует самих детей в роли потребителей и важных субъектов рыночных отношений[317]. Для этого линейки товаров все активнее разветвляются на подсерии, что предоставляет больше возможностей для репрезентации. Однако, несмотря на обилие лицензированных серий и на обширную критику, широкая публика, похоже, продолжает считать LEGO фирмой, способной подстегнуть воображение ребенка и воплотить его мечты.

Чтобы лучше понять, почему этот образ оказался таким живучим, давайте рассмотрим, как LEGO смогла проникнуть в пространство, не связанное с детской культурой. Поскольку взрослые находились за пределами маркетингового дискурса компании, у них сложились свои собственные привычки в игре с конструктором, отражающие и в то же время искажающие правила пользования LEGO System[318]. В последние десятилетия отношение LEGO к этому взрослому сообществу изменилось от почти полного равнодушия до частичного принятия. Став более открытой к идеям и экспертному мнению своих взрослых фанатов, непосредственно играющих с конструктором, компания решила воспользоваться их доброжелательностью и креативностью и расширить дизайн за пределы сферы детей и детства[319].

Ил. 4.4. Набор конструктора «Студия архитектора», 2013

К примеру, наборы серии Architecture (запущена в 2008 году) стали результатом прямого сотрудничество с чикагским архитектором Адамом Такером. Изначально Такер привлек внимание LEGO своими внушительными небоскребами. Именно он подал компании идею серии, в которой бы воспроизводились в миниатюре шедевры архитектуры. LEGO запустила пилотную партию изделий, и линейка тотчас же получила успех[320]. Сдержанный дизайн упаковки предполагает более «утонченную» целевую аудиторию. Кроме того, наборы стоят больше, чем такие же по размеру детские конструкторы. Не так давно, в 2013 году, вышла серия Architecture, оммаж провалившейся в 1963 году линейке Scale Model, которая создавалась для профессиональных дизайнеров[321]. Этот гладкий, полностью белый конструктор задуман как инструмент для моделирования. К нему прилагается книжка с упражнениями по созданию форм и информацией о современных архитектурных студиях[322]. Извлекая выгоду из большой покупательской способности взрослых, LEGO попыталась обратить в свою пользу ностальгию по детству и приобщиться к творческим закромам архитектуры и других дизайнерских профессий.

В эпоху социальных сетей творчество и взрослых фанатов LEGO (AFOLs) и детей становится все заметнее. Любители LEGO устраивают встречи, выкладывают бесчисленные покадровые фильмы с человечками LEGO на YouTube, проводят массовые игры и устраивают арт-инсталляции со множеством участников[323]. По словам медиатеоретика Дэвида Бэкингема, в современном мире, где коммерция напрямую зависит от средств массовой информации, многие производители столкнулись с «сокращением возможностей для инновации» нелицензионных товаров. Но компания LEGO, приветствуя творчество своих потребителей, получила возможность укрепить свой имидж источника универсальной изобретательности[324]. Заявив, что ей интересно творчество фанатов, LEGO не только поощряет своих самых преданных и активных потребителей, но и направляет их и получает от них прибыль.

Заключение

Пожалуй, наиболее яркое свидетельство устойчивой позиции LEGO в популярной культуре и ее всепроникающей мифологии творчества — кинофильм «Лего. Фильм» 2014 года. Режиссеры Фил Лорд и Кристофер Миллер сосредоточились на главном принципе творческого самовыражения через строительство: они заявляли, что воспроизводить «только то, что на коробке» — самоограничение, противоречащее самому духу конструктора. Фильм имел успех у публики и критиков. По сути, это была полнометражная реклама игрушки, которой удалось рассказать захватывающую историю, насыщенную отсылками к поп-культурным явлениям, так, что было интересно и взрослым, и детям[325]. Но все же главная ирония фильма — в том, что это послание исходит от компании, получающей прибыль от товаров, которые покупают как раз из-за того, что на коробке. Возможно, дихотомия развивающей игры с конструктором и сюжетных игрушек из новых коллекций не настолько жестка, как это представляется экспертам. Историк дизайна Джуди Эттфилд убеждена, что «едва ли есть смысл видеть в них [игрушках] лишь источник того или иного воздействия… Игрушки не могут полностью определять действия или мысли, они сами являются средоточием игры — динамической активности, нацеленной на то, чтобы истолковывать, испытывать и отрабатывать новые смыслы»[326]. Размышляя над долгой историей компании, можно заметить, что изменения дизайнерского языка позволяли ей самой испытывать новые смыслы, тем самым размывая привычные категории, присвоенные детским игрушкам. И хотя идея творчества весьма неопределенна и часто связана с вопросом о самой природе детства, LEGO удалось выстроить на базе этой непреходящей ценности образ универсального и всеми любимого конструктора.

В 2013 году компания объявила, что заказала у знаменитого датского архитектора Бьярке Ингельса новый «экспериментальный» центр и музей для своего главного офиса в Биллунне. В помещении LEGO House будут располагаться экспонаты из истории компании, а также игровые пространства и все остальные необходимые составляющие современной культурной институции (кафе, сувенирный магазин, террасы на крыше). В прессе Ингельс и представители компании подчеркивают, что музей LEGO House будет практическим проявлением ценностей LEGO, главной из которых является «рациональное творчество»[327]. На практике это означает, что в самом сердце музея будет находиться непробиваемый сейф с архивом всех когда-либо созданных наборов LEGO. Пожалуй, есть своя логика в том, что это убежище, которое Ингельс называет «святая святых»[328] компании LEGO и посетителей, защищает не людей, а именно вещи, материальные свидетельства амбициозных попыток LEGO придать форму детской игре и продать ее: творчество, кристаллизованное в форме пластиковых кирпичиков.

Благодарности

Этот текст основан на исследовании, которое я впервые представил в своей работе «Созидание ребенка: дизайн, творчество и LEGO» на симпозиуме «Игрушки и детство: играя с дизайном» в Аспирантском центре Бард-колледжа в Нью-Йорке в сентябре 2014 года. Я очень признателен Эми Огате за приглашение на симпозиум и за ее наставления в ходе моего исследования конструктора LEGO и его места в материальной культуре детства. Также я хочу поблагодарить Александра Рёдерера за конструктивную критику моего текста.

Часть 2

Детская забава? Авангард, реформизм и новый дизайн игрушки

Андреа Корда

5. ВОСПИТАНИЕ ЭСТЕТИЧЕСКОГО ВЗГЛЯДА

«ПРАЗДНИК ФЛОРЫ» УОЛТЕРА КРЕЙНА И ВОЗМОЖНОСТИ ДЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

На страницах «Новых шестипенсовых книжечек» для детей, которые выпускало с 1866 по 1876 годы издательство Routledge, можно увидеть картинки роскошных интерьеров, изобиловавших декором. Этот декор соответствовал вкусу викторианских эстетов, которые предпочитали искусство и красоту промышленному производству[329]; их голос в обществе теперь звучал все громче. Автором этих великолепных картинок был Уолтер Крейн, художник, дизайнер и иллюстратор, приверженец движения «Искусства и ремёсла» (Arts and Crafts), социалист по политическим взглядам. Как и многие его современники (например, Уильям Моррис), Уолтер Крейн считал, что промышленный капитализм вредит искусству и человечеству тем, что, используя жажду наживы, настаивает на функциональности и эффективности. Единственным противоядием от этого, по мнению Крейна, могло стать искусство — прекрасное, вдумчивое, рукотворное искусство. Иллюстратор, как и его единомышленники, считал, что искусно сделанные книги для детей играют особую роль в том, чтобы научить детей ставить красоту выше эффективности и функциональности[330]. К примеру, актриса Эллен Терри, также принадлежавшая к эстетам, рассказывала, что ее детям «не позволялось брать в руки обычные дрянные книжки с картинками, стены их детской были оклеены только японской графикой и веерами, а классикой для них был Уолтер Крейн»[331].

Однако вслед за верой в то, что детская книжка способна нести в себе основы эстетики, возникает следующий вопрос: удалось ли автору задуманное? Становились ли читатели книжки юными эстетами? В этом вопросе содержится намек на явление, которое литературовед Жаклин Роуз называла «невозможностью» детской художественной литературы. По мнению Роуз, между взрослым автором детской книжки и читающим ее ребенком не происходит никакого взаимодействия. «Сначала идет взрослый (автор, создатель, даритель), за ним — ребенок (читатель, получатель, результат), но… они нигде не встречаются»[332].

Поэтому детские книжки предназначены прежде всего взрослым и написаны о них. Критика Роуз легко применима к книжкам Крейна, которые, очевидно, основывались на его эстетических стремлениях и политических взглядах. С точки зрения Роуз, в такой книге нет детей, «детская литература не включает ребенка в своих процессы»[333].

В ответ на критику Жаклин Роуз исследователи детства предложили рассматривать детей прошлого как активных и понимающих субъектов. Так, по мнению историка культуры Робина Бернстайна, «чтобы открыть возможность детской литературы», мы должны уделить внимание непосредственному восприятию ее самими детьми[334]. При исследовании более поздних иллюстрированных книжек Крейна, созданных вслед за книжечками для издательства Routledge, складывается впечатление, что Крейн и сам, подобно сегодняшним ученым, искал способ сделать детскую литературу «возможной». Он пытался вовлечь детей в работу над иллюстрированными книгами, сделать их деятельными участниками процесса чтения.

В данном случае я говорю о книжках, написанных и проиллюстрированных Крейном с 1870-х годов до начала XX века. Здесь он не ограничился нарядными и изобретательными картинками, ранее нарисованными для Routledge. В этих более поздних книжках он разработал целую стратегию: как подвести самого читателя к образному мышлению. Я хочу подробно остановиться на одном примере — книге «Праздник Флоры. Маскарад цветов», изданной Cassell & Co. Хотя на обложке указан 1889 год, тем не менее, судя по рецензиям, книга вышла в конце 1888-го, к Рождеству и в сезон подарков[335]. «Праздник Флоры» находится где-то между миром взрослых и миром детей. Издательство Cassell & Co анонсировало ее и среди «Новых книг для детей», и среди «Альбомов по изобразительному искусству»[336]. А один критик отмечал, что книгу «возможно, оценят не столько дети, сколько взрослые»[337]. Да и сам Крейн однажды заявил, что это «не совсем детская книжка», хоть и ставил ее в один ряд с другими своими книжками для детей[338].

Далее я намерена доказать, что «Праздник Флоры», несмотря на изначальный замысел Крейна, — пример «возможности детской литературы». Я начну с использования принятые в истории искусства методы иконографического и контекстуального анализа. Я предложу интерпретацию символики книги, раскрою ее идеологическую подоплеку и покажу, какую роль здесь играли политические взгляды Крейна. Однако подобный взгляд не принимает во внимание ребенка-читателя. Вместо этого он представляет взрослое прочтение книги взрослого автора и тем самым только усиливает позицию Роуз в смысле «невозможности детской художественной литературы». Так что далее, обратившись к взаимосвязи текста и визуальной составляющей и поместив «Праздник Флоры» в контекст исторических исследований ролевой игры, я собираюсь рассмотреть ряд возможных интерпретаций книги. Так из нуждающегося в объяснении исторического артефакта книжка превращается в сценарий, который можно прочесть и поставить. В результате детской литературе возвращается «ощущение возможности». И наконец, рассмотрев книгу в контексте семейной жизни Крейна, я покажу, что она не была сценарием взрослого автора, которому дети должны были просто следовать. Эта книга — свидетельство игры реальных детей: Беатрис, Лайонела и Ланселота Крейнов.

Иконографические (и невозможные) смыслы «Праздника Флоры»

Книга «Праздник Флоры. Маскарад цветов» возникла на основе книжки с картинками о Королеве Флоре, пробуждающей сад после зимней спячки. Эту книгу Крейн создал для своих собственных детей[339]. В том варианте текста, который был опубликован Cassell & Co, на каждой из сорока страниц присутствует текст и иллюстрации. Последние были нарисованы самим Крейном и воспроизведены в технике хромолитографии. Текст в иронической форме представляет нам список разнообразных пробуждающихся от долгого сна цветов. На картинках каждый цветок изображен одушевленным и одетым в красивое платье (ил. 5.1 и 5.2). Наделив цветы человеческим обликом, Крейн получил возможность нарисовать им затейливые костюмы. «Лепестки, тычинки и прочее» он, по его словам, использовал в качестве «деталей или дополнений к прекрасному костюму»[340]. «Празднику Флоры» предшествует долгая традиция сюжетов об одушевленных цветах: «Торжество Флоры» (1808), «Басни о цветах» (1855) Луизы Мэй Олкотт, «Цветочный алфавит для хороших детей» (1859), «Прекрасная фея и легенды цветов» (1869), а также серия «Цветочных сказок» Сесиль Мэри Баркер, которая впервые вышла в свет в 1923 году и издается до сих пор[341]. Придуманный Крейном вариант оказался популярным, так что после «Праздника Флоры» в 1891 году вышла другая книга его авторства — «Королевское лето, или Путешествие Лилии и Розы». Затем в 1899 году вышла «Цветочная фантазия английского сада», в 1905 — «Цветочная свадьба в пересказе двух Лакфиолей» и в 1906 году — «Цветы Шекспировского сада».

Ил. 5.1 и 5.2. Уолтер Крейн. «Вот величавые лилии…» («Here stately lilies…»); «Лесные господа и дамы…» («Here lords and ladies…»)

Как и в тех маленьких книжечках, которые Крейн иллюстрировал для издательства Routledge, в «Празднике Флоры» преобладает эстетизм, но теперь он выражен не в орнаменте, а в одеждах персонажей. Костюмы, нарисованные Крейном, напоминают те наряды, которые выбрало для себя в то время сообщество эстетов. Их называли эстетическим, или художественным платьем. «Эстетический наряд» возник из стремлений изменить общественные представления о модной одежде, а именно отказаться от кринолина и жестких корсетов, упростить форму платья, так чтобы оно соответствовало очертаниям тела[342]. Крейн был активным сторонником этих модных веяний и в 1890-х годах состоял в Союзе ценителей полезного и художественного платья. Он даже написал статью для журнала Aglaia, недолго издававшегося союзом, «о том, как связано развитие вкуса в одежде с художественным образованием».

В этой статье Крейн призывает изменить стиль одежды, сделать ее одновременно «здоровой и художественной», уважать человеческую фигуру, «не отвергая ее очертаний», «не искажая пропорций» и «не извращая ее образа»[343]. В «Празднике Флоры» виден тот же подход: наряды персонажей ниспадают мягкими волнами, проявляя очертания тел без корсетов. Нет сомнений, что нарисованные наряды относятся к эстетическому платью, особенно если учесть, что книга вышла в 1888 году, когда эстетическое платье уже проникло в популярную культуру, не только интегрировавшись в модные течения, но и появившись в качестве объекта для насмешек в журнале Punch[344] и в комической опере «Пейшенс», поставленной Артуром Салливаном и Уильямом Гилбертом в 1881 году[345].

Одно из эстетических платьев, нарисованных Крейном для статьи в Aglaia, повторяет костюм «величавых лилий» «Праздника Флоры» (ил. 5.1). Линии платья переплетаются на груди, и ткань устремляется вниз узкими складками, напоминающими каннелюры колонн. По словам Крейна, это «естественный, простой, красивый и пристойный» стиль[346].

Ил. 5.3. Уолтер Крейн. «Виды художественного платья» из книги «Идеалы в искусстве»

Лилии своим видом напоминают античные статуи, причем платье правой украшено сзади ниспадающей до пола складкой Ватто[347], что тоже свидетельствует об эстетическом стиле. В отличие от большинства эстетических платьев у лилий отсутствуют пышные рукава в средневековом духе, которые появились в прерафаэлитских кругах еще в середине XIX века. Однако в наряде «румяной» Розы несколькими страницами ранее пышные рукава на месте. Другие персонажи «Праздника Флоры», например «пылающий» подсолнух (занимавший заметное место в образном ряду эстетов), отличаются большей декоративностью.

Единственное исключение из тщательно продуманного показа моды эстетов — костюм Хризантемы. Тут мы снова видим затянутую талию, корсет и широкую юбку. В тексте хризантема названа «затвердевшей от золота». Описание вполне подходит, если учесть, что название хризантемы произошло от греческого слова «золото», а плотно сжатые лепестки этого цветка придают ему «затвердевший» вид. Но кроме того, словосочетание «затвердевшая от золота» подразумевает еще и просто негативное суждение, напоминая о жесткой моде, с которой боролись эстеты, и пример которой мы видим на иллюстрации. Скажем больше: описание намекает на то, что на подобный наряд повлияли «великие божества» современности — богатство и торговля, которые Крейн полагал вредными для искусства и человечества[348]. «Жесткая» хризантема разрывает процессию эстетических персонажей, и это наводит на мысль о том, что символика повествования, возможно, имеет дополнительные значения.

Если посмотреть на историю «Праздника Флоры» сквозь призму политических предпочтений Крейна, то она оказывается более сложной — во многом из-за сходства со сказкой о Спящей Красавице. По мнению исследовательниц Морны О’Нил и Андреа Уолк-Рейнджер, эстеты позаимствовали сюжет сказки о Спящей Красавице в качестве аллегории современного им индустриального мира. Согласно этой образной логике, Спящая Красавица представляла абстрактную категорию красоты[349]. Такая аллегория выражала надежду на то, что торговля и развитие промышленности не уничтожили красоту, а лишь усыпили ее, и, приложив усердие и заботу, мы в силах ее возродить.

Эта тема особенно явно прослеживается в театральной постановке «Пробуждение красавицы, маскарад Зимы и Весны». Постановка состоялась в Гильдии работников искусства под руководством Крейна и его коллег в 1899 году, через десять лет после выхода в печать «Праздника Флоры». Основной сюжет «Пробуждения красавицы» почти идентичен «Празднику Флоры»: зима подходит к концу и все вновь просыпается ото сна, только на этот раз всю зиму проспала не Флора, а Фэримонд[350], которая является Духом всех прекрасных вещей. В отсутствие Фэримонд демоны промышленности и торговли с говорящими именами Обывателюс, Невежус и Проклятус[351] истязают Лондон. Но когда Фэримонд наконец разбужена поцелуем, красота торжествует и появляются пять пар существ, символизирующих пять чувств[352].

Ил. 5.4. Уолтер Крейн. Танец пяти органов чувств в пьесе «Пробуждение красавицы, маскарад Зимы и Весны»

В напечатанном варианте текста маскарада можно найти иллюстрации костюмов этих пар (ил. 5.4).

Крейн сам придумал костюмы и сам нарисовал иллюстрации, так что неудивительно, что они близки по стилю эстетическому платью и напоминают персонажей «Праздника Флоры». Девушка, олицетворяющая прикосновение, похожа на Розу из «Праздника Флоры». На груди у той, что воплощает запах, мы видим переплетение ткани, а ниспадающая с плеч складка Ватто напоминает платье одной из лилий. Платье девушки, представляющей вкус, похоже на платье королевы Флоры; ткань завязана на плечах и ниспадает мантией сзади. У героини, изображающей зрение, — павлиний костюм, напоминающий наряд подсолнуха, только вместо подсолнухов в руках у нее веер, который, как и лиф, выполнен из павлиньих перьев. Перья украшают ее платье и спускаются каскадом по спине. Мужчины, сопровождающие этих дам, одеты в туники и гетры. В их нарядах отразилось увлечение эстетов исторической одеждой, а также рекомендации Крейна по части мужской моды. По его мнению, следовало отказаться от «футляров из черной ткани» и носить богато украшенную одежду[353]. Зная об этом более позднем маскараде, мы можем аналогичным образом интерпретировать как пробуждение и «Маскарад цветов» на «Празднике Флоры». Проснувшись от долгого сна, цветы в прекрасных костюмах собрались на процессию. Они выглядят как отряд эстетов, собирающихся отвоевать сад у демонов торговли и промышленности. Иконографическое прочтение книжки проводит связующую линию между детскими книжками Крейна и его художественной и политической деятельностью. Мы начинаем замечать идеологические смыслы, не очевидные для юных и даже для взрослых читателей «Праздника Флоры». Возможно, некоторые из этих смыслов были скрыты и для самого Крейна, который только спустя десять лет начал работу над более серьезным произведением «Пробуждение красавицы». В итоге такое прочтение только подтверждает потенциальную «невозможность детской художественной литературы»: оно не учитывает возможных результатов детского взаимодействия с книгой.

Постановка «Праздника Флоры» и возможности образного взгляда

Если мы будем исходить исключительно из тех возможностей интерпретации, которые доступны нам в рамках страницы, то есть в пространстве «между» читателем и писателем, то получим иное прочтение «Праздника Флоры». Робин Бернстайн в книге «Возможности детской литературы» рассматривает детские книжки как сценарии для постановки силами читателей. В результате получается представление в форме игры-интерпретации, наподобие того, как дети разыгрывают сюжеты той или иной книжки со своими куклами. Так ребенок получает возможность проиграть текст для себя или даже переработать его[354]. Данная модель одновременно и восстанавливает агентность ребенка, и возвращает «возможность детской литературы». Ведь в деятельной осмысляющей игре ребенок становится автором и создателем истории.

Благодаря чередованию картинок и текста «Праздник и Флоры» и другие произведения Крейна с одушевленными персонажами побуждают читателя именно к такому типу осмысляющей игры. Автор подталкивает читателей разыгрывать свою историю в лицах, ведет к тому, чтобы они сами стали создавать смыслы. Картинки в книжке не просто иллюстрируют текст, а текст не просто описывает картинки. Слово и изображение выступают как два равных, не зависящих друг от друга знака, которые поставлены рядом и имеют схожие смыслы, но все же обладают разным выражением и вызывают разные ассоциации. Таким образом, задача читателя состоит в том, чтобы приспособить эти системы друг к другу, преодолеть разрыв между картинками и словами и разгадать, каким образом из слов, описывающих, к примеру, «величавые лилии» или «лесных господ и дам», возникают эти воображаемые типажи — и, наоборот, как конкретный костюм связан с поэтическим описанием в тексте[355].

Возьмем для примера иллюстрацию «лесных господ и дам». Мы видим цветок с желто-зелеными заостренными листьями. Среди листов зреют багряные бутоны, из которых к осени появятся красные ягоды (ил. 5.2, с. 144). В тексте Крейн говорит о «дрожащем копье», имея в виду бутон, растущий из сердцевины цветка, и о «капюшоне» — желто-зеленых листьях вокруг бутона, которые часто называют защитным капюшоном[356]. Сам текст описания ничем не примечателен, но картинка предлагает читателю дополнительные смыслы. Одежда «господина и дамы» напоминает желто-зеленые листья вокруг цветов. Их туловища, головы, руки и ноги словно обернуты листьями. Остроконечность защитного капюшона воссоздана в заостренных краях их собственных капюшонов, в свисающих проймах, в заостренных углах облегающих манжет, в форме шляпы и туфель господина и в форме листа в руке у дамы, который своими очертаниями напоминает птицу. Лица, руки и ладони в большинстве случаев играют роли бутонов. Впрочем, шляпа и туфли мужчины являют собой более точный вариант листа с бутоном. Кроме того, в руке у мужчины копье, которое, по сути, является увеличенной копией цветка, — настоящее доказательство «дрожащего копья» из текста. Для полноты картины у каждого из персонажей с ремня свисают красные ягоды.

Восторженный читатель отыскивает в цветке его особенности и с удовольствием подмечает, как хитроумно автор превратил их в элементы костюма, убеждается в художественном мастерстве автора и его способности создавать прекрасные образы. Но чтобы получить радость и удовольствие от этих открытий, необходимо применить воображение и сконструировать смыслы. По мере того как читатель будет перескакивать от слова к картинке и обратно, связь между ними будет подстегивать игру его воображения. Таким образом «Праздник Флоры» развивает навык игрового чтения и образного взгляда. Развитие воображения читателя было одной из целей эстетов, сопряженной с созданием прекрасного мира, который станет альтернативой миру промышленному.

В своей интерпретации «Праздника Флоры» мы предполагаем, что книга побуждала читателей включить воображение, таким образом снимая противоречие между воображением и инструктажем, о котором всегда говорили исследования детской викторианской литературы[357]. Более того, попытки Крейна совместить инструктаж с воображением и пользу с игрой вовсе не были необычными в то время. В них отразилось понимание игры, бытовавшее в обществе конца XIX века. В контексте возрастающего интереса к эволюционной теории Чарльза Дарвина и понятию естественного отбора философы пытались понять, в чем заключается функция игры. Ведь если природа сделала игру столь значимой деятельностью, рассуждали они, то значит, она должна служить какой-то важной цели. На пороге XX века преобладала идея, что игра является важной для ребенка практикой, вероятно, созданной для тренировки поведения, которое будет необходимо для выживания и решения связанных с ним задач. Идея о том, что игра готовит ребенка ко взрослой жизни, ясно оформилась в текстах немецкого психолога и философа Карла Грооса, в частности в его книге «Игра животных» (1896). Но в общем виде эта идея была распространена и до того, как ее сформулировал Гроос[358]. Ученому принесло известность утверждение, что «само существование юности частично связано с необходимостью игры. Животное играет не потому, что оно юное. Само время детства существует потому, что животное должно играть»[359]. Гроос настаивал на том, что и дети, и животные переживают «восторг от возможности контролировать свое тело и внешние объекты». Этот опыт дает детям возможность познать окружающую среду и возможности нашего в нее вмешательства[360].

В более позднем исследовании, озаглавленном «Игра человека» (1899), Гроос исследует ролевую игру и описывает как раз тот тип игры, который представлен в «Празднике Флоры», — когда фантазия «одушевляет безжизненные предметы, наделяет их способностью желать, иметь характер и чувства». В пример он приводит превращение «щепки в кукольную бутылочку с молоком, превращение торчащих клинышков в деревья и людей, а облака — в величайшее разнообразие лиц». К этому мы можем добавить превращение цветов в прекрасно одетых людей[361]. По мнению Грооса, подобные занятные иллюзии позволяют детям поупражняться в работе мысли. Как и другие психологи и педагоги конца столетия, он подчеркивал важность воображения для экспериментирования и для развития[362]. К примеру, английский философ и психолог Джеймс Салли описывал выдумывание как процесс, в котором «образы памяти… собраны в новый продукт фантазирования», и настаивал на важности воображения в открытии «фактов и истин»[363]. Точно так же в 1887 году американский педагог Джозеф Болдуин утверждал, что «выдумка — это наша способность осознанно создавать новые сочетания», а также что «благодаря фантазированию человек обладает несравнимо большим счастьем и успехами»[364].

И все же эти авторы отличали неумелые детские фантазии от развитой способности к вымыслу. Гроос утверждал, что «саму по себе несвязную последовательность фантазий» «едва ли можно назвать исследованием». В отличие от него, Болдуин тоже отличал фантазии от способности к выдумкам, но считал, что у детей хорошо развито только последнее[365]. Шотландский психолог Александр Бейн видел в воображении совершенную и независимую «созидательную силу» и называл его «величайшим усилием ума»: в отличие от него «обрывки фантазий, вызванные чувством прекрасного — лишь незначительное приближение к этой силе»[366]. Для всех этих педагогов и психологов склонность ребенка к игровому фантазированию в конечном счете должна была быть обуздана опытом. Однако ее можно воспитывать и тренировать, чтобы подготовить ребенка к тому, что Салли называет «серьезным умственным трудом последующих лет»[367].

Хотя Крейн полностью разделял эти педагогические взгляды на важность воображения, его тексты, а также художественные и дизайнерские работы наводят на мысль, что он предпочитал, чтобы воображение ребенка не было специально натренировано[368]. Этим объясняется его тяга к иллюстрации детских книжек. Он говорил, что такие книжки дают современному иллюстратору «чуть ли не единственный выход для свободного полета фантазии»[369]. Крейн очень ценил подобную неограниченную фантазию. Он писал: «освобожденное от уз повседневности, [воображение] находит свой собственный мир», и «дух серьезности в игре… иногда достигает гораздо большего, чем самый серьезный замысел и самая веская аргументация»[370]. В игре выдумывание оказывается полезным не только для подготовки к дальнейшей жизни, оно — ценный инструмент само по себе. Крейн считал, что присущие детям «свежий прямой взгляд» и «быстро разгорающаяся фантазия» дают им преимущество перед взрослыми — так называемый невинный взгляд, часто приписываемый детям модернистскими критиками и художниками[371]. Но все же для Крейна, в отличие от прочих критиков и художников той эпохи, невинность ценна не тем, что она позволяет приблизиться к непосредственной реальности или достичь глубокой духовности[372]. Для него привлекательность детской невинности связана с предполагаемой неопытностью в вопросах промышленного капитализма, который работал на то, чтобы ролевая игра не складывалась. Крейн верил, что раскрепощенные детские фантазии могут стать вдохновением для нового авангарда, в котором будет место озорным экспериментам и новым возможностям и который создаст для нас новые миры.

Современные исследования детских ролевых игр по-прежнему настаивают на их ценности и пользе для ребенка, тем самым продолжая миссию Крейна. В книге «Философский ребенок» (2009) психолог и философ Элисон Гопник поддерживает идею Крейна о том, что «воображение находит свой собственный мир». По ее мнению, игра позволяет ребенку «представить, каким бы мог быть мир, если бы был другим»[373]. Исследовательница считает, что уникальная способность ребенка притворяться в игре является важной частью его задачи в этом мире. Она связывает различение детства и зрелости с различием между исследованием и производством. Другими словами, именно ролевая игра продуцирует новые идеи и возможные миры. А став взрослыми, мы «начинаем разбираться, хотим ли попасть в один из этих воображаемых миров и как нам перетащить туда еще и всю нашу мебель»[374]. Элисон Гопник разделяет убеждение Грооса в том, что игра имеет развивающее значение. Как и Крейн, она видит в ролевой игре способы создания иных миров. По ее мнению, дети — это не просто маленькие люди, которых нужно учить быть взрослыми; наоборот, они могут быть авангардом нашего общества.

Представление о детях как об авангарде должно помочь нам понять, почему «Праздник Флоры» — все-таки не совсем детская книжка. Возможно, Крейн считал, что уроки образного видения, содержащиеся в книге, более важны для взрослых читателей, чем для детей. Ведь именно взрослые, по мысли Элисон Гопник, должны решить, нужно ли воплощать в реальность эти модели альтернативных миров и как это сделать. «Праздник Флоры» дает таким взрослым читателям представление о детском авангарде и эстетическом видении, которым свойственна игра воображения. Но в то же время «Праздник Флоры» — это и детская книжка, в том смысле, о котором говорилось у Роуз. Ведь эта история переворачивает обычные отношения между взрослым — «автором, создателем, дарителем», — и ребенком — «читателем, творением, получателем». Вместо того, чтобы навязывать ребенку идеалы взрослых, книжка пытается навязать взрослому образный, детский взгляд на вещи.

Ребенок как автор, создатель и даритель

Замечание Крейна о том, что «Праздник Флоры» — не детская книжка, было высказано в ходе широкой дискуссии о книгах для детей. В рамках этой дискуссии Крейн объясняет, что у троих его детей «есть их собственный, особый набор книг для домашнего чтения, который хранится отдельно от изданных в типографии книжек. В паре случаев, продолжает автор, как было, например, с „Легендами для Лайонела“, книги впоследствии печатались. А иногда, как, например, в случае с „Праздником Флоры“ (хотя это не совсем детская книжка), они были доработаны и снабжены дополнениями»[375]. Эти фразы однозначно свидетельствуют о том, что дети — конкретные, реальные дети — стали вдохновением для написания «Праздника Флоры». К тому же существует весьма большая вероятность, что изначально книжка была частью семейных игр: либо от нее отталкивались как от сценария, который нужно разыграть, либо книга с иллюстрациями изначально была записью игры детей Крейна.

Некоторые из этих особых книг детей Крейна находятся сегодня в библиотечных коллекциях, и в них можно обнаружить дополнительные доказательства связи между сюжетами, которые разыгрывались в семье Крейна, и опубликованными книгами. Например, в дошедших до нас книгах, созданных в 1879 году для старшей дочери Крейна, Беатрис, имеются антропоморфные персонажи, феи и сады. В одной из книг представлен узор, который позже вошел в корпус основных книг Крейна о «трех Р»[376], опубликованных в 1885–1886 годах[377]. Более того, описанная выше богатая история детских книжек с персонажами-цветами позволяет сделать вывод, что игра в оживление цветов и трактовка их признаков в контексте человеческих черт и модных аксессуаров были распространенной практикой у детей викторианской эпохи. Учитывая это, есть большой соблазн предположить, что «Праздник Флоры» основывается на ролевой игре детей Крейна или что книжка стала результатом сотрудничества отца и детей. Если это так, то в книге должны быть следы субъективности, независимой воли и вкусов троих детей, которым на момент публикации книги было пятнадцать, двенадцать и восемь лет[378].

Чтобы найти доказательства этой гипотезы, мы обратились к автобиографии Крейна. Было обнаружено, что как раз во время выхода книги Крейн работал вместе со своей старшей дочерью Беатрис. Он подробно рассказывает, что Беатрис, «несмотря на детский возраст, владела хорошим поэтическим стилем», и сообщает, что однажды Оскару Уайльду, редактору журналов The Woman’s World и Little Folks, понравилось ее стихотворение «Румяные розы», и «он захотел напечатать его в своем журнале, где оно и появилось вместе с моей иллюстрацией»[379]. Стихотворение было напечатано в журнале The Woman’s World в 1888 году, менее чем за год до выхода «Праздника Флоры» (ил. 5.5). В стихотворении рассказывается, как несколько роз буквально зарделись от смущения, когда купидон «опустился на колени рядом с ними» и «шепотом рассказал им сказку». В конце говорится, что «румянец доселе длится, поэтому розы зовут румяными»[380]. Несмотря на то, что в стихотворении та же логика, что и в «Празднике Флоры» (цветы наделяются человеческими чертами), на иллюстрациях Крейна просто изображены розы. Поскольку для Беатрис это была первая публикация, Крейн, очевидно, хотел, чтобы на первый план вышли творческие способности его дочери. Дабы не отвлекать читателя, пересказывая историю картинкой, Крейн позволяет тексту Беатрис передать весь смысл. Стихотворение подписано именем дочери, а инициалы самого Крейна незаметно проставлены в левом нижнем углу.

Ил. 5.5. Беатрис Крейн. Легенда о румяных розах

Еще более убедительны стихи, написанные Беатрис для календаря. Каждый из месяцев сопровождало одно стихотворение и иллюстрация Крейна. Эти стихи печатались в журнале Little Folks с января по июль 1889 года. Затем все они были напечатаны сборником в «Ежедневнике маленького народца, или Записной книжке 1891 года», а также вышли отдельной детской книжкой. Каждому стихотворению соответствовал отдельный месяц и отдельная иллюстрация, изображавшая девушку[381]. Среди стихов и изображений всюду были цветы. Например, девушка-июнь «принесла богатство сладких роз, белые, желтые, розово-алые — все они падают к ее ногам». А девушка-июль «принесла с собой высокие лилии, оранжевые и чистые белые». Как и в «Празднике Флоры», читатель может видеть, как со сменой времен года меняются цветы. Однако на картинках цветы остаются цветами, а люди — людьми. И те и другие запечатлены рядом друг с другом, их образы не смешиваются.

Остается неясным, кому из них — отцу или дочери — первому пришла в голову идея одушевленных цветов. В одном из изданий серии в предисловии имеется пояснение, что «эти стихи Беатрис написала, будучи еще совсем ребенком», из чего можно заключить, что стихи предшествуют «Празднику Флоры»[382]. Но даже если это Беатрис придумала мир одушевленных цветов, все равно еще до ее рождения Крейн уже экспериментировал с широкой темой одушевленных персонажей. В 1871 году он написал и проиллюстрировал книгу о том, как двенадцать месяцев отправились на праздник[383]. Поскольку нет ясности в том, кто был первым, а в работе дочери и отца очень много общего, можно предположить, что ясного разделения авторства в этих историях просто нет. Скорее всего, истории и иллюстрации стали результатом ролевой игры, происходившей между отцом и ребенком.

В начале статьи я предположила, что Крейн пытался отыскать «возможность» детской литературы — литературы, которая бы говорила с детьми, а не поучала их. Взяв пьесу собственных детей, Крейн уничтожил разрыв между собой (автором) и детьми (читателями). Вместо этого он поместил детей в ту же часть уравнения, в которой находился и взрослый автор. А читателем, которому адресовалось заложенное в книге поучение, оказывался взрослый. Должно быть, Крейн представлял себе, что книга будет по-разному влиять на своих разновозрастных читателей: в детях и молодых людях она должны была поддерживать и тренировать навыки ролевой игры, а во взрослых — возрождать эти навыки или развивать их заново. Всякий раз, когда я читаю книги своей дочке, ко мне возвращается эта мысль. Книжка с картинками разрушает мою привычку быстрого и прилежного чтения, и на ее месте вырастает новый подход к чтению и рассматриванию, основанный на игре и фантазии.

Благодарности

Особую благодарность я хочу выразить Меган Брендоу-Фаллер. Ее вопросы и замечания помогли мне выстроить этот текст. Кроме того, я хотела бы поблагодарить анонимного рецензента моей статьи, а также Анну Бермингем, Паулу Марентет, Кристину Смилитопулос, Дани ван Дусена, Дженет Весселиус и Аделаиду Мартин за помощь, предложения и идеи.

Брайан Генэуэй

6. НЕОЖИДАННАЯ ПОБЕДА CHARACTER-PUPPEN

КУКЛЫ, ЭСТЕТИКА И ГЕНДЕР В ГЕРМАНСКОЙ ИМПЕРИИ

В нашем веке культура потребления пугающим образом пересекается с детством. Социолог Джульет Шор предостерегает об опасности растущей коммерциализации. По ее мнению, культура, где дети «рождены, чтобы покупать», подрывает их собственное благополучие. Социолог Лео Богарт тоже пишет, что реклама, нацеленная на молодежь, грозит потопить американское общество в море вульгарности[384]. Похоже, что победили Facebook, куклы Bratz[385] и Pinypon[386]. Я, отец двух юных дочерей, не меньше других переживаю из-за меркантилизации молодежи. Но как историк я понимаю, что все это отнюдь не ново. Уже более столетия взрослые рассуждают о влиянии культуры потребления на детство. К тому же прекрасно видно, как взрослые пытались перекроить детство в соответствии с меняющимися культурными ценностями. Именно поэтому, по мнению ряда ученых, оно представляет собой интересное поле для изучения[387]. В этом смысле куклы Bratz победили только потому, что мы сами им это позволили.

Цель этой статьи — показать, что игрушки следует воспринимать как материальные объекты, которым и взрослые, и дети приписывают смыслы. Культура потребления неоднозначна: и взрослым, и детям она способна навязать ограничения и принести освобождение. Игрушки функционируют как узлы на сетке человеческих споров о культурных ценностях. Вслед за Джоном Гиллисом я назвал бы культуру потребления не экономической системой, соединяющей потребителя, производителя и продавца на рынке, а социологическим процессом становления субъекта, тесно связанным с приобретенными объектами. Преимущество такого подхода — в том, что он открывает нам возможность археологического исследования современного мира. Если нам удастся понять не только то, как были сделаны игрушки, но и то, как люди играли с ними, мы сможем выстроить генеалогию ценностей детства. Возможно, это поможет нам упрочить благотворное влияние культуры потребления на жизнь наших детей.

Для проверки своей гипотезы я собираюсь рассмотреть один пример из истории Германской империи (1871–1918), а именно кукол. Сегодня уже никто не вспомнит, что Германская империя (Kaiserreich) славилась когда-то своими игрушками. Именно там в 1900 году располагались компании, контролировавшие 60 % мирового игрушечного рынка. Еще большая доля немецких игрушек — 95 % — приходилась на внутренний рынок. В 1890 году Германия экспортировала игрушек на 27,8 миллиона марок, а через пять лет — на 40 миллионов марок. К 1901 году экспорт достиг отметки 53 миллиона марок, к 1906 году — 70,5 миллиона и к 1911 году — 90,1 миллиона. Накануне Первой мировой войны на долю Германии приходилось 125 из 230 миллионов марок, в которые оценивался весь рынок игрушек. Великобритания и Соединенные Штаты были главным направлениями экспорта Германии с прибылью в 60 миллионов марок, превышающей даже продажи на внутреннем рынке. Франция, Аргентина, Россия и Япония давали еще 10 миллионов совокупного дохода. Куклы были самыми распространенными немецкими игрушками и составляли одну треть от почти стомиллионных продаж после 1910 года[388].

С началом XX века индустрия кукол, самых популярных игрушек, стала полем битвы за идентичность женщин среднего класса. Фабриканты, предприниматели и специалисты в детской психологии стремились представить идеальную женщину искусной домохозяйкой. Другим идеалом женщины, который защищали социальные реформаторы и матернальные феминистки[389], был образ художественно одаренной матери-наставницы, обладающей некими недоступными мужчине культурными навыками. В период после 1900 года матерналистки составляли значительную часть феминистского движения в Соединенных Штатах, Великобритании и Германии[390]. Художницы вроде Кете Крузе и целый ряд ее соотечественниц с помощью кукол заявляли о том, что женщина заслужила быть услышанной в обществе и даже, пожалуй, заслужила право голосовать — ведь именно она выполняла одну из важнейших для нации задач: воспитывала будущих граждан. Надежды матернальных феминисток не были беспочвенными, ведь к тому времени немецкие мужчины уже получили всеобщее избирательное право для участия в парламентских выборах. История этой полемики, развернувшейся в прессе и на полках магазинов, а также ее последствия станут для нас наглядным примером того, как археология материальной культуры помогает понять изменения в системе ценностей, связанных с детством.

Каждая из сторон этого спора вокруг куклы, развернувшегося в Германской империи, предлагала покупателям определенный эстетический идеал. Производители игрушек и фабриканты в своих представлениях о кукле исходили из принципа внешнего правдоподобия: они выпускали кукол, как можно более похожих на живых девочек. Техническое совершенство этих новых кукол было вполне в духе времени. Считалось, что мужчины, наделенные интеллектом, способны определить проблемы общества и найти оптимальные решения, которые обязательно улучшат условия существования человека. Эта модель, вдохновленная эпохой Просвещения, была обращена к потребителям, интеллектуалам и производителям XIX века, с головой погруженным в идею прогресса. В противовес им женщины-художницы и владелицы кукольных предприятий разработали совсем другую кукольную эстетику, в основе которой лежали индивидуальность и простота. Они создали новых, так называемых «реформированных» кукол, отказавшись от единообразия во имя разнообразных возможностей. В то время как фабричные куклы изобиловали сложными реалистическими подробностями, художественные казались намного более абстрактными, но именно они давали детям возможность пофантазировать. Эта более индивидуализированная модель пошатнула эстетику внешнего правдоподобия, но отнюдь не присущие ей ценности.

Предпринятый мной анализ кейса харáктерных кукол в Германской империи подкрепляет недавние открытия, сделанные исследователями куклы и культуры девочек, в частности революционную работу Мириам Форман-Брунелл. Как пишет эта исследовательница, куклы стали тем предметом материальной культуры, вокруг которого развернулась вся критика и споры по поводу детства и материнства. «С одной стороны, — пишет Форман-Брунелл, — мужчины-фабриканты создавали кукол как символы идеализированной семейной женственности, с другой стороны, игрушки, производимые женщинами, воплощали в себе более гибкие представления о мире девочек и мальчиков… мастерицы переприсвоили кукол для своей социальной повестки»[391]. В вильгельмовской Германии ситуация была весьма схожа с описанной, и можно интерпретировать ее таким же образом. А в Америке ситуация была следующей: куклы, которые продавали владелицы предприятий, например Марта Чейз и Роуз О’Нил, бросили вызов культу семейной женственности: его сменила иная модель, прославлявшая женщин как наставниц и матерналистских реформаторок. Схожим образом и в потребительской культуре Германской империи простые, индивидуализированные куклы Крузе и Марион Каулитц стали прекрасной альтернативой искусным механическим куклам с закрывающимися глазами, подвижными руками и ногами и настоящими волосами. Я рискну предположить, что потребительская культура сформировала пространство, в котором немецкие матери могли выступить создательницами культуры, наставницами с уникальными навыками, которых не было у мужчин[392].

В этой историко-культурной ситуации есть один необычный нюанс: именно культура потребления стала основным средством распространения философии матернальных феминисток в Центральной Европе в начале ХХ века. В современных исследованиях эту ветвь идеалистического феминизма называют «относительным»

феминизмом[393]. В его основе — идея о том, что женские права и особые качества жен и матерей не менее ценны, чем мужские, хотя и принадлежат отдельной сфере, не связанной с мужчинами. Приверженность к матернальному феминизму часто сочеталась с увлечением научным материнством и идеей о том, что не сентиментальность, а научные занятия и эксперименты являются достойными ориентирами в воспитании ребенка. Во многом эта философия также совпадала с идеями общественного хозяйства и представлениями о том, что женская способность к материнской заботе обеспечивает ей право участвовать в прогрессивных общественных процессах, связанных с детством и семьей. Находясь в контексте этих передовых представлений об особых материнских качествах, фабрикантки вильгельмовской Германии стали использовать рынок как поле боя с эстетикой внешне правдоподобных кукол[394].

Куклы и кукольная реформа

Во второй половине XIX века куклы ассоциировались уже почти исключительно с девочками. В те времена, когда гендерные представления формировались под влиянием биологии, для многих образованных людей было ясно, что «мальчик» и «девочка» стали разными социальными ролями. Подобные взгляды пришли на смену более свободным воззрениям на игру в куклы, восходившим к началу Нового времени[395]. Мужчины — производители игрушек исходили из того, что куклы помогают девочкам стать хорошими хозяйками. К началу века был опубликован уже целый ряд книг, настаивающих на том, что «дом всегда был и остается миром женщины… никогда не рано начинать учить девочек их истинному призванию [Beruf]»[396]. Использованное тут немецкое слово Beruf означает, что речь идет не столько о Богом данном призвании, сколько о духовной склонности женского ума к материнству, которая и возносит женщину до уровня главы семьи.

Однако некоторые художники, журналисты и педагоги не согласились с этой идеей. В попытке переопределить роль женщины в современном мире они создали более универсальных кукол, с которыми можно было играть множеством разных способов. Поскольку в Германии кукол покупала почти каждая семья, которая могла себе это позволить, то миллионы девочек и их родители, позволяя себе это удовольствие, оказывались перед сложным выбором. Покупая игрушку, они покупали вместе с ней социальную идентичность (точнее сказать, покупались на нее). Споры о месте женщины в современном обществе бушевали здесь так же яростно, как и в реальной жизни. И хотя мужчины — производители игрушек действовали с позиции гегемонии и доминирования, культура потребления все же допускала возможность субверсивных дискурсов[397].

Если мы внимательно присмотримся к рекламе кукол, нам станет ясно, как игра с куклой укрепляла представление, что женщины помогают обществу в роли домохозяек. Газетная реклама универмагов, игрушечные предприятия и специализированные магазины тщательно раскладывали кукол определенным, осмысленным образом. Так, девочки (или взрослые, которые покупали для них) больше не могли выбрать «просто» куклу. Им приходилось выбирать из кукол в разной одежде, кукол с подвижными сочленениями, кожаных и набивных, а также из разных типов кукольных голов (иногда их делали из свинца) и всевозможных аксессуаров[398]. Как правило, красиво одетая и искусно сделанная кукла-миниатюра украшала прейскурант, в котором все модели делились на голых и одетых, двигающихся и цельных, деревянных, фарфоровых и пластмассовых. Игрушку можно было купить и меньше чем за 50 пфеннигов, и больше чем за 95 марок. И хотя дорогие и самые изысканные куклы были дефицитом, родители всегда могли купить 32-сантиметрового голого пупса с двигающимися ручками и закрывающимися глазками всего за 85 пфеннигов в берлинском торговом пассаже, а еще за 85 пфеннигов можно было добыть для него настоящие волосы с заколкой и распашонку[399]. Независимо от того, какую именно куклу выбирал покупатель, к ней прилагалась реклама, перечислявшая и изображавшая множество аксессуаров: одежду, предметы личной гигиены и даже игрушки для кукол. Когда девочка получала куклу-миниатюру, она могла попросить купить ей кукольные вещицы, тем самым следуя идее об игре в дочки-матери и беря на себя роль мамы, которая заботится о своем кукольном ребеночке. Иногда эти сложные миниатюры ломались, в связи с чем появилась целая профессия кукольных докторов: их рекламные объявления с обещаниями починить сломанные ручки и ножки и вернуть на место головы фигурок можно было встретить в большинстве тогдашних газет[400]. И мамы кукол, прямо как настоящие женщины с детьми, относили к доктору на лечение свои игрушки.

Располагаем ли мы свидетельствами того, что девочки играли со своими куклами именно так, как это задумывалось мужчинами-фабрикантами и как им предписывали общественные представления о гендерном идеале? Как вы, наверное, догадались, ответ — да. И все же существует множество автобиографических свидетельств, указывающих на обратное. Мы не можем использовать полевые исследования в работе над «долгим XIX веком», но нам доступны личные мемуары, которые могут быть вполне полезными и информативными. Писательница Тони Шумахер, которая была родом из Штутгарта, из семьи, принадлежащей к среднему классу, вспоминает эпизод из детства: однажды дядя Луис взял ее в игрушечный магазин Гроссхен, чтобы купить ей куклу. Указав на разложенных в ряд кукол, дядя Шумахер сказал ей «выбирать». Девочка с отрешенным видом взирала на куклы и наконец выбрала «самую нелепую [самую яркую и упрощенную] из всех и принесла ее домой к тете». Старшая родственница улыбнулась такому выбору, дала девочке немного поиграть с куклой, а затем отправилась с ней обратно в магазин, чтоб вернуть и купить вместо этой куклы другую — фарфоровую, похожую на живую. Шумахер пишет, как глупо она себя чувствовала, купив куклу без предварительной подготовки. Однако она усвоила, что игра в куклы должна на практике подготовить девочку к роли домохозяйки[401]. Фанни Левальд вспоминает, что иметь покупную куклу было совершенно необходимо для каждой девочки. Левальд жила в Кенигсберге и происходила из еврейской семьи среднего достатка. Она вспоминает, что первые куклы не вызвали у нее «ничего, кроме любопытства». Примечательно, что одну свою куклу она разобрала, чтобы посмотреть, из чего та сделана: это привело в ярость ее мать. Так Левальд быстро уяснила, что взрослые ожидают от нее вполне определенной игры[402].

Крупное социологическое исследование, которое в 1896 году провели для журнала Pedagogical Seminary психолог Дж. Стэнли Холл и педагог Александр Кэсвелл Эллис, подтверждает те же тенденции, которые прослеживаются и в процитированных выше автобиографиях. Холл и Эллис опросили 845 детей, преимущественно девочек, и обнаружили неожиданное: дети портили своих кукол и вымещали на них зло. Пятьдесят четыре девочки назвали своих кукол холодными, еще сорок шесть назвали их ревнивыми, сорок пять — плохими, тридцать восемь — злыми и тридцать шесть — непослушными. Подобное отношение подкреплялось играми, которые никак не предполагались изготовителями кукол: оставить куклу на окне, чтоб она растаяла, отрезать кукле ногу, вырвать волосы, взять куклу на улицу и похоронить. Одна шестилетняя девочка вообще ненавидела кукол и заявила следующее: «все они — девочки, просто помалкивают [и ничего не делают]». Из этого поразительного и на самом деле пугающего откровения можно заключить, что девочка-дошкольница уже имела представление о меньшей социальной значимости женщин по сравнению с мужчинами. Некоторые девочки наказывали своих непослушных кукол, другие морили голодом и встряхивали их за «неумение правильно стоять», «возражения» и «дерзость». Одна десятилетняя девочка наказывала своих кукол тем, что отрывала у них ноги. Другая шестилетка била своих кукол каждый раз, когда писалась в трусы, и исследователи делают очевидный вывод: так девочка реагировала на то, что ее саму били родители[403]. Стоит ли говорить, что родители, педагоги и изготовители игрушек ожидали совсем других игр. В США подобные бунтарские игры с куклами вызвали сильную тревогу исследователей. Вместо того чтобы учиться быть заботливыми матерями, девочки учились жестокости. Немцы тоже были обеспокоены, как бы промышленные куклы не подорвали нечаянно будущую национальную мощь, не сумев воспитать из девочек правильных домохозяек.

Но в узком кругу художников и критиков, куда входили Ганс Бёш, Марион Каулитц и Пол Хильдебрандт, открытия Холла и Эллиса не вызвали удивления. Ссылаясь на матернально-феминистский дискурс, реформаторы утверждали, что изготовители кукол, в точности похожих на человека, не чувствуют потребностей девочек. Они отправились на поиски нового понимания кукол, материнства и мира девочки. Впрочем, их позиция вовсе не отрицала материнство в качестве надлежащей женской роли. Скорее, они полагали, что в практике материнства заключено больше творчества и воображения. В частности, создательницы альтернативных кукол надеялись использовать игрушку как способ формирования нового пространства для женщины как творца культуры. В обществе, приученном к регулярным покупкам кукол, культура потребления как способ распространения новых идей об общественной роли женщины среднего класса представляла собой отличную альтернативу законодательству. По мнению сторонников Character-Puppen, харáктерных кукол, называемых так за индивидуализированные лица, женщина способна была быть создательницей и воспитательницей детей, а также предпринимательницей, чего даже помыслить не могли изготовители игрушек мужчины.

Мюнхенская художница Марион Каулитц уже в 1904 году начала экспериментировать с созданием простой тряпичной куклы. На это ее вдохновили выставки игрушек того времени, например, выставка в Баварском музее торговли в 1904 году, а также идеи качества и красоты движения, присущие немецкому Веркбунду[404]. Каулитц вручную мастерила набивных кукол, у которых не двигались руки и ноги, и расписывала их лица; кроме того, у кукол не было приклеенных волос и закрывающихся глаз. Пупсы были одеты в национальные костюмы и могли быть как мальчиками, так и девочками. Работа Каулитц получила признание критиков, причем не только из авангардных кругов. Уже в 1909 году в газете Berliner Illustrirte Zeitung появились статьи о ее куклах. Они продавались в магазинах «Венских мастерских»[405] и к тому же были изображены на почтовых открытках этого художественного объединения[406]. В 1910 году для рекламы кукол Каулитц начали выпускать специальные открытки, созданные иллюстратором Йозефом Дивеки. На каждой открытке была изображена какая-нибудь из кукол: мальчик или девочка, с уникальными чертами лица, одетая в детский комбинезон, национальный костюм или другую одежду[407]. Успех кукол Каулитц в авангардных кругах подготовил почву для восприятия ее работ более широкой публикой. Привлечению внимания покупателей поспособствовала и большая выставка ее работ в берлинском универмаге Германа Титца в 1908 году во время рождественских каникул. Многие образованные люди считали вполне убедительным ее призыв к реформированию кукол, который основывался на идее о том, что в куклах, как в настоящих детях, должна быть простота и естественность. По мнению художницы, все дети, особенно девочки, обладают врожденной способностью к творчеству, которую следует бережно развивать с помощью кукол нового типа, у которых нет этих механических оживленных черт лица и внешнего правдоподобия. В отличие от кукол массового производства со сложными натуралистическими деталями у фигурок Каулитц были большие головы из папье-маше, толстые ручки и ножки без сочленений и стандартная одежда (ил. 6.1). Покупатели легко узнавали в этих фигурках кукол, при том что в них начисто отсутствовала реалистичность кукол промышленного производства. Принадлежавший к Сецессиону мюнхенский художник Пауль Фогельзенгер нарисовал каждой кукле свое лицо, и это был очень удачный ход с точки зрения рекламы. Смещение эстетики от внешнего правдоподобия к индивидуализации понравилось покупателям[408]. Предполагалось, что девочки могут играть с фигурками Каулитц так, как сами захотят, и в игре найти себе роли, следуя творческому импульсу и собственной индивидуальности, не ограничиваясь рамками домашнего хозяйства.

Ил. 6.1. Харáктерные куклы Марион Каулитц, ок. 1910–1911

Поначалу творческие возможности, которые открывали собой куклы Каулитц, сыграли на чувствах небольшого числа образованных женщин из верхнего слоя среднего класса Германской империи. Все, что было нужно для распространения дискурса харáктерных кукол среди широкой публики, — это подходящее место встречи товара с потребителем. После визита к Каулитц корреспондентка Berliner Illustrirte Zeitung Хартл Митиус написала, что эти куклы воплощают собой альтернативные ценности и образ жизни художницы. «В ее мастерской [в Швабинге, под Мюнхеном] царит радость художественных открытий, которая очаровала бы любого ребенка [или взрослого]… Слава Богу, кто-то наконец дал пинка всем этим модным реалистическим куклам», — писала Митиус.

Также она отметила, что многим ее соотечественницам надоело покупать своим детям дорогие промышленные игрушки, которым требовался тщательный и бережный уход. Приведя для примера слова своей собственной дочери, Митиус писала, что девочки хотят, чтобы кукла была их «компаньоном», а не иждивенцем, и ее внешний вид на самом деле не важен. Действительно, продолжала она, чем проще и крепче, тем лучше. Покупка подобной куклы позволила Митиус причислить себя к новому типу современных женщин. Далее в статье подробно излагалось, как Каулитц, вместо того чтобы сосредоточиться на домашнем хозяйстве, независимо трудится в обстановке творческого беспорядка и создает свое искусство[409].

Главной целью Каулитц была отнюдь не продажа товара, а исследование культурных и художественных возможностей куклы. Первой художницей, которая впервые серьезно занялась продвижением своего проекта, была Кете Крузе (1883–1968). Деятельность Крузе — интересный случай, потому что большую часть своей жизни она существовала за пределами норм благопристойности женщин среднего класса. Не только своими куклами, но и собственной биографией Крузе бросила вызов представлению о том, что женщина среднего класса должна быть домохозяйкой. В 1910 году она основала мастерскую и руководила своей кукольной компанией до 1960 года, доказав, что женщина способна на большее, чем быть матерью и домохозяйкой. Кете, урожденная Симон, родилась в Бреслау[410] и была незаконнорожденной дочерью уборщицы и чиновника. У нее, всю жизнь боровшейся за общественное признание, не было счастливого детства. В юности Кете решила стать театральной актрисой. В кайзеровскую эпоху в Германии у этой профессии была сомнительная репутация. Театральная карьера оказалась успешной, и Кете смогла переехать в Берлин, где встретила скульптора Макса Крузе. Он был женат, старше ее на тридцать лет и в силу разницы в возрасте контролировал ее личную и профессиональную жизнь. Девушка поневоле соглашалась с такой ситуацией в обмен на общественное уважение, которые давал ей их брак. Всю их совместную жизнь Крузе высмеивал художественные достижения жены. Позже в своих мемуарах она протестовала против такого отношения, но отмечала, что именно снисходительное отношение мужа к ее художественным амбициям побудило ее к созданию реформированных кукол[411].

Размышляя о том, как зародилось движение харáктерных кукол, Крузе пишет о своем отвращении к промышленным куклам, сделанным по проектам дизайнеров-мужчин. Однажды во время семейного отпуска в Италии в 1908–1909 годах (при этом Макс оставался в Берлине и работал) дочь Кете — Софи Крузе — попросила купить ей куклу, которая была бы «как настоящий ребенок». Кете тут же написала домой мужу с просьбой купить в столице куклу и переслать ее. Однако скульптор в ответ написал ей следующее: «Я не буду покупать куклу. Как по мне, они ужасны. Как может твердая, холодная, набитая опилками кукла пробудить в ком-либо материнские чувства. Сделай куклу сама. Лучшего шанса для развития художественных способностей у тебя не будет». Тогда Крузе взяла махровую салфетку и наполнила ее песком. В четырех уголках она завязала по узелку так, что получились ручки и ножки. Затем в качестве головы зашила в салфетку картофелину и вырезала на ней черты лица. Дочка была «вне себя от восторга… она истово полюбила куклу всем сердцем». Крузе стала думать о том, почему юной Софи (которой в то время было пять) понравилась эта кукла, которую назвали Оскар. Она пришла к выводу, что дочери просто нужно было что-то, что можно «всюду таскать с собой», и кукла пробудила в девочке «инстинкт заботливой матери». Описывая этот эпизод в своих мемуарах, Крузе представляет его почти в духе гегельянской диалектики господина и раба. Это был момент истины, когда она поняла, что хозяин (ее муж) — это всего лишь соломенное пугало и что у нее столько же способностей к творчеству, сколько и у него. Будучи в курсе деятельности движения «Искусства и ремёсла», Берлинского сецессиона и их высокой оценки декоративного искусства и ручного труда, Крузе увидела в куклах возможность заявить о себе, освободившись от художественной опеки мужа[412].

В дизайне харáктерных кукол Крузе сформулировала новое видение куклы — такой, которая действительно будет воспитывать материнские чувства, а не предоставит формальные знания о том, как управляться с кухней. Крузе считала, что женщины больше подходят для занятий кукольным дизайном именно потому, что благодаря своим традиционным ролям матери и домашней хозяйки они знают о воспитании то, чего не знают мужчины. Она писала: «Я точно знаю, какой должна быть кукла… единством первозданности и естественности». Художница была убеждена, что куклы имеют глубокое эмоциональное значение, в противовес техническому. Она утверждала, что они должны быть «чем-то, что можно любить… что разбудит любовь» в ребенке. По ее мнению, кукол могла делать только женщина, мать, поэтому куклы должны были быть частью женского мира, из которого следует исключить мужчин. Кроме того, Крузе заявляла, что ручной труд является для нее «принципом, которому она никогда не изменяла и не собирается изменять… только руки [в противовес машине] могут воплотить то, что чувствует сердце»[413].

Очевидно, что Крузе не отрицала важнейшей роли материнства в жизни женщины. Но, заявив, что женщины обладают равными с мужчинами художественными способностями, она переформулировала смысл материнства. У женщин есть «способность… создавать связи с другими людьми… и поэтому они особенно подходят для ведения дел», — заявляла Крузе. Благодаря своей материнской роли женщина — «хорошая слушательница… и у нее лучше развито чутье» в отношении того, чего хотят и в чем нуждаются мальчики и девочки[414]. Как и у кукол Каулитц, у кукол Крузе были индивидуализированные лица и простые тела. Одна за другой появлялись куклы, похожие на детей все более младшего возраста, пока наконец Крузе не дошла до куклы младенца.

Ил. 6.2. Харáктерная кукла Кете Крузе, ок. 1924

Чтобы понять, какими были куклы Крузе, одетые в идеализированные народные костюмы (ил. 6.2), сравним их с фабричными куклами конца XIX века. У последних были пластичные тела, настоящие человеческие волосы, подвижные сочленения, закрывающиеся глаза и бессчетное множество аксессуаров. По мнению Крузе и других покупателей игрушек (преимущественно матерей), эти коммерческие игрушки выкачивали из игры всю душу тем, что уничтожали пространство воображения. Куклы Крузе трогали именно тем, что делались из ткани. Они были неопределенного пола, с неповторимыми детскими чертами лица. Там, где фабричные куклы были жесткими, куклы Крузе были мягкими; там, где фабричные были конкретными, куклы Крузе — обобщенными; там, где куклы массового производства были закрытыми, куклы Крузе были открытыми. Для многих покупателей куклы ручной работы знаменовали собой воспитание (Bildung), и этому искушению невозможно было противостоять. Как говорилось в рекламе, эти куклы не бьются и выдерживают частые стирки. Куклу можно одеть как девочку или как мальчика, ею можно играть дома и на улице. Такая кукла заключала в себе лишь самый минимум социальных презумпций.

Но одно дело переосмыслить форму куклы в теории, и совсем другое — продавать их, будучи предпринимателем. К ноябрю 1911 года закупщик из США заказал для доставки к рождественским каникулам 150 харáктерных кукол. В этот момент у Крузе не было ни помощи, ни материалов. Ей нужно было покупать все самой. И скоро каждый клочок мебели в ее квартире оказался покрыт беспорядочным скоплением «кукольных ног, рук, поп и прочих деталей». Она вспоминала, как некоторые торговые агенты и представители солидных игрушечных фирм заглядывали к ней — и лицезрели женщину, в суете метавшуюся по гостиной. Этот беспорядок в берлинской квартире Крузе резко контрастировал для них с организованным и рациональным изготовлением кукол на фабриках. В записях Крузе читаем, что вечером Макс спускался с чердака и направлялся к своему большому креслу. Прежде чем сесть в него, он сметал на пол всех кукол и все их детали, а затем начинал нещадно критиковать работу жены, которой она, по его мнению, занималась совершенно без толку: лучше бы подала ему ужин. Даже если эта история и выдумка, в ней есть доля правды: создание реформированных кукол для Крузе стало частью борьбы против эгоистичной и недалекой гендерной гегемонии, которой были отравлены все попытки мужчин сделать удачные игрушки. В автобиографии Крузе Макс, помимо прочего, предстает еще и метафорой насквозь мизогинного общества Германской империи — общества, которое препятствовало как саморазвитию женщин, так и их попыткам изменить его[415].

То, как Кете Крузе переосмыслила женственность и куклу, не оставило равнодушными представительниц среднего класса (как и в случае с Марион Каулитц несколькими годами ранее). Анна Плотов[416] писала для женского обозрения (Frauen-Rundschau) газеты Berliner Tageblat: «И художники, и простые люди останавливаются при виде этих чудесных кукол»[417]. В записях Крузе читаем, что те самые берлинские матроны, которые раньше всеми силами избегали ее из-за сомнительной репутации, поднимались теперь в ее квартиру на три лестничных пролета, а добравшись, просили продать им таких кукол, «как те, которых они видели на выставке». Вслед за дамами из высшего общества в квартиру заглянули и заинтересованные фабриканты. Крузе вспоминает их холодные взгляды и вопросы: «Что эта за кукла, которая всех так взбудоражила? Как она делается? Кто ее делает? А мы можем ее делать? Или она запатентована?» В ее описании предприниматели предстают идиотами, которым никто в здравом уме не доверил бы столь важную задачу, как создание игрушек для детей[418]. Даже производственной прессе пришлось иметь дело с Кете Крузе, хотя они выставили ее дилетанткой[419].

В любом случае, показать свое рабочее место лишь нескольким жителям Германской империи, «одному проценту» всего населения — это еще не бизнес-стратегия. Широкое производство реформированных кукол Крузе развернула благодаря массовой выставке, основному символу потребительской культуры XIX века. Благодаря огромной выставке, на которую шли сотни тысяч людей в столице, женские роли и игрушки оставались в фокусе внимания. На выставке «Женская жизнь и призвание» (Die Frau im Leben und Beruf), проходившей в Берлине с февраля по март 1912 года, провозглашалось, что «отныне нужно ценить не только тот женский труд, который осуществляется под руководством мужчин»[420]. Выставку организовала глава движения немецких женщин среднего класса Хедвиг Хейл. Ее посетили императрица, несколько немецких женщин-профессоров, глава Федерации женских союзов Гертруда Боймер. Выставка провозглашала, что женщины — важные деятели культуры, занятые в сугубо женской сфере. Среди знаменитостей, пришедших на выставку, была королева Румынии, царица Болгарии, множество немецких принцесс, герцогиней и аристократок. Там побывали представители политической и военной элиты: супруги Бетман-Гольвег, фон Тирпиц, Дельбрюк, Ратенау, фон Сюдов и фон Бюлов. Выставка открыто требовала больше прав для женщин, но без радикализма и с акцентом на особые женские качества матерей и жен. Организаторы утверждали: «по нашему мнению, настало время показать, что женщины, работая в доме, в поле и воспитывая детей, своими усилиями достигли уровня профессионализма [Beruf]… и теперь они вносят свой весомый вклад в благосостояние нации [Volkswohlfahrt]». Выставка требовала внимания к роли женщины и признания этой роли, но она воплотила в себе не протест против политической системы Германии, а торжество ценностей среднего класса[421].

В представленной на выставке модели детской комнаты находилось много художественных игрушек. В программке утверждалось, что «женщина, работая в доме и в детской [Kinderstube], естественным образом находится в близких отношениях с игровыми привычками детей». И потому неудивительно, что «художественно одаренные женщины привнесли в мир ребенка множество удивительных вещей… среди которых куклы Марион Каулитц и Кете Крузе»[422]. В благожелательном репортаже газеты Berliner Morgenpost говорилось, что «женщины облагородили культуру своей любовью», но их вклад невозможно ясно выразить ни с помощью мысли, ни с помощью технологий. «Они стали создательницами и домашними педагогами нового поколения» и поэтому заслуживают титулов «гражданок» и «служительниц общему благу»[423]. И хотя сами по себе реформированные игрушки занимали на ярмарке лишь небольшой уголок, идеи, вдохнувшие в них жизнь, по меньшей мере привлекли внимание широкой публики среднего класса[424].

Положительный отклик прессы изменил ситуацию на рынке, но не так, как надеялась Крузе. Некоторые ловкие предприниматели умудрились наладить массовое производство харáктерных кукол, продавая их под видом художественных, не фабричных игрушек. Искушенные представители игрушечной индустрии увидели в реформированных куклах новый шанс для зарабатывания денег. Они обновили эстетику куклы, но сохранили связь с традиционными представлениями о мире девочки и домашнем хозяйстве, свойственными куклам XIX века. Другими словами, они совместили эстетическую реформу и общепринятые гендерные представления. Это свидетельствует об удивительной способности потребительской культуры допускать проникновение субверсивного дискурса, а затем стремительно включать его в общепринятый. Все закончилось тем, что авторитетные изготовители игрушек постепенно поглотили куклы Крузе и сделали их полностью частью своих линеек.

Ни Крузе, ни Каулитц не получали патентов на свой дизайн, тем самым оставив двери открытыми для более предприимчивых фабрикантов. В 1909 году журнал Rundschau über Spielwaren, специализирующийся на детских игрушках, напечатал статью об историческом развитии куклы. Первым пунктом говорилось: «Сегодня кукла, пережившая в последнее время значительные преобразования, является маленьким произведением искусства». Таким образом, журнал Rundschau не только не видел в реформированных куклах угрозы, он считал их просто новейшей стадией развития этой игрушки, перспективой новых рынков сбыта и больших денег. В контексте международной ситуации, с сокращением экспорта из-за растущих цен на сырье, забастовок и экономического спада, «немецкая кукольная промышленность сохраняет свои главенствующие позиции [благодаря постоянным инновациям] и гарантирует, что скоро во всем мире не будет такого места, где не покупают немецких кукол»[425]. Берлинский журналист Эрик Вульф, писавший о промышленности, признавал, что фабричное производство харáктерных кукол открывает перед фабрикантами заманчивые перспективы: присвоить тот вызов домашнему хозяйству, который был брошен Крузе и Каулитц, и включить его в существующий дискурс внешнего правдоподобия. В результате получилось, что «больше половины, но меньше трех четвертей всех немецких кукол — это „улучшенные“ харáктерные куклы. У них настоящие волосы, улыбающиеся рты и закрывающиеся глазки. Остальную часть производства занимают фабричные куклы старого образца. [Старые куклы] явно и неявно выиграли. Очевидно, что женщины хотят покупать красивых кукол… как и дети». Как писали в журнале, немецким покупателям нравятся некоторые черты реформированных кукол, например, индивидуализированные лица, но в то же время они по-прежнему предпочитают закрывающиеся глазки и подвижные сочленения традиционных моделей[426].

Свой патент на изготовление кукол Крузе продала тюрингской компании Kämmer & Reinhardt за очень небольшую сумму. Пока она тратила деньги на обустройство мастерской, эта компания начала массовое производство харáктерных кукол, но при этом добавила им волосы и глаза, которые могли открываться и закрываться. От этого очевидного потворства покупательскому вкусу широких масс Крузе пришла в ярость. Она не хотела иметь ничего общего с массовым производством и была против изменений в своем изначальном дизайне[427]. Но поскольку художница передала права на свою продукцию компании Kämmer & Reinhardt, то поделать с этим ничего не могла. Оказалось, что она имеет право продавать своих кукол только в США, в то время как авторитетная немецкая фирма представила на местном рынке гибридную харáктерную куклу. В экономическом журнале Rundschau было написано, что «несмотря на все эти новые идеи [Крузе и Каулитц] никто бы не заметил реформированных кукол, если бы не Kämmer & Reinhardt. Стоит отметить, какую службу они сослужили всем нам — используя свой деловой опыт и знания промышленного производства, они придали всем этим новым идеям [коммерческую] стоимость». Сначала компания пыталась продавать «шестинедельных» харáктерных пупсов с простыми лицами и индивидуальными именами вроде Ганса, Греты, Петера и Мари. Однако это не принесло успеха. Тогда фирма отказалась от имен и младенческого облика и вернула куклам фарфоровые головы с настоящими волосами и закрывающимися глазками[428].

Итак, подробное исследование игрушек как объектов материальной культуры показывает, что все не так однозначно, как предполагал Лео Богарт. Дети вовсе не обязательно играют с куклами так, как придумали взрослые, и поэтому на рынок иногда проникают субверсивные ценности и идеи. К этим выводам мы пришли на основе анализа ситуации в Германской империи столетней давности, но если приложить их к современным исследованиям нашего общества, то мы получим удивительные и знаменательные открытия. Полевые исследования афроамериканских детей 1990-х годов, проведенные Элизабет Чин в городе Нью-Хейвен, выявили, что эти дети на редкость хорошо понимают, как незавидно их социально-экономическое положение. У них были обнаружены следующие покупательские склонности: они брали белокожих кукол и вручную переделывали, придавая им этнические черты, более близкие местным. С одной стороны, подобная практика может говорить о том, что дети таким образом наделяли категорию расы материальной конкретностью. Но Чин считает, что скорее это попытка сделать независимое социальное заявление с помощью потребительской культуры. Аналогичным образом и литературовед Энн Дюсиль в своей работе о мультиэтничности куклы Барби показывает, как движение за гражданские права, наряду с ростом потребительской группы темнокожих представителей среднего класса, создали на рынке новый спрос, на который ответили фабриканты. Один из самых ярких примеров этого явления — игрушки Shindana Toys. В 1960-е годы офис этой фирмы был расположен в Южном Централе Лос-Анджелеса[429]. Куклы Shindana, представлявшие разные национальности, были предназначены для афроамериканских покупателей. Но компания стремилась не просто занять нишу на рынке. Наделяя своих кукол африканскими именами и якобы аутентичными чертами, руководство фирмы хотело пробудить самосознание своей аудитории и способствовать развитию национального диалога по расовому вопросу. Как отмечала Дюсиль и другие ученые, успех этого альтернативного рынка в 1990-е годы подтолкнул фирму Mattel к созданию темнокожей куклы Барби по имени Шани. Риторика расовой инклюзивности у мейнстримных производителей игрушек вызывает глубокие сомнения у Энн Дюсиль. Но, как и в случае с харáктерными куклами в Германской империи, смелый поступок Shindana изменил ситуацию на рынке. Не стоит недооценивать крупных фабрикантов, способных поглотить и присвоить любой вызов, брошенный их продукции, вместе с соответствующими ценностями. Но это исследование материальной и потребительской культуры детства может помочь нам, гражданам, понять, как эффективнее бороться за те игрушки, которые мы хотим видеть в руках наших дочерей и сыновей[430].

Мишель Миллар Фишер

7. РАБОТА СТАНОВИТСЯ ИГРОЙ

ДИЗАЙН ИГРУШЕК, ТВОРЧЕСКАЯ ИГРА И НЕ-УЧЕБА В НАСЛЕДИИ БАУХАУСА

Производство игрушек было центральной частью философии и деятельности первых лет Баухауса. Этой немецкой школе дизайна и искусства, существовавшей в начале XX века, посвящено немало толстых томов, но важная для Баухауса связь между духом и объектом, между культурой и материей пока остается недостаточно изученной. В первые годы существования школы главными источниками дохода были игрушки, детская мебель и продукция ткацкой мастерской, и в отличие от дизайна тканей дизайном игрушек занимались как мужчины, так и женщины. В рамках выставочной модели дома Haus am Horn, построенной Баухаусом в 1923 году, был представлен деревянный конструктор «Корабль» и образец «Детской» (Kinderzimmer) студентки Альмы Сидхофф-Бушер. Другие участники Баухауса — Оскар Шлеммер, Гунта Штёльцль, Йозеф Хартвиг — также проектировали удачные игрушки. Многие (и среди них было немало мужчин) создавали игрушки вместе со своими детьми и для них — хотя теперь в биографиях художников, как правило, пренебрегают этими проектами.

Мыслители Баухауса не считали, что игра ограничивается исключительно периодом детства. Хотя финансовое положение школы было нестабильным, все же игрушки делались не из прагматических соображений. Не были они и побочным продуктом создания произведений искусства или дизайна в другой области. Игрушки — это часть увлечения Баухауса духовными, художественными, педагогическими и абсолютно взрослыми возможностями игры (чему есть письменные подтверждения). Центральное место в жизни школы занимал производительный потенциал игрового опыта. Этот распространенный философский подход также лежал в основе легендарных празднеств и игрищ, в которых участвовали студенты и преподаватели. В моем исследовании я хочу сосредоточиться на богатой, но часто недооцененной генеалогии дизайна игрушки и на тех чувствах, которые он вызывал у мастеров Баухауса, что позволит совместить материальное и философское осмысление игрушечного дизайна и представить созданные Баухаусом предметы в контексте послевоенного авангардного взгляда на детство как поле для творчества. Подобная оптика предполагает временный отказ от рассмотрения Баухауса в качестве модернистского проекта. Такое определение основывается на идее победы или поражении существовавших в то время утопических идеалов, а я предлагаю вместо этого творчески переосмыслить историю школы и, словно следуя концепции «не-учебы», отказаться от канонической истории искусства, в которой недостаточно исследованы игровые предметы Баухауса. Этот подход может оказаться весьма полезным для изучения разнообразных сфер материальной культуры и детства.

В научной литературе, как правило, отдают предпочтение изучению живописи, фотографии, мебели и архитектуре Баухауса, а тема игрушек освещена крайне слабо. Почти не исследовались связи между игрушками, которые были запатентованы, представлены на выставках и в массовой продаже, и теми игрушками, которые предназначались для узкого круга: самой школы и семей художников. Как утверждает Кристина Меринг в статье для каталога выставки Баухауса в нью-йоркском Музее современного искусства (2009), игрушечный дизайн — это нарратив, который, в сущности, «отправлен на свалку истории»[431]. Однако следует признать, что и массовое, и частное производство игрушек были неотъемлемой частью основной деятельности и философии Баухауса, а не ограничивались исключительно детской сферой и побочными пустяковыми экспериментами, как их часто представляют. За прошедшие годы состоялись три важные выставки на эту тему: «Игрушки и модернистская традиция» в Канадском центре архитектуры (Toys and the Modernist Tradition, 1994), «Искусство — одна детская игра» в галерее Schirn Kunsthalle во Франкфурте (Kunst, Ein Kinderspiel, 2004) и «Век ребенка. Растем в дизайне, 1900–2000» в нью-йоркском Музее современного искусства (Century of the Child: Growing by Design, 2012). Целью этих выставок было включить элитное игрушечное производство Баухауса в общий канон детского дизайна и модернистской мысли. И хотя ни одна из выставок не была посвящена исключительно Баухаусу, все же они открыли огромные возможности для дальнейшего исследования. С мнением Меринг перекликаются и слова куратора галереи Schirn Kunsthalle Макса Холлейна, который сказал, что до его проекта «эта область была практически белым пятном»[432]. Критической литературы об игрушечном дизайне Баухауса, которая бы не ограничивалась детской мебелью в школе и вне школы, действительно мало. Даже Меринг в своей блестящей статье заканчивает разговор о вскользь упомянутом экспериментальном игрушечном корабле Сидхофф-Бушер такими словами: «многие студенты и преподаватели Баухауса баловались игрушечным дизайном»[433]. Меж тем это был конструктор из кубиков, окрашенных в основные цвета, способствующий не только свободной игре ребенка, но и обучению. Едва ли слова Меринг способны развеять преобладающее в научной среде отношение к дизайну игрушек как к любопытному побочному занятию, ни на что большее не претендующему.

Ил. 7.1. Альма Сидхофф-Бушер. Игрушечный конструктор «Корабль» (Schiff), 1923. 21 деталь, крашеное дерево, длина наибольшей детали — 10 и 1/16 дюйма (25,5 см)

В литературе последних лет появились исследования взаимосвязей конструктора и модернистского дизайна и архитектуры, и некоторые из этих исторических сюжетов были использованы на практике и приумножены[434]. Существенно переработала и применила в своей работе наследие Баухауса программа Lifelong Kindergarten[435] медиалаборатории Массачусетского технологического института. Сотрудники программы, среди которых — дизайнер Джей Силвер и изобретатель сенсорного инструмента Makey Makey Эрик Розенбаум, совместно с Отделением взаимодействия человека и машины Университета Карнеги — Меллона (тут следует особо отметить работу дизайнера Голана Левина) взяли на вооружение некоторые идеи Баухауса. В своей работе они используют «обучение через практику», игрушечный дизайн и коллаборации детей с родителями. Пожалуй, наиболее ценной для моего исследования была книга «Концепт Баухауса: формирование, идентичность, дискурс, модернизм» (2009) под редакцией Джеффри Салетника и Робина Шульденфрая. В этом сборнике серьезным образом переосмысливается культура Баухауса: школа и ее наследие рассматриваются как нечто «вроде палимпсеста, который много раз стирают и пишут заново». Это позволяет нам понять, как и почему в ранних исследованиях Баухауса нарратив игрушечного производства остался в стороне. Кроме того, это должно побудить современных исследователей задаться вопросом о причине этих намеренных упущений[436].

Баухаус возник в 1919 году, когда Германия, как и остальная Европа, разгребала последствия Первой мировой войны. На ней лежала тень недавних потерь и память войны. За прошедшее десятилетие в обществе сильно поменялась семейная иерархия. В соответствии с надеждами, возложенными на новое поколение, возросла важность образования. Историк Детлев Пойкерт в своей ретроспективе социальной истории Веймарской республики (1919–1933) пишет о послевоенной бедности, инфляции, а также о том, что параллельно с этим изменились к лучшему паттерны семейной жизни и воспитания детей. Он настаивает на «растущей роли семьи в повседневной жизни. Поскольку количество детей сократилось и проведение досуга сосредоточилось на семье, дети рабочего класса получали теперь больше внимания и заботы от своих родителей, которые тратили больше средств на образование и учебу»[437]. И действительно, в первой статье Закона о благополучии молодежи Рейха (1922) говорилось, что «каждый немецкий ребенок имеет право на воспитание, которое бы обеспечило его физическую, интеллектуальную и социальную пригодность»[438].

Тем временем в первые десятилетия XX века уже расцвел охвативший всю Европу культ творческого ребенка. В 1988 году историк искусства Роберт Розенблюм в лекции «Романтический ребенок» проследил историю детства как пространства творчества, обновления и общественной заботы — от современного детского иллюстратора Мориса Сендака до самых истоков. Розенблюм начинает с живописи Филиппа Отто Рунге, художника начала XIX века, и с философии Жан-Жака Руссо, изложенной в романе «Эмиль» 1762 года. Роман Руссо — это история идеального воспитания вымышленного мальчика с его рождения до двадцати лет, где описывается, как мальчик «обучается через действие», а не в процессе чтения книжек.

Руссо и Рунге положили начало движению детских садов, которое развернулось после того, как в 1826 году Фридрих Фрёбель опубликовал свою книгу «Образование мужчины», и вызвало жаркие споры. Фрёбель некоторое время занимался дошкольным образованием в Швейцарии и Германии, а затем в 1837 году открыл в Бланкенбурге (Пруссия) свой Институт воспитания и деятельности ребенка. Впоследствии, будучи садоводом-любителем, он назвал это учреждение Kindergarten, то есть «сад детей». Выращивание и уход за цветами было не единственным занятием в учебном плане Фрёбеля. Он ввел в своем саду самостоятельную, индивидуальную и коллективную, игру в «профессии», с использованием набора «подарков» — тканых и деревянных игрушек в форме основных геометрических фигур; такие наборы позже стали считать одной из первых обучающих игрушек. Заявления Фрёбеля о том, что раннее детство является отправной точкой для социальных реформ, иногда воспринимали с восторгом. Но порой, во многом из-за ассоциации с намного более левыми статьями его племянника, позиция Фрёбеля прочитывалась как социалистическая и атеистическая угроза. В период с 1851 по 1860 годы прусское правительство запрещало детские сады[439].

Пока в обществе безвозвратно менялось, оспаривалось и переосмысливалось историческое положение ребенка, художники-авангардисты тоже решили заявить свои права на эту территорию. Василий Кандинский вместе с немецким живописцем Францем Марком включили детское искусство в альманах «Синего всадника»[440]. Этот альманах 1912 года, в котором были собраны первоисточники и статьи, стал осознанным поворотом творческого объединения к природе и примитивизму. В 1915 году в своем манифесте «Футуристическая реконструкция вселенной» авангардисты предложили дать детям для игры в войну «футуристическую игрушку», которая вооружила бы их для свержения общественного порядка[441]. Более мягкий подход Рунге задал курс движению «новой вещественности»[442]. Дух этого поколения послевоенных художников сформировался под влиянием тяжелого жизненного опыта и реалий войны. Исследователи, в том числе директор Городской художественной галереи в Дрездене Пауль Фердинанд Шмидт, связывали творчество Рунге с определенной тенденцией в современном искусстве и дизайне Германии — склонностью рассматривать детство как пространство обновления и безопасности. Это было время, когда художники не только созерцали, но и активно участвовали, как пишет Шмидт, в полете «невероятной, ничем не ограниченной фантазии, порожденной сказочной иррациональной логикой», фантазии как чистого источника для экспериментов, катарсической экспрессии и эмоций[443]. В этом детском мире игра и игрушки служили отнюдь не футуристической цели подготовки молодежи к ужасам грядущего мира. Они были инструментами, с помощью которых те, кто пережил различные травмы, могли реинтегрироваться в общество, приспособиться к миру и к своей полностью изменившейся жизни. Если художники видели в детстве утопическую фазу развития человека, наивный неиспорченный детский ум, к которому, по их мнению, стоило обратиться вновь, то дизайнеры и архитекторы, по словам историка Эми Огаты, видели в «мебели, игрушках, домах и школах материальные возможности для строительства и улучшения нового мира»[444].

Многие участники Баухауса сыграли ключевую роль в формировании парадигмы педагогического воздействия на игру — и благодаря своей профессиональной деятельности, и в силу личных устремлений. Первый директор Баухауса (с 1919 по 1928 год) Вальтер Гропиус заявлял, что ученики и учителя его школы — это «маленький закрытый тайный союз» наследников той исторической традиции, о которой позднее говорил Розенблюм. Однако они серьезным образом перекроили эту традицию для нужд текущего момента, следуя «новой, великой, всемирной идее» Гропиуса[445]. Преподаватель Баухауса Иоганнес Иттен, который вел свой авторский «форкурс» (то есть подготовительный курс) для новичков, видел в своей программе процесс «не-учебы». Оказавшись в состоянии tabula rasa, свойственном послевоенному времени, художник мог открыть в себе «детскую невинность, еще не испорченную культурой»[446]. На составленный Иттеном учебный план форкурса очень повлияла его приверженность религиозным системам Маздазнана[447] и неозороастризма, предполагавшим медитацию и веганство. В основе этого курса лежали практики штриховки, работа с абстрактными формами, а также эксперименты с материалами, целью которых было почувствовать связь мысли и тела. Курс был обязательным для всех студентов. В 1919 году Гунта Штёльцль вспоминала обучение у Иттена в своем дневнике:

Рисование — это не просто воссоздание того, что мы видим. Наоборот, мы позволяем внешним стимулам (и, разумеется, тому, что чувствуем через внутренние стимулы) пройти по всему телу. Затем эти стимулы выходят из нас, но уже в виде чего-то принадлежащего нам самим: художественного творения или просто пульсирующей жизни. Когда мы рисуем круг, то чувство круга должно пройти сквозь все наше тело[448].

Таким образом, афоризм Иттена «игра — это праздник, праздник — это работа, работа — это игра» лежал в основе философии Баухауса. В самом деле, понятие игры было настолько важным, что попало в учредительные документы Баухауса. В 1919 году Гропиус написал манифест Баухауса, в котором высказал желание, чтобы школа сплотила все искусства в рамках одной системы, стала чем-то вроде гильдии, состоящей из профессионалов, путешественников и подмастерьев, которые чтут мастерство и счастливо работают вместе. В манифесте Гропиус прямо называет те праздники, социальные группы и торжества, которые, по его задумке, должны были способствовать социальным связям, творческому исследованию и производству. Согласно его замыслу, «учителя и ученики будут поддерживать дружеские отношения помимо работы. Для этого они ставят пьесы, читают лекции, стихи, играют музыку и устраивают балы. Эти собрания проходят весьма жизнерадостно»[449].

Ил. 7.2 Праздник воздушных змеев Баухауса, 25 сентября 1921 года. Ильзе Фелинг (слева), Николай Васильев (справа)

Хотя подобные празднования были придуманы для налаживания отношений между школой и местным сообществом, они быстро превратились в семейные собрания Баухауса. Из-за смелой экстравагантности этих мероприятий жители Веймара были к ним равнодушны, если не враждебны. К каждому празднику создавался свой набор игрушек. Как видно на фотографии (ил. 7.2), к осеннему празднику воздушных змеев Drachenfest студенты делали и запускали собственных змеев. Художник-график Лотар Шрейер так описывал это событие: «однажды осенним солнечным днем, стоя над небольшим холмом над Веймаром, мы запустили в небо наших воздушных змеев. Это были подлинные произведения искусства: хрупкие, большие птицы, рыбы, абстрактные формы. Они дрожали на длинных нитках и превращались в точки на фоне голубого неба»[450]. В первые годы существования школы Гропиус и другие учителя взяли на себя роли родительских фигур для своих студентов и, шагая в ногу с новыми поведенческими трендами в Германии и поколенческими изменениями, окружили своих студентов-детей помощью и заботой, подпитывая их жажду новых впечатлений, чувств и возможностей самовыражения.

Как и во всяком сообществе, в Баухаусе весь год перемежался подобными праздниками-обрядами. Кроме праздника воздушных змеев были и гулянье с фонариками, и празднование летнего солнцестояния, и рождественская встреча — «неописуемо прекрасный… Праздник Любви», как пишет о ней руководительница ткацкой мастерской Штёльцль: Гропиус читал рождественские рассказы, раздавал подарки и устраивал угощение[451]. Эти праздники вобрали в себя мир детства, встроили семейную структуру в структуру рабочих отношений в школе, но это не самое важное. Прежде всего праздник был продуктом коллективного дизайна, созданным согласно главным принципам Гропиуса: стремлению к творчеству и необузданной выразительности в ясно обозначенных рамках. В 1933 году в своем философском трактате о природе человеческой игры «Homo Ludens» Йохан Хёйзинга подчеркнул, что связь между праздником, игрой и социальными рамками очень тесная: «Выключение из обыденной жизни… существование заодно строгой определенности и настоящей свободы — таковы самые основные социальные особенности, характерные и для игры, и для праздника»[452]. В такой среде — и в мастерской Баухауса, и в частной студии, и дома — изготовлению игрушек сопутствовал благожелательный дух семейной общины, организованной по типу мастерской. Там неизменно царила гармония и увлеченность теми возможностями, которые открывает состояние детства: надеждами, открытиями и самобытным творчеством.

В эти первые дни существования Баухауса часть коллективной энергии студентов и преподавателей была направлена на то, чтобы школа просто продолжала работать. Ведь у некоторых студентов не хватало денег на оплату обучения. Для них Гропиус организовал бесплатное питание и раздачу одежды, собранной благотворителями[453]. Как пишет Штёльцль, изготовление игрушек для продажи на рождественской ярмарке в Веймаре в 1919 году было делом всей общины:

Все стали что-то «мастерить»: украшения, игрушки, набивных животных, кукол из дерева или бумаги… ярко раскрашенных, так, что когда мы первый раз представили веймарской публике наши работы, было очень весело, и довольно успешно… В конце, когда на продажу уже ничего не осталось, мы отдали им наши береты[454].

Разумеется, подобные сезонные ярмарки ремесел были нацелены на сбор средств, учитывая, что с первых веймарских лет до переезда в 1925 году в Дессау финансовое положение школы было довольно шатким. Экономика школы в первые годы своего существования полностью зависела от государства. Как раз в это самое время страна подписала Версальский договор, и тогда же были наложены военные репарации. В результате в Германии возникла сильная инфляция, и студенты были вынуждены терпеть «такую бедность и такие лишения… [что] многие едва могли заплатить за учебу»[455].

Расцвет игрушечного дизайна в Баухаусе, то есть изготовления образцов на продажу, совпал с веймарским периодом существования школы, продолжавшимся с 1919 по 1925 год. В первые годы веймарского Баухауса нужно было активно продвигать образцы игрушек, чтобы помочь школе остаться на плаву. Но кроме того, создание игрушек вполне соответствовало идее ценности ручного труда, который изначально был так важен для Гропиуса. Но с 1923 году все изменилось, и Гропиус сосредоточился на фабричном производстве[456].

Сидхофф-Бушер придумала игрушку «Корабль», параллельно работая над проектом детской для младенца. С этими дизайн-проектами она вместе с другом, студентом Эрихом Бренделом, приняла участие в выставке Haus am Horn (1923), которая представляла собой дом, целиком воплощавший идеи Баухауса. Игрушка «Корабль» состояла из двадцати двух соединяющихся между собой деталей, которые можно было собирать в различных конфигурациях. Все детали хранились в специальном контейнере. Маловероятно, что корабль когда-либо запускали в открытые воды. Однако существует фотография дуэта Рингл + Пит (детские прозвища студенток Вальтера Петерханса, преподавателя фотографии в Баухаусе: Рингл — Грета Штерн, Пит — Эллен Ауэрбах), на которой одна из них запускает в ванной более позднюю бумажную модель Сидхофф-Бушер — «Яхту» (Segelboot, 1927). «Корабль» и «Яхта» были пилотными версиями успешных серий игрушек. «Корабль» продавался Баухаусом, а «Яхта» — независимыми издателями, уже после того, как в 1926 году художница покинула Баухаус.

Проекты Сидхофф-Бушер всегда были направлены на широкую публику. Все они несли на себе отпечаток эстетики Баухауса: простая, многофункциональная форма без прикрас, выполненная в основных цветах. В «Корабле» они использовала простые оттенки красного, синего и желтого в соединении с зеленым и белым — то самое сочетание простых форм и простых цветов, которое куратор Эллен Люптон называла «алфавитом Баухауса». В то же время это дань уважения знаменитому живописному справочнику Кандинского, написанному в 1923 году (к этому псевдонаучному исследованию отношений цвета, формы и композиции обращались и студенты, и преподаватели).

В 1924 году студент по имени Людвиг Хиршфельд-Мак придумал игрушку — цветной волчок, в котором аналогичным образом переплелись игра и педагогика форкурса. Это дает нам основания полагать, что дизайн игрушек не был «побочным продуктом» деятельности Баухауса, а представлял собой часть его междисциплинарной практики. К волчку прилагались дополнительные цветные диски, которые можно было надевать поверх старых и любоваться новыми цветами при вращении. Каждое сочетание цветов было уникальным и зависело от скорости вращения, заданной рукой игрока. Таким образом, игрушка в буквальном смысле «вращала» цветовые круги (схемы цветового спектра, которые Хиршфельд-Мак создал в 1922–1923 годах), а также, по-видимому, вносила свою лепту в живописные эксперименты «композиций с отраженным светом», которыми художник занимался в 1924 и 1925 годах. Свои экспериментальные картины Хиршфельд-Мак называл движущимися, меняющими форму и ритм (на эту формулировку повлияло знакомство с новыми художественными средствами — кинематографическими)[457].

Всплеск производства моделей игрушек пришелся на 1922 и 1925 годы, что подтверждается каталогами и выставками, организованными для широкой публики. На собрании Баухауса 18 сентября 1922 года Гропиус обратился с призывом делать предметы на продажу. Мастер каменной и деревянной скульптуры Хартвиг пишет в своем дневнике, что в ответ на это предложил помимо игрушек, кукол и марионеток наладить производство поделок из дерева. К 1925 году каталог продукции Баухауса уже предлагал деревянные изделия. Среди них были и вертящиеся марионетки, и лошади-качалки Эберхарда Шраммена, и «Корабль», и безымянные «фигурки из конструктора» Сидхофф-Бушер, и волчки Хиршфельда-Мака, не говоря уже о детской мебели Сидхофф-Бушер из Haus am Horn[458] и детских столах и стульчиках Марселя Бройера. Именно на этом этапе развития школы Гропиус, в соответствии с исправленным в 1923 году манифестом, напрямую связал принципы дизайна Баухауса с технологией и изготовлением строгих, стандартизированных образцов для промышленного производства. Школа совершенно не была оборудована для того, чтобы открыть в ней фабрику. Не было у нее и четкой методики создания моделей для промышленного производства за ее пределами. С наступлением осени и зимы 1924 года и ткацкая, и гончарная мастерские уже не справлялись со спросом на продукцию и образцы. Во многом это произошло из-за нехватки денег на оплату труда работающих на заказ студентов. Поэтому игрушки еще решительнее выдвинули на первый план — в надежде, что коммерсанты приобретут их для своего производства[459].

Однако от большей части образцов фабриканты отказались, и эти игрушки методично производились Баухаусом вручную[460],[461]. Одну за другой мастера вырезали фигуры шахматного набора Хартвига. Хотя набор задумывался дизайнером как игра для взрослых, обычно о нем говорят как об игрушке. Коммерсанты часто возвращали непроданные волчки и «Корабли» Сидхофф-Бушер, жалуясь на неяркие цвета и недостаток пояснительных инструкций (в конце концов было решено, что игрушки можно делать более яркими). Компания Richter & Co, распространявшая продукцию Баухауса в Швейцарии, сетовала на высокую стоимость некоторых игрушек и докладывала: «Покупатели не понимают, что делать с кубиками Сидхофф-Бушер… почему не прислать им схему?»[462] Может показаться, что в Баухаусе формула Иттена о «празднике и игре», а также личный вкус и рука мастера, более медленная, чем станок, подменили собой предпринимательское чутье. Свободная отвлеченная игра молодых творческих умов была для Баухауса важнее. Производство игрушек основывалось здесь на подготовительном курсе, дидактическое направление которого, как правило, связывают с идеей раннего развития Иттена, который был педагогом во фрёбелевском детском саду. Но, несмотря на все это, игрушки часто не оправдывали ожиданий как дистрибьюторов, так и широкой публики. C 1926 по 1931 годы «Корабль» распространялся издательством Pestalozzi-Froebel-Verlag. В 1924 году он был включен в экспозицию, посвященную Дню Фрёбеля в городе Йена. Однако еще в первые годы существования Баухауса дизайнеры, в том числе и Сидхофф-Бушер, заняли резко не-педагогическую позицию в описании своих игрушек[463],[464].

В 1926 году Баухаус переехал в Дессау, и Гропиус ясно дал понять, что ставит промышленное производство стандартизированных образцов выше личных экспериментов, которыми занимались студенты первых лет существования школы. В этот момент игрушечный дизайн едва не прекратил свое существование. Возникли проблемы со стоимостью изделий, на производство которых уходило много времени и материалов. Кроме того, игрушка — сделанное вручную произведение мастера — в новой атмосфере воспринималась совсем по-другому. Проще говоря, игрушки больше не соответствовали актуальной философии школы. Сидхофф-Бушер поняла, что обстановка в Дессау не благоприятствует ее проектам, и сама отвезла образцы бумажных конструкторов Khrane и «Яхта» (1927) издателю Отто Майеру в Равенсбург. Впрочем, это было сделано с подачи Гропиуса, который на самом деле с презрением относился к ее проектам для детей. Примерно в то же время она окончательно ушла из Баухауса, а с нею ушел и Хиршфельд-Мак. Начиная с 1926 года в Баухаусе вместо игрушек стали активно разрабатывать проекты производства стандартизированной мебели для детских: среди них были «Шкаф для детской» Кэтт Ботт (Kinderzimmerschrank, 1927), «Детская кровать» Бройера (Kinderbett, 1927) и другие проекты. Это были стандартизированные разборные деревянные конструкции, в которых (как и во всей мебели Баухауса того времени) чувствовалось противоречие между их ремесленной природой и нереализованными амбициями массового промышленного производства. Конструкции для детской комнаты в различных оттенках белого и синего, созданные Ботт и Бройером, естественным образом продолжали изделия Сидхофф-Бушер, показанные в Haus am Horn. Колыбель Бройера, сделанная в столярной мастерской Баухауса, была полностью выкрашена в белый и имела по периметру круглые отверстия, просверленные на одинаковом расстоянии друг от друга — так, что получалось зеркальное отражение симметричных белых граней дома из Вайсенхофа[465], построенного Гропиусом. Для этого дома колыбель и предназначалась.

Итак, игрушечный дизайн для массового производства возник в Баухаусе между 1919 и 1925 годом, следуя целям и потребностям школы. Он стал результатом довольно оригинальной бизнес-модели, которая на первых порах рассматривала производство игрушек как одно из самых прибыльных направлений деятельности мастерской. Кроме того, игрушки позволяли включиться в более широкую и популярную в то время область материальной и духовной культуры детства, так что художники Баухауса не случайно связывали игрушки с коммерческим успехом. Когда школа переехала в Дессау, фокус внимания (по крайней мере в том, что касалось проектирования новых товаров для детей) переместился с игрушечного дизайна на детскую мебель. В контексте преобладавших тогда в школе дизайнерских направлений это выглядит вполне логично. В 1926 и 1927 году проекты студентов были связаны в основном с проектированием мебели, которая могла бы наполнить новые дома, построенные Гропиусом для профессиональных сообществ. Этой мебели больше не подходили здания вроде модели с выставки Haus am Horn, в основе которой лежала ориентация на семью и абстрактное «не-учение» из курса Иттена. Кстати, в 1923 году преподаватель покинул Баухаус из-за разногласий по поводу его подхода. К тому же после отъезда из Веймара финансовая ситуация школы стала намного более стабильной, так как город Дессау теперь обеспечивал ее щедрой поддержкой. И все-таки многие уже созданные игрушки выпускались Баухаусом до самого начала 1930-х.

Одновременно с расцветом игрушечного дизайна, рассчитанного на широкую публику, школу Баухауса наводнили игрушки и марионетки для частного использования. Кукольный театр с марионетками открыл огромные возможности для игровых и фантазийных постановок, ведь это был уже не просто игрушечный дизайн, а продолжение темы празднеств раннего Баухауса[466]. В 1924 году Хиршфельд-Мак придумал обучающий кукольный домик с раздвижными панелями и съемными боковинами. Домик напоминал дизайн сцены из театрального отделении Баухауса, а сцена в свою очередь была оммажем Дому Шрёдер (1923–1924) — полномасштабному жилищу, спроектированному для госпожи Шрёдер Герритом Ритвельдом, современником Баухауса, который занимался дизайном игрушек и мебели для детей. В 1923 году Шлеммер поставил для кукольного театра пьесу под названием «Приключения маленького горбуна» (Abenteuer des kleinen Buckligen). Курт Шмидт и Тони Хергт сделали для этой постановки марионеток, которыми сами и управляли[467]. А в 1920 году студент Карл Петер Рол смастерил трех перчаточных кукол. Они изображали судебного пристава, доктора и смерть. Но еще раньше, в 1916 году, преподаватель живописи Пауль Клее сделал восемь марионеток на девятилетие своего сына Феликса. К 1925 году у Клее, который в то время все еще преподавал в Баухаусе, скопилось пятьдесят марионеток, среди которых был и его собственный портрет. Стоит заметить, что Клее, как и Кандинский, изучал и копировал детское искусство, в том числе и работы своего сына[468]. Лионель Фейнингер — один из самых влиятельных первых учителей Баухауса, приглашенный Гропиусом еще в 1919 году для того, чтобы возглавить печатную мастерскую, — создавал целые миры как внутри своего дома и студии, так и снаружи, на природе. Всю жизнь, начиная с детства в Нью-Йорке, Фейнингер был одержим моделями кораблей. Это увлечение так срослось с его образом, что в 1956 году Альфред Барр-младший упомянул о корабле в надгробной речи на похоронах Фейнингера[469]. Кроме того, Фейнингер мастерил деревянные поезда довоенного образца и сделал великолепную модель раскинувшегося пейзажа под названием «Город перед концом света», населенного деревянными фигурками. Наброски он начал делать в 1911 году, а вырезать фигуры закончил в 1952-м. Хотя Фейнингер был одним из тех, для кого игрушечный дизайн составлял неотъемлемую часть его экспрессивной натуры, тем не менее игрушечные эксперименты продолжают исключаться из его творческого наследия. В какой-то мере это обстоятельство связано с тем, что подобные изделия предназначались узкому семейному кругу (ил. 7.3). И все же история дизайна подчеркивает наличие в школе Баухауса производства игрушек и обозначает это производство удобным (как историкам, так и преподавателям Баухауса) термином — «женский труд». Именно этим термином обычно описывают деятельность участниц Баухауса.

Из всего кукольного наследия Баухауса именно в дизайне детского театрального пространства, выполненном Сидхофф-Бушер для игровой среды «Детской», была установлена важная связь между игрой в специально отведенном пространстве и непосредственным взаимодействием с теми куклами и марионетками, которых сделали другие художники. В театре «Детской» также нашло свое отражение художественное производство театральной мастерской Баухауса, которая была центром притяжения всей школы и профессиональной сферой мужа Сидхофф-Бушер — Вальтера Сидхоффа. Сидхофф-Бушер сконструировала и отдельный кукольный театр Puppentheatre, обязанный своей эстетикой группе «Де Стейл». Она разработала его в 1923 году — тогда же, когда и интерьер для Haus am Horn. Сам дизайн комнаты подробно описан в двух монографиях о Сидхофф-Бушер, но в этих книгах нет ничего о том, как эти проекты воспринимались за пределами выставки. Также там не сообщается, было ли налажено массовое производство и как вообще происходила игра внутри подобного пространства. Главная идея дизайна состояла в том, что у детей есть свое пространство, за которым взрослый может легко наблюдать, не вторгаясь при этом непосредственно в игровую зону. Сидхофф-Бушер утверждала:

Дети могут выбрать себе любое место и делать там, что хотят, место, где хозяйничают только они. Там все принадлежит только им. Детское воображение формирует пространство. Никакие внешние помехи их не побеспокоят… Все приспособлено под них. Формы объектов созданы им по росту. Никакие утилитарные соображения не мешают возможностям игры[470].

Ил. 7.3. Герда Шраммен с игрушечной лошадкой Ганси. Крашеное дерево, ок. 1947. Фото Эберхарда Шраммена

На первом этаже модели дома «Детская» была второй по величине комнатой. С одной стороны в нее можно было попасть из комнаты матери, где стояла колыбель, с другой стороны был вход из кухни/столовой, так что мать могла следить за ребенком, занимаясь домашними делами. Мебель была сделана доступной и практичной: некоторые ее элементы можно было регулировать в соответствии с ростом ребенка, она легко двигалась и менялась местами, так что ребенку не трудно было создать свой собственный игровой ландшафт. В 1924 году мебель Сидхофф-Бушер, сделанная для выставочного дома, была продана историку архитектуры Николаусу Певзнеру. Он покупал ее для своего первого ребенка — дочери Уты, родившейся в том же году[471]. В 2009 году автор этой статьи записала интервью с Дитером Певзнером. Это интервью — редкий источник информации о том, как на самом деле использовались вещи, спроектированные Баухаусом для детей. В частности, Дитер Певзнер вспоминает сервант с прорезью для кукольного театра:

Всего у нас было десять предметов [мебели]… открытая полка стояла под прямым углом к театру так, что если двери авансцены были открыты, то из полок получалась третья сторона пространства «сцены». У нас было много пальчиковых марионеток, которыми мы играли между собой; иногда мы разыгрывали небольшие представления для родителей. Я любил залезать внутрь столика на колесах, и мой старший брат повсюду возил меня в нем[472].

Ил. 7.4. Страница из «Дизайнерского каталога» (Katalog der Muster) для продажи предметов, сделанных Баухаусом. Проект Герберта Байера — гарнитур из шкафчиков, в который входит и спроектированный в 1923 году Альмой Сидхофф-Бушер для выставки Haus am Horn кукольный театр

Из детских воспоминаний Певзнера о том, как он играл в игровом пространстве, спроектированном Баухаусом (ил. 7.4), мы можем сделать вывод, что по крайней мере в этом конкретном случае Сидхофф-Бушер удалось достичь своей цели. Мебель действительно способствовала свободной игре и творческим театральным постановкам.

Таким образом, театр «Детской» позволял детям объединять в игре реальную мебель и придуманный фантастический мир марионеток, а родителям — стать внимательными зрителями. Взрослые участники Баухауса хорошо разбирались как в отношениях человека и куклы, так и в отношениях материального мира с миром души. В танцевальной пьесе Шлеммера под названием «Игра в конструктор» (Baukastenspiel, 1927) в руках танцоров был реквизит, похожий на передвижные ящики Сидхофф-Бушер, c которыми, по ее замыслу, можно было играть, строить из них или сидеть на них. Эти ящики не хуже самого спектакля показывают, что такое время, пространство и движение[473]. Для Шлеммера, как и для играющего с марионеткой ребенка, граница между кукольной и человеческой игрой размывается. Игра оживляет волнения, тревоги и душевные процессы, переживаемые нами каждый день[474]. В статье «Театр Баухауса и человеческие куклы» Джульетт Косс пишет, что используя маски, костюмы, перчатки и марионеток, актеры Шлеммера своими абстрактными формами интерпретируют типичные формы человеческого тела. Согласно Косс, для Шлеммера, для ребенка в «Детской», а также и для Клее, Фейнингера и их современников куклы представляли собой способ волевого переустройства мира. Благодаря им этим миром можно было командовать, улучшать и дополнять его. Обращаясь к игре в куклы, художники Баухауса соединяли «детскую игру с серьезным взрослым делом, а спектакли были и развлечением, и психологической разрядкой… веселые куклы, сделанные в то время Клее и другими мастерами, — все это говорит об их решимости вновь заколдовать этот мир»[475].

Я вовсе не хочу сказать, что Сидхофф-Бушер, Клее, Фейнингер и другие участники Баухауса были изготовителями игрушек, а не художниками и дизайнерами. Но польза сравнения их работ с похожими работами их коллег очевидна. Исследование показывает, что игрушечный дизайн не был чужд Баухаусу: в школе велись дискуссии, происходил обмен мнениями. Можно проследить общий интерес художников к возможностям определенных форм, которые в разных вариациях часто повторяются в их работах. Кроме того, мы видим, что игрушечный дизайн не был деятельностью второго плана: это междисциплинарная практика, которая стирала различия между взрослым и ребенком, между частным творчеством и представлением на публику. Эта практика связывала мастерскую резьбы по дереву с театральной мастерской и с живописцами. Также можно предположить, что игрушечная продукция Баухауса производилась в рамках обозначенного ранее концепта дизайна как творческой игры, который фигурировал в самом первом манифесте Баухауса.

Функции дизайна, рассчитанного на публику, и частного дизайна игрушек были разными, но они пересекались. Дизайн, рассчитанный на массовую продажу, играл экономическую роль. Он существовал в первые пять-шесть лет истории школы. Дизайн, предназначавшийся для частного использования, был неотъемлемой частью духовного и педагогического развития участников Баухауса, их экспериментов, связанных с концептом творческой игры. Наше исследование истории Баухауса идет вразрез с тенденцией определять его как часть более широкого модернистского проекта — такое определение исходит из представлений об успехе или поражении существовавших в то время утопических идеалов. Напротив, упрощенная интерпретация детства как пространства незамутненной интуиции, разгула чувств и простого веселья сталкивается на наших глазах с таким же стереотипным «критическим дискурсом рационализма и интеллектуальности, который окружает героическую архитектуру модернизма»[476]. В этом столкновении становится ясно, что абстрактная легкая форма всех волчков, театральных марионеток, кораблей и кукол указывает на присущую игрушечному производству Баухауса взаимосвязь игры, силы и педагогики. Также мы видим, что и детская игра, и «проектирование детства» через игрушку были серьезной, «взрослой» частью истории Баухауса.

Кэтлин Джустино

8. ПРОСТО ДЕТСКАЯ ЗАБАВА?

ИГРУШКИ, ИДЕОЛОГИЯ И АВАНГАРД В СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ ЧЕХОСЛОВАКИИ ДО 1968 ГОДА

Эта статья исследует историю игрушек, созданных в Чехословакии взрослыми дизайнерами в начале эпохи холодной войны. В то время страна находилась в просоветском Восточном блоке. Власть была сосредоточена в руках коммунистической партии, которая и распоряжалась экономикой[477]. Данные об игрушках мы взяли из журнала «Форма» (Tvar) — официального журнала о промышленном дизайне в Чехословакии, основанного в 1948 году. Именно в этот год случился Победный февраль[478], и в стране установилось правление коммунистической партии. А закончил свое существование журнал в 1968 году, вскоре после разгрома Пражской весны. Далее я собираюсь показать, что в начале эпохи холодной войны, в том числе и в зловещий период позднего сталинизма, игрушки в социалистической Чехословакии не были полностью подчинены государственно-партийному контролю. Благодаря этому продолжали существовать довоенные авангардные представления о реальности и ее репрезентации. Дизайнеры и дети, жившие за железным занавесом, имели возможность (пусть и небольшую) деятельно участвовать в создании игрушек и конструировать собственные смыслы.

До начала Второй мировой войны чехословацкие дизайнеры игрушек (и те из них, которые принадлежали к европейскому авангарду) находились под сильным влиянием традиций народного искусства[479]. В условиях эксплуатации «надомного» труда и первого до-промышленного массового производства народная игрушка приобрела упрощенные, стилизованные формы, которые не воспроизводили в точности внешний вид того или иного предмета, а предлагали свой вариант реальности[480]. Игрушки преимущественно были сделаны из дерева — традиционного материала, стойкого перед лицом времени и приносящего утешение в эпоху стремительных перемен[481]. Авангардные чехословацкие дизайнеры игрушек, которых вдохновляло народное искусство, работали под эгидой кооператива «Артель» (1908) либо «чешского Веркбунда» (объединения художников и ремесленников Svaz českého díla, основанного в 1914 году). Обе эти организации художников-модернистов были неправительственными и симпатизировали левым взглядам. Они полагали, что художественные объекты повседневного обихода — мебель, одежда, игрушки — способствуют развитию и улучшению общества. Обе организации свободно работали в межвоенный период. Затем они снова появились на короткое время уже после Второй мировой войны, но с приходом коммунистической власти их запретили[482].

В межвоенной Чехословакии работали два важных дизайнера игрушек, опиравшиеся в своей работе на народное искусство: Минка Подгайска и Ладислав Сутнар. До начала Первой мировой войны Подгайска училась в Венской женской академии у Адольфа Бёма и в 1908 году участвовала в выставке искусства Kunstschau, организованной собравшимися вокруг Климта художниками, в разделе «Искусство для ребенка»[483]. Ее серия раскрашенных деревянных игрушек была создана на основе крестьянских традиций. В основном изделия вытачивались на токарном станке, некоторые вырезались вручную или выпиливались. Ее игрушки, как правило, представляли собой упрощенные изображения людей: например, фигурки чешских национальных гимнастов с твердыми, но подвижными руками или серия фигурок с шарообразными головами, изображающая «проступки детства». Эти персонажи имели преувеличенные говорящие черты, вроде длинного носа, больших ушей и ярко красного языка. Но были и фигурки животных, стилизованные птицы, а также серия прямоугольных копилок, каждая из которых была выпилена по абсолютно ровным линиям (в духе кубизма) и украшена головой какого-нибудь животного. Ладислав Сутнар прославился своими графическими работами и рекламными плакатами, которые нарисовал в США (художник эмигрировал в 1939 году). Кроме того, он известен своими авангардными игрушками, созданными в межвоенной Чехословакии. В игрушках Сутнара традиционный древесный материал и стилизация, характерная для народного искусства, соединились с современными формами и мастерством. Мы видим это по его игрушечным трамваям, легковым автомобилям и грузовикам с плоскими выкрашенными гранями. Также эту тенденцию можно проследить в его конструкторском наборе под названием «Фабрика». Набор состоит из конических труб, треугольных крыш с круглыми отверстиями наподобие слуховых окошек, и квадратных кубиков, на которых краской нанесены прямоугольники окон и дверей[484].

В период между коммунистическим захватом власти в 1948 году и смертью Сталина в 1953-м чехословацкое общество сотрясали репрессии и показательные суды. Воцарился социалистический реализм, затмивший абстрактное искусство и другие формы авангардной выразительности в культуре, а экономическая деятельность свелась к национализации и захвату государством промышленной и сельскохозяйственной собственности. В этот позднесталинский период жестоких репрессий вышло два номера журнала Tvar, посвященных детским игрушкам. В обоих номерах много внимания уделялось практическим навыкам, необходимым для развития индустриального общества и укрепления товарищеского духа в коллективе. Игрушки должны были стать материальным средством, с помощью которого партия и государство пытались сделать из мальчиков и девочек «новых» мужчин и женщин предполагаемого светлого пролетарского будущего.

Однако государство не могло заставить чехословацких детей полностью принять коммунистическую идеологию и покорить их сердца и умы с помощью официально одобренных игрушек, придуманных взрослыми. Игрушки, которые в начале 1950-х появились на страницах журнала Tvar, материально и визуально не очень отличались от тех, что делались при капитализме. Не отличались они и от народных игрушек, служивших вдохновением довоенному авангарду. Более того, теория о преобразовательной силе игрушек, которая была высказана в журнале, была проявлением насаждаемой сверху советской педагогики. Теоретики считали, что игрушки обладают преобразующим потенциалом, хотя у них не было никаких данных о том, как на самом деле дети воспринимают игрушки и как они с ними взаимодействуют. И наконец, в связи с хроническими проблемами в экономике и нехваткой товаров потребления лишь некоторые из представленных в журнале игрушек были изготовлены и отправлены в магазины стран Восточного блока. Поэтому доступ чехословацких детей к игрушкам, которые должны были служить целям партии и государства, был весьма ограничен.

В период между «секретным докладом» Хрущева 1956 года, в котором он обличил Сталина, и жестоким подавлением Пражской весны коммунисты слегка ослабили свои попытки превратить игрушки в материальное средство построения светлого будущего в Чехословакии. Политические узники вернулись из ужасных мест заточения, идеи о коммунистической реформе приобрели популярность, а практики культурного выражения освободились от оков социалистического реализма. Плановая экономика стала уделять больше внимания легкой промышлености, хотя товаров домашнего потребления, в частности игрушек, по-прежнему не хватало. В эту эпоху относительного послабления режима в журнальном дискурсе об игрушках присутствуют уже не только рассуждения о работе и коллективе, но и вербальный и визуальный язык фантазий и воображения, который становится все более явственным. В этом языке периода оттепели сохранилась непрерывность дискурса довоенного авангардного дизайна, не до конца уничтоженного при позднем сталинизме. В результате чехословацкие дети и дизайнеры обрели дополнительные возможности для создания игрушек и наделения их смыслами[485].

Чехословацкие игрушки в период позднего сталинизма

В феврале 1948 года страну взяла под контроль Коммунистическая партия Чехословакии, во главе которой стоял Клемент Готвальд, верный сторонник Сталина. В последующие пять лет произошла обширная реорганизация политики, экономики и культуры Чехословакии. Оппозиция власти коммунистической партии жестоко подавлялась. Цензура, аресты, показательные суды, тюрьмы и бесчеловечные трудовые лагеря — все это заставляло замолчать любой независимый голос. Изъятие собственности у землевладельцев и капиталистов окончилось захватом тысяч предприятий, фабрик и маленьких мастерских, принадлежащих частным владельцам. Их передали в национальную собственность, которую контролировали партийные органы. Экономические преобразования, совершавшиеся по советскому примеру, сильно повлияли на все стороны жизни чехословацкого общества, включая игрушки. В 1950-х годах в Чехословакии существовали две большие фабрики игрушек: TOFA (Семили) и Hamiro. Обе фабрики были переделаны из мелких предприятий по производству игрушек, которые отобрали у владельцев после войны. TOFA выпускала деревянные игрушки, а Hamiro — плюшевые, иногда набитые опилками, а также кукол и пальчиковых марионеток, поначалу целлулоидных, а затем пластиковых. В период холодной войны эти предприятия по-прежнему оставались важными изготовителями игрушек. Однако их игрушечная продукция в основном отправлялась за границу, на Запад, для получения прибыли в твердой валюте, и редко доставалась жителям Чехословакии и другим покупателям из Восточного блока. В начале 1950-х годов было еще одно предприятие, выпускавшее резиновые, а позже пластиковые игрушки, — Fatra (Напаедла).

Основным материалом, из которого в Чехословакии делали игрушки до и после войны, было дерево, и потому изготовление игрушек в позднесталинский период стало подконтрольным министерству лесного хозяйства и древесной промышленности (ministerstvo lesů a dřevařského průmyslu), которое также надзирало за изготовлением мебели и карандашей. В 1951 году для контроля за созданием официально одобренных игрушек внутри этого министерства был создан Консультационный совет по игрушкам (Poradní sbor pro hračky). В этом совете заседала команда специалистов в области дизайна, педагогики, изготовления и распространения. Через год после его создания Йиндржих Галабала, дизайнер мебели с авангардным прошлым (он учился у архитектора-кубиста Павела Янака) написал в журнале Tvar отчет о деятельности совета. Статья называлась «Деятельность и значение Консультационного совета по игрушкам» (Význam a činnost Poradního sboru pro hračky).

Галабала писал, что совет рассмотрел все представленные на продажу образцы игрушек, дабы убедиться, что они «соответствуют всем требованиям, которые выдвинуло в отношении игрушек социалистическое общество». Специалисты настаивали, что «основным и наиболее важным требованием к игрушке является ее образовательная функция»[486]. Образцы оценивались на предмет соответствия официальной идеологии, а также экономической и материальной выгоды от их изготовления. Если верить Галабале, новые игрушки дали «детям прямо в руки, так, чтобы педагоги могли изучить, приносят ли они детям пользу»[487]. Педагоги, печатавшиеся в 1950-х годах в профессиональном журнале для воспитателей «Дошкольное образование» (Předškolní výchova), подтверждали, что в школах проходили испытания игрушек. Но кроме того, они сообщали, что игрушек в школах не хватает, и учителя, боясь, что дети разобьют их, выдают им игрушки весьма неохотно. Вдобавок они жаловались на недостаток регулярных наблюдений за детской игрой, которые могли бы помочь понять, как дети взаимодействуют с игрушками. Одна из статей в журнале для воспитателей детсадов называлась «К вопросу о новых игрушках в детских садах» (K otázce nových hraček na mateřských školách). Ее автор В. Комаркова, начав с рассказа о советских педагогах, просит учителей собирать информацию о том, как дети взаимодействуют с игрушками, в том числе и о том, «играют ли они ими поодиночке или вместе»[488].

Галабала в журнале Tvar пишет, что Консультационный совет отверг «игрушечные сабли, пистолеты, рогатки и все игрушки, угрожавшие безопасности», а также «игры, которые… вместо совместности [družnost] воспитывают эгоизм». Он гордо рассказывает, как Карло Бонетти, наблюдатель из Италии, который приехал на совет, сравнил игрушечное производство в западных капиталистических странах с производством в Чехословакии. По мнению Бонетти, «из-за того, что капиталистические фабрики считают игрушку не средством воспитания, а лишь товаром», витрины западных магазинов заполнены оружием. В отличие от этого игрушки, отобранные Консультационным советом, «помогают воспитать из ребенка честного и сознательного гражданина». По словам Бонетти, это было свидетельством того, что в Чехословакии «действительно строят что-то радикально новое — создают нового человека»[489]. После смерти Сталина совет был упразднен, а другим органом его не заменили.

Статья Галабалы в журнале Tvar — не единственный текст о том, что придуманные взрослыми игрушки являются лучшим средством для строительства коммунизма. Еще раньше, в 1950 году, Tvar посвятил детским игрушкам целый номер. Это было незадолго до того, как сфабрикованный сталинский процесс и казнь Милады Гораковой[490] потрясли все чехословацкое общество. В этом специальном номере журнала была статья Яна Писториуса, выдающегося чехословацкого дизайнера игрушек послевоенных лет. В 1946 году он стал сотрудником Центра народного и художественного производства под названием ÚLUV — одобренной партией дизайнерской студии. Там художники, получая оплату от государства, создавали образцы игрушек, а вместе с ними и предметы домашнего обихода: мебель, ковры, стеклянную и керамическую посуду[491]. Ян Писториус работал в этой студии под руководством другого ведущего чехословацкого дизайнера игрушек — Вита Груса. Одна из игрушек Груса получила широкую известность: это деревянный трехколесный мотоцикл, с мультяшными седоками в защитных очках — в духе шведских деревянных игрушек 1940-х годов[492]. Работая в ÚLUV, Писториус разрабатывал преимущественно деревянные игрушки, которые можно было собирать и разбирать. Он называл их «инженерными головоломками» (technické skládanky). Это были миниатюрные копии транспортных средств, заправлявшихся бензином: гоночная машина, трактор и грузовик с открытым кузовом[493].

В статье «Как я делаю игрушки» (Jak dělám hračky) Писториус рассказывает о причинах, побудивших его придумывать инженерные головоломки. Одна из них, упомянутая вскользь, коренилась в его воспоминаниях об игрушке из собственного детства. Он описывает, что этой дорогой его сердцу вещью была «пони, запряженная в воображаемый фургон, сделанный из какой-то коробки, или в плуг, сооруженный из катушки ниток и старой погнутой ложки». Другой причиной было высказанное без всяких аргументов мнение, что «сегодня дети очень интересуются современностью», и если им дать «игрушки, похожие на настоящие вещи, они c нетерпением бросятся в них играть». Писториус призывал других дизайнеров испытывать игрушки в детских коллективах, особенно в детских садах, для того чтобы иметь представление «о сильных и слабых сторонах конструктора и о процессе сборки». Он признавал, что придуманные им сложные проекты слишком дороги для массового производства, но оптимистично надеялся на то, что национализация промышленности позволит развернуться широкомасштабному производству его игрушек, а также других качественных игровых товаров для детей. Свою статью он заканчивает такими словами: «Мы хотим, чтоб у каждого ребенка были наши игрушки, и надеемся, что однажды так и будет»[494]. Однако его мечте не суждено было сбыться.

Ил. 8.1. Обложка специального номера журнала Tvar, посвященного игрушкам

В 1952 году, за год до смерти Сталина и соответствующих изменений в Восточном блоке, Tvar снова посвятил игрушкам целый номер. На обложке этого номера (ил. 8.1) появились две деревянные игрушки, представлявшие старые и новые принципы игрушечного производства. Одна из них — плоская, неотполированная лошадка, выпиленная из четырех кусочков. Она стояла на прямоугольной основе с колесиками и была раскрашена геометрическим орнаментом, напоминающим народную роспись пасхальных яиц. Другая игрушка — тщательно проработанный и отполированный трактор неизвестного дизайнера. Трактор состоял по меньшей мере из двенадцати деталей. С двух сторон от аккуратно вырезанной решетки радиатора находились две круглые фары, а по бокам были окошки, позволявшие увидеть устройство двигателя. Обе игрушки представляли собой примеры сельскохозяйственной тягловой силы. Однако вторая, более реалистичная и более сложная для изготовления игрушка, иллюстрировала достижения техники, которые стали возможны в Чехословакии благодаря коммунистической партии[495].

В том специальном номере Tvar был еще ряд статей: «Игрушки и гигиена», «Игрушка и художественная работа», «Игрушка и фабричное производство», «Как покупатель видит игрушки», «Прошлое наших игрушек». В первой статье номера, которая называлась «О выставке „Игрушка и ребенок“» (K výstavě «Dítě a hračka»), был помещен обзор выставочных образцов игрушек, сделанный Вацлавом Ярошем. В этом обзоре нашел свое детальное воплощение официальный дискурс об игрушках, придуманных взрослыми в социалистической Чехословакии времен позднего сталинизма. Выставку для продвижения игрушек, «пригодных для социалистической жизни», организовал Консультационный совет по игрушкам. На ней был представлен целый ряд новых изделий, «нацеленных на воспитание нового поколения людей для новой, лучшей жизни». Ярош, который был сотрудником городского национального комитета в Праге (národní výbor), писал, что игрушки должны были помочь «вырастить счастливого и достойного человека, воспитанного в духе настоящего патриотизма и пролетарского интернационализма»[496]. Его представления о качестве изделий были основаны на мнениях советских педагогов, а не на наблюдениях за детской игрой. Взяв на вооружение теорию Антона Макаренко, он утверждал, что «в игре проявляется воспитание будущих трудящихся, потому что игра формирует будущие профессии [zaměstnání] детей». Ссылаясь на советского педагога Евгению Флёрину, Ярош настаивал на особом значении игры и игрушки в воспитании коллективизма. А также на том, что дети учатся «моделировать свое поведение в соответствии с поведением товарищей». Далее он утверждал, что социалистические игрушки отличаются от капиталистических. Последние делаются для «получения наибольшей личной выгоды», без оглядки на то, насколько они полезны обществу. А социалистические игрушки — это «прежде всего способ воспитания нового человека». И национализация промышленности поспособствует превращению игрушек в средство «воспитания нового человека»[497]. Все это радостное теоретизирование по большому счету было совершенно бесплодным, поскольку на деле детям были доступны лишь некоторые из всех обсуждаемых изделий.

Другая статья в специальном номере Tvar называлась «Значение игрушек для воспитания детей» (Význam hraček při výchově dítěte). Автор статьи Ева Кубиова рассуждает о функции игры, суть которой, с государственной точки зрения, заключалась в подготовке детей к работе. Кубиова пишет, что основная задача игры и игрушки — «укрепить ребенка в физическом и интеллектуальном смысле так, чтобы он должным образом вырос в будущего труженика на пользу общества». Особенно важно внимание к игре на ранних стадиях развития ребенка, когда дети любят играть одни. Это — время, когда «нужно заботиться о ребенке, чтобы он не вырос индивидуалистом». Текст Кубиовой сопровождали изображения детей, играющих в детском учреждении. Игрушками на этих изображениях были миниатюрные копии станков и заводов. В подписях под картинками подчеркивалась идея о дружном коллективе, главной ценности социалистического человека. Некоторые игрушки именовались «коллективными» — к ним, например, относилась игрушечная угольная шахта. На картинке шахта окружена детьми (преимущественно мальчиками), которые пристально рассматривают нечто возле башни, внутри которой можно различить веревку и подъемник (ил. 8.2)[498]. Другие подписи сообщали, что игрушки предназначаются для «детских коллективов». Такая же подпись стояла и под фотографией с одиноким ребенком, завершающим строительство фабрики из деревянных кубиков. Больше никаких замечаний относительно того, как дети играют с игрушками, не было. В своей теории Кубиова ссылалась на лекции советского педагога Макаренко о воспитании детей[499].

Ил. 8.2. Дети играют «Коллективной игрушкой»

Весь специальный номер 1952 года пестрел фотографиями игрушек, одобренных партией. Но внимательно присмотревшись к ним, можно заметить, что это традиционные игрушки, представленные в новой идеологической упаковке. Среди них было много современного транспорта: поездов, самолетов и строительных механизмов, которые должны были настроить мальчиков на работу в тяжелой промышленности. Были куклы, разработанные для того, чтобы наравне с работой вне дома готовить девочек и к домашнему труду. Пупсы — для того, чтобы обучать девочек быть матерями и заботиться о детях. Куклы, одетые в рабочую одежду (например, кукла с матерчатыми руками, засунутыми в карманы комбинезона, или с граблями), должны были вдохновить девочек работать на стройке и в колхозе. Они выглядели похожими на людей, так что эти игрушки, созданные взрослыми дизайнерами, не отставали от требований социалистического реализма. На отлитых кукольных головах были аккуратно нарисованы подробные черты лица. Своими пропорциями и очертаниями они повторяли лица детей. Мягкие игрушки тоже выглядели реалистично: игрушечные звери не были ни абстрактными, ни антропоморфными. И все же в этом специальном номере Tvar можно найти отдельные вкрапления абстракции и экспрессионизма. Речь идет о фигурках с шарообразными головами, которые были созданы по мотивам народного искусства. Подобное стало возможным благодаря тому, что партия снисходительно относилась к народным традициям и позволяла обращаться к ним как к наследию рядовых тружеников, которые находились в эксплуатации при старом общественном строе. В период позднего сталинизма, когда в чехословацкой сфере культуры воцарился социалистический реализм, фольклорные игрушки позволили сохранить некоторые возможности дизайна и игры свободными от партийной идеологии и власти[500].

Чехословацкие игрушки времен оттепели и коммунистической реформы

После смерти Сталина и Готвальда в 1953 году генеральным секретарем Коммунистической партии Чехословакии стал Антонин Новотный. Он занимал эту должность до 1968 года, пока его не сменил Александр Дубчек, инициатор коммунистических реформ и лидер Пражской весны. Осенью 1953 года Новотный взял курс на повышение уровня жизни трудящихся Чехословакии. Правительство подняло заработные платы и урезало цены на промышленные товары в маленьких магазинах. Более того, увеличилось количество товаров и они стали доступнее. После «секретного доклада» Хрущева в 1956-м и начала оттепели Новотный продолжил заботиться о благосостоянии трудящихся. С его помощью было создано министерство потребительской промышленности (ministerstvo spotřebního průmyslu), во главе которого встала одна из самых влиятельных женщин социалистической Чехословакии — Божена Махачова-Досталова. Она поставила себе цель: поднять уровень жизни чехословацких рабочих, увеличив производство товаров народного потребления, которые можно было купить дома и, что самое главное, которые могли бы привлечь западных капиталистов, предпринимателей с твердой валютой из-за пределов Восточного блока. Это вовсе не означало, что чехи и словаки тут же получили возможность покупать разнообразную продукцию. Тем не менее смена экономического курса, наряду с оттепелью, поспособствовала освобождению игрушечного дизайна от социалистического реализма советского типа.

Ослабление хватки социалистического реализма в конце 1950-х стало особенно очевидным на Всемирной выставке в Брюсселе 1958 года. Павильон Чехословакии, спроектированный и построенный специально для Экспо-58, назвали на этом международном шоу лучшим. Внутри были выставлены многочисленные образцы промышленного дизайна, а некоторые из них получили главные призы. Многие из этих отмеченных наградами вещей были сделаны дизайнерами, связанными с довоенным авангардом. Теперь, благодаря оттепели, у них появилось много возможностей для художественного творчества[501].

Один из разделов чехословацкого павильона в Брюсселе, озаглавленный «Дети и куклы», уделил игрушкам особое внимание. В журнале Tvar был опубликован репортаж Мирослава Льхотского о тендере на оформление этого раздела и отборе выставлявшихся там вещей. Были отобраны только деревянные игрушки — поскольку Чехословакия создала себе в этой области «хорошую репутацию». Победителем тендера стал Виктор Фиксл, преподаватель игрушечного дизайна в Средней школе прикладного искусства (Střední uměleckoprůmyslová škola) в Праге, наставник целого поколения дизайнеров игрушки социалистической Чехословакии. Приз получила его игрушка «Дидактическая модель поезда» (Didaktický vláček). Эту игрушку можно было разбирать и по-разному собирать. Она представляла собой затейливый конструктор: обточенные деревянные фигурки без лиц вставлялись в круглые отверстия вагончиков (наподобие школьного автобуса фирмы Fisher-Price, выпущенного в 1960-х). Ровные платформы сцеплялись деревянными болтами и гайками и превращались в стилизованный поезд с гладко отшлифованными съемными колесами. Судя по репортажу журналиста Льхотского о результатах тендера, оттепель открыла возможности индивидуального творчества, но не без продолжавшейся заботы о воспитании коллективистского духа. В тексте говорилось, что поезд Фиксла «не просто удовлетворяет потребность одного ребенка в игре, но в то же время побуждает к коллективному сотрудничеству [kolektivní spolupráce]»[502]. Такое обоснование присуждения награды говорит о том, что накануне Всемирной выставки 1958 года и чехословацкие дизайнеры, и принимавшие решение государственные комитеты продолжали стремиться к тому, чтобы игрушки были средством для построения коммунизма. Но тем не менее идеологические ограничения в отношении игры и дизайна уже ослабли.

В отсеке «Дети и куклы» чехословацкого павильона на Экспо-58 находились инновационные витрины, которые шли вразрез с экспозиционной практикой 1950-х годов. Например, там стояли изогнутые столы разной высоты, на которых были расставлены деревянные игрушки, по всей видимости, изображавшие миниатюрные сценки повседневной жизни социалистической Чехословакии. Среди создателей этих очаровательных игрушечных ансамблей были Виктор Фиксл, Вацлав Кубат и Вит Грус. На нижних столах купались, загорали и играли в игры полуодетые деревянные человечки с яркими зонтиками. На самом высоком уровне к замку на холме подъезжали машины, а к заснеженному шале в горах поднимались лыжники. Между этими уровнями был стол со стадионом и футбольными болельщиками, там тренировались пожарные, крестьяне задавали корм животным, а городские жители ожидали на остановке трамвая. В этих сценках партийная идеология никак себя не проявляла. Собственно, это и возмутило Политбюро. Особенно они были недовольны тем, что «вместе с детьми в трамвай заходят монашки»[503].

Эти игрушечные сценки и выточенные из дерева круглоголовые фигурки с грубо раскрашенными лицами в силу своей стилизованности давали простор для фантазии и воображения. Эти очаровательные картины социалистической повседневности были намного ярче, чем настоящая жизнь чехов, словаков и всех остальных, живших за железным занавесом в первые годы холодной войны[504].

Ил. 8.3. «Дерево игрушек» в чехословацком павильоне на Всемирной выставке в Брюсселе в 1958 году

Кроме того, в дерзкой экспозиции «Дети и куклы» в Брюсселе присутствовали два дерева. Одно было сделано из белого материала наподобие гипса, а второе — из чего-то похожего на настоящее дерево. Эти деревья спроектировал художник и кукольный мастер Иржи Трнка. В стволе белого дерева находилось дупло, в котором взорам посетителей открывалась фантастическая кукольная панорама. Среди прочего там была фея, ласкающая мужчину с ослиной головой, — сценка из кукольного мультфильма Трнки по «Сну в летнюю ночь» Шекспира. В стволе и ветвях второго дерева, «Дерева игрушек» (ил. 8.3), были вырублены площадки, на которых располагались деревянные игрушки. Некоторые из них размещались так, что казалось, будто дерево само делает игрушки.

Игрушки, выставленные на Всемирной выставке в Брюсселе 1958 года, не просто способствовали развитию воображения и творчества, а осуществляли вполне конкретную задачу. Посетителям, большинство которых жили за пределами Восточного блока, предлагалось любоваться счастливой жизнью Чехословакии и, вдохновившись ею, покупать чехословацкую продукцию. Лишь немногим жителям страны было позволено посетить выставку Экспо-58. И даже после того, как павильон получил на выставке большой успех, у них почти не было возможности купить себе эти игрушки. Несмотря на все усилия Новотного сделать доступными потребительские товары, игрушек, которые дизайнеры считали качественными, по-прежнему не хватало. В 1960 году Фиксл обратился с этой проблемой к чехословацким матерям. В ежемесячном модном журнале «Женщина и мода» (Žena a moda), который также публиковал семейные советы, была напечатана его статья «Нашим детям нужны новые игрушки» (Potřebujeme pro své děti nové hračky). Фиксл предложил государственным деятелям, занимающимся торговлей, рассматривать игрушки не как обычные товары, а как культурные объекты. Тогда «игрушки смогли бы выполнить свою очень важную и ответственную задачу по воспитанию нового человека»[505].

Последовавшее за Экспо-58 десятилетие в истории Чехословакии — время реформирования коммунистических идей и дальнейшего освобождения творчества от социалистического реализма. Свидетельствами этого, пусть и неполного, освобождения могут служить статьи в журнале Tvar о межвоенном авангарде в Советском Союзе и Чехословакии, а также статьи о западноевропейских дизайнерах[506]. Кроме того, вышло несколько статей на тему участия детей в создании игрушек. Судя по первой же фразе статьи «Воспитание дизайнеров игрушек» (Výchova návrhářů hraček), написанной Ярославом Главачеком в 1964 году, важнейшие составляющие игры — это «освобождение души» и «богатство воображения». Только в руках ребенка и посредством его воображения игрушкой становятся даже предметы, назначение которых совсем в другом, такие как мебель или механизмы. По словам Главачека, дизайнерам игрушек нужно признать эту власть ребенка.

Подхватив идеи довоенного авангарда, он настаивал на том, что ценным примером дизайна являются народные игрушки, которые своей простотой «не препятствуют фантазийному наполнению [nebrání fantasijnímu doplnění]». Фабриканты и дизайнеры игрушек должны понимать, что «Ребенку игрушки нужны для того, чтобы разыгралось воображение». Игрушкам вовсе не следует «копировать реальность как можно более точно», и «никогда еще недостаток визуальной выразительности игрушки не вредил, о чем хорошо знало народное искусство». Любопытно, что Главачек не порывает с партийной идеологией и пишет, что «игрушка — это прекрасное средство культурной революции и важный элемент воспитания членов зрелого социалистического и коммунистического общества»[507].

Вслед за текстом Главачека вышла статья «Игрушка и ее значение» (Hračka a její význam). Ее написала специалист по народно-прикладному искусству Надежда Мельникова-Папоушкова в качестве отзыва на выставку образцов игрушек 1963 года, организованную в Праге Союзом художников Чехословакии (Svaz československých výtvarních umělců). По мнению автора, игрушки должны были быть нравственными, а также воспитательными и эстетичными. В частности, она выступала против игрушечного оружия: «нет никакой логики в том, чтобы говорить о разоружении, учить детей миру и в то же самое время поддерживать их тягу к жестокости [брызгалками в виде пистолетов]». Игрушки, показанные на выставке, автор назвала удовлетворительными. Среди них не было «военных и агрессивных игрушек», и они в целом выглядели «сдержанными, без всего этого буржуазного слащавого сюсюканья». Мельникова-Папоушкова также отметила, что эти игрушки с выставки будет трудно встретить в пражских магазинах[508].

И статью Главачека, и статью Мельниковой-Папоушковой сопровождали изображения игрушек с выставки 1963 года. Среди них были и новые пластиковые игрушки от дизайнера Либуше Никловой. Эта художница работала на государственном предприятии Fatra, специализировавшемся на резине и пластмассе. Пластмасса стремительно набирала популярность благодаря своим гигиеническим свойствам и прочим современным достоинствам. Никлова была передовым дизайнером игрушек: пик ее карьеры приходится на 1960-е годы. В качестве материала она предпочитала пластмассу и создавала из нее стилизованные игрушки с упрощенными очертаниями, напоминавшими межвоенный авангардный дизайн. В Чехословакии ее игрушки пользовались успехом. Кроме того, их продавали за границу Восточного блока ради валюты, но в обоих случаях спрос превышал предложение. В отчете руководства Fatra 1965 года говорится, что из-за нехватки сырья предприятие «не может поставлять свою продукцию в нужном темпе и необходимых количествах» ни в отечественные, ни в зарубежные магазины[509].

Среди игрушек Никловой были большеглазые пластмассовые звери с гнущимися и растягивающимися (наподобие гармошки) телами. В этой серии были выпущены черная кошка, белая собака, желтый лев, фиолетовый осел и зеленый крокодил.

Ил. 8.4. Одна из игрушек Либуше Никловой

Все эти игрушки были разборными и состояли из нескольких деталей. Никлова так писала о своих зверях-гармошках: «Прежде всего я сосредоточилась на том, чтобы у ребенка была возможность играть как можно более творчески». Она хотела, чтобы ее творения «не были похожи на те игрушки, которых можно завести маховиком или маленьким ключиком, так что ребенок оказывается всего лишь пассивным наблюдателем»[510]. Чтобы дети включились в игру со зверями-гармошками, Никлова задумала продавать их в разобранном виде и разработала специальную упаковку, в которой голова, ноги и торс лежали отдельно друг от друга в прозрачном полиэтиленовом пакете, к которому крепилась яркая геометричная картинка с уже собранной игрушкой (ил. 8.4).

Кроме того, Никлова была автором надувных игрушек, в том числе плавательных. Часто первым испытателем этих конструкций был современный чешский художник Петр Никл, сын Никловой. Он вспоминает материал, из которого были сделаны надувные игрушки: их пружинистость давала ему возможность «почувствовать под собой всю массу воды». А надувая их, он ощущал запах «полиэтилена и дыхания, оставшегося с прошлого раза». Однажды, играя с игрушками, которые сделала его мать, он безуспешно пытался создать надувную скульптуру и налил в игрушку гипс[511].

Готовясь к Международной выставке в Монреале 1967 года, чехословацкое правительство устроило конкурс, чтобы решить, какие игрушки будут представлять страну на этом международном событии. Конкурс выиграла Никлова с проектом фантастического транспорта, созданного по мотивам романов Жюля Верна. Она придумала подводную лодку «Наутилус», пароход «Альбатрос» и летательный аппарат «Грозный»[512]. Однако в итоге эти творения не поехали в Монреаль, а остались лишь моделями. Руководство коммунистической партии решило, что пластмассовые игрушки не совпадают с образом Чехословакии, которую иностранцы стойко ассоциировали с деревянным материалом. Они посчитали, что пластмасса «излучает слишком мало чешскости [malo dýchají češstvím] для сувенирной палатки, в которой будут располагаться игрушки»[513]. Власти заботились о том, чтобы выставленные товары принесли доход в западной валюте, необходимый для строительства коммунизма. Игрушки, разработанные взрослыми дизайнерами социалистической Чехословакии, никогда не были полностью оторваны от капитализма — во всяком случае, в первые годы холодной войны. А железный занавес не был таким непроницаемым, как кажется по его знаменитому названию.

Заключение: две синие коровы

В 1964 году редакторы журнала Tvar опубликовали одну из последних статей об игрушках. Статья называлась «Об игрушке» (O hračce). Ее автором был Иржи Кроха, знаменитый архитектор, работавший и во времена межвоенного авангарда, и при молодом партийном чехословацком государстве времен позднего сталинизма. Пропуская детские воспоминания сквозь призму взрослого восприятия, Кроха рассказывает о двух своих самых любимых игрушках, а попутно и об участии детей в создании и конструировании смыслов. Любимыми игрушками Крохи были «две синие коровы» — самодельные, точнее, сделанные ребенком игрушки. Автор вспоминает:

В хорошую погоду я перевозил на них урожай и другие грузы из далеких стран в другие комнаты и на пороге маминой комнаты платил пошлину. Я гордо тащил груз вместе с упряжкой очаровательных коров. Временами дороги были опасными, они проходили под великанскими стульями и жестоким столом (с которым я тоже иногда разговаривал).

Но однажды с коровами случилась трагедия. «Нога большого человека» наступила на одну из них и «убила» ее. Это роковое столкновение опечалило маленького Кроху, чего большой человек никак не мог понять. Ведь то, что казалось Крохе синей коровой, было для взрослого нарушителя всего лишь бесполезной ручкой разбитого глиняного горшка. «Молодой человек, если бы корова появилась из ручки от горшка, это было бы чудом», — заявил взрослый. Но маленький Кроха стоял на своем и утверждал, что «никакого чуда не было». Ведь он действительно видел, как из разбитого мамой горшка родились коровы[514].

Опираясь на это раннее воспоминание, Кроха утверждал: то, что взрослые называют «детскими фантазиями», для детей совершенно реально, и «в игрушке для ребенка воплощаются его ощущения». Он хотел убедить игрушечных дизайнеров и фабрикантов Чехословакии признать важную роль ребенка в создании игрушек. Важно отметить, что текст Крохи о детской свободе воли и роли детей в создании игрушек был опубликован в 1964 году журналом Tvar не впервые. Кроха написал его в 1922 году, и первая публикация состоялась в межвоенном журнале о прикладном искусстве «Малые искусства» (Drobné umění), в котором также печаталась Подгайска, Сутнар и другие авангардные дизайнеры[515]. Итак, несмотря на тяжелый период сталинизма и господство в культуре социалистического реализма, авангардные представления об игрушках и детской игре по-прежнему имели вес для дизайнеров в первые годы холодной войны. В какой степени эта тенденция сохранилась после разгрома Пражской весны и в последующий период нормализации, — тема будущего исследования. В дальнейшем изучении нуждаются и смежные темы: игрушка как материальное средство построения коммунизма и возможность взаимодействия с игрушкой для детей в последующие годы холодной войны.

Карен Сток, Кэтрин Уилер

9. ВОССОЗДАТЬ ДОМАШНЮЮ ИГРУ

ДОМ-КАЛЕЙДОСКОП

«Это не дом для Барби», — говорят о своем проекте «Дом-Калейдоскоп» (2001) архитектор Питер Уилрайт и художница Лори Симмонс. Домик, вдохновленный утопическими идеями XX века, — это игрушка, которой смогут играть люди любого гендера[516]. Поскольку Симмонс много работала с игрушками и куклами, Ларри Мангел, президент компании Bozart Toys, обратился к ней с предложением сделать кукольный домик[517]. Компания Bozart специализировалась на товарах для кидалтов[518] — и таким остроумным способом заявляла, что ее продукция рассчитана на взрослых, по-прежнему увлеченных игрой, а также на детей, которых интересуют изощренные игрушки. Дом-Калейдоскоп идеально попадает в эту категорию. Кроме того, он разрушает распространенные представления о кукольных домиках прошлого и укрепляет ценности модернизма. В этом проекте больше нет тошнотворного розового цвета и нагромождения однокомнатных этажей наподобие таунхауса[519], как в «домике мечты» Барби. Вместо этого у Дома-Калейдоскопа разноцветная полупрозрачная «оболочка» и открытая модернистская планировка, знаменующая собой идеологическую свободу (ил. 9.1).

Ил. 9.1. Дом-Калейдоскоп. Лори Симмонс и Питер Уилрайт для Bozart Toys, 2001

Дом-Калейдоскоп — это и скульптура, и игрушка: экстравагантная, притягательная и безукоризненно стильная с мебелью и отделкой от современных дизайнеров и художников. В этом смысле он отсылает к изначальной функции кукольных домиков, которые были миниатюрными диковинками, демонстрирующими вкус и богатство взрослых коллекционеров. И в то же время им вполне могут играть дети.

Глянцевый Дом-Калейдоскоп, поставленный на поток массового производства, бесконечно далек от базовых деревянных игрушек и природных объектов — листьев и веточек, которыми рекомендовал играть детям Вальтер Беньямин. Философ критиковал игрушки промышленной эпохи за недостаток своеобразия и творческую зажатость[520]. Однако в Доме-Калейдоскопе соединилось лучшее из промышленности и природы благодаря сочетанию технологий массового производства с вдумчивым дизайном. В него можно просто играть, можно экспериментировать с цветом и светом, можно разыгрывать сюжеты, способные очаровать и детей, и взрослых.

Кроме того, кукольный домик представляет интерес и для взрослых коллекционеров. Ведь он одновременно и тешит фантазию о дизайнерском стиле жизни своего обладателя, и устанавливает для него связь с собственным детством.

Немецкий историк искусства Карл Грёбер, один из первых исследователей игрушек, так писал в своей исторической работе «Детские игрушки минувших лет»: «Каким бы страстным ни было воображение взрослого, оно никогда не вернет себе то богатство видений, которые проплывают перед глазами ребенка… Ничтожнейшие предметы вырастают в миры, а тончайшие намеки — в целые сказки»[521]. И все же, по Грёберу, граница между миром взрослых и миром детей — не жесткая, а проницаемая, и взрослые ищут возможность вернуть волшебные моменты прошлого. Дальше Грёбер говорит: «Сквозь просвет между плотными, скрывающими прошлое завесами он различает давно исчезнувшую волшебную страну детства»[522]. Пожалуй, кукольный домик — одна из лучших машин для путешествия к радостям детства. Как отмечает Сьюзен Стюарт, именно из-за того, что кукольный домик недоступен нашему телу и мы не можем ощущать себя внутри него, «он является самым абстрактным видом миниатюры. А в уме он — огромен»[523]. Эта двойственность (домик одновременно мал и велик, конкретен и абстрактен) превращает игру с кукольным домиком в напряженную когнитивную деятельность, или, проще говоря, работу воображения. Дом-Калейдоскоп призывает и взрослых, и детей проявить фантазию, сплести узор неповторимой модернистской сказки. Он открывает доступ в необычный воображаемый мир, одновременно здешний и нездешний, а также вдохновляет на создание модели идеального дома и переосмысление привычных представлений об уюте. Таким мог бы быть наш мир, если бы культура модернизма выбрала другой путь в начале XX века.

Краткая история кукольных домиков

Кукольные домики с давних времен были забавой детей и взрослых, а также источником гордости. Названия «кукольный» или «домик для пупса» связаны с небольшим размером этих объектов, а не с игровой функцией: ведь они далеко не всегда служили игрушками[524]. По имеющимся записям, самый первый домик был создан в 1557–1558 годах для герцога Баварии Альбрехта V. Домик был частью кунсткамеры, так называемого кабинета редкостей герцога, и наглядно демонстрировал, что и сам дом коллекционера в миниатюре — объект, достойный помещения в такой кабинет редкостей. В течение XVII и XVIII веков многие богачи тратили солидные суммы на то, чтобы воссоздать в миниатюре свой роскошный образ жизни. Однако со временем кукольный домик перестал быть признаком состоятельности и объектом, достойным мужского внимания. Он превратился в гендерно-специфичный, сугубо женский предмет, несущий в себе скрытую, а порой и явную задачу — сделать из девочки настоящую женщину. Актуальные исследования, как, например, представленная в этом сборнике статья Джеймса Брайана, отмечают, что кукольные домики не просто служили дидактическими инструментами, а выполняли более специфические функции. Подобные миниатюры вызывали интерес девочек к домашнему хозяйству, «вдохновляли» их игрой.

В XVII–XVIII веках считалось, что девочек нужно обучать ведению большого хозяйства. В этом смысле кукольный домик был идеальным инструментом обучения, и в то же время представлял интерес для взрослого коллекционера. В то время ведение хозяйства занимало всю жизнь представительниц среднего класса[525]. В 1765 году один немецкий историк объясняет это так: «Что касается обучения юных девиц, я хочу обратиться к тем игрушкам, которыми они играют, пока не выйдут замуж, а именно к домикам для кукол. В них в миниатюрном виде содержится все, что нужно дому и семье. Некоторые из них до того щедро обставлены, что стоят не меньше тысячи гульденов»[526]. Подобные «игрушки», сделанные из дорогих материалов, серебра, слоновой кости, были полезными произведениями искусства. Их ценность отчасти была связана с тем, насколько точно они отражали реальность. И все же, как убедительно доказывает Сьюзен Брумхолл, не стоит считать эти первые роскошные домики «историческим зеркалом, по которому можно узнать, как был устроен дом представителей высшего света»[527]. Эти и более поздние миниатюры являются сложными, неоднозначными проявлениями «идентичностей и стремлений» тех, кто их создал, и тех, кто играл с этим выдуманным пространством[528].

В конце XVIII — начале XIX века кукольный домик был переосмыслен и стал игрушкой. Тогда же «стали меняться представления о детской ментальности, и параллельно [с ними] развивалось детское образование»[529]. Иными словами, даже когда игра стала считаться неотъемлемой частью детства, функция кукольных домиков изменилась весьма незначительно. Их воспитательная роль была теперь более скрытой, но они все равно должны были прививать детям ценности взрослого мира. Карл Грёбер утверждал, что игры девочек и игрушки «всегда будут находиться рядом, потому что для девочки моделью для игры на протяжении всего детства является мать и ее круг домашних обязанностей»[530]. Поэтому из детских навыков миниатюрного домоводства должно было напрямую следовать умение вести настоящее взрослое хозяйство.

В XIX веке популярность серийных кукольных домиков достигла пика. На протяжении XX столетия кукольные дома становились только популярнее: вернулось увлечение взрослых тонко сделанными миниатюрами, а магазины и производители стали отвечать на этот спрос[531]. Хотя кукольный домик и был дорогостоящим приобретением, эта миниатюра оказалась вполне доступным маркером того образа жизни, к которому стремился ее обладатель. Таким образом, удовольствие от кукольных домиков имеет «двойственную природу: радость воображать себя внутри дома (потому что сознание всегда стремится в безопасное укрытие) и управлять эти внутренним безопасным пространством извне»[532]. И все же это удовольствие всегда окрашено тоской по недостижимому и оставляет «ощущение сладкой горечи»[533]. Образы детства, пронизанные взрослой тревогой, — сквозная тема всего творчества Лори Симмонс. Особенно это заметно в ее первых фотографиях с отдельными миниатюрными комнатами, из работы над которыми через много лет вырос проект Дома-Калейдоскопа.

Лори Симмонс. В доме и вокруг него

Первые фотографии Лори Симмонс используют кукольную миниатюру как способ рефлексии о месте женщины в домашнем интерьере и о сущности дома. Симмонс рассказывает, как, окончив в 1971 году бакалавриат по искусству, находилась в поисках своего творческого пути и неожиданно наткнулась на магазин игрушек на севере штата Нью-Йорк. Там она увидела такие же игрушки, как те, что были у нее в детстве. Эти игрушки и стали объектами ее первых черно-белых фотографий, сделанных в 1976–1978 годах[534]. Поначалу Симмонс фотографировала пустые кукольные комнаты, и на фотографиях они выглядели как настоящие. По наблюдению художницы, «все это было для того, чтобы получить возможность управлять большим миром. Ведь фотография стремится к эффекту двусмысленности, и даже если эти предметы на самом деле маленькие, я пытаюсь убедить зрителя в том, что они большие и настоящие»[535]. Некоторые ее изображения действительно кажутся неестественно правдоподобными, как, например, работа «Раковина / Обои с плющом» 1976 года (ил. 9.2).

Но как только Симмонс помещает на фотографию куклу-домохозяйку, иллюзия реальности теряется безвозвратно, что придает обстановке на фото некоторую эмоциональность или даже надрыв[536]. На изображениях с кухней домохозяйка, похоже, в истерике. Она стоит на голове, лежит на полу, сидит на раковине и в целом не выглядит как человек, готовый к исполнению домашних обязанностей. На фотографиях с ванной выставлен совершенно драматический свет. Сцена с куклой, стоящей у ванны, напоминает серию фотографий Синди Шерман «Безымянные кадры из фильмов» (Untitled Film Stills) 1977–1980 годов. Кукла словно попала в кадр типичного нуара с таинственным сюжетом.

Ил. 9.2. Лори Симмонс. Раковина / Обои с плющом. 1976

Симмонс признается, что на первых порах «стеснялась показывать кому-либо фотографии»[537]. Это можно понять, ведь с формальной точки зрения объект ее работ — игрушки, и не просто игрушки, а кукольные домики. В ту пору, когда женщины решительно говорили домашнему рабству «нет», дом во всех смыслах выглядел немодно. Общественные изменения 1970-х годов были попыткой убить «Домашнего Ангела», о котором в 1931 году писала в эссе «Женские профессии» Вирджиния Вулф. Этот Ангел из знаменитого стихотворения Ковентри Пэтмора 1854 года должен быть уничтожен, объясняла Вулф:

Я обнаружила, что, если я собираюсь писать рецензии на книги, мне придется бороться с одним призраком. Этим призраком была женщина… Я назвала ее Домашним Ангелом, как героиню известного стихотворения. Это она стояла между мной и моим текстом, когда я писала. Это она мешала мне, тратила мое время и мучила меня так, что я наконец убила ее[538].

Но призрак этот преследовал не только писательниц, но и любую женщину, избравшую себе карьеру. В Ангеле воплотилась самоотверженность, которая подтачивала силы женщины, и ее идентичность, сведенная исключительно к домашним обязанностям. Вулф пишет далее: «Меня оправдывает… лишь то, что это была самозащита. Если бы я не убила ее, она убила бы меня»[539].

Так или иначе, нельзя (или не стоит) полностью отказываться от домашних дел. Заканчивая эссе, Вулф предлагает женщинам украсить и обустроить свою комнату, отобранную у Ангела. «Как вы ее обставите? Как вы ее украсите? С кем вы будете ее делить и на каких условиях?» — спрашивает Вулф[540]. В каждом поколении женщины сталкиваются с этими непростыми вопросами. И молодая художница Симмонс приступила к этой проблеме со свежим решением: она начала строить миниатюрные комнаты. Симмонс не считала Ангела своим противником. Наоборот, она вторгается на территорию Ангела, играет с ним. В фотографиях нет ни феминистского осуждения, ни восхваления мещанской домохозяйки из 1950-х годов, которая была одним из самых пагубных воплощений Ангела. Возможно, из-за того, что у женщин 1970-х годов на самом деле было больше возможностей для выбора, фигура Ангела и ее одиночество вызывают у Симмонс сочувствие.

Эти снимки, а их насчитываются сотни, изначально не задумывались как серия. Лишь ретроспективно Симмонс связала их в концептуальный проект дома. И хотя некоторые из них появлялись на более ранних выставках, но только после Дома-Калейдоскопа Симмонс выбрала пятьдесят фотографий для проекта «В доме и вокруг него» (2003). Симмонс так объясняет свое возвращение к своим старым снимкам:

Я осознала, что у этих фотографий есть потенциальный сюжет и структура, не очевидные в те годы, когда я снимала. Я увидела в них дом со множеством комнат, увидела, что у него внутри, что снаружи. Кроме того, я задумалась о реальном и подразумеваемом присутствии женщины, и попыталась определить, где именно находится это пространство, которого еще не было в моей голове, когда я исследовала его с фотоаппаратом. Серия фотографий, которую вы видите, сформировалась после того, как я пересмотрела сотни давно забытых изображений, чтобы создать дом в рамках проекта «В доме и вокруг него»[541].

По отдельности эти фотографии — сцены из остановленной игры, а вместе они складываются в общий пунктирный сюжет. И все же остается отдельный вопрос: составляют ли они единый дом? Симмонс запечатлела на своих фотографиях симулякр детства и его образы в культуре. Ее работы вызывают смесь ностальгии, грусти и одиночества, и эти ностальгические переживания очень важны для автора: «Я просто пыталась воссоздать свои чувства, атмосферу моего детства: ощущение пятидесятых, которые были одновременно прекрасными и смертоносными»[542]. Эта атмосфера знакома многим. Даже те, кто не росли в пятидесятых, имеют представление о выдуманной идеальной нуклеарной семье, по сравнению с которым реальность кажется несовершенной и неправильной. С помощью фотографий Симмонс получает долю власти над этим прекрасным и смертоносным пространством. В сооруженном ею миниатюрном мире дом всегда в идеальном порядке, а бесконечная череда тяжелых домашних дел запечатлена в момент идеального равновесия.

Французский философ Гастон Башляр замечал, что «миниатюра — это освежающий метафизический опыт, она позволяет заниматься мироустройством почти без риска. Какой покой в таком освоении подвластного тебе мира! Миниатюра умиротворяет, но вовсе не усыпляет. Здесь воображение бодрствует и ликует»[543]. И когда Симмонс оставляет обособленный домашний мир куклы-домохозяйки и начинает совместную работу над Домом-Калейдоскопом, она получает этот «освежающий метафизический опыт». Вот как она пишет об этом: «Мне всегда нравилась та часть „Волшебника страны Оз“, когда Дороти просыпается в Разноцветном мире. Черно-белый Канзас тоже неплох, но вот внезапно возникает дорога из желтого кирпича, и алые маки, и красные башмачки, и мир на экране начинает сиять»[544]. Эта метафора особенно подходит для Дома-Калейдоскопа. Типичный мещанский дом «тоже неплох» на ее фотографиях, но он не может сравниться с блистательным цветом Дома-Калейдоскопа. И домохозяйку, как Дороти из Канзаса, отправляют в другую страну, в пространство цвета, открытости, а значит, свободы и раскрепощения.

Дом-Калейдоскоп как модернистская утопия

Дом-Калейдоскоп получил свое название благодаря облицовке из разноцветных «стеклянных» панелей. Они маркируют его как игрушку и связывают его с модернистскими теориями о цвете, свете и стекле[545]. Дом-Калейдоскоп работает как пространство перехода, соединяющее взрослых и детей. Он является моделью современного образа жизни представителей всех возрастов, и при этом дает простор воображению.

Калейдоскоп, изобретенный сэром Дэвидом Брюстером в XIX веке, — это оптический прибор «для создания и демонстрации прекрасных форм» посредством движения кусочков цветного стекла. Дом-Калейдоскоп Уилрайта и Симмонс производит тот же эффект[546]. Хотя может показаться, что модернистская архитектура была исключительно белой, тем не менее архитекторы начала XX века считали цвет важной составляющей архитектуры. Член движения «Де Стейл» Тео ван Дусбург (1883–1931) так писал в своем эссе «Цвет пространства-времени»: «В архитектуре пластическая выразительность невозможна без цвета. Цвет и свет дополняют друг друга. Архитектура невыразительна без цвета»[547]. Для Ле Корбюзье (1887–1965) цвет так же важен в архитектурном дизайне, «как и горизонтальный и вертикальный планы». Для своих построек он специально разрабатывал собственные цветовые палитры[548]. О теории цвета не забыли и в расписании занятий в Баухаусе. И Пауль Клее (1879–1940), и Иоганнес Иттен (1888–1967), и Василий Кандинский (1866–1944), и Джозеф Альберс (1888–1976) — все они учили, что цвет является элементом дизайна, способным передавать эмоции, создавать синестезические связи с музыкой или выходить за пределы материального мира.

Писатель Пауль Шеербарт (1863–1915) и архитектор Бруно Таут (1880–1938) считали, что именно стекло лучше всего передает цвет в архитектуре. До начала эры индустриализации оно было предметом роскоши, но с началом XX века листовое стекло стало доступным в любых количествах и размерах, что дало толчок развитию стеклянной архитектуры[549]. В 1914 году был опубликован манифест «стеклянной архитектуры» Шеербарта, а также его роман «Серая ткань и десять процентов белого. Женский роман». В этих произведениях автор заявлял, что стекло способно изменить не только архитектуру, но и общество. Шеербарт считал, что старая кирпичная архитектура с ее тяжелыми, мощными стенами должна освободить дорогу для нового материала — стекла. В первых строках своего манифеста он говорит так:

«Большую часть времени мы проводим в закрытых помещениях. Это создает среду, из которой происходит наша культура, ведь культура — в определенной степени продукт архитектуры, в которой мы живем. Если мы хотим, чтобы культура вышла на более высокий уровень, мы обязаны… изменить нашу архитектуру. А это станет возможным, лишь когда мы расстанемся с закрытым характером наших помещений. Для этого нам нужна стеклянная архитектура, которая бы впускала свет солнца, луны и звезд не только сквозь несколько окон, а через все возможные стены, полностью сделанные из стекла — цветного [sic] стекла. Новая среда, которую мы таким образом создадим, даст нам новую культуру»[550].

Растворяя плотность замкнутого пространства, стеклянная архитектура создаст новую, полную света городскую среду. И тогда падут культурные ограничения, мешающие новому образу жизни. Шеербарт предлагает архитекторам начать с малых проектов, вроде «веранд», три стороны которых были бы из цветного стекла. Эти небольшие проекты могли бы вдохновить клиентов заказывать более масштабные работы[551].

Шеербарт заявлял, что «стеклянная архитектура превращает дома в соборы, с аналогичным воздействием на человека»[552]. Речь идет о духовном воздействии, о том неземном ощущении, когда стоишь в готическом соборе, а сквозь витражные окна струится свет. Вера в разноцветное стекло у Шеербарта и Таута восходит к готической архитектуре, соединяющей дух с цветом, стеклом и светом. В 1912 году Шеербарт пишет эссе «Великий свет», в котором описывает впечатления от света в готическом соборе. «В основе таинств — великий свет. Сегодня мы можем поймать его и применить в наших хрустальных дворцах. Великий свет делает людей добрыми. В нем воплощаются их благородные замыслы»[553]. Таким образом, стекло здесь становится материалом, обладающим силой трансцендентного и метафизического опыта, способностью сделать человечество лучше.

В романе «Серая ткань» Шеербарт высказывает те же идеи, но более непринужденно. Роман повествует об архитекторе Эдгаре Крюге, помешанном на создании архитектуры из цветного стекла. Чтобы сохранить чистоту восприятия своих эскизов, он просит свою невесту, органистку Клару Вебер, подписать брачное соглашение о том, что она будет носить только серые наряды, в которых может быть лишь 10 процентов белой ткани. Сам он тоже носит такую одежду, чтобы не отвлекаться от чертежей проектов из цветного стекла. Синестетическое восприятие цветного стекла и «рокота» органа, на котором играет Клара, сближает роман с гостиной Дома-Калейдоскопа, в которой стены тоже из цветного «стекла», а миниатюрный рояль играет пьесу авангардного композитора Эрика Сати (1866–1925) «Gymnopédie No. 1». В конце романа Эдгар и Клара сидят в гостиной своей стеклянной башни, и архитектор говорит своей невесте: «Все, что есть прекрасного на поверхности земли. Все это воссоздали мы в стеклянной архитектуре. Это и есть кульминация — наивысшая точка культуры!»[554] Стеклянные дома — это не просто оболочка для жизни, это обогащение самого образа жизни.

Идеи Шеербарта подхватил Таут, создавший павильон «Стеклянный дом» (Glashaus) для выставки Веркбунда в Кельне[555]. Павильон был построен из разнообразных видов стекла: строительные блоки, панели, плитка, зеркальные шары, люстры, контейнеры для экспонирования других предметов из стекла. Все это было своего рода памятником хрупкому и загадочному материалу. На нижнем уровне у подножия водопада из стеклянной плитки стоял экран из матового стекла. На нем проектор с калейдоскопом создавал то, что Шеербарт назвал «великолепным богатством разнообразия цветов»[556]. Стеклянная плитка, водоворот разноцветных огней и вкрапления музыки, должно быть, создавали неземной синестезический эффект. По просьбе Таута Шеербарт разместил по окружности купола снаружи павильона четырнадцать афоризмов — например, «Цветное стекло разрушает ненависть» или слоган, восхваляющий огнеупорные свойства стекла: «Горючие материалы — / Это просто скандал»[557]. Стекло — это был взгляд в будущее.

Чтобы эти идеи развивались дальше, в 1919 году Таут учредил «Стеклянную цепь» (нем. Gläserne Kette). Эта затея объединила художников, архитекторов и писателей, которые, используя псевдонимы, обменивались письмами и обсуждали свои идеи[558]. Неудивительно, что Таут писал в основном о стеклянной архитектуре. Ведь он, как и Шеербарт, считал, что стекло обладает способностью устранять культурные и психологические следы воздействия твердых каменных стен[559]. Чтобы наполнить постройку силой солнца и природы и придать духу осязаемую форму, необходимо было прибегнуть к цвету и свету стекла. Иэйн Бойд Уайт в своей книге о «Стеклянной цепи» разъясняет: «Как в преображении тело становится духом, так и дух, с помощью архитектора, может воплотиться в форме физической постройки»[560]. Обязанность архитектора в этом процессе — «стать верой». Роль архитектора не сводится к предоставлению убежища для тела, а расширяется, теперь включая в себя и обогащение души. Великолепно расцвеченные панели Дома-Калейдоскопа не просто заключают его в оболочку из света и цвета, выполняя свою сугубо архитектурную функцию огораживания, но и пробуждают дух через игру и воображение.

Несмотря на свою миниатюрность, дом герметичен. Чтобы человека в доме со всех сторон окружало стекло, несущая способность этой современной конструкции должна быть такой же, как и у каменной стены. Ле Корбюзье, создавая дом «Дом-Ино» (1914) из тонких колонн и пластин из армированного бетона, придумал революционную систему, нацеленную на массовое производство. Применив эту систему в Доме-Калейдоскопе, архитекторы получили сооружение из шести вертикальных опор и напольных пластин из самого современного материала — пластика. В результате того, что нагрузка на конструкцию была перенесена на колонны, дизайнеры получили возможность сделать в доме свободную планировку, открытый фасад и плоскую крышу. Все эти составляющие входят в «пять отправных точек архитектуры» по Ле Корбюзье. Уилрайт и Симмонс выдвинули колонны из углов основной жилой зоны, благодаря чему добились эффекта открытых карнизов. Геррит Ритвельд уже использовал технику визуально открытых карнизов в Доме Шрёдер (1924). Обозначить угол — значит обозначить пространство внутри него: если оставить угол открытым, убрав из него несущую конструкцию, то «коробка», обозначающая пространство, разрушится. В результате, будь мы ростом около десяти сантиметров, мы ощущали бы эффект пространства, перетекающего изнутри наружу.

Ил. 9.3. Планировка Дома-Калейдоскопа. Слева: первый этаж с гостиной, столовой, кухней и кабинетом. Справа: верхний уровень с мезонином и спальнями

Каркас для цветных раздвижных панелей, создавая ритмические рисунки, пропорциональные связи и симметрии, выводит конструкцию на новый уровень структурной сложности. К примеру, если поднять входную панель, то на первом и третьем этаже каркас становится в ритмический рисунок ABA, а на втором этаже появляется другой рисунок, усиливающий главную ось центральной секции. На первом этаже эта ось проходит через вход, лестницу и кухню (прямо по холодильнику) и завершается камином в гостиной (ил. 9.3). Ось подчеркивает симметричное расположение спален на втором этаже, а на первом — кабинета и гаража-террасы.

Кроме того, центральная ось обозначена вертикальным элементом — красной трубой с небольшим отверстием. Это отверстие позволяет посмотреть наружу из мезонина на самом верху: взрослый человек может заглянуть туда только со стороны трубы. Благодаря тому, что дом представляет собой сложную замкнутую структуру с меняющимися цветами, все это производит целостное визуальное впечатление. Уилрайт и Симмонс создали не просто кукольный домик, а уменьшенную «модель» дома, способную воплотить в себе полномасштабные замыслы и идеалы стеклянной архитектуры.

Уилрайт, подобно Шеербарту, пишет романы: в 2012 году у него вышла книга «Как и на Земле». Он отмечает сходства между писательством и архитектурой: «Как мы приступаем к написанию истории? Как мы двигаемся по ней? Как она устроена?»[561] Комнаты дома переплетены между собой в силу воображения зрителя, как главы книги соединяются благодаря воображению читателя. Конструируя нарратив Дома-Калейдоскопа, Уилрайт приглашает зрителя, ребенка или взрослого, расцветить пространство собственными историями. Как и на первых фотографиях Симмонс, здесь детская фантазия и взрослая искушенность сплелись между собой настолько тесно, что кажется неважным различие между большим и малым.

Именно об этой силе миниатюры говорит Башляр: «Моя власть над миром тем больше, чем искуснее я его уменьшаю… Нужно выйти за пределы логики, переживая великое в малом»[562]. Воображение способно бросить вызов нашему разуму, обладая миниатюрой и обживая ее. В этом сила и очарование Дома-Калейдоскопа.

В Доме-Калейдоскопе и вокруг него

Эта власть воображения способна сопротивляться гендерным и архитектурным стереотипам, связанным с типичными кукольными домиками и типичным домом одинокой семьи обывателей. Американская мечта типичных жителей предместий в послевоенную эпоху основывалась на том, что у каждой семьи должен был свой дом, а в доме — женщина, которая заботится о домашнем очаге. Игрушки несли в себе идеологическую нагрузку, и, играя с ними, дети непроизвольно усваивали уроки идеологии. Игрушкой, которая явственнее всего продвигала определенный образ жизни, пожалуй, была Барби[563]. Кукла «продавалась» матерям как средство научить дочерей правильно одеваться, чтобы привлекать внимание мужчин[564]. Но феномен Барби выходит за переделы маркетинговой стратегии фирмы Mattel. Кукла «подчеркнуто женственна», но при этом она отказывается быть «самоотверженной и всепомогающей», идеальной матерью и женой[565]. Последние исследования Барби обнаружили в этой кукле субверсивный потенциал, и именно в таком качестве она попадает к различным коллекционерам. И все же для многих Барби по-прежнему «воплощает собой устоявшиеся гендерные роли, гетеронормативность и ценности потребительского общества», подрывающие женскую агентность[566].

Уилрайт рассматривает Дом-Калейдоскоп как попытку «подорвать» сложившуюся интерпретацию куклы Барби. «Барби с ее общительностью, устоявшимся домашним бытом, застенчивым делением пространства на публичное и приватное (не говоря уже о ее политкорректности, милостиво прикрывающей ассимиляторский консерватизм) придется приспособиться к открытой планировке прозрачного, гибкого, минималистичного кукольного домика»[567]. Дом-Калейдоскоп намеренно разрушает жесткую гендерную бинарность и чрезмерное потребительство, которое навязывают куклы вроде Барби. Его открытое пространство, в котором нет публичного и приватного, его внегендерная цветовая гамма предлагают альтернативу мещанским идеалам.

В большинстве кукольных домиков представлена тщательно воспроизведенная кухня. Обычно она обозначена как территория жены или женской прислуги. В Доме-Калейдоскопе кухня расположена в самом центре и от основного пространства гостиной-столовой отделена лишь кухонным столом. Кухня здесь — своего рода «сердце» дома. Это предполагает совершенно иной взгляд на то, кто может быть ее хозяином. Подобное размещение кухни подразумевает, что кто бы ни готовил еду, его не отсылают в отдельную комнату подальше от семьи. Наоборот, он находится в центре домашнего «сюжета». Дом-Калейдоскоп разрушает «чуть ли не каждое стилистическое правило кукольных домиков»[568]. Он — место, которое «кукла XXI века» сможет «назвать своим домом»[569]. Наряду с Домом-Калейдоскопом компания Bozart продает мебель, произведения искусства и аксессуары от известных дизайнеров. Дом — это не только оболочка здания, но и находящиеся в нем предметы. Подобный цельный дизайн делает дом чем-то вроде Gesamtkunstwerk[570] — тотальным произведением искусства, моделью современного дома, идеально обставленного в узнаваемой дизайнерской манере. Кроме того, дом является иллюстрацией к теориям ХХ века о том, что дизайн может вступить в союз с массовым производством, как это было, например, в Баухаусе. Мебель в Доме-Калейдоскопе — это воссозданные в масштабе 1:12 произведения известных дизайнеров (разборная софа Elan Джаспера Моррисона, обеденные стулья Карима Рашида, концепт-кар Марка Ньюсона Ford 021) и вещи, сделанные специально для домика (например, обеденный столик Flo Glo от Карима Рашида)[571]. Если же кукла музыкальна, ее досуг обогатится еще и миниатюрным роялем Steinway серии Tricentennial от дизайнера Дакоты Джексона.

Есть в Доме-Калейдоскопе и миниатюрное собрание произведений искусства. Среди представленных работ — «Без названия (Я покупаю, следовательно, существую)» (1987) Барбары Крюгер и «1˝ = 12˝» (2000) Мэла Бохнера. Оба произведения — ироничные высказывания на тему товарной природы кукольного домика. Произведение Бохнера представляет собой написанное белым шрифтом на красном фоне равенство, которое и вынесено в название работы. Эта специально заказанная для Дома-Калейдоскопа надпись несет сообщение о том, что в карликовом мире кукольного домика понятие одного дюйма равно понятию двенадцати дюймов. На черно-белой фотографии Крюгер мы видим руку, которая держит знак с дерзким заявлением: «Я покупаю, следовательно, существую». Работа высмеивает тех, кто строит свою идентичность на основе купленных предметов. Подобный выбор произведений искусства довольно интересен для Дома-Калейдоскопа, ведь домик и сам является довольно востребованным товаром, стирающим разницу между истинным произведением искусства и массовым производством. Как отметил один из обозревателей, это «модель, которую можно приобрести и поставить в доме, не имеющем никаких шансов сравниться с этой новой игрушкой»[572]. Для большинства людей их дома — далеко не идеал. Но, купив Дом-Калейдоскоп, который поначалу стоил 250 долларов (без аксессуаров), именно взрослый покупатель, а не «живущий» в домике ребенок, получает возможность выразить свой утонченный вкус и погрузиться в идеальное модернистское пространство. Таким образом, Дом-Калейдоскоп становится в один ряд с первыми кукольными домиками, которые приобретали для своих кунсткамер взрослые коллекционеры начала Нового времени.

В собрании произведений искусства фирмы Bozart есть и работа Симмонс «Без названия (Голова женщины)» (1976) (ил. 9.4). Можно легко представить себе, что эта мутная и тревожная черно-белая фотография висит в Доме-Калейдоскопе, словно портрет бабушки. Женщины будущих поколений никогда не забудут и не должны забывать куклу-домохозяйку, напоминание о прошлом, воплотившееся в Домашнем Ангеле. Семья из каталогов Bozart, названная там «фигурками персонажей», не похожа на традиционных кукол. Мать и отец (мистер и миссис Сине-Зеленые) сделаны по образу самих Уилрайта и Симмонс (хотя в реальной жизни дизайнеры не состоят в браке). Первым побуждением Симмонс было сделать для домика только кукол-детей, создать такое место, где дети, по сути, исследовали бы мир без надзора взрослых. Но когда она узнала от детского психолога, что дети «в любом случае разыграют с помощью кукол-детей отношения нуклеарной семьи»[573], она передумала. В итоге кукольные девочка и мальчик входят в два комплекта детей и питомцев, которые прилагаются к домику. «Я испытываю какое-то удовольствие, смешанное с мистическим страхом, от того, что в кукольном мире мы с Лори Симмонс женаты. Ведь пластиковые фигурки папы и мамы скоро поселятся в сказочном мире Дома-Калейдоскопа», — шутил Уилрайт[574].

Ил. 9.4. Лори Симмонс. Без названия (Голова женщины). 1976

Позволив превратить себя в фигурки для детской игры, Симмонс и Уилрайт частично отказываются от власти, присущей им как творцам. Однако тем решительней они утверждаются в своем статусе «владельцев» дома. Дизайнеры получили редкую возможность уменьшиться до размеров игрушки, и их вклад в создание домика становится в силу этого просто огромным. В этой двойственности и проявляет себя магия миниатюры.

Заключение

Дом-Калейдоскоп находится в одном немногочисленном ряду с другими модернистскими игрушками, которые способны увлечь и творчески настроенного взрослого, и одаренного ребенка общим делом — созданием утопии. Еще одна игрушка такого рода — конструктор Бруно Таута под названием «Дандана, Волшебный дворец». Это конструктор из литых стеклянных кубиков, с помощью которых можно строить дворцы, а также экспериментировать с цветом и светом[575]. Таут считал, что детская игра — это тот режим обучения, который останется с ребенком навсегда. Он пишет:

В ребенке мы получаем прекрасного «союзника». Дети наслаждаются праздником света… Детей, которых втиснули в холодную безрадостную жизнь, мы располагаем к себе игрой. Наша постройка — это игра: «наша цель — это игра стиля». Мы делаем из детей архитекторов с помощью настоящих игрушек (к примеру, моего стеклянного набора с разноцветными, практически не бьющимися кубиками). Сегодня эти архитекторы лишь взволнованно наблюдают, но, став взрослыми, они будут строить вместе с нами, будут строить нашими руками, несмотря на то, что «мы» будем давно уже мертвы[576].

И Таут, и Шеербарт считали, что цветное стекло «очаровывает» детей и поэтому они охотно воспримут стеклянную архитектуру и поймут ее утопический идеал[577]. Дом-Калейдоскоп тоже следует этому завету: вдохновлять детей на то, чтобы в будущем они осуществили воспринятые в детстве идеалы. Слегка подсвеченные утопическим идеализмом, цветные панели замыкают в себе внутренность дома и оберегают его, добавляя сюда же волшебный эффект мерцающего цвета. Таким образом, кукольный домик превращается в одну из призм Таута, в замкнутый на себе мир. Уилрайт и Симмонс создали игрушку с многослойными нарративами: домашнего уюта, цвета, материала и утопии. Свободная игра создает возможности для лучшего культурного и архитектурного будущего.

Как писал Монтень, для ребенка игра — это не игра, а одно из самых серьезных занятий, подготовка к жизненным тяготам, которые не заставят себя ждать[578]. Для Уилрайта и Симмонс чрезвычайно важно лиминальное пространство между жаждущим взрослости ребенком и мечтающим вернуться в детскую невинность взрослым. Ребенку может показаться, что взрослый обладает уверенностью, и он копирует эти силу в игре. Но взрослый понимает, что его уверенность иллюзорна. Как пишет Уилрайт, «в ее [Симмонс] работах все мы — куклы, которых таскают туда-сюда в соответствии с той социальной матрицей, которую определяет домашний уклад»[579]. Даже когда мы перешли из детства во взрослую жизнь, мы все равно остаемся подвластны требованиям более могущественных сил и спасаемся от этого только игрой в домик. Заниматься обустройством кукольного домика — не то же самое, что обустраивать полноразмерный дом. Разница есть, но она в степени, а не в типе занятия. Как отмечает Дидье Малёвр, «миниатюризация питает буржуазное желание маленького мира. Такой мир всегда будет политически безопасным… дома буржуа всегда играет в домик… обстановка — это и есть увеличенный кукольный домик, хорошенько прирученная вселенная, житель которой может воображать себя ее благосклонным хозяином, кем-то вроде Робинзона и Гулливера одновременно»[580]. Кукольный домик — это более понятная и управляемая версия социальных сил, с которыми всем нам приходится справляться. Как отмечает Башляр, «воображаемые „миниатюры“ просто-напросто возвращают нам детство, причастность к игре, к игрушечной реальности»[581]. Мечтатель любого возраста может представить себе, что попал в миниатюрный домик. Благодаря миниатюре ребенок предвкушает взрослую ответственность, а взрослый в свою очередь пытается поймать то, чем никогда не обладал. Грезы, утопии, фантазии и построенная реальность, детство и взрослость — все это соединилось в миниатюрном пространстве Дома-Калейдоскопа. Игрушка никогда не бывает просто игрушкой.

Часть 3

Игра, игрушки и культура дизайна как инструменты идеологического и политического воздействия

Джеймс Брайан

10. МАТЕРИАЛЬНАЯ КУЛЬТУРА В МИНИАТЮРЕ

ВДОХНОВЛЯЮЩИЕ ИГРУШКИ: НЮРНБЕРГСКИЕ КУХНИ В ЭПОХУ «ДОЛГОГО» XIX ВЕКА

В настоящей статье мы рассмотрим однокомнатные кукольные домики. На немецком языке их название звучит как Puppenküchen (буквально «кукольные кухни»), а на английском они известны как «нюрнбергские кухни» — в честь столицы немецкого игрушечного производства XIX века (ил. 10.1). Это были захватывающие, ослепительные, увлекательные игрушки. Для многих они остаются такими до сих пор. По всей видимости, все, что написано о нюрнбергских кухнях до сегодняшнего дня, носит скорее описательный, чем аналитический характер. Я хотел бы исправить эту ситуацию. Задача осложняется тем, что Puppenküchen обычно рассматривались как разновидность кукольных домиков. А исследования, специально посвященные кукольным домикам, попадаются относительно редко (например, книга Сабины Рейнельт «Кукольные кухни и печи на протяжении трех столетий» или книга Евы Стилл «Кукольные кухни: 1800–1980»)[582]. В этой статье я предлагаю пересмотреть общепринятое представление о воспитательной роли этих игрушек, а также доказать, что они не столько учили девочек практическим навыкам ведения хозяйства, сколько, благодаря очарованию миниатюры, поощряли в них стремление стать хозяйкой дома.

Ил. 10.1. Типичная игрушечная кухня. Германия, конец XVIII — начало XIX века. Нью-Йорк, Метрополитен-музей

Нюрнбергские кухни были наиболее популярны в Германии в XIX веке, что тесно связано с семейным укладом женщины среднего класса. Но самые ранние сведения об игрушке подобного рода датируются уже 1572 годом. Первую игрушечную кухню получили принцессы Саксонские, которым в этот год исполнилось пять и десять лет. В кухне насчитывалось 275 разнообразных жестяных тарелок, имелась всевозможная мебель, был птичий двор. Эта ныне утраченная кухня была самой первой известной нам игрушкой в череде всевозможных кукольных домиков[583],[584]. С тех пор многокомнатные кукольные домики стали появляться у многих коллекционеров, но однокомнатные кухни оставались преимущественно детскими игрушками. Отдельные изображения миниатюрных кухонь мы находим в 1803 году в каталоге купца Георга Иеронима Бестельмейера.

Этот торговец оптом покупал игрушки у ремесленников, работавших на дому, и перепродавал их немецким лавочникам и за рубеж. Кустарные работники получали очень маленькую сдельную плату, благодаря чему оптовики и лавочники могли продавать нюрнбергские кухни по ценам, вполне доступным для покупателей среднего класса[585]. К концу века массовые промышленные производители — фирмы Moritz Gottschalk, Gebrüder Bing и Märklin — еще больше снизили цены[586].

В первых исследованиях кукольных домиков их самоочевидной функцией считается обучение девочек готовке и ведению домашнего хозяйства. В 1953 году была написана первая книга по истории игрушек, принципиально сосредоточенная на кукольных домиках, которая так и называлась — «История кукольных домиков». Ее автор Флора Джил Джейкобс утверждала, что «кукольные кухни попросту загромождались предметами в попытке научить девочек кулинарному искусству и сложному обращению с большим количеством кухонной утвари»[587]. В 1965 году во втором издании своей книги Джейкобс расширила это определение, а потом снова повторила его в 1978 году в каталоге своего знаменитого кукольного музея[588]. Подобные интерпретации высказывали и другие историки игрушки в руководствах для коллекционеров: Констанс Эйлин Кинг в 1983 году, Валери Джексон в 1992-м и Маргарет Таунер в 1993-м. То же самое читаем и в музейных каталогах — в текстах Сьюзен Хайт Раунтри (1996) и Галины Пасербской (2008)[589]. Такие незамысловатые объяснения встречаются не только в англоязычной литературе для коллекционеров. В 1986 году Джоанна Кунц так писала в своей книге «Старые прекрасные кукольные домики» (Schöne alte Puppenstuben): «Обустраивая кукольный домик или кухню для детей, ответственная мать следует к тому же педагогическому подходу. Девочка должна познакомиться с домашней работой через игру, для того чтобы впоследствии самой исполнять домашние обязанности»[590]. Однако эта господствующая интерпретация, предложенная Джейкобс, не объясняет всех функций кукольных кухонь; обратим внимание на другую задачу этих моделей: расположить девочек к принятию традиционной роли, увлекая и развлекая их игрой с миниатюрой. Чтобы исследовать механизм этой привлекательности, мы рассмотрим внешние параметры миниатюрных кухонь и дошедшую до нас историю этих игрушек, применяя к ним методы исследования материальной культуры. Согласно этой методологии, все артефакты, созданные человеком, которыми он владел или которые он использовал, непременно свидетельствуют о ценностях, отношениях и ожиданиях этого человека. Поэтому при детальном рассмотрении физических предметов (материала) мы можем лучше понять собственные метафизические взгляды (культуру)[591].

Большинство историй кукольных домиков были написаны коллекционерами для коллекционеров. В этих текстах изначально предполагается интерес к миниатюрам, но некоторые важные авторы рассматривают также и вопрос о том, почему возникает этот интерес. Философ Гастон Башляр в своей работе «Поэтика пространства» (1964) отмечает, что в миниатюре ценности конденсируются и обогащаются, так что обладатель миниатюры испытывает еще более отчетливое чувство собственности. Башляр считает, что сильное уменьшение в размерах примиряет различия и стирает заметные в обычном режиме несовершенства. Он говорит о миниатюре как о клонящей в сон и вселяющей чувство безопасности[592]. Эссе «Очарование миниатюры» (1983) романиста Стивена Миллхаузера многим обязано Башляру. Миллхаузер рассуждает о том, что миниатюра требует от зрителей особой сосредоточенности и позволяет получить целостное восприятие, не всегда доступное в случае с полномасштабным предметом[593]. Работа Сьюзен Стюарт 1984 года под названием «О страсти. Нарративы миниатюры: сувенир, коллекция и гигантское» тоже перекликается со многим, что высказал раннее Башляр. Используя схожий подход, автор анализирует внутреннюю обстановку, общую для большинства кукольных домиков (как правило, внутреннее убранство домиков превалирует над внешней архитектурной формой). По Стюарт, кукольные домики — это виртуальные миры, предназначенные для рассматривания, а не для того, чтобы в них жить. Часто они служат заменителями других объектов, слишком дорогих или слишком старомодных для того, чтобы пользоваться ими в повседневной жизни[594].

К этому можно добавить несколько замечаний о возможностях миниатюры. Во-первых, нас занимает диссонанс между привычным обликом вещей и их неестественно маленьким размером — так обыденное становится волшебным. Во-вторых, миниатюра, особенно когда она тщательно проработана, вызывает восхищение виртуозным мастерством, с которым были так точно воссозданы такие маленькие предметы. И наконец, миниатюрные предметы обладают зловещей двойственной природой, будучи одновременно и образом предмета, и самим этим предметом, что является весьма необычным качеством. На картине «Вероломство образов» (1929) художник-сюрреалист Рене Магритт демонстрирует, что изображение трубки — это не трубка, а лишь ее образ. Однако десятисантиметровый стул — это и изображение обычного полноразмерного стула, и в то же время настоящий, вполне самостоятельный стул. Разумеется, когда в прошлом дети играли со своими кукольными кухнями, они могли совсем не думать о свойствах миниатюры. Но пользователям вовсе и не обязательно знать об этих свойствах, для того чтобы ощутить на себе их воздействие.

Как правило, в литературе о кукольных домиках нет сведений о том, что думали дети о нюрнбергских кухнях. Историк игрушек Ева Стилл пересказывает нежные воспоминания Елизаветы, королевы Румынии (1843 года рождения), и принцессы Мари Эрбах-Шёнберг (1852 года рождения) о том, как они играли со своими кухнями. Но переживания этих представительниц аристократии — не лучшие свидетельства обычной детской жизни[595]. По-видимому, во всех документах и описаниях предполагается, что игрушечные кухни адресованы прежде всего девочкам. Однако Стилл пересказывает и несколько историй, когда с кухнями играли мальчики, обычно помогая девочкам, которые, по гендерному обычаю, были главными в кулинарных играх[596]. И хотя до нас дошло крайне мало первоисточников, мы также можем предположить, что немецким девочкам XIX века могли не нравиться Puppenküchen и связанные с ними гендерные установки. Историк Мириам Форман-Бруннел в своем передовом исследовании кукол описывает, как часто девочки сопротивлялись гендерным предписаниям (материнство, домашнее хозяйство), заложенным в игре с куклой. В ответ на это они могли обращаться со своими куклами враждебно или жестоко[597]. А если учесть, что типичным персонажем немецких романов для девочек в эпоху fin de siècle был мальчишка-сорванец, сопротивляющийся женским правилам приличий (выдуманный, но основанный на реальности персонаж), то несложно представить, что и некоторые немецкие девочки, подобно своим американским и английским сверстницам, были враждебно настроены по отношению к игрушечным кухням[598].

С другой стороны, также возможно, что многим немецким девочкам кукольные кухни пришлись по душе. Сложилась устойчивая традиция передачи детских кухонь от матери к дочери: к XIX веку это было уже вполне распространенной практикой[599]. Скорее всего, мамы хотели, чтобы их дочери радовались тем же игрушкам, что и они в своем детстве, и старались оградить их от тех игр, которые были им в свое время ненавистны. И все же многие матери, без сомнения, чувствовали, что в девочках нужно развивать социально ожидаемую женственность, и делать это нужно с помощью общепринятых игрушек, таких как Puppenküchen. Возможно, некоторые из них пытались навязать дочерям игрушки, которые хоть и не могли научить практике ведения хозяйства, однако способствовали укреплению традиционных гендерных ролей.

Чтобы разобраться, как использовались и какими смыслами наделялись игрушечные кухни, будет полезным применить формальный анализ. Большинство дошедших до нас кухонь представляют собой вариации стандартной формы: одна комната уменьшенного масштаба, без фасада и крыши и с таким внутренним устройством, которое позволяло легко использовать и беспрепятственно разглядывать все миниатюрное наполнение. У некоторых кухонь могла быть крыша или кладовая сбоку, но до 1890-х годов такие кухни были исключениями[600].

У нюрнбергской кухни XVIII–XIX веков по центру задней стенки, прямо под вытяжным шкафом, обычно находился очаг. Он представлял собой каменную плиту, на которой на удобной высоте можно было одновременно готовить несколько блюд. Миниатюрная копия очага была сделана из дерева и, конечно, не годилась для открытого огня, но обычно в ней все-таки тлело пламя — нарисованное краской. Иногда варочная панель помещалась в заднем углу, но чаще всего она находилась по центру задней стенки, тем самым являя собой главный визуальный акцент всей кухни. По бокам от очага были шкафчики и полки с выставленными на обозрение горшками, сковородками и прочей утварью, расставленной так, что посуда справа не то чтобы симметрично отражала посуду слева, но соответствовала ей. Доски, на которых крепились полки, часто имели изящные декоративные изгибы, с тонко прорисованными полосками, на манер немецкой крестьянской мебели. Первые кухни были, как правило, выкрашены в бежевый или розовый цвет, но могли быть и темно-зелеными или голубыми[601]. На полу обычно лежала черно-красная или черно-белая плитка[602]. Часто посуды в коллекции было больше, чем помещалось на кухню, и кухонная утварь стояла на всех полках, свисала со всех стен и занимала почти весь пол.

К середине XIX века «каменные» печи на миниатюрных кухнях уступили место металлическим плиткам меньшего размера, как и в настоящих домах. Но в остальном кукольные кухни той эпохи были такими, как описано выше. Эти новые металлические печи не были встроенными и поэтому не всегда находились в центре кухни. Кроме того, в игрушечных кухнях, поначалу грубых и простых, постепенно стал появляться изящный декор, изысканная деревянная отделка, печатные орнаменты или узорчатые обои. Открытый фасад кухни часто обрамляли декоративные пилястры[603].

К концу XIX века игрушечные кухни по-прежнему отражали тенденции полноразмерных интерьеров. Так было, к примеру, в случае с «гигиеническими» новшествами. Когда люди узнали о том, что болезни распространяются посредством микробов, поддержание чистоты в доме стало медицинским предписанием. Стали популярными полностью белые кухни, потому что в них хороша была заметна грязь, содержащая микробы. По белой кухне легко было понять, что ей требуется хорошая уборка. Все поверхности стало принято покрывать белой плиткой или глянцевой белой краской, а горшки и сковородки, которые раньше выставляли на обозрение, теперь закрыли в шкаф, чтобы они оставались чистыми[604]. Изготовители игрушек имитировали керамическую плитку с помощью обоев — с годами они пожелтели и уже не производят прежнего впечатления[605]. Однако в игрушечных кухнях нашли отражение не только изменения представлений о гигиене, но и другие новшества в дизайне. В деревянном обрамлении стали появляться завитки в стиле ар-нуво и геометрический орнамент «Венских мастерских», а выкрашенная в единый цвет стена могла венчаться обойным растительным фризом «Искусств и ремесел».

Историки игрушки традиционно утверждают, что нюрнбергские кухни задумывались, чтобы воспитать из девочек хороших матерей и жен. Эта прямолинейная и, в общем, самоочевидная интерпретация нуждается в прояснении в свете особых свойств миниатюры. Даже если игрушечные кухни и совпадали с традиционным гендерным распределением ролей, все же они были инструментом вдохновения, а не поучения. Кухни не предоставляли практических уроков по ведению хозяйства и готовке. Вместо этого нюрнбергские кухни, используя особую притягательность миниатюры, показывали девочкам, что в рутинных заботах (которые можно даже назвать тяжелым трудом) есть что-то увлекательное и что их было бы очень интересно освоить[606]. Это едва уловимое различие между практическим руководством и подготовкой к будущей роли и призванию в целом свойственно ситуации, сложившейся в XIX веке в США. Как отмечал историк искусства Гэри Кросс, «в игрушках отразилось традиционное распределение профессий и связанных с ними инструментов. Но это происходило без осознанного желания „научить“ ребенка». Это наблюдение исследователя справедливо и по отношению к нюрнбергским кухням XIX века[607].

Конечно, из Германии до нас дошло множество источников, подтверждающих образовательное влияние кукольных домиков на восприимчивых детей. Одним из примеров может служить ныне утраченный домик нюрнбергской вдовы Анны Кёферлин. В 1631 году она выставила свой кукольный домик на обозрение широкой публики, взымая при этом небольшую плату за вход. Сохранились рекламные плакаты Кёферлин, на которых расхваливается домик, начиненный всем необходимым для процветания бюргерского хозяйства. Кёферлин ясно высказывается в том смысле, что домик послужит примером правильного ведения хозяйства. В объявлении говорилось: «чтобы научить молодежь… дорогие дети, смотрите на все хорошенько, как все хорошо устроено; это сослужит вам службу»[608]. В 1765 году Пауль фон Штаттен-младший в «Истории города Аугсбурга» (Geschichte der Stadt Augsburg) высказывается по поводу обычаев предыдущего столетия и отмечает, что «касательно обучения юных девиц я хочу обратиться к тем игрушкам, которыми они играют, пока не выйдут замуж, а именно к кукольным домикам»[609].

На протяжении XIX века интеллектуалы, педагоги и фабриканты считали само собой разумеющимся, что игрушки воспитывают детей. Однако шли дискуссии о том, какова должна быть их истинная суть и применение. В 1886 году в профессиональной газете «Руководство по игрушечной промышленности и связанным с ней отраслям» (Wegweiser für die Spielwarenindustrie und verwandte Branche) утверждалось, что «никто в наше время не считает игрушку бессмысленной вещью… мы признаем, что игра и игрушки обладают подлинной образовательной ценностью». В 1904 году историк искусства Пауль Гильдебрандт в книге «Игрушка и жизнь ребенка» (Das Spielzeug im Leben des Kindes) призывал девочек учиться готовке и гостеприимству, тренируясь на игрушечной кухне, которая должна быть полностью укомплектованной и как можно больше походить на реальную кухню[610]. Другой точки зрения придерживались авангардные критики, вроде Фердинанда Авенариуса и Йозефа Августа Люкса. Вдохновившись теорией пионера в области детских садов Фридриха Фрёбеля, они полагали, что детально проработанные игрушки тормозят развитие детского воображения. Они призывали к созданию абстрактных или по крайней мере сильно стилизованных игрушек вместо точных копий реальных вещей. И хотя их аргументам уделялось довольно много внимания в журналах, посвященных игрушечной торговле и адресованных высококультурным кругам, тем не менее вряд ли они имели какое-либо влияние на сущность или стиль кукольных кухонь[611]. Несмотря на общественную дискуссию, большинство немецких экспертов стояли на том, что игрушки помогают детям вырасти хорошими взрослыми, поощряя развитие мышления и обеспечивая знаниями в соответствии с гендером. Многие родители и игрушечные мастера просто заранее предполагали, что девочки предпочтут эти «гендерные» игрушки. С общепринятой «дидактической» интерпретацией кухонь, которую предложила Джейкобс в «Истории кукольных домиков», согласуется отношение немцев к «образовательным» игрушкам. Историк искусства Дэвид Хэмлин обращает внимание, что многие немецкие игрушки того времени позиционировались как воспитательные — хотя на деле едва ли могли многое поведать о том предмете, которому якобы учили. Торговцы хотели продать свой товар и верить, что этим оказывают обществу ценную услугу, а родители в свою очередь хотели порадовать своих детей и верить, что тем самым воспитывают их. Взрослые заключили негласный коллективный договор о том, что покуда игрушки касаются общественно одобренных тем и поведения, никто не будет слишком уж присматриваться, действительно ли они учат детей чему-то важному[612]. Для сравнения можно привести наблюдения теоретика игры Брайана Саттон-Смита относительно существовавшего в конце XX века убеждения, что игрушки влияют на интеллектуальное и эмоциональное развитие ребенка. Несмотря на то, что не существовало никаких данных, которые бы подтверждали данное убеждение, оно было широко распространено среди родителей, педагогов и игрушечных фабрикантов. По мнению Саттон-Смита, «есть очень мало научных подтверждений тому, что игра имеет какой-либо положительный результат». Он также считает, что «в основе нашей уверенности во взаимосвязи игры (и игрушек) и достижений лежат наши культурные пожелания, а не хоть сколько-нибудь убедительная научная информация»[613]. По-прежнему открыт вопрос, действительно ли из игры с кухней можно было извлечь какой-нибудь практический урок. Но как бы то ни было, большинство немецких родителей XIX века приобретали кухни именно с этой целью.

В пользу того, что кухни были скорее способом увлечь, чем научить, я хочу привести следующие аргументы. Начнем с того, что если мать хотела обучить свою дочь практическим аспектам приготовления пищи, ей для этого вовсе не нужна была миниатюрная кухня. Она вполне могла взять дочь с собой в настоящую кухню, чтобы та смотрела и помогала ей в приготовлении блюд. Разумеется, именно так и происходило во множестве немецких домов. Более того, около 1870 года официально появились школы, в которых были уроки готовки и домохозяйства[614]. Далее, большинство миниатюр не совсем буквально отражало полноразмерные кухни. Наоборот, они были трансформированы так, что симметричное размещение шкафчиков делало их визуально привлекательными. В детских кухнях печь чаще всего находилась по центру задней стенки, в то время как на кухне в большинстве немецких домов она была задвинута в угол, возможно для устойчивости или для освобождения места на полу, которого всегда не хватало[615]. Кроме визуальной привлекательности симметрии, польза от этого несоответствия действительности была еще и в том, что в процессе оживленной игры всегда лучше иметь доступ к печке с трех, а не только с двух сторон. Еще одно отступление от реальности связано с тем, что в конце XIX века Puppenküchen стали украшать все более витиевато. Если в настоящих домах кухня являла собой непритязательное утилитарное пространство, миниатюрные кухни, наоборот, в большинстве своем были отделаны обоями и деревянной резьбой и выглядели намного более эффектно[616].

Дизайн некоторых кухонь был целиком подчинен внешней привлекательности, даже в ущерб правдоподобию. Как правило, кухни были прямоугольными: боковые стенки крепились к задней под прямым углом. Но у некоторых кухонь эти углы были скошены[617]. Были и такие, у которых боковые стенки расширялись наружу, что делало их еще более похожими на театральные декорации. Это давало лучший обзор всей находящейся там многочисленной утвари[618]. В этом сходстве с театральной сценой, возможно, проявлялось аналогичное стремление обратиться к воображению зрителя и перенести его из «здесь и сейчас» в другое место. В самом деле, начиная с 1830 года в Германии и Австрии были очень популярны игрушечные театры с бумажными фигурками актеров, бумажными декорациями и сценариями для бессчетного количества пьес и опер. Такие игрушки издавали шестьдесят три различных издательства[619].

Иногда встречались еще более необычные варианты Puppenküchen. Примеры их можно увидеть в Гамбурге в Музее Альтоны. В кухнях семьи Смарье (около 1750 года) на каркасе из твердой полированной древесины появляются витиеватые арки в стиле рококо, а на фасаде — резные решетки (ил. 10.2)[620]. В другой кухне 1830-х годов задняя стенка была вырезана в виде так называемого голландского, или фламандского, щипца[621]. Из-за очень высокой трубы над печкой, а также из-за того, что боковые стенки были разведены в стороны, фасад кухни становился заметно шире задней стенки (ил. 10.3). У третьей кухни примерно того же времени также наличествует очень высокая труба (вариант северонемецкого региона), а в плане она имеет ромбовидную, а не квадратную или прямоугольную форму. Стены ее увенчаны открытой решетчатой оградой[622] (ил. 10.4). В Мюнхенском городском музее представлен образец кухни примерно 1840 года. Кухня сделана из металлического листа, стоит на возвышении и выходит в украшенный фонтаном сад, обрамленный декоративной балюстрадой и покатой крышей[623]. Все эти привлекательные декоративные формы, несомненно, были созданы для того, чтобы игрушка очаровывала ребенка в эстетическом смысле, а вовсе не учила домашнему хозяйству. Большинство реальных немецких кухонь того времени в основе своего плана имели квадрат или прямоугольник, а не трапецию или какую-то другую фигуру, тем более с такой барочной прихотливостью. Как отмечает Брайан Саттон-Смит, «игра схематизирует реальность, намекает на нее, а не подражает ей в строгом смысле слова»[624].

Ил. 10.2. Игрушечная кухня семьи Смарье. Германия, ок. 1750

Ил. 10.3 Игрушечная кухня. Германия, Шлезвиг-Гольштейн, ок. 1830–1840

Многие детские кухни передавались из поколения в поколение по женской линии[625]. То, что было довольно точной копией кухни для девочки середины XIX века, сильно устаревало к двадцатым годам XX века, когда эта игрушка переходила к внучке той девочки. Возможно, привлекательности кухне добавлял тот факт, что это была семейная реликвия. Это наделяло ею ностальгической значимостью, но совсем не способствовало демонстрации практик ведения хозяйства. Аналогичным образом и в каталогах игрушечных фабрикантов были представлены Puppenküchen, которые практически не менялись десятилетиями, несмотря на все стремления следовать за новейшими технологиями домоводства[626]. Образцы кухонь конца XIX и начала XX века содержали в себе явно устаревшие детали. К примеру, набор сковородок с длинной рукоятью (такие сковородки нужны были, чтобы повар не обжег руки, готовя на открытом огне) еще долго встречался на миниатюрных кухнях уже после того, как появились металлические печи и подобное приспособление стало просто не нужным[627]. Очевидно, что определенный сегмент покупателей находил кухни из прошлого уютными и оригинальными, раз они предпочитали их более современным — по крайней мере, когда речь шла о детских игрушках.

Ил. 10.4 Игрушечная кухня. Германия, Музей Альтоны, ок. 1830

Больше всего в кухнях впечатляло их разнообразное содержимое, наглядно переданное во всех подробностях с использованием различных материалов и отделочных покрытий. Это могла быть витиеватая чеканка на металле, литография или керамика с рисунком или фигурным рельефом. Миниатюрная кухонная утварь делалась из дерева, стекла, глины, камня, фарфора, железа, свинца, жести, меди, латуни, олова и прочих материалов. Некоторые предметы делались из других материалов просто потому, что их было бы тяжело воссоздать в миниатюре из того же материала. К примеру, «керамическую посуду» вытачивали из дерева или отливали из матового стекла — при этом она, как правило, была удивительно похожа на настоящую[628]. Иногда производители товаров широкого потребления, такие дом фарфора Meissen или Villeroy & Boch, производили уменьшенные копии своей посуды с тем же самым рисунком для использования в кукольных домиках[629]. Подобное излишество связано и с другим анахронизмом, который можно увидеть на кукольных кухнях. К началу XX века столовую посуду, кастрюли и сковородки на настоящей кухне стало принято прятать в закрытые шкафы, но на миниатюрных кухнях посуда по-прежнему была выставлена на обозрение: на открытых полках или на гвоздиках вдоль стен[630]. Спрятать всю игрушечную утварь за дверцами серванта означало бы разрушить то, ради чего приобреталась кукольная кухня, — демонстрацию очаровательных и затейливых предметов. Одной из самых знаменитых вещичек из нюрнбергской кухни была медная формочка для желе, пирогов, мороженого и тому подобных угощений. Формочка имела спиральную форму наподобие тюрбана (турецкой оплетки[631]) или другую абстрактную форму. Иногда можно было встретить формочку в виде грозди винограда, улитки, рыбы, омара и прочего. Эти миниатюрные вещицы, как и настоящие формочки для желе, были на кухне на своем месте, однако производили совершенно потрясающий эффект своей причудливой формой.

Большой интерес к кухням вызывали также миниатюрные приспособления, которые точно (или очень похоже) воспроизводили механическое действие настоящих инструментов: мороженницы, маслобойки, мясорубки. Часто, однако, возможности этих механизмов приносили ребенку не столько реальную пользу, сколько радость: ведь нет никакого смысла делать порцию мороженого объемом с ложечку, кроме как ради забавы. Два таких предмета из нюрнбергской кухни, датируемой началом XIX века, выставлялись прежде в Вашингтонском музее игрушек и кукольных домиков. Один из них — жаровня для подогрева противня четырехсантиметровой длины. Похоже, что ее когда-то ставили на огонь: деревянная рукоятка у основания металлической корзинки обожжена. Однако, судя по ее маленькому размеру, вряд ли она могла держать тепло настолько долго, чтоб на ней можно было вообще что-либо приготовить. Еще больше сомнений вызывает вторая вещица: полый металлический бельевой утюг. Сзади миниатюрный утюг имел дверцу, куда следовало помещать раскаленные угли. Если бы это был полноразмерный утюг, он бы прогрелся, и им можно было бы гладить белье. Но в крохотном утюжке угли, скорее всего, не успеют нагреть металлическую оболочку до нужной температуры, прежде чем сгореть[632]. К этой категории кухонных предметов, определенно созданной не для непосредственного использования, а для ублажения взора, принадлежали и разного рода имитации пищи из трагакантовой камеди — клейстера, получаемого из сока кустарника астрагала. Основной смысл еды — в том, чтобы быть съеденной. Пища из трагантовой камеди была несъедобна, что, однако, не умаляло ее привлекательности[633].

Обманчивая привлекательность — ключевая черта миниатюрной кухни — не мешала успешной работе ее по-настоящему функционирующих частей. К концу XIX века изготовители игрушки стали выпускать миниатюрные печи из листовой стали. Такие печи могли дать достаточно тепла для приготовления маленькой порции еды. Эти маленькие кухонные плитки нагревались чайными свечами или лампами на основе спирта. Иногда они подсоединялись к газопроводу, а позже — к электричеству[634]. Существовало много литературы по самодельному изготовлению крохотных печей. Еве Стилл удалось обнаружить десяток разнообразных поваренных книг для детей, напечатанных с 1853 по 1954 год, причем некоторые были изданы большим тиражом. В этих книгах маленьким детям, как правило, советовали заниматься лишь «холодной готовкой» — смешивать ингредиенты, но не нагревать их. Старшим девочкам рекомендовали подогревать остатки с семейного стола; имелись и рецепты, очень похожие на облегченные варианты настоящих, «взрослых»[635]. «Маленькая иллюстрированная поваренная книга» (Kleines illustriertes Praktisches Kochbüchlein für die Puppenküche) Генриетты Лёффлер 1890 года содержит весьма полные и подробные указания, как приготовить 239 различных блюд. Блюда делились на семнадцать видов и составляли двадцать одно меню из трех и более яств, от картофельного супа до шоколадного торта[636]. Несомненно, по этим рецептам получались полностью съедобные миниатюрные кушанья, которые, по нашему представлению, пришлись бы по вкусу даже самой голодной кукле. И все же за этим очевидным применением кухонь скрывалось их истинное назначение: придать обыденной обязанности приготовления пищи оттенок чуда и удовольствия благодаря новизне и изысканности миниатюры.

Если социальная функция игрушек для девочек заключалась в том, чтобы сделать привлекательной для них будущую домашнюю работу, тогда понятно, почему именно готовке, кухонному пространству и оборудованию уделялось внимания больше, чем другим задачам. Приготовление пищи, наряду с шитьем, было в XIX веке повседневной обязанностью немецкой домохозяйки, принадлежащей к среднему классу. В этих занятиях женщины могли выразить себя и проявить творчество. На кухне из сырых продуктов появляются готовые блюда, не только питательные, но и эстетически приятные за счет своего вкуса, вида и запаха. В процессе готовки можно было обратиться к давно любимым блюдам или попробовать что-то забавное и новое, угодить гостям и получить от них похвалу. Другая работа по хозяйству — стирка, подметание пола — была связана с ежедневным уходом за домом не давала возможностей для творческого самовыражения. А стало быть, и ничего соблазнительного в миниатюрной каморке для метел или прачечной быть не могло.

Больше всего в Puppenküchen поражает откровенное излишество и разнообразие миниатюрного кухонного хозяйства. Иногда горшки и сковородки, которые поколениями дарились маленьким девочкам, не вмещались в шкафчики и на полки и занимали большую часть пола. Эта вызывающая демонстрация материального достатка — когда в набитой битком кухне невозможно повернуться — едва ли служила образцом правильного ведения домашнего хозяйства. Такие сенсорно перегруженные кукольные кухни должны были скорее очаровать своих юных владелиц перспективой жизни будущей домохозяйки, а вовсе не показать девочкам, как правильно вести хозяйство. Подобная манера подачи представляла собой прямую параллель с появившейся в то же время новинкой — универмагами. Целью этих ошеломляющих своим объемом и разнообразием магазинов было соблазнить покупателей, преимущественно женщин, на импульсивную покупку под впечатлением от огромных зрелищных витрин[637].

Еще один вид кукольных домиков напрямую связывал детскую игру с взрослым консьюмеризмом. Речь идет о миниатюрных магазинах, которые выпускали в больших количествах, часто с изысканной архитектурной отделкой. Боковые стенки домиков расширялись в стороны, демонстрируя богатство представленных товаров и прилавки, за которыми находились стойки с ящичками. На ящиках имелись таблички с названиями товаров, коих было огромное множество. Часто это были шляпные магазинчики и галантереи, но самой большой популярностью пользовались бакалейные лавки, очень похожие на нюрнбергские кухни. Там в каждом из надписанных шкафчиков содержались сыпучие продукты: рис, кофе, чай. Были и миниатюрные мясные лавки, где в изобилии висели крохотные куски мяса из гипса или композита (смеси клея и опилок)[638]. Как и в случае с производителями фарфора (Meissen, Villeroy & Boch), точно воссоздававшими в миниатюре основные линейки своей продукции, историк игрушек Забине Райнельт считает это рекламной стратегией. Цель ее сводится к воспитанию в девочках, будущих взрослых покупательницах, лояльности к фирме[639].

По немецким игрушкам середины и конца XIX века можно проследить изменения в воспитании детей, о которых говорит Гэри Кросс, касаясь чуть более позднего времени — начала двадцатых годов в США. Кросс описывает, как меняются желания взрослых: они больше не ограждают своих детей от соблазнов внешнего мира, не стараются тщательно контролировать всю информацию и все воздействия, поступающие к их детям. Напротив, отказавшись от идеала «защищенной невинности», они теперь позволяют своим детям получать удовольствие и радость от постоянного приобретения новых великолепных товаров, проигрывая тем самым бесконечный потребительский паттерн нового идеала «невинного волшебства»[640]. И если некоторые игрушки, такие как, например, модели магазинов, открыто приобщали детей к консьюмеризму, то модели кукольных кухонь с растущим богатством аксессуаров тоже призывали к этому, но не так явно.

В том, что девочки XIX века бесконечно копили разнообразные и изысканные кухонные инструменты, можно увидеть и практику коллекционирования, отличную от собственно игры. Прогрессивные реформаторы резко выступали против детализированных игрушек, которыми можно было скорее восхищаться, а не играть. По их мнению, конкретность этих игрушек и их детальная проработка сковывала детское воображение[641]. Однако такие затейливые игрушки, как нюрнбергские кухни с их постоянно пополняемым арсеналом утвари, давали детям иные удовольствия и возможности самовыражения, которые не могли или не хотели признать эксперты[642].

Также у миниатюрных кухонь был еще один способ использования, связанный с их призванием вдохновлять, а не учить. Во многих немецких семьях кухни не использовались круглый год — их вынимали только на Рождество. На гравюре Иоганна Михаэля Фольца 1824 года из коллекции Немецкого исторического музея в Берлине изображено празднование Рождества в семье зажиточных немцев. На столе в гостиной расставлены роскошные подарки, две наряженные елки и кукольная кухня. На елках горит множество маленьких свечей. Ими же украшена и кухня. Несколько свечек поместили и на верхние края боковых стенок кухни[643]. Элиза Роуз в предисловии к своей поваренной книге для детской кухни (1861 год) обсуждает эту игрушку только в контексте рождественского праздника: кухня дарит семье чувства радости и единения[644]. Исследовательница детских кухонь Ева Стилл рассказывает об одной кухне, которая была заказана в Брегенце в 1885 году. Более сотни лет эта кухня переходила от матери к дочери — при том, что доставали ее только на Рождество. Стилл также описывает другую кухню, проданную в 1933 году семьей, уезжающей в США из Франкфурта. Три поколения девочек бережно хранили эту кухню перед тем, как продать, а затем еще три поколения девочек из купившей эту кухню семьи, в свою очередь, собирали ее на каждое Рождество[645].

Как таковые, игрушечные кухни вписывались в общий ряд немецких миниатюр, связанных с Рождеством. Были распространены вертепы, особенно в римско-католических семьях. В начале XIX века берлинские кондитеры сооружали из трагакантовой камеди небольшие сценки. А к концу века важнейшим элементов праздника уже были искусные диорамы в витринах универмагов[646]. Очевидно, что игрушка, столь тесно связанная с этими торжествами, считалась праздничной и особенной, а не только учебной, а юная наблюдательница могла заключить, что и ее будущая жизнь будет столь же особенной.

В заключение следует сказать, что нюрнбергские кухни — с их театральной, эстетически выигрышной планировкой, не воспроизводящей в точности планировку настоящих кухонь; с их потрясающими механизмами, которыми ничего нельзя было сделать; с их роскошными завораживающими коллекциями утвари; с их праздничностью, их связью с Рождеством, а не обыденной жизнью; намеренно старомодные или вызывающие ностальгию семейные реликвии — так вот, нюрнбергские кухни на самом деле создавались не для того, чтобы обучать девочек навыкам домашнего хозяйства. Нет, они были сделаны в первую очередь для того, чтобы вызвать удивление и восторг, чтобы девочка мечтала и предвкушала, как возьмет на себя надлежащую ей роль домохозяйки.

Линетт Таунсенд

11. МОДЕЛИ ИЗ БУМАГИ В НОВОЙ ЗЕЛАНДИИ 1860-Х ГОДОВ

ИССЛЕДОВАНИЕ КОЛОНИАЛЬНОЙ КУЛЬТУРЫ НА ОСНОВЕ ПРЕДМЕТОВ, СОЗДАННЫХ ДЕТЬМИ

В исторической коллекции Национального музея Новой Зеландии «Те Папа Тонгарева» («Те Папа») хранится модель английской деревни, которую в 1860-х годах вырезали из бумаги и разрисовали от руки дети из новозеландской семьи Сакстон (ил. 11.1). Благодаря этой модели мы имеем уникальную возможность заглянуть внутрь семейной жизни и детства колониальной эпохи. История создания модели и связанные с ней сюжеты стали частью растущего корпуса исследований жизни колонистов и развития местных общин в контексте общемировых процессов. Сюжеты эти (по мнению историка Тони Баллантайна) важны потому, что они усложняют существующие интерпретации прошлого и позволяют выявить новые версии истории[647]. Таким образом, вместо одного главного нарратива мы получаем сеть исторических сюжетов, которые отражают разные точки зрения и широкий спектр проживаемого опыта различных народов, людей различной национальной, гендерной и возрастной принадлежности, что включает в себя также детей и молодых людей.

Модель деревни Сакстонов, будучи примером бумажного моделирования, расширяет наши представления о том, как проводили время дети в Новой Зеландии XIX века. Она дополняет исследования фольклориста Брайана Саттон-Смита, который записывал игры колониальных новозеландских детей — рифмованные песенки с прихлопами[648]. В отличие от агрессивных уличных игр, описанных у новозеландского историка Джеймса Белича, сборка бумажной модели было спокойной образовательной игрой[649]. Она представляла собой альтернативу традиционным занятиям девочек: шитью, вышивке и созданию гобеленов. Примеры этих занятий можно увидеть в музейных коллекциях Новой Зеландии и всего мира.

Ил. 11.1. Модель деревни, выполненная детьми Сакстон в Новой Зеландии. Ок. 1864. Бумага, чернила, краска, шерсть, стекло, шаблон фирмы H. G. Clarke & Co

Примерно в 1864 году дети Сакстонов, принявшись мастерить этот трехмерный идиллический пейзаж, взяли сразу два или три шаблона для вырезания. На окончательной модели мы видим два особняка в викторианском стиле, ферму с животными и паровоз, стоящий на точно воспроизведенной железнодорожной станции в стиле эпохи Тюдоров. Хотя в основу модели и вошли покупные шаблоны, все же она демонстрирует творческую способность детей приспосабливать вещи так, как это не было предусмотрено ни родителями, ни фабрикантами. Можно с уверенностью сказать, что модель Сакстонов и прочие предметы, созданные детьми, являются важными проявлениями материальной культуры детей. Они представляют собой невероятно ценный материал для исторического исследования о детском кругозоре, дают возможность говорить о непосредственно переживаемом ребенком опыте.

Моя главная мысль состоит в том, что примеры материальной культуры детей (предметы, которые были созданы или приспособлены самими детьми) следует отличать от материальной культуры детства, иными словами — предметов, созданных взрослыми. Как и в случае с моделью Сакстонов, мы видим, что в материальную культуру детей попадают предметы из мира взрослых, а также коммерчески выпускаемая продукция. Но так или иначе, их характерной особенностью является то, что эти вещи были присвоены, позаимствованы или приспособлены детьми для своих нужд — в отличие от тех вещей, которые предназначались или навязывались им взрослыми. Этим авторским детским объектам противопоставлены многочисленные артефакты из музеев и частных коллекций: игрушки, куклы, одежда и прочие предметы, созданные взрослыми или им подконтрольные[650]. Для нас важно обратиться к примерам материальной культуры детей: коллекционеры и исследователи редко оценивают их по достоинству, однако именно эти исторические объекты предоставляют исследователям возможность доступа к частной жизни, внутреннему миру и кругозору ребенка. Особенно полезно рассматривать подобные предметы под разными углами зрения, анализировать их в соответствии с тем историческим контекстом, к которому они принадлежали. К примеру, модель деревни Сакстонов показывает нам различные аспекты жизни детей. Изображенный пейзаж резко контрастирует с новым, развивающимся новозеландским миром, в котором жили дети, и служит важным напоминанием о Великобритании. Как будет показано дальше, бумажная модель была свидетельством связи, которую семья Сакстонов поддерживала с английским образом жизни и с многострадальной британской диаспорой в Новой Зеландии.

Сакстоны приехали из торгового городка Уитчерч в Шропшире. Они были одними из первых английских поселенцев в Новой Зеландии. В 1842 году Джон и Присцилла Сакстоны приплыли в Нельсон на корабле Новозеландской компании под названием «Клиффорд». С ними было пятеро детей: восьмилетний Конрад, шестилетний Эдвард, четырехлетний Чарльз, двухлетняя Присцилла и младенец Джордж восьми месяцев от роду. В период между 1844 и 1852 годом в Новой Зеландии у них родилось еще четверо детей: Эмили, Джон, Элизабет и Баркер. В Национальной библиотеке Новой Зеландии «Те Пуна Матауранго» хранятся дневники, рисунки и литографии Джона Сакстона — бесценный источник для изучения жизни колониальных поселенцев Новой Зеландии. Но несмотря на то, что в дневниках подробно изложено все, что видел, думал и чувствовал Джон Сакстон во время своего путешествия и по прибытию в Новую Зеландию, лишь несколько из его записей касаются детей, и в них отражена его собственная патерналистская позиция. В отличие от дневников, модель деревни — уникальный исторический артефакт, напрямую связанный с детьми. Она непосредственно воплощает собой их творческую деятельность и личные переживания. Модель деревни Сакстонов овеществляет ряд важных тем, которые мы обсудим в данной главе, в том числе влияние колониальной педагогики и социокультурный контекст повседневной жизни детей колонистов.

С помощью детального анализа модели деревни Сакстонов и других объектов такого рода я хочу продемонстрировать, что только материальная культура детей может дать нам возможность взглянуть на детскую деятельность и социальную историю детства изнутри, с непосредственной и очень личной точки зрения. В своем детальном исследовании модели, а также на основе документов и материальных источников я собираюсь применить объектно-ориентированный подход, рассмотрев множество историй, заключенных внутри модели[651]. Согласно этому подходу, материальным объектам нужно вернуть их исторический контекст, сопоставить с реальными историями людей и пережитым ими опытом. Материальные вещи следует считать основой сложных отношений. Ключевой принцип данного подхода состоит в том, что «предметы не немы, они — постоянный источник бесконечных прочтений и новых интерпретаций»[652]. Моя гипотеза заключается в том, что предметы являются не просто трехмерными иллюстрациями прошлого, а материальными свидетельствами нашей жизни, из которых состоит прошлое. Именно сосредоточившись на предметах, с их разнообразными значениями и неясными качествами, историки смогут больше узнать о том, что происходило с человечеством в прошлом[653].

Модель деревни Сакстонов: создание и дизайн

Модель деревни — это трехмерная диорама (25 сантиметров в высоту, 55 в ширину и 23 в глубину), изображающая английскую ферму, город и железнодорожную станцию. Вырезанные из бумаги силуэты были раскрашены, приклеены к тонкому картону и вставлены в самодельный ящик с деревянными боковинами, деревянной задней и стеклянной передней стенкой. Фасад ящика был оснащен деревянной рамой, выкрашенной черной и золотой краской — по-видимому, раму добавили позже. К задней стенке ящика было приделано металлическое крепление, что говорит о том, что модель демонстрировалась дома на стене.

В модели использованы бумажные шаблоны для вырезания фирмы H. G. Clarke & Co. Эти шаблоны в большом количестве продавались в магазинах, из них можно было вырезать и смастерить ферму, деревню или железнодорожную станцию. В нашем случае дети соединили шаблоны и сделали одну диораму, на которой (слева направо) изображены ферма, деревня и железная дорога. Более того, дети видоизменили пейзаж под себя, раскрасили, добавили в него собственные детали. В диораме присутствует обычный сельский амбар, сарай, домики, отель, церкви, люди, лошадь с повозкой, а также другие животные: собака, лошади и пасущиеся стада. На заднем плане мы видим мельницу и виадук. У паровоза на железной дороге стоит необычный двухдисковый семафор, который использовался железнодорожной компанией Ланкашира и Йоркшира и железнодорожной компанией Брайтона[654]. Кроме этого, об Англии XIX века напоминают еще и объявления на станции — реклама шоу марионеток и производителя игрушек.

По-видимому, модель раскрашивал ребенок от руки. На трубу паровоза прицеплен дым из шерсти. Хотя в XIX веке некоторые шаблоны для вырезания уже продавались цветными, в нашем случае модель раскрашивал явно не профессиональный художник. Кое-где краска наложена толстым, неровным слоем. Очевидно, что это работа не профессионала, а искусного любителя, вероятнее всего — ребенка. В том, как ребенок-художник обращался с краской, чувствуются немалые знания и умения: искусное использование палитры и оттенков для передачи глубины и натуралистических подробностей. Особенно эти умения заметны в том, как раскрашена крыша амбара (двумя оттенками синего), деревья (там использовались оттенки зеленого и коричневого) и фон (где у художника сочетаются зеленые и золотые поля).

Сакстоны, подарившие музею эту модель, изначально считали, что она была сделана во время путешествия из Англии в Нельсон, в промежутке между 1841 и 1842 годом. Именно эта история передавалась в семье из поколения в поколение. Ее же и пересказали музею, когда дарили. Однако при дальнейшем исследовании было установлено, что модель была сделана в 1860-е годы в Новой Зеландии, а не во время путешествия в 1840-х. В пользу этой версии свидетельствует стиль одежды — в частности, широкие пышные юбки, в которые одеты изображенные женщины и девочки. Такой стиль был моден в Великобритании с конца 1850-х до середины 1860-х годов.

Более того, до начала 1860-х шаблоны для вырезания наподобие этого не были широко распространены в Англии. Большая часть деталей модели деревни Сакстонов напечатана компанией H. G. Clarke & Co, издававшей много разных детских шаблонов для вырезания наряду с другими печатными материалами и книгами. О том, что как раз в это время такие шаблоны можно было купить в Новой Зеландии, свидетельствуют объявления с рекламой шаблонов для вырезания фермы. Именно такой шаблон использовался в модели Сакстонов: «Маленький моделист № 4 — Модель фермы». Эти объявления печатались в детских журналах, например в «Мальчишеском альманахе» (The Boy’s Miscellany, 1863–1864) — журнале, адресованном мальчикам из рабочего класса, или в «Приложении к трехсотлетию Шекспира» (Shakespeare Tercentenary Supplement, 1864), которое выходило вместе с британской газетой Essex Standard, а также в издании «Ежегодник Питера Парли к 1867 году — рождественский и новогодний подарок для молодых людей». Оно вышло в издательстве Darton & Co, хорошо известном своей работой с детской литературой.

До середины 1860-х в Нельсоне существовали магазины детских игрушек. Из газетных объявлений можно узнать, что А. Дюпюи на Бридж-стрит специализируется на «берлинских шерстяных узорах, канцелярии и игрушках», а Дж. Хауснелл на Трафальгар-стрит продает разные игрушки. Так что вполне возможно, что Сакстоны купили бумажные шаблоны в магазине своего города. Или, может быть, друзья или члены семьи, по-прежнему жившие в Англии, прислали их в подарок. В колониальную эру письма и посылки с одеждой, предметами домашнего обихода и игрушками были обычным делом. Как отмечает историк Лаура Исигуро в статье о трансимперской семье, обмен материальными предметами между имперским центром и периферией позволял семьям поддерживать связь с дальними родственниками и друзьями. Эпистолярная практика, наравне с работой памяти и воображения, заменяла собой физический и визуальный контакт и восстанавливала присутствие семьи[655]. Аналогичным образом, когда дети Сакстонов собирали модель деревни, они не просто играли в популярную игру, а распространяли на территории колониальных земель английский образ жизни. Это, в свою очередь, укрепляло их собственную идентичность и связь с английской культурой.

Педагогические веяния в колониальной Новой Зеландии

В 1860-е и 1870-е в Великобритании разнообразные модели для вырезания пользовались огромной популярностью — и не только из-за того, что их было легко купить. Вырезание из бумаги считалось достойным развивающим занятием, так что взрослые поощряли детей в стремлении к этой игре. В XIX веке немецкий педагог Бернард Хайнрих Блаше в статье, объясняющей, как вырезать модели, говорит о них как о «новом утонченном развлечении для детей»[656] (статья переведена на английский Даниэлем Буало). Дальше в тексте описывается несметное количество преимуществ бумажного моделирования: развитие ловкости рук, практическое приложение знаний геометрии, представление о пропорциях, воспитание вкуса к искусству и дизайну. Кроме того, Блаше отстаивает превосходство моделирования над другими видами деятельности, доказывая, что игра в карты и чтение — это пассивное времяпрепровождение, отвлекающее молодых людей от «долга» и в конечном счете от «счастья». Он пишет:

«И главным образом это является благотворным противоядием от сонной праздности, вредной любви к картам или страсти к беспорядочному чтению всех подряд книг, которая, к сожалению, поощряется во многих респектабельных семьях во время длинных зимних вечеров. И то и другое пагубно влияет на покой и доходы молодых людей, так как преграждает им путь к долгу и счастью»[657].

Идеи Блаше насчет преимуществ моделирования в широком смысле соответствовали принципу «обучения действием» и, стало быть, были созвучны идеям влиятельных педагогов XIX века. К примеру, Фридрих Фрёбель считал, что развитию ума и тела способствует производительная деятельность. Иоганн Генрих Песталоцци доказывал, что дети должны учиться во взаимодействии с физическими объектами. А Роберт Оуэн был убежден, что новый общественный порядок можно установить посредством образования, которое помимо прочего должно уделять особое внимание географии и естественной истории. Лекции Оуэна по истории и географии часто сопровождались картами, рисунками и диаграммами — наглядными пособиями, которые вполне можно сопоставить с моделью Сакстонов.

Первые бумажные силуэты для вырезания и собирания появились в Европе еще в XVII веке. С 1800 года образцы бумажных моделей стали регулярно встречаться в немецких и французских игрушечных каталогах. С открытием хромолитографии в 1837 году стали создаваться еще более яркие и сложные шаблоны, которые нужно было просто собирать, а не раскрашивать, как деревню Сакстонов. По сравнению с массово выпускаемыми игрушками 1860-х и 1870-х годов эти модели начала XIX века были весьма дорогими. В любом случае, и те и другие считались созидательными игрушками, благотворно влияющими на образование ребенка.

Некоторые производители специально сосредоточились на обучающей ценности шаблонов для вырезания. К примеру, немецкая компания Schreiber-Verlag, известная своими печатными моделями, выпускала товары, которые считались образовательными материалами. У них были шаблоны для вырезания как знаменитых, так и обычных зданий, а также игрушечных театров. Иногда в бумажной форме воспроизводились важные культурные события — в точности так, как они произошли на самом деле. Собирая модель здания, города, деревни и сельской местности, ребенок узнавал о заморских странах и жизни других народов[658].

Принцип, лежавший в основе образовательных игрушек, заключался в том, что дети должны были обучаться через действие. Бумажные модели вроде деревни Сакстонов были, возможно, полезнее детям периферии Британской империи, чем тем, кто жил в центре метрополии. Ведь таким образом дети колонистов не просто могли изучить историю и географию. Собирая модель, они получали представление о зданиях, транспорте и моде, распространенных в Великобритании того времени. Тем, кто родился в Новой Зеландии, эти серийные игрушки демонстрировали обобщенную картину жизни Великобритании середины XIX века. А для детей Сакстонов это была идеализированная картинка родины. Кроме того, бумажное моделирование обладало мощным визуальным потенциалом: вызывало ностальгические воспоминания, будило воображение и служило связующим звеном с Британской империей, возможностью сравнить колониальную жизнь в Новой Зеландии с той, которую семья навсегда оставила.

На модели Сакстонов изображен пейзаж, совершенно не похожий на Нельсон 1860-х годов. К тому времени колониальному поселению было всего двадцать лет. И хотя в 1853 году Нельсон получил статус города, к 1860-м его население насчитывало всего 4700 человек[659]. Регион населяли местные туземцы маори. Между айуи (общиной маори) и поселенцами часто возникали споры о землевладении и правах маори. Железной дороги не было, но вполне возможно, что поезд и железнодорожная станция, представленные в модели, положили начало обсуждению постройки железной дороги в Новой Зеландии в 1860-х годах. В то время в Нельсоне было всего несколько церквей, школа, пивоварня, льнопрядильная фабрика, сыромятня, суконная фабрика и магазины. В отличие от Англии, большинство домов здесь строились из дерева, хотя встречались и дома из камня и кирпича.

К 1864 году дети Сакстонов, которые приплыли в Новую Зеландию на корабле, были уже взрослыми. Но у Джона и Присциллы родилось еще четверо детей в Нельсоне: Эмили (в 1844 году), Джон (в 1847 году), Элизабет (в 1849 году) и Баркер (в 1852 году). Мне кажется, что именно Баркер Сакстон, которому на тот момент было двенадцать лет (идеальный возраст для бумажного моделирования и раскрашивания, по мнению современников), собрал модель, о которой идет речь. Не исключено, что ему помогала его пятнадцатилетняя сестра Элизабет. Более того, возможно, в создании модель участвовало несколько поколений. Дети могли обращаться за советом к отцу семейства, ведь тот был состоявшимся художником и вполне мог руководить проектом и процессом сборки.

Судя по тому, что модель поместили в рамку и выставили на обозрение, ею дорожили и хранили в семье как ценное воспоминание. В рамках выставлялись и прочие прелестные детские поделки, например вышивки, которые в колониальную эпоху ценились благодаря своей назидательной функции. В коллекции музея «Те Папа» находится много образцов вышивки XIX века. Эти помещенные в рамки образцы были семейными реликвиями и передавались из поколения в поколение. Вышивка была похожа на бумажное моделирование: как и сборка модели, она представляла собой спокойное домашнее занятие, творческое и обучающее. К примеру, вышитые образцы демонстрировали мастерство владения иглой их создательницы, ее знание алфавита и семейной истории. Однако бумажное моделирование существенно отличалось от вышивки тем, что вышивка была занятием женским, часто связанным с четко обозначенной, подчиненной гендерной ролью[660].

Бумажным моделированием рекомендовали заниматься как мальчикам, так и девочкам. В отличие от вышивки, это занятие не ассоциировалось с тишиной и покорностью. И все же с педагогической точки зрения было бы интересно сравнить эти два занятия. На ум сразу приходит очевидная связь между их вещественной природой и ловкостью рук, которую они призваны тренировать. Исследователи вышивания в викторианскую эпоху говорят о том, что это занятие считалось крайне важным для тренировки глаз, рук и памяти. Куратор исторических коллекций музея «Те Папа» Клэр Регно справедливо отмечает, что «в рамках образования девочек вышивка преследовала целый ряд педагогических целей. Образцы вышивки не просто служили для заучивания и сохранения разных видов стежков, в них отражались знания чтения, письма и арифметики»[661].

Как и модель Сакстонов, образцы вышивки дают нам представление об устройстве имперского колониального общества как в местном масштабе, так и в контексте всей английской диаспоры. В коллекции музея «Те Папа» находятся две шелковые вышивки. На обеих изображены маори на реке Уонгануи, наглядный пример одновременного влияния сил местного и международного значения. На этих образцах 1880 и 1891 годов мы видим маори, одетых в накидки из перьев (какахю), на традиционных каноэ (уака), на фоне природы и животного мира Новой Зеландии (ил. 11.2).

По вышивке хорошо заметно увлечение ее создательниц популярным тогда движением «Искусства и ремёсла». Это видно и по выбору объектов для изображения, взятых из реальной жизни, и по тому, как использованы изящные естественные материалы — шелк и перья теплых земляных оттенков. Считается, что одна из вышивок была выполнена в школе миссис Мюррей, которую посещали девочки из богатых семей Веллингтона, из чего можно заключить, что вышивание входило в план учебных занятий.

Несмотря на то, что в 1860-е годы у детей в Новой Зеландии было очень мало игрушек, родители-колонисты уделяли много внимания тому, чтобы игры и сопутствующие им занятия способствовали образованию. Особенно это проявлялось в среде амбициозных поселенцев среднего класса, к которым принадлежала и семья Сакстонов. Многие из первых новозеландских колонистов считали, что образование детей — важный ключ к общественной реформе, и именно оно лежит в основе создания нового и лучшего общества[662]. Очевидно, что обучающие игрушки, такие как модель деревни, соответствовали идеям передовых педагогов, а также желанию построить более совершенное, демократичное и образованное процветающее общество.

Ил. 11.2. Элис Клэпхэм. Вышивка «На реке Уонгануи». Веллингтон, 1880. Шелк, перья, стеклянные бусины, рама из красного дерева, стекло

К лучшей жизни?

По дневникам Джона Сакстона можно сделать вывод, что он стремился к лучшей жизни и старался повысить общественный и материальный статус своей семьи. Дневник указывает, что он иммигрировал в Новую Зеландию по совету своего шурина Джозефа Сомса, который был директором Новозеландской компании. Сакстон записал в своем дневнике слова Сомса о том, что любой, у кого есть две тысячи фунтов, сможет преуспеть в Новой Зеландии, и отметил: «Я жадно слушал его слова, но боялся этого искушения…»[663]

Ил. 11.3. Джон Уоринг Сакстон. Нельсон. 1842. Литография, бумага

В своих дневниках, рабочих записях и художественных произведениях Джон Сакстон повествовал о путешествии в Новую Зеландию и первых годах жизни в Нельсоне, а также излагал свое видение будущего и записывал свои открытия и полезные советы новым колонистам. Сохранилась его гравюра, на которой изображен общий вид Нельсона (1842–1845). Новая родина Джона Сакстона предстает на ней весьма идеализированной (ил. 11.3). Пейзаж окрашен в золотистые тона: стоят прелестные коттеджи, работают люди, занятые постройкой нового дома. Все наводит на мысль об идеальной сельской жизни, о новом мире, населенном тружениками[664]. Одна из копий этой литографии была раскрашена от руки и помещена в книгу Эдварда Джернингэма Уэйкфилда «Приключение в Новой Зеландии». В этой книге Новая Зеландия представала идеальным местом для переселения.

Однако дневник Сакстона рассказывает нам иную историю жизни, наполненной не только тяжелым трудом, но и риском. Особенно тяжелыми для семьи были первые годы, омраченные рядом бедствий по прибытии в Нельсон.

У сборного дома, который Сакстоны привезли с собой, во время дождя протекала крыша. Впоследствии оползень полностью разрушил его. Заболела и умерла Мэри, невестка Джона Сакстона. Вслед за этим событием случился пожар, который повредил их второй дом на Брук-стрит. Присцилла Сакстон и ее мать беспрерывно шили, стирали и готовили до поздней ночи и все время чувствовали себя измученными.

К 1845 году жизнь Сакстонов сильно улучшилась. Семья переехала в бараки Новозеландской компании, построенные в районе Стоук в Нельсоне. При доме был огород, и можно было собирать богатый урожай овощей. Джон Сакстон скрупулезно записывает в своем дневнике, чем они питались. Вот пример весьма достойного обеда: «картошка, артишоки и жирный запеченный туи»[665]. И все же Сакстон был очень разочарован колониальной жизнью. Периодически у него возникали приступы депрессии, и в конце концов в 1866 году, в возрасте пятидесяти восьми лет, он заморил себя голодом и скончался.

Его дневники — невероятно важный источник информации о повседневной жизни семьи Сакстон, из которого мы узнаем о важных событиях, повлиявших на ее жизнь. Но в большинстве дневниковых записей совершенно отсутствуют упоминания о детях, что повышает ценность модели Сакстонов, уникального и редкого не-текстуального исторического источника, позволяющего включить в исследование прошлого точку зрения ребенка. Особую трагическую ноту придает модели тот факт, что во время ее сборки в середине 1860-х годов отец семейства был уже болен, лежал в депрессии или даже умирал. Таким образом, модель является материальным свидетелем присутствия детей у смертного одра их отца (о чем нет записей) и постоянным напоминанием о смерти Джона Сакстона. По предположению историка Леоры Ауслендер, образцы материальной культуры являются важнейшей формой выражения и выхода человеческих эмоций, дополняющей речь[666]. На протяжении всей истории человек, создавая предметы, выражал свои чувства. Эти предметы, как и модель Сакстонов, продолжают существовать и обрастают значениями, превосходящими то событие или тех людей, которые его создали. Вещи становятся ключом к воспоминанию или, как в случае с Сакстонами, открывают дверь во внутренний мир детей.

Я берусь предположить, что воображаемый идиллический английский пейзаж, созданный детьми Сакстонов, помогал им представить тот мир, в который так рвался их отец и в который он так и не попал, переехав в Новую Зеландию. В процессе сборки железнодорожной станции, церквей и многоэтажных кирпичных зданий на первый план, очевидно, вышел контраст между сложными и разветвленными городами, оставшимися в Великобритании, и почти деревенской жизнью, наполненной трудностями, которую им приходилось вести в Новой Зеландии. Должно быть, модель представляла все то, чего не хватало Нельсону и что было абсолютно доступно и хорошо налажено в городской жизни зажиточных семей в Великобритании. Ведь там всегда можно было поучаствовать в популярных культурных событиях: сходить на танцы, посетить концерт, театр, галерею искусства или музей. В 1860-х годах все это только начало появляться в Нельсоне. Кроме того, наверняка модель напоминала об отсутствии модных одежд, путешествий и разнообразной еды, которую легко было достать в городах и поселках Великобритании и которой было относительно мало в Нельсоне. Или же, возможно, модель была для детей лучиком надежды на будущее, которого так и не дождался их отец.

Историческая ценность объектов

Мы никогда доподлинно не узнаем, как и в каком контексте создавалась модель Сакстонов. Но несмотря на это, связь между объектами, сделанными детьми, и детскими переживаниями очевидна. Это дает возможность утверждать, что артефакты материальной культуры детей (то есть предметы, которые дети сделали, приспособили или позаимствовали из взрослого мира) могут стать богатыми источниками для исторического исследования. Дети прошлого оставили нам очень мало письменных свидетельств своей жизни, мыслей, чувств и личных переживаниях. Изредка до нас доходят детские дневники и письма детей в редакции газет и журналов. Однако чаще всего в записанных детских воспоминаниях отражена взрослая точка зрения. Под воздействием ностальгии и избирательной памяти воспоминания становятся свидетельствами, которые создает и которыми управляет взрослый человек[667]. Ситуация осложняется еще и теми физиологическими и интеллектуальными ограничениями, которые накладывают на ребенка условия его жизни. Все зависит от возраста, уровня развития и способности к письменному самовыражению, которая всегда имеет свой предел. Поскольку материальные объекты, созданные детьми, более доступны, чем письменные источники, они дают наглядное представление о переживаниях детей прошлого. По мнению историка Джорджо Риелло, предметы способны легко и свободно открывать доступ к информации о прошлом без посредничества языка, на котором профессиональные историки пишут книги и статьи[668].

По всему миру музеи переполнены предметами материальной культуры прошлого. Значительную их часть составляют предметы, связанные с детьми, хотя в прошлом их недооценивали и выставляли редко. В 2016 году, делая обзор исторической коллекции музея «Те Папа», я обнаружила около двух тысяч предметов, связанных с детьми. Солидную часть этих предметов составляет колониальная одежда XIX и начала XX века. Меньшую, но по-прежнему значительную часть составляет одежда, которую делали и носили с начала 1950-х годов. Среди этих предметов встречается одежда для определенных занятий в свободное время: одежда бойскаутов и гайдовского движения[669], одежда для походных клубов, для плавания, танцев и футбола. Более того, в коллекцию входят предметы, связанные с детским образованием, здоровьем и социальными организациями, а также детская мебель и снаряжение. Как и другие музеи, «Те Папа» приобрел также коллекцию игр и игрушек, однако игрушки — лишь небольшая часть всех музейных предметов, связанных с детством. Исследование музеев Великобритании, которое провела Шэрон Брукшо, показывает, что музейные коллекции — это легкодоступный источник информации о материальной культуре детства, многообразной и способной кое-что рассказать о деятельности и переживаниях детей[670]. Брукшо обнаружила, что в 95 % всех исследованных ею музеев в коллекциях имеются предметы, связанные с детством. Как и в случае с музеем «Те Папа», самой объемной категорией этих предметов была одежда. Игрушки составляли еще одну значительную группу предметов — впрочем, вопреки ожиданиям, не самую большую (хотя взрослые и любят этот вид материальной культуры детства больше всего). Кроме них, Брукшо обнаружила в большинстве музеев немало детских предметов, связанных со спортом, образованием, дисциплиной, работой, здоровьем и религией. Напрашивалось предположение, что связанные с детством «музейные объекты очень распространены»[671].

И все-таки важно обратить внимание на характерные черты развития музейных коллекций. Большинство вещей, связанных с детством, попали в музейные коллекции детских музеев или музеев общей истории, потому что их выбрали, подарили или приобрели взрослые кураторы и коллекционеры. Отбор происходил либо на основе их личной, взрослой точки зрения, либо в соответствии с музейной коллекционной политикой. Часто на формирование коллекции влияет вкус эксперта и материальные характеристики объекта, в результате чего в музей попадают престижные объекты, оцененные за их высококлассные эстетические качества. Обычно это предметы, сделанные из драгоценных материалов, вещи, в которых продемонстрирована какая-нибудь специализированная техника, например кружево, или вещи, сделанные знаменитыми фабриками и мастерами. Кроме того, на институциональные практики коллекционирования влияет ностальгическая притягательность предметов, связанных с детством. Исследователь материальной культуры Томас Шлерет утверждал, что игрушки притягивают взрослых по нескольким причинам. Возможно, игрушки, будучи уменьшенными вариантами нашего окружения, притягивают взрослых тем, что предлагают им компактную и легко управляемую версию реальности. По мнению Шлерета, детские игрушки, маленькие копии настоящих вещей, переворачивают реальность и дают нам возможность исследовать мир на микроуровне[672]. Кроме того, игрушки из прошлого волнуют нас потому, что они напоминают об ушедшей эпохе, являются памятками потерянного мира, который обычно кажется более добрым и беззаботным. Также в коллекциях часто встречаются очаровательные, восхитительные, «милые» вещицы. По своему опыту музейного куратора могу сказать, что физическая привлекательность объекта вызывает личный отклик у того, кто принимает решение: такой объект будет приобретен в коллекцию с большей вероятностью. Именно из-за того, что игрушки вызывают у взрослых ностальгические сентиментальные воспоминания о собственном детстве, им чаще всего отдают предпочтение и те, кто собирают коллекции, и те, кто приходят в музей, чтобы увидеть объекты материальной культуры детства. В 1984–1985 годах Брукшо опросила посетителей Музея детства в Лондоне и пришла к выводу, что 91 % процент опрошенных ожидали увидеть среди экспонатов игры и игрушки[673].

Еще один важный фактор в исследовании исторической ценности объектов детства — различие между объясняющей способностью фабричных игрушек и самодельных игрушек, сделанных ребенком. Большая часть игрушек в музейных коллекциях — фабричные, и в них в большей степени отражены желания, интересы и потребности взрослых, а не детей. Более точным названием этих покупных, фабричных игрушек было бы «материальная культура родителей», так как именно родители, а не дети считают эти объекты необходимыми для воспитания[674]. Игрушки, созданные взрослыми, — это не то, чего хочет ребенок. Это примеры вещей, которые взрослые могут купить своему ребенку, исходя не столько из потребности в этой вещи, сколько из чувства, заменяющего настоящую любовь и заботу[675]. В отличие от большинства предметов детства, выставленных в частных коллекциях и музеях, самодельные или сделанные ребенком, «придуманные игрушки» редко попадают в экспозицию. Как правило, либо их выбрасывают, либо они имеют сильно потрепанный вид. Но именно эти недолговечные игрушки тесным образом связаны с настоящими переживаниями детей, с их интересами и действиями, творчеством и воображением, а также с самим свойством недолговечности, внутренне присущим детству. Обладая непосредственной связью с реально переживаемым опытом и духовным миром детей, эти самодельные вещи, и в том числе модель Сакстонов, в самом деле будто говорят с нами из материального мира, в центре которого стоит ребенок. (Именно этот мир Брукшо назвала материальной культурой детей, в отличие от материальной культуры детства, к которой относится большинство объектов, отражающих приоритеты и предписания взрослых.)

Лишь немногие образцы импровизированных игрушек, сделанных детьми, попали в музейные коллекции. В силу своей хрупкой и недолговечной природы они редко доживают до наших дней, и их дальнейшее хранение тоже представляет проблему. Набор бумажных кукол из коллекции «Те Папа» едва не постигла типичная участь всех игрушек, которые сделали дети, — быть выброшенными. Однако, к счастью, музейный куратор исторического отдела спас этот набор от мусорного бака, и теперь эта игрушка — ценный экспонат музея. Этот набор бумажных, раскрашенных от руки кукол в 1950-х годах принадлежал девочке Друси Меггет. Каждой кукле Друси дала имя и придумала собственный набор одежды. Она играла с куклами в придуманные ею самой игры и разыгрывала с ними домашние спектакли. Эти предметы, сопровожденные такой подробной историей происхождения и записанными воспоминаниями, овеществляют важный аспект детства Друси Меггет. Они проливают свет на творческие игры, в которые играли дети по всему миру во все времена. Точно так же набор деревянных куколок из коллекции «Те Папа» отражает многочисленные аспекты жизни сегодняшней Новой Зеландии. Эти куклы были сделаны детьми в 2011 году для магазинного конкурса в Веллингтоне. Куклы несут след разнообразных влияний и позволяют исследовать повседневный опыт детей. Некоторые из них — это персонажи кино, музыканты: такие куклы сделаны под влиянием поп-культуры. В других нашли свое отражение практики обычной новозеландской жизни: прогулки в парк и в кафе. Есть примеры и более глубокого исследования ребенком своей культурной идентичности. Две куколки изображают принца Уильяма, герцога Кембриджского, и Кэтрин, герцогиню Кембриджскую, в день их свадьбы, что, в свою очередь, может поведать нам о влиянии международных событий и о том, как через образы королевской семьи и британскую диаспору сохраняется связь Новой Зеландии с Великобританией. Деревянные куколки, как и модель деревни Сакстонов, показывают вовлеченность детей в события, реалии, стили и обстоятельства, далеко выходящие за пределы их непосредственного окружения.

В коллекции «Те Папа» хранится еще один редкий набор самодельных игрушек, который также позволяет нам заглянуть во внутренний мир ребенка. Это коллекция XIX века, состоящая в основном из вещей 1870-х годов, которые были выброшены взрослыми и подобраны детьми. В набор входят маленькие кусочки ювелирных украшений: разбитые брошки и браслеты, маленькие керамические безделушки и разбитые куклы. Все это было найдено спрятанным в историческом коттедже веллингтонских колонистов, где раньше жила семья Ренделлов. Тайник был настолько мал, что туда могла пролезть лишь рука маленького ребенка. Поэтому считается, что спрятанные сокровища принадлежали одной из младших дочерей Ренделлов, которые жили в этом доме в 1870-х годах. Во время реставрации дома вместе с обширным количеством археологического материала, находившегося под домом и вокруг него, были найдены эти предметы, которые очевидно были частью клада, сделанного ребенком колонистов. Спрятанные предметы позволяют увидеть материальный мир детей Ренделлов. Они дают нам возможность взглянуть на разные виды материальных объектов, которые дети середины XIX века считали сокровищами. Ненужные и разбитые вещи, которые выбросили взрослые, для детей оказались настоящим богатством. Возможно, что все эти предметы — поломанная брошь, которую прежняя владелица больше не могла надеть, мрамор, шляпная булавка, куколка из пудинга[676] — приобрели в воображаемом мире спрятавших их детей новые смыслы. Тот факт, что дети спрятали свои сокровища, указывает на их потребность в личном пространстве. Возможно, в доме с десятью братьями и сестрами тайник был необходим, ведь сокровище надо было уберечь от цепких рук и любопытных глаз.

К сожалению, всем известно, насколько трудно исследовать внутренний мир ребенка из прошлого. Источников, созданных самими детьми, мало, а источников, созданных взрослыми, слишком много — в итоге узнать точку зрения детей оказывается в лучшем случае трудной задачей[677]. Также в музейных коллекциях очевидным образом отсутствуют предметы, связанные с неприятными моментами детства: пренебрежением, насилием над ребенком, телесными и прочими наказаниями и другими грустными воспоминаниями. Вполне возможно, что эти истории существуют, но они не задокументированы, мы не знаем о них. Разыскать их можно только с помощью тщательного и глубокого исследования. Также возможно, что многие из тех, казалось бы, не связанных с детьми предметов, которые хранятся сегодня в музейных коллекциях, могут открыть нам информацию о повседневной жизни детей, живших столетия назад. Для этого нужно только взглянуть на эти предметы по-новому, с точки зрения ребенка, как мы и поступили с моделью Сакстонов.

Заключение

Модель деревни из коллекции «Те Папа» дополняет те немногие сведения, которые имеются у нас о жизни детей Сакстонов в колониальной Новой Зеландии. И хотя из дневников Джона Сакстона можно по крупицам собрать косвенные упоминания о детях и детстве, все же напрямую он говорит о своих детях лишь изредка, и в этих словах всегда отражена точка зрения взрослого. С другой стороны, благодаря модели перед нами предстает творческий проект детей Сакстонов. Модель воплощает собой пример приятного времяпрепровождения детей, которое ценилось внутри семьи. Созданные детьми объекты, в том числе и те, которые смастерили из покупных материалов, расширяют наши представления о социальной истории детей и семей колониальной Новой Зеландии, в частности об их занятиях и досуге.

Тем не менее недолговечные игрушки, подобные модели деревни Сакстонов, редко попадают в музейные коллекции. Музеи, коллекционеры и члены семей обычно считали подобные самодельные игрушки мусором, не имеющим большого исторического значения, особенно если они были сделаны из бумаги или какого-нибудь дешевого материала. Однако, как я уже не раз подчеркивала в этой статье, в обесцененных предметах отражается социальная история и культурный контекст, в котором находились их создатели. Они представляют образцы детского творчества и воображения, деятельности и интересов ребенка, даже если их купили или привезли из Великобритании. Модель, будучи отправной точкой для сравнения, дает нам возможность задуматься о естественном пейзаже колониальной Новой Зеландии, в том числе о растущем городе Нельсоне. Кроме того, покупные шаблоны являются образцами явной товаризации и развития игрушечной индустрии. Мы можем видеть, какая идеология и педагогическая мысль доминировала в колониальную эпоху. Хотя до недавнего времени музейные кураторы, как правило, не обращали внимания на предметы, сделанные детьми, они являются важными артефактами социальной истории и, возможно, дают нам прямой доступ к жизни детей прошлого, их внутреннему миру и личному опыту. Большинство экспонатов, находящихся в музеях и частных коллекциях, отражают взрослую ностальгию, эстетику и передовые технологии игрушечной индустрии — или же общие принципы коллекционирования (а иногда и то и другое). В отличие от этих экспонатов предметы, сделанные детьми, такие как модель Сакстонов, тесно связаны с живым опытом детей поселенцев. Это непосредственный пример того, как дети проводили свободное время, какой творческий выбор совершали и с каким материальным миром сталкивались. Я настаиваю, что подобные объекты вполне пригодны для исследования, ведь они делают детей видимыми в исторической перспективе, дают возможность заглянуть во внутренний мир ребенка, соприкоснуться с уникальным опытом ребенка, с тем, как день за днем протекала его жизнь.

Джейкоб Золманн

12. ИГРУШКИ ДЛЯ ИМПЕРИИ?

МАТЕРИАЛЬНАЯ КУЛЬТУРА ДЕТЕЙ ГЕРМАНИИ И ГЕРМАНСКИХ КОЛОНИЙ В ЮГО-ЗАПАДНОЙ АФРИКЕ В 1890–1918 ГОДАХ

В начале XX века в среде немецкой аристократии и буржуазии главным элементом детской одежды для торжественных случаев стала матроска. Объединение Германии произошло не так давно, в 1871 году, и император Вильгельм II (годы царствования — 1888–1918) вел амбициозную политику по превращению Германской империи в великую «мировую державу». В годы его правления матроска стала символом воодушевленной поддержки имперского флота и колониализма, символом семейной гордости быть частью возрождающейся нации[678]. Эти настроения также повлияли и на образование немецких детей в школе и дома. Мир колоний, расширяющихся за пределы Европы, привнес в материальную культуру новые объекты. В 1890 году министр образования Пруссии Густав фон Госслер объявил следующее: «Теперь, когда наши глаза открыты… когда мы видим колонии перед собой; все теперь говорит о том, что так или иначе мы преодолеем барьеры, сдерживавшие нашу систему образования»[679]. И действительно, поколение детей, выросших после объединения Германии, жило в более открытом мире, чем поколение их родителей. Это был мир, в котором открывались глобальные перспективы, широкие экономические и политические возможности.

В этой статье я хочу подробно остановиться на том влиянии, которое оказывали на детские игрушки конца XIX — начала XX века германский империализм и колониализм. Я покажу, что комнаты немецких детей явно или неявно наполнялись имперскими фантазиями, а также идеями о германском господстве и «покорении» народов Африки. В частности, в детских игрушках часто появлялись элементы экзотизма, что заметно по оловянным солдатикам, книжкам и наборам фигурок животных, которые пополнились африканской фауной[680]. Во второй части моего текста вслед за исследованием игрушек, испытавших влияние колониализма, я представлю анализ кейса материальной культуры детства германской колонии в Юго-Западной Африке (современной Намибии).

Несмотря на то, что Германия поздно присоединилась к «драке за Африку», ее конкуренция с Великобританией за территорию и торговые и морские базы по всему миру принесла свои плоды. В 1884–1885 годах были захвачены колонии в Африке (Того, Камерун, Восточная и Юго-Западная Африка) и в Океании (Новая Гвинея, Маршалловы острова в 1884–1885 годах и Западное Самоа — в 1900-м). Территория Юго-Западной Африки, которая принадлежала Германии, была расположена между Капской колонией Британии и португальской Анголой. Большей частью эта земля представляла собой пустыню (к примеру, там находилась пустыня Намиб) и полупустыню. Но несмотря на отсутствие дождя и пересыхающие реки, считалось, что именно эта германская колония станет домом для тысячи фермеров. Главной целью германской администрации было превратить Юго-Западную Африку в «страну белых людей», по аналогии с политикой соседней Капской колонии[681]. Поскольку и власти, и поселенцы всеми силами стремились заселить землю немецкими семьями, то в самом центре их колониальных замыслов оказались дети и детство. Для немецких поселенцев произвести на свет новое поколение белых колонистов было настоящим патриотическим долгом. Этот идеальный образ немцев, рожденных и выросших в колонии, возник полностью под влиянием педагогической мысли немецкого среднего класса. В качестве отправной точки моего анализа я возьму историю трех детей чиновника Пауля Рорбаха и его жены Клэр, которая была учительницей в Виндхуке, столице Юго-Западной Африки.

«Драка за Африку» и производство игрушек в Германской метрополии

Однако непосредственный захват колоний и тщательное научное изучение неевропейской дикой природы не были первопричиной того, что германские производители стали выпускать игрушки, в частности наборы фигурок животных, с экзотическими и «первобытными» мотивами и «туземные».

Еще за несколько веков до начала «драки за Африку» в европейском искусстве появились изображения неевропейской дикой природы, в том числе и Африки: обезьян, львов, слонов. Позже по их образцу стали делать игрушки в виде животных[682]. В течение XIX века, по мере того как через энциклопедии, журналы и регулярно выходившие в газетах отчеты путешественников распространялась точная информация об африканских животных, «экзотические» игрушки становились все более похожими на настоящих зверей. Позже историки назвали это явление «массовым интересом к неевропейскому миру среди немцев, живущих даже в самых отдаленных уголках Германии»[683]. Покупая игрушечных животных, взрослые удовлетворяли свое любопытство, свою тоску по всему «невиданному», «чужеземному» и «авантюрному». Те же чувства, как мне кажется, вполне могли разделять их дети. Кроме того, возник новый вид игрушек-пазлов: раскрашенные от руки деревянные кубики, которые складывались в точное изображение какой-нибудь африканской птицы, например страуса. Это также показывает, что в детских стало появляться все больше образов неевропейской дикой природы[684]. Едва ли случайно то, что известный фортепианный цикл «Детские сцены» Шумана начинался с пьесы «О чужих странах и людях»[685]. (Цикл был написан в 1838 году, но оставался популярен на протяжении всей вильгельмовской эпохи.)

С началом «драки за Африку» в 1870-х годах научный и массовый интерес к флоре, фауне, географии и народам африканского континента достиг у немцев своего апогея. В значительной степени это повлияло на то, как родители и педагоги стали представлять широкий колониальный мир своим детям. После захвата колоний в 1880-х годах в учебниках появились разделы, в общих чертах описывающие германские завоевания в Африке. На картах «Германией» были теперь помечены некоторые части Африки и Тихоокеанского региона[686]. Хотя о колониальных выставках Берлина и других немецких городов было написано немало, однако еще предстоит исследовать, как эти выставки воспринимались детьми, которые, очевидно, посещали их вместе со своими родителями[687].

В дополнение к тому, что в семьях и школах вильгельмовской эпохи превалировали милитаристские ценности, захват колоний напрямую повлиял на производство игрушек в Германской империи[688]. Изготовители игрушек стали откровенно потворствовать колониальному вкусу немецких покупателей, подкрепленному старым интересом к экзотике. Появились новые виды игрушек, изображающие колониальные предметы Африки. В конце 1880-х годов, после военного захвата Германией заморских территорий, производители игрушек не просто адаптировали свою товарную линейку к новым имперским достижениям, но и извлекли из этого выгоду. Дети представителей среднего класса, имея в распоряжении разнообразные игрушки — оловянных солдатиков, фигурки животных, открытки, книжки, кукол с выраженными расовыми признаками, оптические приборы, — получили возможность реализовывать империалистические амбиции Германии, не выходя из своей детской. В это же время особое значение в семейном укладе среднего класса приобрело дарение подарков.

В конце XIX — начале XX века, приобретая наборы оловянных солдатиков, немецкие дети и их родители воспроизводили имперские нарративы о силе и господстве. Оловянные солдатики, «завоевавшие мир», появились еще в начале XVIII века. До того как стать детскими игрушками, они были вполне себе взрослым развлечением[689]. В раннемодерных оловянных фигурках Zinnfiguren (солдатиках и сценках военной жизни) из нюрнбергских и других мастерских и магазинчиков неизменно отражались все последние достижения Германии. Не стали исключением и солдатики, сделанные по образцу колониальных и имперских войск[690].

В коллекции игрушек Городского музея Берлина хранится набор солдатиков, выпущенный приблизительно в 1900 году. В этих колониальных солдатиках легко узнать Schutztruppe — колониальные войска Германской Юго-Западной Африки, в серой униформе с характерными широкополыми шляпами. На одной из этих фигурок пальмовый лист за пушкой выдает экзотическое, африканское место действия. Все было устроено так, чтобы подобные мальчишеские игрушки имели выраженный образовательный и политический характер. Разыгрывая воображаемые сражения, мальчики должны были научиться основам военного дела, освоить Tugendkatalog, «перечень добродетелей», весьма отличный от того, который предъявлялся девочкам[691]. В наборе из Городского музея Берлина оловянные солдатики (марширующие и нападающие бойцы) стоят в позах, демонстрирующих их готовность поразить африканских врагов, которые тоже часто присутствовали на игрушечной сцене.

Ил. 12.1. Колониальные оловянные солдатики: германец и африканец. Производитель неизвестен. Ок. 1900

Одна фигурка (ил. 12.1) изображает бой лицом к лицу между африканским «воином» и германским Schutztruppler. У германца есть сабля, которой он насмерть зарубает противника. Всем, кто покупал в то время эту игрушку, был очевиден ее смысл. Она должна была внушать мысль, что победа более дисциплинированных и «цивилизованных» германцев над местным населением неминуема. Эта мысль — часть бытовавшего стереотипа о том, что жизнь местного африканского населения связана с хаосом и беспорядком[692]. Хотя эти империалистические наборы предназначались детям, они откровенно пропагандировали идею власти и доминирования сражающихся германских солдат. Сегодня нам сложно установить, насколько послушно дети Германской империи отыгрывали родительские нарративы о немецком господстве. Вполне возможно, что кому-то из них больше нравились фигурки африканцев, а не фигурки германцев. А кто-то, вероятно, позволял африканским бойцам разбить солдат Schutztruppe.

Растущее влияние колониализма вильгельмовской эпохи отразилось в появлении еще одного вида игрушек массового производства — фигурок животных, Massetiere. Их лепили из мастики, в состав которой входили опилки, каштановая мука, гипс, каолин и клей, а затем расписывали от руки. Подобная техника восходит к старинному способу изготовления игрушечных животных и миниатюр. Примером могут служить оловянные обезьянки, которых в 1780 году делал нюрнбергский игрушечный мастер Иоганн Гильперт. Такие фирмы, как Lineol и Hausser Elastolin, выпускали очень популярные реалистичные фигурки диких животных Африки[693].

Для этих фирм была настолько важна достоверность, что для фигурок фирмы Lineol скульптор Альберт Каазман использовал в качестве моделей животных из Берлинского зоопарка[694]. До недавнего времени исследователи недооценивали влияние, которое оказала широкая доступность этих игрушек на представление буржуазии о нормативной детской игре, — влияние, которому, несомненно, дал толчок германский колониализм. К началу XX века звериное царство Африки завоевало себе постоянное место в комнатах немецких детей.

Также в Городском музее Берлина хранятся образцы игрушек, которые предназначались для знакомства ребенка с дикой природой Африки посредством игры. Зоологическое лото (Zoologisches Lotto) продавалось в качестве «развлекательной и образовательной салонной игры». В набор входило несколько картонных силуэтов. Один из них представлял собой Африку: на нем был египетский храм, река, две пальмы и темнокожий человек с копьем. На этой картонке ребенок должен был разместить восемь маленьких карточек, на которых были изображены африканские животные: гориллы, жирафы и зебры. На дополнительной картонке помещалось стихотворение с вопросом о том, какого животного не хватает, а на маленьких карточках с одной стороны был написан ответ, а с другой — нарисовано соответствующее животное. К примеру, на одной карточке читаем: «Как называется лошадь с тигриной шкурой? Это пугливая и шустрая зебра»[695]. Известна еще одна зоологическая игра — Zoologisches Quartett-Spiel, игра на трех языках для четверых участников. Цель этой игры — расширение словарного запаса. На сорока восьми карточках было написано по четыре наименования животных, относящихся к различным категориям: «африканское животное», «европейское животное», «птицы», «морское животное» и т. д. Все эти слова дублировались на немецком, французском и английском. На каждой карточке было изображено лишь одно из животных каждой категории, и ребенок должен был спросить других игроков, нет ли у них недостающих животных, но только не на немецком, а на английском или французском. В инструкции объяснялось, что «в игре ребенок учит новые слова иностранного языка», а также запоминает названия животных, живущих в разных уголках мира[696]. В этих игрушках на животную тематику игра соединялась с дидактическим материалом о диких животных Африки. Можно сказать, что помимо очевидной образовательной задачи (научить ребенка запоминать название и внешний вид незнакомых животных) подобные игрушки были ответом на культурно-политические импульсы. В самом деле, в эпоху, когда охота на крупного зверя считалась привилегированным занятием, знание о такой «охоте» позволяло ребенку косвенным образом участвовать в колониальном проекте. А имея информацию о сокращении популяций отдельных видов, дети даже могли участвовать в зарождающемся движении в защиту окружающей среды[697].

В Германской империи, как и в остальных странах Европы и Северной Америки, отдавали предпочтение гендерно дифференцированным игрушкам. Взрослые полагали, что игрушки на военную тематику, вроде оловянных солдатиков, больше подходят мальчикам, а для девочек выбирали эквиваленты в виде кукол (как показывает представленный в этом сборнике текст Брайана Генэуэя). О так называемом золотом веке кукол в XIX столетии — когда куклам приписывали особую культурную и образовательную ценность — написано немало[698]. Этот «золотой век» стал результатом появления новых материалов и усовершенствования процесса изготовления игрушек. Но также важную роль в этом сыграло и то, что куклу стали воспринимать как инструмент домашнего обучения[699]. По мнению Генэуэя и прочих историков, «большинство немцев видели в кукле важный элемент детства благопристойной девочки из среднего класса». Кукла должна была расположить девочку к патриархальной структуре семьи и к роли жены и матери, как правило, ограниченной личной сферой[700].

Так или иначе, в согласии с предписаниями министра образования Пруссии Германия расширила контекст игры в куклы и включила в него стремительно политизирующийся колониальный мир. В 1870–1880-е годы появился новый популярный вид кукол под названием Negerpuppen. Эта кукла изображала пупса с якобы африканскими чертами лица, утрированными и подчеркнуто детскими. Немецкий термин Negerpuppe часто переводят на английский как «голливог». Термин впервые появился в 1895 году в американской детской книжке Флоренс Аптон под названием «Приключения двух голландских кукол и голливога». Изначально «голливогом» назывался особый вид тряпичных кукол (темная кожа, курчавые волосы, обведенные белым глаза, увеличенные губы, а также часто фрак), восходивший к традиции минстрел-шоу, в которых участвовали белые артисты, загримированные под чернокожих[701]. Но постепенно термин «голливог» стал обозначать целый ряд разнообразных черных кукол, представлявших расовые стереотипы. Германских Negerpuppen, как и американских голливогов, использовали, чтобы через материальное воплощение в кукле стереотипных черт африканцев (толстые губы, экзотический наряд) объяснить и привить понятие «расы». У этих черных кукол была четкая задача: они служили инструментами расового внушения. Эту же задачу выполняли тексты, изображения и статуэтки, рассказывавшие об Африке и людях африканского происхождения. Все эти артефакты имели широкое хождение, читались или показывались детям. В результате функция куклы как образовательного инструмента решительным образом изменилась, адаптировавшись к новым политическим задачам, выходившим за пределы домашнего обучения.

Ил. 12.2. Negerpuppe (голливог) с головой из бисквитного фарфора. Фабрика Heubach-Köppelsdorf. Ок. 1920

Как и в случае с фигурками животных, изображавшие чернокожих людей куклы вошли в обиход немецких детей задолго до колониальных завоеваний и политической необходимости в антропологической концепции расы[702]. В Берлинском музее хранится кукла, сшитая из темно-коричневой кожи, которая датируется первой половиной XIX века. Тем не менее стоит отметить, что у этой куклы отсутствуют утрированные и инфантилизированные расовые черты, присущие более поздним куклам. Поскольку мы не знаем, что было надето на куклу, можно сказать, что единственным элементом, который маркирует ее как «другого», является тюрбан в красную и белую полоску. Этот нехарактерный для немецких земель головной убор обыгрывал старинный образ, нечто среднее между мавританцем и черным африканцем, выходцем из местности, расположенной к югу от Сахары[703].

Эта кукла относится к началу XIX века и разительно отличается от игрушек со стереотипными «африканскими» чертами, которых стали выпускать после 1900 года. В том же музее находится несколько образцов Negerpuppen конца XIX и начала XX века, которых явно старались сделать похожими на «настоящих» африканских младенцев. Большинство этих кукол в запасниках музея сохранилось без одежды. Но не исключено, что они продавались с одеждой от изготовителя или дети одевали их согласно своему вкусу и воображению.

Один фарфоровый пупс, выпущенный фабрикой Heubach-Köppelsdorf около 1920 года (ил. 12.2), является ярко выраженным примером куклы с подчеркнуто «африканскими» чертами лица и знаками культурной принадлежности. Кукла одета в цветной красно-белый костюмчик с глубоким вырезом, в ушах серьги в виде колец (Kreolen), разноцветное ожерелье. Широкие, подкрашенные губы пупса, очевидно, должны были подкрепить расовый стереотип о внешности и сомнительной нравственной репутации африканских женщин.

Однако финансовые издержки не дали изготовителям кукол зайти слишком далеко в своих попытках превратить расовые различия в товар. Из соображений минимизации затрат тела и головы «африканских» пупсов были идентичны тем же частям тела выпускавшихся в то время белых пупсов. Единственное, что менялось в производственном процессе, — это цвет фарфора или целлулоида, который из белого становился черным, форма же оставалось прежней[704]. Был еще один вид пупсов, который тоже часто выпускался не только из белой, но и из черной резины[705]: так называемые пупсы для ванны, Badepuppen, маленькие голые куколки, которые могли плавать в ванне и были в ходу во второй половине XIX века.

Что касается США XIX и XX веков, то историк Робин Бернштейн обнаружил, что это время было отмечено ясно прочитываемой традицией «жестокой и уничижающей игры с черными куклами». Но про то, как играли со своими Negerpuppen дети Германской империи, мы знаем очень мало. Разумеется, два эти общества представляли собой два совершенно различных исторических контекста для игры с черными куклами. Значительную часть населения США составляли африканские рабы, а после Гражданской войны — бывшие рабы. Поэтому игра с голливогом была связана там со «спорами о гражданстве, индивидуальности и памяти о рабстве»[706]. Однако Германская империя никогда не была рабовладельческой страной. Во всей Германии можно было насчитать не более тысячи африканцев, даже несмотря на то, что их численность возросла после захвата колоний[707]. Немецкие дети за пределами больших городов едва ли видели в своей жизни одного человека африканского происхождения.

И все же африканцев, хотя в Германской империи их было относительно мало, объективировали и рассматривали сквозь призму расистских убеждений, жалели или ненавидели за их якобы странные обычаи. Как утверждают филологи, немецкая детская литература о колониях была «по своей сути военной литературой, скрывающейся под видом приключенческих историй» о том, что нужно победить и цивилизовать «отвратительных» африканцев[708]. И до, и после объединения германских земель среди немцев были очень популярны переводные истории о рабах, Sklavengeschichte. К примеру, «Хижина дяди Тома», классический роман Гарриет Бичер-Стоу, направленный против рабовладения, был переведен на немецкий сразу после выхода в 1851 году. В эпоху правления Вильгельма появилось множество изданий «Хижины дяди Тома» в пересказе для детей[709].

Но из дискурса, сформировавшего кукол Negerpuppen, мало что можно заключить о том, как именно дети играли с куклами. Чтобы пролить свет на то, как дети обращались со своими куклами, мы прибегнем к двум цитатам из письменного источника, датируемого приблизительно 1900 годом. Когда герцог Фридрих Вильгельм Мекленбург-Шверинский (1871–1897) был ребенком, он особенно любил одну игрушку «за то, что ее можно было брать с собой в ванну, — маленького пупса Negerpuppe, сделанного из резины, по имени Мулле». Странное имя, которое вслед за мальчиком подхватили его братья и сестры[710]. Тема чернокожей куклы, которая стала любимой игрушкой, повторяется и в автобиографии психоаналитика Карен Хорни (1885–1952), американки немецкого происхождения. Она вспоминает канун Рождества 1900 года в семейном дом в Бланкенезе, рядом с Гамбургом: «И вдобавок к тебе, дорогой дневник, я обнаружила еще и негритенка (куклу), которого так хотела. Мне снова хочется играть в куклы, хотя я уже пятнадцатилетняя девушка»[711].

В источниках нет ни слова о том, усиливала ли игра с чернокожими куклами расовые предрассудки и колониалистское мировоззрение или же, наоборот, подрывала их. И все же тот факт, что дети сами предпочитали чернокожих кукол, может говорить о некотором противоречии между идеологическими предписаниями взрослых и тем, как на самом деле дети играли с куклой. Ожидания взрослых основывались на существовавшем в то время дискурсе научного расизма, который не позволял открыто проявлять симпатию или даже любовь к чернокожей кукле. С другой стороны, возможно, что в воспоминаниях детей о своих любимых игрушках Negerpuppen отразилось весьма покровительственное отношение к кукле, и если даже любопытство, то расистское. А это, в свою очередь, абсолютно соответствовало идеологии научного расизма. Возникает вопрос, была ли у любимой игрушки герцога Мекленбург-Шверинского хоть какая-то функция, кроме воплощения дегуманизирующих стереотипов об африканцах. Несмотря на ожидания родителей, изготовителей и продавцов, полагавших, что дети должны обходиться с этими куклами уничижительно, у кукол оказались более сложные функции, чем служить инструментом расового внушения.

Под влиянием колониализма и империализма появился еще один вид коммерческих игрушек, который позволил изготовителям нажиться на так называемом немецком «месте под солнцем»[712]. С помощью миниатюрных копий универсальных магазинов колониальных товаров (Kolonialwarenläden) дети должны были разыгрывать сценки покупки товаров, привезенных из колоний. Нарратив, скрытый в игрушечных магазинчиках Kolonialwarenläden, состоял в том, что немецкая изобретательность превратила природу и хаос Африки в рыночный товар. Подобный же месседж о германской мощи и африканской беспорядочности был заключен и в поощрительных торговых карточках[713], которые дети часто коллекционировали. Когда в 1904–1907 годах в ответ на восстание против германского империалистического правления народов гереро и нама началась военная кампания, в которой участвовали несколько тысяч германских волонтеров, фирма Liebig, выпускавшая мясной фарш, быстро переделала рисунки на своих карточках и напечатала нарисованные от руки сцены войны в Африке[714].

Также и детские книжки продвигали колониальный проект Германии с помощью намеков или прямых отсылок. Авторы этих книг не оставляли детям никакого сомнения в том, что «африканцы» остро нуждаются в руководящей силе германской культуры, цивилизации — того, что немцы называли Kultur, — и научного прогресса. К примеру, в популярной серии карикатурных плакатов Münchener Bilderbogen, печатавшейся в 1891 году в Мюнхене фирмой Braun and Schneider, вышел плакат под названием Knecht Ruprecht in Kamerun («Кнехт Рупрехт в Камеруне»[715]). На двенадцати картинках изображалась встреча Кнехта Рупрехта с несколькими маленькими камерунскими людоедами, которые разорвали книжки и разбили немецких кукол и лошадок. Приведенные рядом стихи объясняли детям Германии, что камерунцы, должно быть, не знали, что еще можно сделать с привезенными из Европы игрушками, если их нельзя съесть. История опиралась на глубоко укорененный стереотип о том, что африканцы ужасны и инфантильны. В ней удивительнейшим образом соединялись наставления и расистские фантазии[716]. Приведенные выше примеры игрушек, кукол и книг свидетельствует о том, что в среднестатистической немецкой детской явно или неявно присутствовал дискурс колониализма, распространявший идеи о покорении аборигенов, европейском господстве и африканском экзотизме. В зависимости от того, какие подарки выбирали родители и другие родственники, вся совокупность игрушек, доступных представителям среднего класса в Германской империи, похоже, несла на себе отпечаток той ставки, которую Германия сделала в «драке за Африку».

Имперское доминирование: дети, детство и материальная культура в Юго-Западной Африке

Следующая часть нашего исследования случая Юго-Западной Африки будет посвящена материальной культуре детства и детей в германских колониях. Мы попробуем разобраться, как именно немецкие дети принимали дары рынка, подобные тем, что рассмотрены выше, а также какие культурно-политические задачи выполняли игрушки во время контактов с местным населением. Поскольку мы обратимся к конкретному первоисточнику — воспоминаниям семьи Рорбахов — и к игрушкам, которые сформировали идентичность их детей, наше исследование затронет верхнюю прослойку среднего класса, бюрократическую верхушку общества Юго-Западной Африки.

В демографическом отношении ситуация в колониях предполагала четкие социальные и расовые различия между детьми африканцев и европейских поселенцев. По крайней мере, так было в теории. В 1912–1913 годах, после двадцати пяти лет германского правления в Юго-Западной Африке, в колонии жило 14 816 европейцев (из них 12 292 немца). При этом 9046 из них — мужчины, 2808 — женщины, 2962 — дети (или 61 % мужчин, 19 % женщин и 20 % детей). Африканцев, в свою очередь, было 140 тысяч, в основном представителей народов овамбо, гереро, нама и дамара, но об их гендерном и возрастном распределении нам известно крайне мало[717]. Действительно, если администрация колонии мечтала о стабильном росте немецкого населения, которое могло бы превратить ее всю в территорию белых европейцев, то важнейшую роль в этом процессе должны были играть дети.

И все же бюрократическая верхушка с тревогой наблюдала за тем, как охотно представители разных прослоек германского общества «смешивались» с местным населением в первые два десятилетия официального имперского правления, создавая внушительную группу детей «смешанной расы». Ввиду этого в 1905 году в Юго-Западной Африке были официально запрещены «смешанные браки». Однако на практике это не помешало внебрачным отношениям и рождению детей-мулатов. Ученые подсчитали, что в 1911 году в колонии по-прежнему проживало около 1000 детей от смешанных союзов[718]. Несмотря на все усилия властей не выводить эти категории населения в публичное легальное поле, данная статистика привлекает внимание к тому, что между «африканскими» и «немецкими» детьми, родившимися в Юго-Западной Африке, не было радикальных различий. Более того, повседневный опыт жизни колониального ребенка не всегда позволял провести четкую границу сообразно происхождению. «Немецкие» дети учили африканские языки, разговаривая со слугами-африканцами. В свою очередь, «африканские» дети росли внутри немецких семей или вблизи них. В этом случае африканские дети зачастую не только обучались говорить по-немецки, но и одевались как европейцы и играли похожими, а иногда теми же самыми игрушками: мячами, палками, луками и стрелами. В метрополии Германской империи фабричные игрушки могли купить своим детям лишь 20 % семей[719]. В Юго-Западной Африке этот процент не мог быть намного больше, ведь доходы немецких поселенцев, несмотря на экономические ожидания, были существенно ниже доходов жителей Германии[720].

И хотя сделать глубокие выводы о том, что окружало европейских поселенцев Юго-Западной Африки и занимало их мысли, нам будет тяжело, по существующим первоисточникам мы можем хотя бы частично реконструировать материальную культуру, которая окружала детей административной верхушки. К примеру, коллекция личных писем Клэр Рорбах, жены официального представителя имперской власти в Юго-Западном поселении, проливает свет на жизнь и материальную обстановку колониального городского хозяйства средней прослойки. По образованию Клэр Рорбах была учительницей младших классов. В письмах она живописует те трудности, с которыми встретилась в Виндхуке в период с 1904 по 1906 год, пока воспитывала троих детей (Юстаса, 1899 года рождения, Ганса, 1903 года рождения, и Нины, 1905 года рождения).

Принадлежа к высшему эшелону власти в колонии, Рорбахи устроили своим детям такую безбедную жизнь, какую едва ли могли бы позволить себе в Германии. Колониальные чиновники получали от государства высокую зарплату с дополнительными пособиями, им был выделен особняк. Таким образом, у детей Рорбахов были африканские няни, которые денно и нощно о них заботились. Так что дети не просто выучили языки очигереро, нама и дамара — они наблюдали африканскую жизнь вблизи и во всех подробностях (по крайней мере, африканскую жизнь под управлением европейской семьи). Клэр Рорбах описывает, как двое ее мальчиков поставили своих игрушечных лошадок возле тачки, чтобы «играть в фургон, запряженный волом» (это был основной транспорт в Юго-Западной Африке) и «быть африканскими пастухами»[721]. В другой раз она вспоминает, как однажды Юстас увидел «понток», традиционную глинобитную хижину африканцев. К большому изумлению своей матери, он вознамерился соорудить свой собственный «понток» в приусадебном саду[722]. Подобные игровые сценарии говорят о том, что дети в игре знакомились с местными практиками и колониальной жизнью и с гордостью демонстрировали это взрослым.

Оба юных Рорбаха играли с оловянными солдатиками, которых им прислали из Германии дедушка и бабушка: это были такие же солдатики, как и те, которых мы обсуждали выше. Кроме того, детям Рорбахов, как и детям в Берлине и в других немецких городах, нравились военные парады в Виндхуке. Однако дети Рорбахов наряду с другими детьми колонистов могли похвастаться настолько близким знакомством с оружием, какое и не снилось детям из метрополии. Обстановка, в которой они находились, существенно меняла для них значение военных игрушек. К примеру, Юстас знал, что у его отца в доме есть самое настоящее ружье, благодаря чему милитаристская германская культура становилась для него непосредственной реальностью, чего не скажешь о его сверстниках, оставшихся на родине. «Позже [Юстас] принес мне мое ружье и попросил меня объяснить, как из него стрелять», — с удивлением записывает его отец[723]. Через несколько месяцев Ганс получил в подарок из Германии фабричный пистолет. Его мать пишет об этом так: «Всюду — треск. Ганс пробует свой новый пистолет»[724]. От Германа, одного из африканских слуг, Юстас научился стрелять из лука со стрелами. Клэр вспоминает, как он гордился этим новым умением: «они охотятся на мышей… мальчикам эта игра нравится больше всего»[725].

Колониальная ситуация[726] глубоко повлияла на процесс образования детей. Поскольку мать Юстаса была учительницей, уже в раннем возрасте от ребенка ждали умения читать и писать. Но, в отличие от германских детей, Юстас учился вместе с африканским слугой, которого звали Пенсманн. То, что Пенсманн, который был намного старше Юстаса, сидел за одной партой с шестилетним мальчиком, должно быть, подтверждало представления Рорбахов о том, что «африканцев» можно причислить к детям и не стоит считать их независимыми личностями[727]. Фрау Рорбах делится в письме таким предположением: «Буби [Юстас] и Пенсманн часто читают и пишут вместе. Они более или менее на одном уровне!»[728] То, что африканца причислили к детям, не могло не произвести на ребенка впечатления. И возможно, это вызвало у него преждевременное чувство превосходства и над слугами, и над африканцами в целом. То же и с сооружением «понтока» в приусадебном саду: сравнивая эту детскую игру с постройками, в которых по-настоящему живут африканцы, родителям, должно быть, было удобно указать на принципиальные расовые различия европейцев и африканцев.

Вкусы детей Рорбахов в отношении книг во многом напоминают вкусы их германских сверстников. Как вспоминает Клэр Рорбах, Юстас учился читать по книге Struwwelpeter («Неряха Петер»), написанной в 1845 году Генрихом Хоффманом. Это классика немецкой литературы — книжка, в которой детям рассказывалось о последствиях их проступков в десяти рифмованных баснях, иллюстрированных хромолитографиями[729]. Также были выписаны в качестве подарка из Германии «Макс и Мориц» и «Ганс Гукебайн»[730]. Кроме того, мать Юстаса, очевидно, хотела приобрести вышеупомянутый плакат Münchner Bilderbogen, которого все же не оказалось в магазинах Виндхука[731].

Материальный мир Нины Рорбах, которая родилась в 1905 году, на первый взгляд не так подвержен колониальному влиянию. Однажды на Рождество она получила из Германии по почте фигурку слона, наподобие тех описанных выше фигурок, которые входили в наборы Massetiere. Как пишет ее мать, «рождественский слон — ее любимое животное»[732]. На первый свой день рожденья малышка Нина получила резиновую куклу и самодельное платье в подарок от соседей, живущих рядом с Рорбахами[733]. И хотя в Германии родители, принадлежащие к среднему классу, вполне могли купить готовое кукольное платье, в колониальном Виндхуке фабричную одежду можно было найти лишь в паре магазинов. Таким образом, подарок хотя бы отчасти избавлял Клэр Рорбах от необходимости шить кукольную одежду и, стало быть, пришелся очень кстати.

Коммерческие игрушки массового производства, описанные в данной главе, делались для того, чтобы их покупали родители из среднего и высшего класса. В них отразились идеологические предубеждения взрослых, а также традиции дарения подарков на праздники, которая бытовала в то время в среде семей среднего класса[734]. И в этом смысле даже 10 тысяч километров, разделявшие метрополию и Юго-Западную Африку, не были помехой для зажиточных семей вроде Рорбахов[735]. Коммерческие фабричные игрушки составляли существенную долю привозных товаров, необходимых для социализации детей колонистов. Их родители считали информацию о флоре, фауне, географии и современных языках неотъемлемой частью того, что называлось Bildung, то есть хорошего образования и личного развития.

Из писем Рорбахов мы видим, что дети колониальной буржуазии хотели иметь те же игрушки, книжки, куклы, торговые карточки и вышеописанных оловянных солдатиков, что и их сверстники в метрополии. Эти игрушки, высылаемые родственниками из Германии, служили социальным маркером по отношению к африканцам и тем немцам, которые находились ниже по социальной лестнице. Родители, а возможно, и сами дети охотно подчеркивали тот факт, что их детство в Юго-Западной Африке соответствует нормативному детству Германской империи. У них обязательно должны были быть покупные игрушки — из тех, что рассмотрены в настоящей статье. Вопрос о том, как пытались использовать эти игрушки немецкие родители и как в свою очередь присваивали их сами дети, заслуживает не меньшего исследовательского внимания, чем, к примеру, хорошо изученные в американском контексте куклы с расовыми признаками и практики игры с ними. Надеюсь, что дальнейшее исследование прольет свет на то, как дети колонистов относились к «имперским игрушкам», а также сопутствующей колонизаторской повестке, империализму и расизму.

Мари Гаспер-Халват

13. НАРОДНАЯ НОСТАЛЬГИЯ И ИНФАНТИЛИЗАЦИЯ РУССКОГО КРЕСТЬЯНИНА

ВОСПРИЯТИЕ НАРОДНЫХ ИГРУШЕК В ПЕРВЫЕ ГОДЫ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ

В конце 1920-х — начале 1930-х годов в Советском Союзе резко возрос интерес к игрушкам, сделанным деревенскими мастерами. Самобытная игрушка объединяет в себе два направления в искусстве примитива, столь любимые в эпоху модернизма: народное крестьянское искусство и детское творчество. Обе эти области служили источниками образов парадигматического «другого», которому могли противопоставлять себя современные советские горожане, вступившие в эру послереволюционного просвещения. При этом взрослые граждане Советского Союза обращались к этому примитивному «другому» как к источнику аутентичности и подлинной, незамутненной человеческой природы. В этой статье я хочу показать, что в восприятии народной игрушки советскими взрослыми в период между смертью Ленина в 1924 году и началом сталинского Большого террора в 1936 году слились воедино два «примитивных» мира — детский и крестьянский.

Эта тенденция объединять крестьян и детей в общую группу проявлялась как в критике народного искусства, так и в массовом воспроизводстве народных игрушек и способствовала инфантилизации крестьянства. В то время как общественно-политические решения большевиков в отношении крестьян и детей привели к массовому голоду и росту детской смертности, подобная инфантилизация была способом показать жителям города (и взрослым, и детям), как следует относиться к деревенскому населению. В центре данного исследования — увлечение взрослых горожан «примитивным» творчеством детей и крестьян. Подобное увлечение маргинализировало обе эти социальные категории, и именно с маргинализацией связан недостаток архивных данных, представляющих для нас точку зрения представителей этих категорий.

Советская инфантилизация крестьянства шла рука об руку с деспотичной политикой в отношении деревни, призванной сломить политическую волю крестьян. Кроме того, она предоставляла рабочему классу идеологическую конструкцию, в рамках которой следовало воспринимать крестьян, которые с началом индустриализации стали массово мигрировать в города[736]. Инфантилизация крестьянства поощряла представления о том, что крестьяне податливы, как глина, из которой они лепят игрушки, и подобно детям, адресатам этих игрушек, нуждаются в воспитании.

Еще задолго до Октябрьской революции в крестьянских мастерских изготовляли игрушки с характерными русскими фольклорными мотивами. В середине XIX века богатые меценаты-русофилы способствовали развитию центров фольклорного искусства. Большую часть кустарного игрушечного промысла составляли изделия из дерева: вырезанные и раскрашенные барышни-красотки, лихие кавалеры, антропоморфные козы и медведи, конные экипажи. В глиняной игрушке был представлен такой же образный ряд, были популярны и свистки в форме птичек.

Искусствоведы прославляли кустарные промыслы и считали, что благодаря им сохраняется русское наследие. Однако в предметах искусства, созданных кустарной промышленностью, отражались не столько исконные традиции народного искусства, сколько предпочтения интеллигенции и элиты. Как отмечает американская исследовательница Уэнди Сэлмонд, к 1913 году «для большей части образованной публики в России и за рубежом кустарные промыслы заменили народное искусство», став «эрзацем аутентичности»[737],[738]. Эти замечания напоминают критику австрийского историка конца XIX века Алоиза Ригля, который говорил, что городские покупатели нанесли непоправимый ущерб подлинности народного мастерства[739].

С игрушками дело обстояло так же, пример чему — расписные куклы-матрешки. Идея создания этой куклы зародилась в 1891 году в мастерской московского художника, а массовое производство было налажено в начале XX века в центре кустарных промыслов в Сергиевом Посаде. Однако сама матрешка представляла собой кросс-культурное заимствование японской игрушки[740]. Полностью разрисованная матрешка не имеет ничего общего с традиционной игрушкой с резными объемными деталями. Но несмотря на это, в советскую эпоху именно матрешки стали образцом настоящей русской крестьянской игрушки как внутри страны, так и за рубежом[741]. Разумеется, это отчасти связано с тем, что Лиза Киршенбаум назвала «откровенной сентиментализацией материнства», которая в первые годы сталинизма вышла на первый план, став противовесом критическому отношению к роли семьи в воспитании ребенка (такое отношение бытовало сразу после революции)[742].

В период, когда педагоги стали рекомендовать игрушки, внушающие ребенку коммунистические ценности, советская ностальгия по народным игрушкам достигла пика. В конструкторе имитировались задачи инженерной мысли того времени, громадные кубики способствовали коллективной игре, игрушки на промышленную тематику, вроде конвейерной ленты из мешковины, а также азбуки с текстами об атеизме и классовой борьбе — все это придавало идеологическую направленность образованию советских детей[743]. Пионерская организация пролетарской молодежи направляла бурную энергию детей на вполне взрослую агитацию и помощь соседям[744], а педагоги призывали перестать верить в сказки[745]. В то же время историки искусства уделяли чрезвычайно много внимания народным игрушкам, способным завлечь ребенка в собственные фантазийные миры. Необходимость идеологического соответствия не была помехой для игрушек, сделанных крестьянами. Но они должны были обосновать свое право занять место в социалистической системе.

Культура народной игрушки в раннесоветские годы

Свидетельства советского увлечения народным искусством можно найти в популярной культуре и детских книгах, а также в критических исследованиях. В конце 1920-х — начале 1930-х годов московский Музей игрушки, основанный в 1918 году, уступал по популярности только Третьяковской галерее, выдающемуся столичному музею русского и советского искусства[746]: это дополнительно свидетельствует о всенародном интересе к игрушкам. По каталогу музейных экспонатов Музея игрушки, выпущенному в 1928 году, видно, что одна из пяти постоянных музейных экспозиций была посвящена «игрушке в крестьянском искусстве». В другой экспозиции народная игрушка была помещена в контекст этнографического и социологического исследования игрушек в повседневной жизни народов мира[747]. Другими словами, народные игрушки были в числе самых привлекательных экспонатов для посетителей этого исключительно популярного музея.

Более того, народная игрушка обсуждалась в популярной прессе. В 1932 году в многотиражном литературном журнале «Красная новь» появилась литературная зарисовка под названием «Советский Нюрнберг», в которой советские кустарные промыслы сравнивались со всемирно известным центром игрушечного производства в Германии[748]. В том же году вышла большая статья об игрушках в газете «Советское искусство». Эта газета была органом официальных новостей Наркомпроса, правительственной инстанции, контролировавшей культуру и образование[749]. Статья основывалась на личных впечатлениях журналиста, посетившего село Богородское, знаменитый центр кустарного производства резной деревянной игрушки.

Отметим также, что в раннесоветские годы во многих детских книжках появились изображения самодельных крестьянских игрушек. К примеру, в иллюстрированной книжке Давида Штеренберга «Мои игрушки» (1930) мы видим матрешек, изображенных в эстетике конструктивизма. Матрешки показаны и в книге стихов А. Олсуфьевой «Игрушки» (1928) с иллюстрациями Лидии Поповой[750]. Попова на двух страницах белого фона расположила двенадцать матрешек, одна больше другой, последовательно вынутых друг из друга. Ее иллюстрация напоминает супрематические композиции разных геометрических форм. Среди изображений есть и традиционная крестьянская игрушка с медведем на качелях. В отличие от иллюстраций в книге Олсуфьевой и Поповой, где есть и более современные, по всей видимости, фабричные игрушки, книга «Чьи это игрушки?» (1930) Эстер Паперной и Ирины Карнауховой полностью посвящена игрушкам деревенского производства[751]. Примитивистские иллюстрации к этой книге в виде неровных пятнистых картинок нарисовала художница Алиса Порет. Игрушки (в основном куклы разных народов СССР) предстают здесь как в этнографическом исследовании: хронологически показаны изменения в их внешнем виде и использовании. Во многих детских книжках мы видим те же узнаваемые типы и жанры кустарных игрушек, которые появлялись и на страницах научных публикаций о народной игрушке. К примеру, в иллюстрациях Порет «Чьи это игрушки?» встречается традиционная лошадь с повозкой, лошадь, запряженная в санки, и лошадь со всадником. То же самое и в книге «Кустарный ларек» (1925) с иллюстрациями Дмитрия Митрохина, вдохновленного стилистикой ксилографии[752]. В них, как и в книжке «Мы лепим» (1931), можно встретить изображение лошадей без всадников — одной (ил. 13.1), двух или тройки[753].

Эти иллюстрации, похожие на традиционные крестьянские игрушки, должны были пробуждать ностальгическое чувство национальной принадлежности. В визуальных образах снова и снова закреплялись устоявшиеся культурные мотивы — начиная от кукол в платочках, повязанных под подбородком, и заканчивая лошадками с расписанной упряжью. «Русскость» народной игрушки передавалась через визуальные знаки, понятные зрителям. К примеру, среди образов вятской народной игрушки встречаются музыканты с характерными русскими инструментами — балалайкой и баяном (аккордеоном, который в 1860-х годах придумали вятские мастера)[754].

Ил. 13.1. Алиса Порет. Чьи это игрушки? Фрагмент первой страницы книги. 1930

Чаще всего русские черты воплощались не в материале, а в стилистических особенностях игрушки. Пожалуй, лучше всего стилистическое сходство между иллюстрациями в детских книгах и народными игрушками заметно на примере двух кукольных портретов в книге «Чьи это игрушки?» (илл. 13.1, в центре): в них безошибочно угадывается вятская кустарная игрушка (ил. 13.2). Вятская глиняная кукла представляла собой фигурку с очень плавными, женственными формами, в пышном платье и в шляпке с полями. Это игрушка — еще один пример того, как сильно расходились традиции кустарного производства с местными крестьянскими традициями. Как писал Лев Динцес в 1936 году, такие богато разукрашенные игрушки, как эти куклы, «никакого отношения к подлинно народным» не имели — скорее они говорят о «реакционной идеализации крепостничества», которое вдохновляло игрушечных мастеров середины XIX века на создание игрушек, представлявших городскую жизнь[755].

Ил. 13.2. Алексей Деньшин. Русская народная игрушка. Вятская лепная глиняная игрушка. 1929

Эти детские издания были визуальным словарем для значительной части советской молодежи. Большинство вышеупомянутых книжек вышло тиражом в 25 000–30 000 экземпляров. То же государственное издательство, которое напечатало эти книги, выпустило в 1928 году третье издание «Конармии» Исаака Бабеля, патриотического бестселлера о первых годах советской власти[756]. Для сравнения: «Конармия» вышла тиражом в 10 000 экземпляров[757]. Таким образом, эти детские книжки были на заре сталинизма одними из самых многотиражных в Советском Союзе.

Хотя научные исследования крестьянской игрушки выходили тогда значительно меньшим тиражом (от 1000 до 5000 экземпляров), все же они представляют для нас интерес сами по себе. «Русская игрушка» Ивана Евдокимова (1925, 39 страниц), «Крестьянская игрушка» Николая Церетелли (1933, 260 страниц) и «Русская глиняная игрушка» Льва Динцеса (1936, 108 страниц) посвящены исключительно игрушке крестьянских мастеров[758].

В этих исследованиях народные игрушки позиционируются как подлинное, достойное изучения искусство. Стоит отметить, что в списке Госиздата из пятидесяти наименований книг, связанных с искусством, с книгой Евдокимова соседствовало одно-единственное издание о крестьянском искусстве. Другим подкатегориям народного или декоративно-прикладного искусства не было посвящено ни единой монографии[759], а игрушки ценились наравне со всей русской академической живописью и древнерусской архитектурой. Похоже, что причин этому несколько: игрушки представляли интерес для коллекционеров, были популярны среди современников и обращали на себя внимание советских историков искусства, изучавших крестьянскую культуру, с тем чтобы отыскать семена будущей пролетарской революции в художественном прошлом России.

Исследование игрушек обычно относится к истории искусства: например, в своей книге «Русское народное искусство» Алексей Некрасов рассматривает игрушку как поджанр народной скульптуры[760]. Однако в работах других исследователей игрушка также анализируется с экономической, педагогической и этнографической точек зрения. К примеру, в книге Льва Оршанского «Художественная и кустарная промышленность СССР. 1917–1927» даются общие сведения о народной искусстве и его экономическом влиянии. Игрушкам в этой книге посвящена отдельная глава[761]. Другие книги рассказывают об игрушках в целом, отводя значительные разделы самодельным крестьянским игрушкам. Так, в книге Е. Моложавой «Сюжетная игрушка. Ее тематика и оформление» (1935) игрушка рассмотрена с педагогической точки зрения, а в работе М. Якубовской «Игрушка Горьковского края» (1934) подробно описан процесс изготовления игрушки в Горьковском крае (ранее — Нижегородской губернии)[762].

Ил. 13.3. Алексей Деньшин. Русская народная игрушка. Вятская лепная глиняная игрушка. 1929

Потрясающее исключение из этого ряда — роскошно иллюстрированное издание под редакцией С. Абрамова «Русская народная игрушка. Вятская лепная глиняная игрушка» (1929) (ил. 13.2, 13.3)[763]. Анатолий Бакушинский, автор дидактического вступительного текста, говорит, что эти белые глиняные игрушки, чьи наряды сияют всеми цветами радуги, были сделаны из «обычной красной гончарной глины». В глине находились «вкрапления мелкозернистого песка», но когда ее «разводили водой, она превращалась в податливое тесто»[764]. Из этой глины мастера лепили затейливые фигурки женщин в искусно расписанных юбках, с ведрами, зонтиками или с детьми, а также фигурки животных: оленей, овец, коров, свиней, птиц и медведей. Кроме того, в книге можно найти изображения танцующих пар и музыкантов, женщин, сидящих за столом в компании внимательного пса, женщины, кормящей уток.

Очевидно, что «Вятская лепная глиняная игрушка» должна была быть первой в серии книг: на ее обложке стоит надпись «Выпуск 1», но остальных выпусков так и не последовало. Издание этой книги с шестнадцатью листами цветных иллюстраций требовало беспрецедентных для той поры финансовых вложений. Ее можно сравнить только с одной из всех вышедших в 1929 году советских книг — «Русским искусством XVII века»[765]. В отличие от большинства упомянутых выше книг, которые печатались в государственных типографиях, «Вятская лепная глиняная игрушка» вышла в Московском художественном издательстве — небольшой типографии, которая выпускала по одной иллюстрированной книге в год. Таким образом, эта книга доказывает, что первые советские исследователи и любители игрушек вкладывали немалое время и немалые средства в публикацию сведений о русских народных игрушках.

Книги были нацелены на взрослую аудиторию и предназначались не только для местных читателей, но и для зарубежных коллекционеров. В некоторых книгах (к примеру, Динцеса, Церетелли и Оршанского) печаталось на иностранных языках, чаще всего на французском, краткое содержание — а иногда и дублировались подписи под иллюстрациями.

До Октябрьской революции предметы кустарного промысла были важной составляющей русского экспорта. Как отмечает Сэлмонд, изделия дореволюционных кустарных промыслов стали предметами роскоши, которые уже не по карману даже самым богатым покупателям из России. В основном дореволюционная кустарная продукция шла за рубеж, где спрос подогревался томлением по «тем чувствам, которые вызывал образ русского крестьянина»[766].

В литературе пореволюционного времени нет никаких указаний на то, что с приходом большевиков положение изменилось. Из этого можно заключить, что на экспорт шли если не все советские народные игрушки, то по меньшей мере значительное их количество. К примеру, на торговой выставке русского искусства в Париже в 1925 году два из восьми основных разделов были полностью отведены игрушкам[767]. В 1929 году на другой стороне Атлантики Американская торговая корпорация (Амторг), которая официально представляла в Америке большевистское государство, выпустила брошюру. В ней среди рекламы прочих крестьянских товаров особо выделялись игрушки[768]. Производство игрушек на экспорт сопровождалось переводами на иностранные языки в советских публикациях, и этот культурный экспорт обеспечивал жизненно важный приток иностранной валюты для государства, которое переживало нелегкие времена.

О смешении потребителей и пользователей игрушек

Большинство советских публикаций о кустарной игрушке следует той же инфантильной риторике о народных мастерах. В тексте музейной брошюры директор Музея игрушки Николай Бартрам постоянно обращается к простоте крестьянского ремесла. Он рассказывает, как смышленый мастер догадался использовать в своей работе самые простые материалы: дерево, глину, шерсть, утиный пух. В начале 1920-х годов в таком духе было принято говорить о детях и младенцах. К примеру, в психологическом трактате Джеймса Салли 1895 года «Исследования детства» (в русском переводе он вышел в 1901 году) говорится, что у детей простой, развивающийся ум[769]. Салли, наряду со знаменитым основателем Американской психологической ассоциации Гренвиллом Стэнли Холлом, был одним из первопроходцев психологии развития. Он применял прежде неизвестный метод систематического долгосрочного наблюдения за поведением ребенка, который давал возможность судить о детском развитии[770]. Исследуемых детей Салли часто называл «смышлеными» и говорил, что ум ребенка представляет собой «самый простой вариант сознания из имеющихся в нашем распоряжении»[771]. Салли рассуждает о том, как базовые непосредственные обстоятельства занимают детский ум — подобно тому, как Бартрам говорит о крестьянском мастере. Когда ребенок играет, для воплощения воображаемой идеи он «фактически меняет окружающие обстоятельства», применяет подручные предметы для своих воображаемых нужд[772].

Кроме того, Бартрам упоминает о страсти крестьян к удалым лошадям. Поначалу кажется, что это случайное наблюдение, однако именно лошади, как следует из работ Салли, являются наиболее частой детской фантазией. В его записях есть «игра в лошадку, которую колотят пятками по бокам», и наблюдения за тем, как в детских играх подлокотник дивана превращается в «необъезженного коня из прерий»[773]. В этом контексте «зацикленность» крестьянских мастеров на лошадях отождествляет их со всадниками диванных боковин.

Более того, в предисловии к «Вятской лепной глиняной игрушке» Абрамов недвусмысленно приравнивает крестьянских мастеров к детям. Он пишет, что творчество в крестьянской культуре появляется уже на самых ранних ее этапах, «равно как и детское [творчество]». Далее, Абрамов отмечает, что «в начале процесса мастер находится в полусознательном состоянии, еще не зная, что ему создать»[774]. Аналогичным образом Салли пишет о том, что работа детского ума поначалу «груба и туманна»[775] и лишь впоследствии ребенок постигает «полусознательный процесс рефлексии и разумения»[776]. Да и сам Салли неоднократно приравнивает детей к взрослым представителям «первобытных» культур. Так, к примеру, он замечает, что «детская мысль, как и мысль первобытного человека, мифологична»[777]. Динцес также считал, что сюжеты крестьянской глиняной игрушки связаны со славянской мифологией[778].

Смешение примитивной природы игрушек с такой же примитивностью их создателей проявилось и в выборе иллюстраций к текстам в детских книжках. К примеру, Оршанский начинает главу о торговле кустарными игрушками с фотографии заснеженной деревянной избы мастера из Сергиева Посада, рядом с которой стоят сани. На следующей странице — фотография молодой крестьянской пары, которая лепит и раскрашивает игрушки у себя в доме при свете, падающем из окна и от лампы[779]. В других главах, посвященным прочим промыслам этой же общины, вместо фотографий творцов показаны сами работы. Выбор иллюстраций закрепляет идею о «примитивности» не всех крестьян вообще, а именно игрушечных мастеров.

Другой образ «примитивного» игрушечного мастера находим в детской книге «Кустарный ларек». Старый мастер назван в тексте «очкастым, сучкастым, морщинистым», с «густой бородищей», при этом его «ножищи в грязище суглинистой»[780]. Иллюстрация изображает, как дед едет на деревенскую ярмарку в переполненной товаром телеге. На лошади, везущей телегу, — дуга, которую в русской народной традиции принято было расписывать[781]. В отличие от Оршанского, изобразившего крепких ремесленников, Четвериков и Митрохин рисуют кустаря стариком, у которого не осталось для общества ничего, кроме старинных поделок.

Иногда изготовители игрушек сравниваются с изображенными фигурками неявным образом. К примеру, текст Бартрама о выставке «игрушки в крестьянском искусстве», проходившей в Музее игрушки, сопровождают две иллюстрации. На одной изображена кондитерская формочка в виде льва, а на другой (что важно) — фигурка танцующего крестьянина, создавая впечатление, что мы видим мастера и его творение[782]. Среди иллюстраций в книге Абрамова и Бакушинского есть игрушка, которая прямо изображает «крестьянина с балалайкой», а также игрушка, представляющая собой бородатого человека (волосы на лице говорят нам о том, что это крестьянин), который борется с медведем[783]. Паперная и Карнаухова в тексте, который дополняет иллюстрации Порет (ил. 13.1), описывают деревенскую куклу еще более подробно[784]. «Руки у ней сильные, от работы загрубели. Матреша в огороде копается, коров доит, свиней кормит. Платье на ней простое, темное»[785]. Народная игрушка представляется здесь эмблемой крестьянской идентичности.

Крестьяне и игрушки во время первой сталинской пятилетки

Ностальгическая крестьянская идентичность, которая сконструирована в книге «Чьи это игрушки?», резко отличалась от повседневной жизни крестьян того времени. Деревенские жители, которые не иммигрировали в крупные города, сталкивались с совершенно иной организацией сельского хозяйства, отличавшейся от традиционного деревенского уклада. В 1928 году советское правительство приступило к реализации первого пятилетнего плана, который путем коллективизации коренным образом изменил жизнь советских крестьян. Эти изменения оказали на жизнь крестьянства огромное влияние, сравнимое только с отменой крепостного права в 1861 году. План первой пятилетки требовал от всего советского общества стремительной индустриализации, в частности увеличения производительности в сельскохозяйственной сфере. В рамках плана коллективизации крестьянского землевладения государство отменяло частную собственность на средства производства. По всему Советскому Союзу крестьян сначала убеждали, а затем силой заставляли прекратить обрабатывать землю так, как они это делали веками.

Индустриализация советской культуры существенным образом сказалась и на производстве игрушек. Среди тех игрушек, в которые действительно играли дети, крестьянские изделия теперь встречались довольно редко, и народные умельцы в своей работе были вынуждены следовать советской идеологии. Так, например, в заключение своей истории русской глиняной игрушки (1936) Динцес пишет главу «Требования к советским игрушкам и глиняная игрушка». Среди иллюстраций к этой главе — лыжница, автомобиль и конный красноармеец, символизирующий легендарные революционные отряды большевиков[786]. В этих предметах отразилась эстетика вятской глиняной игрушки: на платье лыжницы и лошади кавалериста мы видим броский пятнистый орнамент на белом фоне.

Большинство тематических изданий той эпохи вслед за народной игрушкой рассказывает и об игрушке современной. К примеру, Церетелли заканчивает свою книгу «Русская крестьянская игрушка» главой «Современная кустарная игрушка». Эту главу иллюстрирует изображение деревянного крана на колесах, напоминающих колеса традиционной игрушки — повозки с лошадью. Также изображена кукла-красноармеец и кукла-матрос. В противопоставлении этих объектов, а также в противопоставлении «консервативного» и «революционного» в предыдущих главах Церетелли использует диалектическую риторику марксизма, согласно которой один стиль или движение в искусстве служит антитезисом более раннего — и так конструируется диалектический прогресс и историческое развитие общества.

Похожие диалектические рассуждения можно увидеть и в статье о богородских мастерах. Фомин прилагает все усилия, чтобы развеять предрассудки читателей относительно отсталости Богородского и его жителей, занимающихся игрушечным промыслом. В статье рассказывается, что во все дома поселка проведено электричество (что было символом советского научного и инженерного прогресса), а мастерские игрушечных мастеров организованы вовсе не так, как описано в вышеупомянутой литературе. Как ни странно, Фомин не инфантилизирует крестьянского мастера, а пытается изменить взгляд горожанина на традиционную народную игрушку, представить ее идущей в ногу со временем, если не в авангарде.

Однако, несмотря на ограниченное количество ресурсов, которые тратились на производство игрушки, и на то, что кустарная игрушка в массе своей шла на экспорт, большинство советских детей все же играли самодельными, а не кустарными или фабричными игрушками[787]. В самом деле, в советскую эпоху существовал целый жанр литературы, посвященный изготовлению игрушек из подручных материалов. Эти практические руководства были призваны поощрять в детях самостоятельность и поддерживать родителей в период тягот, которые в будущем, с приходом коммунизма, должны былы неминуемо смениться всеобщим благоденствием. В этом жанре можно выделить один особо примечательный пример: книжка «Мы лепим». Эта 11-страничная книжица 1931 года — художественное произведение для детей, а не практическое пособие для взрослой или смешанной аудитории[788]. Герой книжки, маленький мальчик Вася, показывает своему другу, что делать с глиной, добытой на берегу реки. Вася лепит игрушки: лошадь и птичку. Затем его друг тоже лепит игрушки, и они оставляют их сохнуть на ночь. На следующий день мальчики берут игрушки с собой, чтобы показать друзьям, и тогда все начинают лепить.

Нет никаких доказательств, что этот рассказ изображает советских детей хоть сколько-нибудь реалистично и что им действительно нравились самодельные игрушки. Скорее, в книжке «Мы лепим» содержится нарратив, который взрослые из лучших побуждений сконструировали для своих детей. Без сомнения, советские дети играли с самодельными игрушками. К примеру, даже видный большевик Александр Шляпников отметил в письме 1930 года, что его сыну нравится играть с игрушечными машинками, которые он сам сделал для него[789]. Однако даже это документальное свидетельство представляет нам взрослый взгляд на детское восприятие. Это не дает нам достаточно сведений о том, как в действительности подобная игрушка воспринималась ребенком.

Ил. 13.4. Константин Кузнецов. Мы лепим. 1931

И все-таки книжка «Мы лепим» интересна тем, какой материал она предлагает детям для поделок. Это глина — тогда как в большинстве подобных пособий говорится о палочках, картоне, сосновых шишках и картофелинах. Следует отметить, как выглядят иллюстрации с игрушками, которые предлагается лепить детям. Игрушки мальчика Васи невероятно похожи на вятскую глиняную игрушку из роскошно иллюстрированного объемного тома Абрамова и Бакушинского. У птички-свистульки, которую сделал Вася, не просто очертания глиняной фигурки: по форме она повторяет русскую народную игрушку. А в облокотившемся на лошадь всаднике (ил. 13.4) безошибочно угадывается форма вятского всадника, тело которого слито с телом лошади в единую линию и выделено только краской.

Логика иллюстраций книжки «Мы лепим» в неявной форме следует той же риторике инфантилизации, которую мы встречали выше в исследованиях тех лет о народных игрушках. Подразумевается, что если крестьяне могли делать свои типичные, простые по форме игрушки из такого простого материала, как глина, то, конечно, умные и воодушевленные дети нового Советского Союза тоже смогут сделать эти классические игрушки — но уже на новые, современные сюжеты. На последних страницах книги мы видим маму с ребенком в современных купальных костюмах, поезд и трактор. Однако в книге не уделяется внимания тем практическим и техническим трудностям, которые сразу возникли бы у ребенка, попытайся он слепить из глины такой трактор, не говоря уже о гусе с длинной шеей, который изображен несколькими страницами ранее.

Заключение

Сопоставление детей с представителями «первобытных» культур Клод Леви-Стросс называл «архаичной иллюзией». С таким же успехом, по его мнению, западные эксперты, к которым следует отнести и советских, могли бы причислить «детей, первобытных людей и сумасшедших» к одной и той же категории простодушных[790]. И хотя ни в одном из рассмотренных нами примеров не идет речи о душевной болезни, имеет место слияние первых двух персонажей из списка Леви-Стросса — что я и пыталась доказать в этой главе. «Примитивными» Леви-Стросс называл местные сообщества, населяющие незападный мир: австралийских аборигенов, народы кенья и каяны острова Борнео, народы Якутии и Сибири[791].

Особенно яркий пример отождествления таких «экзотических» и «примитивных» людей с народом, живущим в том же географическом регионе, что и носители якобы продвинутой западной культуры, находим, как это ни странно, в книжке без текста «Мои игрушки». Семь из восьми страниц этой книжки содержат изображения игрушек — например, лодки или юлы. Иллюстратор Давид Штеренберг объединил образ ребенка с образом «экзотического» и «первобытного» человека, включив в этот ряд изображения обезьянки, попугая и полностью черной фигурки с ручками-палочками, задрапированной отрезом красной ткани, который прикрывает ее бедра и одно плечо. Полуголое тело, красная ниспадающая ткань и отчетливо короткие волосы этой фигурки создают карикатурный образ африканца, живущего к югу от Сахары. Аналогичным образом в 1929 году рисовали африканцев в детской книжке «Дети негров» Михаил Езучевский и Василий Ватагин[792].

Три изображения игрушек Штеренберга, на которых представлена первобытная экзотика, также объединяет фон — ветки с листьями. Благодаря этим листьям изображения попугая, обезьянки и «негра» выглядят более «естественными», гармонируют со временами происхождения человека. Однако на таком же фоне из листьев нарисована и еще одна игрушка: матрешка. Таким образом Штеренберг визуально объединил родного и знакомого «примитивного другого» с экзотическим «другим» — визуально приравняв похожие «первобытные» игрушки. По сути, он противопоставил эти игрушки лодке, которую поместил на однотонный фон, а также красному кавалеристу и юле, изображенным на фоне древесной текстуры.

В отличие от других иллюстраторов, о которых мы говорили выше, Штеренберг был одной из важнейших фигур советского авангарда. В первые годы после революции 1917 года он стал заведующим отделом изобразительных искусств Наркомпроса. Кроме этого, он десять лет преподавал во ВХУТЕМАСе — московской художественно-образовательной институции, напоминавшей Баухаус. Здесь он активно общался с основоположниками супрематизма и конструктивизма. Исследовательница Сара Панкенир Вельд писала, что примитивизм дал российским авангардистам «альтернативу риторике прогресса, поворот назад к мифическим основам прошлого» как посредством так называемых «примитивных» культур, так и через довербальное творчество детей[793]. Бессловесные иллюстрации Штеренберга с примитивными животными и людьми под видом игрушек, вне всякого сомнения, связаны с обоими направлениями.

Советский дискурс о народной игрушке сопряжен с представлениями о мифологических корнях русской культуры. Абрамов ностальгически писал, что игрушки «происходят из незапамятных времен»[794]. А Оршанский отмечал, что «на крайнем севере, в юрте, и в первобытных лесных шалашах жарких стран, где человек едва перешел первые ступени культуры, есть уже игрушки — предметы примитивного быта»[795]. В результате эти авторы, а вместе с ними и Штеренберг, привлекали народные игрушки, чтобы утвердить беспокойное советское настоящее в более простом и мифическом прошлом.

Однако такой подход к народным игрушкам обычно не был направлен на возвращение к мифическому прошлому. Скорее, игрушки были призваны задокументировать и сохранить потерянную к тому моменту деревенскую сторону русской жизни. В начале советской эпохи кустарными промыслами продолжала заниматься совсем малая часть советского крестьянства. Тем временем план первой пятилетки взваливал на крестьянские массы невыполнимые нормативы поставки зерна, которые постоянно росли по мере того, как государству требовалось все больше средств на индустриализацию. Хотя экспорт кустарных товаров и давал какой-то приток капитала, государству требовалось возложить на плечи многомиллионного крестьянства еще больший груз изнурительного труда, ввести еще более эффективные способы обработки земли, чтобы любым способом увеличить объемы экспорта зерна. Большинство оставшихся в деревне крестьян стали сельскохозяйственными работниками, подконтрольными государству. Процесс коллективизации сельского хозяйства был крайне важен на пути к коммунизму, но он сопровождался массовыми протестами, депортациями и повсеместным голодом, который привел к гибели миллионов.

Мы можем полностью осознать эти трагедии, лишь оглядываясь назад. В период коллективизации у советских горожан было мало возможностей узнавать о положении и бедствиях крестьян. Успешное осуществление жестокой сельскохозяйственной реформы во многом связано с тем, что эксплуататорскую политику властей по отношению к деревне поддерживали горожане. Сама суть крестьянской идентичности выставлялась в таком свете, чтобы обосновать потребность крестьянства в жестком руководстве. Городские жители получали информацию о якобы подлинной культуре крестьян через выставки, публикации и детские книжки, изображающие народное искусство. Для этой цели также прекрасно подходили игрушки.

Итак, народное искусство стали отождествлять с объектами, предназначавшимися детям, а народные мастера теперь ассоциировались с атрибутами, которые закрепились в культуре за потребителями игрушек: простодушие, наивность, необразованность. В силу «архаичной иллюзии» возникло представление, что крестьянину свойственны дикие и первобытные побуждения детского ума. Казалось бы, простое, «примитивное» состояние народных умельцев будто бы давало основание идентифицировать их с детьми: если следовать этой логике, им было легче создавать игрушки, нравящиеся детям. Подобно тому как советская система воспитания ребенка взращивала образцовых товарищей для светлого советского будущего, новая система коллективного хозяйства должна была воспитать и изменить массы крестьянских работников: из невежественных, застрявших в прошлом, инфантильных приверженцев старой системы превратить их в просвещенных энтузиастов и строителей светлого будущего.

Валентина Боретти

14. «ПРАВИЛЬНАЯ» ИГРУШКА

ПОИСКИ НОВОЙ КИТАЙСКОЙ ИГРУШКИ В ПЕРИОД 1910–1960 ГОДОВ

Идея о том, что XX век — «век ребенка», в Китае тоже была очень популярна[796] — настолько, что его даже объявили веком игрушки[797]. Ведь именно тогда «эксперты» Китая работали над созданием новой, «правильной» китайской игрушки, которая воспитает «новых детей» — будь то «новые граждане» Китайской Республики или «последователи» Китайской коммунистической революции. В этом смысле Китай следовал общей международной тенденции структурирования детского досуга.

В этой статье я собираюсь исследовать нормативный дискурс «правильной новой игрушки» от момента его зарождения до начала 1960-х годов. В частности, я остановлюсь на проблемах традиции, идентичности и национального возрождения и попытаюсь установить, удалось ли двум разным самопровозглашенным дискурсивным режимам — республиканской эпохи и эпохи коммунизма — создать отличные друг от друга новые игрушки.

С начала XX века эксперты выступали за национальное производство «правильных» «новых» игрушек. В эпоху Республики «научные», разборные игрушки воплощали китайскую подвижность — в противовес инертности, символами которой стали старые традиционные игрушки. Детей поощряли играть теми игрушками, которые считались современными (кубики, мячи, куклы, машинки), хотя некоторые из них к этому моменту существовали уже веками. И те же самые игрушки стали рекомендовать детям в эпоху коммунизма, когда «народные игрушки были реабилитированы» как проявление творчества народных масс. В конечном счете невозможно уловить, в чем на самом деле заключалась новизна, а также «китайскость» или «зарубежность» «правильных игрушек». Эти определения китайские эксперты свободно приписывали игрушкам, руководствуясь своими скрытыми целями.

В самом деле, культура китайской игрушки XX века формировалась под влиянием гибкого дискурса, который во многом существовал в отрыве от своего предмета. Выдумывались категории, которые априори одобрялись или порицались. Если коммунисты превозносили «народные игрушки» за их народность, то республиканцы, как правило, осуждали категорию «наших [китайских] игрушек», но вместе с тем хвалили некоторые из них. Для того чтобы как-то обозначить эти дискурсивные конструкты, я буду брать в кавычки определения «китайские» и «народные».

Эпоха Республики

«Хорошие игрушки ведут к хорошему воспитанию в семье. Плохие игрушки ведут к плохому. А если воспитание в семье плохое, то, соответственно, и общество тоже будет плохим»[798]. Так в 1918 году писал «Промышленный журнал Китая». Эти строки наглядно демонстрируют, что производство игрушек отражало не родительскую, а общенациональную тревогу за воспитание ребенка. Действительно, с начала XX века до 1940-х годов в детской и взрослой прессе много писали о важности игрушек. Чтобы заставить публику осознать эту важность, образовательные сообщества и государственные институции проводили выставки. На кону стояли вопросы, связанные с выживанием самой нации: казалось, судьба всего Китая держится на игрушках.

Эта тревога и этот спор об игрушках, возникший в начале XX века (в эпоху Республики он стал главенствующей тенденцией), начался с осознания, что Китай находится на грани краха. По мнению интеллектуалов и реформаторов, болезненная империя династии Цин, а со временем и установившаяся в 1912 году хрупкая Республика чрезвычайно нуждаются в «новых людях», которые бы на практике осуществили разработанные теории. Все это требовалось, чтобы справиться с угрозой иностранного вторжения и покончить с традициями, которые теперь считались непродуктивными. Основой возрождения нации в Китае, как и везде, должна была стать молодежь[799]. Чтобы дети смогли в будущем играть эту важную роль, их следовало воспитывать изобретательными, здоровыми и покладистыми «новыми гражданами», «полезными» членами общества, разбирающимися в науке, а также преданными нации. Для этого и нужны были новые методы воспитания и образования. Ведь, как было заявлено, следуя многовековым традициям, надежного гражданина вырастить невозможно.

Деятели поздней династии Цин и модернизаторы последовавшей за ней Республики утверждали, что традиционная китайская культура пренебрегала потребностями детей, не замечала и подавляла их. В противовес этой традиции, которая была по большому счету придуманной, модернизаторы предлагали свое «новое» видение воспитания ребенка. Это новое видение якобы было более углубленным и внимательным к склонностям ребенка и поэтому отводило игрушке в его жизни решающую роль. Игрушка была теперь уже не развлечением, а воспитанием. «Правильные» игрушки взращивали в ребенке таланты, знания и качества, необходимые для служения обществу и нации.

Дискурс правильных игрушек

Строго говоря, дискурс правильных игрушек не был идеологическим. Его разработала и распространила неоднородная группа «экспертов», среди которых были интеллектуалы, педагоги (получившие образование как в Китае, так и за рубежом), реформаторы и чиновники. Но не будучи монолитным, этот дискурс все же являлся жизненно важным, потому что игрушки теперь превращались в способ создания нового человека, того, который должен спасти Китай. Подобная цель во многом превосходила идейно-политические ориентиры ее сторонников. Более того, этот дискурс возник не под эгидой центральной политической власти. С 1912 по 1927 год (пока страну частично контролировал Гоминьдан) такой власти просто не существовало. Впоследствии, когда правительственные инстанции взяли эту риторику на вооружение, она почти не претерпела никаких изменений, кроме, возможно, усиления национализма, что было связано с китайско-японским противостоянием.

Культура игрушки времен Республики погрязла в переопределении. Эксперты стали придумывать игрушкам новые значения и смыслы. Во времена китайских императоров «игрушками» считали декоративные или развлекательные объекты, не обязательно предназначенные только для детей. В воспитательных целях игрушки тоже использовались редко. Более того, некоторые «игрушки», например фигурки тигров и ароматные мешочки, были на самом деле защитными амулетами или талисманами, приносящими удачу. Воцарившийся дискурс лишил игрушки ритуального, а часто и развлекательного значения. Теперь они были инструментами создания гражданина и нации, с раннего возраста формируя физическое, моральное, эстетическое и интеллектуальное развитие ребенка. Таким образом, основываясь на общем (и при этом весьма традиционном) представлении о воспитании, эксперты переопределили игрушки, превратили их в «инструменты воспитания». Теперь игрушки делались специально для детей и должны были использоваться исключительно для игры (разумеется, созидательной).

В результате такого переопределения некоторые виды игрушек подверглись цензуре: например, придуманные в свое время уличными торговцами съедобные игрушки. Изменилось и само понятие игрушки: теперь она должна была быть «правильной», иными словами — «воспитательной». Эксперты модернизировали древние представления о важности материалов, которые окружают ребенка, а также о важности досуга для развития личности. Теперь воспитать нового человека, по их мнению, могли лишь правильные, новые, «улучшенные» игрушки. Соответственно, специалисты настаивали на обновлении материальной культуры.

Хотя сами эксперты редко предлагали дизайнерские решения (к тому же у них были довольно туманные представления о том, какой, собственно, должна быть новая игрушка), они говорили, какими качествами игрушка должна обладать. Основываясь на публикациях 1910–40-х годов, предназначенных для родителей, педагогов и предпринимателей[800], мы рассмотрим, какие игрушки считались подходящими, а какие неправильными, а также удостоверимся, что традиция и правильность были весьма гибкими конструктами.

Новым детям полагались долговечные, гигиеничные и безопасные игрушки. Предпочтительные материалы — резина, дерево или (начиная с 1920-х годов) целлулоид. Большинство традиционных материалов игрушечного дела (глина, бумага, солома, мех) были объявлены хрупкими, грязными и небезопасными. В то же время для поделок эксперты одобряли использование бамбука, картона и даже обрезков. Таким образом, многие китайские игрушки сочли наносящими ущерб физическому и психическому здоровью. «Хрупкие» игрушки обвинили в том, что они приучают к небрежности и стимулируют склонность к разрушению. Но еще более серьезную угрозу целостности детской психики причиняли «шокирующие» статуэтки, изображающие во всех подробностях «безобразных типов» — например, жалких оборванцев. Благодаря миссионеру Исааку Хедленду до нас дошли эти глиняные нищие времен поздней династии Цин (ил. 14.1).

Ил. 14.1. Исаак Тейлор Хедленд. Китайский мальчик и китайская девочка. Нищий. 1901

Бесспорно, эти выразительные персонажи вылеплены довольно реалистично. Статуэтки, сделанные во времена Республики, должно быть, производили схожее впечатление. Время от времени эксперты требовали, чтобы игрушки «воссоздавали настоящее общество» — но, по-видимому, лишь в определенных рамках. Нищих посчитали чересчур реалистичными. При этом эксперты постоянно критиковали так называемый недостаток внешнего правдоподобия в глиняных, матерчатых и меховых игрушках. Считалось, что они «уродливы» и искажают истинные пропорции. А вот детям часто казались смешными и «словно бы настоящими» те статуэтки и фигурки, которые, по мнению экспертов, «едва ли были похожи на людей»[801].

Вопреки обывательским предпочтениям, специалисты высоко ценили резиновых, целлулоидных и матерчатых кукол. Они считались симпатичными и развивающими воображение. Несмотря на то, что кукол рекомендовали девочкам, мальчики тоже любили их и играли с ними. Сделанные по европейским образцам, эти куклы не были похожи на традиционные китайские статуэтки: по-китайски их даже называли «иностранный младенец». Если в 1880-х годах впервые завезенные в Китай европейские куклы воплощали собой «иностранность», то к 1930-м годам импортные и отечественные целлулоидные куклы стали символом моды и статуса. Поскольку целлулоид был химическим материалом, то он служил доказательством прогресса китайского производства. В такой кукле экзотика сочеталась с очарованием современности. Возможно, этим объясняется тот факт, что целлулоидные куклы часто появлялись во взрослых журналах (ил. 14.2).

Во множестве такие иллюстрации появлялись на страницах популярного журнала «Искусство и жизнь». Например, на иллюстрации, популяризирующей достижения промышленности, мы видим пупса, окруженного различными целлулоидными игрушками: он явно изображает взрослого человека, пользующегося «взрослыми» предметами. Эксперты наверняка одобрили игрушечных животных на картинке за их привлекательность, а может быть, даже за оригинальность. Разумеется, именно так и преподносили их производители, хотя по-настоящему новым был только материал. Требовался «новый и оригинальный» художественный дизайн правильных игрушек. Однако оригинальность и новизна большинства из них оставались весьма неясны, таинственной были и их связь с осуждаемыми «китайскими игрушками».

Ил. 14.2. Предметы, с которыми любит играть пупс. Фабрика целлулоидных изделий Чжонгсин. Meishiu Senghuo. № 6. 1934

Наиболее подходящими для развития воображения, творчества и способности к сотрудничеству (обязательных качеств «нового» ребенка) считались кубики. С древних времен в Китае существовали игрушки, подобные кубикам, — к примеру, пазл из семи фрагментов, который в Европе называется «танграм», и родственный ему пазл из пятнадцати фрагментов, из которого можно было собрать еще больше различных сочетаний. Хотя специалисты и поместили оба этих пазла среди «немногих» правильных китайских игрушек (и даже рекомендовали танграмы за сходные с кубиками образовательные качества), все же о похожести кубиков и танграмов китайские педагоги говорили редко — в отличие от Хедленда, который задолго до них расхваливал «пятнадцать волшебных кубиков», а также говорил, что среди китайских игрушек «много тех, которые имеют аналоги на Западе»[802].

Интерес детей к игрушечному транспорту, например к кораблям, взял на вооружение педагог Чжан Цзюжу. Он усмотрел в этих игрушках потенциал для улучшения китайской коммуникационной системы[803]. Считалось, что дети/граждане должны разбираться в науке и технике, ведь им предстояло двигать Китай навстречу будущему и развеивать «предрассудки», которые якобы скрывались за масками и статуэтками богов, персонажей легенд и сказок. Поезда, машины, корабли, паровозы, дирижабли и самолеты могли, по мнению экспертов, развить в ребенке знания и научное мировоззрение. В основном это были новые игрушки, привезенные из-за рубежа, хотя игрушечные лодки появились в китайском искусстве еще во времена династии Сун (960–1279)[804]. И все же эксперты не стали причислять игрушечный транспорт к тем «немногим» традиционным китайским игрушкам, которые были «правильными» и имели, по их мнению, «научную» ценность. Зато в этот список вошли неваляшка, бамбуковый вертолет[805] и зоотроп[806] (с бегущей лошадью). Такие игрушки рекомендовали детям для знакомства их с понятиями центра тяжести, реактивной силы и воздушных течений.

Итак, хотя старый Китай вроде бы и был суеверным, все же в нем тоже оказалось несколько «научных» игрушек. Но они нисколько не могли искупить стереотип о вреде «китайских» игрушек. По мнению экспертов, они задерживали интеллектуальное и телесное развитие ребенка, потому что (якобы) были статичными. Иными словами, они не двигались, не меняли форму (как кубики или мячи) и не менялись со временем. Иногда эти обвинения касались бумажных и глиняных игрушек, иногда — просто всех «китайских игрушек». В этих обвинения всегда имплицитно присутствовал конструкт «плохой» традиции: выхолощенная культура выпускает статичные «консервативные» игрушки, которые, в свою очередь, воспитывают вялую личность. Омоложенный Китай, наоборот, будет крепким и гибким как телесно, так и духовно.

Инертность и статичность китайских игрушек, якобы связанные с ними суеверия — у всех этих обвинений были скрытые дискурсивные цели. Ведь множество неизменно существовавших с древних времен китайских игрушек (волчки, воланы[807], воздушные змеи) все же считались способствующими подвижности. Иногда эксперты относили эти игрушки к китайской традиции, так что они одновременно оказывались и подвижными, и инертными. Но с правильными подвижными игрушками (резиновыми мячами, лошадками, игрушками-каталками) такого парадокса не происходило, хотя мяч (впрочем, вероятно, не резиновый) существовал в Китае еще за несколько столетий до того, как в XII веке художник Су Хань-чэнь запечатлел мальчишек, играющих в мячик. Также в период правления императоров были в Китае и каталки[808], и лошадь-качалку тоже следует отнести к традиционным игрушкам. На свитке конца XIII — начала XV века мы видим музыкальные игрушки и горку (ил. 14.3).

Ил. 14.3. Неизвестный китайский художник XIII–XV веков. Дети, играющие во дворцовом саду. Вертикальный свиток. Чернила и шелкография

Возможно, современные лошадки выглядят иначе, чем изображенные на иллюстрации. Но возникает вопрос: принципиальны эти отличия или современная лошадка — это просто модернизированная версия старой игрушки?

В 1933 году пособие «Игрушки и воспитание» пишет, что высокомерные семьи презирают игрушки отечественного производства, которыми играют дети из бедных семей (например, воланы). Вместо них они предпочитают игры с мячом, потому что он «иностранный», а стало быть, хороший[809]. И хотя этот спор довольно сомнителен (из отчетов мы видим, что китайским воланом играли дети из разных сословий), все же косвенным образом эта история указывает на важное обстоятельство: дискурс правильных и новых игрушек держался на избирательном восстановлении традиций. Поскольку мяч сам по себе не был ни новым, ни иностранным, а лишь подавался в качестве такового, высокомерными стоит назвать не родителей, а экспертов. Ведь именно они называли китайские игрушки отсталыми и инертными — и тем самым нечаянно, а иногда и намеренно, приравнивали современные «правильные» игрушки к иностранным.

Итак, границы между новыми и старыми, местными и иностранными, правильными и неправильными игрушками часто были размытыми. Попробуем расшифровать экспертные суждения, которые кажутся парадоксальными. Мы начнем с проблематики народных игрушек, затем перейдем к «китайским» игрушкам и к вопросу о том, что их оценка и признание осуществлялись выборочно.

Когда критика была направлена не на «китайские игрушки» в целом, а на конкретные образцы, ее мишенью обычно оказывались глиняные, тряпичные, бумажные, меховые статуэтки и фигурки животных. Поскольку подобные игрушки обычно мастерили мелкие торговцы, то можно заключить, что критикам не нравились местные народные игрушки сами по себе. Но это было бы неверным предположением, потому что весьма одобряемые волчки, неваляшки, бамбуковые вертолеты и воланы — все это точно так же можно было встретить на уличных торговых прилавках.

Распространенное осуждение всех китайских игрушек в целом, возможно, стало результатом синекдохи, подменившей фигурки животных и статуэтки вообще всеми «китайскими игрушками». Но в то же время, как доказывает наше исследование, главенствовавший во времена Республики дискурс возражал против самой категории «китайских игрушек», потому что эта категория воплощала традицию. Реформатор Ли Вэньцюань утверждал, что «если нация сильна, то и игрушки должны быть первоклассными»[810]. Китайские игрушки с неизбежностью оказались инертными и неподходящими — из-за того, что в то время весь Китай переживал обновление. По большому счету, это было априорное экзистенциальное отрицание, мало связанное с самой традицией или хронологией. Предполагаемую неэффективность традиции (а также «китайских игрушек» прошлого и настоящего) эксперты использовали для того, чтобы критиковать недостаток осознанности в обществе, а также чтобы утвердить себя в качестве инстанции, несущей свет в массы.

«Китайские игрушки» в основном ругали, но некоторые хвалили. Можно объяснить это на примере бамбукового вертолета. Детям объясняли: китайцы давно изобрели бамбуковый вертолет с винтом, но из наблюдаемого при этом явления реактивной силы не смогли вывести никакого научного открытия. А иностранцы, в свою очередь, создали на основании этого принципа самолетный винт[811]. Возможно, именно так было сконструировано представление о китайских игрушках как символах отсталости и утраты потенциала, впоследствии растиражированное китайскими экспертами.

В Китае давно бытовали некоторые «правильные» игрушки, по случайности похожие на современные импортные образцы, при том что раньше они не были наделены воспитательной или научной функцией. Эксперты редко признавали их традиционное происхождение. Возможно, это было данью той самой тенденции связывать все современное с иностранным. Но не исключено, что там, где Хедленд видел в игрушках сходство, китайские эксперты хотели увидеть различие — чтобы поддержать идеологический конструкт об отличном по своей сути, несовременном характере «китайскости». Они поставили перед собой задачу исправить эту «китайскость» и собирались начать с просвещения взрослых.

Еще в 1907 году педагог Гу Чжо[812] сформулировал идею, что из-за склонности взрослых преуменьшать важность игрушек «правильные» игрушки оказались в дефиците. В дальнейшем эта идея стала повторяться вновь и вновь. Поскольку поставка игрушек считалась научным достижением, на взрослых обрушился шквал текстов и событий, агитировавших делать разумный выбор. Родителей постоянно обвиняли в неосознанности. В 1914 году эссеист Чжоу Цзожэнь упрекал тех, кто от «непонимания» покупает детям неподходящие китайские игрушки[813]. В 1948 году взрослых по-прежнему критиковали за покупку «грубых и халтурных» игрушек[814].

По мнению экспертов, нерадивость взрослых задерживала производство «правильных» игрушек, ставя под угрозу все китайское государство. Ведь почти полное отсутствие «хороших» игрушек стояло на пути детского воспитания и способствовало все большему распространению иностранных игрушек. Эксперты заявляли: поскольку игрушки десятилетиями считались пустяками, китайцы стали считать их изготовление недостойной профессией. Соответственно, производство крайне важных для детей и для нации вещей было отдано на откуп мелким торговцам, которые (как считали специалисты) ничего не понимали в прогрессе и ничего не знали о воспитании, эстетике, технике и психологии. Было заявлено, что товары мелких лавочников отвратительны и совершенно неспособны соревноваться с «научными» (иными словами, иностранными) игрушками. Итак, эксперты призывали к немедленным изменениям в игрушечном производстве и дизайне: игрушки должны быть фабричными, и их должны делать специалисты: художники, ученые, педагоги и предприниматели. Всем необходимо было объединить усилия для улучшения или изобретения новых игрушек[815].

Пока главенствующий дискурс ратовал за стандартизацию игрушечного дела, знаменитый художник Фэн Цзыкай утверждал, что игровая и художественная ценность глиняных петушков, неваляшек и младенцев-талисманов[816], которых странствующие торговцы делали из незамысловатых материалов, в «сотни раз выше», чем у «глупых „правдоподобных“ игрушек». По его мнению, эти «простые и грубые» фигурки, форма которых лишь намекала на внешнее правдоподобие, намного лучше развивали воображение ребенка, а реалистические копии поездов, машин и мебели, наоборот, только сковывали творчество. Фэн считал, что нет смысла массово выпускать миниатюрные подробные копии взрослых объектов. Он сравнивал их с «погребальными предметами», которые тоже в точности копировали настоящие вещи, и настаивал, что ребенок — это не взрослый в миниатюре, а стало быть, не нуждается во взрослых миниатюрных инструментах[817].

Нетривиальное мнение Фэна Цзыкая об игрушках мелких торговцев выросло отчасти из его интереса к материальной культуре, но в основном из его взглядов на ребенка. В то время как один из главных педагогов, Чэнь Хэцинь, видел в детях будущих граждан, хоть и с «отличной от взрослых психикой»[818], Фэн вовсе не считал, что дети (и их игрушки) — это национальное достояние. Для него дети были полностью сформировавшимися существами, а не недоразвитыми взрослыми. Сохранить «сердце как у ребенка» означало сохранить свою истинную, невинную сущность. Эта расположенность Фэна к детской честности и эмпатии напоминает Руссо и Шопенгауэра, с чьими теориями он был хорошо знаком. Но на самом деле его представления восходят к буддистским взглядам и китайской философской традиции[819].

В эпоху Республики «народное искусство», а вместе с ним и игрушки представляли для главенствующей идеологии немалый интерес, но ценились как культурные артефакты и объекты наследия, а не как детские игровые предметы. А в рамках дискурса «правильностих» игрушки считали инструментами воспитания, ведущими ребенка к будущему (что было вполне распространенной идеей во всем мире)[820]. Творчески оперируя реалистическими игрушками, ребенок якобы должен был обучиться своей будущей роли спасителя нации и общества. Поэтому «декоративные» игрушки — категория, в которую вошли и глиняные статуэтки, и сверхсложные механические, — обвинялись в том, что они способствуют (вредному) пассивному созерцанию. От игрушки ожидалось, что она будет простой, стимулирующей воображение. «Нереалистические» творения мелких торговцев никак не могли попасть в эту категорию. Равно как и нельзя было хвалить игрушку за то, что она создана руками: игрушки должны были быть научными и желательно механическими.

Современные игрушки и «национальная ментальность»

Начиная с середины 1910-х годов в Китае появилось несколько мелких и средних игрушечных фабрик, и их количество росло в 1920-х и 1930-х годах. Кроме того, издательства вроде «Коммерческой прессы» тоже выпускали предметы для детей. Это были те самые издательства, которые сыграли важную роль в распространении дискурса «правильных» игрушек. Эти самозваные поставщики «новых», «воспитательных» национальных игрушек, которые якобы отвечали (так и не проясненным) склонностям китайских детей, поставили на поток все, что соответствовало категории «правильности», начиная с деревянных кубиков и заканчивая целлулоидными куклами, резиновыми мячами и железными машинками. В большинстве своем эти игрушки были не новыми в прямом смысле слова, а скорее новыми версиями старых вещей. Их изготовление было приведено в соответствие духу времени, и теперь они знаменовали собой прогресс. В то время как фабриканты влияли на экспертный дискурс, художественные мастерские и уличные торговцы стали влиять на форму современных игрушек. Несмотря на все причитания об исчезновении игрушек ручной работы (как, например, в фильме «Маленькие игрушки»[821]), на деле таких игрушек становилось все больше. Лавочники мастерили из бросового материала игрушечную мебель[822], а среди изделий знаменитых умельцев из провинции Уси[823] появились новые товары: теперь, кроме традиционных оперных персонажей, на прилавках можно было встретить фигурки студентов и героев мультфильмов (например, Бродягу)[824],[825].

Знаменитый педагог Чжан Сюэмэнь одобрял фабричные игрушки и некоторые из новых, сделанных вручную[826], однако другие эксперты китайские игрушки критиковали. По их мнению, за производством правильных игрушек должны были следить люди, которые занимаются образованием, а не получением прибыли. Согласно элитистским и эволюционным представлениям, изготовлением игрушек должны были заниматься компетентные профессионалы, которые отбросили бы «старые способы» производства и, что самое главное, действовали бы сознательно (суть сознательности определялась экспертами). Торговцы, художники из мастерских, фабриканты, якобы недостаточно внимательные к значению игрушек, по определению не могли производить правильных вещей.

Именно неудовлетворенность «коммерческими» игрушками заставила педагога Шао Минцзю основать Общество детских китайских товаров. В 1935 году он объявил, что к товарам, распространяемым обществом, относятся дидактические карточки, фигурки оперных персонажей и «разные прочие игрушки»[827]. Эта история демонстрирует всю неопределенность и размытость понятия новой правильной игрушки в дискурсе экспертов. Оперные персонажи, к которым ранее относились с презрением из-за их «нереалистичности», стали теперь признаком «китайскости». В 1930-х годах идеальными игрушками стали считать те, что обладали национальными («миньцзу») чертами.

Понятия игрушки и «силы нации» долгое время были дискурсивно переплетены, причем не только в рамках широких республиканских кампаний патриотического потребления, но и в том, что касалось национальной идентичности детей. Хотя схожая озабоченность была свойственна и другим культурам, но в Китае она касалась самого процесса национального возрождения, фундаментом которого должны были стать дети. Поэтому и детей, и родителей безжалостно вынуждали покупать «национальные» товары («гохо»), то есть те, которые были сделаны в Китае. С 1912 года все инстанции, от министерства образования до «Женского журнала», утверждали, что импортные вещи порождают любовь ко всему иностранному и распространяют иностранные знания, а это угрожает детскому патриотизму и китайской идентичности. Поэтому все воспитательные предметы — будь то куклы или транспорт — должны быть произведены в Китае[828]. Влиятельные специалисты по раннему детскому развитию, в том числе Чжан Цзунлинь (между прочим, ругавший многие «китайские» игрушки) и основатель деревенских детских садов Тао Синчжи, наоборот, настаивали, чтобы большинство импортных игрушек и их отечественные реплики были заменены на вещи, сделанные китайскими инструментами по китайским образцам[829].

Идея, что «воссоздание» зарубежных игрушек — недостаточный шаг, широко распространилась в 1930-е годы. Теперь в сферу национальной идентичности попали не только дети, но и сами игрушки. Некоторые эксперты допускали имитацию «хороших» иностранных игрушек. Другие считали, что игрушки должны быть исключительно местного производства («гохо») и, кроме того, этнически китайскими («миньцзу»). Понятие «миньцзу», которое переводится как «нация», «этническая группа», «раса», «народ», — комплексное. В него входят и этнические, и расовые, и культурные признаки[830]. В данном случае «миньцзу» означало, что игрушки должны соответствовать национальной ментальности, быть отчетливо «китайскими», а не «копиями» зарубежных товаров[831]. Тем не менее по-прежнему оставалось неясным, что отличает национальную китайскую ментальность (если не принимать в расчет случайные предложения сделать кукол для дошкольников похожими на китайцев[832], а также отсылки к китайским традиционным лодкам-драконам). Возможно, в этом и должна была проявиться обновленная «китайскость»: как утверждали эксперты, национальные черты «миньцзу» нужно было дополнить «прогрессивностью» и отсутствием «суеверий»[833].

В связи с этим возникало все больше вопросов к «китайскости» игрушек и их соответствию национальной идентичности, которой, как предполагалось, угрожает опасность. Ведь если современность и новизна «правильных» игрушек оказываются под сомнением, то сомнительны и их «китайскость» или «иностранность». Современные китайские игрушки часто оказывались «копиями» иностранных. Почему же тогда иностранные игрушки вредили «китайскости», а их почти идентичные копии нет? На деле схожесть «новых» китайских игрушек с иностранными и «национальная принадлежность» современных игрушек — все эти вопросы были надуманными. Импортные или китайские версии мячей, лошадок, кубиков и игрушек-каталок были, в сущности, преобразованными вариантами более старых игрушек. Все они были столь же иностранными, сколь и традиционно китайскими.

Якобы новый дискурс сложился на основе старинных доводов. Точно так же и «новые» игрушки вырастали из прошлого. Одним словом, современность не была столь уж новой стадией развития, какой ее пытались представить реформаторы.

Коммунистическая эпоха «правильных» игрушек для «потомков»

В «новом Китае», официально провозглашенном в октябре 1949 года, детям снова пришлось стать «новыми» и «полезными родине». Как и Советском Союзе[834], благополучие ребенка стало главной заботой государства. Несмотря на разницу нарративов, в начале коммунистической эпохи в Китае модель идеального ребенка не сильно отличалась от республиканской. Ребенка должны были питать «пять любовей»: любовь к родине, к народу, к труду, к науке и к народной собственности. Образование и саморазвитие должны были вырастить из них «продолжателей революции», полностью преданных коллективу[835].

По-прежнему считалось, что важную роль в воспитании играют правильные игрушки, особенно для дошкольников. Соответственно, и критики (некоторые из них высказывались еще в республиканскую эру), и государство стали источником нормативного дискурса об игрушках в прессе. Они же формировали представление о том, как должны проходить уроки и досуг. Большая часть «правильных» игрушек, а равно и тех добродетелей, которые они должны были развивать, не была совершенно новой. Главное отличие состояло в сильном акценте на любви к труду и коллективизму. И хотя в 1950 году реформатор образования Фу Баочэнь объявил, что дети «нового Китая» нуждаются в «новых» игрушках[836], было непонятно, как применить эту (старую) риторику на практике.

Основываясь на текстах педагогов, родителей и детей, опубликованных до 1960 года[837], мы поговорим о том, какие игрушки наиболее часто называли «правильными» для новых детей, последователей революции. Некоторые из них нужно было покупать, но многие, в идеале, должны были делать сами дети, родители и педагоги — в соответствии с главными установками коммунизма: экономичностью и изобретательностью. По-прежнему было важно, чтобы покупка была обдуманной, поскольку считалось, что долгое время народные массы были лишены игрушек и потому им стоило отказываться от хрупких вещей, порождавших, по мнению критиков, неуважение к результатам труда. Хотя категория «китайских игрушек» больше не критиковалась, некоторые эксперты, среди которых был чиновник и педагог Чэ Сянчэнь, вплоть до 1959 года отвергали игрушки из теста и глины как хрупкие и негигиеничные.

Новым детям полагалось быть активными, бережливыми, психически здоровыми и идеологически подкованными. Очевидно, что физическую силу следовало развивать игрой с мячом, воланами, каталками и лошадками. Считалось, что кубики развивают воображение, творчество и те самые важнейшие «коммунистические добродетели»: единство, сотрудничество, коллективизм, любовь к труду. Совместная постройка дома, поезда, корабля и трактора превращала малышей в членов дружного коллектива. В процессе игры они получали новые знания, ведь, согласно экспертам, правильные игрушки знакомили детей с окружающей средой и готовили их к тому, чтобы в будущем строить и защищать новый Китай.

Еще одним способом развить в ребенке сотрудничество и любовь к труду были куклы. Исходя из этих соображений, критики рекомендовали кукол малышам обоих полов, исключая лишь мальчиков старшего возраста. Кроме того, куклы были частью важного идейно-политического воспитания, связанного с понятием «миньцзу», которое обладало теперь двумя значениями: «национальная ментальность» и «этнос». С 1950-х годов эксперты-педагоги, пособия для родителей, произведения искусства и женские журналы в один голос твердили о правильной «миньцзу»-кукле. Скажем, художник Чэнь Цюцао считал, что у кукол должны быть живые, открытые черты лица, в которых узнавались бы «новые» китайские дети[838]. Мальчикам и девочкам следовало играть с куклами, одетыми в разную одежду: рабочих, фермеров, солдат. Педагоги и матери должны были помогать детям шить эту одежду или покупать ее, а фабрикантам предписывалось ее выпускать. Эти куклы, подобно маленькой садовнице с иллюстрации, были портретами идеологически правильных персонажей. Они способствовали воспитанию в детях представления о том, что труд — это удовольствие. Более того, поскольку куклы были похожи на китайцев (хань), а не на иностранцев, в них воплощалась национальная ментальность («миньцзу»). А это еще больше усиливало их «правильность» (ил. 14.4).

Ил. 14.4. Китайские детские игрушки. 1960

В то же время дома и в детских садах дети должны были играть еще с одним типом фигурок «миньцзу»: его представляет вторая кукла на иллюстрации. Мы видим, что у этой куклы другие черты лица и другая одежда. Эти «этнические» «миньцзу»-куклы представляли так называемые национальные меньшинства, иными словами, не ханьские народы, от мяо до уйгуров, которые тоже входят в состав китайского общества. Считалось, что подобное разнообразие кукол «миньцзу» продвигает «патриотизм» и «дружбу» с братскими национальностями. Чжан Цзунлинь и Ван Цзинпу считали, что дети должны видеть в своей родине «большую семью», в которой все национальности действуют сообща во имя братской любви[839].

В отличие от эпохи Республики, с 1950-х годов в жизни детей все время присутствовали тракторы — важный для сельского хозяйства транспорт. Тракторы часто появлялись в журналах и наряду с самолетами и кораблями были представлены в виде моделей для сборки. Конструирование моделей практиковалось и в республиканскую эпоху, но теперь его всеми силами продвигали, потому что именно так дети одновременно знакомились с наукой и трудом, сочетая теорию и практику. Для построения социализма было необходимо научно-техническое мышление. Его могли культивировать как традиционные, так и современные игрушки. В книге «Научные игрушки» детям предлагалось делать бамбуковые вертолеты и зоотропы с бегущей лошадью, а в руководстве «Игрушки из спичечных коробок» рассказывалось, как из бросового материала сделать танк, вертушку или монтажный кран[840]. Реклама самодельных экономичных игрушек, которые мастерились из обрезков и даже мусора, вполне уживалась с нарративом новизны, прославлявшим пластмассу и автоматические игрушки из металла.

Промышленный прогресс и народное наследие

С виду «новый Китай» активно развивался, развивались и его игрушки. С учетом того политического и культурного значения, которое придавалось детям, производство и продажа игрушек были важными показателями благополучия и прогресса в преимущественно выдуманных рассказах об улучшении материального положения народа. Постоянно развивающаяся игрушечная промышленность коммунистического Китая была представлена как партийное благодеяние, а с 1950-х годов рост производства игрушек стал использоваться в пропагандистских целях как в самом Китае, так и за его пределами. В прессе об экспортной торговле рассказывалось, что «новый Китай» производит «самые новые виды игрушек» механические машинки, кубики и кукол «миньцзу»[841]. Одновременно с этим местному читателю сообщалось, что, в отличие от нищенского прошлого, теперь у каждого ребенка теперь есть игрушки. В народном иллюстрированном журнале «Жэньминь хуабао» регулярно выходили материалы о том, как на основанных коммунистами фабриках трудятся специально обученные рабочие, которые в невероятных количествах производят игрушки[842]. А в журнале «Эпоха детей» говорилось, что в отличие от республиканских фабрикантов, которые просто гнались за выгодой, нынешние фабрики, подконтрольные государству, выпускают воспитательные «научные» игрушки[843], а также игрушки «нового формата»: например, корабль на батарейках, машинки с дистанционным управлением, куклы на магнитах[844]. Как и в эпоху Республики, подвижные игрушки воплощали в себе движение прогресса. Но уже с конца 1950-х материалом социалистической современности стала пластмасса. Она заняла место целлулоида и стала символизировать технический прогресс и способность «идти в ногу» с более продвинутыми технологиями. В журналах для детей и взрослых стали писать о «фантастической пластмассе», из которой были сделаны «новаторские» игрушки: панды, неваляшки и куклы[845]. В действительности в середине 1950-х годов состоятельные семьи могли позволить себе купить кубики или даже «красную пожарную машину»[846], но для менее богатых семей из всех магазинных игрушек была доступна разве что заводная лягушка[847]. Более того, пластмассовых игрушек, судя по всему, было мало: к примеру, пластмассовый водяной пистолет считался в конце 1960-х «редким эксклюзивным товаром»[848].

Параллельно существующему нарративу о промышленных игрушках, согласно которому они были признаком научно-технического прогресса, в середине 1950-х годов возник другой нарратив. В 1956 году, рассуждая о ремесленном искусстве, Мао Цзедун заявил, что «все хорошее, созданное нашим народом [миньцзу] и отброшенное в сторону, мы обязательно должны возродить и, более того, улучшить»[849]. Вскоре после этого под покровительством зампредседателя Чжу Дэ и его жены, секретаря Федерации женщин Кан Кэцин, в Пекине учредили Выставочный зал игрушек. На выставке были представлены «народные игрушки», а в китайской ежедневной газете «Жэньминь жибао» сообщалось, что эти игрушки обладают «изящной бесхитростной формой», а также уточнялось, что в их изготовлении задействованы «материалы отечественного производства»[850].

За этим последовала волна казенного энтузиазма. Маски, статуэтки и фигурки животных из глины — все то, что так презирали во времена Республики, — превратилось в прекрасно подходящие для детей символы культурной самобытности, наделенные аутентичной китайской сущностью. Будучи «народными» («миньцзянь»)[851], эти игрушки стали символами безыскусной простоты, экономичности и творческой честности народных масс. В соответствии со склонностью коммунистов использовать народное наследие в политических целях[852], дискурс народных игрушек мог с некоторыми оговорками служить для конструирования и распространения в Китае и за рубежом образа государства, которое прогрессировало и в то же время основывалось на уникальных народных традициях. А в глахах китайской аудитории нарратив об «отечественных материалах», скорее всего, должен был укрепить коммунистический дискурс экономичности и бережливости.

По мнению ученых и художников, «народные игрушки», которые ставились теперь в один ряд с высоким искусством, воспитывали эстетическое чувство и воображение и, уходя от внешнего правдоподобия, вели ребенка в мир фантазий. Более того, считалось, что их выразительность и склонность к преувеличенности являются признаком понимания детской психологии[853]. С распространением этого нарратива при коммунистах народные умельцы, лишенные должного внимания в республиканскую эпоху, стали процветать. Они расширили сферу своего творчества и стали черпать вдохновение из «сегодняшней повседневной жизни». Рядом с традиционными фигурками младенцев-талисманов («а фу») появились статуэтки крестьян и представителей национальных меньшинств[854]. Если в республиканскую эпоху государство считало, что ремесленников нужно осовременить, то теперь коммунисты полагали, что их нужно «превозносить».

Коммунистические игрушки, за исключением тракторов и кукол «миньцзу», не сильно отличались от своих отечественных и иностранных предшественников эпохи Республики, разве что некоторые из них были сложнее технологически. Как и прежде, на старые игрушки просто повесили ярлыки «новых» и «правильных», чтобы они создавали «новых» детей.

Заключение

Несмотря на все нарративы о различии, большинство игрушек, которые ранее служили воспитанию «новых граждан» Республики, при коммунистической власти были переориентированы на то, чтобы учить «последователей революции». Модель идеального ребенка, практика извлечения пользы из детского досуга и применение игрушек в качестве инструментов воспитания детей — все это коммунисты унаследовали от эпохи Республики и усовершенствовали.

Поскольку дискурсивные режимы отличались не сильно, то рекомендации по поводу игрушек и сами игрушки этих эпох тоже были очень похожи. Стремясь к новизне и порицая прошлое, оба режима должны были избирательно восстанавливать традиции. Дискурс времен Республики почти не влиял на дизайн игрушек, но гораздо более ощутимым было его влияние на качество материала, из которого они делались. В «правильных» материалах выражалась принадлежность игрушек к «научности». Коммунисты унаследовали все эти идеи и адаптировали под себя: «местные» и бросовые материалы теперь ассоциировались с экономичностью и бережливостью, а в пластмассе воплотилось движение к прогрессу.

Так называемые «новые», «правильные» игрушки по большей части были просто переделанными старыми игрушками, заново упакованными и надписанными: «научная», «воспитательная», «национальная», «новая». А вот сами эти ярлыки, не применявшиеся в императорском Китае, действительно были новшеством — как и подход, в рамках которого игрушки создавались и предъявлялись в качестве показателей и стимулов китайского прогресса.

В общем и целом границы между традицией и современностью, как и границы между политическими режимами, оказываются весьма размытыми. «Правильность» и «китайскость» игрушек были связаны не столько с их непосредственными внешними качествами и материалом, из которого они были сделаны, сколько с тем, как о них высказывались эксперты. Китай, как и остальной мир, не избежал этой непоследовательности, свойственной современной эпохе.

Об авторах

Валентина Боретти — научный сотрудник Школы ориентальных и африканских исследований исторического факультета Лондонского университета, где она проходила обучение по кандидатской стипендии Британской академии. Специализируется на современной истории Китая. Ее публикации и научные интересы связаны с проблемами гендера, материальной культуры и детства. В настоящее время работает над культурной историей игрушек Китая XX века, исследует миграцию и гражданскую осознанность.

Джеймс Брайан (PhD, Висконсинский университет в Мадисоне) — доцент Университета Висконсина — Стаут, преподает историю искусства и дизайна. Сфера его научных интересов — кукольные домики, миниатюры, профессиональное обучение, художественное движение «Искусства и ремёсла», традиционная мебель и дизайн американских этнических и религиозных меньшинств, а также юмор и воображение в популярном дизайне интерьера.

Меган Брендоу-Фаллер (PhD, Джорджтаунский университет) — доцент факультета истории комьюнити-колледжа Кингсборо Городского университета Нью-Йорка, специализируется на искусстве и дизайне Сецессиона и Вены межвоенного периода. Ее последние публикации посвящены художественной игрушке времен Сецессиона, венской экспрессионистской керамике и женским художественным образовательным учреждениям. Автор книги «Женский Сецессион: Изобразительное и прикладное искусство в Венской женской академии, 1897–1938» (The Female Secession: Art and the Decorative at the Viennese Women’s Academy, 1897–1938; Penn State University Press).

Мари Гаспер-Халват — доцент истории искусств в Государственном университете Кента в Старке (Огайо). Исследует искусство и визуальную культуру раннего сталинизма, а также практики активного обучения в изучении и преподавании истории искусства. В настоящее время работает над монографией о позднем периоде творчества Казимира Малевича.

Брайан Генэуэй — специалист по современной европейской истории (PhD в Иллинойском университете в 2003 году). Руководитель Международной программы для ученых, научный сотрудник Чарлстонского колледжа (Honors College). Автор книги «Игрушки, потребление и детство в семьях среднего класса в Германской империи, 1871–1918» (Toys, Consumption, and Middle-Class Childhood in Imperial Germany, 1871–1918).

Серена Дайер — хранительница Музея домашнего дизайна и архитектуры в Мидлсекском университете, Великобритания, член-корреспондент Института передовых исследований Уорикского университета. В своей докторской диссертации (Уорикский университет, 2016) она исследует одежду и женщин-покупательниц в Британии XVIII века. В настоящее время работает над проектом, посвященным формированию и передаче знаний о материалах в XVIII веке.

Кэтлин Джустино — специалист по современной истории Центральной Европы (PhD, Чикагский университет), профессор истории в Обернском университете. Опубликовала книгу «Уничтожение Еврейского города в Праге: зачистка гетто и наследие этнополитики среднего класса на рубеже XIX–XX веков» (Tearing Down Prague’s Jewish Town: Ghetto Clearance and the Legacy of Middle-Class Ethnic Politics around 1900), выступила соредактором издания «Бегство от социализма: отступления от идеологии и повседневность в Восточной Европе, 1945–1989» (Socialist Escapes: Breaks from Ideology and the Everyday in Eastern Europe). Работает над фундаментальным исследованием об угнетении жителей Богемии в XX веке и процессах передачи культурного наследия в этих условиях.

Джейкоб Золманн — выпускник докторантуры Свободного университета в Берлине на отделении истории. Научный сотрудник Центра глобального конституционализма Исследовательского центра социальных наук в Берлине. Автор книги «Наулила, 1914: Первая мировая война в Анголе и международное право. Исследование (пост)колониальных пограничных режимов и межгосударственного арбитража» (Naulila 1914: World War I in Angola and International Law — A Study in (Post-)Colonial Border Regimes and Interstate Arbitration). Автор публикаций о немецких колониальных законах и колониальной политике, в настоящее время работает над историей разрешения межгосударственных конфликтов.

Сара Кёртис — профессор истории Государственного университета Сан-Франциско. Автор книг «Образование верующих: Религия, школы и общество во Франции XIX века» (Educating the Faithful: Religion, Schooling, and Society in Nineteenth-Century France) и «Цивилизующие привычки: женщины-миссионеры и возрождение Французской империи» (Civilizing Habits: Women Missionaries and the Revival of French Empire) и множества статей. Работает над монографией о культуре детства во Франции XIX века.

Андреа Корда — доцент кафедры истории искусства в кампусе Огастана Университета Альберты. Исследует новые медиа викторианской эпохи. Ее публикации посвящены иллюстрированным газетам, рекламе, детским книгам с картинками. В 2015 году вышла в свет ее книга «Как печатали и иллюстрировали новости в викторианском Лондоне: Графика и социальный реализм, 1869–1891» (Printing and Painting the News in Victorian London: The Graphic and Social Realism, 1869–1891).

Карен Сток — преподаватель истории искусств в Университете Уинтропа. Степени магистра и PhD в области истории искусства получила в Институте изящных искусств Нью-Йоркского университета. Опубликованы ее работы об Эдгаре Дега, Эмиле Золя, Флорин Штеттхаймер, Феликсе Валлоттоне и французском интерьере эпохи модерна, а также о Ричарде Дадде и викторианской психиатрии.

Кэтрин Уилер — практикующий профессор, доцент Школы архитектуры Университета Майами. Преподает историю и теорию архитектуры с углубленным изучением технологии и архитектуры XIX–XX веков. Получила докторскую степень в Массачусетском технологическом институте, защитила магистерскую диссертацию по истории архитектуры в Университете Виргинии, а бакалаврскую работу по архитектуре — в Университете Теннесси. Опыт работы архитектором оказал влияние и на ее первую книгу «Викторианское восприятие архитектуры Возрождения» (Victorian Perceptions of Renaissance Architecture, 2014) и на ее нынешнее исследование эволюции рабочих чертежей архитекторов.

Линетт Таунсенд — историк Министерства культуры и наследия Новой Зеландии, в прошлом куратор отдела истории в Национальном музее Новой Зеландии «Те Папа Тонгарева». Область ее научных интересов — детство и материальная культура детства в Новой Зеландии. Инициатор совместного музейного проекта, в рамках которого музей собирает предметы современных детских практик.

Ариана Феннето — доцент и преподаватель социокультурной истории XVIII века в университете Париж VII имени Дени Дидро во Франции. Ее исследования сосредоточены на материальной культуре, в особенности платьях и тканях. В 2015 году она стала редактором книги «Посмертная жизнь вещей: переработка материалов в „долгом“ XVIII веке» (The Afterlife of Used Things: Recycling in the Long 18th Century). Ее недавняя книга, написанная в соавторстве с Барбарой Бёрман, — «Хитрый карман: социальная и культурная история повседневного предмета» (The Artful Pocket: A Social and Cultural History of an Everyday Object).

Мишель Миллар Фишер — докторант Аспирантского центра Городского университета Нью-Йорка, исследует социальную историю архитектуры и дизайна. Ранее работала помощником куратора в Музее современного искусства в Нью-Йорке, участвовала в организации выставок «Предметы: современна ли мода?» (Items: Is Fashion Modern?), «Дизайн и насилие» (Design and Violence). Читает лекции во многих университетах и музеях, соосновательница сайта ArtHistoryTeachingResources.org, отмеченного наградой фонда Kress Foundation.

Колин Фэннинг — аспирант факультета декоративно-прикладного искусства, истории дизайна и материальной культуры Аспирантского центра Бард-колледжа в Нью-Йорке, помощник куратора отдела европейского декоративного искусства и скульптуры в Художественном музее Филадельфии. В сферу его научных интересов, среди прочего, входит архитектура, дизайн и изделия ручной работы, созданные в середине XIX века и позднее. История конструкторов и строительные игры — предмет его особого интереса.

Список иллюстраций

Ил. 1.1. «История маленькой Фанни», 1810. Собрание образовательной литературы Бриггс, Специальная коллекция Ноттингемского университета. PZ6.H4.

Ил. 2.1. Торговый жетон, сделанный для продавца игрушек Дж. Кёрка. Лондон, Музей Виктории и Альберта. Инв. номер: B.77–1996. © Victoria & Albert Museum, London.

Ил. 2.2. Кукла, одетая в белое шелковое свадебное платье-контуш с узорами и нижней юбкой. Воск, ткань. 1761. Лондон, Музей Виктории и Альберта. Инв. номер T. 183: 7–1919. © Victoria & Albert Museum, London.

Ил. 2.3. Книга с образцами Эллен Махон. 1852–1854. Лондон, Музей Виктории и Альберта. Инв. номер V&A T.123–1958. © Victoria & Albert Museum, London.

Ил. 2.4. Кукла с восковой головой, нарисованными чертами лица и глазами из стеклянных бусин. Ок. 1800. Музей Лондона. Инв. номер MOL.A.25315. © Museum of London.

Ил. 3.1. Обложка каталога универмага Samaritaine, декабрь 1901 года. Любезно предоставлена Исторической библиотекой Парижа, архив Éphémères.

Ил. 3.2. Дворец Деда Мороза, каталог универмага Louvre, декабрь 1913 года. Любезно предоставлен Исторической библиотекой Парижа, архив Éphémères.

Ил. 3.3. Детская по проекту Андре Элле, 1911. В таком виде она предстала в отделе декоративных искусств Осеннего салона в Париже в 1911 году и на выставке «Искусство для детства» в Музее Гальера (Париж, 1913). Фото любезно предоставлено Обществом друзей Андре Элле.

Ил. 3.4. Реклама из каталога универмага Printemps, декабрь 1913 года. Любезно предоставлена Исторической библиотекой Парижа, архив Éphémères.

Ил. 4.1. Реклама LEGO / Shwayder bros. в газете Saturday Evening Post, 1962. Изображение любезно предоставлено Джимом Хьюзом. LEGO является торговым знаком группы компаний LEGO Group of Companies. © 2018 The LEGO Group. Изображение публикуется с разрешения владельца.

Ил. 4.2. Набор «Замок», 1978. © 2018 The LEGO Group. Фотоизображение публикуется с разрешения владельца. Вся информация собрана и интерпретирована автором статьи и не выражает точку зрения LEGO Group.

Ил. 4.3. LEGO Mania Magazine, рубрика «Безумномания», январь-февраль 1999 года. LEGO является торговым знаком группы компаний LEGO Group of Companies. © 2018 The LEGO Group. Изображение публикуется с разрешения владельца.

Ил. 4.4. Набор конструктора «Студия архитектора», 2013. LEGO является торговым знаком группы компаний LEGO Group of Companies. © 2018 The LEGO Group. Изображение публикуется с разрешения владельца.

Ил. 5.1. Уолтер Крейн. «Вот величавые лилии…» («Here stately lilies…») Crane W. Flora’s Feast: A Masque of Flowers. London: Cassell & Company Limited, 1889. Изображение любезно предоставлено библиотекой Bruce Peel Special Collections Library, Университет Альберты.

Ил. 5.2. Уолтер Крейн. «Лесные господа и дамы…» («Here lords and ladies…») Crane W. Flora’s Feast: A Masque of Flowers. London: Cassell & Company Limited, 1889. Изображение любезно предоставлено библиотекой Bruce Peel Special Collections Library, Университет Альберты.

Ил. 5.3. Уолтер Крейн. «Виды художественного платья» из книги «Идеалы в искусстве». Ideals in Art: Papers Theoretical Practical Critical. London: George Bell & Sons, 1905. © The British Library Board W2/7373.

Ил. 5.4. Уолтер Крейн. Танец пяти органов чувств в пьесе «Пробуждение красавицы, маскарада Зимы и Весны». Beauty’s Awakening, a Masque of Winter and of Spring. London: The Studio, 1899. Изображение любезно предоставлено библиотекой Университета Альберты.

Ил. 5.5. Беатрис Крейн. Легенда о румяных розах. Woman’s World. February 1888. P. 177. Изображение любезно предоставлено Библиотекой специальных коллекций Брюса Пила, Университет Альберты.

Ил. 6.1. Харáктерные куклы Мэрион Каулитц, ок. 1910–1911. Из Westermanns Monatshefte, Volume, 111/II (Dec 1911), 616.

Ил. 6.2. Харáктерная кукла Кете Крузе, ок. 1924. Из каталога Universal-Spielwaren-Katalog, Vol. I (Hamburg: Hess, 1924).

Ил. 7.1. Альма Сидхофф-Бушер. Игрушечный конструктор «Корабль» (Schiff), 1923. 21 деталь, крашеное дерево, длина наибольшей детали 10 и 1/16 дюймов (255 мм). Мюнхен, Международный музей дизайна, Die Neue Sammlung.

Ил. 7.2. Праздник воздушных змеев Баухауса, 25 сентября 1921 года. Ильзе Фелинг (слева), Николай Васильев (справа). Фото любезно предоставлено Берлинским архивом Баухауса.

Ил. 7.3. Герда Шраммен с игрушечной лошадкой Ганси. Крашеное дерево, ок. 1947. Фото Эберхерда Шраммена. Серебряно-желатиновая бумага. Фото любезно предоставлено Берлинским архивом Баухауса.

Ил. 7.4. Страница из Дизайнерского каталога (Katalog der Muster) для продажи предметов, сделанных Баухаусом. Проект Герберта Байера — гарнитур из шкафчиков, в который входит и спроектированный в 1923 году Альмой Сидхофф-Бушер для выставки Haus am Horn кукольный театр. Dessau: Bauhaus, 1925. Печать 300 × 210 мм. Нью-Йорк, Музей современного искусства. Коллекция Яна Чихольда, подарок Филиппа Джонсона.

Ил. 8.1. Обложка специального номера журнала Tvar, посвященного игрушкам. Tvar. No. 4. 1952. Изображение любезно предоставлено Музеем декоративного искусства (Прага).

Ил. 8.2. Дети играют «Коллективной игрушкой». Tvar. No. 4. 1952. P. 295. Изображение любезно предоставлено Музеем декоративного искусства (Прага).

Ил. 8.3. «Дерево игрушек» в чехословацком павильоне на Всемирной выставке в Брюсселе в 1958 году. Tvar. No. 10. 1959. P. 299. Изображение любезно предоставлено Музеем декоративного искусства (Прага).

Илл 8.4. Одна из игрушек Либуше Никловой. Tvar. No. 16. 1965. P. 275. Изображение любезно предоставлено Музеем декоративного искусства (Прага).

Ил. 9.1. Дом-Калейдоскоп. Лори Симмонс и Питер Уилрайт для Bozart Toys, 2001. Фото Лорри Симмонс любезно предоставлено Питером Уилрайтом.

Ил. 9.2. Лори Симмонс. Раковина / Обои с плющом. 1976. Черно-белая фотография. Размер 135 × 210 мм. Изображение любезно предоставлено художницей и художественной галереей «Salon 94» (Нью-Йорк).

Ил. 9.3 Планировка Дома-Калейдоскопа. Слева: первый этаж с гостиной, столовой, кухней и кабинетом. Справа: верхний уровень с мезонином и спальнями. Любезно предоставлено Питером Уилрайтом. Перерисовано Лейси Стенселл в 2017 году.

Ил. 9.4. Лори Симмонс. Без названия (Голова женщины). 1976. Черно-белая фотография. Размер 135 × 210 мм. Изображение любезно предоставлено художницей и художественной галереей «Salon 94» (Нью-Йорк).

Ил. 10.1. Типичная игрушечная кухня. Германия, конец XVIII — начало XIX веков. Размер 432 × 737 × 352 мм. Нью-Йорк, Метрополитен-музей, The Sylmaris Collection, подарок Джорджа Коу Грейвса, 1930. Доступ #30.120.123

Ил. 10.2. Игрушечная кухня семьи Смарье. Германия, ок. 1750. Размер 800 × 510 × 760 мм. Музей истории Гамбурга, Музей Альтоны.

Ил. 10.3. Игрушечная кухня. Германия, Шлезвиг-Гольштейн, ок. 1830–1840. Прибл. размер 905 × 530 × 720 мм. Музей истории Гамбурга, Музей Альтоны.

Ил. 10.4. Игрушечная кухня. Германия, Альтона, ок. 1830. Прибл. размер 520×460 × 590 мм. Музей истории Гамбурга, Музей Альтоны.

Ил. 11.1. Модель деревни, выполненная детьми Сакстон в Новой Зеландии. Ок. 1864. Бумага, чернила, краска, шерсть, стекло, шаблон фирмы H. G. Clarke & Co. Размер 250 × 550 × 230 мм. Лицензия CC BY-NC-ND. Музей «Те Папа» (GH004320).

Ил. 11.2. Элис Клэпхэм. Вышивка «На реке Уонгануи». Веллингтон, 1880. Шелк, перья, стеклянные бусины, рама из красного дерева, стекло. Размер 730 × 600 × 25 мм. Подарок семьи Клэпхэм, 1951. Музей «Те Папа» (PC000798).

Ил. 11.3. Джон Уоринг Сакстон. Нельсон. 1842. Литография, бумага. Размер 240 × 432 мм. Музей «Те Папа» (1992-0035-1732).

Ил. 12.1. Колониальные оловянные солдатики: германец и африканец. Производитель неизвестен. Ок. 1900. Городской музей Берлина. Запасники SPG 79/12.

Ил. 12.2. Negerpuppe (голливог) с головой из бисквитного фарфора. Фабрика Heubach-Köppelsdorf, ок. 1920. Городской музей Берлина. Запасники SPG 75/31.

Ил. 13.1. Алиса Порет. Чьи это игрушки? Фрагмент первой страницы книги. 1930. Изображение любезно предоставлено Российской государственной детской библиотекой.

Ил. 13.2. Алексей Деньшин. Русская народная игрушка. Вятская лепная глиняная игрушка. Лист 6. 1929. Изображение любезно предоставлено Центром русской культуры города Амхерст.

Ил. 13.3. Алексей Деньшин. Русская народная игрушка. Вятская лепная глиняная игрушка. Лист 7. 1929. Изображение любезно предоставлено Центром русской культуры города Амхерст.

Ил. 13.4. Константин Кузнецов. Мы лепим. С. 8. 1931. Изображение любезно предоставлено Российской государственной детской библиотекой.

Ил. 14.1. Исаак Тейлор Хедленд. Китайский мальчик и китайская девочка. Нищий. New York: Fleming H. Revell Company, 1901. P. 108. Репродукция сделана с любезного согласия Детской библиотеки Котсена, отдела редких книг и специальных коллекций Библиотеки Принстонского университета.

Ил. 14.2. Предметы, с которыми любит играть пупс. Фабрика целлулоидных изделий Чжонгсин. Meishiu Senghuo. № 6. 1934. n. p. Репродукция сделана с любезного согласия Детской библиотеки Котсена, отдела редких книг и специальных коллекций Библиотеки Принстонского университета.

Ил. 14.3. Неизвестный китайский художник XIII–XV веков. Дети, играющие во дворцовом саду. Китай. Вертикальный свиток. Чернила и шелкография. Размер 1394 × 762 мм, полный размер с паспарту 2883 × 927 мм, полный размер с планками 2883 × 991 мм. Нью-Йорк, Метрополитен-музей. Приобретен Dillon Fund Gift в 1987 году. Accession Number 1987.150, CC0 1.0 Universal, Public Domain Dedication.

Ил. 14.4. Китайские детские игрушки, 1960. Репродукция сделана с любезного согласия Детской библиотеки Котсена, отдела редких книг и специальных коллекций Библиотеки Принстонского университета.

Примечания

1

Gröber K. Children’s Toys of Bygone Days: A History of Playthings of All Peoples from Prehistoric Times to the Nineteenth Century. L.: B. T. Batsford, 1928. P. 1.

2

Дискуссию о ностальгии взрослых, связанной с «безвременностью» игрушки, см. во введении к: Cross G. Kids’ Stuff: Toys and the Changing Worlds of American Childhood. Cambridge: Harvard University Press, 1997.

3

Gröber K. Children’s Toys of Bygone Days. P. 2.

4

Benjamin W. Kulturgeschichte des Spielzeugs // Gesammelte Schriften, Vol. 3. Frankfurt: Suhrkamp, 1972. P. 113–117.

5

Ariès Р. Centuries of Childhood: A Social History of Family Life / transl. by R. Baldick. N. Y.: Vintage, 1962.

6

С обзором ранних историй игрушек и коллекций можно ознакомиться в статье Burton A. Design History and the History of Toys: Defining a Discipline for the Bethnal Green Museum of Childhood // Journal of Design History. 1997. No. 1 (10). P. 1–21.

7

Выставки, посвященные игрушкам и материальной культуре детства, проходили в Канадском центре архитектуры в Монреале (1993–1994), Музее дизайна Vitra города Вайль-на-Рейне (1997–1998), в Императорском музее мебели в Вене (2006–2007), в Музее Пикассо в Малаге (2010–2011), Большом дворце в Париже (2011–2012), нью-йоркском Музее современного искусства (2012), Баварском национальном музее в Мюнхене (2014–2015) и в Аспирантском центре Бард-колледжа в Нью-Йорке (2015–2016).

8

О последних работах исследователей детства см.: Duane A. The Children’s Table: Childhood Studies and the Humanities. Athens: University of Georgia Press, 2013.

9

Schlereth Т. The Material Culture of Childhood: Research Problems and Possibilities // Cultural History and Material Culture: Everyday Life, Landscapes and Museums / ed. by Thomas Schlereth. Ann Arbor: UMI Research Press, 1990. P. 89–112; Brookshaw S. The Material Culture of Children and Childhood: Understanding Childhood Objects in the Museum Context // Journal of Material Culture. 2009. No. 3 (14). P. 365–383; Pascoe C. Putting Away the Things of Childhood: Museum Representations of Children’s Cultural Heritage и Rhian H. Museums and Representations of Childhood: Reflections on the Foundling Museum and the V&A Museum of Childhood (обе статьи — из сборника Children, Childhood and Cultural Heritage / ed. by Kate Darian-Smith and Carla Pascoe. L.: Routledge, 2013. P. 209–221, 222–239).

10

Brookshaw S. The Material Culture of Children and Childhood. P. 381.

11

Brewer J. Childhood Revisited: The Genesis of the Modern Toy // History Today. 1980. No. 2 (30). P. 32–39.

12

Шарик, привязанный к палочке, на которой также прикреплена чашечка; шарик нужно подбрасывать и ловить чашечкой. — Здесь и далее, если не указано иное, примечания принадлежат переводчику.

13

Calvert K. Children in the House: The Material Culture of Early Childhood, 1600–1900. Boston, MA: Northeastern University Press, 1992. P. 47 (рус. пер.: Калверт К. Дети в доме: Материальная культура раннего детства, 1600–1900 / пер. с англ. О. Кошелевой, И. Савельевой, В. Безрогова. М.: Новое литературное обозрение, 2009).

14

Издан в 1755 году.

15

Ibid. P. 48; Brewer J. Childhood Revisited. P. 33.

16

Локк предложил нанести на кубики буквы алфавита.

17

Brewer J. Childhood Revisited. P. 35–36; Brewer J. Educational Toys in America: 1800 to the Present / ed. by Karen Hewitt and Louise Roomet. Burlington: The Robert Hull Fleming Museum/University of Vermont, 1979. P. 38; Plumb J. The New World of Children in Eighteenth-Century England // The Birth of a Consumer Society: The Commercialization of Eighteenth-Century England / ed. by Neil McKendrick, John Brewer, and J. H. Plumb. Bloomington: Indiana University Press, 1985. P. 286–315.

18

Calvert K. Children in the House. P. 7. Цит. по: Калверт К. Указ. соч. С. 14.

19

Ibid. P. 27–38; Kevill-Davies S. The Wide World // Kid-Size: The Material World of Childhood, Alexander von Vegesack, foreword. Milan: Skira Editore/Vitra Design Museum, 1997. P. 51–54.

20

Ottlinger E. Children’s Furniture, Nurseries and an Imperial Childhood // Fidgety Philip! A Design History of Children’s Furniture / ed. by Eva B. Ottlinger. Vienna: Böhlau, 2006. P. 25–33.

21

Boehn M. Puppen und Puppenspiele. München: Bruckmann, 1929. Коллекционер и историк искусства Констанс Эйлин Кинг оспаривала положение Бёна о том, что у кукол в древнем мире были преимущественно культовые функции. И хотя она соглашалась с ним в том, что главная и самая древняя функция кукол — это поклонение, Кинг все же настаивала, что дети, подчиняясь естественному стремлению подражать взрослым, делали собственных кукол, наподобие взрослых идолов. Кинг предполагала, что существовали куклы низшего порядка, которых, по-видимому, делали родители или сами дети, копируя религиозных идолов (King C. Dolls and Dolls’ Houses. N. Y.: Hamlyn, 1977). — Примеч. автора.

22

Cross G. Kids’ Stuff: Toys and the Changing Worlds of American Childhood. Cambridge: Harvard University Press, 1997. P. 14.

23

Rogers M. Barbie Culture. L.: Sage, 1999; Rand E. Barbie’s Queer Accessories. Durham and L.: Duke University Press, 1995.

24

Peers J. Adelaide Huret and the Nineteenth-Century French Fashion Doll: Constructing Dolls/Constructing the Modern // Dolls Studies: The Many Meanings of Girls Toys and Play / ed. by Miriam Forman-Brunell and Jennifer Dawn Whitney. N. Y.: Peter Lang, 2015. P. 171.

25

Fleming D. Powerplay: Toys as Popular Culture. Manchester: Manchester University Press, 1995. P. 42.

26

Forman-Brunell M. Interrogating the Meanings of Dolls: New Directions in Doll Studies // Girlhood Studies. 2012. No. 1 (5). P. 3–13. Также см.: Rand E. Barbie’s Queer Accessories; Chin E. Ethnically Correct Dolls: Toying with the Race Industry // American Anthropologist. 1999. No. 2 (101). P. 305–321; Chin E. Purchasing Power: Black Kids and American Consumer Culture. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2001; duCille A. Black Barbie and the Deep Play of Difference // The Feminism and Visual Culture Reader / ed. by Amelia Jones. L.: Routledge, 2003. P. 337–348; duCille A. Dyes and Dolls: Multicultural Barbie and the Merchandising of Difference // Differences: A Journal of Feminist Cultural Studies. 1994. No. 4 (6). P. 46–68; Inness S. Anti-Barbies: The American Girls Collection and Political Ideologies // Delinquents and Debutantes: Twentieth-Century American Girls’ Cultures / ed. by Sherrie Inness. N. Y.: New York University Press, 1998. P. 164–183. Работа Мириам Форман-Брунелл частично повлияла на новое поле феминистских исследований куклы. Ее работа 1998 года Made to Play Home поставила под вопрос распространенное убеждение в том, что девочки рабски придерживались той формы игры с куклой, какую предписывали патриархальные гендерные идеалы. См.: Forman-Brunell M. Made to Play House: Dolls and the Commercialization of American Girlhood, 1830–1930. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1998.

27

Lindencrona B. Dollhouses and Miniatures in Sweden // Swedish Wooden Toys / ed. by Amy Ogata and Susan Weber. New Haven: Yale University Press, 2014. P. 187–215.

28

Шкаф, горка, в котором стояли куклы и другие игрушки.

29

Broomhall S. Imagined Domesticities in Early Modern Dutch Dollhouses // Parergon. 2007. No. 2 (24). P. 52.

30

Lindencrona B. Dollhouses and Miniatures in Sweden. P. 188.

31

Broomhall S. Imagined Domesticities. P. 55.

32

Wilckens von L. Mansions in Miniature: Four Centuries of Dolls’ Houses. N. Y.: Viking Press, 1980. P. 57.

33

Jaffé D. The History of Toys: From Spinning Tops to Robots. L.: Sutton Publishing, 2006. P. 158–159.

34

Jacobs F. G. A History of Dolls’ Houses. N. Y.: Charles Scribner’s Sons, 1965. P. 28; Müller H. Ein Idealhaushalt im Miniaturformat: Die Nürnberger Puppenhäuser des 17. Jahrhunderts. Nürnberg: Verlag des Germanischen Nationalmuseums, 2006. P. 19–23.

35

Cook D. The Commodification of Childhood: The Children’s Clothing Industry and the Rise of the Child Consumer. Durham: Duke University Press, 2004; Pugh A. Longing and Belonging: Parents, Children, and Consumer Culture. Berkeley: University of California Press, 2009.

36

Seiter E. Sold Separately: Parents and Children in Consumer Culture. New Brunswick: Rutgers University Press, 1993. P. 66.

37

Zelizer V. Pricing the Priceless Child: The Changing Social Value of Children. N. Y.: Basic Books, 1985.

38

Здесь и далее в оригинале — empowered child, что отсылает также к понятию эмпауэрмента в педагогике (это педагогический подход, предполагающий мотивацию учащегося к действиям и принятию собственных решений). — Примеч. ред.

39

Schor J. Born to Buy: The Commercialized Child and the New Consumer Culture. N. Y.: Scribner, 2004; Linn S. Consuming Kids: The Hostile Takeover of Childhood. N. Y.: The New Press, 2004; Kline S. Out of the Garden: Toys and Children’s Culture in the Age of Television Advertising. N. Y.: Verso, 1993. P. 107–143; Kinderculture: The Corporate Construction of Childhood / ed. by S. Steinberg. Boulder, CO, 2011.

40

Seiter E. Sold Separately; Buckingham D. The Material Child: Growing up in Consumer Culture. Cambridge: Polity Press, 2011; Buckingham D., Tingstad V. Childhood and Consumer Culture. L.: Routledge, 2010; Pugh A. Longing and Belonging: Parents, Children, and Consumer Culture. Berkeley: University of California Press, 2009; Lindstrom M., Seybold P. Brain-Child: Remarkable Insights into the Minds of Today’s Global Kids and Their Relationships with Brands. L.: Kogan Page, 2003; The Children’s Culture Reader / ed. by H. Jenkins. N. Y.: New York University Press, 1998.

41

См., например: Allison J. Confections, Concoctions, and Conceptions // The Children’s Culture Reader. P. 394–405.

42

Schor J. Born to Buy. P. 51–55.

43

Kline S. Out of the Garden. P. 143.

44

Об этой дискуссии можно почитать у Эллен Зайтер (Seiter E. Sold Separately: Parents and Children in Consumer Culture. New Brunswick: Rutgers University Press, 1993). В этой книге автор отстаивает точку зрения, что детское потребление часто связано с желанием быть принятым в группе сверстников и освободиться от власти взрослых. Из-за этого дети подражают своим сверстникам, которые вовсе не обязательно следуют взрослым образцам классового и расового потребления. — Примеч. автора.

45

Cross G. The Cute and the Cool: Wondrous Innocence and Modern American Children’s Culture. Oxford: Oxford University Press, 2004. P. 12.

46

Goldstein J., Buckingham D., Brougére G., eds. Toys, Games and Media. L.; Mahwah, NJ: Lawrence Erlbaum Publishers, 2004; Kids’ Media Culture / ed. by M. Kidner. Durham: Duke University Press, 1999. О мультфильмах см.: Seiter E. Sold Separately; Television and New Media Audiences. N. Y.: Oxford University Press, 1998; а также Seiter E. Power Rangers at Preschool: Negotiating Media in Childcare Settings // Kids’ Media Culture. P. 239–262.

47

Cross G. The Cute and the Cool. P. 31.

48

В оригинале — pester power. Продавцы рассчитывают, что дети надоедливыми просьбами вынудят родителей сделать покупку.

49

Kline S. Out of the Garden. P. 143–173.

50

Program-Length Commercials — «реклама длиной в передачу»; рекламный ролик, который выглядит и воспринимается как мультфильм.

51

Cross G. Kids’ Stuff. P. 188–227.

52

Fleming D. Powerplay: Toys as Popular Culture. Manchester: Manchester University Press, 1995. P. 112–113.

53

Jacobson L. Raising Consumers: Children and the American Mass Market in the Early Twentieth Century. N. Y.: Columbia University Press, 2004; Denisoff D. The Nineteenth-Century Child and Consumer Culture. Burlington: Ashgate, 2008.

54

Jacobson L. Raising Consumers. P. 127–159.

55

Tween — ребенок от 8 до 12 лет, еще не достигший подросткового возраста.

56

Cook D. The Commodification of Childhood: The Children’s Clothing Industry and the Rise of the Child Consumer. Durham: Duke University Press, 2004; Cook D. Commercial Enculturation: Moving Beyond Consumer Socialization // Buckingham and Tingstad, Childhood and Consumer Culture. P. 63–79.

57

Cook D. Commercial Enculturation. P 71.

58

Marshall E. Young Women, Femininities and American Girl // Girlhood Studies. 2009. No. 1 (2). P. 94–111; Acosta-Alzuru C., Kreshel P. ‘I’m an American Girl… Whatever That Means’. Girls Consuming Pleasant Company’s American Girl Identity // Journal of Communication. 2002. No. 1 (52). P. 139–161; Acosta-Alzuru C., Roushanzamir E. ‘Everything We Do Is A Celebration of You!’. Pleasant Company Constructs American Girlhood // The Communication Review. 2003. No. 6. P. 45–69; Brookfield M. From American Girls into American Women: A Discussion of American Girl Nostalgia // Girlhood Studies. 2012. No. 1 (5). P. 57–75.

59

Nielsen F. American History through the Eyes of the American Girls // Journal of American and Comparative Cultures. 2002. No. 1–2 (25). P. 85–93; Marcus L. Dolling up History: Fictions of American Jewish Girlhood // Girlhood Studies. 2012. No. 1 (5). P. 14–36; Inness S. Anti-Barbies. P. 164–183; Lamb S., Brown L. Packaging Girlhood: Rescuing Our Daughters from Marketers’ Schemes. N. Y.: St. Martin’s Press, 2006.

60

«Милая маленькая книжечка» считается одной из первых детских книг. В ней напечатаны простые детские стихи на каждую букву алфавита.

61

Bernstein R. Children’s Books, Dolls and the Performance of Race: or the Possibility of Children’s Literature // Dolls Studies. P. 4.

62

Wolf M. Adapting the Death Star into LEGO: the Case of Lego Set #10188 // LEGO Studies: Examining the Building Blocks of a Transmedial Phenomenon / ed. by M. Wolf. L.: Routledge, 2015. P. 15–39. О LEGO также см.: Konzack L. The Cultural History of LEGO // LEGO Studies. P. 1–14; Robertson D. Brick by Brick: How LEGO Rewrote the Rules of Innovation and Conquered the Global Toy Industry. N. Y.: Crown Business, 2013; Baichtal J., Meno J. The Cult of LEGO. San Francisco, CA: No Starch Press, 2011; Herman S. A Million Little Bricks: The Unofficial Illustrated History of the LEGO Phenomenon. N. Y.: Skyhorse Publishing, 2012.

63

Отдельные наборы были предназначены для девочек, как, например, серия LEGO «Friends» 2012 года выпуска (которая, вероятно, должна была ассоциироваться с истинно девичьим желанием играть в сказочные ролевые игры и оформление интерьера). В наборе были представлены кубики пастельных тонов и женственные фигурки наподобие кукол, иного размера, чем в остальных наборах. Эти конструкторы продавались уже не в «синем» гендерно-нейтральном уголке LEGO, а в отдельном «розовом» потребительском уголке, рядом с Барби. Новый гендерно ориентированный маркетинг и игровые сценарии LEGO подверглись коллективной критике на феминистских ресурсах за то, что наборы, сосредоточенные на гетеронормативных темах (красота, дом, готовка и верховая езда), ограничивают творчество по сравнению с конструкторами для мальчиков (предполагающими сражения и приключения). В феминистских соцсетях разошлась картинка с двумя рекламами LEGO: на изображении 1981 года девочка держит в руках постройку из LEGO свободной формы, а в 2014 году девочка держит гендерно окрашенную игрушку из линейки Friends. Второе фото снабжено провокативной подписью: «В чем разница?» — Примеч. автора.

64

Также см.: Johnson D. Chicks with Bricks: Building Creativity Across Industrial Design Cultures and Gendered Construction Play // LEGO Studies / ed. by M. Wolf. P. 81–104. О критике, казалось бы, нейтральной расовой идентичности желтых фигурок конструкторов LEGO см.: Johnson D. Figuring Identity: Media Licensing and the Racialization of LEGO Bodies // International Journal of Cultural Studies. 2014. No. 4 (17). P. 307–325

65

Zinguer T. Architecture in Play: Imitations of Modernism in Architectural Toys. Charlottesville; L.: The University of Virginia Press, 2015. P. 62.

66

Хотя конструктор позволял создавать бессчетное множество конфигураций, рекламные материалы и инструкция склоняли к выбору определенных исторических архитектурных стилей (в частности, романского стиля и готики) и определенных построек: замков, соборов и крепостей. Историки игрушек Бренда и Роберт Вейл оспаривают утверждение Тамар Зингер, что этот конструктор предвосхитил техническое развитие модернизма. По их мнению, конструктор служил отражением тех предпочтений, которые немецкое общество тех лет отдавало романскому стилю и готике, и был связан с мифом о прошлом Германии, процветавшим в период объединения земель. Vale B., Vale R. Architecture on the Carpet: The Curious Tale of Construction Toys and the Genesis of Modern Buildings. L.: Thames and Hudson, 2013. P. 24–37. — Примеч. автора.

67

Shubert H. Toys and the Modernist Tradition // Toys and the Modernist Tradition. Montreal: Canadian Center for Architecture, 1993. P. 18.

68

Ibid. P. 28.

69

Rose J. The Case of Peter Pan, or The Impossibility of Children’s Fiction. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1984. P. 1–2.

70

Brandow-Faller M. ‘An Artist in Every Child — A Child in Every Artist’. Artistic Toys and ‘Art for the Child’ at the Kunstschau 1908 // West 86th: A Journal of Decorative Arts, Design History, and Material Culture. 2013. No. 2 (20). P. 195–222; Brandow-Faller M. Child’ s Play? Memory and Nostalgia in the Toys of the Wiener Werkstätte // Journal of Decorative and Propaganda Arts. 2015. No. 27. P. 148–171; Brandow-Faller M. Kinderkunst between Vienna and Brussels 1900: Child Art, Primitivism and Patronage, in Vienna Brussels 1900 / ed. by H. Mittelbauer, P. Defraeye. Leiden: Brill Academic Press, 2018.

71

См. важную монографию Эми Огаты: Ogata A. Designing the Creative Child: Places and Playthings in Midcentury America. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2013. В ней говорится, что прогрессивные игрушки и культура дизайна сыграли важную роль в формировании культурных норм послевоенного культа творческого ребенка.

72

См.: Grant J. Raising Baby by the Book: The Education of American Mothers. New Haven: Yale University Press, 1998. P. 201–244.

73

В переводе с нем. «кукольная кухня».

74

Глиняная или литая шкатулка в виде или головы сидящего человека, или в виде целой сценки. Монетка падала в щель и приводила в действие механизм, отчего фигура смешно двигалась.

75

Barton C., Somerville K. Play Things: Children’s Racialized Mechanical Banks and Toys, 1880–1930 // International Journal of Historical Archaeology. 2012. No. 1 (16). P. 47–85; Barton C., Somerville K. Historical Racialized Toys in the United States. N. Y.: Routledge, 2016.

76

«Шани и ее друзья» — бренд, под которым выпускались Барби-афроамериканки.

77

Chin E. Ethnically Correct Dolls. P. 311–313.

78

duCille A. Dyes and Dolls. P. 56.

79

Edgeworth M., Edgeworth R. Practical Education. N. Y.: Self, Brown, 1801. Vol. II. P. 298.

80

Yallop H. Age and Identity in Eighteenth-Century England. L.: Routledge, 2016. P. 19.

81

Kowaleski-Wallace E. Consuming Subjects: Women, Shopping and Business in the Eighteenth Century. Chichester: Columbia University Press, 1997. P. 73–98; Smith K. Sensing Design and Workmanship: The Haptic Skills of Shoppers in Eighteenth-Century London // Journal of Design History. 2012. No. 25. P. 1–10.

82

O’Malley A. The Making of the Modern Child: Children’s Literature and Childhood in the Late Eighteenth Century. Abingdon: Routledge, 2011. P. 5; также см.: Glaser B. Gendering Childhoods: On the Discursive Formation of Young Females in the Eighteenth Century // Fashioning Childhood in the Eighteenth Century / ed. by A. Müller. L.: Ashgate, 2006. P. 189–198; Müller A. Framing Childhood in Eighteenth-Century English Periodicals and Prints, 1689–1789. L.: Ashgate, 2009; Smith K. The Government of Childhood: Discourse, Power and Subjectivity. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2014.

83

Locke J. Some Thoughts Concerning Education, 7th edition. L.: A. and J. Churchill, 1712.

84

Nardo A. K. The Ludic Self in Seventeenth-Century English Literature. N. Y.: State University of New York Press, 1991. P. 11–12. Также см.: Addy J. Sin and Society in the Seventeenth Century. L.: Routledge, 1989.

85

О более позднем ребенке-потребителе см.: Seiter E. Sold Separately: Children and Parents in Consumer Culture. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1995; Cook D. The Commodification of Childhood: The Children’s Clothing Industry and the Rise of the Child Consumer. L.: Duke University Press, 2004; Jacobson L. Raising Consumers: Children and the American Mass Market in the Early Twentieth Century. N. Y.: Columbia University Press, 2005; Khan S. Harnessing the Complexity of Children’s Consumer Culture // Complicity: An International Journal of Complexity and Education. 2006. No. 1 (3). P. 39–59; Cross G. Kids’ Stuff: Toys and the Changing World of American Childhood. L.: Harvard University Press, 2009.

86

Plumb J. The New World of Children in Eighteenth-Century England // Past and Present. 1975. No. 67. P. 64–95; и The New World of Children in Eighteenth-Century England // The Birth of a Consumer Society: The Commercialization of Eighteenth-Century England / ed. by N. McKendrick, J. Brewer, J. Plumb. L.: Europa, 1982. P. 286–315.

87

См., например: Seiter E. Sold Separately. P. 51–95.

88

Connor R. Women, Accounting, and Narrative: Keeping Books in Eighteenth-Century England. L.: Routledge, 2011. P. 5.

89

Batchelor J. Fashion and Frugality: Eighteenth-Century Pocket Books for Women // Studies in Eighteenth-Century Culture. 2003. No. 32. P. 1–18.

90

Grenby M. The Child Reader, 1700–1840. Cambridge: Cambridge University Press, 2011. P. 2.

91

Townsend J. Written for Children. L.: Pelican, 1976. P. 31.

92

A Pretty Little Pocket Book, 10th edition. L.: John Newbery, 1760.

93

The Important Pocket Book. L.: John Newbery, 1765. P. 1.

94

Wennerlind C. Casualties of Credit: The English Financial Revolution, 1620–1720. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011.

95

O’Malley A. The Making of the Modern Child. P. 104.

96

Locke J. The Works of John Locke, vol. 8. L.: Rivington, 1824. P. 199–201.

97

Michals T. Experiments before Breakfast: Toys, Education and Middle-Class Childhood // The Nineteenth-Century Child and Consumer Culture / ed. by D. Denisoff. Aldershot: Ashgate. 2008. P. 33.

98

Edgeworth M., Edgeworth R. Practical Education, II. P. 276.

99

Robbins S. Lessons for Children and Teaching Mothers: Mrs. Barbauld’ s Primer for the Textual Construction of Middle-Class Domestic Pedagogy // The Lion and the Unicorn. 1993. No. 17. P. 135–151.

100

Jackson M. Engines of Instruction, Mischief, and Magic: Children’s Literature in England from its Beginnings to 1839. Lincoln: University of Nebraska Press, 1989. P. 131.

101

Похожий довод приводится и в отношении ребенка-потребителя XXI века в: Jacobson L. Raising Consumers. P. 56–92.

102

Архив графства Кент. U951/F24/1-69. Diaries of Fanny Knatchbull, née Austen Knight.

103

Районный архив Грейт-Ярмута. Y/D 87/51–52: Ladies Pocket Book, 1793–1794.

104

Plumb J. The New World of Children. P. 286–315.

105

Edgeworth M., Edgeworth R. Practical Education, I. P. 1–2.

106

Ibid. P. 20.

107

Fenn E. Rational Sports in Dialogues Passing Among the Children of a Family. L.: J. Marshall, 1783.

108

«Миссис Любить Ребенка» и «Миссис Хорошо Учить».

109

Ibid. P. 18–22.

110

Immel A. Mistress of Infantine Language: Lady Elenor Fenn, Her Set of Toys, and the Education of Each Moment // Children’s Literature. 1997. No. 25. P. 220.

111

Fenn E. Rational Sports in Dialogues. P. 22–23.

112

Ibid. P. i.

113

См.: Book Illustration in the Long Eighteenth Century: Reconfiguring the Visual Periphery of the Text / ed. by C. Ionescu. Cambridge: Cambridge Scholars Publishing, 2015.

114

Anon. The History of Little Fanny: Exemplified in a Series of Figures. L.: S. and J. Fuller, 1811.

115

Peers J. The Fashion Doll: From Bébé Jumeau to Barbie. L.: Berg, 2004.

116

Edgeworth M., Edgeworth R. Practical Education, I. P. 4.

117

Rousseau J.-J. Émile: Or, Treatise on Education. N. Y.: D. Appleton, 1892. P. 265.

118

Edgeworth M., Edgeworth R. Practical Education, I. P. 4.

119

Музей Лондона. MOL, A21412: Кукольное платье, 1805.

120

Glover K. Elite Women and Polite Society in Eighteenth-Century Scotland. Woodbridge: Boydell Press, 2011. P. 27. Также см.: Crawford P., Mendelson S. Women in Early Modern England, 1550–1720. Oxford: Clarendon Press, 1998. P. 90.

121

Архив Глостершира. D2455/F1/7/4: Letter to Martha Hicks from her daughter Ann. 1770s.

122

Архив Нортгемптона. B(HH)/148: Letter to Matilda Bosworth. 1845.

123

Государственный архив графства Уорикшир. CR 2017/TP548: Letter from Caroline Pennant to her Grandmother. 1830.

124

Музей Лондона. MOL, A21160: Кукольная мантилья. 1810.

125

Музей Виктории и Альберта. T.360:1-3-1998: The History of Miss Wildfire. 1832.

126

Ariès P. L’ Enfant et la vie familiale sous l’Ancien Régime. Paris: Plon, 1960; Plumb J. The New World of Children in Eighteenth-Century England // Past and Present. 1975. No. 67. P. 64–95.

127

Кроме описанных в статье способов использования кукол взрослыми, существовали также анатомические куклы и манекены художников. Об этих двух видах кукол см.: Ebenstein J. The Anatomical Venus. L.: Thames & Hudson, 2016; Munro J. Silent Partners: Artist and Mannequin from Function to Fetish. L.: Yale University Press, 2014.

128

Пандора (по имени героини древнегреческой мифологии) — распространенный в Европе XVII–XVIII веках вид куклы, предназначался для демонстрации моделей одежды. Термин «пандора» в отношении куклы-манекена связан с Мадлен де Скюдери, представительницей французского направления прециозной литературы XVII века, хозяйкой салона. В ее женском интеллектуальном кружке сочинение и обсуждение литературы сопровождалось одеванием двух кукол. Одна была полностью одета, а вторая раздета (большая и малая пандоры). Их передавали друг другу, чтобы получить представления о последних веяниях моды. Эта история впервые встречается у Мишо (см.: Michaud G.-L. Biographie universelle, ancienne et modern. T. 41. Paris: Michaud, 1825. P. 390). Должно быть, Мишо имел доступ к рукописям, оставленным кругом Скюдери, потому что та же история встречается в книге: de Scudéry M., Pellisson-Fontanier P. Chroniques du samedi suivies de pièces diverses (1653–1654) / dir. par A. Niderst, D. Denis, M. Dufour-Maître. Paris: Honoré Champion, 2002. P. 166. Однако в английских и французских словарях XVII и XVIII веков термин «пандора» в отношении куклы не встречается. Этот факт был подмечен Барбарой Спадаччини-Дей в книге под ред. Arizolli-Clémentel P., Gorguet-Ballesteros P.: Fastes de cour et cérémonies royales. Le costume de cour en Europe, 1650–1800. Paris: RMN, 2009. P. 226. Благодарю Паскаля Горже-Баллестеро, который привлек мое внимание к этому факту. — Примеч. автора.

129

Шкаф с дверцей и несколькими полками для коллекции безделушек назывался кабинетом. Увеличение коллекций требовало все больше шкафов-кабинетов, для которых в итоге стали отводить особую комнату, называвшуюся кабинетом редкостей, или кунсткамерой.

130

von Wilckens L. Mansions in Miniature. Four Centuries of Dolls’ Houses. Viking Press, 1980. Также см.: Broomhall S. Imagined Domesticities in Early Modern Dutch Dollhouses // Parergon. 2007. No. 2 (24). P. 47–67.

131

См.: Forman-Brunell М. Made to Play House. Dolls and the Commercialization of Girlhood, 1830–1930. New Haven; L.: Yale University Press, 1993. P. 1. Также см.: Forman-Brunell М., Dawn Whitney J., eds. Dolls Studies: The Many Meanings of Girls’ Toys and Play. N. Y.: Peter Lang, 2015. Аналогичное прочтение субверсивной роли куклы можно найти в статьях Джульет Пирс и Робина Бернстайна: Peers J. Adelaide Huret and the Nineteenth-Century French Fashion Doll: Constructing Dolls/Constructing the Modern // Dolls Studies. P. 157–184; Bernstein R. Children’s Books, Dolls and the Performance of Race: Or the Possibility of Children’s Literature // Dolls Studies. P. 3–14.

132

См.: Huizinga J. Homo Ludens. A Study of the Play Element in Culture. Boston, MA: Beacon Press, 1955 (в рус. пер.: Хейзинга Й. Homo Ludens; Статьи по истории культуры. Пер., сост. и вступ. ст. Д. В. Сильвестрова; коммент. Д. Э. Харитоновича. М.: Прогресс-Традиция, 1997); Caillois R. Les jeux et les hommes. Paris: Gallimard, 1958 (в рус. пер.: Кайуа Р. Игры и люди. Статьи и эссе по социологии культуры / Сост., пер. с фр. и вступ. ст. С. Н. Зенкина. М.: ОГИ, 2007); Winnicott D. Playing and Reality. L.: Routledge, 1971 (в рус. пер.: Винникотт Д. В. Игра и реальность. М.: Институт общегуманитарных исследований, 2002).

133

Об этом пишет Роже Кайуа в книге «Игры и люди».

134

Cм.: Pasierbska H. Dolls’ Houses from the V&A Museum of Childhood. L.: V&A Publishing, 2008. P. 13–14.

135

Впервые об этом написала Рожика Паркер (Parker R. The Subversive Stitch: Embroidery and the Feminine. N. Y.: Routledge, 1984). Последние феминистские интерпретации вовлеченности женщин в материальную культуру см.: Daly Goggin М., Fowkes Tobin B., eds. Women & Things, 1750–1950. Gendered Material Strategies. Farnham: Ashgate, 2009; Daly Goggin M., Fowkes Tobin B., eds. Women and the Material Culture of Needlework and Textiles, 1750–1950. Farnham: Ashgate, 2009. Также см. статью Арианы Феннето в первом из этих сборников: Fennetaux A. Female Crafts: Women and Bricolage in late Georgian Britain // Women & Things, 1750–1950. Gendered Material Strategies. Farnham: Ashgate, 2009. P. 91–109.

136

Plumb J. H. The New World of Children in Eighteenth-Century England.

137

Ariès P. L’ Enfant et la vie familiale sous l’Ancien Régime.

138

Plumb J. H. The New World of Children in Eighteenth-Century England. P. 67

139

Fennetaux A. Toying with Novelty: Toys in Eighteenth-Century Britain // Between Novelties and Antiques: Mixed Consumer Patterns in Western European History / ed. by Ilja Van Damme et al. Turnhout: Brepols, 2009. P. 17–28.

140

Anon. A General Description of All Trades Digested in Alphabetical Order. L.: T. Waller, 1747. P. 210.

141

Торговая карточка — небольшая квадратная или прямоугольная карточка, по размеру больше, чем современные визитки. Такие карточки торговцы раздавали клиентам и потенциальным покупателям.

142

См., к примеру, коллекцию Британского музея: Banks collection of Tradecards, Banks 119.7, а также коллекцию Heal collection of Tradecards, Heal 119.1.

143

См. в коллекции Heal Collection of Tradecards, HEAL 119. 10, HEAL 119. 3, and HEAL 119.22.

144

См., к примеру, коллекцию Музея Виктории и Альберта: V&A MISC.271-1981.

145

Торговые жетоны использовались торговцами из-за недостатка в государстве монет. Они были залогом, погашаемым в товаре. Правительство их официально не признавало, но при этом они использовались довольно широко.

146

Коллекция Музея Виктории и Альберта: V&A, inv: B.77-1996.

147

Архивы Восточного Кента: East Kent Archives, Personal Accounts of Lady Arabella Furnese, U471/A50.

148

См.: Ribeiro A. Dress in Eighteenth-Century Europe. L.: Yale University Press, 2000. P. 61–62.

149

Георгианской называют эпоху истории Англии с 1714 по 1830 год.

150

На свадебной кукле платье контуш. Это распашное, скрепленное на груди при помощи лент платье. На спинке платье имело длинные складки. Оно надевалось поверх нижней юбки на каркасе.

151

Организация по охране исторических памятников, достопримечательностей и живописных мест. National Trust, Nostell Priory. 1730–1740, NT 959710.1.

152

Автор статьи ошибается: Томас Чиппендейл, крупнейший английский мебельный мастер, родился в 1718 году и никак не мог в 1729 году сделать кукольный домик для леди Сюзанны Уинн, жены Роланда Уинна, 4-го баронета. Усадьба Ностелл-Прайори была декорирована Чиппендейлом в 1760–1770-е годы по заказу 5-го баронета Уинна, сына предыдущего. Его тоже звали Роланд. — Примеч. ред.

153

Stewart S. On Longing, Narratives of the Miniature, the Gigantic, The Souvenir, the Collection. Durham and L.: Duke University Press, 1993.

154

Ibid. P. 63

155

Архивы Музея Виктории и Альберта: V&A Archives, Blythe House, Acquisition file, MA/1/P1874.

156

Например, Локк разрабатывал игрушки, которые должны были «научить детей читать, пока они думают, что играют». См.: Locke J. Some Thoughts Concerning Education. L., 1693. P. 178. — Примеч. автора.

157

Цит. по: von Wilckens L. Mansions in Miniature. P. 15.

158

Edgeworth M. Practical Education. L., 1798. P. 11

159

Wollstonecraft M. A Vindication of the Rights of Men: A Vindication of the Rights of Woman / ed. by J. Todd. Oxford: Oxford World’ s Classics, 1993. P. 150–166.

160

Rousseau J.-J. Emile. N. Y.: Dover, 2013. P. 396.

161

Об обучении шитью и миниатюрных образцах одежды см.: Richmond V. Stitching the Self: Eliza Kenniff ’s Drawers and the Materialization of Identity in Late-Nineteenth-Century London // Women & Things, 1750–1950. P. 43–54; Richmond V. Clothing the Poor in Nineteenth-Century England. Cambridge: Cambridge University Press, 2013; Richmond V. Stitching Women: Unpicking Histories of Victorian Clothes // Gender and Material Culture in Britain since 1600 / ed. by H. Greig, J. Hamlett, L. Hannan. Basingstoke: Palgrave, 2016. P. 90–103.

162

Книга с образцами малюсеньких чулков, рубашек, чепчиков и платьев приписывается Эллен Махон, ученице ирландской школы Бойль в 1852–1854 годах. Она хранится в Музее Виктории и Альберта (Victoria and Albert Museum, V&A T.123-1958). Такую же миниатюризацию применяли и в вязании, см.: V&A T.31-1925 (dated 1800).

163

В книге «Простые указания по крою и шитью для использования в национальных школах» (1835) предлагается серия миниатюрных упражнений для учениц. V&A, T. 2 to C-1942.

164

Ham E. Elizabeth Ham by Herself / ed. by E. Gillet. L.: Faber and Faber, 1945. P. 24.

165

Kilner M. A. The Adventures of a Pincushion. Designed Chiefly for the Use of Young Ladies. L.: J. Marshall & Co, 1780. P. 17.

166

Weeton E. Miss Weeton’s Journal of a Governess, 1807–1820/ ed. by E. Hall. Oxford: Oxford University Press, 1939. Vol. II. P. 325.

167

Kilner D. Dialogues and Letters on Morality, Oeconomy and Politeness. L., 1780. P. 1, 19.

168

Trimmer S. Easy Lessons for Young Children. L.: Joseph Johnson, 1790. P. 132.

169

Kemble F. Records of a Girlhood. N. Y.: Henry Holt & Company, 1893. P. 16.

170

Kilner M. A. Dialogues and Letters on Morality, Oeconomy and Politeness. P. 2, 91.

171

Wells H. G. Tono-Bungay. N. Y.: Duffield and Company, 1908. P. 33–34.

172

Коллекция Музея Виктории и Альберта: V&A inv. T.239-1917, cм.: Kowaleski-Wallace E. Recycling the Sacred: The Wax Votive Object and the Eighteenth-Century Wax Baby Doll // The Afterlife of Used Things: Recycling in the Long Eighteenth Century/ ed. by A. Fennetaux, A. Junqua, S. Vasset. L.: Routledge, 2015. P. 152–165.

173

Benjamin W. Old Toys // Selected Writings, 1927–30. Vol. 2. Part I / ed. by M. Jennings, H. Eiland, G. Smith; transl. by R. Livingstone. Cambridge; L.: Harvard University Press, 2005. P. 101.

174

Музей Лондона. Inv.: MOL.A.25315.

175

О карманах и обо всем, что с ними связано, см.: Burman B., Fennetaux A. The Artful Pocket: Social and Cultural History of an Everyday Object. 17th–19th Century. L.: Routledge, 2017. Также см.: Burman B., White J. Fanny’s Pockets: Cotton, Consumption and Domestic Economy, 1780–1850 // Women and Material Culture 1660–1830 / ed. by J. Batchelor, C. Kaplan. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2007. P. 31–51; Fennetaux A. Women’s Pockets and the Construction of Privacy in the Long Eighteenth Century // Eighteenth-Century Fiction. 2008. No. 3 (20). P. 307–334.

176

Перевод из Musée de l’ homme. Poupée jouet: poupée reflet. Paris: Muséum National d’ Histoire Naturelle, 1983. P. 5.

177

Burnett F. The One I Knew Best of All: A Memory of the Mind of a Child. N. Y.: Charles Scribner’s, 1893. P. 44–69; обсуждается в книге Бернстайна Children’s Books, Dolls, and the Performance of Race.

178

Журнал для девочек «Образцовая кукла». Издавался раз в два месяца с 1863 по 1924 год.

179

Волшебный фонарь — аппарат для проецирования изображений. Был изобретен в XVII веке, в первой половине XIX века в Европе было налажено его массовое производство.

180

Causerie: Chiffonnette à Lily à propos des étrennes // La Poupée Modèle. 1868. P. 39–41.

181

Отношение к детям и игрушкам менялось не только во Франции. Одновременно то же самое происходило и в других странах с промышленной экономикой, особенно в Великобритании, Германии и США. См.: Hamlin D. Work and Play: The Production and Consumption of Toys in Germany, 1870–1914. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2007. Chap. 4; Ganaway B. Toys, Consumption, and Middle-Class Childhood in Imperial Germany, 1871–1918. N. Y.: Peter Lang, 2009; Zelizer V. Pricing the Priceless Child: The Changing Social Value of Children. N. Y.: Basic Books, 1985; Jacobson L. Raising Consumers: Children and the American Mass Market in the Early Twentieth Century. N. Y.: Columbia University Press, 2004; Cross G. Kids’ Stuff: Toys and the Changing World of American Childhood. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997.

182

Немало исследовательских текстов написано о культуре потреблении во Франции XIX века, и в частности об универмагах, но они редко сосредотачиваются на детях и их родителях как новом классе потребителей. См.: Tiersten L. Marianne in the Market: Envisioning Consumer Society in Fin-de-Siècle France. Berkeley: University of California Press, 2001; Williams R. Dream Worlds: Mass Consumption in Late Nineteenth-Century France. Berkeley: University of California Press, 1982; Hahn H. Scenes of Parisian Modernity: Culture and Consumption in the Nineteenth Century. N. Y.: Palgrave Macmillan, 2009; Miller M. The Bon Marché: Bourgeois Culture and the Department Store, 1869–1920. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1981; Crossick G., Jaumain S., eds. Cathedrals of Consumption: The European Department Store, 1850–1939. Aldershot: Ashgate, 1999.

183

Theimer F. Les Jouets (Que sais-je?). Paris: Presses Universitaires de France, 1996. P. 9.

184

О покупательницах см.: Tiersten L. Marianne in the Market. P. 190–194; Miller M. The Bon Marché. P. 180–182.

185

«The Cute and the Cool»; книга вышла в 2004 году.

186

Cross G. The Cute and the Cool: Wondrous Innocence and Modern American Children’s Culture. N. Y.: Oxford University Press, 2004. P. 85–100.

187

Отмечается в католических странах 6 декабря. — Примеч. ред.

188

Fournier E. Histoire des jouets et des jeux d’ enfants. Paris: E. Dentu, 1889. P. 1.

189

Le Figaro. 1883. December 31 // Coupures de Press. Историческая библиотека города Парижа (Bibliothèque Historique de la Ville de Paris, далее: BHVP). Actualités: Série 120 (Jouets, Cadeaux, Etrennes).

190

Claretie L. Les Jouets: Histoire — Fabrication. Le Lavandou: Editions du Layet, 1982. P. 189.

191

Trimm T. Un Voyage au Paradis. Paris: Au Paradis des Enfants, 1874. P. 19, 22.

192

Каталог подарков магазина Louvre, 1910.

193

Miller M. The Bon Marché. P. 169.

194

Printemps catalogue d’ étrennes, 1910.

195

Claretie J. Philosophy du Jouet // L’ Art et l’Enfant. 1914. No. 53 (9). P. 60.

196

Trimm T. Un Voyage au Paradis. P. 19, 22. Это разделение по возрасту в детстве возникло в конце XIX — начале XX века. См.: Cook D. The Commodification of Childhood: The Children’s Clothing Industry and the Rise of the Child Consumer. Durham, NC: Duke University Press, 2004. P. 98–100.

197

Parmentier A. Les Jeux et les Jouets: Leur histoire. Paris: Armand Colin, 1912. P. 63. Об игрушках той эпохи и более позднего времени также см. каталог Des Jouets et les hommes (Paris: Grand Palais, 2011).

198

Полишинель — персонаж французского народного кукольного театра XVII века.

199

Claretie L. Les Jouets modernes // Les Jouets et jeux anciens. 1907. No. 2 (12). P. 141–142.

200

Ministère du Commerce, de l’Industrie, Exposition Universelle Internationale de 1900: Rapports du jury international. Paris: Imprimere Nationale, 1901. P. 43.

201

Journal des Debats. 1907. December 27 // Coupures de Press, BHVP, Actualités: Série 120 (Jouets, Cadeaux, Etrennes).

202

Au Plaisir des jouets: 150 ans de catalogues / ed. par C. Duneton. Paris: Editions Hoëbeke, 2005. P. 52.

203

Marchand F. L’ Histoire des jouets Martin. Paris: Editions l’Automobiliste, 1987.

204

Ministère du Commerce, Exposition Universelle. P. 58–59.

205

Duneton C. Au Plaisir des jouets. P. 34.

206

Duprat M. Les Jouets Renault. Paris: Rétroviseur, 1994. P. 6–8.

207

Le Soleil. 1900. December 22 // Coupures de Press, BHVP, Actualités: Série 120 (Jouets, Cadeaux, Etrennes).

208

Claretie J. Philosophy du Jouet. P. 64.

209

Ministère du Commerce, Exposition Universelle. С. 30.

210

Claretie L. Les Jouets: Histoire — Fabrication. P. 286, 290.

211

Le Figaro. 1893. December 29 // Coupures de Press, BHVP, Actualités: Série 120 (Jouets, Cadeaux, Etrennes).

212

Le Journal. 1896. December 18 // Coupures de Press, BHVP, Actualités: Série 120 (Jouets, Cadeaux, Etrennes).

213

Le Temps. 1904. December 12, December 31 // Coupures de Press, BHVP, Actualités: Série 120 (Jouets, Cadeaux, Etrennes).

214

Le Temps. 1900. December // Coupures de Press, BHVP, Actualités: Série 120 (Jouets, Cadeaux, Etrennes).

215

Journal des Debats. 1907. December 27 // Coupures de Press, BHVP, Actualités: Série 120 (Jouets, Cadeaux, Etrennes).

216

Feuillet V. Quelques Années de ma vie, 3rd edition. Paris: Calmann Lévy, 1894. P. 61.

217

Тереза из Лизьё (1873–1897) — католическая святая, кармелитская монахиня, одна из Учителей церкви (звание, которым Римско-католическая церковь обозначает выдающихся богословов). — Примеч. ред.

218

Martin Z. Correspondance familiale (fragments), 1863–1877. Paris: Office Central de Lisieux, 1958. P. 45, 211.

219

Journal de Marie Lenéru / ed. par Fernande Dauriac. Paris: Editions Bernard Grasset, 1945. P. 18.

220

Ibid. P. 20–21.

221

[Comtesse de Broglie]. Comment j’ai vu 1900. Paris: Bernard Grasset, 1975. P. 30, 63

222

Jammes F. De l’ âge divin à l’ âge ingrat (Mémoires). Paris: Plon, 1921, P. 230–231.

223

Douay E., Teinturier F. Les Mères et les enfants. Brussels: A. Larcroix, 1867. P. 122.

224

Ministère du Commerce, Exposition Universelle. P. 7.

225

Claretie L. Les Jouets: Histoire — Fabrication. P. 223.

226

Queyrat F. Les Jeux des enfants: Etude sur l’ imagination créatrice chez l’ enfant. Paris: Félix Alcan, 1905. P. 1, 81, 143, 154.

227

Braunschvig M. L’ Art et l’Enfant: Essai sur l’Education esthétique. Paris: Henri Didier, 1907. P. 206.

228

d’ Houville G. L’ Art et l’Enfant. 1911. No. 7. P. 98–99.

229

Claretie L. Les Jouets: Histoire — Fabrication. P. 245–246.

230

Claretie L. Les Droits de l’ enfance à la beauté // L’ Art et l’Enfant. 1909. No. 25 (5). P. 11. Такое же движение существовало и в других европейских странах, особенно в Германии. См.: Hamlin D. Work and Play, chap. 4; и Ganaway B. Toys, Consumption, and Middle-Class Childhood.

231

О реформе декоративно-прикладного искусства см.: Pezone R. L’ Art dans Tout: Les arts décoratifs en France et l’ utopie d’ un Art nouveau. Paris: CNRS Editions, 2004; Silverman D. Art Nouveau in Fin-de-Siècle France: Politics, Psychology, and Style. Berkeley: University of California Press, 1989; Troy N. Modernism and the Decorative Arts in France: Art Nouveau to Le Corbusier. New Haven, CT: Yale University Press, 1991; Tiersten L. Marianne in the Market; и Williams R. Dream Worlds.

232

L’ Art et l’Enfant. 1908. No. 25 (4). P. 63.

233

Claretie L. L’ Art et l’Enfant. 1909. No. 25 (5). P. 8.

234

Alexandre A. Art et le jouet à Galliera // L’ Art et l’Enfant. 1913. No. 50 (9). P. 16.

235

Цит. по: L’ Art et l’Enfant. 1910. No. 31 (6). P. 26. В отличие от критиков и дизайнеров игрушек Венского сецессиона, французские критики не создали эстетики, основанной непосредственно на детском искусстве. Они предпочитали передавать в детском дизайне воспоминания взрослых о своем детстве. См.: Brandow-Faller M. An Artist in Every Child — A Child in Every Artist. Artistic Toys and ‘Art for the Child’ at the Kunstschau 1908 // West 86th: A Journal of Decorative Arts, Design History, and Material Culture. 2013. No. 2 (20). P. 195–222.

236

Renonciat A. Quatre murs à la page // Livres d’ enfants, livres d’ images / ed. par S. Le Men. Les Dossiers du Musée d’ Orsay. 1989. No. 35. P. 33–34.

237

Drôles de jouets! André Hellé ou l’ art de l’ enfance // Collection Musée du Jouet de Poissy, 2012.

238

Musée Galliera. L’ Art pour l’Enfance. Press clippings.

239

Musée Galliera. Exposition de l’Art pour l’Enfance. Exhibition catalog. Paris, 1913.

240

Ibid. P. 11–12, 47, 50.

241

Департамент Сена был самым населенным во Франции. В него входило три округа: Париж, Сен-Дени и Со. В 1964 году департамент был упразднен, и Париж стал отдельным департаментом.

242

Musée Galliera. L’ Art pour l’Enfance. Press clippings.

243

Ibid.

244

Tiersten L. Marianne in the Market. P. 219.

245

Troy N. Modernism and the Decorative Arts in France. P. 170.

246

Claretie J. Philosophy du Jouet. P. 63.

247

Alexandre A. L’ Art et le jouet à Galliera. P. 17.

248

L’ Industrie du Jouet // Le Petit Journal. 1905. December 16.

249

Trimm T. Un Voyage Au Paradis. P. 54–55.

250

Mme de Sainte-Marie. L’ Education d’ une poupée ou la politesse enseignée sous forms de scènes enfantines. Paris: Amédée Bédelet, 1852. P. 20–21, 25.

251

La Reine des Poupées: Histoires de petites filles racontées par les poupées parlantes. Paris: Amédée Bédelet, 1864. P. 20–21.

252

L’ Industrie du Jouet.

253

Claretie L. Les Droits de l’ enfance à la beauté [suite et fin] // L’ Art et l’Enfant. 1909. No. 27 (5). P. 64.

254

Claretie L. Les Jouets: Histoire — Fabrication. P. 179.

255

D’ Allemagne H. Histoire des Jouets. Paris: Hachette, 1901. P. 15–16

256

Claretie L. Les Droits de l’ enfance à la beauté [suite et fin]. P. 64

257

Claretie L. Les jouets allemands // L’ Art et l’Enfant. 1911. No. 35 (6). P. 122.

258

Troy N. Modernism and the Decorative Arts in France. P. 52ff.

259

См., например: Ogata A. Designing the Creative Child: Playthings and Places in Midcentury America. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2013; Kinchin J., O’Connor A., eds. Century of the Child: Growing by Design, 1900–2000. N. Y.: Museum of Modern Art: 2012.

260

Cross G., Smits G. Japan, the U. S. and the Globalization of Children’s Consumer Culture // Journal of Social History. 2005. No. 4 (38). Globalization and Childhood. P. 873–890, 877–878; Brown K. Design in the British Toy Industry since 1945 // Journal of Design History. 1998. No. 4 (11). P. 323–333.

261

В самом деле, недостаточное внимание к дизайну может предвещать беду; Brown K. The Collapse of the British Toy Industry, 1979–1984 // The Economic History Review. 1993. No. 3 (46). P. 592–606.

262

LEGO History Timeline: 1932–1939 // https://www.lego.com/en-us/aboutus/legogroup/the_lego_history/1930 (дата обращения 14.12.2016); Wiencek H. The World of LEGO Toys. N. Y.: Harry N. Abrams, 1987. P. 35–44.

263

Больше о традициях и мастерстве создания скандинавской игрушки см.: Ogata A., Weber S. Introduction // Swedish Wooden Toys. N. Y.: Bard Graduate Center; New Haven: Yale University Press, 2014. P. 7–21.

264

Среди типичных примеров — LEGO Group. The Ultimate LEGO Book. N. Y.: DK Publishing and LEGO Group, 1999; Lipkowitz D. The LEGO Book. N. Y.: DK Publishing, 2009; или LEGO Club TV, «The LEGO® Story» YouTube // https://www.youtube.com/watch?v=NdDU_BBJW9Y (дата обращения 09.03.2021).

265

В 1988 году в результате тяжбы с конкурирующим концерном Tyco Палата лордов Великобритании приняла решение, что LEGO не обладает исключительными правами на изготовление кирпичиков. См.: LEGO-Myten der Snublede // Børsen Nyhedsmagasin. 1987. June (5). P. 12–17. В официальной истории полностью избегают упоминаний о Kiddicraft, и даже неофициальные источники уклоняются от обсуждения этой темы. Здесь можно найти наиболее полную информацию, в том числе подробное обсуждение Пейджа и Kiddicraft: Hughes J. Brick Fetish // http://brickfetish.com/ (дата обращения 09.03.2021). Кроме того, история коротко изложена здесь: Herman S. A Million Little Bricks: The Unofficial Illustrated History of the LEGO Phenomenon. N. Y.: Skyhorse Publishing, 2012; Vale B., Vale R. Architecture on the Carpet: The Curious Tale of Construction Toys and the Genesis of Modern Buildings. L.: Thames & Hudson, 2013. P. 181. — Примеч. автора.

266

Architecture Potentielle: Jeux de Construction de la Collection du CCA. Montreal: Centre Canadien d’ Architecture, 1991. P. 18; Salter B. Building Toys. Oxford: Shire Publications, 2011. P. 29–32.

267

Friedman A. Maisons de Rêve, Maisons Jouets. Montreal: Centre Canadien d’ Architecture, 1995. P. 7.

268

Fisher H. P. Playtime in the First Five Years. L.: Allen & Unwin, 1953. P. 16.

269

Almqvist B. Educational Toys, Creative Toys // Toys, Play, and Child Development / ed. by J. H. Goldstein. Cambridge: Cambridge University Press, 1994. P. 50.

270

См., например, один из наиболее исчерпывающих текстов о Richter’s на английском языке: Hamlin D. Work and Play: The Production and Consumption of Toys in Germany, 1870–1914. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2007.

271

Hughes J. Brick Fetish // http:// brickfetish.com/ads/dk/dk_1960_a.html (дата обращения 09.03.2021).

272

«План города» — конструкторский набор LEGO. В него входили кирпичики, из которых можно было построить дома, лужайки, тротуары, бордюры, проезжие части и т. д. В набор также входили подходящие под кирпичики шипованные пластинки, на которые все это можно было ставить.

273

В легендах о LEGO часто воспроизводится другой героический эпизод о своевременном разговоре Готфрида с покупателем игрушек, который стал причиной создания LEGO System. См.: LEGO Group. Ultimate LEGO Book. P. 12–13.

274

Ogata A. Good Toys // Century of the Child. P. 171–173. Также см.: Ogata A. Designing the Creative Child. Chap. 3.

275

О предубеждениях покупателей относительно пластмассы см.: The Plastics Age: From Modernity to Post-Modernity / ed. by P. Sparke. L.: Victoria & Albert Museum, 1990.

276

Barthes R. «Toys». Mythologies / transl. by A. Lavers. N. Y.: The Noonday Press, 1972. P. 54.

277

«Det er en fornøjelse at se børnene lege med LEGO — for LEGO-legen er rolig og udviklende. Børnene lærer at give sig i kast med store opgaver og løse dem i fællesskab». Объявление цит. по: Hughes J. Brick Fetish (перевод автора).

278

Lego System by Samsonite Unveiled at This Month’s Show // Playthings. 1962. March. P. 482. Также см.: LEGO History Timeline // https://www.lego.com/en-us/aboutus/lego-group/the-lego-group-history (дата обращения 09.03.2021).

279

Ogata A. Designing the Creative Child. P. 35–36.

280

Perry E. The Child at Play in the World of Form // Progressive Architecture 47. 1966. April. P. 191.

281

Ibid. P. 198

282

Эти принципы часто звучат и в корпоративной литературе, и в комментариях сторонних экспертов. См.: Wiencek H. World of LEGO Toys. P. 48.

283

Martell N. Standing Small: A Celebration of 30 Years of the LEGO Minifigure. N. Y.: DK Publishing, 2009.

284

Lauwaert M. The Place of Play: Toys and Digital Cultures. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2009. P. 59–60.

285

Kline S. Out of the Garden: Toys and Children’s Culture in the Age of TV Marketing. L.; N. Y.: Verso, 1993. P. 202.

286

Seiter E. Sold Separately: Parents & Children in Consumer Culture. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1993. P. 71.

287

См., к примеру: LEGO Group, Ultimate LEGO Book. P. 18–19. Любопытно, что обилие деталей позже будет названо и причиной, и симптомом перенапряжения компании во время ее финансового кризиса начала 2000-х.

288

Cross G. Kids’ Stuff: Toys and the Changing World of American Childhood. Cambridge, MA and L.: Harvard University Press, 1997. P. 220.

289

Цит. по Wiencek H. World of LEGO Toys. P. 82.

290

Ibid. P. 7.

291

«What it is / Is beautiful». Реклама сообщает: неважно, что именно сделал ребенок и насколько это действительно красиво. Важно, что игра в конструктор развивает его и дает возможность гордиться своими достижениями.

292

Эта реклама станет впоследствии символом для тех, кто протестовал против усиления гендерной дифференцированности игрушек LEGO в 2000-х годах. Пример того, как разворачивается этот дискурс в интернет-публикации, см. в публикации: Samakow J. LEGO Ad from 1981 Should Be Required Reading for Everyone Who Makes, Buys or Sells Toys // The Huffington Post. 2014. January 17 // http://www.huffingtonpost.com/2014/01/17/lego-ad-1981_n_4617704.html (дата обращения 09.03.2021).

293

Kline S. Out of the Garden. P. 158.

294

Имена выбраны для рифмы с LEGO Maniac.

295

Lipkowitz D. The LEGO Book. P. 24.

296

Об избегании призывов к рациональности см.: Schor J. Born To Buy: The Commercialized Child and the New Consumer Culture. N. Y.: Scribner, 2004. P. 105.

297

Jacobson L. Raising Consumers: Children and the American Mass Market in the Early Twentieth Century. N. Y.: Columbia University Press, 2004. Ch. 3 «Heroes of the New Consumer Age: Imagining Boy Consumers». P. 93–126.

298

Ibid. P. 206–214.

299

Недавно компания упорядочила все публикации в одном многоязычном журнале LEGO Club Magazine (или просто LEGO Magazine). Самый большой архив более не издающихся журналов собран фанатами Miniland Online: http://www.miniland.nl/LEGOclub/lego%20magazine%20lezen.htm (дата обращения 09.03.2021).

300

О том, что упаковка, периодические издания и детские коллекции являются первоисточниками, см.: Mitchell С. Reid-Walsh J. Researching Children’s Popular Culture: The Cultural Spaces of Childhood. L.: Routledge, 2002. P. 83–84.

301

Robertson D., Breen B. Brick by Brick: How LEGO Rewrote the Rules of Innovation and Conquered the Global Toy Industry. N. Y.: Crown Business, 2013. P. 140–144.

302

См.: Giddings S. Bright Bricks, Dark Play: On the Impossibility of Studying LEGO // LEGO Studies. P. 241–267.

303

Набор конструктора, сделанный по лицензии — по фильму, мультфильму или сериалу.

304

Типичное мнение можно прочитать здесь: Kline S. Out of the Garden. P. 159.

305

Эти номера имеются в архиве Miniland Online.

306

Delingpole J. When Lego lost its head — and how this toy story got its happy ending // Daily Mail. December 18, 2009, http://www.dailymail.co.uk/home/moslive/article-1234465/When-Lego-lost-head — toy-story-got-happy-ending.html#ixzz4Sy1doPII (дата обращения 09.03.2021).

307

Подробную историю наборов Star Wars см.: Wolf M. Adapting the Death Star into LEGO: The Case of LEGO Set #10188 // LEGO Studies. P. 15–39.

308

См., например: Ringen J. How LEGO Became the Apple of Toys // Fast Company. 2008. January 8 // https://www.fastcompany.com/3040223/when-it-clicks-it-clicks (дата обращения 09.03.2021).

309

Robertson D., Breen B. Brick by Brick. P. 125–127.

310

Schor J. Born To Buy. P. 96–97. Также см.: Landay L. Myth Blocks: The Ninjago and Chima Themes // LEGO Studies. P. 55–80.

311

Landay L. Myth Blocks. P. 62.

312

LEGO Group. «Warner Bros. Interactive Entertainment, TT Games and the LEGO Group announce LEGO® Dimensions» press release. 2015, April 9 // https://www.lego.com/en-us/aboutus/news-room/2015/april/lego-dimensions (дата обращения 15.11.2016).

313

Hjarvard S. From Bricks to Bytes: The Mediatization of a Global Toy Industry // European Culture and the Media. Ed. by Ib Bondebjerg and Peter Golding. Bristol, UK: Intellect. 2004. P. 43–63; LEGO Studies.

314

Особенно убедительные доводы приведены здесь: Sarkeesian A. LEGO & Gender Part 1: LEGO Friends // Feminist Frequency. 2011. January 30 // http://www.feministfrequency.com/2012/01/lego-gender-part-1-lego-friends/ (дата обращения 09.03.2021). Также см.: Black R., Tomlinson B., Korobkova K. Play and Identity in Gendered LEGO Franchises // International Journal of Play. 2016. No. 1 (5). P. 64–76. Также см.: Johnson D. Chicks with Bricks: Building Creativity across Industrial Design Cultures and Gendered Construction Play // LEGO Studies. P. 81–104.

315

LEGO Group. LEGO Group commentary on attracting more girls to construction play. press release. 2012. January 12 // https://www.lego.com/en-us/aboutus/news-room/2012/january/lego-group-commentary-on-attracting-more-girls-toconstruction-play (дата обращения 15.11.2016).

316

Johnson D. Figuring Identity: Media Licensing and the Racialization of LEGO Bodies // International Journal of Cultural Studies. 2014. No. 4 (17). P. 307–325.

317

Robertson D., Breen B. Brick by Brick. P. 275–277.

318

См. Baichtal J., Meno J. The Cult of LEGO. San Francisco: No Starch Press, 2011.

319

Robertson D., Breen B. Brick by Brick. P. 179–214.

320

LEGO group. History of LEGO Architecture // https://www.lego.com/en-us/architecture/explore/architecture-history (дата обращения 09.03.2021).

321

Hughes J. Brick Fetish: Modulex // http://www.brickfetish.com/timeline/1963.html (дата обращения 30.11.2016).

322

Эти намерения были встречены с некоторым скепсисом. См.: Wainwright O. Could Lego Architecture Studio actually be useful for architects? // The Guardian. 2004, August 6. https://www.theguardian.com/artanddesign/2014/aug studio-could-it-be-useful (дата обращения 10.12.2016).

323

Baichtal J., Meno J. Cult of LEGO.

324

Buckingham D. The Material Child: Growing Up in Consumer Culture. Cambridge, UK: Polity Press, 2011. P. 95.

325

Образцовая реакция приятного удивления у обозревателя (который удивляется и тому, что в основе этого эффекта лежит продакт-плейсмент) здесь: Wloszczyna S. Reviews: The LEGO Movie // Roger Ebert. 2014, February 7. http://www.rogerebert.com/reviews/the-lego-movie-2014 (дата обращения 09.03.2021).

326

Attfield J. Barbie and Action Man: Adult Toys for Girls and Boys, 1959–93 // The Gendered Object. Ed. by Pat Kirkham. Manchester, UK; N. Y.: Manchester University Press, 1996. P. 88.

327

LEGO Group «The right look for a LEGO House» press release. 2013, June 4 // https://www.lego.com/en-us/aboutus/news-room/2013/june/the-right-look-for-alego-house (дата обращения 10.12.2016).

328

Frearson A. «Lego proportions are the golden ratio of architecture», says Bjarke Ingels // Dezeen. 2014, August 20. https://www.dezeen.com/2014/08/20/legogolden-ration-of-architecture-big-lego-house-denmark-bjarke-ingels-interview/ (дата обращения 10.12.2016).

329

Примеры интерьеров эстетов: дом-музей Лейтона (Leighton House Museum), в частности Арабский холл (1877–1881); Павлинья комната (1876–1877) Джеймса Мак-Нейла Уистлера, которая в настоящее время выставлена в Freer Gallery of Art в Вашингтоне; а также фронтиспис Уолтера Крейна в кн.: Cook С. The House Beautiful: Essays on Beds and Tables, Stools and Candlesticks. N. Y.: Scribner, Armstrong and Co., 1878. Также см.: Lambourne L. The Aesthetic Movement. L.: Phaidon Press, 1996; Federle Orr L., Calloway S., eds. The Cult of Beauty: The Victorian Avant-Garde, 1860–1900. L.: V&A Publications, 2012; Prettejohn E. Art for Art’s Sake: Aestheticism in Victorian Painting. New Haven: Yale University Press, 2008.

330

Crane W. Notes on My Own Books for Children // The Imprint. 1913. February 17. P. 85; Korda A. Learning from ‘Good Pictures’: Walter Crane’s Picture Books and Visual Literacy // Word & Image. 2016. No. 4 (32). P. 327–339; Ogata A. Henry Van de Velde’s Bloemenwerf: English Books and Belgian Art Nouveau // The Built Surface: Architecture and the Pictorial Arts from Romanticism to the Twenty-First Century. Vol. 2 / ed. by K. Koehler, C. Anderson. L.: Ashgate Press, 2002. P. 73–90.

331

Terry E. The Story of My Life: Recollections and Reflections. N. Y.: The McClure Company, 1908. P. 87. Японская графика очень повлияла на иллюстрации Крейна в изданиях Routledge. Он говорит об этом в книге Crane W. Of the Decorative Illustration of Books Old and New. L.: George Bell and Sons, 1972. P. 128.

332

Rose J. The Case of Peter Pan, or, The Impossibility of Children’s Fiction. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1984. P. 1–2.

333

Ibid. P. 2.

334

Bernstein R. Children’s Books, Dolls, and the Performance of Race; or, The Possibility of Children’s Literature. PMLA 126.2011. No. 1. P. 160–169.

335

Christmas Books // Pall Mall Gazette. 1888. November 29. P. 5; Literary Notes // The Sheffield & Rotherham Independent. 1888. December 20. P. 6; Объявление Cassell & Co. в журнале The Standard. 1888. December 13. P. 4.

336

См. объявления в The Standard. 1888. December 13. P. 4; 1888. December 21. P. 4; The Fishing Gazette. 1889. December 21. P. 390; 1889. December 13. P. 336; 1892. December 17. P. 514; 1893. December, 16. P. 503.

337

Christmas Books // Pall Mall Gazette. 1888. November 29. P. 5. Другой критик заявил, что этой книгой «несомненно будет восхищаться и стар и млад» (Literary Notes // The Sheffield & Rotherham Independent. 1888. December 20. P. 6).

338

Crane W. Notes on My Own Books for Children. P. 85.

339

Ibid.

340

Crane W. Work of Walter Crane // Easter Art Annual. 1898. P. 10.

341

Перечисленные здесь книги находятся в коллекции Osborne Collection of Early Children Books в Публичной библиотеке Торонто. В серии Сесиль Мэри Баркер было восемь книжек. Сегодня они выходят в издательстве Penguin и регулярно переиздаются. Дополнительную информацию см. на сайте www.flowerfairies.com.

342

Дополнительную информацию об эстетической реформе платья cм.: Cunningham P. Reforming Women’s Fashion, 1850–1920: Politics, Health, and Art. Kent, OH: Kent State University Press, 2003. P. 103–134; Newton S. M. Health, Art and Reason: Dress Reformers of the 19th Century. L.: Cox & Wyman Ltd, 1974; Wahl K. Dressed as in a Painting: Women and British Aestheticism in an Age of Reform. Durham, NH: University of New Hampshire Press, 2013; Haweis M. The Art of Beauty. L.: Chatto & Windus, 1878.

343

Crane W. On the Progress of Taste in Dress in Relation to Art Education репринтное издание Ideals in Art: Papers Theoretical Practical Critical. L.: George Bell & Sons, 1905. P. 178.

344

«Панч» — британский еженедельный журнал юмора и сатиры, издававшийся с 1841 по 2002 год (с перерывом в 1992–1996 годах).

345

Wahl K. Dressed as in a Painting. P. 102–140; Lambourne L. The Aesthetic Movement. P. 124–125.

346

Crane W. On the Progress of Taste in Dress in Relation to Art Education. P. 180. Этот стиль одежды можно часто увидеть в работах Крейна, в том числе на картинах из серии «Воспитание эстетического взгляда и политические плакаты». Также см. живописные работы Крейна «Свобода» (1885) и «Сильный человек: эскиз ко Дню труда» (издательство Justice, май 1897). Эти и другие примеры воссозданы в: O’Neill M. Walter Crane: The Arts and Crafts, Painting, and Politics, 1875–1890. New Haven: Yale University Press, 2010. P. 97, 140.

347

«Складкой Ватто» называют элемент покроя женского платья эпохи рококо — складки на спине. Такие складки можно увидеть на картинах Антуана Ватто. — Примеч. ред.

348

Crane W. Art and Industry // The Claims of Decorative Art. L.: Lawrence & Bullen, 1892. P. 172.

349

O’Neill M. Walter Crane. P. 159–164; Rager A. ‘Smite this Sleeping World Awake’: Edward Burne-Jones and The Legend of the Briar Rose // Victorian Studies. 2009. No. 3 (51). P. 438–450.

350

Fayremonde — от англ. Fayre (архаичное написание слова fairy — «фея»).

351

Philistinus, Ignoramus и Slumdum.

352

Art Workers’ Guild, Beauty’s Awakening, a Masque of Winter and of Spring. L.: The Studio, 1899.

353

Crane W. On the Progress of Taste in Dress in Relation to Art Education. P. 186.

354

Bernstein R. Children’s Books, Dolls, and the Performance of Race. P. 163.

355

О читательском разрыве см.: Salisbury M., Styles M. Children’s Picturebooks: The Art of Visual Storytelling. L.: Laurence King, 2012. P. 75. Также см. статью Korda A. Learning from ‘Good Pictures‘. P. 333–334.

356

Примечание издателя к «Празднику Флоры» в издании Dover (2002) сообщает, что Крейн опирался на книгу преподобного Хилдерика Френда (Friend H. Flowers and Flower Lore. L.: W. Swan Sonnenscheim & Co., 1884). Френд описывает господ и дам на стр. 442.

357

Darton F. J. H. Children’s Books in England: Five Centuries of Social Life. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1932; Lundin A. Victorian Horizons: The Reception of Children’s Books in England and America, 1880–1900 // The Library Quarterly. 1994. No. 1 (64). P. 30–59; Reichertz R. The Making of the Alice Books: Lewis Carroll’ s Uses of Earlier Children’s Literature. Montreal and Kingston: McGill-Queen’s University Press, 1997; Summerfield J. The Making of The Home Treasury // Children’s Literature. 1980. No. 8. P. 35–52. Критика в cтатье Immel A. Children’s Books and School-Books // The Cambridge History of the Book in Britain. Vol. 5 / ed. by M. Suarex, S. J. Michael, L. Turner Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2009. P. 736–749.

358

Groos G. The Play of Animals / transl. by E. Baldwin. N. Y.: D. Appleton and Company, 1898. Книга была напечатана в Лондоне издательством Chapman & Hall. Американский редактор Грооса пишет: «эту концепцию игры в общем виде продвигали и другие писатели. Но профессор Гроос так глубоко разрабатывает ее в этой книге, что его имя навсегда связано с этой концепцией». К примеру, в 1880 году Джеймс Фримен Кларк утверждал, что «[все юные существа] развивают в игре свои способности, оживляют чувства, приобретают остроту восприятия, скорость движения, силу нападения и защиты», и далее заключал, что «игры детей являются важной составляющей их образования». См.: Education by Means of Amusement // Self-Culture: Physical, Intellectual, Moral and Spiritual. Boston: James R. Osgood and Company, 1880. reprinted 1882. P. 381, 383.

359

Groos G. The Play of Animals. P. xx.

360

Ibid. P. 290.

361

Groos G. The Play of Man. N. Y.: D. Appleton and Company, 1901. P. 135.

362

Ibid. P. 138, 377.

363

Sully J. The Teacher’s Handbook of Psychology. L.: Longmans, Green, & Co., 1886. P. 212, 217.

364

Baldwin J. Elementary Psychology and Education. N. Y.: D. Appleton, 1887. P. 142–143; Cromwell A. Practical Child Study. Chicago: W. M. Welch & Company, 1895. P. 74.

365

Groos G. Play of Man. P. 188; Baldwin J. Elementary Psychology and Education. P. 142.

366

Bain A. Education as a Science. L.: C. Kegan Paul & Co., 1879. P. 128.

367

Sully J. The Teacher’s Handbook of Psychology. P. 229, 224. Также см.: Bain A. Education as a Science. P. 128.

368

Разумеется, Крейн был в курсе развития представлений об эволюции и игре. В своих воспоминаниях он пишет о встрече с профессором Гексли, защищавшим теорию эволюции Дарвина, и с Гербертом Спенсером, которого Крейн назвал «величайшим философом теории эволюции», также известным благодаря своей теории игр. См.: Crane W. An Artist’s Reminiscences. L.: Methuen & Company, 1907. P. 192–193.

369

Crane W. Of the Decorative Illustration of Books Old and New. P. 130.

370

Crane W. Work of Walter Crane. P. 5.

371

Ibid. Крейн допускал, что некоторые «счастливые [взрослые]… сохранят эти детские качества на всю жизнь».

372

Fineberg J. The Innocent Eye: Children’s Art and the Modern Artist. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997.

373

Gopnik A. The Philosophical Baby: What Children’s Minds Tell Us About Truth, Love, and the Meaning of Life. N. Y.: Farrar, Straus and Giroux, 2009. P. 71–72.

374

Ibid. P. 72.

375

Crane W. Notes on My Own Books for Children. P. 85.

376

Три «Р» (англ. The three Rs) — аббревиатура трех основных навыков, которым учили в школе: чтение, письмо и арифметика. В английском языке во всех трех словах присутствует буква r.

377

Crane W. Beatrice Crane Her Book (The 2nd), 1879, June 1. Toronto: Toronto Public Library, 1983; Crane W. Beatrice in Fairy-Land, 1879 // Houghton Library at Harvard University, Cambridge, MA. Книжки Крейна о «трех Р» — это «Slateandpencil-Vania» (1885), «Little Queen Anne and Her Majesty’s Letters» (1886) и «Pothooks & Perseverance» (1886), все напечатаны издательством Marcus Ward & Co.

378

Я оценила возраст детей исходя из года рождения каждого из них, как это записано Аланом Крофордом. Crawford A. Crane, Walter (1845–1915) // Oxford Dictionary of National Biography. Oxford Cultivating Aesthetic Ways of Looking 131 University Press, 2004. online edition, January 2013, http://www.oxforddnb.com.login.ezproxy.library.ualberta.ca/view/article/32616 (дата обращения 11.02.2017).

379

Crane W. An Artist’s Reminiscences. P. 192.

380

Crane B. Legend of the Blush Roses // Woman’s World 1. 1888. February 1888. P. 177. В своих воспоминаниях Крейн ошибается и говорит, что стихотворение было опубликовано в журнале Little Folks. Crane W. An Artist’s Reminiscences. P. 195.

381

Crane W. The Little Folks Diary & Note Book for 1891. L.: Cassell & Co., 1891. Crane B., Crane W. The Procession of the Months. Wisbeach: R. H. Bath, n. d., n. p. Некоторые библиотеки относят последнюю книгу к 1906 году, другие — к 1908 году.

382

Crane W., Crane B. The Procession of the Months. n. p.

383

Crane W. King Luckieboy’s Party. L.: Routledge, 1871.

384

Schor J. B. Born to Buy: The Commercialized Child and the New Consumer Culture. N. Y.: Scribner, 2004; Bogart L. Over the Edge: How the Pursuit of Youth by Marketers and the Media has Changed American Culture. Chicago: Ivan R. Dee, 2005.

385

Bratz — серия кукол компании MGA Entertainment. Куклы Bratz изображают девочек-подростков с непропорционально большими головами, соблазнительной фигурой и ярким макияжем.

386

Pinypon — серия разборных кукол компании Famosa: это маленькие куклы с большими глазами, яркими прическами и одеждой. Части тела и аксессуары кукол можно по-разному комбинировать.

387

Gillis J. R. A World of the Their Own Making: Myth, Ritual, and the Quest for Family Values. Cambridge: Harvard University Press, 1996; Cook D. T. The Commodification of Childhood: The Children’s Clothing Industry and the Rise of the Child Consumer. Durham: Duke University Press, 2004.

388

Anschütz R. Die Spielwaren-Produktionsstätten der Erde. Sonneberg: Gräbe & Hetzer, 1913. P. 8, 15, 19, 24, 26–27; Meyer G. Die Spielwarenindustrie im sächsischen Erzbegirge, Inaugural Dissertation. Leipzig: A Deichert’sche Verlagsbuchhandlung, 1911. P. 6–9; Reible K. Die deutsche Spielwarenindustrie, ihre Entwicklung und ihr gegenwärtiger Stand, Inaugural Dissertation. Nuremberg: Eric Spandel, 1925. P. 37–40; Die Metallspielwaren-Industrie in Deutschland // Deutsche Spielwarenzeitung. 1914. No. 10. May 1. P. 7–13.

389

Матернальные феминистки заявляли, что женщины, будучи воспитательницами и матерями, должны играть важную роль в обществе и политике. Впоследствии феминистки критиковали идеи матернального феминизма за патриархальный взгляд на общество и оправдание неравенства.

390

Dwork D. War is Good for Babies and other Young Children: A History of the Infant and Child Welfare Movement in England, 1898–1918. N. Y.: Tavistock Publications, 1987; Kraus A. Every Child a Lion: The Origins of Maternal and Infant Health Policy in the United States and France, 1890–1920. Ithaca: Cornell University Press, 1993; Sklar K. K. Florence Kelley and the Nation’s Work: The Rise of Women’s Political Culture, 1830–1900. New Haven: Yale University Press, 1995; Freven-Aschoff B. Die bürgerliche Frauenbewegung in Deutschland 1894–1933. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1981. P. 38–39; Evans R. J. The Feminist Movement in Germany 1894–1933. Beverly Hills: Sage Publications, 1976; Allen A. T. Feminism and Motherhood in Germany, 1800–1914. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1991; Frauen suchen ihre Gechichte: Historische Studien zum 19. und 20. Jahrhundert / hg. von K. Hausen. München: C. H. Beck, 1983; Maternity and Gender Policies: Women and the Rise of the European Welfare States, 1880s–1950s / ed. by G. Bock, P. Thane. L.: Routledge, 1991; Sachse Ch. Mütterlichkeit als Beruf: Sozialarbeit, Sozialreform und Frauenbewegung 1871–1929. Frankfurt a/M.: Suhrkamp, 1986; Michel S., Koven S. Womanly Duties: Maternalist Politics and the Origins of Welfare States in France, Germany, Great Britain and the United States, 1880–1920 // American Historical Review. 1990. No. 95. P. 1076–1108.

391

Forman-Brunell M. Made to Play House: Dolls and the Commercialization of American Girlhood, 1830–1930. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1998. P. 1–5; Forman-Brunell M. The Politics of Doll Play in Nineteenth-Century America // Small Worlds: Children & Adolescents in America, 1850–1950 / ed. by E. West, P. Petrick. Lawrence, KS: University of Kansas Press, 1992. P. 107–109.

392

Reinelt S. Käthe Kruse: Leben und Werk. Weingarten: Kunstverlag Weingarten, 1984. P. 40–42.

393

Relational feminism («относительный феминизм»), или maternal feminism («матернальный феминизм»), — термины, которые обозначают европейскую феминистическую мысль в период до Второй мировой войны. Основной принцип этого взгляда можно выразить в следующей формуле: мужчина и женщина различны по своей природе (много говорилось об особом, воспитывающем характере женщин и их материнской роли), но они должны иметь равные права, которые женщины заслуживают благодаря своему весомому вкладу в развитие общества. На сегодняшний день суть этих понятий наиболее близко выражается термином «культурный феминизм».

394

Moeller B. Protecting Motherhood: Women and the Family in the Politics of Postwar West Germany. Berkeley: University of California Press, 1993. P. 58; Freven-Aschoff B. Die bürgerliche Frauenbewegung in Deutschland. P. 38–39; Evans R. J. The Feminist Movement in Germany 1894–1933. Frauen suchen ihre Gechichte: Historische Studien zum 19. und 20. Jahrhundert; Maternity and Gender Policies; Sachse, Mütterlichkeit als Beruf.

395

Ozment S. Ancestors: The Loving Family in Old Europe. Camdridge, MA: Harvard University Press, 2001. P. 68–73; Gröber K. Kinderspielzeug aus alter Zeit: Eine Geschichte des Spielzeuges. Berlin: Deutscher Kunstverlag, 1928. P. 33; Boehn M. von. Dolls and Puppets. L.: George G. Harrap & Company, 1932. P. 112–117, 121–122; Hildebrandt P. Das Spielzeug im Leben des Kindes. Berlin: G. Söhlke, 1904. P. 324–327, 335–337; Gröber K., Metzger J. Kinderspielzeug aus alter Zeit. Hamburg: Marion v. Schroeder Verlag, 1965. P. 55–56; Frizsch K. E. Dolls, Aesthetics, and Gender 149 and Manfred Bachmann, Deutsches Spielzeug. Hamburg: Marion v. Schroeder Verlag, 1965. P. 68–70; Hoeber F. Alte Puppen // Deutsche Spielwarenzeitung. 1913. No. 16. August 1. P. 5–9; Lehnert G. Aus alten Puppenstuben // Velhagen & Klassings Monatshefte XVI. 1901/1902. No. I. P. 401–411; Von dem Spielwarenmuseum in Sonneberg // Wegweiser für die Spielwarenindustrie. 1911. No. 596. P. 8648–8656; Boesch H. Die Puppen-Häuser in Germanischen Museum // Kind und Kunst I. 1905. No. 8. May. P. 257–261.

396

Weber-Kellermann I. Die Kindheit: Eine Kulturgeschichte. Frankfurt a/M.: Insel Verlag, 1979. P. 195–197; Weber-Kellermann I. Die deutsche Familie. Frankfurt a/M: Insel Verlag, 1974.

397

Клэр Кроустон показывает, как французские портнихи изготавливали одежду и в то же время метафорически «изготавливали» свою идентичность как производительниц, которые управляют миром моды и исключают из этого мира мужчин. Таким образом, они сумели создать специфически женское пространство в глубоко мизогинном обществе. Почти столетие спустя нечто подобное произошло в кукольном деле в Германии. См.: Crowston C. Fabricating Women: The Seamstresses of Old Regime France, 1675–1791. Durham: Duke University Press, 2001. — Примеч. автора.

398

Berliner Morgenpost. 1908, November 29.

399

См.: Die Kölnische Zeitung. 1895, Dezember 4, 12, 18; Münchener neueste Nachrichten. 1886. December 8. P. 8; Münchener neueste Nachrichten. 1895. Dezember 12, P. 1; Münchener neueste Nachrichten. 1895, Dezember 16; Berliner Morgenpost. 1908. November 29, 1908.

400

Münchener neueste Nachrichten. 1886. December 8. P. 8. См. объявления 1900 года Die Puppe from Firma Liebig из книги: Dröscher E. Die grosse Puppenwelt. Dortmund: Hardenberg Verlag, 1983. P. 136, 138.

401

Schumacher T. Was ich als Kind erlebt. Stuttgart: Levy & Müller, 1901. P. 230. Цит. по: Weber-Kellermann I. Die Kindheit. P. 196–197.

402

Lewald F. Im Vaterhause, Band I. Berlin: O. Janke, 1861. P. 75. Цит. по: Deutsche Kindheiten: Autobiographische Zeugnisse 1700–1900 / hg. von I. Hardach-Pinke, G. Hardach. Frankfurt a/M: Athenäum Verlag, 1978. P. 301–302.

403

Ellis A. C., Hall G. S. A Study of Dolls // The Pedagogical Seminary IV. 1896–1897. P 137, 146–147, 148–149.

404

Немецкий Веркбунд (Deutscher Werkbund) — производственный союз, основанный в Мюнхене в 1907 году. Объединял архитекторов, мастеров декоративного искусства и промышленников, ставил своей целью реорганизацию строительства и художественных ремесел на современной промышленной основе.

405

«Венские мастерские» (Wiener Werkstatte) — объединение архитекторов, художников, ремесленников и коммерсантов, основанное в 1903 году участниками Венского сецессиона Йозефом Хофманом и Коломаном Мозером, а также банкиром Фрицем Варндорфером.

406

Mitius H. Münchner Künstlerpuppen // Illustrirte Zeitung. 1909. No. 3444. Juli 1. P. 43; Illustrirte Rundschau // Velhagen & Klasings Monatshefte XXV. 1910. No. 1. P. 637–640.

407

Hansen T. Die Postkarten der Wiener Werkstätte: Verzeichnis der Künstler und Katalog ihrer Arbeiten. München: Verlag Schneider-Henn, 1982. P. 23, 155–156; Schweiger W. J. Meisterwerke der Wiener Werkstätte: Kunst und Handwerk. Wien: Verlag Christian Brandstaetter, 1990. P. 71–74.

408

Boehn M. Dolls and Puppets. P. 181–183; Dröscher E. Die grosse Puppenwelt. P. 174–176.

409

Mitius H. Münchner Künstlerpuppen. P. 43.

410

Ныне Вроцлав, Польша.

411

Макс Крузе всегда говорил друзьям, что Кете относилась к нему с теплом, как к отеческой фигуре, но сама она пишет в мемуарах, что при первой встрече он «не впечатлил» ее. См. Kruse K. Ich und meine Puppen. Freiburg im Breisgau: Herderbücherei, 1982. P. 11–21, 31–53; Reinelt S. Käthe Kruse: Leben und Werk. P. 15–25; Boehn M. Dolls and Puppets. P. 184–186; Dröscher E. Die grosse Puppenwelt. P. 174–176.

412

Kruse K. Ich und Meine Puppen. P. 81–83.

413

Ibid. P. 107–109, 128.

414

Kruse K. Wie das so kam, 1956. Цит. по: Reinelt S. Käthe Kruse: Leben und Werk. P. 42–43; Kruse K. Ich und meine Puppen. P. 124.

415

Kruse K. Ich und Meine Puppen. P. 114–117; Reinelt S. Käthe Kruse: Leben und Werk. P. 48–50.

416

Анна Плотов (1853–1924) — писательница, общественная активистка, боролась за права женщин в Германии.

417

Plothow A. Was lehrte uns die Spielzeugausstellung bei Tietz // Berliner Tageblatt — Frauen Rundschau. 1910. No. 561. November 4.

418

Kruse K. Ich und Meine Puppen. P. 111–113.

419

Dilettanten Puppen // Wegweiser für die Spielwarenindustrie. 1914. No. 650. Januar 28. P. 28. Несколько лет спустя журнал The Rundschau über Spielwaren сообщает, что «в 1909 году Мюнхенская торговая выставка оказала эффект разорвавшейся бомбы, нарушив мирную идиллию в этой области промышленности», но ее экономические последствия оказались весьма скромными. См.: Aus der Puppenwelt // Rundschau über Spielwaren. 1912. No. 98. Mai 20. P. 1397.

420

Die Frau und ihr Können // Berliner Morgenpost, Erste Beilage 55. 1912. Februar 24.

421

Ausstellung die Frau in Haus und Beruf: Unter dem allerhöchsten Protektorat ihrer Majestät der Kaiserin u. Königin. Berlin: Rudolf Mosse, 1912. P. 3–8.

422

Ibid. P. 38.

423

Die Frau im Haus und Beruf: Zur Eröffnung der Ausstellung // Berliner Morgenpost 55. 1912, Februar 25; Die Frauenausstellung am Zoo // Berliner Morgenpost, Erste Beilage 55. 1912, Februar 25; Berliner Neuigkeiten: Die Kaiserin in der FrauenAusstellung // Berliner Morgenpost, Erste Beilage 83. 1912, März 24.

424

Das Kind: Eine Ausstellung für unsere Kleinen am Zoo // Berliner Morgenpost, Erste Beilage, 99. 1913, April 12.

425

Die Entwicklung der Puppe // Rundschau über Spielwaren. 1909. No. 1. September 1. P. 4–5; Die Kaulitz-Puppen // Deutsche Spielwarenzeitung. 1912. No. 4. Februar 10. P. 13–15; Käthe Kruse Puppen // Deutsche Spielwarenzeitung. 1912. No. 23. November 15. P. 7.

426

Wulf E. Wandlungen der Puppen: Der neue Typ — von der Kunstlerpuppe zur gemässigten Charakterpuppe — Das Baby // Berliner Tageblatt. 1914, Januar 25. Цит. по: Dröscher E. Die grosse Puppenwelt. P. 58–59.

427

Reinelt S. Käthe Kruse: Leben und Werk. P. 48–49; Dröscher E. Die Grosse Puppenwelt. P. 174–176.

428

Aus der Puppenwelt, 1397. Нечто подобное произошло и с куклами Steiff. Немецкий режиссер оживил их на кинопленке, тем самым вернув им игровую функцию с помощью технологий и при этом не изменив их внешний облик. См.: Steiff-Puppen als Kino Film (ein neuartige Reklame) // Rundschau über Spielwaren. 1912. No. 96. Mai 1. P. 1369.

429

Южный Централ (South Central Los Angeles) — южная часть Лос-Анджелеса. Во второй половине XX века Южный Централ стал печально знаменит высоким уровнем преступности. В 2003-м официально переименован в Южный Лос-Анджелес.

430

Chin E. Ethnically Correct Dolls: Toying with the Race Industry // American Anthropologist. 1999. No. 2 (101). June. P. 305–321; DuCille A. Black Barbie and the Deep Play of Difference // The Feminism and Visual Culture Reader / ed. by A. Jones. L.: Routledge, 2003. P. 337–348; DuCille A. Dyes and Dolls: Multicultural Barbie and the Merchandising of Difference // Differences: A Journal of Feminist Cultural Studies. 1994. No. 4 (6). P. 46–68.

431

Mehring С. Alma Buscher // Bauhaus 1919–1933: Workshops for Modernity / ed. by B. Bergdoll, L. Dickerman. N. Y.: The Museum of Modern Art, 2009. P. 149.

432

Schirn Kunsthalle Frankfurt. Art — A Child’ s Play. Press release. Frankfurt am Main: Schirn Kunsthalle, 2004.

433

Mehring С. Alma Buscher. P. 150.

434

Я благодарна коллеге Меган Брендоу-Фаллер за то, что она указала мне на следующие источники: Vale B., Vale R. Architecture on the Carpet: The Curious Tale of Construction Toys and the Genesis of Modern Buildings. Д/ Thames and Hudson, 2013; Zinguer T. Architecture in Play: Imitations of Modernism in Architectural Toys. Charlottesville: The University of Virginia Press, 2015; Kid Size: The Material World of Childhood / ed. by L. Bullivant. Milan: Skira Editore/ Vitra Design Museum, 1997; Fidgety Philip! A Design History of Children’s Furniture / ed. by E. Ottlinger. Wien: Böhlau, 2006; Toys and the Modernist Tradition / Les Jouets et la Tradition Moderniste. Montreal: Canadian Center for Architecture, 1993.

435

«Детский сад длиною в жизнь». Лаборатория создает технологии обучения и творческого развития.

436

Bauhaus Construct: Fashioning Identity, Discourse and Modernism / ed. by J. Saletnik, R. Schuldenfrei. N. Y.: Routledge, 2013. P. 2.

437

Peukert D. Weimar Republic: The Crisis of Classical Modernity. N. Y.: Hill and Wang, 1993. P. 92.

438

Общее представление о законах о благополучии, которые принимались при правлении Кайзера, можно получить здесь: Wohlfahrtsgesetze des Deutschen Reiches in Preussen (1919–1923) / hg. von E. Behrend, H. Stranz-Hurwitz. 2 vols. Berlin, 1923–1925.

439

Liebschner J. A Child’ s Work: Freedom and Play in Froebel’ s Educational Theory and Practice. Cambridge: Lutterworth Press, 1992.

440

«Синий всадник» (Der Blaue Reiter) — важнейшее объединение художников-экспрессионистов, существовавшее в Германии. Основателями были Василий Кандинский и Франц Марк.

441

Blum C. S. The Other Modernism: F. T. Marinetti’s Futurist Fiction of Power. Berkeley: University of California Press, 1996. P. 41.

442

«Новая вещественность» (Neue Sachlichkeit) — художественное течение в Германии второй половины 1920-х. Возникло как реакция на экспрессионизм, отличалось установками на взаимодействие с предметным миром, практичность. «Новая вещественность» активно развивалась до прихода к власти нацистов в 1933 году.

443

Rosenblum R. The Romantic Child: from Runge to Sendak. N. Y.: Thames and Hudson, 1989. P. 51. Розенблюм цитирует эссе Пауля Фридриха Шмидта Philipp Otto Runge; sein Leben und sein Werk (Leipzig: Insel Verlag, 1923).

444

Ogata A. F. Designing the Creative Child: Playthings and Places in Midcentury America. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2013. P. 11.

445

Gropius W. Speech to Bauhaus Students, July 1919. Цит. по: Rose-Carol Washton Long, German Expressionism: Documents from the End of the Wilhelmine Empire to the Rise of National Socialism. Berkeley: University of California Press, 1995. P. 246–251.

446

Dickerman L. Bauhaus Fundaments // Bauhaus 1919–1933: Workshops for Modernity. P. 17.

447

Маздазнан — неозороастрийское учение, согласно которому Земля превратится в сад, где люди станут единым целым и смогут общаться с Богом.

448

Stölzl G. Diary entry. Bauhaus Weimar. 1919, October 18, http://www.guntastolzl.org/Works/Bauhaus-Weimar-1919-1925/Weimar-Photos/i-cHwHwFK (дата обращения 10.03.2017).

449

Gropius W. Programme of the Staatliches Bauhaus in Weimar, 1919. Воспроизведено в кн.: Programs and Manifestoes on 20th-Century Architecture / ed. by U. Conrads. Cambridge, MA: Massachusetts Institute of Technology Press, 1970. P. 52.

450

Schreyer L., цит. по: Magdalena Droste and Bauhaus Archiv. Bauhaus 1919–1933. Los Angeles, CA: Taschen, 2006. P. 120–121.

451

Droste and Bauhaus Archiv. Bauhaus 1919–1933. P. 38.

452

Huizinga J. Homo Ludens. N. Y.: Beacon Press, 1933. P. 21–22. Цит. по: Хейзинга Й. Homo Ludens; Статьи по истории культуры / пер., сост. и вступ. ст. Д. В. Сильвестрова, комм. Д. Э. Харитоновича. М.: Прогресс-Традиция, 1997. С. 40.

453

Droste and Bauhaus Archiv. Bauhaus 1919–1933. P. 37.

454

Stölzl G., Stadler M. Gunta Stölzl: Bauhaus Master. N. Y.: The Museum of Modern Art, 2009. P. 54.

455

Droste and Bauhaus Archiv. Bauhaus 1919–1933. P. 38. Также см. прекрасную работу: Sudhalter A., Keise D. 14 Years Bauhaus: A Chronicle // Bauhaus 1919–1933: Workshops for Modernity. P. 323–337.

456

Как отмечали многие ученые, Анна Роланд в своей докторской диссертации под названием «Мастерские Баухауса: преподавание, производство и ведение дел» (The Bauhaus Workshops: Teaching, Production and Business Management. University of Cambridge, 1988) провела исчерпывающее исследование трех архивов Баухауса, и ее работа является для нас бесценным источником информации.

457

Об экспериментах в области цветовой теории Хиршфельд-Мака как части подготовительного курса Баухауса см.: Foster H. Exercises for Color Theory Courses // Bauhaus 1919–1933: Workshops for Modernity. P. 266–269. Еще один интересный пример — скульптура Маргареты Рейхард из дерева и металла под названием Exercise for preliminary course taught by Josef Albers (1926), сделанная в рамках подготовительного курса и выставленная в МоМА в той части экспозиции, которая касается игрушек.

458

Haus am Horn — дом в Веймаре, спроектированный Георгом Мухе для выставки Баухауса в 1923 году. — Примеч. ред.

459

См.: Rowland A. The Bauhaus Workshops.

460

См.: Droste and Bauhaus Archiv. Bauhaus 1919–1933. P. 95.

461

Хайнц Нёссельт спроектировал столик для игры в шахматы, под которым имелось пространство для хранения шахматных фигур. Если у кого-то еще остались сомнения, кому предназначался этот столик, добавлю, что там было место под пепельницу. — Примеч. автора.

462

Переписка Рихтера, не датирована. Цит. по: Rowland A. Business Management at the Weimar Bauhaus // Journal of Design History. 1988. No. 3/4 (1). P. 160. В отношении цены с тех пор изменилось немного: в рамках выставки 2009 года дизайнерский магазин MoMA продавал копии «Корабля», шахматного набора и волчков по заоблачным ценам.

463

См.: Rowland A. The Bauhaus Workshops. P. 12.

464

Без сомнения, у Баухауса была крепкая связь с ранним детским образованием. Но я хотела бы прояснить, что эта связь не ограничивалась легкой или поверхностной корреляцией между «подарками» Фрёбеля и подготовительным курсом Иттена. — Примеч. автора.

465

Вайсенхоф — поселок в Штутгарте, был построен в 1927 году для выставки Веркбунда. Среди архитекторов, принимавших участие в проекте, — Ле Корбюзье, Вальтер Гропиус, Людвиг Мис ван дер Роэ.

466

Bromfield R. The Use of Puppets in Play Therapy // Child and Adolescent Social Work Journal. 1994. No. 6 (12). P. 435–444.

467

«Шмидт создал этих марионеток для арабских сказок в современной обработке». Цит. по сопроводительному тексту на выставке 2009 года в MoMA «Bauhaus 1919–1933: Workshops for Modernity».

468

См.: Fineberg J. The Innocent Eye. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997.

469

Архивный источник MoMA. Lyonel Feininger AHB 3a.B. Надгробная речь Альфреда Барра, 17 января 1950 года. 11 апреля 1928 года в любезном письме из Дессау к Альфреду Барру-младшему по поводу торжественного открытия Музея современного искусства в Нью-Йорке Фейнингер писал о выставке, путешествиях и одолженных книжках, желал всего наилучшего, поздравлял с Пасхой, а также сообщал: «я сейчас строю новую модель яхты».

470

Alma Siedhoff-Buscher: A New World for Children / ed. by M. Siebenbrodt. Weimar: Bauhaus-Museum and The Weimar Classics Foundation and Art Collections, 2004. P. 17.

471

В начале 1930-х годов мебель переехала в Лондон вместе с преместившейся в Хампстед семьей Певзнеров, которая теперь пополнилась детьми: Томас (1926 года рождения) и Дитер (1928 года рождения).

472

Переписка с автором по электронной почте, октябрь-ноябрь 2009. Трое выросших детей из семьи Певзнеров жили в Хампстеде (Лондон) на расстоянии не более 90 метров друг от друга. Они решили обменяться воспоминаниями о своих играх с мебелью Сидхофф-Бушер, а затем передать свои воспоминания через Дитера мне по электронной почте. Хочу поблагодарить Джульет Кинчин, которая предоставила мне контакты Дитера, а также Сьюзи Хэррис, которая поделилась со мной хронологической информацией о семье Певзнер и о том, когда мебель переехала в Англию.

473

Чтобы увидеть прекрасно воссозданные танцы Шлеммера, стоит посмотреть фильм «Voices of Dance: Bauhaus and Russian Constructivism» (режиссер Джефф Буш, танцоры Сиия Ипиото, Дебра МакКолл, Джеймс Сэслоу и Мел Гордон. Нью-Йорк, WNYC, 1985).

474

Huizinga J. Homo Ludens. P. 165. «Взаимосвязь танца и игры не ставит перед нами сложных проблем. Она кажется настолько очевидной, настолько внутренне оправданной и настолько полной, что здесь вполне можно воздержаться от обстоятельного включения в понятие игры — понятия танца. Отношение танца к игре не есть его участие в ней, но отношение части — и целого, тождество сущности» (цит. по: Хейзинга Й. Homo Ludens. С. 160).

475

Koss J. Bauhaus Theater of Human Dolls // Bauhaus Culture From Weimar To The Cold War / ed. by K. James-Chakraborty. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2006. P. 96. Точно так же о Фейнингере писал и Ганс Гесс: «Все, что Фейнингер когда-либо брал в свои руки, обладало той же магией, что и его картины. Он был ребенком, который, став взрослым, изображал взрослый мир как игрушку». Hess H. Lyonel Feininger. N. Y.: Harry Abrams, Inc., 1961. P. 85.

476

Kinchin J. Hide and Seek: Remapping Modern Design and Childhood // Century of the Child: Growing by Design, 1900–2000. N. Y.: The Museum of Modern Art, 201. P. 16.

477

История игрушек в социалистической Чехословакии еще ждет своих исследователей. Среди информативных публикаций можно упомянуть выставочный каталог: Bruthansová T. Libuše Niklová. Praha: Arbor vitae, 2010; статьи Я. Баресовой (Jana Barešová): Vývoj hračkářství na Příbramsku // Panenka. 2009. No. 2 (2). P. 18–19 (часть 2); Ústředí lidové umělecké výroby a její hračky // Panenka. 2012. No. 1 (5). P. 12–15 (часть 4); Tofa // Panenka. 2012. No. 2 (5). P. 30–35. Исследования, посвященные детям и детству в социалистической Чехословакии: Dětí, mládež a socialismus v Československu v 50. a 60. Letech. Opava: Slezská univerzita, 2015; Winkler M. Kolektivní versus rodinná výchova v socialistickém Československu? Rozbor českých filmů a knih pro děti // Acta historica Universitatis Silesianae Opaviensis. 2015. No. 8. P. 175–192; Henschel F. «All Children Are Ours»: Children’s Homes in Socialist Czechoslovakia as Laboratories of Social Engineering // Bohemia. 2016. No. 56. P. 122–144.

478

События 20–25 февраля 1948 года в Чехословакии: воспользовавшись политическим кризисом в стране, компартия провела крупные митинги и забастовки и сумела получить большинство в правительстве. Вскоре после этого власть оказалась полностью в руках коммунистов. — Примеч. ред.

479

Сконструированность народного искусства и игрушки в Центральной Европе рассмотрена в работе: Schramm M. The Invention and Uses of Folk Art in Germany: Wooden Toys from the Erzgebirge Mountains // Folklore. 2004. No. 115. P. 64–76.

480

Некоторые исследователи чехословацкой народной игрушки отмечают ее «примитивные» черты. См., например: Melniková-Papoušková N. Hračka a její význam // Tvar. 1964. No. 1–2 (15). P. 32–45.

481

Ассоциации с деревом и деревянными игрушками рассматриваются у Ogata A. F.,Weber S., eds. Swedish Wooden Toys. New Haven: Yale University Press, 2014. P. 15–18.

482

Среди ценных исследований чешского дизайна в межвоенный период: Adlová A. České užité umění 1918–1938. Prague: Museum of Applied Arts, 1983; а также: Artěl: Umění pro všední den, 1908–1935 / ed. J. Fronek. Praha: Arbor vitae, 2009.

483

Информация об образовании Подгайской и начале ее карьеры взята в работе: Brandow-Faller M. ‘An Artist in Every Child — A Child in Every Artist’: Artistic Toys and ‘Art for the Child’ at the Kunstschau 1908 // West 86th. 2013. No. 2 (20). P. 195–225. Не хватает сведений о жизни Подгайской и ее деятельности в период между 1945 годом и ее кончиной в 1963 году. Возможно, работы художницы не были представлены в журнале Tvar из-за негативного отношения к ней коммунистической партии.

484

Цветные фотографии игруше Подгайской и Сутнара можно увидеть в кн.: Artěl. P. 154–165.

485

О продолжении авангарда в визуальном искусстве см.: Svašek M. The Politics of Artistic Identity: The Czech Art World in the 1950s and 1960s // Contemporary European History 6. 1997. No. 3. P. 383–403.

486

Halabala J. Význam a činnost poradního sboru pro hračky // Tvar 4. 1952. No. 10. P. 310–312.

487

Ibid.

488

Komárková V. K otázce nových hraček na mateřských školách // Předškolní výchova 5. (1950–1951). No. 6. P. 187–189.

489

Halabala. Význam a činnost poradního sboru pro hračky.

490

Милада Горакова (1901–1950) — чешский политик, участница подпольного сопротивления нацистской оккупации Чехословакии. Провела 5 лет в нацистских лагерях и тюрьмах, после войны возглавляла Совет чехословацких женщин, была членом парламента. В 1949-м Горакову арестовали по ложному обвинению в заговоре против коммунистического правительства и затем казнили, несмотря на заступничество таких людей, как Уинстон Черчилль, Альберт Эйнштейн и Элеонора Рузвельт. — Примеч. ред.

491

ÚLUV учредил первый послевоенный президент Чехословакии Эдвард Бенеш, чтобы обеспечить «здоровое развитие мест народного и художественного производства». См.: Beneš Decree no. 110/1945 Sb., 27. října 1945. «O organisaci lidové a umělecké výroby». Sbírka zákonů Československé republiky 49. 1945. 7. listopadu. P. 257–261. До 1958 года Tvar издавала организация ÚLUV. Затем в связи с реорганизацией журнал стал издаваться Союзом художников Чехословакии (Svaz československých výtvarných umělců).

492

О мотоцикле Груса см. http://www.upm.cz/index.php?page=123&language= cz&year=2010&id=150 (дата обращения 24.07.2017). О шведских мотоциклах см.: Swedish Wooden Toys / ed. by A. F. Ogata, S. Weber. P. 22.

493

Pistorius J. Jak dělám hračky // Tvar. 1950. No. 3 (9). P. 269–273.

494

Ibid.

495

Об оформлении обложки см.: Tvar. 1952. No. 4 (10).

496

Jaroš V. K výstavě «Dítě a hračka» // Tvar. 1952. No. 4 (10). P. 292–293.

497

Ibid.

498

Фотографию, на которой можно более подробно увидеть эту игрушку, см: Pistorius J. Jak dělám hračky. P. 273.

499

Kubiová E. Význam hraček při výchově dítěte // Tvar. 1942. No. 4 (10). P. 294–296.

500

Об этих картинках см.: Tvar. 1942. No. 4 (10).

501

Giustino C. M. Industrial Design and the Czechoslovak Pavilion at EXPO’58: Artistic Autonomy, Party Control and Cold War Common Ground // Journal of Contemporary History. 2012. No. 1 (47). P. 185–212.

502

См.: Lhotský M. Soutěž na dřevěné hračky pro Světovou výstavu // Tvar. 1957. No. 2 (9). P. 56–59. Фотография поезда на с. 58.

503

О том, что ответило Политбюро, см.: Giustino C. M. Industrial Design and the Czechoslovak Pavilion at EXPO’58. P. 207.

504

Изображения секции «Дети и куклы» Чехословацкого павильона на Экспо-58 есть в Úspěch československého umění // Tvar. 1958. No. 9–10. P. 298–301; Kramerová D., Skálová V., eds. Bruselský sen: Československá účast na světové výstavě EXPO 58 v Bruselu a životní styl 1. poloviny 60. let. Prague: Arbor vitae, 2008. P. 184.

505

Fixl V. Potřebujeme pro své děti nové hračky // Žena a moda. 1960. No. 12. P. 22–23.

506

О дискуссии о межвоенном авангарде: Sovětská architektura dvacatých let // Tvar. 1964. No. 1–2 (15). P. 3–11.

507

Hlaváček J. Výchova návrhářů hraček // Tvar. 1964. No. 1–2 (15). P. 12–31.

508

Melniková-Papoušková N. Hračka a její význam. P. 32–45.

509

Závěrečná zpráva úkolu PRVT č. 3.04 z roku 1965: Kolekce nových výrobků // Moravian Provincial Archive (Moravský zemský archiv). Fond Fatra Napajedla, inventory no. 165, carton 19.

510

Bruthansová T. Libuše Niklová. P. 87.

511

Ibid. P. 9.

512

«Наутилус» — подводный корабль капитана Немо из романов «Двадцать тысяч лье под водой» и «Таинственный остров». «Альбатрос» — летательный аппарат из романа «Робур-Завоеватель». «Грозный» — машина, которая может плавать под водой, как подводная лодка, и по воде, как корабль, а также ездить по суше, как автомобиль, и летать, как самолет, из романа «Властелин мира».

513

Drgáčová M. Hračky Libuše Niklové // Naše Pravda: List PV KSČ a rady ONV v Gottwaldově, 6. září 1966: 1. Оригинальный источник: Ibid. P. 98.

514

Kroha J. O hračce // Tvar. 1964. No. 3 (15). P. 65, IX. В этот номер также вошла статья о Ле Корбюзье.

515

Изначальную публикацию см.: Kroha J. O hračce // Drobné umění. 1922. No. 1 (3). P. 56–58.

516

Wheelwright P. NEST magazine. 2000. Vol. 10. n. p.

517

Лори Симмонс живет в Нью-Йорке. Ее произведения выставляются в США и за рубежом. Она известна своими фотоработами, на которых представлены миниатюры и куклы чревовещателя. — Примеч. автора.

518

Кидалты (от англ. kid и adult, «ребенок» и «взрослый») — взрослые, сохраняющие детские увлечения (продолжающие смотреть детские мультфильмы, играть в детские игры и т. д.). Культура кидалтов получила распространение в начале XXI века. — Примеч. ред.

519

Таунхаусы — сблокированные жилые дома. При минимуме площади под домом, зажатым между другими домами, таунхаус вынужден расти вверх, нагромождая этаж за этажом.

520

Benjamin W. The Cultural History of Toys // Walter Benjamin Selected Writings. 1927–1934. Vol. 2. Cambridge, MA: The Belknap Press, 1999. P. 114.

521

Gröber K. Children’s Toys of Bygone Days. L.: B. T. Batsford Ltd., 1928. P. 1.

522

Ibid.

523

Stewart S. On Longing: Narratives of the Miniature, the Gigantic, the Souvenir, the Collection. Durham: Duke University Press, 1993. P. 63.

524

von Wilckens L. Mansions in Miniature: Four Centuries of Dolls’ Houses. N. Y.: Viking Press, 1978. P. 8.

525

Ibid. P. 17.

526

Pasierbska H. Dolls’ Houses from the V&A Museum of Childhood. L.: V&A Publishing, 2015. P. 9.

527

Broomhall S. Imagined Domesticities in Early Modern Dutch Dollhouses // Parergon. 2007. No. 2 (24). P. 49.

528

Ibid. P. 47.

529

Wilckens L. von. Mansions in Miniature. P. 8.

530

Gröber K. Children’s Toys of Bygone Days. P. 4.

531

О том, как взрослые использовали миниатюры, можно судить по Национальной ассоциации любителей миниатюры, некоммерческой организации, которая популяризирует коллекции миниатюр и само это искусство. Они проводят конференции и выпускают собственный журнал: https://miniatures.org/.

532

Maleuvre D. Museum Memories: History, Technology, Art. Stanford, CA: Stanford University Press, 1999. P. 136–137.

533

Ibid. P. 136.

534

Charlesworth S. Laurie Simmons. N. Y.: Art Press, 1994. P. 8.

535

Ibid. P. 10.

536

Симмонс никак не назвала фигурку куклы, но Ян Ховард говорил о ней как о кукле-домохозяйке, поскольку «невозможно представить в кукольном домике 1950-х годов незамужнюю женщину» (Picturing Memories // Laurie Simmons: The Music of Regret. Baltimore, MD: Baltimore Museum of Art, 1997. P. 20). — Примеч. автора.

537

Simmons L. In and Around the House // In and Around the House, Photographs, 1976–78. N. Y.: Carolina Nitsch Editions, 2003. P. 19.

538

Woolf V. Professions for Women // A Bloomsbury Group Reader / ed. by S. P. Rosenbau. Oxford: Blackwell Publishers, 1993. P. 275.

539

Ibid. P. 276.

540

Ibid. P. 278–279.

541

Simmons L. In and Around the House. P. 24.

542

Charlesworth S. Laurie Simmons. P. 9.

543

Bachelard G. The Poetics of Space / transl. by M. Jolas. Boston, MA: Beacon Press, 1994. P. 161. Рус. пер. цит. по: Башляр Г. Избранное: Поэтика пространства / Пер. с франц. М.: РОССПЭН, 2004. С. 144.

544

Simmons L. In and Around the House. P. 23.

545

О значении стеклянных зданий в истории архитектуры см.: Banham R. The Glass Paradise // The Architectural Review CXXV. 1959. P. 87–89.

546

Sir David Brewster. The Kaleidoscope: Its History, Theory and Construction, 3rd edition. John Camden Hotten, 1870. P. 1.

547

Baljeu J. Theo van Doesburg. N. Y.: Macmillan Publishing Co., Inc., 1974. P. 175.

548

См.: http://www.lescouleurs.ch/1/le-corbusier/le-corbusier/ (дата обращения 16.04.2021), а также: Le Corbusier. Polychromie Architecturale: Le Corbusier’s Color Keyboards from 1931 and 1959 / dir. par A. Rüegg. Basel: Birkhäuser, 1997.

549

Elliot C. D. Chapter 5. Glass // Technics and Architecture: The Development of Materials and Systems for Buildings. Cambridge, MA: The MIT Press, 1992. P. 157.

550

Scheerbart P. Glass Architecture // Glass Architecture by Paul Scheerbart and Alpine Architecture by Bruno Taut / ed. by D. Sharp, transl. by J. Palmes. N. Y.: Praeger Publishers, 1972. P. 41. Курсив добавлен К. Сток и К. Уилер.

551

Ibid. P. 44.

552

Ibid. P. 72.

553

Цит. по: Whyte I. B. The Crystal Chain Letter: Architectural Fantasies by Bruno Taut. Cambridge, MA: The MIT Press, 1985. P. 7.

554

Scheerbart P. The Gray Cloth: Paul Scheerbart’s Novel on Glass Architecture / transl. by J. Stuart. Cambridge, MA: The MIT Press, 2001. P. 123.

555

Таут посвятил павильон Шеербарту, а Шеербарт посвятил Тауту «Стеклянную архитектуру». На выставке Веркбунда 1914 года была также представлена «Образцовая фабрика» Вальтера Гропиуса и Адольфа Майера — еще один пример стеклянной архитектуры. — Примеч. автора.

556

Scheerbart P. Glass Houses: Bruno Taut’s Glass Palace at the Cologne Werkbund Exhibition // Glass! Love!! Perpetual Motion!!!: A Paul Scheerbart Reader / ed. by J. McElheny, C. Burgin. Chicago: University of Chicago Press, 2014. P. 97. Также см.: Elcott N. M. ‘Kaleidoscopic-Architecture’: Scheerbart, Taut, and the Glass House // Glass! Love!! Perpetual Motion!!! P. 112–113; Ersoy U. To See Daydreams: The Glass Utopia of Paul Scheerbart and Bruno Taut // Imagining and Remaking the World: Reconsidering Architecture and Utopia. Oxford: Verlag, 2011. P. 130–131.

557

Stuart J. Unweaving Narrative Fabric: Bruno Taut, Walter Benjamin, and Paul Scheerbart’s The Gray Cloth // Journal of Architectural Education. 1999. No. 2 (53). P. 67–68.

558

У Шеербарта было прозвище Стеклопапа. — Примеч. автора.

559

Ersoy U. To See Daydreams. P. 118.

560

Whyte I. B. The Crystal Chain Letter. P. 5.

561

Merkel J. Peter M. Wheelwright // Architectural Record 200. 2012. No. 10. P. 38.

562

Bachelard G. The Poetics of Space. P. 150. Цит. по: Башляр Г. Избранное: Поэтика пространства. С. 136.

563

Образ жизни Барби рекламировался и в полномасштабных моделях дома. В 2013 году в Санрайз, штат Флорида, был построен «Дом мечты Барби». См.: http://www.huffingtonpost.com/2013/05/17/barbie-dream-house-sawgrass_n_3253660.html (дата обращения 16.04.2021).

564

Pearson M., Mullins P. R. Domesticating Barbie: An Archaeology of Barbie Material Culture and Domestic Ideology // International Journal of Historical Archaeology. 1999. No. 3 (4). P. 233.

565

Rogers M. F. Barbie Culture. L.: Sage Publications, 1999. P. 16.

566

Toffoletti K. Cyborgs and Barbie Dolls: Feminism, Popular Culture and the Posthuman Body. N. Y.: I. B. Tauris, 2007. P. 60. Также см.: Rand E. Barbie’s Queer Accessories. Durham, NC: Duke University Press, 1995.

567

Wheelwright P. NEST magazine.

568

Morris M. Models: Architecture and the Miniature. West Sussex: WileyAcademy, 2006. P. 130.

569

Viladas P. Playtime: Welcome to the Dollhouse // New York Times Magazine. 2000, October 8.

570

Gesamtkunstwerk (нем.) — «тотальное» произведение, объединяющее в себе различные виды искусства. В архитектуре проявлением такого принципа можно считать соответствие архитектуры, интерьера, освещения и других особенностей строения.

571

Коммерческая связь миниатюрной мебели с ее полномасштабным прототипом — это тоже часть истории кукольного домика. Меблировка первых кукольных домиков часто представляла собой образцы работ настоящих мебельных мастеров, которые с помощью прекрасно сделанных миниатюр пытались соблазнить покупателя на полномасштабный заказ. См.: Lindencrona B. Dollhouses and Miniatures in Sweden // Swedish Wooden Toys / ed. by A. F. Ogata, S. Weber. N. Y.: The Bard Graduate Center, 2014. P. 191.

572

Morris M. Models. P. 130.

573

Viladas P. Playtime.

574

Wheelwright P. NEST magazine.

575

Тауту принадлежит дизайн модели, а Бланш Мальберг придумала кубики. См.: Shubert H. Toys and the Modernist Tradition // Toys and the Modernist Tradition, exhibition catalog. Montreal: Canadian Centre for Architecture, 1993. P. 17, 18, 20. Также см.: Shapiro B. Dandanah, The Fairy Palace // Architecture and its Image / ed. by E. Blau, E. Kaufman. Montreal: Canadian Centre for Architecture, 1989. cat. no. 128.

576

Taut B. Glass Architecture // Glass! Love!! Perpetual Motion!!! P. 121.

577

Scheerbar P. Glass Architecture. P. 66.

578

Gröber K. Children’s Toys of Bygone Days. P. 3.

579

Ibid.

580

Maleuvre D. Museum Memories. P. 135.

581

Bachelard G. The Poetics of Space. P. 149. Рус. пер. цит. по: Башляр Г. Избранное: Поэтика пространства. С. 136.

582

Reinelt S. Puppenküche und Puppenherd in drei Jahrhunderten.Weingarten, Germany: Kunstverlag Weingarten, 1985. Stille E. Doll Kitchens: 1800–1890 / transl. by E. Force. West Chester, PA: Schiffer, 1988. В оригинале: Puppenküchen, 1800–1890. Nuremberg: Verlag Hans Carl, 1985. В большинстве историй кукольных домиков описывается как минимум несколько нюрнбергских кухонь. Вот лишь два примера из множества: Kunz J. Schöne alte Puppenstuben. Weingarten: Kunstverlag Weingarten, 1986; Ackerman E. The Genius of Moritz Gottschalk: Blue and Red Roof Dollhouses, Stores, Kitchens, Stables, and Other Miniature Structures. Annapolis, MD: Gold Horse, 1994.

583

Gröber K. Children’s Toys of Bygone Days: A History of Playthings of All Peoples from Prehistoric Times to the XIX Century / transl. by P. Hereford. N. Y.: Frederick A. Stokes, 1928. P. 18. Также см.: Jacobs F. A History of Doll Houses. N. Y.: Charles Scribner’s Sons, 1953. P. 21.

584

По утверждению авторов настоящего сборника Меган Брендоу-Фаллер, Карен Сток и Кэтрин Уилер, первый кукольный домик был сделан в 1558 году для кабинета редкостей герцога Баварии Альбрехта V. — Примеч. ред.

585

Stille E. Doll Kitchens. P. 20–21; Wilckens L von. Mansions in Miniature: Four Centuries of Dolls’ Houses. N. Y.: Viking Press, 1980. В оригинале: Das Puppenhaus. München: Verlag Georg D. W. Callwey, 1978. P. 60.

586

Bristol O., Geddes-Brown L. Dolls’ Houses: Domestic Life and Architectural Styles // Miniature from the 17th Century to the Present Day. L.: Mitchell Beazley, 1997. P. 100, 117, 125–126; Towner M. Dollhouse Furniture. Philadelphia, PA: Courage, 1993. P. 12–13, 24–28, 31–32, 50–51.

587

Jacobs F. G. A History of Dolls’ Houses. N. Y.: Charles Scribner’s Sons, 1965. P. 140.

588

Ibid. P. 159; Jacobs F. G. Victorian Dolls’ Houses and Their Furnishings. Washington, DC: Washington Dolls’ House & Toy Museum, 1978. P. 63, 65.

589

King C. E. The Collector’s History of Dolls’ Houses, Doll’ s House Dolls and Miniatures. N. Y.: St. Martin’s, 1983. P. 381–382; Jackson V. A Collector’s Guide to Doll’ s Houses. Philadelphia, PA: Running Press, 1992. P. 13, 53; Towner M. Dollhouse Furniture. P. 9; Rountree S. H. Dollhouses, Miniature Kitchens, and Shops from the Abby Aldrich Rockefeller Folk Art Center. Williamsburg, VA: Colonial Williamsburg Foundation, 1996. P. 62; Pasierbska H. Dolls’ Houses from the V&A Museum of Childhood. L.: V&A Publishing, 2008. P. 60, 65.

590

Kunz J. Schöne alte Puppenstuben. P. 15.

591

Prown J. D. Mind in Matter: An Introduction to Material Culture Theory and Method // Winterthur Portfolio. 1982. No. 1 (17). P. 1–19.

592

Bachelard G. The Poetics of Space / transl. by M. Jolas. N. Y.: Orion, 1964. P. 150, 152, 159, 161, 172, 174, 179. Цит. по: Башляр Г. Избранное: Поэтика пространства / Пер. с франц. М.: РОССПЭН, 2004. С. 136.

593

Millhauser S. The Fascination of the Miniature // Grand Street. 1983. No. 2 (4). P. 128–135.

594

Stewart S. On Longing: Narratives of the Miniature, the Gigantic, the Souvenir, and the Collection. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1984. P. 61–63, 65, 70–71.

595

Stille E. Doll Kitchens. P. 33.

596

Ibid. P. 12, 73.

597

Forman-Brunell M. Made to Play House: Dolls and the Commercialization of American Girlhood, 1830–1930. New Haven, CT: Yale University Press, 1993. P. 5, 7–8, 20–23, 26–27, 30–33.

598

Askey J. D. Good Girls, Good Germans: Girls’ Education and Emotional Nationalism in Wilhelminian Germany. Melton, Suffolk, England: Boydell and Brewer, 2013. P. 13, 104–105, 109–111.

599

Stille E. Doll Kitchens. P. 10–11.

600

Ibid. P. 45.

601

Reinelt S. Puppenküche und Puppenherd. P. 40.

602

Stille E. Doll Kitchens. P. 47.

603

Reinelt S. Puppenküche und Puppenherd. P. 46; Stille. Doll Kitchens. P. 14, 64, 102.

604

Stille E. Doll Kitchens. P. 47–48.

605

Rountree S. H. Dollhouses, Miniature Kitchens, and Shops. P. 76–79; Также см.: Kunz J. Schöne alte Puppenstuben. P. 112–113; Reinelt S. Puppenküche und Puppenherd. P. 76–83; Stille E. Doll Kitchens. P. 47–48, 54–55.

606

Райнельт мимоходом упоминает о вдохновляющем аспекте игрушечных кухонь, но не развивает эту теорию. Reinelt S. Puppenküche und Puppenherd P. 7. Стилл тоже коротко пишет об этом: Stille E. Doll Kitchens. P. 16.

607

Cross G. Kids’ Stuff: Toys and the Changing World of American Childhood. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997. P. 25.

608

King C. E. Collector’s History of Dolls’ Houses. P. 38–40; Wilckens L. von. Mansions in Miniature. P. 14–16.

609

Полное название книги фон Штеттена: Erläuterungen der in Kupfer gestochenen Vorstellungen aus der Geschichte der Stadt Augsburg («Комментарий об офортах, на которых показаны сцены из истории города Аугсбурга»): Wilckens L. von. Mansions in Miniature. P. 16–17. Прим. 18.

610

Цит. по: Ganaway B. Toys, Consumption, and Middle-Class Childhood in Imperial Germany, 1871–1918. Oxford: Peter Lang, 2009. P. 146–147.

611

Hamlin D. D. Work and Play: The Production and Consumption of Toys in Germany, 1870–1914. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2007. P. 127–182; Ganaway B. Toys, Consumption, and Middle-Class Childhood. P. 27–40.

612

Hamlin D. D. Work and Play. P. 22–23, 34–36, 43, 47, 53–56, 99–100.

613

Sutton-Smith B. Toys as Culture. N. Y.: Gardner, 1986. P. 1–12, 124–125; Cross G. Kids’ Stuff. P. 125.

614

Reinelt S. Puppenküche und Puppenherd. P. 30–31.

615

Большинство планов домов из книги Pfaud R. Das Bürgerhaus in Augsburg (Tübingen: Verlag Ernst Wasmuth, 1976) говорят о том, что кухонный очаг находится именно в углу или рядом с ним. Также см.: Ermannsdorfer K. Das Bürgerhaus in München. Tübingen: Verlag Ernst Wasmuth, 1972.

616

На данный момент это непросто установить. Освещая тот период, историки кухонь сосредоточены на кулинарной моде и технологических инновациях и уделяют мало внимания дизайну интерьера. А история дизайна интерьера говорит в основном о гостиных, а не о служебных пространствах. Литература на этот счет противоречива: Стилл описывает изысканно украшенные кухонные шкафчики, популярные в настоящих домах в 1920-х годах, но большинство предоставленных ею иллюстраций говорят о том, что эти комнаты были простыми и довольно неприметными. Stille E. Doll Kitchens: 1800–1890 / transl. by E. Force. West Chester, PA: Schiffer, 1988. Doll Kitchens. P. 18, 26–27, 36, 38–39, 45, 50–51. — Примеч. автора.

617

Reinelt S. Puppenküche und Puppenherd. P. 47, 76, 157; Stille. Doll Kitchens. P. 41.

618

Reinelt S. Puppenküche und Puppenherd. P. 47, 142, 157; Stille. Doll Kitchens. P. 41, 52, 96, 157.

619

Speaight G. Toy Theatre // Papiertheater: Puppentheatersammlung der Stadt München. München: Stadtmuseum, 1977. P. 5–6, 9.

620

Wilckens L. von. Mansions in Miniature. P. 221.

621

Щипец — островерхий фронтон в средневековой архитектуре.

622

Reinelt S. Puppenküche und Puppenherd. P. 66, 67.

623

Ibid. P. 70. Еще два замечательных примера см.: ibid. P. 53, 54.

624

Sutton-Smith B. Toys as Culture. P. 138.

625

Stille E. Doll Kitchens. P. 10–11.

626

Reinelt S. Puppenküche und Puppenherd. P. 50, 98; Stille. Doll Kitchens. P. 194–195.

627

Reinelt S. Puppenküche und Puppenherd. P. 46.

628

Stille E. Doll Kitchens. P. 31–32, 53, 143–144.

629

Reinelt S. Puppenküche und Puppenherd. P. 133–134.

630

Stille E. Doll Kitchens. P. 15, 47–48, 54.

631

Turk’s head — турецкая оплетка, или «турецкая голова», вид декоративного плетения.

632

Непосредственные наблюдения автора в июне 2001 года. Также см.: Eaton F. The Ultimate Dolls’ House Book. L.: Dorling Kindersley, 1994. P. 56–57. О других миниатюрах, которые не копировали свои полноразмерные прототипы, но приблизительно им соответствовали, см.: Stille E. Doll Kitchens. P. 15, 178–179.

633

Reinelt S. Puppenküche und Puppenherd. P. 126–128.

634

Stille E. Doll Kitchens. P. 33, 186–187.

635

Ibid. P. 13, 33, 186–187.

636

Löffler H. Kleines illustriertes Praktisches Kochbüchlein für die Puppenküche (Little Illustrated Practical Cookbook for the Doll Kitchen). Ulm: J. Ebner’s, fifth edition, 1890. P. 7, 66.

637

Lerner P. The Consuming Temple: Jews, Department Stores, and the Consumer Revolution in Germany, 1880–1940. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2015. P. 5, 26, 28–31, 59–60, 65–67.

638

Ackerman E. The Genius of Moritz Gottschalk. P. 9–14, 25, 143–162.

639

Reinelt S. Puppenküche und Puppenherd. P. 133–134.

640

Cross G. The Cute and the Cool: Wondrous Innocence and Modern American Children’s Culture. Oxford: Oxford University Press, 2004. P. 3–42.

641

Ganaway B. Toys, Consumption, and Middle-Class Childhood. P. 27–40; Hamlin D. D. Work and Play. P. 127–182.

642

Wadja Sh. T. And a Little Child Shall Lead Them: American Children’s Cabinets of Curiosities // Acts of Possession: Collecting in America / ed. by L. Dilworth. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 2003. P. 57.

643

Reinelt S. Puppenküche und Puppenherd. P. 40–41.

644

Rose E. Kochbüchlein für die Puppenküche, oder: Erste Anweisung zum Kochen für Madchen von 6–14 Jahren (Little Cookbook for the Doll Kitchen, or, The First Instructions in Cooking for Girls 6–14). Kassel: Gebrüder Gotthelft, c. 1861. P. 3–6. Генриетта Лёффлер в совем предисловии также говорит о связи с рождественскими подарками. Lőffler H. Kleines illustriertes Praktisches Kochbüchlein. P. iii, v.

645

Стилл не уточняет, считали ли еврейские торговцы Рождество светским праздником, но на фотографии 1932 года виден кукольный домик на фоне рождественской елки. Сотрудники универмага определенно хотели продемонстрировать его среди прочих праздничных украшений. Stille E. Doll Kitchens. P. 9–11. О видоизмененном праздновании Рождества немецкими евреями см.: Perry J. Christmas in Germany: A Cultural History. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2010. P. 67–76.

646

Perry J. Christmas in Germany. P. 145–146, 150–151, 161; Hamlin D. D. Work and Play. P. 103–126.

647

Ballantyne T. Webs of Empire: Locating New Zealand’ s Colonial Past. Wellington: Bridget Williams Books, 2012. P. 12–13.

648

Sutton-Smith B. A History of Children’s Play: The New Zealand Playground, 1840–1950. Philadelphia: The University of Pennsylvania Press, 1981.

649

Belich J. Paradise Reforged: A History of the New Zealanders. From 1880s to the Year 2000. Auckland: Penguin Books (NZ) Ltd, 2001. P. 363.

650

Schlereth T. J. The Material Culture of Childhood: Problems and Potential in Historical Explanation // Material Culture Review/Revue de la Culture Materielle. 1985. No. 21. Spring/Printemps. P. 15.

651

Labrum B. Material Histories in Australia and New Zealand: Interweaving Distinct Material and Social Domains // History Compass. 2010. No. 8/8. P. 810.

652

Moore K. Museums and Popular Culture. L.; Washington, DC: Cassell, 1997. P. 52.

653

Riello G. Things that Shape History: Material Culture and Historical Narratives // History and Material Culture: A Student’s Guide to Approaching Alternative Sources / ed. by K. Harvey. L.; N. Y.: Routledge, 2009. P. 43.

654

Veart D. Hello Girls & Boys! A New Zealand Toy Story. Auckland: Auckland University Press, 2014. P. 26.

655

Ishiguro L. Material Girls: Daughters, Dress and Distance in the Trans-Imperial Family // Colonial Girlhood in Literature Culture and History, 1840–1950 / ed. by M. Mozuri et al. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2014. P. 214.

656

Boileau D. Papyro-Plastics, or the Art of Modelling in Paper; Being an Instructive Amusement for Young Persons of Both Sexes. L., 1830. P. v.

657

Ibid. P. viii.

658

Paper Model Companies. V&A Museum of Childhood. http://www.vam.ac.uk/moc/collections/paper model-companies/ (дата обращения 19.05.2016).

659

Walrond C. Nelson Region — Population and Society // Te Ara — the Encyclopedia of New Zealand. http://www.TeAra.govt.nz/en/nelson-region/page-8 (дата обращения 22.04.2021).

660

Parker R. The Subversive Stitch: Embroidery and the Making of the Feminine. L.: The Women’s Press Limited, 1986. P. 215.

661

Regnault C. Embroidering the Whanganui // The Lives of Colonial Objects / ed. by A. Cooper et al. Dunedin: Otago University Press, 2015. P. 166.

662

May H. The Discovery of Early Childhood. Auckland: Auckland University Press with Bridget Williams Books, 1997. P. 19.

663

Saxton J. W. Diaries 1841–1851. Ed. typescript. Francis Bett. National Library of New Zealand Te Puna Mātauranga O Aotearoa.

664

Byrnes G. Boundary Marker: Land Surveying and the Colonisation of New Zealand. Wellington: Bridget Williams Books, 2001. P. 66.

665

Новозеландский туи — птица из семейства медососовых. Ценится как певчая птица, способна подражать человеческому голосу.

666

Auslander L. Beyond Words // The American Historical Review 110. 2005. No. 4. P. 1018.

667

Schlereth T. J. The Material Culture of Childhood. P. 15.

668

Riello G. Things That Shape History. P. 26.

669

Гайдовское движение (от англ. guide — проводник, путеводитель) — предназначенное для девочек, девушек и женщин движение, аналог бойскаутского. Основано в 1909 году.

670

Brookshaw Sh. The Material Culture of Children and Childhood: Understanding Childhood in the Museum Context // Journal of Material Culture. 2009. No. 3 (14). P. 365–383.

671

Ibid. P. 373.

672

Schlereth T. J. The Material Culture of Childhood. P. 3.

673

Brookshaw Sh. The Material Culture of Children and Childhood. P. 368.

674

Ibid. P. 368.

675

Pugh A. J. Longing and Belonging: Parents, Children, and Consumer Culture. Berkeley, University of California Press, 2009; Seiter E. Sold Separately: Parents and Children in Consumer Culture. New Brunswick: Rutgers University Press, 1993.

676

Pudding doll из коллекции «Те Папа» — это фарфоровые куколки около 43 мм в высоту с нарисованным лицом и волосами. Существовала традиция запекать в рождественском пудинге или печенье фарфоровых кукол. Считалось, что они приносят удачу тому, кто их найдет. В Новую Зеландию эта традиция пришла из викторианской Англии.

677

Schlereth T. J. The Material Culture of Childhood. P. 15.

678

Kuhn R., Kreutz B. Der Matrosenanzug: Kulturgeschichte eines Kleidungsstücks. Dortmund: Harenberg, 1989; Weber-Kellermann I. Die Kindheit: Kleidung und Wohnen: Arbeit und Spiel: Eine Kulturgeschichte. Frankfurt a/M: Insel, 1979. P. 128.

679

Цит. по: Lemmermann H. Kriegserziehung im Kaiserreich: Studien zur politischen Funktion von Schule und Schulmusik. Bremen: Eres, 1984. P. 17.

680

Сравн.: Marx E. The Idea of a Colony: Cross-Culturalism in Modern Poetry. Toronto: University of Toronto Press, 2004. P. 181.

681

Giliomee H. The Afrikaners: Biography of a People. L.: Hurst, 2003. P. 279.

682

Один из примеров — ксилография Альбрехта Дюрера с изображением индийского носорога («Носорог», 1515). Также см.: Salzgeber D. Albrecht Dürer: Das Rhinozeros. Rowohlt: Reinbek, 1999; Fraser A. A History of Toys. L.: Weidenfeld, 1972. P. 92.

683

Bunzl M., Penny G. Introduction. Rethinking German Anthropology, Colonialism, and Race // Worldly Provincialism: German Anthropology in the Age of Empire / ed. by P. Bunzl. Penny. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2003. P. 5.

684

Городской музей Берлина. Stadtmuseum Berlin, Depot, 86/286. Kubenpuzzle mit Vorlage, начало XIX века.

685

Taylor T. D. Aesthetic and Cultural Issues in Schumann’s ‘Kinderszenen,’ // International Review of the Aesthetics and Sociology of Music. 1990. No. 21. P. 161–178; Zilkens U. Robert Schumann: Die Kinderszenen im Spiegel ihrer Interpretationen seit Clara Schumann durch Musiktheoretiker und Pianisten. Köln: Tonger, 1996.

686

Grindel S. «„…so viel von der Karte von Afrika britisch rot zu malen als möglich“: Karten kolonialer Herrschaft in europäischen Geschichtsschulbüchern des 20. Jahrhunderts» // Kampf der Karten: Propaganda- und Geschichtskarten als politische Instrumente und Identitätstexte / hg. von P. Haslinger, V. Oswalt. Marburg: Herder, 2012. P. 258–287.

687

Сравн.: Mitchell T. Die Welt als Ausstellung // Jenseits des Eurozentrismus: Postkoloniale Perspektiven in den Geschichts- und Kulturwissenschaften // hg. von S. Conrad. Sh. Randerian Frankfurt a/M: Campus, 2002. P. 148–176; Dreesbach A. Gezähmte Wilde: Die Zurschaustellung «exotischer» Menschen in Deutschland 1870–1940. Frankfurt a/M: Campus, 2005; Zeller J. Berlin. Schaustellung von «Akkazwerginnen aus Centralafrika» 1893 // Kolonialismus hierzulande: Eine Spurensuche in Deutschland / hg. von U. van der Heyden, J. Zeller. Erfurt: Sutton, 2007. P. 426–431; Bruckner S. Spectacles of (Human) Nature: Commercial Ethnography between Leisure, Learning, and Schaulust // Worldly Provincialism. P. 127–155.

688

Pech K.-U. Krieg und Kriegsspiel in der Kinder- und Jugendliteratur // Aggression, Gewalt, Kriegsspiel / hg. von H.-P. Mielke. Dorenburg: Museumsverein, 2001. P. 162–185, 165; Также см.: Lemmermann H. Kriegserziehung.

689

Gröber K. Kinderspielzeug aus alter Zeit: eine Geschichte des Spielzeugs. Berlin: Deutscher Kunstverlag, 1928. P. 33.

690

Hampe Th. Der Zinnsoldat. Berlin: Ehrig, 1982 [1924]. 16f.

691

Weber-Kellermann I. Die Kindheit. P. 195.

692

Городской музей Берлина. Stadtmuseum Berlin, Depot, SPG 79/12. Коробка с оловянными солдатиками, изображающими колонистов и африканцев. Ок. 1900.

693

http://figurenmuseum.de/masse-tierkatalog/ (дата обращения 22.04.2021). Городской музей Берлина. Stadtmuseum Berlin, Depot, SPG 74/4. Фигурки животных Massetiere. Zoo. Ок. 1920.

694

Köhler H., Kreschel K. Albert Caasmann: Modelleur der LineolFiguren // Figuren-Magazin: Zeitschrift für Sammler von Aufstell-Figure. 2008. No. 1 (36). P. 30–32; No. 2. P. 40–41; No. 3. P. 20–23.

695

Городской музей Берлина. Stadtmuseum Berlin, Depot, SPG 73/16. Лото Zoologisches Lotto. Ок. 1890.

696

Городской музей Берлина. Stadtmuseum Berlin, Depot, VI 22060. Лото Zoologisches Quartet. Luxus-Papier-Fabrik. Berlin. Ок. 1900.

697

Gißibl B. The Conservation of Luxury: Safari hunting and the consumption of wildlife in twentieth-century East Africa // Luxury in Global Perspective: Commodities and Practice / ed. by B.-S. Grewe, K. Hofmeester. Cambridge: Cambridge University Press, 2016. P. 261–298; Gißibl B. The Nature of German Imperialism: Conservation and the Politics of Wildlife in Colonial East Africa. N. Y.: Berghahn, 2016; Torma F. Serengeti darf nicht sterben // Ökologische Erinnerungsorte / hg. von F. Uekötter. Göttingen: V&R, 2014. P. 133–156.

698

Focken I. Puppen — heimliche Menschenflüsterer: Ihre Wiederentdeckung als Spielzeug und Kulturgut. Göttingen: Vanderhoeck & Ruprecht, 2012. P. 15.

699

Fraser A. History of Toys. P. 160.

700

Ganaway B. Toys, Consumption, and Middle-class Childhood in Imperial Germany, 1871–1918. Bern: Peter Lang, 2009. P. 167. Также см.: Weber-Kellermann I. Die Kindheit. P. 84f.

701

Минстрел-шоу (англ. minstrel show) — театральное развлечение, популярное в США в XIX веке. В шоу участвовали белые артисты, загримированные под чернокожих и исполнявшие стилизованные под афроамериканскую культуру музыкальные и танцевальные номера.

702

«Немецкая антропология XIX века не характеризовалась колониальными соображениями и не интересовалась ранжированием народов мира сообразно эволюционной последовательности». Bunzl M., Penny G. Introduction. P. 1f.

703

Городской музей Берлина, запасники. Stadtmuseum Berlin, Depot, SPG 88/7. Кожаная кукла. Прибл. первая половина XIX века.

704

duCille A. Black Barbie and the Deep Play of Difference // The Feminism and Visual Culture Reader / ed. by A. Jones. L.: Routledge, 2003. P. 337–348, 339; Городской музей Берлина, запасники. Stadtmuseum Berlin, Depot, SPG 75/31. Кукла с фарфоровой головой. Прибл. 1920 (Fa. HeubachKöppelsdorf).

705

Городской музей Берлина, запасники. Stadtmuseum Berlin, Depot, II 97/231. Черная кукла для купания. Ок. 1900.

706

Bernstein R. Racial Innocence: Performing American Childhood from Slavery to Civil Rights. N. Y.: NYU Press, 2011. P. 196.

707

Aitken R., Rosenhaft E. Black Germany: The Making and Unmaking of a Diaspora Community, 1884–1960. Cambridge: Cambridge University Press, 2013; Aitken R. Education and Migration: Cameroonian Schoolchildren and Apprentices in Germany // Germany and the Black Diaspora: Points of Contact, 1250–1914 / ed. by M. Honeck, M. Klimke, A. Kuhlmannm. N. Y.: Berghahn, 2013. P. 213–230, 227 (fn. 2). Здесь упомянуто, что из «семисот африканцев» «одна треть» была из Камеруна.

708

Hoffmann B. Uncle Tom’s Cabin in Germany: A Children’s Classic // Zeitschrift für Anglistik und Amerikanistik. 2005. No. 53. P. 353–368 (P. 360).

709

Ibid. P. 353.

710

Dambrowski H. Herzog Friedrich Wilhelm zu Mecklenburg: Lebensbild eines deutschen Seeoffiziers. Berlin: Paetel, 1898. P. 4.

711

Horney K. The Adolescent Diaries of Karen Horney. N. Y.: Basic Books, 1980. P. 17; также см.: Paris B., Horney K. A Psychoanalyst’s Search for Self Understanding. New Haven: Yale University Press, 1994.

712

Метафора, связанная с желанием Германии создать собственные колонии и стать мировой державой: «мы требуем для себя места под солнцем».

713

Квадратная и прямоугольная карточка, чуть больше современной визитки, которая использовалась как реклама или карта с месторасположением магазина для клиентов и потенциальных покупателей.

714

Mielke H.-P. Krieg und Militär im trivialen Bildgut // Aggression / hg. von H.-P. Mielke. P. 207–210, 208. Также см.: Liebig’s Sammelbilder: Vollständige Ausgabe der Serien 1 bis 1138 / hg. von B. Jussen. Berlin: Directmedia Publishing, 2002; Jussen B. Liebig’s Sammelbilder: Weltwissen und Geschichtsvorstellung im Reklamesammelbild // Jahrhundert der Bilde / hg. von G. Paul. Göttingen: V&R, 2009. P. 132–139; Zeller J. Bilderschule der Herrenmenschen: Koloniale Reklamesammelbilder. Berlin: Chr. Links, 2008.

715

Кнехт Рупрехт — спутник святого Николая (Деда Мороза) в немецком фольклоре.

716

Münchener Bilderbogen-Nr. 1039. Knecht Ruprecht in Kamerun. München: Braun & Schneider, 1891.

717

Bundesarchiv Koblenz (BAK), Nachlass Hintrager N 1037/9, Statistische Materialien, Gesamtbevölkerung 1912.

718

Zollmann J. Children of Empire: Childhood, Education and Space in German South West Africa, c. 1880–1915 // Journal of Namibian Studies. 2015. No. 17. P. 71–124, 77.

719

Weber-Kellermann I. Die Kindheit. P. 206.

720

Kundrus B. Moderne Imperialisten: Das Kaiserreich im Spiegel seiner Kolonien. Cologne: Böhlau, 2003. P. 55–77.

721

BAK N 1408, Claire Rohrbach to Family, 8.2.1906, 1

722

BAK N 1408, Claire Rohrbach to Family, 26.6.1906, 2

723

BAK N 1408, Paul Rohrbach to Family, 28.2.1906, 3. Игрушечное пневматическое оружие (Luftgewehr) было доступно и мальчикам в Германии. Также см.: Schießwaffen furs Freie und das Zimmer // Deutsches Spielzeug zur Kriegszeit 1915 / hg. von C. Jeanmarie. Villigen: Eisenbahn, 1986. P. 109.

724

BAK N 1408, Claire Rohrbach to Sister, 13.6.1906, 1.

725

Ibid. P. 2.

726

Социологический термин, предложенный в трудах Жоржа Баландье и описывающий специфическую историко-культурную ситуацию, которая могла сложиться в обществе колониальной эпохи.

727

Mamdani M. Citizen and Subject: Contemporary Africa and the Legacy of Late Colonialism. Princeton: Princeton University Press, 1996. P. 4.

728

BAK N 1408, Claire Rohrbach to Sister, 13.6.1906, 2

729

BAK N 1408, Claire Rohrbach to Family, 6.3.1906, 1.

730

BAK N 1408, Claire Rohrbach to Family, 7.10.1906, 2.

731

BAK N 1408, Claire Rohrbach to Family, 1.9.1906, 2.

732

BAK N 1408, Claire Rohrbach to Family, 6.3.1906, 5.

733

BAK N 1408, Claire Rohrbach to Family, 1.9.1906, 2.

734

Weber-Kellermann I. Die Kindheit. P. 84.

735

Ibid. P. 192, 14.

736

Lewin М. The Making of the Soviet System. N. Y.: Pantheon Books, 1985. P. 219–220.

737

Salmond W. Arts and Crafts in Late Imperial Russia: Reviving the Kustar Art Industries. N. Y.: Cambridge University Press, 1996. P. 12.

738

В данном исследовании я буду использовать термины «кустарное», «народное» и «крестьянское искусство» для обозначения изделий, созданных крестьянами. Исследователи начала сталинской эпохи, как правило, использовали эти термины в качестве синонимов, хотя подобное упрощение стирает существенные различия между этими тремя явлениями. — Примеч. автора.

739

Riegl A. Volkskunst, Hausfleiss und Hausindustrie. Folk Art, Domestic Labor and House Industry. Berlin: Georg Siemens, 1894.

740

Salmond W. Arts and Crafts in Late Imperial Russia. P. 86.

741

В 1933 году Николай Церетелли использовал изображение матрешки как главную иллюстрацию к главе «Современные народные игрушки»: Церетелли Н. Русская крестьянская игрушка. М.: Academia, 1923. С. 234. Что же касается зарубежного контекста, то удалось обнаружить, что в 1929 году акционерное общество «Амторг» изобразило матрешку в качестве одной из четырех крестьянских игрушек, которые экспортировали в США. См.: Amtorg Trading Corporation, Art & Handicraft Exposition of Soviet Russia. N. Y.: Peasant Art & Handicraft Department, Amtorg Trading Corporation, 1929. P. 10. https://babel.hathitrust.org/cgi/pt?id=mdp.39015027429102 (дата обращения 22.04.2021).

742

Kirschenbaum L. A. Small Comrades: Revolutionizing Childhood in Soviet Russia, 1917–1932. N. Y.: Routledge, 2000. P. 133.

743

Ibid. P. 77, 154; Kelly C. Shaping the ‘Future Race’: Regulating the Daily Life of Children in Early Soviet Russia // Everyday Life in Early Soviet Russia: Taking the Revolution Inside. Bloomington: Indiana University Press, 2006. P. 267–268.

744

Kelly C. Children’s World: Growing Up in Russia, 1890–1991. New Haven: Yale University Press, 2007. P. 77.

745

Ibid. P. 267.

746

Изергина А. Н. О моем отце, художнике Н. Д. Бартраме // Н. Д. Бартрам: Избранные статьи. Воспоминания о художнике. М., 1979. С. 142.

747

Бартрам Н., Овчинникова И. Е. Музей игрушки: Об игрушке, кукольном театре, начатках труда и знаний и о книге для ребенка. Л., 1928.

748

Хаит Д. Советский Нюрнберг // Красная Новь. 1932. С. 7.

749

Фомин С. У богородских кустарей // Советское искусство. 1932. № 180 (42). С. 2.

750

Штеренберг Д. Мои игрушки. M.: Государственное издательство, 1930; Олсуфьева А., Попова Л. Игрушки. M.: Государственное издательство, 1928. http://arks.princeton.edu/ark:/88435/p2676z298 (дата обращения 22.04.2021).

751

Паперная Э., Карнаухова И. Чьи это игрушки? Л.: Государственное издательство, 1930. http://arks.princeton.edu/ark:/88435/j9602336z (дата обращения 22.04.2021).

752

Паперная Э., Карнаухова И. Чьи это игрушки?; Четвериков Д., Митрохин Д. Кустарный ларек. Л.: Государственное издательство, 1925. http://arch.rgdb.ru/xmlui/handle/123456789/33073 (дата обращения 22.04.2021). Фотографии подобных игрушек есть в следующих монографиях: Якубовская М. Игрушка Горьковского края. Горький: ОГИЗ. Горьковское краевое издательство, 1934. С. 16–17. Ил. 1; Некрасов А. Русское народное искусство. М.: Госиздат, 1924. С. 87. Ил. 53; Церетелли Н. Русская крестьянская игрушка. С. 137, а также в заставке главы на с. 26.

753

М. Д., Кузнецов К. Мы лепим. М.: Правда, 1931. http://arch.rgdb.ru/xmlui/handle/123456789/35368 (дата обращения 22.04.2021). Лошадей без всадников можно встретить в следующих монографиях: Некрасов А. Русское народное искусство. С. 86. Ил. 52, 96, 60; Церетелли Н. Русская крестьянская игрушка. С. 159, а также в иллюстрации заголовка на с. 167; Моложавая Е. Сюжетная игрушка: ее тематика и оформление. М.: Всесоюзное кооперативное объединенное издательство, 1935 (обложка). Фото разных стадий изготовления такой лошади можно увидеть в книге Фомина «У богородских кустарей».

754

Бакушинский А., Абрамов С., Деньшин А. Русская народная лепная игрушка. М.: Московское художественное издетельство, 1929; Банин A. A. Русская инструментальная музыка фольклорной традици. М.: Государственный республиканский центр русского фольклора, 1997. С. 144.

755

Динцес Л. Русская глиняная игрушка. Л.: Академия наук, 1936. С. 5–9, 107.

756

Излишне объяснять российскому читателю, что авторская характеристика «Конармии» грешит огрублением. — Примеч. ред.

757

Бабель И. Конармия. 3-е изд. М., Л.: Государственное издательство, 1928.

758

Церетелли Н. Русская крестьянская игрушка; Динцес Л. Русская глиняная игрушка. М.: Государственное издательство, 1925.

759

Евдокимов И. Русская игрушка. М.: Государственное издательство, 1925. С. 41–42.

760

Некрасов А. Русское народное искусство. Через четыре года в работе по истории Германии, посвященной исключительно игрушкам, Карл Грёбер тоже будет относить игрушки к этой категории народной скульптуры: Gröber K. Kinderspielzeug aus alter Zeit: eine Geschichte des Spielzeugs (Children’s Toys of Bygone Days: A History of Toys). Berlin: Deutscher Kunstverlag, 1928.

761

Оршанский Л. Художественная и кустарная промышленность СССР 1917–1927. Л.: Издание Академии художеств, 1927.

762

Моложавая Е. Сюжетная игрушка; Якубовская М. Игрушка Горьковского края.

763

Бакушинский А., Абрамов С., Деньшин А. Русская народная игрушка.

764

Там же. С. 2, 4.

765

К 161-страничному «Русскому искусству XVII века» (Л.: Academia, 1929) прилагались 16 цветных иллюстраций.

766

Salmond W. Arts and Crafts in Late Imperial Russia. P. 12. О том, как покупали товары кустарного производства в Великобритании до революции, и о влиянии спроса на кустарную промышленность см.: Blakesley R. P. The Venerable Artist’s Fiery Speeches Ringing in My Soul // Internationalism and the Arts in Britain and Europe at the Fin de Siècle / ed. by G. Brockington. Bern: Peter Lang, 2009. P. 79–105. Отчеты о международных дореволюционных выставках см. в: Siegelbaum L. H. Exhibiting Kustar Industry in Late Imperial Russia / Exhibiting Late Imperial Russia in Kustar Industry // Transforming Peasants: Society, State and the Peasantry, 1861–1930 / ed. by J. Pallot. L.: Macmillan, 1998. P. 37–63.

767

Оршанский Л. Художественная и кустарная промышленность СССР. С. 63.

768

Amtorg Trading Corporation, Art & Handicraft Exposition of Soviet Russia. P. 10.

769

Селли Дж. Очерки по психологии детства. М.: Издание К. И. Тихомирова, 1901.

770

Rothman B. K. Encyclopedia of Childbearing: Critical Perspectives. Phoenix: Oryx Press, 1993. P. 25.

771

Sully J. Studies of Childhood. N. Y.: D. Appleton and Company, 1900. P. 7. http://play.google.com/store/books/details?id=EnkRAAAAYAAJ (дата обращения 22.04.2021).

772

Ibid. P. 36.

773

Ibid. P. 41, 50.

774

Бакушинский А., Абрамов С., Деньшин А. Русская народная игрушка. С. 1.

775

Sully J. Studies of Childhood. P. 7.

776

Ibid. P. 75.

777

Ibid. P. 28.

778

Динцес Л. Русская глиняная игрушка. С. 16–21, 107.

779

Оршанский Л. Художественная и кустарная промышленность СССР. С. 34–35.

780

Автор ошибочно переводит эту фразу так: «knife in the loamy soil», букв. «нож в грязище суглинистой». Описание деда-кустаря у Дм. Четверикова основывается на сравнении деда с дубом, из которого мастерят поделки. Отсюда древесные эпитеты: «сучкастый», «ножищи в грязище» и т. д. Дальше в повествовании дуб сменяется антропоморфным дедом.

781

Четвериков Д., Митрохин Д. Кустарный ларек. С. 8.

782

Бартрам Н., Овчинникова И. Е. Музей игрушки. С. 15.

783

Бакушинский А., Абрамов С., Деньшин А. Русская народная игрушка. С. 3. Ил. 12, 14.

784

Цит. по: Паперная Э., Карнаухова И. Чьи это игрушки? Рис. А. Порет, Т. Глебовой. Л., Госиздат, 1930.

785

Паперная Э., Карнаухова И.. Чьи это игрушки? С. 1.

786

Динцес Л. Русская глиняная игрушка. С. 96–103. Ил. 46–48.

787

Kelly C. Shaping the «Future Race». P. 270.

788

М. Д., Кузнецов К. Мы лепим.

789

Шляпников А. Г., письмо Коллонтай А. М. 30 августа 1930 года (РГАСПИ. Ф. 134. Оп. 1. Ед. хр. 437. Л. 19). Выражаю благодарность за эту ссылку Барбаре Аллен.

790

Lévi-Strauss C. The Elementary Structures of Kinship. Boston: Beacon Press, 1969. P. 88. http://monoskop.org/images/5/5e/Levi-Strauss_Claude_The_Elementary_Structures_of_Kinship_no_images.pdf (дата обращения 22.04.2021).

791

Ibid. P. 13.

792

Солодовников А., Езучевский М., Ватагин В. Дети негров. М.: Г. Ф. Мириманов, 1929. http://arks.princeton.edu/ark:/88435/tm70mx92f (дата обращения 22.04.2021).

793

Weld S. P. Voiceless Vanguard: The Infantilist Aesthetic of the Russian Avant-Garde. Evanston: Northwestern University Press, 2014. P. 21.

794

Бакушинский А., Абрамов С., Деньшин А. Русская народная игрушка. С. 1.

795

Оршанский Л. Художественная и кустарная промышленность СССР. С. 34.

796

Книга шведского реформатора Эллен Кей «Век ребенка», изданная в 1900 году, быстро получила международное признание. В книге доказывается необходимость признания прав, потребностей и особенностей детей, и это оказало большое влияние на педагогику и культуру детства, в том числе и на дизайн. См.: Kinchin J., O’Connor A., eds. Century of the Child: Growing by Design 1900–2000. N. Y.: The Museum of Modern Art, 2012.

797

Jinzao Li. Ertong wanju tan [О детских игрушках] // Jiaoyu zazhi 10. 1918. No. 7. P. 34.

798

Yizi yizhu [Каждое слово — жемчужина] // Zhongguo shiye zazhi. 1918. No. 1. P. 22.

799

О детстве см.: Farquhar M. A. Children’s Literature in China: From Lu Xun to Mao Zedong. Armonk: Sharpe, 1999; Jones A. F. The Child as History // Republican China: A Discourse on Development. 2002. No. 3. Positions 10. P. 695–727.

800

Wenquan Li. Shuo wanju [Об игрушках] // Zhongguo shiye zazhi. 1912. No. 5. P. 12–13; Fuyuan Xu. Wanju yu youzhi jiaoyu zhi guanx [Игрушки и дошкольное образование] // Funü shibao. 1913. No. 9. P. 24–27. Fengzhen J. Jiaoyushang zhi wanju guan [Игрушки в воспитании] // Jiaoyu zazhi 11. 1919. No. 2, 5, 6. P. 11–16; 31–38; 43–45. Yu Ch. Xiaohaizi de banlü [Детские спутники] // Funü zazhi. 1920. No. 2 (6). P. 17; Zhimei Xie. Ertong yu wanju [Дети и игрушки] // Zhonghua jiaoyu jie. 1922. No. 11 (12). P. 2–3; Jiaoyubu putong jiaoyusi, ed. Ertong wanju shencha baogao [Отчет об исследовании игрушек]. Peking: Jiaoyubu putong jiaoyusi, 1922. Heqin Ch. Wanju [Игрушки] 1925 // Wanju yu jiaoyu [Игрушки и образование]. Kunming: Yunnan shaonian ertong chubanshe, 1991. P. 34–37; Jifan Yu. Wanju yu jiaoyu [Игрушки и образование]. Shanghai: Zhonghua shuju, 1933. Gengxin Q. Ertong wanju de hua [Об игрушках] // Xiandai fumu. No. 3 (5). 1935. P. 28–29; Yunzhao Xu. Ertong wanju kexuehua [К научной игрушке] // Jiaoyu tongxun. 1948. No. 1 (6). P. 8; Yanli Hu. Shenme shi youjiazhi de ertong wanju [Что такое качественные игрушки?] // Zhongyang zhoukan. 1947. No. 9 (14/15). P. 10–11.

801

Jiuru Zhang. Jiangsu Jiushi fuxiao ertong wanju ceyan baogao (Report on a Test on Toys at the Elementary School Attached to Jiangsu No. 9 Normal School) [Отчет об испытаниях игрушек в заведении для дошкольников при нормальной школе № 9 Цзянсу] // Jiaoyu zazhi. 1922. No. 8 (14). P. 10.

802

Headland I. T. The Chinese Boy and Girl. N. Y.: Fleming H. Revell, 1901. P. 5, 115–116.

803

Jiuru Zhang. Jiangsu. P. 9–13.

804

Guoli gugong bowuyuan bianji weiyuanhui [Рисунки играющих детей] // Taipei: Guoli gugong bowuyuan, 1990. P. 27.

805

Бамбуковый вертолет, бамбуковая стрекоза или китайский волчок — игрушечный бамбуковый винт, который взлетает, если его сильно раскрутить.

806

Зоотроп — устройство для демонстрации движущихся изображений. В основе зоотропа — инерция человеческого зрения, создающая иллюзию движущейся картинки на внутренней поверхности вращающегося барабана.

807

Игра с воланом — традиционный китайский спорт, в котором игроки должны удерживать в воздухе волан с перьями, подбрасывая его любыми частями тела, кроме рук.

808

Ibid. P. 14, 18, 44–45, 54; Limin B. Children at Play: A Childhood Beyond the Confucian Shadow // Childhood. 2005. No. 1 (12). P. 19–25.

809

Jiyun Ch. Wanju yu jiaoyu [Игрушки и образование]. Shanghai: Shangwu yinshuguan, 1933. P. 14–15.

810

Wenquan Li. Zai shuo wanju [Снова об игрушках] // Zhongguo shiye zazhi. 1918. No. 1. P. 2.

811

Yuesheng Ch. Jizhong wanju de yuanli [Основные свойства различных игрушек]. Shanghai: Shangwu yinshuguan, 1936. P. 31–33.

812

Zhuo Gu. You’er baoyufa [Уход за детьми младшего возраста]. n. a.: Zhongguo tushu gongsi, 1907. P. 30.

813

Chiguang [Zhou Zuoren]. Wanju yanjiu yi [Первое исследование об игрушках] // Shaoxing xian jiaoyuhui yuekan. 1914. No. 5. P. 1.

814

Ruhe xuanze ertong de wanju [Как выбирать игрушки] // Yanjie. 1948. No. 4. P. 84.

815

Gongxiong Ye. Kaocha Riben jiaoyu wanju ganxiang [Итоги изучения японских развивающих игрушек] // Jiaoyu zazhi. 1920. No. 11 (12). P. 7–10; Zhimei Xie. Ertong; Jiuru Zhang, Zhuqing Zhou. Dule quanguo ertong wanju zhanlanhui shencha baogao hou de jinji dongyi [Срочное предложение по прочтении отчета о Национальной выставке игрушек] // Jiaoyu zazhi. 1924. No. 12 (16). P. 4–8; Guoyuan W. Wanju jiaoyu [Игрушки для образования] // Shanghai: Shangwu yinshuguan, 1933. P. 106–109; Zhengfan Ch. Ertong wanju wenti [К вопросу об игрушках] // Xiandai fumu. 1936. No. 4 (8). P. 21–22.

816

Общее название этих глиняных статуэток — «а фу». Раньше считалось, что они оказывают защитное действие. Статуэтка изображает ребенка, который приносит удачу. — Примеч. автора.

817

Zikai F. Ertong de darenhua [ «Овзросление» детей] // Jiaoyu zazhi. 1927. No. 8 (19). P. 1–3.

818

Heqin Ch. Jiating jiaoyu [Домашнее образование]. Shanghai: Shangwu yinshuguan, 1925.

819

Barmé G. R. An Artistic Exile: A Life of Feng Zikai (1898–1975). Berkeley: University of California Press, 2002. Ch. 1, 5.

820

Cross G. Kids’ Stuff: Toys and the Changing World of American Childhood. Cambridge: Harvard University Press, 1997. Ch. 3.

821

Fernsebner S. R. A People’s Playthings: Toys, Childhood, and Chinese Identity, 1909–1933 // Postcolonial Studies. 2003. No. 3 (6). P. 269–293.

822

Bredon J. Peking. Shanghai: Kelly & Walsh, 1922. P. 461.

823

Китайские глиняные статуэтки провинции Уси — традиционно очень простые по форме, ярко раскрашенные фигурки. Иногда они были вылеплены более тонко и представляли персонажей китайской мифологии, легенд и оперы.

824

Бродяга — пес, персонаж диснеевского мультфильма «Леди и Бродяга» (1955).

825

Wanli Sh. Wuxi niren [Глиняные фигурки Уси] // Liangyou. 1936. No. 122. P. 40–41.

826

Xuemen Zh. Xin youzhi jiaoyu [Новое дошкольное образование]. Shanghai: Ertong shuju, 1933. P. 132–140.

827

Chuangban Zhonghua ertong yongpinshe yuanqi [Создана Ассоциация китайских продуктов для детей] // Xin ertong zazhi. 1935. No. 1. n. p.; см. также другие подобные объявления.

828

Wenquan Li. Shuo. P. 6–17; Fengzhen J. Lun ertong shehui zhi jiaoyu [Социальное воспитание детей] // Jiaoyu zazhi. 1912. No. 4 (12). P. 230. Jiaoyubu putong jiaoyusi. Ertong, P. 10; Yasheng Xu. Ertong wanju de yanjiu [Исследование игрушек] // Funü zazhi. 1929. No. 5 (15). P. 15–16.

829

Zonglin Zh. Diaocha Jiang Zhe youzhi jiaoyu hou de ganxiang [По итогам опроса о дошкольном образовании в Цзянсу и Чжецзяне] // Zhonghua jiaoyu jie. 1926. No. 12 (15). P. 2; Zhixing [Xingzhi] T. Zhongguo jiaoyu gaizao [Реформа китайского образования]. Shanghai: Yadong tushuguan. 1928. P. 108–110.

830

Dikötter F. The Discourse of Race in Modern China (Revised and Expanded Second Edition). L.: Hurst, 2015.

831

Leshan Zhou. Ertong de shenghuo yu wanju [Жизнь детей и игрушки] // Xinertong zazhi. 1935. No. 1. P. 40.

832

Wanfu Su. Youzhiyuan de shebei [Инвентарь для детских садов] // Shanghai: Shangwu yinshuguan, 1935. P. 6.

833

ChenruY. Ertong wanju de xuanze [О выборе игрушек] // Xiandai fumu 3. 1935. No. 10. P. 25–27; Leshan Zhou. Ertong.

834

Kelly C. Children’s World: Growing Up in Russia 1890–1991. New Haven: Yale University Press, 2007.

835

О детстве в Китае см.: Ridley Ch. P., col1_0, Doolin D. J. The Making of a Model Citizen in Communist China. Stanford: The Hoover Institution Press, 1971; Chan A. Children of Mao: Personality Development and Political Activism in the Red Guard Generation. L.: Macmillan, 1985.

836

Baochen Fu, ed. Ertong wanju zhanlan jiniance [Памятная книга о выставке игрушек]. Chengdu: Huaxi daxue, 1950.

837

Zhaohua Zh. Zenyang jiao xiao haizi youxi [Как мотивировать маленьких детей к игре] // Xin ertong jiaoyu. 1951. No. 5 (7). P. 16; Zenyang jiaoyu haizi [Как обучать детей]. Dalian: Lüda shi minzhu funü lianhehui. 1953. P. 41; Shufen Zh. Zenyang wei haiz xuanze wanju [как выбирать игрушки детям] // Xin Zhongguo funü. 1954. No. 1. P. 31; Lao Wu. Ertong wanju de sheji [Оформление игрушек] // Meishu. 1956. No. 3. P. 25–26; Xiangchen Ch. Zenyang jiaoyu xinde yidai [Как воспитывать новое поколение] // Shenyang: Liaoning renmin chubanshe. 1959. P. 55–57; Hunan sheng you’er shifan xuexiao. You’er jiaoyu gongzuo jianghua [Беседы об образовательной работе с дошкольниками] // Changsha: Hunan renmin chubanshe, 1959). P. 42–43; Renmei L. Dui ertong wanju sheji de yaoqiu [Требования к внешнему виду игрушек] // Zhuangshi. 1959. No. 2. P. 48; Chang’e L. You’er wanju zhifa [Как делать игрушки для дошкольников]. Changsha: Hunan renmin chubanshe, 1960. P. 1–2.

838

Zhongguo renmin duiwai wenhua youhao xiehui Shanghai shi fenhui guanyu Deyizhi Minzhu Gongheguo ertong wanju zhanlanhui de wenjian [Шанхайское отделение Китайского народного общества дружбы с зарубежными странами. Документы о Выставке игрушек из ГДР]. Городской архив Шанхая. C37–2–49.

839

Jingpu W., Zonglin Zh. Aiguozhuyi jiaoyu zai youzhiyuan [Патриотическое воспитание в детских садах] // Xu Teli, et al., Lun aiguozhuyi jiaoyu [О патриотическом воспитании]. Beijing: Qunzhong shudian, 1951. P. 107–108.

840

Yiding Ch. Huochaihe zuo de wanju [Игрушки из спичечных коробок]. Shanghai: Ertong duwu chubanshe, 1955; Yishi G. Kexue wanju [Научные игрушки]. Beijing: Zhongguo shaonian ertong chubanshe, 1956.

841

Pinzhong fanduo de Zhongguo ertong wanju [Великое разнообразие китайских игрушек] // Zhonghua renmin gongheguo duiwai maoyi. 1959. No. 1. P. 34–35; Duoziduocai de ertong wanju [Изобилие игрушек] // Zhonghua renmin gongheguo duiwai maoyi. 1964. No. 3. P. 56–57.

842

Wanju [Игрушки] // Renmin huabao. 1956. No. 6. P. 32–33; Suliao (Plastic) // Renmin huabao. 1958. No. 7. P. 27.

843

Er F. Wei haizimen fuwu de gongchang [Фабрика, служащая детям] // Ertong shidai. 1956. No. 12. P. 4–5.

844

Kexue wanju (Scientific Toys) // Ertong shidai. 1960. No. 6. Задняя обложка.

845

Qin L. Zai budaoweng jiali [В гостях у неваляшки] // Ertong shidai. 1959. No. 11. P. 22–23; Qimiao de suliao [Фантастика из пластика] // Zhongguo shaonian bao. 1959. No. 597. P. 2; Youqude suliao wanju [Забавные игрушки из пластмассы] // Renmin ribao. 1962. 29.01. P. 2.

846

Esherick J. W. Ancestral Leaves: A Family Journey through Chinese History. Berkeley: University of California Press, 2011. P. 238.

847

Huiqin Ch. Daughter of Good Fortune: A Twentieth-Century Chinese Peasant Memoir. Seattle: University of Washington Press, 2015. P. 72.

848

Xin W. Wanju shi wo rensheng de diyi jiyi [Игрушка — первое, что я помню в жизни] // Wanju shijie. 2007. No. 3. P. 49.

849

The Writings of Mao Zedong, 1949–1976 / ed. by J. K. Leung, M. Y. M. Kau. Armonk: Sharpe, 1992. P. 2: 29. Примечание в квадратных скобках — моя собственная вставка для уточнения китайского термина.

850

Ertong wanju chenlieguan zai Jing kaimu [В Пекине открывается Выставочный зал игрушек] // Renmin ribao, 1956. 21.03. P. 3.

851

«Миньцзянь» — культурно-политическая концепция, возникшая в 1990-х годах. Буквально означает «относящийся к народному пространству» (в духе термина «публичное пространство» Юргена Хабермаса).

852

Chang-tai Hung. Mao’s New World: Political Culture in the Early People’s Republic. Ithaca: Cornell University Press, 2011.

853

Cunsong Li. Tan minjian wanju [О народных игрушках] // Renmin ribao. 1959. 17.05.1959. P. 8; Jiashu W. Miren de niwawa [Прелестные глиняные фигурки] // Renmin ribao. 1959. 02.11. P. 8.

854

Ni wanju [Глиняные игрушки] // Renmin huabao. 1960. No. 11. P. 16–17; Tsun-sung Li. Huishan Clay Figurines // China Pictorial. 1964. No. 7. P. 36–37.

Content

ДИЗАЙН ДЕТСТВА
Игрушки и материальная культура детства с 1700 года до наших дней

Благодарности

Меган Брендоу-Фаллер Предисловие ОВЕЩЕСТВЛЯЯ ИСТОРИЮ ДЕТСТВА И ДЕТЕЙ

Часть 1 Воспитание прагматичного ребенка: детство, потребление и коммодификация

Серена Дайер 1. ВОСПИТАНИЕ РЕБЕНКА-ПОТРЕБИТЕЛЯ ИГРА, ИГРУШКИ И ОБУЧЕНИЕ ПОКУПКАМ В ВЕЛИКОБРИТАНИИ XVIII ВЕКА

Ариана Феннето 2. ПЕРЕХОДНЫЕ ПАНДОРЫ КУКЛЫ И «ДОЛГИЙ» XVIII ВЕК

Сара Кёртис 3. (ИГРОВЫЕ) ПРЕДМЕТЫ ДЕТСТВА МАССОВОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ И ЕГО КРИТИКА ВО ВРЕМЕНА ПРЕКРАСНОЙ ЭПОХИ ВО ФРАНЦИИ

Колин Фэннинг 4. СОЗИДАНИЕ РЕБЕНКА LEGO И ТОВАРИЗАЦИЯ ТВОРЧЕСТВА

Часть 2 Детская забава? Авангард, реформизм и новый дизайн игрушки

Андреа Корда 5. ВОСПИТАНИЕ ЭСТЕТИЧЕСКОГО ВЗГЛЯДА «ПРАЗДНИК ФЛОРЫ» УОЛТЕРА КРЕЙНА И ВОЗМОЖНОСТИ ДЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Брайан Генэуэй 6. НЕОЖИДАННАЯ ПОБЕДА CHARACTER-PUPPEN КУКЛЫ, ЭСТЕТИКА И ГЕНДЕР В ГЕРМАНСКОЙ ИМПЕРИИ

Мишель Миллар Фишер 7. РАБОТА СТАНОВИТСЯ ИГРОЙ ДИЗАЙН ИГРУШЕК, ТВОРЧЕСКАЯ ИГРА И НЕ-УЧЕБА В НАСЛЕДИИ БАУХАУСА

Кэтлин Джустино 8. ПРОСТО ДЕТСКАЯ ЗАБАВА? ИГРУШКИ, ИДЕОЛОГИЯ И АВАНГАРД В СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ ЧЕХОСЛОВАКИИ ДО 1968 ГОДА

Карен Сток, Кэтрин Уилер 9. ВОССОЗДАТЬ ДОМАШНЮЮ ИГРУ ДОМ-КАЛЕЙДОСКОП

Часть 3 Игра, игрушки и культура дизайна как инструменты идеологического и политического воздействия

Джеймс Брайан 10. МАТЕРИАЛЬНАЯ КУЛЬТУРА В МИНИАТЮРЕ ВДОХНОВЛЯЮЩИЕ ИГРУШКИ: НЮРНБЕРГСКИЕ КУХНИ В ЭПОХУ «ДОЛГОГО» XIX ВЕКА

Линетт Таунсенд 11. МОДЕЛИ ИЗ БУМАГИ В НОВОЙ ЗЕЛАНДИИ 1860-Х ГОДОВ ИССЛЕДОВАНИЕ КОЛОНИАЛЬНОЙ КУЛЬТУРЫ НА ОСНОВЕ ПРЕДМЕТОВ, СОЗДАННЫХ ДЕТЬМИ

Джейкоб Золманн 12. ИГРУШКИ ДЛЯ ИМПЕРИИ? МАТЕРИАЛЬНАЯ КУЛЬТУРА ДЕТЕЙ ГЕРМАНИИ И ГЕРМАНСКИХ КОЛОНИЙ В ЮГО-ЗАПАДНОЙ АФРИКЕ В 1890–1918 ГОДАХ

Мари Гаспер-Халват 13. НАРОДНАЯ НОСТАЛЬГИЯ И ИНФАНТИЛИЗАЦИЯ РУССКОГО КРЕСТЬЯНИНА ВОСПРИЯТИЕ НАРОДНЫХ ИГРУШЕК В ПЕРВЫЕ ГОДЫ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ

Валентина Боретти 14. «ПРАВИЛЬНАЯ» ИГРУШКА ПОИСКИ НОВОЙ КИТАЙСКОЙ ИГРУШКИ В ПЕРИОД 1910–1960 ГОДОВ

Об авторах

Список иллюстраций

Примечания